Зенкин Владимир

Миф о другой Эвридике (СИ)

Миф о другой Эвридике

Владимир Зенкин

В фантастическом романе известного писателя Владимира Зенкина описывается Рефиновская воронка – настоящее чудо природы, загадочное образование неизвестного и необъяснимого происхождения. Это гигантская выемка безупречно круглой формы, на дне которой – огромные каменные глыбы. Место это обладает мистической способностью возвращать душевное равновесие, благотворно влиять на психологическое состояние человека, благодаря чему оно стало панацеей для сложных пациентов местной клиники.

Но однажды рефиновская воронка становится причиной таинственных и необъяснимых смертей…

Книга Владимира Зенкина «Миф о другой Эвридике» – философско-психологический фантастический роман о жизни за гранью нашего понимания, вне нашего мира и привычной реальности. На долю его героев выпали опасные и невероятные события, которые позволят им возвыситься над человеческим бытием и познать «прекрасный и яростный мир», неподвластный обыденному человеческому пониманию.

Владимир Зенкин

Миф о другой Эвридике

10. Предисловье[1 - Так уж вышло, что десятую главу первой части, худшую главу в книге, досадно не похожую на остальные главы, пришлось ампутировать из текста, сделать донельзя краткой (совсем бы её выкинуть на фиг!.. если б не коварный связующий смысл ею несомый) и назвать предисловьем.Худшую?.. Не потому, что не старался я. А просто невозможно (для меня, по крайней мере) человеческими словами-понятьями отпечатлить то, что существует за пределами человеческих понятий и слов. Но. Су-Ще-Ству-Ет. Вот – неколебимо главное.А я… рискнул дотянуться, почувствовать, как получится. А получилось, как получилось… а не так, как есть.Так что, пускай глава эта неприкаянная появится первей остальных, чтоб мне сразу за неё откраснеть – отморгаться и, если читатель на ней не захлопнет со справедливым раздражением книгу, далее (обещаю!) всё будет более-менее благопристойно.]

Две сущности бытия не враждебны друг другу и не напрочь друг от друга отчуждены. Они связаны узкими тропо-скважинами, проходящими сквозь граничный слой – Подступ.

Окончания скважин в нижней, сдвоенной сущности, то есть, в вещественно-духовном мире, располагаются на нескольких характерных участках поверхности Земли. Первоначально они были надёжно укрыты от влияния земных стихий, а главное, от никчёмной любознательности людей, которым невдомёк, что встреча с прямым выплеском иносущностной среды крайне опасна для них. Однако, бурное развитие человечества, процессы миграции, применение техники, воздействующей на ландшафт планеты, весьма понизили эту надёжность.

В верхней, одноцелой, энерго-информной сущности – применительно к обиходному человеческому понятью: в духовном, «послежизненном» мире – находятся специальные субприводы для отвора-затвора скважин. Периоды между включениями субприводов значительны, а время их действия очень кратко – для минимального влияния друг на друга структурно несхожих сред.

Через тропоскважины проникают в нижний мир Верители, выполняют свои контролирующие и балансировочные функции и возвращаются обратно. Находятся они там, разумеется, в виде личностных информных полей, недоступных для восприятия чувствами и приборами обитателей этого мира.

Вернуться назад Верители, в принципе, могут и напрямую, через слой Подступа. Но это потребовало бы очень большого расхода индивидуальной энергии; снизился бы общий потенциал, который потом нелегко восстановить.

Кстати, не помешает попутно пояснить, что в верхнюю сущность, через границу и Подступ, поднимаются все без исключения духовные матричные комплексы разумных обитателей нижнего мира, а именно: в ортодоксно земных понятиях – души. Это неминуемая и важная часть Программы Двусущностного Генезиса человека, разработанной Творцами. Для этого непростого процесса затрачивается энергия, высвобождаемая при разъединении двух компонент человеческого индивидуума: духа (души) и тела. То есть, во время его физиологической смерти.

Так вот. В описываемый здесь момент отворилась одна из скважин, через которую вернулся назад Веритель. Прибывшего, по обыкновению, встречал Аналитик, чтобы принять у него отчётные сведения. И разумеется, для дружеской беседы. Беседа, как вы понимаете, велась не посредством слов, за отсутствием органов для их говоренья и слушанья, а универсальным способом: рекомбинациями личностных информных импульсов.

Это единственный (и вседостаточный) способ общения в энергетическом мире.

Аналитик: – Ты чем-то расстроен?

Веритель: – Зверёныш остался там. Не успел проскочить.

Аналитик: – Почему?

Веритель: – Отстал. Отвлёкся на какую-то мелочь. Надо было мне его первым вбросить в скважину.

Аналитик: – Надо было помнить, что скважина отворяется на короткое время.

Веритель: – Недоследил, извини.

Аналитик: – Перед зверёнышем извиняйся. Зачем ты, его с собой взял?

Веритель: – Очень просил. Любопытный он. И очень привязан ко мне.

Аналитик: – Ты же знаешь, что… нежелательно.

Веритель: – Но не запрещено. Другие тоже брали с собой зверёнышей. Для их полноценного развития. Контраст впечатлений очень много даёт.

Аналитик: – У других они не оставались там.

Веритель: – Моя вина, признаю. Что делать? Ждать следующего отвора?

Аналитик: – Самому пройти напрямую, через границу и Подступ, у него сил не хватит.

Веритель: – Подождёт. Он смирный и понятливый.

Аналитик: – Пока он сам в себе. Рядом со скважиной.

Веритель: – Там он и будет. Ему известны правила.

Аналитик:– Следует срочно ввести правило о запрете неодиночных проникновений. Нельзя рисковать.

Веритель: – Он спокойно дождётся.

Аналитик: – Ты так уверен? Кто может оказаться с ним рядом? Вдруг, с кем-то сконсонирует его импульсный спектр.

Веритель: – Вероятность очень мала. В любом случае, Закон о Невмешательстве он знает.

Аналитик: – Не настолько неукоснительно, чтоб оставаться там одному. Молод он и неопытен.

Веритель: – Моя вина. Готов нести ответственность.

Аналитик: – Подумаем.

Веритель: – С этой скважиной ещё проблемы. Выход слишком доступен. Второй случай попадания людей под выплеск среды.

Аналитик: – Скважина будет ликвидирована. Ещё один, последний отвор. Возможно…

Часть первая

Обрывки причин

Она сама была раем.

Там, где была она – был рай.

Марк Твен

1. Невелов

До чего ж не любил он эти высоконачальственные кабинеты. На тёмном дубе, на жаркой латунной бляхе – «Первый заместитель». Он намеревался пойти к самому мэру, но его направили к первому заместителю: мол, вопрос ваш не настолько гигантен, и вообще, мэра нет и невесть когда будет.

Он задержался у могучей двери, сооружая на лице в меру торжественную благоозаботу. Монументальная секретарша с пышным костром шафрана на голове, приняв его задержку за нерешительность, кивнула покровительственно.

– Глеб Степанович в курсе.

Невелов отворил дверь и вошёл в кабинет.

Первый зам стоял спиной к нему, у окна, склонившись над аквариумом, и кормил рыбок.

– Здравствуйте – здравствуйте, проходите уважаемый…

– Эдуард Арсеньич Невелов.

– Эдуард Арсеньич. Замечательно, – хозяин кабинета завершил умилительное руководство рыбьим завтраком, разогнулся в плечистого, плотного, средних лет верзилу, потёр друг о друга концы пальцев, стряхивая с них остатки сухого корма, протянул руку Невелову.

– Глеб Степанович. Рад познакомиться. Мы с вами ещё не встречались. По-моему.

– Не доводилось.

– Хорошо, что встретились. Чем больше узнаешь интересных людей, тем жизнь интересней становится. И поучительней. Меня информировали о теме вашего визита. И даже немного заинтриговали оной, – голос у первозама был густ, басист, речь – почти без обычных мягкоковровокабинетноназидательных выжимов, с крапинами иронии, – Эльза Иосифовна, – наклонился он к селектору на столе, – Пригласите, пожалуйста, Никишина. Он знает, зачем.

С начальником управления охраны здоровья населения и защиты окружающей среды города Волстоля Юрием Вадимовичем Никишиным Невелов был формально знаком по городским совещаниям руководителей медицинских учреждений и впечатление о нём себе составил нелестное: тусклый чиновник-прагмат, мыслящий и действующий только в рамках своих обязанностей, не приемлющий риска и азарта; хотя, в духе времени, ненавязчиво эрудированный, улыбчиво красноречивый, безупречно «лоялизированный». Да. От Никишина ему сегодня вряд ли случится содействие. Хорошо, если нейтралитет. Рассчитывать только на себя.

– Итак, Эдуард Арсеньич, вы являетесь главным врачом известной в городе клиники «Надежда»… – кратким жестом хозяин кабинета показал на небольшие кресла вокруг уютно расположенного у окна столика со столешницей красного тёплого дерева. Сам уселся напротив. Столик, в противу официальному длинному столу, служил, видимо, для доверительных бесед.

– Именно: психотерапевтической специализированной клиники «Надежда», – прокашлявшись, сказал Невелов, – Я возглавляю клинику третий год. До меня был Ирвин Модестович Торн – мой добрый товарищ, золотой человек, мощнейший специалист. Умер… безвременно. К великому сожаленью.

– Мн… – философично кивнул головой первозам, – Кто знает, кому когда… Причина?

– Сахарный диабет.

– Вы работали с ним вместе?

– Нет, я работал в мединституте на кафедре психиатрии.

– Сменили институтскую кафедру на обычную клинику?

Глаза у первозама сидели глубоко и прочно под кустистыми бровями, отгороженные друг от друга твёрдой отливкой переносицы; взгляд тягуч, досконален.

– Клиника «Надежда», Глеб Степанович, не совсем обычная клиника.

– Чем же она «не совсем»?

В кабинет вошёл маленький, лысоватый, подвижный, безукоризненно подтянутый Никишин. Улыбнулся Невелову губами, глаза остались в прежнем ответственном серьёзе; протянул вялую руку, занял своё место за столиком, в намереньи прежде послушать, чем говорить.

– Так вот, кратко о нашей клинике, – продолжал Невелов, – Клиника психотерапевтическая. То есть, мы не лечим больных с патологическими расстройствами психики. Для этого есть соответствующие профильные больницы. К нам приходят люди здоровые физически и, в целом, психически. Но люди, пережившие сильные эмоциональные потрясения, душевно травмированные некими событиями, поступками, совершёнными ими или по отношению к ним. Мучимые невозможностью исправить что-то когда-то содеянное, раскаянием, доходящим до морального самоказнительства, или наоборот, жестокой обидой за постигшую их несправедливость. У людей впечатлительных, одиноких эти переживания часто усиливаются и гипертрофируются, постепенно заполняя всё их личностное пространство, весь горизонт самосознанья. Их жизнь превращается в настоящий кошмар. В итоге они могут или оборвать свою жизнь, ослеплённые отчаянием, или сделаться уже безусловными психически больными, требующими изоляции в психолечебнице. Если им вовремя не помочь. Таких людей в теперешнее не нежное время очень много, поверьте. Наша группа медиков: психиаторов, психологов, и занимается помощью этим людям.

– Насколько я знаю, – заметил Никишин, – самая эффективная в городе «горячая» телефонная линия психологической помощи задействована от вашей клиники. Как она называется?

– «Ты сможешь!» Да, и линия, и консультационные пункты, и выезды специалистов на дом, на места происшествий и опасных конфликтов. Это, так сказать, разовая, «аварийная» помощь. Но основное для нас – системная и нацеленная работа с людьми. Цель одна – восстановить их деформированное самоличностное ощущение. Возвратить им истинное, благое восприятие окружающего мира и себя в нём. Сказать иначе – мы лечим не столь больное сознание, сколь больную душу. А душа – понятие многотайностное.

– Какими методами? – с цепким интересом спросил Глеб Степанович. Но полуневзначай скользнул взглядом по настенным часам, напомнил, что интерес его заужен временем.

– Методы традиционные: общеукрепляющие процедуры, доверительные беседы, ролевые игры, в аккуратных пределах гипноз, обучение самогипнозу… то есть, методы, доступные любому квалифицированному психиатру или психологу. И методы особенные, извлечённые из особенных качеств некоторых наших сотрудников. У нас есть люди, обладающие удивительными способностями. Они могут общаться с пациентами на тонкочувственном уровне, умеют улавливать информотоки сознаний и подсознаний, отделить и погасить негативы, высвободить и оживить позитивы. Например, мой заместитель Рамин Халметов – талантливый, в этом смысле, человек; Лита Дванова, наш ведущий специалист – необыкновенная женщина. Некоторые другие…

У Невелова была привычка в длинных разговорах то и дело безнадобно снимать и надевать очки. Эта невинная процедура меняла его облик, его обличную энергию и укромно действовала на собеседников. Тяжёлая, тёмно янтарная оправа, притемнённые стёкла вкупе с его седеющей бородкой и усами на прочном, костистом лице, с отсеребрённой, но густой, не ладящей с расчёсками шевелюрой над библейским лбом, являли его во всём монолите собственного духа, неукротимой воли, в незыблемости своей правоты, в прохладной, сумрачной загадке глаз.

Когда же очки с переносицы низлагались на стол, глаза Невелова вдруг представали какими-то светленько-серенько-простенько-обычайними (первовременное заблужденье плохо вглядевшихся в Эдуарда Арсеьевича); аскетичность лица, кадыкатость шеи несколько подтачивали начальный монолитизм, обнаруживая возможность сомнений и душевных смут.

В общем и целом, пристальный собеседник Невелова неизбежно проникался (очки, надо полагать, были не единственной тому причиной) странным, тревожным обаянием его личности.

– Хочу привлечь ваше внимание, господа, к главному, неукоснительному принципу, который мы соблюдаем свято. Он выражен в названии нашей клиники. Это серьёзное слово. Если у человека есть надежда, то для него почти всё преодолимо. И никто не поможет человеку, осенённому надеждой, лучше, чем он сам. Нужно только убедить его в этом. Ещё плавнее: подвигнуть к тому, чтобы он сам себя убедил. Чтоб продрался сквозь тёмный завал собственных домыслов, отчаяний, обречений к спокойному горизонту. Мы не привносим в психику людей ничего извне, не строим в них новые личности. Мы очищаем и разбуживаем старые. Истинные. Могу вас уверить, иногда это очень непросто.

Вы, Глеб Степанович, хотели узнать о наших особых методах работы с пациентами, которые, кроме нас, вряд ли кто применяет.

– Именно, – согласился хозяин кабинета, сдержанно вздохнул, снова скосил взгляд на часы. Возможно, он слегка пожалел о своей любознательности, крадущей у него драгоценное время.

– И о вашей проблеме, конечно, – конкретизировал первозамовский вздох Никишин, – С которой вы пришли к нам.

– Да-да, разумеется… проблема… – энергично-торопливо, чуть торопливей надобного, закивал головой Невелов. Подняв со стола свои могучие очки, утвердил их на переносице. Продолжил уже солидно и ровно.

– Не то, чтобы проблема… Особый поворот, особый путь, возможно. Очень замысловатый. Но заманчивый. А дело вот в чём. Пригородный посёлок Рефинов; тот, что севернее городского лесопарка. Про рефиновскую воронку вы, наверное, слышали.

– Слышал не раз, но видеть не доводилось, – оживился первозам.

– Представьте, на безупречной, как стол, равнине – невесть откуда взявшийся выем окружностью с километр и глубиной метров тридцать. Воронка в земле в виде правильного усечённого конуса. Когда возникла она, никто не знает; жители посёлка утверждают, что она была всегда и не находят в ней ничего чрезвычайного. Как и равнина, она вся покрыта травой и мелким кустарником. Геологи, насколько мне известно, тоже не слишком ею озадачены: всего-навсего осел участок земной поверхности за счёт каких-то внутренних пустот. Но что-то уж очень ровно, очень аккуратно он осел. Может и впрямь осел…

Но главное даже не в самой воронке, а в том, что на её дне. Нагроможденье каменных глыб, самых разных по форме и по размеру.

Откуда взялись камни – тоже загадка. Обнажились отломы глубинных пород при опускании земной поверхности? Принесены невесть когда и оставлены на дне воронки? Чем или кем? Каким-нибудь медленным катаклизмом – ледником, к примеру? А ну как даже, чьей-то неведомой разумной силой? Хотя очень трудно вообразить технические устройства, способные перенести издалека – ведь в округе нет никаких признаков гор, никаких каменных залежей – глыбы, высотой в два-три человеческих роста. Еще трудней представить – зачем.

Словом, загадка воронки и её каменного содержимого ещё ждёт своего отгадчика. Но наш интерес не в этом. Свойство одной странной конструкции из этих камней – вот, что нас волнует.

Каменные глыбы, глубоко вросшие в землю, лежащие, как попало, образуют между собой расщелины и узкие проходы. Так вот, если пробраться через одну довольно тесную расщелину, можно попасть во внутреннюю полость. Она образована двумя огромными глыбами, почему-то выкрошенными изнутри и соединёнными меж собой. Возможно, это изначально была одна глыба, каким-то неведомым образом разделённая надвое. Обе части плотно прижаты друг к другу, в них находится полость. В основаниях глыб, вросших в землю, имеется проход в неё.

Неясно как, но полость получилась овальной формы, размерами… раза в два побольше вашего кабинета. Натуральная каменная пещера с очень неровной, грубо издолбленной внутренней поверхностью. Словно её вырубали кайлом. Или отбойным молотком.

– Вы считаете, что эта пещера искусственного происхождения? – усмехнулся Никишин.

– Откуда мне знать, я не специалист. Лично моё впечатленье, возможно, абсурдное: полость выдолблена в двух частях разделённой каменной глыбы, а части плотно соединены. Причём, выдолбленного материала, мелких осколков или щебня, там нет нигде: ни в полости – ни вокруг камней, ни в верхнем слое почвы. Значит, предположенье, что камень сам собою изнутри выкрошился тоже не очень правдоподобно. Вот такой парадокс.

– Насколько я просвещён, как бывший историк, – сказал первозам, – никаких следов древних развитых цивилизаций в наших местах не обнаружено. Редкие первообщинные племена, разве что.

– Племенам такие работы никак не под силу. Они и для современной техники – весьма и весьма.

– Ладно. Что для вас-то, для вашей клиники – в этих камнях?

– В этом всё дело, – заметно волнуясь, Невелов снял очки, положил на стол, потеребил пальцами короткую бородку, – Камни эти являются источниками каких-то тонких энергополей, воздействующих на психику человека. Внутри полости воздействие намного сильнее. Хотя никакие физические приборы эти поля не улавливают, обычные органы чувств – тоже. Поля эти действуют непосредственно на мозг человека, на его сознанье и подсознанье. И что самое удивительное – действует благотворно.

– Я знаю эту историю, – вмешался Никишин, аккуратные гимнастёрочные глаза его оживились, – У истории этой вполне радужное начало и не очень радужный конец. Семь лет тому? Когда не ошибся.

– Около семи. Не ошиблись, – более жёстко, более громко сказал Невелов, – С вашего позволения, – повернулся от Никишина к первозаму, – я расскажу её не с конца, а с начала. Некоторые жители Рефинова давно догадывались, что камни эти не просты. Кое-кто специально ходил к ним, чтобы утешиться в несчастьях, обрести душевный покой, разобраться со своими чувствами. Большинство же жителей относилось к ним без особого почтения: камни и камни себе, а всё остальное – домыслы легковерных. Дети изредка там бывали: заглядывали в расщелины, взбирались на верхушки валунов. Никаких особенных происшествий, ничего подозрительного.

Мой глубокочтимый предшественник, основатель клиники «Надежда», – потеплел, поторжественнел голос Невелова, – Ирвин Модестович Торн случайно узнал про рефиновскую воронку. Приехал, поговорил с рефиновцами, осмотрел камни, с помощью местных энтузиастов подкопал, расширил проход в пещеру, проник в неё. Через несколько дней привёз целую группу специалистов: геологов, геофизиков, радиологов, с соответствующей аппаратурой. Произвели массу замеров, сделали анализы состава камней, грунта, почвенных вод, воздуха, Бог весть, чего ещё… Результаты были очаровательны: радиоактивность – в допустимых пределах; геомагнитные поля – в норме; грунт как грунт, вода как вода; камни – заурядные базальты с вкраплениями доломита, кварца, слюды. Нигде никоих крамольных примесей, ни маломальских аномалий. Никакого вреда физическому здоровью человека – таковы были выводы специалистов. И – странная, но несомненная польза здоровью психическому. Здесь Ирвин Модестович был сам специалистом непревзойдённым и этот вывод он сделал сам со своими врачами. Правда, широкой огласке его предавать не спешил.

На протяжении примерно полутора лет клиника «Надежда» использовала камни рефиновской воронки для психотерапевтического воздействия на своих пациентов. Далеко не на всех, конечно, а лишь с самым неблагополучным, самым «аварийным», можно сказать, душевным состоянием; в тех случаях, когда другие, апробированные, методы не очень помогали.

Всё происходило просто. Три-четыре пациента, два-три сопровождающих врача-психотерапевта приезжали на служебном микроавтобусе, всей компанией спускались в воронку. Для начала, для адаптации, прогуливались вокруг камней, любовались колоритным пейзажем (А и достоин же любования сей пейзаж!), после чего проникали в каменную пещеру. Ровным счётом ничего там не делали, просто усаживались на раскладные стульчики, переговаривались и созерцали живописно корявые стены в свете фонарей, специально для этого приспособленных. Посидев так с час-полтора или побродив по пещере, покидали её через тот же узкий проход. Вот и вся процедура. Поднимались из воронки к месту, где их ждал микроавтобус, и возвращались: кто в клинику, кто по домам.

Что там действовало, какие энерготоки влияли на психику людей? Но пациенты после того (и врачи, кстати, тоже) чувствовали себя гораздо лучше. Достаточно было одного-двух походов в пещеру, чтобы у пациентов до безопасных пределов снизилось внутреннее напряженье, начали пропадать навязчивые состояния, появилась уверенность в себе, благой интерес к своей личности и к окружающим.

За полтора года в рефиновской воронке и в пещере побывало шестьдесят пять пациентов клиники. Все они избавились от своих недугов. Лишь семеро из них обратились в клинику повторно. Остальным психотерапевтическая помощь больше не понадобилась.

– А вы сами были там? – поинтересовался первозам.

– Был, к сожаленью, всего два раза, вместе с Торном. Успел почувствовать на себе.

– Всё это, конечно, замечательно, Эдуард Арсеньич, – ровный, древесный голос Никишина, мимолетящий прохладный взор, – Чем всё закончилось не забудьте рассказать.

– Не забуду, спасибо.

Невелов взглянул на Никишина с беглой скукой. «Интересно, – подумал, – за что я ему так не нравлюсь? За что он так не нравится мне? Созерцатель…».

– Около семи лет назад произошёл совершенно неожиданный печальный инцидент. Молодой врач Эмиль Смагин со своим пациентом Григорием Костюком на машине Смагина приехали к воронке для того, чтобы пробраться в пещеру. Вдвоём. Это было грубым нарушением установленного порядка посещения пещеры только с разрешения главного врача и только группами не менее пяти человек. Непонятно, зачем это им понадобилось; может быть, состояние психики пациента вызвало беспокойство у неопытного Смагина; дело было в воскресенье, связаться с Торном он не смог или не захотел и самолично решил для помощи пациенту воспользоваться чудодейственными свойствами пещеры. Таковы были мотивы или нет – судить трудно, а спросить не у кого.

– Не у кого? – удивился первозам.

– Они оба погибли в тот день. Вначале Торну сообщили о смерти Смагина. Переезжая на своей машине автотрассу на въезде в Рефинов, он попал под тяжёлый грузовик. Потом, рядом с входом в пещеру, был найден труп Костюка, прикрытый сломанными ветками. Он умер от остановки сердца. Ни малейших следов насилия на нём не было. Под ногтями его и на обуви обнаружились частицы почвы с земляного пола пещеры. Так доказала экспертиза. Та же почва осталась на обуви Смагина и пыль с камней на его одежде.

Восстановленная по фактам картина событий была такова. Они оба находились в пещере, когда у Костюка случился внезапный сердечный приступ. Он упал на землю и умер в считанные секунды. Смагин не успел оказать ему никакой реальной помощи, у них и медикаментов с собой не было. Смагин вынес своего пациента наружу. Окончательно убедившись, что тот мёртв, прикрыл тело ветками, побежал к машине, чтобы ехать в Рефинов, скорей всего, в местное отделение милиции. До посёлка было – рукой подать. Но… по-всему, находясь в эмоциональном шоке от неожиданной беды, от своего к ней косвенного причастия… возможно, резко ухудшилось самочувствие… или на что-то отвлеклось внимание… словом, он оказался на пути грузовика, мчащегося по трассе с большой скоростью. Скончался, не приходя в сознанье.

– Всё в общем, понятно, – сказал первозам с чуточным разочарованьем в голосе; он, видимо, любил детективы и ожидал более замысловатой истории, – Кроме причины смерти этого… Костюка.

– Вполне объяснимо. Человек пожилой. Несколько лет назад перенёс инфаркт. Мнительность. Неуравновешенность. Резкая смена обстановки. Необычная пещера. Как правило, энергетика пещеры оказывала благотворное, успокаивающее действие на посетителей. Здесь, к сожаленью, получилось наоборот. Причины? Вовремя невыявленная клаустрофобия у пациента. Неопытность, самонадеянность врача, не согласовавшего ни с кем свои действия. Нарушение установленных правил…

– Ну и?.. – первозам уже не мельком, а затяжно посмотрел на стенные часы. Отведённое для беседы время подходило к концу.

– Так вот… – заторопился Невелов, – Рефиновская воронка, пещера… смерть человека в пещере, смерть человека после пещеры… Подозрительное, пахнущее криминалом событие. Хотя следствием доказано, что никакого криминала нет. Но. На всякий случай… Во избежание дальнейших возможных и невозможных инцидентов районные руководители приняли, что называется, радикальные меры. Воронку сверху, по периметру, обнесли оградой из сетки – рабицы с воротами на замке. Расщелину меж камнями, проход в пещеру, засыпали толстенным слоем земли с самосвалов. Дабы у рефиновских детей и у праздношатающихся взрослых не было шансов туда попасть. К великому сожаленью, не стало шансов туда попасть и у пациентов клиники «Надежда».

Торн не успел даже оспорить с районными администраторами это «высокомудрое» решение. Он оказался перед свершившимся фактом, и доводы его уже ничего не значили.

В течение трёх лет он пытался привлечь внимание городских властей к рефиновской воронке, к загадочным камням и пещере в них. Этот феномен необходимо было изучить, его уникальные свойства могли принести пользу жителям города и не только города. Для этого требовались денежные средства, серьезные специалисты, научная база. Однако, в те поры ни у кого не нашлось ни средств, ни возможности, ни желания. Наверное, время было сложное, нестабильное. Острых проблем невпроворот… Может быть…

У Ирвина Модестовича сильно пошатнулось здоровье. Долгие месяцы он был прикован к постели. Потом… его не стало.

Сейчас, по-моему, времена изменились к лучшему. Сейчас вы – новые, прогрессивные люди во главе города. Я – приемник благородного дела Ирвина Модестовича. Я пришёл вам от его имени, от всей нашей клиники, от себя. С просьбой о помощи и содействии.

Невелов кратко выдохнул. Снял свои очки, аккуратно положил их на безызъянную крышку стола. Потолкал, подвигал их пальцем по столу. Поднял очки, повертел в руках, снова водрузил на переносицу.

Пауза была деловита и недолга.

– Суть вашей просьбы ясна, – сказал первозам, – Итак, рефиновская воронка. У вас есть план реальных работ в этом направлении?

– Конечно.

– Сейчас я должен ехать в Военно-транспортную академию на юбилейное собрание. Обсудите план с Юрием Вадимычем, подкорректируйте, если надо, и представьте мне в развёрнутом, печатном виде. Какие там первые пункты?

– Открыть для нас доступ в рефиновскую воронку. Освободить проход в пещеру. Создать независимую комиссию специалистов для предварительного обследования…

– Вот-вот. Перечислите, каких специалистов, откуда, какие необходимы обследования и, хотя бы ориентировочно, технические средства. Ну и так далее. По срокам всё распишите. Я вернусь через три часа. Ещё раз встретимся. Будем решать.

*

«…проанализировав вышеприведённые результаты комплексного обследования, комиссия вправе сделать предварительное заключение. А именно: так называемая, рефиновская воронка, находящиеся в её нижней части, на земляном грунте, каменные глыбы и, в частности, образованная между ними внутренняя полость, являются объектами не представляющими непосредственной опасности для жизни и здоровья человека и не несущими выраженной угрозы экологической обстановке в данном районе.

Вместе с тем, комиссия подчёркивает, что вблизи каменных глыб и особенно во внутренней полости проявляется некоторое воздействие на психическое и эмоциональное состояние человека.

Воздействие это, по субъективным ощущениям членов комиссии, носит благоприятный, успокаивающий характер. Причина или источник этого воздействия не обнаружены.

Комиссия предлагает незамедлительно провести более доскональное изучение данного феномена, с привлечением к этому…».

2. Симон Дроздов

– Вот здесь твои солдаты, – Салмах, держа ладони на уровне плеч, не сводя глаз с автоматных прицелов, отошёл от дверей сарая, запертых навесным чёрным замком, – Их семеро, они живы, некоторые ранены… слегка. Все хорошо связаны. Будут ли они жить дальше, зависит от тебя.

– Будешь ли ты жить дальше, зависит от меня, – хрипло сказал капитан Дроздов.

– Да. Конечно. Все жизни сплетены вместе.

– Моя с тобой не сплетена.

– Про то лишь Аллаху известно.

В правой руке Салмах сжимал коричневую пластмассовую коробочку – микропульт, очевидно.

Дроздов приблизился к дверям. Широкие створы, рассохшиеся, перекошенные, полностью не закрывались, замок на проушинах оставлял щель пальца в два. Узкое окошко над дверями, без стекла, заделанное ржавой решёткой, давало внутрь немного света. Капитан разглядел фигуры в защитной форме: двое лежащих и пятеро сидящих на полу. Сидящие были связаны по рукам и ногам и чем-то притянуты друг к другу, похоже, проволокой.

– Ребята, вы как?

– Изотов плох, – донёсся голос прапорщика Микуля, – Пуля в животе. И Левич – в лёгкое. У Онищенко – нога… осколком, кровь теряет. Остальные – более-менее. Поскорей бы, а, товарищ капитан.

– Всё будет в порядке.

Дроздов отошёл от сарая, мрачно оглянул окраину посёлка, место только, что угасшего боя: высаженные гранатами окна трёх ближайших домов, где стояли пулемёты, сизый дым из рваных проёмов, исклёванные пулями саманные стены; срезанные автоматными очередями ветки кустов кизила; горелые пятна на жухлой траве. Задержал взгляд на валяющихся в разных позах трупах боевиков Салмаха. Пятеро живых вояк, обезоруженных, с ладонями на затылках, стояли, ожидая своей участи.

Всё было очень не в порядке сегодня.

Первый взвод лейтенанта Кригина, направленный в посёлок, нарвался на засаду Салмаховской банды. Основные силы роты задержались в ущелье. Рота вынуждена была залечь, рассредоточиться, потратить время на манёвры, на уничтожение двух миномётов и двух крупнокалиберных пулемётов, нагло возникших на горной гряде. Это потерянное время дорого стоило первому взводу.

Теперь, когда банда разгромлена, когда вызван вертолёт, чтобы забрать убитых и раненых и Лёшу Кригина, их командира, не уцелевшего в неравном бою, Салмах преподнёс свой последний сюрприз.

– Говори, – прорычал капитан, свирепо сжимая пистолет, – У тебя очень мало времени.

– У них его ровно столько же, – повернул голову к сараю Салмах, – Меняем семерых твоих на пятерых моих и меня. Честный уговор. Если я, не приведи Аллах, нажму здесь, – он поднял выше правую руку, демонстрируя микропульт, – там очень сильно взорвётся. А? Семь человек. Пусть живут. И мои пусть живут. Все – хорошие люди. Потому, делаем так. Я со своими дохожу до леса, – он кивнул в сторону зарослей, – Совсем недалеко. Там я оставляю тебе пульт и ключ от замка, и мы исчезаем. Твои люди спасены. Мои люди спасены. Решай быстрее.

– Сильно торопишься, Салмах?

Две ненависти, две пары глаз, оледенённых войной, встретились и долго испытывали друг друга.

– Твои люди ранены, капитан. Им нужна помощь.

– Обыщите их, – распорядился Дроздов, – Его тоже, – показал пистолетом на Салмаха, – Осторожней только.

– Правильно, осторожней. Чтоб случайно я не нажал.

– Тогда ты умрёшь и воскреснешь не один раз. Я тебе обеспечу это.

Ничего подозрительного, могущего вызвать дистанционный взрыв, ни у кого не оказалось.

– Пульт только у меня, – миролюбиво сказал Салмах.

Пока боевиков обыскивали, Дроздов отыскал глазами командира второго взвода старлея Китина, незаметно кивнул ему, скосил взгляд на заросли. Всё понял умный Китин и мгновенно исчез. Он сделает всё незаметно. Он со своими людьми будет ждать бандитов в лесу.

– Видишь, всё без обмана, – скривился Салмах.

– Вперед, – скомандовал Дроздов.

Они шли вниз, по пологому пустырю, к кущаным и древесным зарослям: пятеро боевиков в окружении солдат, готовых открыть огонь. Сам Салмах чуть приотстал; правая ладонь – над плечом, чтоб видна была всем коричневая пластмассовая шоколадина: пульт взрывателя. Глаза его беспокойно зыркали то назад, на оставленный сарай – не пытается ли кто взломать двери; то на Дроздова, шагающего за ним с пистолетом; то на потные, в предчувствьи худшего, спины своих людей.

Заросли наблизились. Салмаховская пятёрка замерла в ожиданьи вплотную к ним. Сам он остановился, повернулся к капитану, вскользь взглянул на часы, вытянул вперёд руку, призывая остановиться и его.

– Вот, смотри. Я кладу сюда, на камень, пульт и ключ. Ты подходишь, забираешь. Всё честно, а? – злобно сверкнули глаза из-под чёрных бровей.

С неимоверной быстротой все шестеро исчезли в зелёной пене.

Через пару секунд оттуда послышались короткие автоматные очереди. Дроздов считал – шесть очередей. «Вот так. Слишком многого хочешь, Салмах. Не с тобой играть в благородство. Разгуливать на свободе после столькой крови? Хрена тебе».

Из зарослей появился Китин и несколько его солдат. Спокойно кивнул головой. Старлей знает своё дело. А стреляет он едва ли не лучше всех в полку.

Дроздов поднял с камня ключ и проклятый пульт с красной кнопкой, с торчащим шипом антенны. Пальцы его слегка подрагивали. «Неужели, всё? Всё!..»

Быстро направился назад, к сараю. «Предполагал ли Салмах, что их будут ждать в зарослях? Наверное, предполагал. Судя по его последнему взгляду. Надеялся ускользнуть? Мог бы ускользнуть. Мог бы. Но не от Китина. Зачем он смотрел на часы? Что-то расчиты…»

Глухо и тяжко рвануло в сарае: вышиблись чёрно-огненным кулачищем створы дверей, вздыбилась и опала рваными шиферными ломтями, серыми рёбрами стропил крыша. Капитана обдало душным, сухим ветром. «Большая противопехотная мина…» – будто бы этот самый неживой ветер прошелестел в мозгу. Его собственные чувства вмиг смялись, сплощились, лишились достоверья. Крик изумленья-отчаянья, – «Как!?. Почему!?.» – был безголос и канул внутрь сознанья жестяным, обдирающим комом.

К дверному проёму подходили люди, и капитан подошёл, и тупо заглянул внутрь, в дымную пелену, в бурые призраки стен, в смрад едкой пыли и горелой кровавой плоти…

– Ублюдок Салмах!.. – скрипнул зубами подошедший Китин, – Устроил спектакль с дистанционкой. А сам – на таймер поставил. Пас-ку-да! Чтоб в аду ему гореть!

Сколько всяко-разных взрывов довелось пережить капитану. Сколько раз подрывал он и подрывался. Война, потому что. Но эта мина…

Плоский, очень медленный, очень невнятный мир обступил Дроздова. Хотя, внешне, со стороны, всё гляделось, вроде, обыкновенно.

Приземлялась сизая тонкохвостая акула – вертолёт. Грузились убитые, забирались внутрь раненые. На носилки, под брезент, укладывали останки тех, кто был в сарае. Капитан хрипло отдавал приказы, разговаривал с вертолётчиками, строил своих людей, готовил роту к возвращению в лагерь.

Но сознанье Дроздова существовало отдельно, в чужом мучительном пространстве. Оно плавилось от чугунных, лютых, невыносимых, падающих из неоткуда слов. «Тебе… это… Не Салмаху, тебе – в аду… Ты взорвал… позволил взорваться. Купился, пошёл, как баран, за Салмахом. Вместо, чтобы скорее – в дверь, к таймеру… Он всё рассчитал. А ты… В аду… На тебе – их жизни. Жизни этих ребят – на тебе! На тебе…»

*

Мерно покачивается в отмытой голубизне майское солнце, синхронно с солнцем подрагивает на бодром ходу стальная БТРовская туша. Дорога – древний асфальт, местами выбитый до гравия. Окрест – жизнерадостные краски холмов предгорья: темнозелень – светлозелень – изумруд – салат – опал; алые брызги тюльпанов, желть одуванчиков, белобурое безродное мелкоцветье. Вдали – туманно-синие, ещё дальше – туманно-белые громады гор.

Все красоты отлично смотрятся с прохладной брони, под обдув свежего терпкого ветерка. Ради прощального лицезрения их Дроздов не полез в кабину БТРа, а остался на жёстком, но привычном металле. Рядом с ним, из солидарности-благодарности, сидят два сержанта его роты, два злостных нарушителя, из-за которых он задержался и добирается теперь до станции не с общей полковой колонной, а сам собою.

Полк на станции грузится в эшелон, чтобы покинуть (будем надеяться, навсегда) эти края. Эту войну. Война закончена. Всё – позади. Столько всякого позади!

Он задержался для того, чтобы вызволить с дивизионной гауптвахты двух своих сержантов-дембелей, пошлейшим образом арестованных ночью дежурным по дивизии возле продовольственных складов. Подпитым дембелям приспичило ещё водки, и они отправились на поиски знакомого кладовщика, который эту проблему мог решить.

С трудом убедив начальника гауптвахты, что виновные понесут суровое возмездие на новом месте дислокации, подписав ответственные документы, он забрал гуляк-сержантов, и теперь они сидят рядом, щурясь от весёлого солнца и вкусного ветерка. Насчёт возмездия – это вряд ли; сержантам через неделю домой. Навоевались пацаны. До отвала навоевались. В таких переделках довелось побывать с ними – не приведи Бог. Живы. Это – всё. Теперь – дорога – станция – эшелон… Живы.

Дроздов взглянул на часы. Чересчур они задержались. Там, наверное, погрузка уже вовсю идёт. Какая же погрузка без него…

– Эй! – крикнул он в открытый люк.

БТР затормозил, из люка высунулся водитель – щуплый солдат с внимательными козьими глазами. Первогодок.

– Ну-ка давай, прибавь ходу.

– Дорога узкая, товарищ капитан…

– Ничего. Прибавь ходу. Но смотри за встречными. Не зацепи. На поворотах особенно.

– Тарщкапитан, куда ему, чайнику, – вмешался кряжистый, белобрысый дембель, – Разрешите, я сяду. Прокачу с ветерочком, а?

– Отставить! – рыкнул Дроздов, – Прокатили уже. Спасибо.

Сержант потух, всё внимание сосредоточил на придорожных метёлках-цветочках. Другой сержант – чернявый, с тонкими чертами лица – был благоразумно молчалив и философично задумчив.

БТР продолжал путь уже порезвее. Встречные машины были редки. Издали видя грозное лбище БТРа, они съезжали на обочину, ползли медленно, осторожно или вовсе останавливались.

Дорога извивалась по холмам и мелким ложбинам. До станции оставалось всего километров десять.

Проехав очередную ложбину, БТР набрал приличную скорость и, не снижая её, въезжал на подъём перед поворотом за скальный слоистый вырост.

– Тупорыло ведёт, – тряхнул головой белобрысый сержант, – Слепой поворот на такой скорости… Опыта нет. Мне бы…

– Притормози, – крикнул в люк Дроздов, – Очумел, что ли!

Притормозить и взять вправо БТР не успел. Из-за поворота выскочила встречная серая легковушка. Водитель её, по всему, тоже не отличался мастерством. Увидев посреди дороги внезапное, надвигающееся бронированное чудище, он в растерянности резко вильнул вправо, машина ударилась боком о выступ скалы, отшатнулась влево, проскочила дорогу перед зубчатыми глыбами колес. БТР вскользь зацепил её правым бортом, отбросил за обочину; машина скатилась с невысокой насыпи, дважды перевернулась и замерла на боку.

БТР остановился. Капитан, за ним сержанты, спрыгнули на землю, побежали к бедолажной легковушке. Старенький «форд» лежал безмолвно-покорно. Из разбитого картера вытекало горячее масло. Признаков дыма и огня, к счастью, не было.

Дроздов вместе с сержантами и подбежавшим водителем поставили «форд» на четыре колеса. Помятые дверцы не поддавались. Водитель сбегал к БТРу, принёс монтировку. Усилием рычага левую дверцу наконец удалось открыть. В машине находились двое: мужчина и женщина. Мужчина лежал ногами на переднем сиденье, а грудью навалившись на женщину, прижав её к противоположной дверце. Его первым вытащили, положили на траву. В чёрных густых волосах масляно блестела кровь. Нос был скривлен от удара то ли о панель, то ли о лобовое стекло. Дроздов мельком тронул пульс на шее – живой.

Обежав машину, принялся монтировкой открывать другую дверцу, освобождать женщину. Щека, шея и плечо женщины были залиты кровью. Откинув тёмную прядь волос, Дроздов увидел глубокую рану на виске. Бросил взгляд на разбитое стекло дверцы – окровавленное треугольное остриё снизу. Попытался нащупать пульс. «Проклятье! Похоже, ничем уже не помочь».

Он с трудом выволок женщину – нога её никак не высвобождалась из-под сиденья – неловко, боком, отпустил на траву, повернул на спину. И лишь теперь увидел её живот. Тонкий белый ситец платья собрался складками сзади и обтянул живот: чуткую живую выпуклость уже неживой беременной женщины. Живую… Дроздов оцепенело смотрел, как тихонько всколыхивается мягкая ситцевая гладь от беспокойных толчков изнутри. Там, внутри, требовали для себя жизни. Там ещё не понимали, что случилось…

Толчки становились всё слабее и слабее и вскоре прекратились совсем.

– Это ж надо такому, а! – часто моргал ресницами белобрысый сержант, – Чего он рванул под колёса? По тормозам бы… прижался бы к скале, разъехались бы…

– Неужели н-ничего нельзя?.. – прошептал испуганный до меловой бледности водитель, – Скорей в б-больницу её… Разрежут у ней, т-там… как оно… к-кесарево… вытащат, м-может быть…

– Не успеют, – деревянным голосом проговорил Дроздов, – Задохнётся. Задыхается.

На повороте показался попутный уазик. Сержанты, крича и махая руками, бросились к нему.

Дроздов остался стоять над женщиной. Горло ему сдавил когтистый спазм. В голове мерно, чугунно стучало: «ты… эти тоже… эти… тоже… тоже… ты…»

*

– Так не бывает!

– Бывает, – сказала Рита и всхлипнула по-детски, – Бывает.

– Может быть, ошиблись они, эти гинекологи. Все же ошибаются.

– Не ошиблись. На УЗИ всё видно. Врач не одна была. Она заведующую отделением пригласила. И еще одного, консультанта. Профессора. Они с ней согласились. Я и сама уже понимала. Чувствовала.

Губы Риты скривились, подбородок задрожал, глаза сузились в слезливые щелки, словно в какой-то девчачьей непролазной обиде (отличница-второкласница получила – о ужас! – оглушительную, невозможную двойку).

– Садись-садись, – Дроздов подвёл её за плечи, усадил на стул возле дверей кабинета, – Что понимала? Как так?

– Что он замер. Замер ребёночек. То он двигался. А то перестал. У них, у троих специалистов – никаких сомнений. Так сказали.

– Гм… Мало ли… Устал, отдохнуть решил.

– Не притворяйся глупым. Замер – это умер. Сердце не бьётся.

– Да отчего ж, ёлки-палки?! – недоумился Дроздов, – Никаких, ведь, причин. Ты ж не падала, не ударялась. Всё, как полагается. Пятый месяц всего.

– Не знаю, – Рита вытирала мокрые глаза платком, – Ничего не знаю. Направляют в стационар. Сегодня будут извлекать.

– Из… влекать?

– Искусственные роды.

– Как всё… странно… несправедливо…

– Несправедливо, – тонкий слом-истеринка в голосе Риты, – В здоровой, живой женщине – мёртвый ребёнок. Несправедливо! Несправедливей быть не может.

По спине Дроздова вдруг скользнула ледяная змея. В висках рассыпался алый стук. Слегка качнулась опрятная стена напротив.

– Не может… – одними губами прошептал он, глядя в притворяющийся паркетом линолеум поликлиничного коридора, – Может. Ещё как может. А в мёртвой женщине – живой ребёнок… И такое может… А чья вина? А расплата чья?

– Ты о чём бормочешь? – повернулась к нему Рита, – Не слышу.

– Правильно делаешь, – выпрямился Дроздов, тряхнул головой, возвращаясь в реальность, – Ну что ж теперь. Ну ладно.

– Пойдём, – поднялась Рита со стула. – Мне надо приготовиться, – Голос её стал звонок и далёк.

– Ничего… Мы с тобой ещё молодые, сильные. Всё хорошо у нас будет.

– Ты так уверен?

– А ты нет?

*

«Зачем записку эту пишу? Не знаю. Может, положено так – оставлять последнюю записку. А всё уже без слов сказано-пересказано. Понято-перепонято. О нас с тобой. И хватит!

Симон! Ты – большой, добротный, надёжный мужик. Мы прожили с тобой четыре года: не худших четыре года в моей жизни. В твоей тоже, полагаю.

Я ухожу, Симон. Совсем ухожу, я не вернусь, не смогу вернуться. Потухло… во мне. И в тебе… в тебе тоже, не спорь, ты знаешь. Спасибо, Симон, что ты у меня был. Мне было с тобой безопасно, было спокойно, было уютно. Мне было с тобой очень неплохо. Но абсолютно хорошо мне с тобой не было. Ты не виноват. С тобой я прочно стояла на земле. Но летать я с тобой не умела.

Я не могу обмануть тебя. Я ухожу к другому мужчине. Не такому прочному и надёжному. Но с ним я умею летать… пусть так это назовётся. С ним я умею летать, очертя голову, а значит, не ровён час, когда-нибудь могу и разбиться. Плевать, ничего не знаю, не хочу знать, кроме того, что я – женщина. Летающая вздорная женщина.

Прощай, Симон. Попытайся стать счастливым на земле. У тебя может получиться, если научишься забывать. Всё. Всех. И меня».

3. Невелов

Каждый, входящий в кабинет, с порога подвергался плотному разгляду самого Зигмунда Фрейда. Настенный портрет бородача в рамке светлого дерева виделся из любой точки кабинета. Неспешно плывущие по своим странным раздумьям глаза из-за круглых очков успевали доникнуть до мыслей, до настроений всех, очутившихся здесь. Невелов всегда чувствовал себя спокойно и уверенно рядом с образом мудрого смельчака, смогшего распахнуть люк над человеческой психо-бездной.

Впервые входящие всегда поднимали глаза к Фрейду, и Эдуард Арсеньевич старался уловить хотя бы слабые, отпечатлённые тонары их взглядов. Кое-что они означали.

Дроздов посмотрел на портрет внимательно, с уважительным недоверьем. Губы его стали жёстче. Этот человек привык полагаться на себя. К союзникам и друзьям был взыскателен.

– Решение ваше правильное. Не сомневайтесь, – сказал Невелов.

– Н-не уверен. Я здесь по просьбе… по большой просьбе одной женщины.

– Я знаю эту женщину. Она обратилась ко мне. И я заинтересовался вами.

– Что во мне интересного?

– Это тема для разговора. Присаживайтесь.

Тонконогий стул вскрипнул от резкого веса; большие руки заняли стол: постук пальцев по крышке выжидателен, непокоен. Нетщательно вытесанное, но правильное лицо, умело бесстрастный взгляд.

– Поговорить – почему бы и нет. А лечиться мне не от чего. Спасаться от себя – незачем.

– Кто вам сказал, что мы от чего-то лечим или спасаем? Наша задача – напомнить людям… намекнуть даже, что всё – в них самих. Полные, так сказать, «боекомплекты» для собственного спасения. А так же и для погибели собственной. Чем воспользоваться?

– Хе… Мои «погибельные комплекты» я все давно израсходовал. Были возможности. Так что, мне неверный выбор не грозит.

– Не сомневаюсь, – в лад ему усмехнулся Невелов. Извините, конечно, но меня слегка просветили насчёт вас, Симон…

– Без отчества. Мне привычней.

– Симон Дроздов. Тридцать пять лет. Капитан запаса. Ушёл в отставку, не дослужив срока. Почему вдруг – в расцвете сил – в отставку?

– По абсолютно собственному желанию. Кое-что понял о себе. И о других.

– Участник боевых действий на Кавказе и в Средней Азии. Бывший командир десантной роты. Ранения. Награды. Перспективы. И всё-таки? Разговор же не праздный у нас.

– Повод прост и банален: конфликт с командованием. Точней, с одним не лучшим его экземпляром.

– Мы – не о поводах. О причинах. Конфликт с собой. Вот разобраться бы в чём.

– Зачем? Это тоже весьма банально, – серые глаза Дроздова упрятаны в прозрачный лёд, – Но в суть вы попали уже. Одно слово. Бывший. Да. Бывший. С некоторых пор главное во мне сделалось бывшим. Настоящее потерялось. Тем паче – будущее. Впрочем, если вы думаете, что я этим новым раскладом сильно удивлён или напуган, вы ошибаетесь. Правильно всё. Логично. Нельзя ничего изменить. Не надо ничего менять.

– Почему так?

– А так справедливее.

– Для кого?

– Для многих. Для тех, кто должен быть, а их нет. Безвинно нет. Не вся, конечно, справедливость. Маленькая её часть.

– Новый расклад, говорите? – задумчиво мял пальцами бородку Невелов, – Всё в прошлом и ничего впереди? В тридцать пять лет?

– Почему ничего? – колючки веселья из-подо льда, – Впереди… ну, жизнью это назвать нельзя… Назовём сроком заключения. Пожизненный срок. Приговор таков. Всецело согласен с ним. По заслугам.

– Чей приговор-то?

– Не мой, не мой, к сожаленью. Я б посуровей вынес. Не наделен правом себя судить.

– Так чей приговор?

– Не знаю. Высокопарных словес не люблю. Сам собою вышел. Приемлю.

– Приемлю?.. Не приемлете! – жёстко, зло разрубал лёд Невелов, – Раз ко мне пришли – не приемлете. И я не приемлю таких приговоров. Давайте попробуем… нет, не снять, не смягчить, ни в коем случае. За виною неминуема кара? Давайте попробуем кару превратить в искупление. И поищем образ его.

– Это каким же манером, интересно?

– Есть у нас один странный шанс…

4. Синички

Мамкины глаза весело блестели. И улыбалась она чересчур весело, хотя не из-за чего было так уж веселиться. От мамки шёл запах духов и другой несильный, но неприятный запах. Девочки знали уже, что это запах вина. Вот отчего веселье. Выглядела мамка празднично, в своём лучшем вишнёвом платье, с ярко розовыми бусами, с новыми блескучими серёжками в ушах. Рядом с ней стоял незнакомый высокий дядька, очень коротко постриженный, почти лысый, и тоже улыбался. И от него тоже пахло вином.

– Вот они, мои два сокровища, – сказала мамка тянучим, слегка неправдашним голосом, – Два моих херувимчика. Эля и Юля – две моих нотки «ля». Разве они не прелестны!?

– Как ты их различаешь? – сказал дядька громко и гулко, словно, из бочки, – По одежде, что ль?

– Мать знает, как различать. Редко, кто различает. Отец даже не различал. У Эли волосики чуть-чуть светлее. У Юли глазки чуть-чуть синее. Эля на пятнадцать минут старше. Она нежная, добрая, покладистая. Юля на сантиметр выше. Она упряменькая и хитренькая. Они дополняют друг друга. Неделю назад у них были именины. Им исполнилось по десять, моим птенчикам.

– Поздравляю, – заявил дядька, приподняв лохматые брови, – Вот вам маленькие презенты.

Он порылся в своём пакете, звякнув стеклянно-бутылочно. Достал две шоколадки. Эля, робко протянув руку, взяла. Юля сидела неподвижно, исподлобья глядя на гостя. Он положил шоколадку рядом, на стол.

– Это Василий… Петрович. Он очень хороший человек, – объяснила мамка прежним тянучим голосом, – Мне он оч-чень нравится. Надеюсь, и я ему тоже… – она сощурила глаза на Василия Петровича, – И он обязательно понравится вам, синички. Может быть даже, у вас появится наконец-то настоящий папа.

Дядька озабоченно вздохнул, поскрёб пальцами свой большой подбородок.

– Почему бы и н-нет… – пробормотал он из своей невидимой бочки.

– Всё будет замечательно. Разместимся. Ничего, что одна комната. У вас свой уголок. У нас свой будет… Перегородим. Ширмочку поставим. А там – придумаем что-нибудь. А сейчас – ужинать, ужинать, синички.

– Спасибо, мы уже поужинали, – сказала Юля, – Мы спать пойдём.

– Поздно уже. Завтра в школу, – добавила Эля.

Из противоположного угла комнаты, из-за занавески слышалась постельная возня, сопенье, смешливый шепот.

Юля поднялась, села, свесив босые ноги. За ней поднялась Эля. Они молча посидели на своих сдвинутых к углу спинками кроватях, разглядывая сквозь сумрак тусклый расплыв окна, отгороженного занавесью из большого куска ситца. По полу гулял сквозняк, и ногам было зябко.

– Чего он сопит и кряхтит, как?.. – тихонько спросила Эля и смущённо умолкла, догнав глупость вопроса.

– Как коз-зёл, – зло закончила Юля, – Думают, что мы куклы; ничего не слышим.

– Неужели мы так и будем теперь… вчетвером?

– Надо сделать, чтобы он больше не приходил.

– А как?

– Как?.. Я знаю, как. Я подожду, пока он уснёт. Возьму большие ножницы, подкрадусь потихоньку…

– Ой! Ты с ума сошла!

– Возьму, отрежу у его штанов пол-штанины. Пусть идёт домой, как клоун.

– Ага. Он нам даст утром.

– Ничего он не сделает, мы маленькие. Мамка, конечно, потом устроит выволочку. Зато он больше не придёт.

– Юля!..

– Ты спи. А я за ножницами. Они где-то в тумбочке, в коридоре.

– Юлечка, не надо, прошу тебя, пожалуйста!

– А чего мы должны терпеть.

– Он, может быть, и так не придёт. Ну, давай спать будем. Ложись, успокойся. Ну, Ю-юль! Мы заснём сейчас. А давай на головы подушки покладём, а? Не будет слышно…

*

– Что, опять? – раздражённо сказала Юля, – А сегодня какой праздник? Опять у нас праздники начались?

– Не твоё соплячье дело, – пьяненько огрызнулась мать, убирая бутылку со стола, задвигая её под стол, за банки с консервациями.

– Мама, ты же обещала! – дрогнул голос расстроенной Эли, – Ты же клялась… нашим, своим здоровьем… «От-сейчас – новая жизнь» – так?

– Обещала, – хлюпнув носом, согласилась мать, – Но с-сегодня можно. Психо… з-защита от внешнего неблаго…

– А может, нам с тобой за компанию? – ехидно прищурилась Юля, – У нас, может, тоже «неблаго». Я, может, в школе двояк получила. Сядем, нажрёмся втроём, по-семейному.

– Не сметь грубить м-матери! Я на вас… всю жизнь!.. Одна… Из кожи вон… День и ночь… Как проклятая!.. Чтобы были сыты… одеты… Чтобы всё, как у людей… П-пятнадцать лет без продыха… А они… ещё издеваются!..

– Что случилось, мама? Успокойся, – Эля присела перед ней на корточки, взяла её руку в свои ладони.

– Ну ладно, ладно… – Юля примиряющее погладила её по плечам, – Всё хорошо.

– Ничего не хорошо! – всхлипнула мать, вытерла глаза ладонью, размазывая по щекам тушь, – Всё, как раз, очень плохо.

– Что, всё-таки, случилось?

– Увольняют меня, вот что. Не только меня. Наш цех вообще ликвидируется. Всем – выходное пособие… и привет. А сейчас знаете, как трудно найти работу!

– Всё равно, это не повод для паники. Тем более, для пьянки, – твёрдо заявила Юля.

– Нервы у меня… накатило всё… – смущённо-виновато улыбнулась мать, – Вот психанула… сама не знаю… Простите, а? Синички…

– Тебя прощаем. Водку – нет, – Юля достала из-под стола початую бутылку, подошла с ней к кухонной раковине, испытывающе обернулась к матери (та покорно вздохнула). Торжественно вылила содержимое.

– Ничего, мамуль, – бодро сказала Эля, – Выкрутимся. Нас ведь трое, как-никак.

*

«Открытие нового автомобильного супермаркета. Всё – для автомобиля и его владельца. Первые три дня цены снижены на десять процентов. Спешите успеть!».

Эти погремушки-слова они пробалтывают, прокрикивают уже четыре часа подряд, подбегая к тормозящим на красный свет машинам. Если водитель хоть краем глаза глянул на них, протягивают в окно цветастые рекламные листовки. Некоторые берут. Некоторые небреженно качают головой. Некоторые вообще их не замечают.

Занятие нудное и канительное: машин на перекрёстке полным полно, останавливаются они вплотную друг к другу; приходится лавировать, уворачиваться от подъезжающих, быстро убираться с их пути при включении зелёного света; иначе – рявкают клаксоны, и из кабин в твой адрес несутся слова, мало похожие на комплименты. Кроме того, надо бдить, чтобы гаишник какой не нагрянул, не застукал.

Две толстенные поначалу пачки рекламных листовок подходят к концу. Эля и Юля переглядываются, друг с другом уже повеселей. Сегодня быстро управились. Заработали по тридцатке. Не Бог весть, какие деньги, но лучше, чем ничего. Их работодатель, менеджер этого распрекрасного автосупермаркета, дважды появлялся на перекрёстке, наблюдал за их деятельностью. Пока он ими доволен.

Полдня позади, конец работы близок, настроение улучшается. Правда, слегка покруживается и побаливает голова – надышались выхлопными газами от бесчисленного автомобильного стада.

Из огромного чёрного джипа молодецкий голос: – Эй, красавица, шагай сюда. За рулём – кругленький картофеленосый старичок, гном-переросток. – Давай-ка твои фантики, – он забрал у подошедшей Эли оставшиеся листовки, – Знакомым раздам. Все стройными рядами придём в твой супермаркет. Тебе, небось, надоело здесь угорать?

– Надоело, – призналась Эля.

– Так… Я встану там, за перекрёстком. Подойдите. С сестрой. Поговорим.

Джип рванул на загоревшийся зелёный.

– На фиг он сдался, – презрительно скривила губы Юля.

– Ну чего… Вроде, приличный дедок. Интересно, что скажет. Пойдём.

Рядом с роскошным хищным джипом стоял, дисгармонируя с ним, простенький, вполне травоядно улыбающийся «гном», не такой уж старый, на ближний разгляд.

– Девчонки, сколько вы тут зарабатываете?

– По тридцатке.

– Во, грабители, душегубы! – огорчился он, – Предлагаю вам маленькую разовую работу. На пару-тройку часов. Оплата – вдесятеро больше, чем здесь.

– Че-го?! – окрысилась Юля.

– Дитя моё, что за глупости у тебя в голове! Уборку в доме нужно сделать. В моём доме. Хорошую уборку. Завтра старинные друзья приезжают. Хочется встретить их в порядке-уюте. А домработница, как назло, заболела. Я привезу вас и отвезу домой, засветло всё успеем. Порядочность гарантирую.

– Нет, – отрезала Юля, – Мы с незнакомыми мужчинами не ездим куда попало.

– Меня зовут Станислав Семёнович. Я работаю адвокатом. Теперь я вам знакомый мужчина, – засмеялся «гном». Смеялся он хорошо, добродушно. – Девчонки, ну пожалуйста, выручите. Очень надо. Быстренько сделаете уборку – и домой. С денежками. Ну посмотрите на меня! Я безобидный человек. Я один. К тому же – старый. А денежки, ведь, на дороге не валяются.

– Секунду, – сказала Эля, беря за локоть Юлю, отводя в сторону, – Щас мы решим…

*

– Как это вы один в лесу живёте? – недоверчиво спросила Эля.

– Ну, во-первых, не в лесу, а просто в лесном массиве. До города – рукой подать. Во-вторых, совсем не один. Домработница. Верней, домоправительница. Это, которая сейчас в больнице, желчнокаменная болезнь у ней приключилась. Охранник: он в отгуле, дочку замуж выдаёт.

– Сколько комнат в доме? – деловито осведомилась Юля.

– Всего двенадцать. Но убирать не во всех, конечно. Только первый этаж.

– Как красиво! – Эля восхищённо озирала просторный зал со стенам, обитыми серебристым гобеленом, с пышными, витоногими креслами, с книжным шкафом старинного тёмно-вензельного изыска. На узорчатом паркете распласталась медвежья шкура, оскаленная голова стеклянно смотрела на облицованный изразцами камин. На стене, на гранатовом однотонном ковре, развешены сабли, кинжалы, шпаги, японские мечи с затейливой отделкой рукояток и ножен.

– Настоящие? – с любопытством приблизилась к ковру Юля.

– Больше, чем настоящие, – с гордым удовольствием пояснил Станислав Семёнович, – Коллекционные. Люблю острую сталь. Маленькая слабость. Ты тоже, судя по твоим глазкам, неравнодушна. Хочешь подержать в руках?

Он вынул из ножен короткую саблю, с шутливым церемоном преподнёс ей.

Она взялась за холодную резную рукоять, осторожно повертела перед собой клинок, любуясь сине-белым метаньем света на нём. Молча, вернула саблю хозяину.

– Если б ты знала, дорогая, сколько стоит эта вещь. Не нужно тебе знать.

– Давайте ближе к делу, – напомнила Эля.

– Конечно. Но вы, наверное, попить хотите. Небось, полдня мотались в жаре и пыли на чёртовом перекрёстке. Я вам фанты холодненькой принесу. Один секунд.

Маленький, округлый, многоулыбчивый хозяин Станислав Семёнович, «гном», двигался плавно, быстро и точно. Он исчез за дверью. Девочки продолжали бесцельно топтаться в зале.

– Двенадцать комнат у него, – недобро процедила Юля, – А мы втроём в одной комнатухе… Зря согласились. Не нравится он мне. И вообще… И работы здесь – до фига.

– Ну ладно, постараемся быстренько сделать, – вздохнула Эля, – Пылесос, наверное же, есть тут?

Вернулся хозяин с бутылкой фанты и двумя расписными стаканчиками. Налил почти всклень. Эля выпила залпом. Юля недоверчиво отпила половину, отставила стакан. Хотя фанта была вкусная, прохладная, с хорошим газом.

– Ты пей, не стесняйся.

– А я и не стесняюсь.

– Вот и замечательно! Полный порядок! – почему-то очень громко, чересчур громко воскликнул хозяин. Неожиданно отворилась дверь, за которой он исчезал, и в зал вошёл человек. Пожилой мужчина, вперекор хозяину, высоченный, жилистый, с впалыми, песчанно-рябистыми щеками, с жёстким цинковым взглядом.

Девочки встревожено уставились на вошедшего.

– Позвольте представить вам моего любезнейшего друга, высокочтимого… Иван-Саныча. Так скажем. А это, Иван-Саныч, наши прелестные гости: Эля и Юля. Ты взгляни, что за чудо-глазки у них. Ты видел когда-нибудь столько синевы в глазках? А и окромя глазок…

– Восхищён твоим выбором, старина, – растянулись в улыбке песчаные щёки, – Нет слов. Абсолют воплощённой юности. В двух экземплярах.

– Вы же говорили, что вы один… – растерянно пролепетала Эля.

– Решительно один, сеньориты, – нехорошо, не прежне, не гномовски усмехнулся хозяин, – Бессомненно один. С другом.

Успокойтесь, дорогие мои. Присаживайтесь. Мы очень хорошие дяди. Уверяем вас.

– Мы не ваши дорогие, – злость отвердила и озвончила Юлин голос, – Вы нас зачем привезли сюда? Для уборки? Вам нужна уборка?

– Уборка? – удивлённо поднял брови жилистый.

*

Пелена… багряно-фиолетовое душное месиво… оранжевые извивные лоскуты: отчаянье-беспонятье… стеклянные острые расколки, крапины: боль… черно-склизлые ползучие кляксы: страх… Пелена ломала, комкала и распластывала её, проникала вовнутрь, пыталась разделить её на части, сделать неживой, вобрать в себя. Ничего не было видно из пелены, но потом пелена стала расслаиваться и редеть.

Юля разглядела падающий и вздымающийся потолок с хрустальной люстрой, похожей на звездолёт. Но потолок загораживается каким-то круглым вязким пятном… Сбоку – плывущие стены… зал… камин – тёмно хохочущая пасть…

Она на полу… на чём-то мягком, рыхлом, лохматом… что это?.. собачья шерсть?.. медвежья шерсть, та самая медвежья шкура… Она прижата намертво к шкуре… чем?.. какой-то злобной силой… эта сила раздробила ей ноги, раскромсала живот, раздавливает в лепёшку грудь. Ни вздохнуть, ни отодвинуться от этой силы… А пятно перед ней… над ней… не пятно – голова… голова без лица – чудовище из ужастиков.

На страшном пятне проступает лицо… человек? Что за бред, где она, что с ней? Кто это? Знакомая образина… а… это тот, второй, жилистый… металлические плоские зрачки…

Что такое?.. почему она на полу?.. он – над ней. Она не помнит… была пелена, она захлебнулась в пелене… Он, наверное, уже убил её?.. это всё уже после?.. Кажется, нет. Стены и потолок… какие-то звуки… она видит эту голову… саднящая боль снизу… тошнота от душных, сырых выдыхов… Значит, живая. Значит, надо скорей убрать этот кошмар, вскочить, отбросить от себя это… вернуться в прежний, в обычный мир…

Она может лишь слабо пошевелиться… застонать. Ничего не выходит. Тело наполнено тяжкой ртутью. Это его злая ртуть… отняла все силы, растворила кости и мышцы, выела сознанье… Или просто она умирает? И звуки какие-то… С стороны… или в ней…

Она почувствовала, что боль притупилась, тяжесть ослабла, отвратная сопящая голова сдвинулась в сторону, стало легче дышать.

Он лежал рядом, на медвежьей шкуре, огромный, невероятный. На нём была белая майка… а кроме майки…

Юля с усилием приподнялась. Стены зала опять всколыхнулись, потолок улетел вверх, замерцали цветные искры перед глазами. Что с ней было? Почему она отключилась?.. почему не помнит? Она должна была сопротивляться, вырываться, убежать, позвать на помощь… Что они сделали с ней?

Жилистый повернул к ней лицо, безгубая щель рта разъехалась в улыбку. Он что-то говорил, до неё долетали огрызки слов: «… шая девочка… молодцом… не пережи… первый раз… привы… награжу… ещё постарай…».

Нелепые клочки музыки мелькали и гасли.

Юля тупо смотрела на бугор медвежьей головы, на беззвучно ржущую пасть камина, на вычурный тонконогий столик с оранжевой пластиковой бутылкой… Фанта. Два стакана рядом, один недопитый. Они пили фанту. Они ничего, кроме фанты, не пили и не ели. Потом она отключилась… Это от фанты, что ли? Эта пелена. Эта круговерть. Это бессилье… Что они туда намешали? Она выпила половину. А Элька выпила весь стакан. А где Элька? С Элькой что?..

Холодный вихрь пронесся у ней в голове и выдул остатки мерзкой пелены, и стены перестали качаться. Юля попыталась подняться на ноги. Но почувствовала на щиколотке жёсткие сучки пальцев.

– Эй! Праздник продолжается. Я ж сказал – награжу. Будешь довольна.

– Мне… надо…

– Не надо. Никуда не уйдёшь ты.

– Я… себя приведу… минуту… здесь…

– А-а. Ну давай. Там, на камине – салфетки.

Жилистый откинулся, прикрыл глаза в блаженном отдохновении. Музыка приплывала отовсюду: изящно-лживая, мелодично-подлая…

Юля отошла в сторону, тихонько подняла с пола и одела свои джинсы, застегнула пуговицы на блузке. Простые, привычные движения придали ей сил, почти перестали дрожать руки и коленки. Она направилась через зал к двери: Элька…

– Эт-та зря. Праздник продолжается. Стой, говорю!

Жилистый поднялся с медвежьей шкуры, выпрямился во весь рост, в одной своей майке.

Не обернуться б ей!..

Волна едкой тошноты опять взмутила сознанье. Опять покачнулись стены. Но ртутного бессилья уже не было. Вместо него пришла неожиданно спокойная, морозная ярость и осадила волну, и сделала весь мир хрупким и неправдашним.

– Не подходи… мразь, – свистящим шёпотом сказала она, – Убью.

– О как! – насмешливо озаботились наклеенные на песчаное лицо глаза из фольги, – Так прямо и сразу?

Юлин взгляд метнулся к дальней стене, к гранатовому ковру с развешенным оружием. Всё случилось почти, что не с ней…

– Сразу… – в ладони – прохлада знакомой сабельной рукояти…

– Сразу… – матовая фольга глаз совсем рядом. Слева – синь клинка, взнесённого для удара…

– Сразу… – молнийный плеск весёлой стали, что-то мягкое и вязкое на её пути…

Она стояла и зачарованно смотрела на дёргающееся на паркете существо. Несуразное, длинное существо, похожее на огромного богомола. По паркету растекалась яркая, красивая кровь. Вот кровь доползла до медвежьей шкуры, и шкура охотно принялась её пить.

Существо подёргалось и наконец затихло, и она догадалась наконец что это был человек.

Она подняла саблю и взглянула на свои пальцы. Они были белыми и холодными, уже не её пальцами. Они вмёрзли в рукоять и сделались рукоятью.

Юля легко-изящно подошла к двери, распахнула её.

Широкий шоколадный диван, сбитые на пол подушки. Голые покатые плечи, покрытые мелкими волосками, короткая шея, впадающая в затылок с морковной проплешиной – «гном». За ёрзающими плечами, на коричневом – соломенные Элькины пряди. Смятые Элькины стоны-всхлипы.

«Гном» выпрямился, обернулся к ней. Лицо его стало заливаться мелом.

Ни слова не говоря, на звонких ногах, Юля подошла к дивану. На ходу сам собою взлетел клинок на замах, весело и мощно рванулся вперёд…

5. Рамин Халметов

Девчонки были совсем не похожи на мать. Каштановые волосы матери стянуты узлом на затылке, а у них – одинаковые взбуробленные стрижки до плеч цвета мокрой в дожде соломы. У матери – вытянутый костистый нос. У девчонок – маленькие, забавно вздёрнутые носики. Глаза у матери – усталая морская волна. У девчонок – звончайшая влажная синь на подступах к ультрамарину.

Одеты обе в одинаковые белесые джинсики, но в разные покроем и цветом футболки. Сидят тоже одинаково, сомкнув коленки и расставив ступни в кроссовках: пятки шире носков.

Обе в одинаковым изумленье-испуге смотрят не на Рамина, а на рядом сидящую мать. Мать испугана-изумлена больше их. Глаза её обречённо блуждают по стенам кабинета. До неё дошло, что она только что рассказала Рамину всё, абсолютно всё, то, что нельзя было никому, никогда, ни за что…

– Господи!.. зачем же я!.. – потерянное бормотанье женщины, – Я же не… Никто же об этом…

– Александра Матвеевна, – как можно мягче и отчётливей сказал Рамин, – Ус-по-койтесь! Пожалуйста. Юля, Эля – успокойтесь. Не о чем волноваться. Уже месяц прошёл. Раз никто не увидел вас там, никто не узнал про вас до сих пор – слава Богу, в этом вам повезло, то теперь уже не узнает. Не переживайте. Посмотрите в глаза мне.

Мать и дочери по команде уставились на него. Рамин улыбнулся. Эта растерянная троица ему нравилась. Особенно, девчонки. Он им, кажется, тоже. Они тоже чуть-чуть улыбнулись. Бедлам взглядов начал стихать.

– Всё-таки… не понимаю… В мыслях не было – рассказывать, – уже спокойнее недоумилась женщина, – Всё рассказала. Зачем? Вы так посмотрели на меня…

– Вы правильно сделали, Александра Матвеевна. Надо было это сделать, – Рамин пригасил в себе маленькую душевную смутку. Смутку от своего самоуправства. Конечно, это он заставил её рассказать. Это его способность проникновенья. «Запрещённое оружие». Но в данном случае оно оправдано. Иначе, им не помочь, – Ничего не бойтесь. Вы пришли ко мне, к психотерапевту, на приём. Теперь я не только ваш врач. Теперь я ваш друг, который не оставит вас, пока у вас что-то неладно. Синички, вы верите мне?

– Верим, – одновременно прошептали их розовые губы.

– Значит, всё у вас наладится, придёт в порядок. Вы будете крепко спать ночами, вас перестанут мучить кошмары. Всё, что случилось, отодвинется далеко-далеко. И уже не коснётся вас никогда. Но теперь я хотел бы кое-что уточнить о вашем психическом состоянии. Если вам не слишком тяжело, расскажите, что больше всего угнетало вас в этот промежуток дней? Между тем… гнусным событием и сегодняшней нашей встречей. Коротко: образы, мысли, ощущения, желания… Эля?

Эля была более напряжена, но и быстрей отходила от напряжения. Взгляд у ней мягче, плавнее, беззащитнее. Под подбородком – крошечная родинка, которой нет у сестры. Волосы чуть-чуть светлее и меньше кучерявятся, чем у Юли.

– Мне всё время мерещится тот, который привёз нас… «гном»… тот дядька… маленький, толстый, раздетый. Он душил меня, кусал, сдавливал, бил по лицу. И всё кружилось в голове и тошнило… И кровь… Кровь из него… на постели… на мне… А он… хрипит… Н-не могу я!.. – тонко взвизгнула, сломилась она.

– Прости, Элечка, больше не буду об этом.

– А я скажу. Я хочу даже… сказать, – Юлины глаза – неимоверной четкости, взлетающие с лица; неумелые злые иглы из сини, – Что хотите, то и думайте, мне пофиг… А мне пон-ра-ви-лось их убивать. Когда они дёргаются… сдыхают… Я не жалею, что их убила. Я бы всех их поубивала!.. ублюдков… вурдов… ненав-вижу!.. тв-вари!.. как они могут!..

Искрошились слабые иголки, засорили синь. Беспомощно задёргались губы, гладкий лоб прочеркнулся больной складкой. Она тоже готова была к рыданьям.

– Хватит, Юля, хватит, забыла! Все всё забыли! Всё уже далеко! И не вернётся. Я обещаю вам! – повысил голос Рамин, напряг взгляд, словно стаскивал взглядом с девочек прозрачную, удушливую плёнку наважденья, – Вы возвращаетесь в себя. В себя. Становитесь прежними. Спокойными. Мы с вами преодолеем. Вот увидите. У нас есть кое-что для этого.

*

На младших курсах мединститута студент Рамин Халметов иногда развлекался с товарищами следующим образом. Весёлая и любознательная компания выгуливала на какую-нибудь окраинную, одноэтажную улочку города, изобилующую дворовыми собаками. Все свидетели эксперимента, кроме Рамина, скидывались по пятёрке – это был призовой фонд.

Вначале запускался «раздражитель»: один из ребят проходил вдоль дворов, мимо заборов, в основном, штакетных, выкрашенных в зелёно-салатный оптимизм; он шел, бодро насвистывая или перекликаясь с приятелями, постукивая палочкой по воротам, дёргая нижние ветки деревьев, словом, производя достаточное, в разумных пределах, количество шума. Дворовые собаки, соответственно с его движеньем, включались в обширный, вдохновенный, разнотональный брёх.

После чего вся компания для чистоты эксперимента группировалась на середине улице, в отдаленьи от псового обзора-обнюха, а вдоль дворов шёл Рамин. Он шагал молча, медленно, но свободно, останавливался, трогал ворота, иногда вставал на деревянные лавки и наклонялся над забором. Обстановки дворов, людей он совершенно не видел; его немигающий взгляд сосредотачивался только на изумлённых собачьих рожах. Племя четвероногих стражей порядка – от мелких, суетливых шавок, до медвежеподобных, неповоротливых чудищ – безмолвствовало. Круглые разнокалиберные глаза пялились на него в благоговейном трансе.

Если бы хоть одна собака перед Рамином загавкала, спор был бы проигран; таково было его собственное условие. Он проиграл всего один раз, когда имел глупость выпить до начала эксперимента бутылку пива.

После завершения эксперимента вся компания направлялась в ближайший пивной бар и честно прогуливала призовой фонд, зачастую одним фондом не ограничившись.

*

Я. Человек. Неслабейший из человеков. Законное на земле существо. Среди других законных существ. И несуществ. Я – то, что думаю про себя. То, что я вижу, слышу, чувствую. Я – в себе. И я – вокруг себя. Я плавно впадаю в мир, а мир плавно впадает в меня. Всё просто. Если согласиться со всем по первому, истинному приятью. Истинное приятье – моё приятье – детство. Детство – для соизмеренья и пониманья. Себя. Остального. Которое не менее важно и не более важно, чем я. Всё на свете можно понять, со всем можно общаться. С живым – напрямую: взглядом и словом. С неживым – через мысль, спокойное мечтательное желанье. Неживое – это тоже живое. Только очень медленное. Очень-очень…

Примерно так: детские ощущенья маленького Рамина. Он был подвижным, но сосредоточенным мальчиком. Он занимался молчаливыми гляделками или разговаривал с собаками, с кошками, с лошадьми… Собаки изредка возражали и пытались доказать свою правоту. Кошки возражали чаще собак, но ничего не доказывали, им достаточно было знать, что правы они. Лошади, в случае несогласия, просто предлагали подумать над тем, что ты сказал. Свои манеры общения были у коров, ишаков и верблюдов, у коз и овец, у кур и гусей, у пауков и муравьёв…

Летний день в Средней Азии жарок и долог, у шустрого смоляноглазого мальчишки хватало времени пообщаться со многими и осмыслить многое в своём неколебимо правильном, гармонично полезном мире.

Мальчишка вырастал, и будоражился, раздвигался во все стороны его плавный мир, делался резче и неочевидней; абрисы гармоничности странно путались и рвались; навалы сложностей, парадоксов и недосмыслов способны были ошарашить чувствительную натуру. Не ошарашили. Потому как, при всей своей своевольной огромности, взрослеющий мир Рамина сбалансирован был на заветном стержне – на неукосненьи того, что всё в нём можно понять. Всё доступно проникновенью. Если выстремить и нацелить себя.

Он, как никто, умел концентрировать свою личностную энергетику на проникновенье. Ему удавались маленькие чудеса.

Для него не существовало незнакомых и опасных собак. Злые и добрые, мелкие и огромные, цепные и свободные – все собаки сразу же признавали его над ними странную власть; относились к нему ни панибратски, ни с елейным обожаньем, но настороженно, недоумённо, почтительно. Он не был для них другом, он был повелителем, который может сделать всё, но не сделает этого.

В отрочестве ему не посчастливилось поучаствовать ни в одной полноценной уличной драке, хотя дралась меж собой пацаньва городской окраины регулярно и серьёзно, а Рамин был неробок, компанеен и азартен. Просто любая драка, стоило Рамину в неё ввязаться, начинала как-то потухать, делаться вялой, неинтересной, агрессивность соперников падала до нуля (сам Рамин никогда не был и не умел быть агрессивным, а принимал участие в потасовках исключительно ради поддержки товарищей). В итоге, опять возникали переговоры, нудно выяснялись причины стычки, причины почему-то признавались обеими сторонами «фуфлом на морозе», и соперники расходились с чувством испорченного праздника.

В юности у него было много необязательных приятелей и ни одного постоянного друга. Медленно, нелегко он начинал осознавать, почему. Феномен проникновенья был в нём более бедой, чем благом.

Невидимая, нечувствуемая сила способна была без нужды излучиться из тёмных, тенистых глаз Рамина, раздвинуть психо-запреты, эфемеро-заграды, преодолеть сокровенья чужого «я» и прикоснуться к чужой, охраняемой сути. И человек мог во внезапном порыве рассказать ему то, что ни за что не рассказал бы самым близким людям, мог поделиться мыслями, которых стыдился даже пред собою. Мог. Чтобы потом жестоко пожалеть об этом и избегать в дальнейшем с ним дружеских встреч и общих дел.

Позже, уже на старших курсах медицинского (специализацией, конечно же, была избрана психиатрия), он научился управлять своим хлопотным даром. Никакие апробированные методы, никакой самогипноз, никакая аутогеника здесь не помогали; он сам долгим и слепым наитием выработал приёмы, позволяющие надёжно блокировать в глубине сознанья источник своих странных энергопосылов. Он научился использовать их благоцельно и аккуратно, только тогда, когда требовали обстоятельства. Обстоятельств таких в практической работе психиатра было, хоть отбавляй.

6. Лора

Плоский дождистый вздор плетётся за окнами. Словно не май на дворе, а октябрь. На рельсах какие-то ремонтные работы. Ненастные люди в грязно-оранжевых жилетках, с ломами и огромными гаечными ключами. Электричка едет медленно, не как всегда, подолгу стоит на остановках. Будто хочет дать ей ещё несколько лишних минут, чтобы…

Что, чтобы? Ничего не чтобы! Всё плохо, всё очень несправедливо. Всё правильно. И пускай, и хватит уже… из пустого в порожнее… Решено. Её решение. Единственное решение, она сама его приняла, без вмешательства других: близких и дальних. Которым, всем до единого, на неё наплевать. Ну и плюйте. Ей тоже на всех наплевать. Она ещё молодая, у неё вся жизнь впереди. Ей только бы вырваться в эту жизнь. Забыть бы…

Через одну – её станция.

Ребёнок тихонько захныкал из своего одеяльного кокона. Проголодался. Хорошо, что вагон малолюден, на её сиденье и на соседних сиденьях никого нет. Можно спокойно покормить. Пока малыш сосал грудь, Лора изо всех сил старалась не смотреть на его розовое личико, не отдаться своим ощущениям. Мокрая лесополоса за нечистым окном – на это, на это пялиться; скрип пожилого вагона и стук колёс – вот этим заляпывать слух…

Малыш насытился, удовлетворённо почмокал губками, намереваясь ещё поспать. – Сейчас, сейчас… человечек.

Лора развернула его, сменила подгузник. С особой тщательностью запеленала вновь. Достала из сумки, расстелила на дощатом сиденье толстый шерстяной свитер, уложила ребёнка. Подоткнув рукава свитера, соорудила у подстилки бортик: «чтоб, не дай Бог…». Накрыла сверху маленьким пледом: «потеплей тебе будет». Пристроила сбоку пластиковый пакет; в пакете молоко в бутылочке с соской, пачка подгузников, ползунки, распашонки: «на первое время хватит тебе». Оглянулась. Вагон почти пуст. Безвнятные, дремлющие люди. «Всем всё по-фигу. Всем…».

За окном её станция. Сырая платформа медленно замирает. Лора поспешно идёт к выходу, сшагивает на щербатый асфальт. Всё…

Резиновый стук сдвинувшихся дверей. Склочный взвыв – сигнал отправления. Вереница вагонных окон перед глазами. Пустые, ещё напряжённые, ещё чуть слышно постанывающие рельсы под платформой. Сизая сталь мелко кропится дождём – успокаивается. Всё!..

Можно было до посёлка доехать автобусом. Она не стала ждать и пошла пешком. Семь километров по пустой дороге, расквашенной проливными дождями, под холодными каплями без зонта, мимо тусклых полей и оврагов. Именно то, что ей нужно сейчас.

Куда торопиться-то? Кто там сильно ждёт её?

Заболоченные неизбывным похмельем глаза отца: «А… ну что ж… приехала и приехала. Как оно там? А тута у нас видишь, как…».

Бдительный взгляд мачехи – рыхлой, задастой кобылицы, возрастом не намного старше Лоры, неторопливой, но хваткой, умело и намертво пристегнувшейся к овдовевшему отцу, к его добротному дому и ещё неслабому хозяйству: «Ты к нам на выходные, да? Ах, до завтра только? Славненько. Ну и как там дела у тебя в городе?»

Кому-то на этом серо-буром свете нужны её дела? В фабричной общаге, что ли, кому нужны её дела? Тем более, такое дело, как ребёнок. Как ей там жить с ним, в комнате с двумя соседками, прятать под кроватью от коменданта? Привезти его сюда? Можно представить, как его встретили бы… родственнички.

Надо было раньше, намного раньше… думать. Знала же… что всё получиться так. Знала… не верила. Надеялась. На что надеялась, дура?! Каких чудес ожидала? От кого чудес?!

Потому – правильно всё. Пусть едет человечек. До Еламенска – чуть больше часа; он поспит пока. Его обязательно увидят пассажиры, в крайнем случае, контролёры, машинисты, уборщики вагонов… Обязательно отнесут дежурному по станции, а там – в милицию; а оттуда, конечно – в дом малютки какой-нибудь. И никто не будет о ней знать, никаких там казённых слов, взглядов, бумажных волокит… А потом, со временем, найдутся ему приличные родители. Не такие, как она. Для такого чудесного мальчишки, чтоб не нашлось родителей!..

А она… заставит себя забыть. Нет у ней выхода. Она заберёт у отца кое-что из своих вещей и сделает всем большое «пока». Завтра же пойдёт на фабрику и напишет заявление о расчёте. И всё!

Уедет далеко-далеко, на восток, в город на берегу океана. Просто… хочется на берег океана. Начнёт там новую жизнь. Уже умную, уже взрослую новую жизнь. Она молодая и сильная. «Забудешь-забудешь, куда ты денешься. За-бу-дешь! Слышишь, ты!»

*

Заснуть она так и не смогла. Лишь слегка задремала под утро. И из этой маревной дрёмы вдруг одним рывком её выдрала оглушительная, ознобная сила. Она подскочила на диване, потерянно огляделась. Плач… Откуда-то горький плач. Плакал её малыш. Он был один. Ему было темно и страшно, он звал маму, а она не приходила. Он был голоден… он замерзал… он ничего не мог… он не умел жить без мамы…

Лора судорожно вцепилась пальцами в свои плечи, царапая их ногтями: может, хоть эта мелкая боль чуть-чуть приостановит поднимающуюся от живота к горлу волну истошной тоски и отчаяния. Что натворила она? Как могла?! Кто она теперь?!.

Через несколько минут, впопыхах одевшись, она уже бежала через посёлок, по тёмной дороге, к станции. Сердце прыгало меж ребёр, ушибалось о них. В грудях тяжело свербело, сгорало, просилось наружу предназначенное ему молоко. Семь километров. Первая электричка… любой поезд до Еламенска…

*

– Та-ак… спокойненько, девушка, спокойненько… ну-ка, ну-ка, давайте-ка сюда, потихонечку, на стульчик… вот, попейте водички… нашатыря дать понюхать? Нет? Уже лучше? Вот и хорошо. Только обмороков нам не хватало. Давайте-ка дышим, успокаиваемся и осмысливаем факты.

Короткие волосы дежурного лейтенанта были абрикосово рыжи, уши излишне оттопырены, а под глазами красовались крупные веснушки. Одну веснушку угораздило даже вскарабкаться сбоку на нос. Эти обстоятельства, а так же чрезмерная его моложавость и некоторая угловатость движений слегка убавляли общий визуальный респект лейтенантских погон.

– А факты таковы. Только не нервничайте, пожалуйста. Никакого новорожденного – ни мальчика, ни девочки, ни вчера, ни сегодня, ни из электричек, ни из поездов – к нам не поступало.

– К-как же так?.. – подбородок у Лоры продолжал мелко дрожать, ей никак не удавалось с ним справиться, – Как же его м-могли… не заметить?..

– Де-вуш-ка! Вы хорошо понимаете, что я говорю? Выпейте ещё воды, хотя – дайте-ка стакан, я вам валерьянки накапаю, – Так вот, его не могли не заметить. Вы же были у начальника станции, и я при вас ему звонил. Была опрошена бригада, производившая уборку вагонов вчерашней шестичасовой электрички. Никто не находил никакого ребёнка. Если бы кто нашёл – обслуживающий персонал, или пассажиры, или машинисты – его обязательно принесли бы в вокзальное отделение милиции. То есть – к нам.

– Я н-ничего не понимаю… – тихонько плакала Лора.

Лейтенант отличался терпеливостью и сердобольем. К тому же неплохо владел дедуктивным анализом.

– Предположим самую нелогичную и маловероятную версию. Ребёнка нашёл какой-нибудь пассажир и отнёс не к нам, а в любое другое отделение милиции нашего города. Например, по месту своего жительства. Но я, опять же, при вас звонил дежурному городского и дежурному районного управлений. У них – абсолютно вся оперативная информация. Не зафиксировано ничего подобного. Вот. Что ещё можно предположить? Ребёнка принесли в какое-нибудь медицинское учреждение? Об этих случаях всегда немедленно сообщается в милицию.

– Что же м-мне делать?.. – непослушными губами прошептала Лора.

Лейтенант, несмотря на молодость, был проницателен и педагогичен.

– Ребёнок вашей сестры не мог исчезнуть бесследно. Скажите, это действительно ребёнок вашей сестры?

– Да… – вздрогнула Лора, – Сестры… к-конечно.

– И сестра действительно не смогла к нам прийти?

– Д-да, не смогла. Я уже… вам… – пробормотала Лора, глядя на свои мокрые, запачканные дорожной грязью туфли, – Сестра почувствовала головокружение. Вышла на остановке, на секунду, вдохнуть свежего воздуха. А двери вдруг захлопнулись, и электричка уехала… с ребёнком. Ей стало совсем плохо, и она лежит… дома…

– Где дом?

– П-посёлок Котомак.

– Мнд, – покачал головой лейтенант, – Версийка, однако.

Лоре было не до лейтенантских сомнений.

– Что же мне… т-теперь?..

Лейтенант складом характера тяготел к конструктивному оптимизму.

– Если всё было так, как вы рассказали… Если так… Ребёнок не мог исчезнуть. Возможно, его подобрали на предыдущей станции, отнесли в местное отделение милиции или в больницу. Возможно, информация ещё не поступила в управление. Хотя… Чисто теоретически. А вам? Езжайте по станциям. Выясняйте, расспрашивайте людей. Мы тоже будем искать. Нате бумагу, ручку, садитесь, пишите.

– Что писать? – не поняла Лора.

– Как что? Заявление. И подробное описание случившегося. Подробное и достоверное.

*

Это тогда… тогда электричка задержалась из-за ремонтных работ на путях. Тогда. А сегодня, наверное, ремонтных работ не было, и электричка приехала в срок. Так же. Такая же. Та же… Зелёный, членистый, плоскорылый змей неспешно подкрался к платформе и расхлестнул все свои прорехи дверей. С десяток человек выпрыснулось из змеева чрева и направилось вдоль платформы, каждый в свою дальнейшую жизнь.

Она ехала тогда… в предпоследнем вагоне? Да, предпоследний.

Вот он, предпоследний. Тот же самый? А в нём… там, рядом с выходом, она сидела. А малыш лежал на скамейке – накормленный, согретый, и сладко посапывал. А может… а вдруг…

Лора, потеряв контроль над своим здравым смыслом, быстро шагнула в тамбур, через стекло внутренней двери заглянула в вагон. Народу было больше, чем тогда. На том, на бывшем их месте сидели два грузных, кожаных мужика и играли в карты. Напротив них, спиной к выходу – парень: вихрастая голова, схваченная наушниками, слегка покачивалась в лад своей музыке.

Лора едва успела выскочить мимо сходящихся дверей назад, на платформу. Коварный змей торжественно взвыл и рванул вперёд, словно за кем в погоню.

Лора продолжала бесцельно стоять на пупырчатом асфальте, слушая стук удаляющихся колес. Вдоль путей погуливал не резкий, но настуженный ветерок.

Дежурная по станции в синей форменной куртке, вышедшая отмахнуть жезлом стартующей электричке кругло-белое «добро», заметила Лору и направилась к ней. Дежурная была дородна, розоволица и пышноброва, с родинкой на щеке и тёмными необильными волосками над верхней губой. Её звали Аглая. Они пять дней уже, как сознакомлены были Лориной печалью.

– Прыгать в вагоны, выскакивать на ходу не надо; зачем? Что? Никаких результатов?

Лора покачала головой.

– Присядем на минутку, – кивнула Аглая на пустую, скамейку, – Успокойся. Приди в себя. Расскажи, где была, что ли. Для успокойства.

– В Еламенске, где же… – сквозь жёсткий комок в горле сказала Лора, – Снова в милициях: в вокзальной, городской… В горбольнице опять была. Людей на вокзале спрашивала. Потом назад поехала. В Лёдном выходила… в Светанке…

– С утра до ночи так и мотаешься? Который день уже?

– Шестой.

– Да, деваха! – вздохнула всей своей обширной грудью Аглая, – Не позавидуешь тебе. Ты в зеркало-то себя видела? На кого стала похожа.

– Мне всё равно… на кого я похожа. Мне только…

– Слушай сюда. Зацепила ты меня своим лихом. Жалко мне тебя. Хотя, по правде, жалеть тебя, вроде как, не за что. Я тебе злые, может, слова скажу. Но честные. И от души. Хочешь?

– Мне всё равно.

– Нормальному человеку не может быть всё равно.

– Значит, я уже…

– Не дури. Любую беду нужно уметь переживать.

– А зачем… её переживать?

– Ты из головы выбрось этот вздор. И не сбивай меня. Что скажу… Раз не объявился твой пацан за шесть дней, похоже, что уже не объявится.

– Как это!? – задохнулась Лора, – Куда же он?..

– Надо полагать, тот, кто нашёл его – себе оставил.

– Не понимаю. Разве можно… такое?

– В наше время всё можно. Ну например, проездом ехала какая-то женщина. Пересела в Еламенске на другую электричку или автобус и – ищи-свищи. Кто знает, где она живёт? Ребёнок только что из роддома. В каком-нибудь роддоме, в какой-нибудь больнице достала новую справку о рождении на своё имя. Может, знакомство есть, может, заплатила кому надо сколько надо. И всё. Её ребёнок. Вполне допустимо. Что ещё? Говорят, есть специальные наёмники, которые похищают детей для продажи за границу.

– Как, за границу?! – в ужасе встрепенулась Лора.

– Угомонись. Откуда в нашем захолустье взяться этим наёмникам? Никак невозможно. Так что, принимаем первый вариант. И я тебе прямо говорю. Если женщина решается присвоить найдённого ничейного ребёнка – значит, он ей очень нужен. Значит, вероятно, она не в состоянии иметь собственных детей; значит, она хочет и, главное, может заботиться о нём и стать ему хорошей матерью.

– А я? – изумилась Лора, – Я – его мать!

– Не обижайся, деваха; ты, к сожалению, хочешь, но не можешь. Ни жилья у тебя приличного, ни времени с ним заниматься, ни помощи, ни от кого. Ты же сама рассказывала. Зачем тебе мыкаться и его мыкать? Ты ещё не успела привязаться к нему. Всё забудется, отгорит. Будет у тебя другая жизнь, будет муж, будут дети…

– До свиданья, – Лора поднялась со скамейки.

Подбородок у неё опять начал дрожать так, что стали постукивать зубы, – Вы говорите… страшные вещи. Я не могу без него. А вдруг… всё не так? А вдруг ему… плохо? А вдруг он у злых людей? Я… как мне… Я не могу без него…

– Ладно, бедолага, – вздохнула дежурная, – Иди уже домой. Тебе выспаться надо. Иди. Тебе далеко добираться.

Они пошли в разные стороны по платформе. Спускаясь по бетонным корявым ступенькам, Лора услыхала в рельсах гул и колесный постук приближающегося поезда. Остановилась. Во внезапном зачарованьи уставилась на серебристые рельсы… красивые, звонкие, живые рельсы… два бесконечных, упругих, блестящих, восхитительных существа… совсем рядом, в двух шагах… такие загадочные… заманчивые…

– Эй, чего встала?! – расколдовал её сердитый зычный голос дежурной. Аглая издалека погрозила ей пальцем, – А ну-ка, без глупостей! Давай домой топай, сейчас твой автобус подойдёт. Домой, деваха. Поспать тебе… Утро вечера мудренее.

– Домой… Где же у меня дом, интересно? – шепотом удивилась Лора.

7. Лита Дванова

– Правильно сделала, что рассказала. Не сомневайся. Тебе сколько лет?

– Двадцать два.

– А мне двадцать девять. Не такая большая разница. Чтобы понять друг друга. Я тоже женщина.

– Вы замужем?

– Была. Недолго.

– А дети у вас есть?

– Нет… ещё.

– Надо же, – смутно усмехнулась Лора, – Совпаденье. Только у вас – ещё. А у меня – уже… Смешно, да?

– Тебе помощь нужна. Я могу тебе помочь. Ты для этого пришла в клинику.

– Зачем я пришла? Знакомая одна насоветовала. Ей делать ни черта на своей станции, она газеты читает. И вычитала объявление про вашу клинику. Знаете… я пришла, чтобы вы мне что-нибудь сделали. Укол какой-нибудь… А? Чтобы забыть. Насовсем. Забыть… Ведь наверное, имеются какие-нибудь такие уколы? А? Или методы какие-то. Гипноз. Чтобы стереть память. Часть памяти. Я серьёзно. Я заплачу. Сколько скажете. У меня есть…

– Забывательные уколы мы не делаем. А гипноз наш не стирает память. Он её лечит. Медленно.

– Медленно не хочу. Значит, зря пришла.

– Послушай меня, Лора. Я могу тебе помочь. И как женщина. И как психотерапевт. Ты не потеряешь память. Но уменьшится твоя боль.

– Моя боль не уменьшится. Она или есть вся, до отказа… вся… вот уже второй месяц… меньше невозможно, а больше некуда. Или нет её вовсе. Я уже не могу… не выдерживаю. Или ваш укол… Или… чтобы вообще… ничего. Раз – навсегда. Просто и надёжно. Мне… одно из двух. Чтобы выбрать, пришла к вам. Вижу, что зря. Нечего выбирать.

Лита всматривалась в сидящую перед ней молодую, тёмноволосую, бледную женщину: глаза, увеличенные, усветлённые отстоявшимся страданьем; подвинутые к переносице, уже в привычке долгого напряженья, дуги бровей; сизоватые тени на щеках и под обветренными губами… Явные и эфемерные следы проступившей изглубока жестокой тоски. Плохой тоски, которая может и впрямь одолеть человека. И слова её, похоже, всерьёз. От боли, от саднящих ожогов этой тоской. Одинокая женская беда. Среди общего безразличия. В лучшем случае, мимоходного сочувствия.

У Литы вдруг защемило, заныло в груди, колючий комок подкатил к горлу, под веки поднялась вскипающая влажная соль…

Она вышла из-за своего врачебного стола, перенесла стул, села рядом с Лорой. Положила руку на вздрогнувшее Лорино плечо.

Нужно было срочно сказать что-то очень сильное, очень достоверное, очень уютно-покойное. Нужно было применить психологический приём потоньше, поделикатней, поэффективней для скорой помощи обожжённому тоской человеку. Не искала она слов и не вспоминала приёмов. Потому что единственное было необходимо: просто молча сидеть рядом, с мокрыми глазами и некрасиво покривленными губами, молча сидеть и чувствовать внутри себя маленькую часть усмиряемой боли, перешедшую к тебе от болящего человека; а значит, болящему человеку рядом с тобой сделалось чуть-чуть легче. Они долго сидели так. Потом Лора поднялась. Шмыгнула носом, смущённо улыбнулась.

– Я тебя отвлекаю, наверное? Тебе работать надо. Я пойду, а?

– Завтра приходи. Пожалуйста, – у Литы невольно вышел такой же «шмыг» и улыбка, – Подольше поговорим. Я тебе расскажу кое о чём. Тебе поможет…

*

Мама, тётя Таня и семилетняя Лита ехали на поезде из своего из родного города Каначева отдыхать к морю. На берегу моря жила тётитанина мама, у которой они собирались остановиться. Лита ещё не видела моря и на поезде так далеко никогда не ездила. Поэтому она радовалась непрерывно: с восхищеньем смотрела в окно на бегущий назад разноцветный мир, выскакивала из купе в коридор понаблюдать за другими пассажирами, приставала к маме и тёте Тане со всевозможными расспросами.

Утром поезд подъезжал к какому-то небольшому городу. Мама, тётя Таня и Лита заканчивали свой завтрак и допивали чай. С верхней полки слез четвёртый обитатель купе – незнакомый попутчик, подсевший к ним ночью: крупный мужчина с квадратным лицом и большими волосатыми руками. Одет он был в жёлтую футболку и спортивные брюки с красными зигзагами. С собою у него была лишь кожаная сумка на ремне. Ему в этом городе надо было выходить, проводница в ослепительно белой рубашке уже заглянула в купе и вручила ему билет.

Незнакомый попутчик сидел около выхода и с удовольствием рассказывал, какой замечательный этот город, в который они въезжали, и в котором он жил.

– А вон та церковь на холме стоит уже двести лет. Её построил купец и промышленник Иван Никодимов – человек знаменитый в нашем городе. По сути, благодаря его капиталам и его энергичной деятельности, наш город и начал по-настоящему развиваться. Посмотрите, какая у неё изысканная архитектура? Как необычно отделан её купол!

Мама, тётя Таня и Лита, мало, что понимающая в архитектуре, прильнули к окну, чтобы получше разглядеть прославленную церковь.

Поезд уже тормозил перед вокзалом.

– О других достопримечательностях рассказать не смогу, потому как я, слава Богу, приехал, – торжественно произнёс незнакомый попутчик, поднимаясь и покидая купе, – Счастливого пути вам и всяческих успехов.

Через отодвинутую дверь видны были шагающие к выходу пассажиры: кто с вещами, которые тоже приехали; кто без вещей, которые просто хотели размяться и подышать свежим воздухом.

– Довольно приятный, культурный молодой человек, – сказала тётя Таня.

– Да, – согласилась мама, – Хотя на вид и не кажется таковым.

Лита озабоченно смотрела на открытую дверь. Потом соскочила на пол и направилась в коридор.

– Ты куда? – строго окликнула её мама, – Не вздумай пойти в тамбур.

– Не, мам, я тут, в коридоре.

Лита отошла в сторону, подальше от своего купе. Коридор был почти пуст, многие двери в купе прикрыты.

Она оттянула прижатое пружиной к стене плоское сиденье, вскарабкалась на него, сдвинулась к окну, опершись одной ногой на сиденье, а другой – на подоконный лакированный брус; высунула голову наружу над опущенной рамой. Внимательно разглядывала людей, проходящих по перрону. Ждала. Ждать почему-то пришлось долго, и стоять так было неудобно. Тепловоз уже прогудел, объявляя отправление.

Лита огорчённо вздохнула, намереваясь вернуть свою голову в вагон и слезть на пол, как вдруг увидела его. Незнакомого попутчика в жёлтой футболке, со своей кожаной сумкой. Он неторопливо, вразвалочку шёл мимо окна.

У Литы заколотилось сердце и слегка зазвенело в голове.

– Постойте! – крикнула она.

Незнакомый попутчик поднял квадратное лицо, удивлённо хмыкнул, узнав Литу, весело махнул ей ладонью.

– Привет, чадо. Бай-бай…

– Постойте!

– Чего? – строго спросил он.

Лита вцепилась взглядом в его серый взгляд и сказала медленно, негромко.

– Пожалуйста. Верните. Кошелёк.

– Чего-о?! – сузились и без того маленькие глаза и округлились рыхлые губы.

– Кошелёк, – ещё медленней повторила Лита, – Вы вытащили его из сумки у тёти Тани. Пока она смотрела в окно на церковь. Там её деньги. Верните. Пожалуйста.

Поезд плавно тронулся, перрон чуть заметно сдвинулся назад.

– Тебе показалось. Девочка. Показалось, – злым шёпотом сказал незнакомый попутчик, и глаза у него стали злыми.

Лита продолжала держать его взгляд в своём взгляде, в висках у неё звонко и слегка больно стучали красные острые молоточки. Она почему-то знала, что он не вырвет свой взгляд, пока она так смотрит.

– Кошелёк. Верните. Пожалуйста. Кошелёк. Верните. Пожалуйста. Кошелёк…

Перрон отодвигался уже быстрее. Поезд постепенно прибавлял ход.

Незнакомый попутчик повернулся и вдруг сделал шаг за поездом. Второй шаг… На лице его появилось неуклюжее изумленье, растерянность.

– Кошелёк!.. Пожалуйста!..

Рубиновый звон молоточков в висках у Литы делался всё сильней и опасней.

Незнакомый попутчик болезненно смял губы, дёрнул головой, но голову опустить не смог. Он вытащил из кармана брюк бежевый кошелёк и кинул его в раскрытое окно; кошелёк пролетел рядом с Литиным ухом, ударился о стенку купе, грузно шлёпнулся на пол.

Лита резко, с неприятным усильем, зажмурила глаза, распрямилась и тоже спрыгнула на пол. Сиденье громко отхлопнулось.

За окном мелькали пёстрые дома и деревья. Поезд набирал скорость. По коридору проходили пассажиры, стараясь не задеть маленькую взъерошенную девочку. Молоточки у Литы в голове стали тускнеть, удаляться. Она подняла кошелёк, засунула его за футболку, под мышку, чтобы незаметно пронести в купе и, улучив момент, тихонько положить в тётитанину сумку.

Лишь оторвавшимся мелким лепестком сознанья она вернулась на миг на перрон, к незнакомому попутчику…

Рослый мужчина неподвижно стоял, уставясь на на уменьшающийся вдали, уже игрушечный последний вагон. Лицо его было деревянисто от страха-недоуменья.

*

На третьем месяце работы в клинике «Надежда» Лита Дванова получила повод для душевных смут. Она уже перезнакомилась со всеми и сошлась со многими; работа, психологическая обстановка, взаимоотношения сотрудников – всё было просто и приятно; она чувствовала, что и сама пришлась всем по нраву.

На врачебных планёрках Эдуард Арсеньевич Невелов результаты её работы комментировал кратко, без взысков-похвал – новичок, всё-таки – но смотрел на неё благосклонно и затяжно. Эта затяжность-благосклонность не осталась незамеченной.

– А почему нет? – таинственно улыбаясь, в доверительной беседе сказала Нинель Филипповна, врач, чей кабинет соседствовал с кабинетом Литы, с которой она общалась чаще, чем с другими; сорокапятилетняя, слегка располневшая и подтаявшая, волоокая «цирцея», подуставшая от своей былой неотразимости, нажившая, благодаря оной, двоих детей от мужа бывшего и двоих от настоящего – известного тренера по дзюдо, – Я старше тебя в полтора раза и в чём-в чём, а в устройстве мужиков разобралась до последнего винтика. Эдуард Арсеньич – человек и мужик, каких почти не бывает на свете. Мне лично он оч-чень симпатичен. Если бы не мой «бизон»… Короче, на тебя он западает, медленно, но верно.

– «Западает». Что за слово такое… – поморщилась Лита.

– Не в словах суть. В обстоятельствах. В человеке. Про душевные качества Эдуарда Арсеньича говорить нечего, ты сама их прекрасно чувствуешь. Нравишься ты ему. И нравится он тебе… Уже-уже нравится – не надо делать лицо. Он давным-давно разведён, жена – за другим мужем. Сын взрослый. Живёт за границей. Никого нет у него, знаю, что говорю. Ты тоже, как я понимаю, свободна. Кончать пора со свободой. Чем вы не пара? Да, конечно, ему пятьдесят четыре. Да двадцать пять лет меж вами. Причина? Двадцать пять – тьфу! Если есть у людей чувства. Думай. Туши сомненья. Вы – друг для друга! Попомнишь меня.

Всё меж ними складывалось очень медленно, очень невнятно и непросто. Потому что для Невелова двадцать пять было совсем не «тьфу».

Как-то он случайно встретил её в городе. Наступал вечер вослед жаркому летнему дню. Проходя по людному проспекту, он решил заглянуть в маленький закуток-павильончик, утолить жажду стаканом минералки. Павильончик был отгорожен от уличной суматохи ярким пластиковым навесом и свисающей с навеса гирляндовой пеленой бамбуковых цветных столбиков, нанизанных на капроновые шнуры. Гирлянды покачивались от ветерка, столбики тихонько постукивали друг о друга. Через утлые зазоры Невелов разглядел в павильоне её. Он подошёл ближе, чуть-чуть расширил зазор.

Лита сидела за столиком боком и прихлёбывала что-то прохладительное из стакана. Народу в павильоне было немало, но её столик был пуст. Случайно или по её флюидному нехотенью никто рядом с ней не садился. Она не замечала его за плотной бамбуковой мишурой, а он в узких просветах её видел прекрасно, совсем близко, с лица. Смотрел, завораживаясь, волнуясь…

Почти незнакомая женщина. Ровная матовость лица в контрасте волос: обрушенной на плечи волны тёмнокаштана, подожжённого медью. Дерзко поднятый подбородок; и шея – тонкая, сильная; и нежная явь этой силы и уязвимости: он почти невиден отсюда, но он есть – пульсик над ключицей, маленькое биенье под кожей живой крови.

Неутомимая кровь – вмещенье странного духа, непокоя; чуткая энергия – женское существо, властно заполнившее женское тело. Великолепное женское тело: ничего недостаточного, ничего чересчурного. Нежданный раздор-раздвойство: гибкость, изыск, игра недалеко ещё отошедшей юности; густая, томительная магия полносильного и полнострастного наступающего тридцатилетья.

Да, свет юности в женщине бросок и силён, но тридцатилетье сильнее, оттого что глаза её уже не безмятежно юны. Оттого что глаза её – глаза психиатра, психолога, не единожды впускавшие в себя мрачные беды и надрывы чьих-то изувеченных душ. Оттого, быть может, пригас в них юный наив, и сделались они более тёмными, более глубокими, более пронзительными, чем должно им быть. Издержки непустячной профессии…

Поначалу Невелов хотел войти в павильон, поздороваться, поговорить с ней, хотя б перекинуться несколькими бодрыми фразами. Но отчего-то передумал, прошёл мимо входа, двинулся дальше по проспекту к станции метро. Бесцельно остановился возле журнального киоска, стал разглядывать крикливо глянцевые обложки, сердясь на себя за то, что передумал. В это время она подошла сзади.

– Здравствуйте, Эдуард Арсеньич! Ну конечно же!.. А мне вдруг померещилось, что вы где-то поблизости. Вот чудеса!

– Рад видеть тебя, Лита! – слегка смущённо улыбнулся Невелов. «Померещилось»… – подумал, – Наверное, увидела, как я на неё пялился из-за чертовых бамбуковых побрякушек».

Они забыли о всех своих делах и прогуляли по городу весь вечер, не замечая ни города, ни вечера. Разговоры их были легки, отвлечённы, азартны, бесполезны – на все темы, кроме одной. Они поели мороженого в кафе, выпили по полфужера сухого вина, затем пешком дошли до дома Литы. Она чинно-благородно держала его под руку.

– Образцово-показательный отец с умницей дочерью, – оценил себя Невелов.

– Возвращаются домой из публичной библиотеки. Но, мне кажется, мы не о том, Эдуард Арсеньич.

– Да… не о том.

– Так, может быть… пора уже?.. о том.

– Мн. Случайно у нас сегодня получился такой вечер… Лита. Возможно, больше и не получится…

– А возможно, и получится. А? – с весёлой ехидцей прищурилась она.

– Завтра мы станем уже другими, прежними.

– Это какими прежними? Я и завтра буду собой.

– Ладно, что-то я опять… не о том. Я очень рад, что тебя встретил сегодня. Вообще, рад, что… знаю тебя. Ты очень хоро… Ты – изумительная женщина. Я очень хочу, чтобы ты стала счастливой, во всём… Во всём. Тебе нужно…

– Стоп! Эдуард Арсеньич, вы сегодня почему-то всё время – мимо. Давайте-ка, я скажу. А вы не перебивайте. Только после того, как скажу, я сразу убегу домой. Хорошо? Чтоб всё не испортить.

Эдуард Арсеньевич давнько не видел вблизи, в темноте, женских глаз, взведённых на полную боевую мощь, поэтому с непривычки ощутил лёгкую слабость в коленях.

– Так вот. Вы – никакой не отец, я никакая ни дочь, даже для посторонних прохожих. Вы – мужчина. Я – женщина. Я не вчера родилась, мне уже предостаточно лет, чтобы не ошибиться. Я много ошибалась в людях. Я даже замуж успела выскочить… и развестись успела – было ослепленье на целый год, слава Богу, прошло. И мужчинам многим я нравилась и нравлюсь. А были – которые любили меня… не шутя любили. Но такая беда – я не любила их.

Так вот… с вами – совсем не так. Слышите, вы? О мудрый из мудрых, добродетельный из добродетельных! Желающий мне счастья где-нибудь, от себя подальше. Притворяетесь непонятливым, да? Как не стыдно! Так вот, знайте, что я знаю про вас… знаю… про ваши чувства… хоть вы и не желаете мне о них говорить. Деликатнейший из деликатнейших… эх, вы!

Ничего. Я терпеливая. Я подожду, когда вы поймёте всё. Когда вы дочувствуете. Я помогу вам. Я скажу вам… тебе… Что ты – самый необходимый… что ты – самый лучший, самый единственный… мужчина. Для меня. Другого не будет. Я говорю тебе это. Я подожду, когда ты мне это скажешь. Всё! Сегодня всё!

Она придвинулась к нему, быстро поцеловала в растерянные губы средь колкой бороды и усов и через секунду уже бежала, не оборачиваясь, к подъезду.

8. Трое

Невелов пересматривал учётные карточки пациентов. Рамин рассказывал о своей поездке в Рефинов.

– Пещера в полном порядке. Позавчера укрепили решётку на входе. Откидная решётка – прочные петли, арматурные прутья на сварке. Ключи я забрал под расписку: от решётки и от ворот в верхнем огражденьи воронки. Теперь мы можем спокойно планировать свои походы и ни от кого не зависеть.

– Да, это хорошо, – отозвался Невелов, – И хорошо, что никто случайный туда не попадёт.

– Проходили в пещеру. Втроём, втроём, разумеется, – уточнил Рамин, перехватив вопросительный взгляд главврача, – Мы с водителем и представитель местной администрации. Вполне сухо. Ничего подозрительного. Никаких неприятных ощущений. Мрачновато, конечно. Оставили там привезённые фонари с аккумуляторами и раскладные стулья. Всё остальное будем брать с собой.

Рамин рассказывал о своих дискуссиях с руководителями посёлка Рефинов по поводу заключения договора об использовании воронки, находящихся там каменных глыб и, в особенности, пещеры для лечебных психотерапевтических сеансов клиники «Надежда».

Лита слушала рассеянно. Она любовалась согдийским бронзовым профилем Рамина.

Черты облика его удивительно соответствовали сущным чертам: горбинка крупного носа – самоцель, напор, вдохновенность; рельеф губ, спадающий штрих горечи – изыски возможных страстей – возможность жёсткого их обузданья; плотный, слегка выдвинутый подбородок – последовательность, взвешенность поступков и мнений; антрацитовый выплеск волос на лоб, тень бровей и ресниц над глазами – неразгадка, непростота человека.

Лита укромно улыбнулась воспоминанью о самой первой их встрече, в первый день её работы в клинике. Это была воистину сильная встреча. Она заметила тогда, как дрогнул уверенный взгляд восточного «паладина», какой-то почти неуловимый разлад скользнул в нём, какой-то вспых-неустой на краю нечаянной томительной пропасти. Не преминул разглядеть и он в густом малахите её глаз подозрительную краткую ярчь, внезапный толчок самочинной сладостной катастрофы-полёта-паденья…

В первую, в самую первую их встречу… А вслед за встречей она узнала, что он уже девять лет, как женат, что жена у него – модельер детской одежды, что зовут её Света, что живут они в трёхкомнатной квартире на улице Магистральной, что двое сыновей-младшекласников у них, что…

Она очень трудно и очень быстро выбралась из своей катастрофовой пропасти, он – из своей. И на ровной, уже неколеблемой тверди, на дружеской приязни они привыкали и привыкли общаться. Воспоминанье о том давно стало для Литы спокойным, красивым сантиментом.

– Ну что ж. Завтра, друзья мои, открытие, так сказать, сезона, – с нотками торжественности заключил Невелов, – Я со своим капитаном, Рамин со своими девчонками и ты, Лита, со своей подопечной. В девять выезжаем на микроавтобусе; водителя надо предупредить. Форма одежды походно-спортивная. Что брать с собой, в принципе, ясно, но еще раз уточним попозже. Ваши пациенты на месте?

– Мои ждут давно, – сказал Рамин.

– Моя тоже пришла, – отозвалась Лита.

– Мой вот-вот появится. Собираем их у меня в кабинете. Будем знакомить и знакомиться. Завтра действуем одной командой.

9. Семеро

– Максимум, полтора часа, – сказал Невелов рыже-усому щекастому здоровяку-водителю микроавтобуса, – Отдыхай, Митя. Но бдительности не теряй. Вперёд, первопроходцы!

Они подошли к краю громадного зелёного блюда, вдавленного в земную поверхность с аккуратностью и фантастической мощью. У блюда было сравнительно небольшое дно и очень пологие ровные склоны. Трава на склонах была как-то особенно плотна и низкоросла, её зелень казалась сочней, чем на остальной равнине. Впечатление совершенства немного портили разбросанные по блюду беспутные клоки серо-зелёного кустарника: дикого шиповника и колючего тёрна.

Утреннее, ещё не знойное солнце спадало с новенькой лазури, зажигая зелёный мир блюда-воронки осмысленной жизнью. Воздух – вкусный, травянисто пахучий, перемешивался тонким ветерком.

Спускаться по склону было легко и приятно: ноги сами шагали, требовалось только не позволить им безответственно побежать. Никаких тропинок не наблюдалось: местные жители не интересовались воронкой, круговое сетчатое ограждение, надо полагать, способствовало тому.

Шли вольной ватагой. Впереди, рядом друг с другом – синички: обе в одинаковых защитных рубашках, чёрных шортах и белых кроссовках: лишь бейсболки на соломенных стрижках, у Эли жёлтая, у Юли бежевая, да небольшая сумка на Элином плече позволяли их различить. Они оглядывались по сторонам остро и настороженно. Им хотелось побыстрей миновать открытый, издалека видимый склон и спуститься вниз, в заросли.

За ними – Лора в лёгкой хлопчатой куртке, в вельветовой панамке, надвинутой на лоб, тоже с сумочкой на плече. Она почти не оглядывалась, окружающие пейзажи её мало интересовали, и никуда не спешила: бесстрастно шла туда, куда почему-то шли все.

Старшая часть группы слегка приотстала: Дроздов – в пятнистой зелёно-бурой футболке от полевой формы; Рамин – в видавших виды джинсах и в клетчатой ковбойке; Лита – в синих брюках, такого же цвета блузке, в белой кепочке на голове; Невелов – в серой ветровке. Дроздов нес на плечах рюкзак с питьевой водой и бутербродным завтраком, Рамин – сумку с походной аптечкой.

Первозданная благодать июльского утра после городских сует подействовала на всех.

– Вот оно, лекарство от болезней, – рассуждал Рамин, оглядывая окрестную идиллию, – Утешенье от всех невзгод. Вот где надо построить новую клинику.

– Со временем, может быть, и построим, – согласился Невелов.

– Обязательно построим, – откликнулась Лита, – Большое, красивое здание. Наверху, чтобы всё было видно. Насадим вокруг сосен.

– Почему сосен? – спросил Рамин.

– К этим ароматам – ещё хвойного, смолистого. Что может быть лучше! Загородный филиал нашей клиники. Нет. Это в городе будет филиал, а тут – главная клиника. Наберём новых сотрудников – умных, душевных людей…

– А меня примете охранником? – усмехнулся Дроздов, 83 Буду душевно охранять, стараться.

– Мы тебя назначим начальником внутреннего режима, – пояснил Невелов, – Будешь контролировать всеобщее настроение. Наличие улыбок на лицах. Нарушителей штрафовать.

– Всё у нас будет хорошо, – заключила Лита, – Эй, девчонки, слышите?! Всё будет хорошо! Выше головы!

Синички охотно покивали. Их настороженность развеивалась солнечным ветерком. Эля сорвала цветок из травы. Юля попыталась бейсболкой поймать бабочку.

Они добрались до дна воронки, до каменных глыб. Зелёный горизонт вокруг поднялся. Голубой купол неба уменьшился и стал более выпуклым. Картина камней, навечно замерших в загадочном беспорядке, вносила уже другие тона в настроенье: неизбежно почтительное «О-о!» перед воплощённой огромностью, тяжестью, бесстрастьем, неодоленьем.

Камни были сизо-серых, буро-каштановых, песчаных цветов: древние базальты, граниты с проблесками кварца и слюды. Теневые бока запятнились мхом. Рядом с ними разрослись жёсткие кусты тёрна, сердито топорщился репейник, трава была выше и беспорядочней, чем на склонах. Между камнями, словно с их разрешения и под их покровительством, росли юные берёзки и клёны. Взрослых деревьев почему-то не было, лишь редкие высохшие стволы; вероятно, по неведомым причинам им не удавалось достичь своей взрослости.

Из-под ног прыскали в стороны мелкие ржавые кузнечики.

– Змея-я-а!! – вдруг взвизгнула Эля тонко-пронзительно, с частотами, близкими к ультразвуковым, рванулась в сторону, налетела на рядом идущую Юлю, сшибла её с ног и сама упала сверху. В траве мелькнула живая бечёвка ужика с тёмной головой и оранжевыми пятнышками.

– Ох уж эти цивильные барышни, – проворчал Дроздов, подняв Элю и помогая подняться Юле, – В школе по зоологии, небось, двойка была за пресмыкающихся.

– Элька, ты совсем дура! – Юля сердито встала, морщась от боли, разглядывала набухающую кровью ссадину над локтём от острого края притаённого в траве булыжника.

– Я чуть не наступила на неё. Я не хотела. Очень больно, да?..

– Нет, очень весело.

Рамин снял с плеча сумку с аптечкой, Лита достала из неё спирт, вату, пластырь. Юля, вывернув пострадавшую руку, не мигая, заворожено созерцала свою ранку и стекающую к кисти струйку крови.

– Юль, ты чего? – тревожно спросила Эля.

– Хватит любоваться, – Лита быстро убрала кровь ватой, продезинфицировала ссадину под тонкий взвой, присевшей от боли Юли. Наложила лоскут пластыря, – Жить будешь. Долго и счастливо, на радость ближним.

Все тронулись дальше, вскоре подошли и обогнули самую огромную каменную глыбу высотой метров шесть, состоящую из двух соединённых кусков. В них находилась пещера. В нижней части, там, где камни вминались в землю, был вход в неё. Весь остальной раздел меж камнями с расстояния почти не замечался. Стык был занесён давней землёй и оброс кляксами серого мха.

Они остановились, разглядывая странную глыбу.

– Вообразите великана, – сказал Рамин, – который разрезал этот камешек на две части или подогнал два разных камешка друг к другу. Потом выдолбил в них пещеру с выходом, соединил камешки в один, аккуратно поставил сюда и даже зашпаклевал разрез глиной, землёй или чем там ещё… Полная ахинея. И вот она перед вами.

– Может быть, пещеру выдолбили уже в сросшихся камнях? – неуверенно предположила Лита, – А осколки постепенно увозили.

– Ахинея номер два.

– Интересно, чем выдолбили? – отозвался Дроздов, – Механическим инструментом? Пещеру таких размеров, с узким выходом? Невероятный труд. Можно расплавить камень мощным лазером.

– Там нет никаких следов расплава, – пояснил Рамин, – Обыкновенные грубые сколы.

– Такое впечатленье, друзья мои, – серьёзно сказал Эдуард Арсеньевич, привычно теребя пальцами бородку, что кто-то очень могущественный, для кого такие трюки с каменными глыбами – сущий пустяк, сделал всё это в шутку. В ехидную шутку. Мол, нате вам, и попробуйте разгадать. А? Отметим это, как ахинею номер три. Может быть, когда-нибудь разгадаем. Может, и нет. Но сегодня у нас с вами другие цели.

Он подошёл вблизь к решётке из прутов арматуры, закрывавшей вход. Её зрелище на диких камнях было живописно-нелепо. Решётка была собрана и сварена без малейших потуг на эстетику, укреплена прочно, но неровно, так как неровен был камень, куда вбивались штыри для петель. Рамин отпер большой амбарный замок, откинул решётку. Вход был свободен. Но они не торопились входить.

– У кого какие ощущения? – обратился ко всем Невелов, – Ухудшения самочувствия. Тревога, страх, неуют. Навязчивые образы. Не появилось такого? Ещё раз вслушайтесь в себя – всё ли в порядке.

Все чувствовали себя прекрасно. Всем было интересно, что там.

– Ты как? – тихонько спросила, Лита у Лоры.

– Нормально. Здесь действительно… полегче дышать. Что-то действует. Только знаешь… сдаётся мне, что это «что-то» – не от воронки. Не от камней вовсе, – Лора перешла на полушёпот, доверительно улыбнулась, – А оттого, что ты… рядом.

Рамин тронул за плечо Невелова, предлагая отойти в сторону. Понизил голос, чтоб остальные не слышали.

– Вспомнил я, Эдуард Арсеньич, одну вещь. Как-то вдруг пришло в голову. Скорей всего, пустяк, случайное совпадение. Но…

– Говори, говори.

– Тот прискорбный случай семилетней давности со Смагиным и его пациентом. Когда это произошло, вы знаете?

– Летом, по-моему.

– И вы, и я пришли в клинику после этих событий. Смагина мы не знали, и точная дата его гибели никого особо не интересовала. Но пару месяцев назад мне понадобились кое-какие данные из личных карточек сотрудников. Мы с нашим кадровиком Ниной Сергеевной выписывали их. Зашёл пустой разговор об уволенных сотрудниках. Нина Сергеевна достала из сейфа отдельную стопку их карточек и показала мне. В том числе, и Смагинскую. Из праздного любопытства я глянул на последнюю дату его работы. Дата его смерти. Тогда я просто глянул и забыл за ненадобностью. А сейчас вдруг вспомнил – седьмое июля. Он был здесь со своим пациентом седьмого июля. Сегодняшнее число. Ровно семь лет назад. Вероятно, в это же время. Поздним утром. Отчего-то умер здесь пациент Смагина. И что-то сделалось с самим Смагиным, приведшее к трагической аварии.

– Семь лет… – нахмурился Невелов, – Седьмой месяц, день седьмой. Мистическое число? Ты веришь в мистику?

– Нет. Я верю в психику.

Невелов взял Рамина под локоть, отвёл ещё дальше от остальных, терпеливо ожидающих, поглядывающих на них с лёгким недоумением.

– Я тоже. Но немножечко озадачил ты меня. Что произошло в пещере? Сердце человека редко останавливается само по себе. Семь лет…

– Я рассказал вам, Эдуард Арсеньич… И наверное, зря.

– Нет, Рамин, не зря.

– Совпадение даты – чистая случайность.

– Наверное. На девяносто девять процентов. Но один процент…

– Тут можно при желании нагородить таких фантазий… Мы же с вами здравые люди. Психиатры.

Невелов молчал, отрешённо уставившись в одну точку.

– Эдуард Арсеньич, – забеспокоился Рамин, – В чем вы сомневаетесь? Заходить или нет? Из-за этих дурацких семёрок? Эх, зря я сказал.

Невелов очнулся от своих размышлений.

– Прекращать поход? Глупо как-то. Несолидно. Нет объективных причин. А субъективность, мистика, она…

– Вот именно! Я ж говорю…

Они вернулись к остальным.

– Внимание, друзья мои, – объявил Эдуард Арсеньич, – Сделаем небольшой привал. Располагайтесь на травке. Вот здесь, в стороне. В стороне. Отдохните, сосредоточьтесь. Проникнитесь, так сказать, величием момента.

А мы пока сходим в пещеру на разведку. Я и… Симон. Да, мы вдвоём с Симоном, – повернулся он к Рамину, к его недоуменью-досаде на лице, к его уже открытому для возраженья рту, – Да, хватит двоих. Не обсуждаем. Кто-то же должен остаться с женщинами. Мы – туда и назад. А вы… Располагайтесь. Чудесное место для привала. К входу не подходите пока. Не надо подходить к входу.

Часть вторая

Нечет

1. Лита

Словно полуденный зной сморил его: нетяжкая усталость, недолгое забытьё. Словно отодвинувшись от своих будних дел, он на несколько минут прилёг, расслабясь, откинув голову, прикрыв веки, чтобы лишь умерить напряженье жесткой мысли под ними. Отнюдь без намерения задремать, но вдруг задремал, против своих привычек.

Лицо недвижно живо: тонкая бледность, как освет изнутри, спокойная пауза перед продолжением мысли и действия. Вот-вот – он откроет глаза, поднимется, удивлённо хмыкнет: – Ничего себе! Заспать средь бела дня. Во – старость чёртова! Только-только прикоснулся к дивану.

Только-только…

Не диван под ним, а специальная кровать реанимационной палаты. Серо-зелёная плоская подушка. Тёмные шнуры датчиков, прикреплённых к груди и к голове. Белые тонкие трубки с зажимами. Экраны, циферблаты аппаратуры контроля и жизнеобеспечения.

Жизнеобеспечения на краю жизни. Кома. Прихожая между «быть» и «не быть». Две двери, обе заперты. Какая откроется раньше – в ту и войдёшь.

Дежурный реаниматолог, высоченный, под потолок, мужичище с плоской спиной и вытянутой лошадиной головой, бросил с верхотуры себя последний взгляд на приборы, удовлетворённо кивнул и направился к выходу.

– Вам здесь, в принципе, находиться нельзя, – с лёгкой склочкой в голосе сказал он Лите, смирно сидящей у двери на стуле, – Это же не простая палата, а реанимация.

– Мне Фёдор Петрович разрешил.

– Я знаю, что вы знакомы с главврачом, знаю, что он разрешил, знаю, что вы наша коллега. Я не возражаю, я не понимаю, зачем. Состояние его пока стабильно, но от внешнего мира он начисто отключён. Кома – есть кома. Ни он – вам; ни вы – ему.

– Не совсем так, – аккуратно возразила Лита, – Иногда появляется возможность связаться с человеком в бессознательном состоянии и даже воздействовать на него. Очень редко, правда. Я должна попробовать.

– Вы полагаете, получится?

– Зависит от меня. От нас с ним. У меня есть некоторые шансы.

– Вы экстрасенс?

– Чуть-чуть. А главное… мне очень дорог этот человек. Очень дорог.

– Ну что ж, – высоко сверху вздохнул врач, – Думаю, понимаете, что к аппаратуре – ни-ни. И к нему очень близко – не надо. Успеха вам.

Палата была рассчитана на двоих больных, но соседняя кровать пустовала. Никто не мог помешать сосредоточиться. Воздух в палате был кондиционировано свеж, чуть прянен медикаментами. За полуприкрытыми оконными жалюзи, после выкипевшего жаркого дня отстаивался вечерний покой; не живительно прохладныйоткуда взяться прохладе – благо, хоть бессолнечный, бледный.

Лита, поднялась со стула, подошла, наклонилась над Невеловым. Почти незаметно было его дыханье. Но он дышал. Сердце билось редко, но ровно – уверенно прыскала вверх светонить на осциллографе. Зрачки под веками неподвижны. Но лицо совсем не тронуто тенью бесчувствия.

Бесчувствия… Как случилось? Что там встретило их в проклятой пещере? Эдуард Арсеньевич сказать не может. Симон Дроздов говорит путано и неохотно. Не ужас, не отчаяние, судя по выраженьям их лиц. Но у них были разные лица, они по разному приняли то, что увидели.

Они прошли по узкому входу в пещеру: первым Невелов, за ним Дроздов.

Остальные, вопреки требованию Эдуарда Арсеньевича, стояли у входа и ждали.

Вход представлял собой корявый проём в сросшихся каменных глыбах размерами ниже среднего роста человека и чуть шире его плеч. Вход был недлинен и прям; в середине его тусклой буро-землистой тени виднелось густое сажевое пятно – отдалённый мрак самой пещеры, слабые высветы из мрака – фонарики ушедших.

И вдруг – там, в пятне, что-то вспыхнуло: нет, не осветительные лампы включились, как в первую секунду показалось Лите; необычный свет – резкая, холодная платина, а за светом прилетел колкий сквозняк, ледяной бисер брызнул по коже. И что-то ещё, третье, кроме света и сквозняка, какой-то беззвучный электрический окрик заставил их с Рамином, стоящих первыми у входа, окоченеть на месте, что-то заклинило их неизбежно безрассудный порыв ринуться туда, к ним, на помощь, на выручку.

Они отмёрзли и ринулись, конечно – Рамин впереди, крикнув Лите и другим, чтоб ушли в сторону, Лита за ним, крикнув, чтоб остальные ушли в сторону – но через время, через короткое время, когда вспышка иссякла, рассыпалась в бледно мерцающую пыль.

Вся пещера была на виду. Мертвенный свет отблескивал от каменных издолбов стен, от бесформенных камней на земле. Мириады ледяных искр дрожали в воздухе.

У противоположной стены, между камнями, они увидели неподвижно лежащего лицом вниз Невелова. Невдалеке от него Дроздов пытался подняться с земли, ему не удавалось устоять на ногах, он терял равновесие и оседал на колени.

Лита с Рамином, перепрыгивая через камни, подбежали к Эдуарду Арсеньевичу. Рамин перевернул его на спину: никаких видимых ран, повреждений. Тронул пульс на руке – сердце едва ощутимо бьётся.

Глаза плотно закрыты, даже зажмурены, ещё осталось усилье на веках, должно быть, от той вспышки. В зловещем мерцании лицо выглядело странной маской.

– Что!? Что здесь?.. – растерянно повернулась Лита к Дроздову, опять пытающемуся встать на ноги, – Что? Почему он?..

Симон старался их разглядеть сквозь белесые круги и тёмные пятна перед глазами. Рамин подошёл, подставил ему плечо, он наконец смог выпрямиться.

– Вы… зачем?.. сюда?..

– Что было здесь?! – тонко, зло крикнула Лита.

– Эдуард Арсень… вспышка… перед ним… проклятье… всё плывёт… Он жив?

– Жив, – сказал Рамин, – Без сознанья.

– Сейчас… сейчас… – Дроздов свирепо тряс головой, сжимал ладонями виски, пытаясь обрести равновесие и здравомыслие, – Скорее… тут нельзя… Скорее, выносим его. Выходим.

Он оторвался от плеча Рамина, с трудом устоял на ногах.

– Выходи сам, – сказал Рамин, – Мы за тобой. Я его вытащу.

– Н-нет. Вдвоём. Я уже… ничего. Скорее!

Они подняли Невелова, потащили к выходу: Рамин, подхватив под мышки, Симон, стиснув зубы и округлив глаза, в злом напряжении, чтоб самому не упасть, поддерживал ноги.

У выхода стояли синички и заворожено глядели на происходящее.

– Вы!? Вы как!.. Зачем?! – грозно зарычал на них Рамин, – Кто разрешил?!

– Мы хотели… Нам показа… – пролепетала Эля.

– Во-он!

Синички мигом расколдовались и бросились в проём. В конце узкого проёма они едва не сбили с ног Лору. Лора, в отличие от синичек, вначале подчинилась приказам Рамина и Литы. Но бесцельно подождав у входа, она тоже решила присоединиться к остальным. Таким порядком они и выбрались наружу – растрёпанные, ошарашенные, присыпанные каменистым крошевом и пылью: Лора, синички, Лита и Невелов в руках Рамина и Симона.

Эдуарда Арсеньевича отнесли в сторону от проёма, уложили на мягкую траву, в тень молодой берёзки.

От яркого солнца у Симона вновь закружилась голова, он неуклюже сел рядом, привалясь спиной к берёзовому стволику.

Рамин достал из аптечки нашатыря, дал ему понюхать. Протянул флакончик со спиртом, Симон, не морщась, не ощутив крепости, отхлебнул глоток.

Лита пыталась привести в чувство Невелова: расстегнула воротник рубашки, протёрла лицо и шею смоченной в прохладной воде салфеткой.

– Нет… дело серьёзное, – заключил Рамин, вынимая из аптечки коробку с комплектами заправленных шприцов.

Лора стояла неподалёку, ничем не занятая, но готовая к помощи либо приходящему в себя Симону, либо Рамину с Литой.

Синички же, наоборот, отошли от остальных и, сами не сознавая для чего, вновь приблизились к входу в пещеру. Они замерли у проёма, с настороженным вниманьем уставились в клочок холодного слабеющего мерцания в глубине каменной норы.

– Чувствуешь, да? – шепотом спросила Юля.

– В пещере кто-то есть, – восхищённо прошелестела Эля, – Невидимый.

– Мы не видим его. А он видит нас.

– Да… Я ещё там, тогда… А ты?

– И я.

– Почему-то я его не боюсь.

– И я.

– Мне кажется, он… хочет, чтобы мы… Позовём его?

– Я зову.

– И я зову.

– Он не сделает нам плохого, – облизнула сухие губы Юля.

– Я знаю…

Остальные были заняты и не обращали вниманья на их нелепую медитацию. Ещё бы немного, и синички, подчинясь вздорному наважденью, полезли бы в проём, в пещеру. Лита первая случайно подняла на них взгляд.

– Вы что там делаете?

– Н-ничего, – вздрогнула Эля.

– Что увидели?

– Ничего…

– Девчонки! – опять рассердился Рамин, – Вы не понимаете, что это опасно? Что это очень опасно. Идите сюда.

– Извините, мы больше не будем, – сказала Юля.

Они неохотно отошли от проёма. Юля наклонилась к сестре.

– Он уже здесь.

– Здесь? Ага… рядом с нами.

– Он красивый. Он сильный.

– Ага. Как большая кошка.

– Нет. Как маленькая пантера. Невидимый.

– Никому ни слова о нём.

– Само собой…

Инъекция кордиамина, затем инъекция мезатона, запасённых с собой Рамином, не изменила состояния Эдуарда Арсеньевича. У него был не обычный обморок, а глубокая кома.

– Всем быстро к машине, – скомандовал Рамин.

Сбегав к проёму, заперев замком решётку, он поднял на спину Невелова и, тяжело дыша, зашагал к склону воронки. Симон пытался навязать свои услуги, но был забракован, как транспортное средство, поскольку сам ещё нетвёрдо держался на ногах.

Сиденья в микроавтобусе не раскладывались. Пострадавшего уложили на широкое заднее сиденье, устроив под голову сумку и поролоновую подушечку, которая нашлась у водителя Мити. Лита придерживала его согнутые в коленях ноги. Рамин следил за общим состоянием.

Микроавтобус мчался по трассе к городу. Симон, напряжённо морщась, кусая пепельные губы, рассказывал о происшедшем в пещере.

– Вспышка. Не только света… больше, чем света… В ней что-то было… безумное, отвратное, притягивающее. Полная темнота… И вдруг – вспышка. Хотя… Эдуард Арсеньич… Может, для него – не вдруг. Он задержал меня в проёме и сообщил, что семь лет назад здесь отчего-то умер человек. А втрой – погиб после. Когда вошли, он велел мне оставаться у входа, а сам пошёл вперёд. Я не собирался его слушаться и двинулся за ним. Он обернулся и так посмотрел на меня… Я увидел в свете фонаря его глаза. Он повторил громко: «Ты. Останешься у входа.» И я, как ни странно, остался. Под его гипнозом. Хотя гипноз на меня никогда не действовал. И тут – вспышка. Клубок света с футбольный мяч. Жёлто-белый… Я не успел рассмотреть, потому что Эдуард Арсеньич бросился к ней и загородил её. От меня. Это было что-то… – голос у Симона смялся до корявого шепота, – не из человеческого мира… нельзя этого человеку… ни за что нельзя…

Я очнулся, бросился к нему. Вспышка погасла. В воздухе возникла какая-то блестящая пыль. Я не добежал до него. Меня сжало, словно в огромных тисках. В голове закружилось, потемнело, я перестал видеть и слышать. Но сознания не потерял. Такое впечатление было, что меня насквозь прошивает гигантская швейная машина: вонзается невидимая игла, а за иглой нить… Не больно, но… мерзко… безнадёжно… и холодно. Потом тиски разошлись. Я был на земле и не мог встать. Я кое-как расслышал голоса, разглядел смутные фигуры. Это были вы.

– Вспышка… – мрачно сказал Рамин, – Вероятно, выброс какой-нибудь «ультра-неизвестной» энергии из какого-нибудь «ультра-неслыханного» пространства. Мощный импульс, воздействующий на психику, на физическое состояние человека. Семь лет назад – Смагин со своим пациентом. Сегодня – Эдуард Арсеньич. Угораздило нас… день в день, минута в минуту… А я… Я же об этом… Мне б задуматься первому. А я, наоборот, Эдуарду Арсеньичу… И-ди-от!

– Ты про что? – удивилась Лита.

– Да так… ладно. Неудачный день.

Неудачный день…

Городская больница неотложной помощи. Эдуарду Арсеньевичу – реанимационная. Симону, состояние, которого по дороге улучшилось – общий осмотр, что-то тонизирующее и отправка домой, на отдых. Самочувствие синичек опасений не вызывало.

Лита добилась разрешения остаться здесь. Главный врач был хорошо знаком с Невеловым и даже чуть наслышан о ней.

Она – рядом с ним. Получится ли хоть чем-то ему помочь?

Лита перенесла стул к кровати, села, не сводя глаз с больного.

Узнать бы, почувствовать бы. То. Что он встретил там и чем спокойно поразился. Уж никак ни свет, ни звук, ни жар, ни стужа, ни яд, ни радиация, ни ужас, ни отчаяние, ни ненависть… Какой же стихии позволил он затопить себя без остатка? Нет!.. не без остатка. Если жив человек, непременно останется… останется хотя бы нитка одна…

Ариаднова нить в Лабиринте, по которой можно выбраться в прежнее. И у него обязательно есть эта нить, и наверное, и конечно же она связана с нею. «Только бы выбраться! Только бы… во всём разберёмся потом, оценим-осмыслим потом, и друг друга вновь узнаем потом, после… Только бы выбраться!».

Вот уж некстати… Самовольство безнужных слёз, терпкий наждак в горле.

Лита достала платок, быстро утихомирила глаза, прогнала сутолоку мыслей. «Собраться. Сосредоточиться. Ему нужна ты. Сильная. Неукротимая. Любящая. Что было и есть меж нами…».

Он лежал, подняв лицо за потолок, за облака, за звёзды; устремив закрытые глаза и запечатанные мысли к Тому. Не к ней. Значит, и ей тоже необходимо пробиться… Туда, где он. И Там с ним встретиться. Должен же он ей помочь! Чуть-чуть приоткрыть запертую дверь, снять хотя бы запоры. А дальше она сама…

Он лежал и слушал её. Может быть даже – слышал. Она тихонько говорила.

– Мой. Только мой. Единственный. Лю-би-мый. Напрасно подумал ты. Напрасно. Что сможешь где-то быть без меня. Здесь? Там? Нет. Я говорю – нет. Нет, не сможешь. Я тоже не смогу. Я не хочу. Мы пробьёмся друг к другу. Вот увидишь. Ты увидишь и скажешь, что я права. Давай же пробовать. Ты – оттуда. Я – отсюда. Всё получится, давай пробовать. Вспомни меня. Мой…

2. Лора

Служебный микроавтобус под водительством Мити, соучастник всех вояжей тревожного дня, развозил их по домам.

Первыми выходили синички. Микроавтобус вырулил в узкий проезд меж двумя девятиэтажками, развернулся на асфальтовом лоскуте двора.

– Точно, всё в порядке? – вглядывался Рамин в девочек, – Какие-нибудь особенные ощущения? Головокружение, слабость? Нет?

– Всё – о кей, – заверила его Юля.

– Я провожу вас.

– Да вот он же, наш подъезд.

– Провожу-провожу. А завтра мы с вами встречаемся у меня в кабинете. Как штык – в девять ноль-ноль.

– Будем, – пообещала Эля.

– Мама ваша дома?

– Дома, не волнуйтесь, – сказала Юля, – Правда, ей – в ночную сегодня.

– Значит, вы одни на всю ночь?

– Первый раз, что ли?

– Мн… – потускнел Рамин, – Первый – не первый… А сегодня… Что-то как-то не нравится мне сегодня.

– Чего не нравится? – насторожилась Юля.

– Девчонки, а поехали ко мне. Я в гости вас приглашаю. Места всем хватит. Света будет рада. А уж мои сорванцы-то… У меня двое сорванцов, а я к ним – двух классных сорванчих. Серьёзно, поехали, я вас у мамы отпрошу.

– Так наобум в гости не ходят, – строго сказала Юля, – С чего вдруг? Будто мы одни не ночевали. Вы нас совсем за детсад держите.

– А мама сказала, что, может быть, её подменят, – вспомнила Эля, – Одной аппаратчице нужны отгулы к отпуску.

Они вошли в обшарпанный, тусклый подъезд, никого не встретив на пути, поднялись на второй этаж, остановились на площадке против двери с цифрой восемь.

Рамин в сомнении потёр пальцами переносицу.

– День сегодня такой… нервный. Ладно. Телефон мой у вас есть. В любое время дня и ночи, с поводом и без повода. Маме – моё почтенье. До завтра.

Он спускался медленно, почти неохотно. «Сумбур какой-то… не могу ухватить, – тихонько пробормотал он сам себе, – Что-то не так делаю? Что-то всё сегодня не так…»

Подходя к микроавтобусу, он обратил внимание на стоящий невдалеке чёрный джип. Машина, как машина, ничего особенного. Только номер не местный. «Почему не местный? Да что с этого…» За рулём в ожиданьи кого-то – водитель. Имя таким – легион: обыкновеннейшая слоновая кость черепа, банальнейшая пустошь лица, утомительно пошлое золото нашейной цепи, весёлая полосатая маечка на оплывших плечах.

Рамин задержался перед открытой дверцей, повернув голову к водителю; водитель равнодушно глянул на Рамина. «Что он забыл здесь сегодня, этот пришлый джип, совсем ни к чему ему быть здесь, этому джипу… Впрочем, что за вздор! Мало ли иногородних машин в городе, мало ли разных людей в доме? Глупости. Нервы.»

– Мы будем ехать или мы не будем ехать, – недовольный бас Мити, – Темнеть скоро начнёт.

Следующим вышел Симон.

– Подышу немного.

Он качнулся, ступив на асфальт. Сердито тряхнул головой.

– Мутит тебя? – спросил Рамин.

– Нет, тут… другое. Тут занятная даже картина. Словно внезапно меняется скорость движения всего вокруг. Словно ты спрыгнул с крутящейся карусели. Или, наоборот, запрыгнул. Ощущенье своей инерции. Вихри какие-то.

– Может, лучше тебе?..

– Ерунда, пройдёт. Проходит. По твёрдой земле прогуляюсь.

Рамин вытащил из кармана бумажник, достал визитку.

– Вдруг что – звони, не раздумывай. Да, и свои телефоны оставь. Мало ли…

Простившись, Дроздов быстро зашагал по тротуару, опять слегка покачнулся.

Лора схватила свою сумку, решительно вынырнула в открытую дверцу машины.

– Симон! Если вы не против, я составлю вам компанию.

– Мне? – удивлённо обернулся Дроздов.

– Я здесь тоже… недалеко. Почти по пути. Тоже хочу подышать.

– А-а. Ну, раз так… Приглашаю подышать дуэтом.

– Молодец, – кивнул ей Рамин, захлопывая дверцу.

Им молчалось вдвоём нетрудно, спокойно, долго. Не было суетной нужды поиска слов и тем для разговора. Им и в голову не пришло попытаться друг друга развлечь или друг другу понравиться. Лоре самой было невдомёк, зачем она вышла из машины, соврала, что живёт поблизости. Уж менее всего, чтоб подставить Дроздову своё плечо, потеряй он вдруг равновесие. Он тоже ничуть не озаботился, что предпринять с увязавшейся за ним сумрачной дамой. Какое ему до неё дело? Как и ей до него.

Правая сторона улицы распушилась, раззеленилась в городской сквер, с фонтаном, с брусчатыми, обсаженными людьми скамейками, со стекляшками кафе, павильонов, игровых автоматов и прочим развлекательным фаршем.

– Присядем? – кивнул Симон на скамейку, доставая сигареты, – Или ты спешишь?

– Не спешу. Мне спешить некуда.

– Сколько лет тебе?

– Двадцать два.

– Хорошо.

– Что хорошо?

– Хороший возраст.

– Для кого как.

– Пить хочешь? – сменил тему Симон.

– Очень, – призналась Лора.

Он встал, широким шагом достиг ближнего киоска, вернулся с двумя откупоренными бутылками пепси-колы. Уже у скамейки его опять слегка качнуло.

– Раньше такого не было с вами?

– Давай на «ты», а?

– Д-давай.

– Было. После контузии. Но это давно было. И сегодня… совсем не контузия.

– А что?

– Знает, наверное, один Невелов. Я ничего толком не понял.

– Совсем ничего?

– Хорошо, что мы пошли в пещеру с ним вдвоём. Лучше было бы никому не ходить. Плохое время. Плохое место.

– Раньше, говорят, ходили. Многим помогало.

– Двоим не помогло. Семь лет назад. Двое домой не вернулись. А теперь… Эдуард Арсеньич.

– Что же это за вспышка такая? Откуда взялась?

Взгляд Дроздова ушёл в тень.

– Нельзя туда никому. Эта пещера – не для людей. Её – закрыть поскорее… закопать, засыпать, затрамбовать. Залить водой всю воронку. Чтобы – никто и никогда.

– Там было страшно?

– Там совсем не было страшно, – с лёгким раздраженьем отчеканил Симон, – Там совсем не было интересно. Там – никак не было. Это – не для человеческих чувств. Понимаешь?.. Всё. Хватит. Давай, о другом. Пожалуйста.

– Ладно, – повела плечами Лора. Поднялась со скамейки, – Ну что, пойдём дальше?

– Пойдём. Ты меня, считай, уже проводила. Мой дом – за этим сквером. Теперь я тебя буду провожать.

– Сама дойду. Со мной всё в порядке.

– Со мной тоже. Почему я должен отказать себе в таком удовольствии? Если ты, конечно, согласна. Где ты живёшь?

– Я… далеко живу. Общага кондитерской фабрики. Улица Туманова.

– Ого! Чего ж вылезла из машины?

– Отвечать обязательно?

– Виноват… – чуть стушевался Симон, – А вообще, сама-то ты откуда?

– Наверное уже – ниоткуда, – глухо сказала Лора, – И уж точно – никуда.

Пауза вышла душноватой, вязкой и протянулась до конца сквера, и захватила ещё часть улицы.

– А у меня дома арбуз в холодильнике, – грустно объявил Симон, – Красный. Холодный. Вчера купил. Съесть не могу.

– Не беда, – рассудила Лора, – Скорми ближним своим.

– Нету ближних. Арбуз есть. А ближних нету. Одни дальние.

– Придётся самому отдуваться.

– А если я тебя попрошу зайти на полчасика и помочь, ты, конечно, откажешься.

– Конечно, откажусь.

3. Синички

Их вытряхнула из снов внезапная ледяная тревога. Они почти одновременно соскочили с кроватей, обошли раздвинутую ширму, отделяющую их угол от остальной комнаты.

Мать стояла босиком на полу в ночной сорочке. Тоже только-только из сна. Она повернулась к ним; в глазах – недопонятый ещё, вязкий испуг, утленькая надежда: может, всё-таки, ещё сон?..

Трое в комнате. Как, откуда взявшихся?! Огромных… чужих… чужой запах – запах недобра, небрежной проломной силы… Как они здесь?!. Зачем?..

Тот, стоящий у двери: утиный нос и оладьи губы… глаза мелки и остры. Другой, который ближе: белесая щётка-стрижка, скошенный подбородок, круглые торчащие уши… во взгляде – масляная, мутная желть… Самый огромный: полосатая майка под коричневой с красными клиньями курткой… он неспешно прошагивает по комнате, словно не замечая хозяев, плюхается на стул-нога за ногу. Щекастое медленное лицо. Череп – полированный светлый булыжник. Бульдожьи глаза – в в удовольствии-покое. Он смакует эффект своего вторжения.

– Ну что, птицы, проснулись? – почти весело взглядывает он на остолбеневших девочек, – Молодцы. Тогда быстренько умываться, чистить зубы, заплетать косички. И – в путь. Завтраком вас накормят в другом месте. Вкусным завтраком.

– К-как вы?.. – смогла наконец выговорить мать, – Двери же… замки же…

– Для нас, фрау, открываются любые двери. Замки уважают нас. А вы, я гляжу, нам почему-то не рады. Обидно.

Голос Булыжника, вперекор его облику, высок, бархатист, плавен.

– Что вам надо от нас? – мать сделала два шага, встала между ним и дочерьми.

– От вас, фрау, ничего, – усмехнулся Булыжник, – Вы, вообще, здесь лишняя. Вы, по нашим сведениям, сейчас должны быть на ночной смене. Что ж это вы уклоняетесь от трудовых обязанностей?

Юля с Элей почти одновременно облизнули губы. Сердца их одинаково колотились под сатиновыми ночнушками. Причина появления этих громил была ясней ясного. Кто сможет помочь? Что делать? Куда их собираются везти? Туда?.. Наверное…

– Кто вы такой? – с отвращением смотрит Юля на короткую латунную шею в золотой цепи, стараясь не поднять взгляд до его взгляда.

– Ваш ангел хранитель, птицы. Неужели не нравлюсь?

– К-куда вы нас повезёте?

– В путешествие. В увлекательное путешествие.

– Какое путешествие!? – тонко вскрикнула мать, – Не трогайте их!

– Вот кричать не надо, фрау, – посуровел голос Булыжника, – Могут сделаться неприятности.

– Не трогайте их! – умоляюще искривились губы женщины, – Они ни в чём не виноваты. Им всего по пятнадцать лет. Я отвечаю за них… за всё…

– К сожаленью, фрау, в этой жизни каждый отвечает за себя. С детства. Ну так, что стоим, птицы? Одеваться.

«Мобильник… на тумбочке у кровати… – мельк Юлиной мысли, – незаметно вызвать Рамина…».

– Все мобильники – сюда, на стол, – изловил её мысль Булыжник, – Сюда, я сказал!

– У нас один на двоих, – пролепетала Эля.

– Я обыщу, если надо. А теперь одеваться. Ширму убрать. Телефон есть в квартире? Нету? Хорошо. Вы, фрау, чего ждёте?

Мать дрожащей рукой открыла свою сумочку.

Булыжник бросил мобильник девочек на пол, не вставая со стула, хрястнул по нему каблучищем. Материн телефон положил себе в карман.

– Н-не трогайте их… п-пожалуйста! – сминался, близился к рыданиям голос матери, – Я сделаю всё, что… Я з-заплачу, я откуплюсь. Сколько надо?..

– Сколько надо, фрау, – искренне развеселился Булыжник, – то вам и во сне не приснится. Но у вас есть друзья, я знаю. Душевные, деловые друзья. А вдруг помогут.

– Да-да! – воодушевлённо всхлипнула женщина, – Конечно, помогут, обязательно помогут… мы сделаем всё. Девочек только не трогайте, а?.. оставьте, умоляю вас!

– Нет, фрау, девочек мы заберём. Девочки будут в полном порядке. Если вы и ваши друзья будете благоразумны, вы скоро с ними встретитесь.

– А к-куда вы их?.. А сколько вы хотите? Не трогайте их, а? Богом прошу! Возьмите меня… возьмите лучше меня!

– Не надо, фрау, пускать пузыри, – скучно сказал Булыжник, – Вы останетесь дома, будете сидеть тише мыши и ждать нашего звонка… А, у вас же телефона нет. Ну тогда – письма нашего. С условиями. Недолго-недолго ждать. Очень недолго.

Булыжник повернул голову к своим бесстрастным сообщникам, словно проверяя, на месте ли они. – Ну что, готовы? – он встал, оглядел одевшихся Юлю с Элей, – Быстро умываться, в туалет… и в путь.

Перед выходом Булыжник кивнул Утконосу, тот извлёк из кармана наручники, сцепил ими правую руку Эли и левую Юли.

– Вы что, так нас по улице поведёте? – расширила глаза Эля.

– Всего лишь до машины, цыпа, – ухмыльнулся Утконос, – Пять утра. Не надейся, не увидит никто.

– Но, на всякий случай… – Булыжник снял с вешалки перед дверью Юлину ветровку, набросил её на сцепленные руки девочек, – Придерживайте. И помните: один лишний звук или движенье – и вас нет на свете.

Пустая пыльная лестница, серые почерканные панели. Подъездная дверь, недавно установленная металлическая створа на плавной пружине. Кнопка цифрового замка; замка нет, его сняли, чтобы сменить на домофон… чтобы сменить, но не сменили: до сих пор – ни домофона, ни замка. И ни души у подъезда, и сонный двор безжизнен… и машина невдалеке, чёрный джип.

Ладонь Булыжника лежит на Элином плече, Эля пригнулась под её тяжестью.

Утконос идёт вперёд открывать машину. Булыжник поворачивается к другому бандиту. Делает какой-то знак пальцами. Достаёт из кармана мобильник, вертит им в воздухе.

– Вернись, отдай фрау её телефончик. Для связи. Только в темпе, мы ждём.

Ушастый кривится, исчезает за дверью.

Утконос сел за руль, завёл машину. Булыжник бесцеремонно втолкнул девочек на заднее сиденье. Ждут Ушастого. Вернулся Ушастый.

– Порядок, – дёрнул-кивнул головой.

– Точно порядок? – ласково спросил Булыжник.

– Точней не бывает, – голос Ушастого дряблый, сырой. Скошенный подбородок неприятно сморщивается. Желтое масло в глазах недвижно.

Ушастый садится рядом с девочками, Булыжник – на переднее сиденее, и машина выруливает со двора.

4. Лора

Сон, хитрый прилив, накрыл, затопил её на короткое время. И отхлынул. Она поднялась, села на кровати, нащупала ногами, надвинула шлёпанцы. Непривычные, не её шлёпанцы. Не её кровать. Комната чужая. В окне, в незнакомом окне – раннее утро. Уже утро. А недавно совсем, а невыносимо давно… так верилось, что его не будет, так хотелось, чтоб его не было, этого утра. А оно есть. А значит, и всё – есть. Всё прежнее. Она – прежняя. Нет, она хуже, чем была вчера. В миллион раз хуже, чем была с ним ночью. С ним!..

Симон спит, зарыв пол-лица в подушку. Как он может так спать? Тяжёлые плечи мерно приподнимаются-опускаются резким, редким дыханьем. «Его сон глубок, как колодец… нет, как овраг, – так вдруг подумалось Лоре, – и неровен, как дно оврага; он крив, он изрезан рытвинами каких-то недобрых видений; он загромождён обломками давних, а может, недавних бед и неладов». Симон беспокойно вздыхал, даже постанывал во сне. Иногда его плечи вздрагивали. Он словно пытался глубже погрузиться в подушку, шарил рукой в поисках покрывала, чтобы отгородиться… не от холода, от другого… от вчерашнего, наверно. Вообще-то, они нехорошо поступили. Зря. Нехорошо. После вчерашнего… они ночью, самым бессовестным образом… Будто ничего вчера не случилось. Неправильно всё, странно всё. Может, от нервов? Ни она, ни он и не думали… Какой-то внезапный, вздорный, истеричный шквал их накрыл…

«Мужчина после женщины должен спать красиво», – пришла мысль. Она усмехнулась своему «открытию». «Да. Должен».

Симон некрасиво спал. Где-то внутри, под горлом, у ней скользнула утлая змейка жалости к этому огромному, сильному, беспомощному мужику. Она осторожно провела пальцем по его плечу. Плечо дрогнуло. Он не проснулся, но откинулся на спину, подняв лицо. Лицо во сне так и не сделалось мягче-безмятежней.

«Ну что ты, что ты? – одними губами спросила его Лора, – Что тебе не даёт покоя? Ты опять вспомнил, да? Вчера, со мной, ты забыл, а теперь, без меня, ты вспомнил. Ты – не без меня. Я – вот она, рядом. Я буду рядом…».

Лора вдруг отнеслась от себя, разглядела себя со стороны, разглядела сварливо-презренно. «Совсем уже ополоумела! Ты чего гонишь пургу-мелодрамщину? Если тебя, дуру, затащили в постель, попользовались тобой, то значит… Значит, что ничего не значит. Так, мелкий эпизод. Проснётесь – улыбнётесь – разойдётесь. Каждый – к своим проблемам. А в его проблемах – не ты. Не ты. Может, сейчас одеться, уйти потихонечку. Не объясняться, не смущаться, не врать. Наверное, правильней всего».

А вчера он сказал…

Лора встала в смутном чувстве, стараясь бесшумно ступать, подошла к окну. За окном обыкновенная, серо-зелёная, асфальто-тополёвая улица, пустая, без машин и людей. Рано ещё. Сколько там, на часах? Десять минут шестого. Сегодня суббота. Не спешит никто никуда.

А вчера он говорил тако-ое!.. Вчера он сказал, что она теперь будет жить здесь Всегда. С ним. Она родит ему троих сыновей и одну дочь. Четверых детей. Или больше. Он обязан иметь много детей и вырастить их.

Потому что слишком много детей не родилось по его вине. Поэтому что им не у кого было родиться. Он постарался, чтобы – не у кого… От неё зависит его жизнь, она искупитель его вины, она – незаслуженная награда ему…

Чересчур, через край красивого, нелепого, нетерпеливого, невозможного наговорил он ей, а она верила, потому что была в его объятиях телом, в его наважденном плену душой. Это было вчера. А после самого распрекрасного-рассумашедшего «вчера» всегда приходит здравомысленное «сегодня». И ставит всё и всех на прежние места, и выветривает розовый туман. Се ля ви, господа-товарищи.

Лора отвернулась от окна, направилась к своей одежде. Остановилась, задержалась над ним, спящим.

Глаза его были плотно закрыты. Зрачки под веками неподвижны. Но – показалось ей, может – чуть-чуть тронулись укромной улыбкой углы жестких губ. Что-то мелькнуло хорошее там, в его мерещном мире. Что-то увидел он. А вдруг – её и увидел?.. «Может – не всё безысходно так? Может быть, стоит ещё попытаться? Пожелать себе… себе с ним… Он вчера всерьёз говорил. Искренне. Он – не то, что… Он – настоящий. Ты ему… кажется, нравишься. И он тебе…

Да хватит слюни размазывать! – зло осадила она себя, – Щас тебе, на подносе! Ага… всё сразу, за один вечер. Бюро добрых услуг. «Счастливую жизнь заказывали? Получите свеженькую, только что из духовки». В-выкуси-ка! Он, может, и настоящий. А ты уже нет. Что, забыла уже, да? забыла? То, что наделала ты… т-тварь!.. А ну пошла вон отсюда!».

Лора одела свою футболку, тихонько взяла джинсы. Вздрогнула от пронзительного телефонного звонка.

Машинально протянула руку к трубке, отдёрнула.

Симон быстро вскочил с кровати, снял трубку.

– Да, Рамин, да… что слу… да, со мной всё в порядке, самочувствие прекрасное. Что случилось? Как пропали? Просто не отвечают? Ты когда звонил? Совсем ничего? Вряд ли. Неужели… Конечно, еду. Постараюсь. Поосторожней там. Подожди меня.

– С синичками что-то, – сообщил он Лоре, торопливо одеваясь. Мобильники молчат.

– Может, разрядились, – неуверенно сказала Лора, – Может…

– Всё может. Дай Бог, чтобы тревога оказалась ложной.

– Я с тобой.

– Ладно. Бегом. Ловим такси. Или что там попадётся.

5. Лита

Густейший снегопад, снегосверженье. Непроглядно белая стихия вокруг – стерильная торжественная погибель. Никого нет, не было, не будет; тебя прежней нет: ты – невесомый парящий клочок изумления в снежном бескрае.

Один раз, в самом начале, ей удалось вынырнуть оттуда, меж слоями тумана увидеть ночную палату, неподвижно лежащего на кровати… самого дорогого её человека; обнаружить себя, бессильно прикорнувшей на пустой соседней кровати… «зачем на кровати? нельзя, ей разрешили только сидеть… сидеть рядом с ним, сейчас войдёт дежурный врач или сестра – будет скандал… встать… быстро».

Не получилось встать. Туман сознанья загустел, завихрился, в тумане возник причудливый кратер и опять втянул её в ослепительно белую грозную красоту.

Она медленно плыла в снежном несусветье – бестелесная и бесстрашная; всё вокруг вздымалось – срушивалось, кипело упорной неживой жизнью. Снег совсем не был холоден, он не таял, не умел таять, он не был ватно пушист или льдисто колок, он не копился слоем внизу, а пропадал куда-то, он не имел веса и не занимал объёма; Лита, двигалась не через, а сквозь него. Ничего не разглядеть было ни вблизи, ни вдали, но она знала, что ей – туда.

Она вдруг почувствовала. Со счастливым отчаяньем. «Ну наконец!.. наконец-то. Здесь?.. почему здесь? Боже, почему здесь?.. хотя бы здесь уже, хотя бы в этой белой чужой эфемерии.

Он приближался ей навстречу. Он жестом остановил её.

– Эдуард!

– Всё, Лита. Дальше нельзя.

– Нельзя? А что там? Ты оттуда?

– Ещё нет.

– А тебе назад со мной можно?

– Тоже нельзя.

– Где же ты? Что случилось с тобой в пещере?

– Должное. Выход из причин. Хотя, не по моей воле.

– Куда выход?

– Как тебе объяснить… Одно из названий этого – Подступ.

– А я где? Мы же с тобой… встретились?

– Для тебя это сон. Направленный сон, отнесённое сознанье. А для меня всё гораздо сложнее. Я в разделительном слое, за границей двух сущностей. Но я ещё неглубоко в нём. Поэтому наши сознанья смогли сблизиться.

– Ты должен вернуться. Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю. Спасибо тебе.

– За что?

– Наверное, благодаря тебе я удержался у границы.

– Откуда этот нелепый снег.

– Твоё впечатление. Это только здесь, в Подступе.

– А дальше что?

Облик Эдуарда Арсеньевича был плывуч и нечёток; Лита, как не старалась, не могла разглядеть выражение его глаз; черты лица, такие простые-знакомые, были неуловимы здесь, даже детали одежды меняли оттенки, искажались, путались.

Виноват был этот снежный бедлам. Мелькающие вокруг сумасшедшие кисти замазывали, заштриховывали пространство; несметные белые кляксы срывались вниз, проваливались в никуда; а сверху опять и опять, неутомимо, никчёмно выбрызгивалась белизна.

Лишь голос его слышался узнаваемым, прежним.

– За разделительным слоем – иная сущность. Там нет ничего вещественного. Свободные энергии. Информы. Извлечённые духовные личности, в том числе и людей. Души…

– Откуда ты знаешь?

– Начал понимать. Здесь пониманье само приходит. Всё – не так, как мы думали. Проще. Сложней.

– Как помочь тебе вернуться? Что сделать?

– Пока ничего нельзя сделать. И не надо.

– Как, не надо!?

– Подождём. Пока я могу увидеть тебя. Я даже вас всех смог увидеть.

– У всех всё в порядке.

– Не в порядке, Лита. Наша с тобой встреча – потому.

– Что случилось? С кем?

– Синички. Их увезли ночью.

– Как!? Куда?

– Как – ты узнаешь после. Главное – куда. Я пытался уловить. Здесь у меня появилась такая способность.

– И что?

– Слабый энергошлейф. Надо было раньше, гораздо раньше!.. Новая моя ошибка.

– Где они? Ты передашь мне.

– Уже передал. Это у тебя в предсознаньи.

– Я не чувствую.

– Там увидишь. В гипнотрансе вызовешь в себе.

– А получится?

– У тебя получится.

– Это наша не последняя встреча!..

– Я постараюсь. Тебе надо спешить.

– Ты вернёшься? Ты очень нужен мне.

– Пока не думай об этом. Будет время…

Лита поднялась, оглядела палату. Голова слегка кружилась, но реальный мир был уже прочен и цел.

Невелов лежал на спине, в прежней позе, спокойно, почти умиротворённо; глаза плотно закрыты, дыхание редкое, но ровное.

За оконным жалюзи – утро. Она глянула на часы – уже четверть седьмого. За дверью, в коридоре, слышались шаги.

Лита достала из сумочки телефон, вызвала номер Рамина.

*

Немалый путь через город она проехала за двадцать минут, всю дорогу донимая флегматичного пожилого таксиста просьбами прибавить скорость. По указке Рамина, она отпустила машину метров за сто до нужного дома, быстрым нервным шагом прошла это расстояние, повернула по асфальтовой дорожке в обход белого девятиэтажного корпуса. Из-за попутных киосков неожиданно возник Рамин, взял Литу за локоть.

– Во двор не надо. Пойдём. Молодец, быстро доехала.

Он провёл её на противоположную сторону дороги, к другому, двенадцатиэтажному дому, на автоплощадке которого среди прочих машин стоял фиолетовый «Ланос» Рамина. Невдалеке, на скамейке, она увидела мрачного Симона и Лору, вытирающую глаза платком.

– Почему здесь, а не в их дворе? – не поняла Лита.

– Так лучше, – пояснил Рамин, – Так мы смотримся посторонними. Скоро туда приедет милиция.

– Вы вызвали?

– Нет. Ни к чему милиции наши телефоны. Оставили входную дверь открытой. Соседи, проходя по лестнице, обязательно заглянут, увидят.

– Что увидят? – напряглась Лита, – Что там?

– Там… Александра Матвеевна. Мама девочек, – глухо сказал Рамин, – Задушена. Удавкой или куском провода. Судя по следу на шее.

– К-как?! Почему?

– Избавились от свидетеля. Для этих людей убить человека – пустяк.

– Боже мой!.. А девочки?

– Девочек увезли. Дверь была заперта.

– А как же вы зашли? Сломали замок?

– Нет. Шума поднимать было нельзя. Благо – дерево рядом с балконом; второй этаж. Симон ухитрился через балкон.

– Женщина лежала около входной двери, захлопнутой на защёлку, – продолжал Дроздов, – Она провожала своего убийцу, или впустила его, не ожидая нападенья. В квартире следов насилия нет. Если не считать двух раздавленных мобильников. Ночная одежда брошена, кровати не заправлены. Гости торопились. Мы тоже ушли, ничего не тронув. Даже следы своих пальцев стёрли полотенцем. Вроде, никто нас не заметил. Входную дверь – нараспах. Полчаса прошло; соседи должны бы уже полюбопытствовать.

– Зачем же синичек забрали? – почти шёпотом спросила Лита. В горле у неё стоял душный комок.

– З-зачем… – Рамин стиснул пальцами крашеный брус скамейки, – В заложники? Ради выкупа? Для чего тогда убивать? Это люди, имеющие отношение к тому… инциденту. Родственники или друзья тех ублюдков. Ты об этом знаешь. Симону и Лоре я тоже рассказал. Мы действуем вместе и должны знать всё.

– Как они нашли? Свидетелей ведь, как я поняла, не было?

– По всему, искали долго и упорно, – пояснил Симон, – Какие-то косвенные свидетели всё-таки были. Кто-то видел их вместе, к примеру – на улице, до приезда в этот дом.

– Где же он, этот проклятый дом?.. – словно сквозь тяжёлую зубную боль проходил голос Рамина, – Александра Матвеевна знала. Потому её… Сколько беседовали – подробней бы расспросить, где! И вчера… Вчера я обязан был всё понять. Эта машина во дворе… этот чёрный джип, этот лысый бугай за рулём, в полосатой маечке. Я во всём виноват.

– Мы все там были, – сказала Лора.

– Вы не знали. А я – знал.

– А номер не запомнили?

– Я смотрел на номер. Иногородний. Вспомню. Сконцентрируюсь.

– Номер не помешает. Но пока едва ли поможет, – рассудил Симон, – Его не станут пробивать по милицейской базе данных, пока мы не расскажем им…

– Этого никак нельзя! – округлила глаза Лита.

– Разумеется. Сделать это в тайне? Вряд ли у кого из нас есть там столь тесные связи. Надо найти дом и его теперешних обитателей раньше милиции. А вот и они. Легки на помине.

По дороге, салютуя мигалкой, но без сирены, проехал милицейский микроавтобус, завернул за угол девятиэтажки, во двор.

– Оперативно, – покачал головой Рамин, – Итак, они тоже теперь – в поиске синичек. У них свои возможности и свой путь. У нас – свой. Наш должен быть короче.

– Наш будет намного короче, – внушительно сказала Лита, – Я постараюсь отыскать этот дом.

– Ты? – удивился Рамин, – Каким образом?

– Увижу в гипнотрансе.

– Откуда он там возьмётся?

– От Эдуарда Арсеньича. Я разговаривала с ним.

– Не понял.

– Он сознаньем своим – в иной реальности. Подступ – так он это называл. Я во сне видела его.

– Может, приснился просто.

– Приснился? Да… Но не просто, поверь. Очень непросто. Он отнёс моё сознанье, притянул к себе. Я видела его. Он рассказывал спокойно и логично… странные вещи. Так не может сложиться в обычном сне.

– Подробнее.

– Потом, сейчас некогда. Главное, что он оттуда смог увидеть синичек, как их увозили и куда их повезли.

– Ерунда какая-то, – недоверчиво поморщился Рамин.

– Говорю тебе! – сердито повысила голос Лита, – Он сообщил мне об этом раньше тебя. Он для этого пробился в мой сон и передал то, что видел. Это у меня в предсознаньи. Мне нужно войти в гипнотранс.

– Ну давай попробуем, – согласился Рамин.

– Здесь мне трудно сосредоточиться. Поехали в клинику.

*

В клинике, по утренней рани, были только дежурный психотерапевт на «горячей» телефонной линии, охранник и уборщица.

Лору с Симоном Рамин усадил в своём кабинете, сам остался в кабинете Литы на случай потребной помощи. Но Лита справлялась сама.

Не раз она вызывала это у своих пациентов, а теперь надо было достичь этого в себе: состояния невесомого релакса, свободного полёта и одновременно пронзительной, холодной сосредоточенности, лезвийного вниманья-вникновенья. Когда внешний мир, ощущенье себя в нём пропадало начисто. А вместо пропажи возникали, разворачивались, размётывались вокруг диковинные панорамы внутреннего пространства. Которые можно только изумлённо ощутить-увидеть в новых изысках чувств, но осмыслить – почти нельзя.

Так вдруг открылось… Нервозно жёсткий кокон твоей «сейчасности» теряет защиту-оболочку, размягчается и прозрачнеет быстро-неотвратимо, делается большой каплей жидкого искристого хрусталя; хрусталь торжественно спадает на какую-то громадную выпуклость – таинственно зеленоватую, непроглядную – растекается по ней тонким, холодно горящим слоем… ровная сфера начинает оживляться: оттуда, из её глубин уже можно уловить всплывающие блики, извивы, абрисы… Что это за выпуклая таинственная громада? Это тоже часть тебя, с которой ты давно, с младенчества, раззнакомлена, но с которой всё-таки связана… связана не привычно обыденным суждением; рациональная, ударно-гвоздевая мысль не пробьёт этой грани, согнётся, скукожится в никчёмый абсурд. Медленное чувство, несуетное томленье, рассвобождённый наив помогут тебе.

Ты тихонько приникла к сфере… ты попросилась туда, ты доверилась Этому. Ты ждёшь. Тебе нужно сегодня немногое. Только то, что вложил он… то, самое важное, спасительное.

Ждёшь. Строгая поверхность сферы плавно прогибается, поддаваясь твоему терпению, обволакивает тебя, как плёнка мыльного пузыря, и вновь смыкается сзади. Ты – внутри. Ты паришь в прохладном, зелёно-янтарном озере-сгустке. Это твоё предсознанье. Оно ещё достижимо для твоих чувств. Оно – ещё понимающая тебя и понятная тебе стихия. Но озеро-сгусток – лишь малая часть другой, несметной и недоступной стихии. Дальше, за тонкой границей – океан бессознательного.

В океане – всё. Твоё. Наверное – и тех, кто был до тебя. Забытое. Неведомое. Всё, что когда-то, от самого первого твоего вздоха, хотя б мельком тронуло чувства и мысли. И даже – что пролетело вблизи, не коснувшись их; ты, скорее всего, не узнаешь о том: быть может, назначенное, до зарезу, быть может, надобное тебе безвестной тенью осталось жить в океане.

Но сейчас – только одно… одно: это рядом должно быть, в озере-сгустке, неглубоко… спокойно, терпеливо увидеть.

Да… вон то: из зелёно-янтарного сумрака – серебряное пятнышко, эфемерная весть… тонкие пульсы и блики… Поближе, поближе…

Пятно увеличивается, расщипывается на клочки, клочки уплотняются, тяжелеют, из них вдруг мастерятся дома – белые, серые, высокие, низкие… дома с окнами… На светлой зыби, как на холсте, ряды домов: улица… городская улица – пустая, скучная… по улице едет машина: большой чёрный джип с поднятыми тёмными стёклами… кто в ней?.. куда они?..

Не торопимся, не отвлекаемся. Улица, дома, деревья, фонари, трава газонов, чёрная машина – утлы, нерезки; их может бесследно сдуть любой сквозняк от любого случайного ощущенья. Только об этом… только…

Картина уплотнилась. Стали узнаваться улицы: центр города… оперный театр, университет, торговый комплекс «Вега», проспект Содружества, автовокзал. Левитинское шоссе… невысокая однокупольная церковь в ремонтных лесах, какой-то склад: за сизым забором ряды жестяных полуцилиндров-ангаров… железнодорожный переезд… пригородные коттеджи… дачный посёлок на берегу озера, мост через речку… редкие богатые особняки… узкая дорога вдоль стройных сосен и разлапистых елей… одинокий могучий дом на поляне: три этажа с мансардой, многоскатная крыша из лиловой фигурной черепицы. Острая башенка: на шпиле – синий треххвостый флаг с геральдическим пауком. Ворота в высокой ограде распахиваются, впускают чёрную машину…

Лита открыла глаза. В плывучих очертаниях комнаты – лицо Рамина, склонённое над ней.

– Как чувствуешь себя?

– Н-нормально.

– Не торопись. Мы подождём.

– Я в порядке. Собираемся. Едем.

6. Синички

Люстра-звездолёт сама не горит, но остро-надменно взблескивает хрустальной чешуей от пришлого из окон света. В гобеленовом серебре стен плавают бессмысленные фигуры. Знакомый злорадный ощер изразцовых губищ камина. Стрелы-зигзаги, изгибы-вихри паркетного узора: прежнее смоляно-янтарное изощренство. Нету ещё чего-то прежнего на идеально чистом паркете. Чего-то… А… смирной и подлой медвежьей шкуры нету. Почему? Потому… потому, наверное… На месте шкуры – пенистый кофейный палас.

На стене, у противоположной двери, тот же гранатовый ковёр с оружием: те же сабли-шпаги-мечи-кинжалы… а правый угол ковра пустой… правый угол, там, в правом углу…

– Вспомнила? – человек на кресле легко прочитал её взгляд, – Соскучилась? По любимой сабельке. Хорошая была сабелька, да? В умелых руках.

Юля резко, рывком отвернула голову от ковра.

– Не понимаю, о чём вы говорите, – голос её был предательски ломок и глух.

– Да ну! Забыла, бедняжка? Столько времени прошло. Такие пустяки, в самом деле.

– Что вам н-надо от нас? зачем вы нас… – чуть слышно, ватными губами прошелестела Эля, – Мы ничего не…

– Блаженное дитя. И у тебя склероз? Болезнь заразная. Но излечимая.

Человек поднялся с кресла, медленно подошел к ним. Был он высок и прям, даже элегантен? Жёсткий, изысканный врез тёмной бородки и усиков в породистое лицо; широко рассаженные глаза холодны, небрежны-непререкаемы, лоб гладок-спокоен. По-всему, человек привык быть подчинителем, а не подчинённым.

Респектабельный демонизм, правда, разбавлялся коротким, обычайно округлым носом да просторными, перетекающими в лоб залысинами. Бессознательно Юля сравнила его с теми… двумя. Ростом и сложеньем он походил на «поджарого», но более – картофеленосость, губастость, залысины – на «гнома». «Сын, наверное».

– Кто вы такой? – изо всех сил твёрдо спросила Юля.

– Догадайся с полраза, – усмехнулся он чуть ли не благодушно, и усмешка у него была совсем, как у «гнома», – Ну рассказывай. Убийца-синеглазка. Как ты это сделала. Мы послушаем.

Он окинул взглядом своих людей. Булыжник, главарь троицы, привезшей их сюда – вольготно развалился в чернокожанном кресле (его сообщники Утконос и Ушастый исчезли, как только ввели девочек в зал). Ещё один – невысокий, немолодой, худощавый, с орехово смуглым лицом, похожий на араба или цыгана, почти безучастно стоял в стороне, у книжного шкафа.

– Вы какие-то дикие вещи говорите. По какому праву вы ворвались к нам ночью?.. одели наручники… привезли сюда… Для вас закона не существует? – Юля, неожиданно для себя, повернула взгляд к его глазам, смотрела в них долго, не мигая. В углах, на белках, у него были заметны тонкие красные нитки-сосудики. Он первый перевёл взгляд, покачал головой с удивленьем, ей почудилось даже, с восхищеньем.

– Ну, во-первых, наручников на вас уже нет. А во-вторых… Мдэ. Сомневался – было. Теперь – не сомневаюсь. Сестра твоя нипочём не смогла б. Ты – смогла. Написано на тебе. Убила ты. Обоих.

– Мы никого не убивали! – тонко выкрикнула Эля, – Мы первый раз здесь. Отпустите нас!

Хотел, было, сличить отпечатки твоих нежных пальчиков, – неспешно рассуждал «гномов» сын, с удовольствием оглядывая с головы до ног Юлю, но не задерживая взгляда в её глазах, – с отпечатками на рукояти сабли, на стакане. Уже не хочу. Всё ясней ясного. И играть в беспонятку, птички-сестрички, ни малейшего нет смысла. Скажете вы – да, скажете вы – нет; это никак не изменит моего настроения и неизбежного хода вещей.

– Вы с кем-то спутали нас. Или разыгрываете свой спектакль, – мрачное, отрешённое спокойствие, не в соответ обстановке, сошло на Юлю; она взяла в ладонь, тихонько сжала холодную, вздрагивающую руку сестры: «не надо их бояться, лучше, ненавидь их… найдём, найдём выход». Эля подняла растерянный взгляд, шевельнула бледными губами: поняла.

– Вся жизнь спектакль, а ты – неслабенькая в нём актриса. Да полно вам, синеглазки, вы же заметили уже – настроение у меня сегодня малооблачное, без осадков. Несмотря на злодеяние ваше, слишком уж людоедских чувств я к вам не питаю. Я не собираюсь шинковать вас саблями, вешать, топить, запекать в духовке, обливать кислотой, сдирать кожу и делать из неё барабан. Слава Богу – месяц прошёл. Покойники оплаканы и нежатся в земле, которая, как известно, всем, без разницы – пухом. Хотя с папой у нас были не лучезарные отношения, горе сыновнее – велико. Велико, но слегка уже отгорёвано. Что ж тут попишешь – судьба. Мне только одно в этой истории непонятно – зачем? Убивать-то, зачем было? Ну ладно: некрасиво, положим, дяденьки обошлись с вами, да? Обманули, охмурили, наивных девочек. Сами-то вы, девочки, каким местом думали, когда соглашались ехать сюда; не палкой же вас загоняли в машину. А вели бы себя культурно, отнеслись бы с пониманьем к слабостям дядей-пенсионеров – вам бы и денежек заплатили, и все были бы довольны. Зачем было хватать саблю и лишать людей жизни?

Эля сверкнула глазами, открыла уже рот, но Юля вовремя стиснула её ладонь.

– Мы ничего не хватали и никого не лишали. Не имеем понятия, о чём вы говорите.

– Мы никогда не были здесь, – неловко-жалобно добавила Эля, – Отпустите нас домой, пожалуйста.

«Гномов» сын сокрушённо вздохнул, развёл руками, повернулся к своим людям, призывая их подивиться услышанному. Булыжник и Араб недвусмысленными взглядами ощупывали сестёр.

– Наши гости так быстро не уходят, – ласковая ухмылка Булыжника, – Мы с ног сбились, пока отыскали вас.

– И старались не зря… не зря, – одобрительно, без малейшего акцента сказал Араб, подошёл ближе, наклонил во вниманьи пепельную голову: клювистый нос, костяной подбородок, черкнутый тонким косым шрамом от правой щеки, – Милы, юны, чисты, экзотичны. Что ещё надо, господа? – деловитый блеск в тёмных глазах.

– Зачем вы нас привезли сюда? Чего хотите? – презрительно сощурилась Юля, – Потребуете выкуп?

– А что, – засмеялся «гномов» сын, – Миллион «зелёных» заплатите?

– Отчего не десять? Нас одна мама на свою зарплату содержит. У неё этих миллионов…

– Знаем, знаем. Поэтому выкупа ни у кого не будем требовать.

– А чего же вы будете требовать? – настороженно спросила Эля.

– Ничего не будем. Просто вы поступаете в полную нашу собственность. Гости навсегда – так это назовём.

Юлины щёки стали бледнеть.

– Что это значит?

– Это значит, что теперь мы, и никто другой, ваши единственные родные, друзья, благодетели, хозяева – как вам угодно принять. Потому, давайте налаживать дружбу. Для начала познакомимся. Вас зовут Эля и Юля – это мы выяснили. Правда, я еще не понял, кто есть кто, ну да неважно. Я – Самуил, в обиходе – Смайл – самый прямой отныне ваш родственник, ваш папочка и братик в одном лице. Хотя, наверное, ненадолго. Этот достойнейший господин, – он почтительно кивнул в сторону Араба, – так же стал для вас близок. Вы и не подозреваете ещё, насколько близок. Зовите его со скромным благоговеньем господин Сиртак. Ну и третий наш друг, – кивок к Булыжнику, – вам тоже сделался нечужим. Этот человек надёжный, мужественный, неприхотливый. У него простое имя – Дюб; оно вполне соответствует его прочности и упорству. Вот такова на сегодняшний день ваша семья. Начинайте привыкать. Расслабляйтесь.

Он небрежно упал в кресло, закинул ногу на ногу, стал бесстрастно покачивать ею.

– Это вы… шутите так, да? – в глазах у Юли зажглась неумелая, отчаянная злость, – Вы шутить очень любите, да? Думаете, наши друзья не узнают, где мы! Думаете, наша мама будет молчать!

– Может быть, и будет… – глухо сказал Дюб-Булыжник.

– Нас, наверное, уже ищут. Нас найдут обязательно. Вы не знаете, какие у нас друзья. Вы ещё пожалеете, что увезли нас!

– Лучше отпустите… – добавила Эля, – Выведите за ворота, мы сами уйдём.

– Я вижу, что вы, всё-таки, хотите испортить нам настроение, – грозный металл звякнул в голосе Смайла, – Вы своими цыплячьими мозгами не догнали ещё, ПОЧЕМУ вы здесь? Вы не въехали ещё в ситуацию? Не поняли – КОГО вы жизни лишили? КТО сейчас перед вами? Считаете, что мы шутники? Может, и впрямь, пошутить? Одно слово, одно движение пальца – и вас нет на свете, и не было никогда, и цветочки по вас принести будет некуда. Иль ещё интереснее шутка – угостить вами наших друзей. До отвала угостить, до полного «не могу», а друзья у нас с богатой фантазией и без комплексов. Там, внизу, в подвале, звуков не слышно. По десятку на каждую хватит, добавки не попросите? А потом вашим друзьям выбросить то, что от вас останется. Как вам программа праздника?

Девочки молчали, пронзённые ужасом. До них, в самом деле, наконец дошло, что это не сон, не бред. Что всё – взаправду. Что они – в ТОМ САМОМ доме. Что эти люди способны сделать ВСЁ, о чём говорят. Что НИКТО не сможет им здесь помочь. Пока кто-нибудь когда-нибудь их отыщет… отыщет ли их кто-нибудь когда-нибудь?..

Они с трудом стояли на ослабевших дрожащих ногах; сесть им не позволили, не предложили. Обе не в силах были разжать оцепеневшие губы, чтобы открыть рот, чтобы выговорить хоть слово… чтобы спросить этих страшных людей…

К ним подошёл, поднявшись с кресла, Араб-Сиртак, бегло-снисходительно улыбнулся.

– Ну-ну, в обморок падать не надо. Очнулись – успокоились. Ничего плохого вам делать не собираются. Если, конечно, вы будете послушными девочками. Наоборот, вам сделают много хорошего. Вы любите путешествовать? Хотите поехать в увлекательный круиз? За границу.

– Н-не хотим, – с трудом выговорила Юля.

– Отчего же? Увидеть огромные города, роскошные дворцы. Познакомиться с богатыми, интересными людьми. Жить красиво и беззаботно – об этом каждая девушка мечтает. Но не каждой везёт. А мы сделаем, чтобы ваша мечта сбылась.

– Мы… не мечтаем, – пролепетала Эля.

– И напрасно, – назидательно сказал Смайл, – Что у вас за жизнь здесь? Нищета, скука, никаких перспектив. Сказочных принцев на белых лимузинах для таких, как вы не бывает. Здесь – не бывает. А там – сколько угодно. Там – другой мир, другие люди. А вы – молоды, красивы, умны. Там к вам придёт и богатство, и счастье; здесь – никогда. Недаром многие пытаются уехать из этой страны. Да не у всех получается. А мы поможем вам. И устроиться там поможем, и денег заработать. Это ваш золотой шанс, не упустите его.

Смайл разглагольствовал без улыбки. Но не пытался скрыть презрительные колючки в глазах.

– Зачем вы нам говорите это? – почти шёпотом спросила Юля, – Мы же не дети маленькие.

– Вы – взрослые дети. Мы раскрываем вам глаза на мир. Соглашайтесь.

– А если… не согласимся?

Гулкий всхохот Дюба-Булыжника.

– Как-кая жалость!

Сиртак подошёл ближе, участливо положил руку на Элино плечо; Эля вздрогнула, сделала попытку отодвинуться.

– Вы верьте в хорошее, девочки. Мы вас не обманываем. Если верить в хорошее, оно и сбудется хорошим. Сами нам потом спасибо скажете. А если верить в плохое, хорошее станет плохим. Ну ладно, господа, на этом дискуссию, пожалуй, закончим. Время дорого.

– Воистину, дорого; посему – к делу, – поднялся с кресла Смайл, – Сейчас вас немного покормят. Можете привести себя в порядок. Успокоиться. А потом – в путь.

– Куда? – одновременно вырвалось у девочек.

– В ваше розовое счастье.

Он подошёл к пустому камину, прикоснулся к какому-то выступу на стене – за стеной мелодично трелькнуло. Отворилась дверь, в зал вошла… неточно – вдвинулась, крейсерски вплыла монументальная дама в строгом песочном костюме, слегка смахивающем на женскую военную форму, с мраморным бесстрастным лицом, с серыми сверлами глаз, ожидательно уставилась на Смайла.

– Анастасия Аристарховна, проводите этих сеньорит на кухню, организуйте им хороший завтрак. А так же умыванье, туалет и прочее. На всё-про всё у вас полчаса.

Сёстры покинули зал под величавым конвоем домоправительницы.

– Ты повезёшь, Дюб, – кивнул Смайл Булыжнику, – Я понимаю, конечно, после бессонной ночи удовольствие маленькое. Но больше некому. Тебя знают в «обители», седой Арон тебе доверяет. Возьмёшь жёлтый фургон «Рено».

– Это тот, размалёванный? Кубики – шарики.

– «Альтекс – товары для дома». Зато кузов без окон. Чинно-благородно.

– В исправности?

– Разумеется. Бензина – полный бак. Документы в порядке. Напарника поопытней выбери из своих людей. Кстати, сколько их здесь?

– Пятеро. Дрыхнут наверху, что им ещё делать.

Булыжник неохотно поднялся с кресла, разминая шею, покрутил полированной головой, с шумом, надув щёки, выдохнул.

– Только ты, Дюб. Дело стоит того. Нельзя оставлять их здесь, сам понимаешь.

– Сдайте их из рук в руки, седому Арону, – отрывисто сказал Сиртак, – В «обители» не задерживайтесь. Обо мне – ни с кем никаких разговоров. Кроме Арона, конечно. У меня ещё интересы в Волстоле, я приеду через пару дней. Будем готовить партию к переправке. Набираются неплохие экземпляры.

– Всё ясно. Сделаем в лучшем виде, – Булыжник тяжёлым шагом направился к выходу.

– Выезжайте через задние ворота, – бросил вслед ему Смайл, – Потише, поаккуратней.

– Не первый раз.

После ухода Булыжника Смайл достал из встроенного в стену бара шаровидную бутыль, поставил на тонконогий столик два бокала плеснул в них коньячного янтаря.

– Прошу вас.

– С утра? Зря, – поморщился Сиртак.

– По чуть-чуть. За успех.

– Удачное приобретение, господин Смайл.

– Когда вы планируете переправку?

– Через неделю, морем.

– Надеюсь, всё пройдёт гладко.

Сиртак сделал крошечный глоток из бокала.

– «Обитель» – контора серьёзная. За качественный товар платит щедро. Вам ли не знать.

– Да-да, разумеется, – торопливо закивал Смайл.

Сиртак поднял бокал к оконному свету, задумчиво любуясь золотистыми искрами в нём.

– По родственникам этих сестёр прозондировано? По близким и дальним.

– Нет у них родственников. Одна мать… была.

– Друзья, о которых они упоминали?

– Друзья – есть друзья. Сегодня он друг. А завтра – никто.

– Не скажите. Ментуру, надеюсь не подключат. Мне суета ни к чему, у меня солидные дела здесь.

– Ни в коем разе! А если и вдруг… С ментурой уладим, всё давно схвачено. Вас это никак не коснётся.

– Это ваши проблемы.

– Никаких проблем, господин Сиртак.

– Да? А ну как, приедут их друзья на «жигулях»? – остро усмехнулся гость, – Разбираться, шум поднимать.

– Шутить изволите? – развеселился Смайл, – Кто от кого узнает?

– А ну как?

– Приедут – уедут. В задумчивости. У нас Дюбовских молодцов остаётся четверо. Два охранника и я – семеро. И даже Анастасия Аристарховна – восьмая. Уговорим товарищей не шуметь.

*

Железная злая скорлупка несётся по шоссе, покачиваясь, поскрипывая рессорами… это так должно быть: рессоры, шоссе, автомобиль – по логике происшедшего; а уже, быть может, и не так, и нереально всё происшедшее, потому что движенье укачивает, притупляет, и потому что ничего не разглядеть вокруг из скорлупки; и где она, эта скорлупка, несётся коварным своим напором, может быть, не по земле уже даже, а в каком-то муторном небе летит, или уже въехала в никакое, в недоброе, в нескончимое небытие, в мираж, из которого нет возврата.

Ничего не видно из качающегося железного плена. Задняя дверь плотно заперта, боковых окон нет, единственный источник света – переднее окошко в водительскую кабину закрыто матовой стеклянной задвижкой почти полностью – лишь узенькая щель сбоку.

Скамеек в фургоне не было. Девочки сидели на каком-то длинном досчатом лакированном ящике – жёстком и скользком; при торможении машины, они сползали с него. Прислониться можно было только к такой же жёсткой доске вдоль боковой железной стенки; из-за доски торчали гнутые скобки, очевидно, для продеванья ремней, которыми крепился груз.

«Альтекс – товары для дома». Теперь – они здесь… Теперь они – живой «товар для дома». Для какого, чьего дома? Где он, тот гнусный дом; что с ними будет там?..

Эта мысль-чувство одинаково рухнула на сознанье Эли и Юли. Эта мысль была проста, простотой своей – ужасна.

Когда их заталкивали в машину, Булыжник-Дюб предупредил: – В дороге – никаких разговоров и шорохов, неважно, едем мы или стоим. Не вздумайте орать, звать на помощь. Один лишний звук – бросаю к вам вот это, – он показал маленькую, блестящую капсулу, – и плотно закрываю окно. Газ там почти без запаха. Но через пару секунд – вы валяетесь на полу в полном отрубе, и прийти в себя вам очень будет нелегко, и последствия для вас будут очень болезненные. Играть с вами никто не собирается, потому – сидеть тише покойников. Приедем на место – наговоритесь.

– Ехать долго? – сквозь зубы спросила Юля.

– Сколько надо.

Они сидели, прижавшись друг к другу, и каждая чувствовала тревожные пульсы крови – своей и сестриной. В кузове было душно, утреннее солнце начинало постепенно нагревать крашенную металлическую обшивку.

– Юль, – тихонько прошептала Эля почти на ухо сестре, – как думаешь, нас будут искать?

– Конечно, будут, – так же беззвучно ответила Юля, – Мама поднимет всех: Рамина, Симона, а те – своих друзей.

– Пока узнают, куда увезли нас…

– Рамин узнает. Он заставит этого Смайла всё сказать. Вот только…

– Что?

– Если нас сразу… отправят…

– Если нас отправят – это всё… – Элины глаза замерли и поблекли от представленного кошмара, – Тогда нам надо побыстрей умереть.

– Даже если не сразу отправят… Как им освободить нас? В милицию обращаться нельзя. А там, наверное, целое бандитское кубло. Перевозят таких, как мы, за границу и продают.

– Кому?

– Сама знаешь, кому. И зачем, – Юля проговорила слишком громко, с опаской взглянула на окошко в водительскую кабину. Через щель шириной в мизинец почти ничего невозможно было увидеть: ни дороги за лобовым стеклом, ни Булыжника, ни его напарника, сидящего за рулём, ржавоволосого, бровастого, насупленного верзилу, которого Булыжник называл почему-то Сфинксом, хотя ничего сфинксовского в этой образине не было; разве что, молчаливость.

– Что же нам делать? – смятый Элин шёпот.

– Нам нельзя туда доезжать.

– Нельзя…

– Нам надо сбежать по дороге.

– Давай скажем, что нам плохо.

– Им плевать, что нам плохо.

– Давай скажем, что хотим в туалет.

– Да, что не можем терпеть.

– Они пойдут с нами.

– Пойдут. Но в машину мы не вернёмся.

– А если начнут стрелять?

– Не станут они стрелять, – медленно, сгустив шепот, сказала Юля, – Я так думаю.

– Н-наверное.

– Ты… что-нибудь замечаешь в себе?

– Замечаю, – выдохнула Эля, – Со вчерашнего… с пещеры.

– Значит, не примерещилось нам, – заострился Юлин взгляд, – Я думала, может я чуть-чуть спятила. Будто, со мной… во мне – ещё кто-то.

– У меня тоже. Оно вышло к нам из пещеры. Невидимое. Могут быть существа без тела?

– А я знаю? Надо попытаться поговорить с ним.

– Не сейчас же.

– У него какая-то особенная сила. Она может действовать на людей. Я вот… почувствовала.

– Как действовать?

– Так, как мы захотим, – жёстко сказала Юля, – Давай попробуем.

– Давай, – облизнула пересохшие губы Эля, – Погоди… немного успокоюсь.

Юля застучала кулаком по передней стенке.

– Эй!..

7. Симон и Рамин

Они остановились на выезде из зарослей. Рамин повернул ключ зажигания, мотор заглох. Густая тишина в смолистой горчинке хвойного духа вплыла в открытые окна машины. За поджарыми стволами молодых сосен был хорошо виден большой трёхэтажный дом с лиловой черепичной крышей, с круглой остроконечной башенкой, с трёххвостым синим флагом на шпиле, лениво поплескивающимся в ветерке. Особняк величаво расположился на травянистой поляне; даже издали трава виделась необычно густой, ровной и мягкой; на такой траве хорошо бездельно валяться тёплым летним утром и ни о чём не думать. На такой траве (наверняка, она специально была выращена-ухожена) можно почувствовать себя счастливым и лёгким. Если, конечно, всё в порядке с тобой, с твоими ближними…

Дорога – капитальный, тугой асфальт – притекала к вишнёвым воротам в мощном заборе коричневого кирпича, покрытом двумя скатами лиловой черепицы.

Ничто, кроме редких птичьих чиликов, не нарушало тишины, ни единая людская фигура, не усложняла идиллического пейзажа.

– Уверена? – кивнул Рамин рядом сидящей Лите.

– Да. Всё совпадает.

– Тогда – к делу. Симон, ты что думаешь?

Дроздов, высунувшись из окна, цепко разглядывал дом и его окрестности.

– Думаю, нас там ожидают и уж точно не с ласковой дружбой. Но навряд ли так скоро. Сколько людей у них – трое ли, десятеро – мы не знаем; значит, рассчитываем на десятеро. И они не должны знать, сколько нас, поэтому давайте-ка, первым делом, съедем с дороги и замаскируем машину.

Рамин завёл мотор, подал машину назад, свернул направо, петляя между стволами по сухой, хрусткой земле, посыпанной старой хвоей и едва прикрытой хилой, выросшей без должного солнца травкой, доехал до самодовольной компании ёлок, обогнул их и встал под укрывом пышных ветвей.

– Вы с Лорой остаётесь в машине и ждёте нас, – повернулся он к Лите. И, не дав ей открыть рта для возражений, продолжил, – Нельзя всем идти. Может быть, это будет просто разведывательный визит. А решительные действия потом.

– Когда потом, что ты говоришь такое?! – воскликнула Лита, – С этими людьми не бывает потом. Всё должно решиться сразу и окончательно. Чем больше нас, тем мы сильнее. Я иду с вами.

– Я тоже, – сказала Лора.

– Ну вот, пожалуйста, – развёл руками Рамин, обращаясь к Дроздову.

– Поймите, нельзя всем нам туда, – терпеливо объяснил Симон, – Чем меньше людей, тем спокойней всё решится. К воротам Рамин пойдёт один. А я незаметно обойду с другой стороны, попытаюсь тихонько перелезть через забор, пробраться в дом. Для страховки, на всякий случай. Но всё должно сделаться мирным путём.

– Ребята, зачем вы сказки нам рассказываете? – искренне возмутилась Лита, – Мирным путём с бандитами, захватившими девочек, убившими их мать!?

– А если не мирным, – жёстко сказал Симон, – тогда вы тем более нам не подмога. Немирный путь – это моя специальность. И я кое-что смыслю в этом.

– А ты, – сварливо напустилась Лита на Рамина, – рассчитываешь на свои экстраспособности.

– Да. Но стрелять я тоже умею.

– А у меня, ты считаешь, нет способностей! Я не владею шоковым гипнозом, приёмами психоагрессии, да?

Рамин поднял руки в успокаивающем жесте.

– Лита, дорогая, я знаю, что ты можешь. Но пока нет смысла. Не нужно тебе туда. И тебе, Лора.

– Я объясню, – вмешался Симон, – Если вы будете там, нам придётся думать не только о деле, но и о защите вас. Отвлекается внимание, уменьшаются шансы. Нельзя хорошо воевать, если рядом с твоими опасностями человек, который тебе… очень дорог, – он бегло, но красноречиво глянул на Лору.

Лита сердито отвернулась к окну.

– Не убедили!

– Так, милые, героические наши дамы, – сурово провозгласил Рамин, – В боевой обстановке действуют не убеждения, а приказы. Вы остаётесь в машине либо рядом с ней, ничем не выдаёте своего присутствия, ждёте нашего возвращенья или телефонных звонков. А мы действуем, как решили. Не обсуждается! Всё будет в порядке, я уверен.

– С чего это ты так уверен? – обижено-ехидно спросила Лита.

– Я тоже уверен, – примирительно улыбнулся Дроздов, – Я, например, сегодня, несмотря на всё происшедшее, чувствую в себе какую-то особенную силу. В голове – ясно и свежо. Всё реакции – более быстрые, более точные. Такого… до такой степени, давно не было.

– А вчера ты выглядел не очень, – заметил Рамин.

– От вчерашнего ничего не осталось. Ночная метель всё смела.

– Метель? – насторожилась Лита.

– Во сне. Мне всю ночь снилась метель. Снег.

– Как он выглядел?

– Очень густой, ненормально густой. Не холодный. Ветер и снег.

– Сквозь него ты что-нибудь видел?

– Что?

– Очертанья людей… предметов.

– Нет. Вроде, нет.

Лита повернулась к Лоре, – Тебе тоже снился снег?

– Честно, не помню. Я мало спала.

– А тебе, Рамин?

– Да, – нахмурился Рамин, – Снег. Чересчур крупный и густой. И я тоже замечаю в себе подозрительный прилив сил.

– Нам приснилось одно и тоже. Может быть, кроме Лоры. Всем, кто вчера побывал в пещере. И мне. Я очутилась в снегопаде… в ненормальном, неснежном каком-то снегопаде. И встретила там Эдуарда Арсеньича. Он сказал, что это Подступ. Граница какого-то иного мира. Снег, метель, белая завеса… А что за завесой никто не знает.

– Ничего для нас хорошего, – заметил Симон.

Рамин неуютно повёл плечами.

– Трудно поверить во всё… Но приходится. Мы добрались сюда, нашли этот дом, благодаря Эдуарду Арсеньичу и, конечно, Лите.

– В той злополучной пещере, – рассудил Симон, – эта граница миров пробилась… или специально открылась на короткое время. Как диафрагма у фотоаппарата. И на нас выплеснулась какая-то потусторонняя энергодрянь. Поток светящейся пыли. Эдуард Арсеньич оказался на его пути. Ну и всем досталось: мне побольше, вам – поменьше.

– Да, – кивнул Рамин, – в пещере не было только Лоры. У остальных – схожие галюцинанты во сне. Явные изменения в самочувствии.

– У синичек, наверное, тоже такое? – спросила Лора.

– Должно быть. У них психика самая чувствительная и неустойчивая. Как всё это дальше проявится?

– Ладно, потом будем разбираться, – заключил Дроздов, – Сейчас главное – вызволить девчонок.

Мужчины вышли из машины. Рамин открыл багажник, достал и вручил Симону капроновый жгут, служащий авто-тросом, сгодный для перелаза через ограду неприятельского дома, и маленький топорик из сумки с туристическими причиндалами (тренога, котелок, старый чайник, скатка брезента), по счастливой забывчивости, не убранной из багажника.

Симон подошёл с топориком к заблудившейся среди ёлок берёзе, срубил, обтесал, зарогатил на конце гибкую ветку – для переброса через неприступный забор самодельного «крюка». «Крюком» назначился сам топорик, накрепко, через отверстие в металлической рукояти, привязанный к жгуту.

После чего они, бодро-успокаивающе кивнув женщинам, направились вперёд, к поляне.

На выходе из зарослей они задержались.

– Только бы тебя впустили внутрь, – пожелал Симон.

– Мне бы увидеть рожу охранника, его глаза. А там – никуда он не денется. Тебе-то потрудней будет.

– Я ещё курсантом побеждал в первенствах по преодоленью «непреодолимых» препятствий. Немало лет прошло, вспомню молодость.

– Пистолет бы тебе.

– Позаимствую, не волнуйся. Я думаю, этого добра в доме достаточно. Ты ведёшь переговоры, не торопишься, ждёшь меня. Я добираюсь до вас. А дальше – по обстоятельствам.

– Церемониться там не с кем.

– Ну всё, расходимся. До встречи.

*

Рядом с обширными бронированными воротами бронированная дверь в стене ограды. В двери – узкая закрытая прорезь – смотровое отверстие. Вряд ли им часто пользуются, так как сверху, над дверью и над воротами, на изящных кронштейнах – две телекамеры. Рамин нажал большую жёлтую кнопку, держал долго, не отпуская. В решётчатой коробочке переговорника сухо щёлкнуло, фанерный голос изрёк: – Добрый день, сударь. Слушаю вас.

– Добрый он не для всех. Мне необходимо встретится с хозяином дома.

– С хозяином? – скучно удивился голос, – Хозяина дома уже целый месяц нет в живых.

– С теперешним хозяином, – отчеканил Рамин, – С теми, кто сейчас распоряжается домом.

– По какому делу?

– По неотложному. И секретному.

– Вам придётся поделиться секретом, – совсем заскучал, приглох голос, – Прямо здесь.

– Извольте, «судари», – усмехнулся Рамин, – К вам привезли недавно двух девочек-подростков. Против их желания. Я хочу встретиться с теми, кто это сделал для обсуждения проблемы.

В переговорнике щёлкнуло – кто-то там отключился. Минуты безмолвия. Повторный щелчок.

– Никаких девочек никто никогда сюда не привозил, – голос был заметно живее и громче, – У вас неверная информация.

– У меня верная информация.

– Ошибаетесь. Ничем не можем помочь. Прощайте.

– Да нет, пока – здравствуйте! – с металлическими нотками сказал Рамин, – Предлагаю вам взглянуть на мои документы.

– Зачем?

– Так, для развлеченья. Может, вспомните кое-что.

Щелчок. Долгое раздумье. Слишком долгое.

– Ну давайте, показывайте на камеру.

– Камера камерой. Увидьте живьём. В подлинности удостоверьтесь. Впечатление гарантирую.

Опять щелчок. Опять молчанье.

Наконец в двери звякнуло, открылась узкая щель. Там, за щелью – чьи-то пальцы. Прежний фанерный голос, – Давайте ваши документы.

– Не бойся, стрелять не буду, – приник к щели Рамин, – Глазки мне твои… Глазки… И с тебя хватит.

Он разглядел охранника сбоку от щели, тот действительно опасался выстрела. Цементные утлые глаза на скуластом лице, настороженно сползшиеся к переносице.

– Отличный ты парень, – громко, медленно говорил Рамин, промораживая его своим взглядом, – С таким работать – одно удовольствие. Всё хорошо-прехорошо у нас. Всё спокойно. Мы смотрим в глаза друг другу. Не отрываемся, смотрим в глаза. Мы не думаем ни о чём. Мы давно знаем друг друга. Мы добрые друзья с тобой. Мы очень рады встрече. Мы доверяем друг другу. Ты открываешь дверь. Всё идёт, как надо. Ты молодец. Ты хороший работник. Ты работаешь на меня. Ты будешь находиться рядом со мной. Ты делаешь всё, что я скажу. Ты слышишь только меня одного. Уже можно не смотреть мне в глаза. Уже ты готов. Теперь – в дом, к хозяину.

Молодой, громоздкий охранник шагал впереди, через большой двор, выложенный узорчатой плиткой, мимо затейливых, взятых в чёрный и красный гранит многоярусных цветников с фонтанчиками; движенья его были плавны, вязки, но точны; по-прежнему, он был флегматично спокоен, сосредоточен и аккуратен. Но часто оглядывался на Рамина, словно боялся, что тот отстанет, и в глазах его громоздился серый бессмысл. По просьбе Рамина он охотно отдал свой пистолет и мобильник; пистолет Рамин спрятал понеприметнее за поясом под рубашкой. Они поднялись по широкому парадному крыльцу и вошли в дом.

*

Ограда была высотой больше двух метров. Палкой-рогаткой Симон поднял топорик на жгуте, осторожно, без шума, столкнул его на внутренную сторону черепичного двуската. Топорик исправно выполнил роль крюка и зацепился за скат. Симон натянул жгут – не особенно прочно, но несколько секунд должен выдержать. Вскоре он был уже наверху, отцепил топорик и, распластавшись на черепице, увидел двор и дом. Двор был пуст, но метрах в сорока, вдоль ограды, казенным неспешным шагом в его сторону шёл человек в серых униформенных рубашке и брюках. «Контрольный обход охранника?» Головы не поднял, оглядывает двор. «Молодец, правильно смотришь». Симон ждал, вжавшись в черепицу, наполовину свесившись по другую сторону ската. «Только б из окон случайно кто не взглянул». Со двора его трудно заметить, зато перед четырьмя торцевыми окнами второго и третьего этажа он был, как на ладони. Беспечный охранник наконец приблизился. Прыжок Симона через скат, паденье чужого тела, короткий удар ему над ключицей заняли пару секунд.

Быстро оттащив охранника под стену дома, к крыльцу торцевого, «чёрного» входа – неприметное из окон место, – он забрал его пистолет, выудил из кармана запасную обойму, снял с пояса и отключил мобильник. Под крыльцом были несколько ступенек вниз, к маленькой подсобной дверце в подвал. Он спустил бесчувственного стража на нижние ступеньки; на всякий случай толкнул дверцу – заперта.

Поднялся на крыльцо: большая дверь, разумеется, тоже на замке. Симон кратко задумался. «Идти к главному входу? Будет много шума, который пока ни к чему. Подниматься на второй этаж, на мансарду, с помощью жгута? Большой риск быть раньше времени обнаруженным. Через окна?..».

Он завернул за угол и увидел в ближайшем окне первого этажа открытую форточку. Окно располагалось выше его роста, но можно было влезть на фундаментный выступ, оформленный в виде изящного волнонаплыва. Держась рукой за подоконник, Симон осторожно заглянул внутрь. По всему – кухня. Над разделочным столом горел люминесцентный светильник – очень кстати: оттого пригасали блики на стекле, улучшался обзор. Две электрические плиты, огромный холодильник, на стенах сплошные шкафы и полки. У одной из плит – дородная женщина средних лет; жарилось что-то мясное, судя по запаху из форточки. «Больше, слава Богу, никого. Придётся иметь дело с ней». Симон вздохнул. Женские реакции непредсказуемы. Но другого выхода нет.

Он постучал в стекло. Повернувшейся женщине показал пистолет в руке, боком, не наводя на неё, затем указательным пальцем той же руки прикрыл себе губы, призывая к молчанию. Женщина, округлив глаза, отпахнув рот, смотрела на него. Симон, отняв палец от губ, поманил её к себе. Женщина стояла истуканом. Пока молча. А как будет, когда пройдёт первый шок? Чтобы предупредить неприятности, Симон подтянулся к форточке: – Эй! Один только звук – стреляю. К окну подойди. Быстро!

Женщина наконец сдвинулась с места.

– Открой створку. Слышишь!? Створку открой!

Он снова продемонстрировал пистолет, на этот раз – дулом вперёд.

Женщина невыносимо медленно, дрожащими руками, заворожено глядя на пистолет, отвела запор.

– Вот и чудесно, мадам, – похвалил он её, впрыгивая в комнату и закрывая за собой окно, – Вы мне сразу понравились своим благоразумьем. Продолжим же приятное общение. Выключим на время плиту и запрём дверь. Я задаю вопросы, а вы правдиво отвечаете. Правдивость – залог вашего светлого будущего.

Через пять минут Симон знал от испуганной, но уже пришедшей в себя Анастасии Аристарховны, что в доме, кроме Смайла – сына покойного хозяина, двоих охранников и её, находятся четверо людей Дюба. Они тоже подчиняются Смайлу. А так же гости издалека: очень важный господин Сиртак и его телохранитель, которые никому не подчиняются. Девочки были в доме, она их накормила, помогла им привести себя в порядок. Где они сейчас, она не знает. Их собирались куда-то увозить.

– Ну что ж, мадам, – заключил Симон, – коль вы проявили трогательную заботу о моих подопечных, не откажите в любезности слегка помочь и мне. Опять же, ради вашего будущего. Которое обязано быть. А будет оно, похоже, не у всех обитателей дома.

В коридор первой вышла Анастасия Аристарховна, с трудом переставляя ослабевшие ноги. За ней Симон; в руке он держал пистолет, за брючным ремнём у него – посподручнее для хвата – находились два острых разделочных ножа, взятых на кухне. Они поднялись по боковой малой лестнице на второй этаж, подошли к двери с цифрой пять.

– Здесь? – шепотом спросил Симон.

Женщина мелко кивнула.

– Заглянешь, скажешь, не угодно ли кофе с пирожными. Сколько их там и что они делают? Учти, я стою рядом. Гораздо ближе, чем они.

На стук приоткрылась дверь. Вялый выбормот «кофепирожнежелае…» смёлся вылетевшим из комнаты раздражённым «А пива холодненького слабо притащить?».

– Сколько? – прошептал Симон.

– Двое.

– А ещё двое?

– В следующей.

– Стучи в следующую.

За дверью с цифрой четыре признаков жизни не услышалось.

– Куда делись? – грозно свёл брови Дроздов.

– Откуда ж мне… Может, Смайл вызвал.

– Где Смайл?

– В зале должно… Иль в кабинете.

– Как попасть в зал?

– Туда, по коридору, по большой лестнице, вниз.

«Рамин, наверняка, уже там, со Смайлом, – размыслил Дроздов, – Значит, двое тоже должны быть там. Хорошо, что не все вместе. Сперва – с этими».

– Стой здесь. Ни шагу, ни звука, – приказал он женщине. Спрятал пистолет. Достал из-за пояса два ножа, более тяжёлый взял в правую руку, покачал в пальцах, примериваясь к центру тяжести, – А я порадую господ пивком. Правда, пивко у меня горяченькое.

Постучался так же, как Анастасия Аристарховна, тихонько-вкрадчиво. Приоткрылась дверь. Симон ринулся в комнату, по пути чиркнув левым ножом по горлу открывавшего, выбросил вперёд правую руку. Рваные всхрипы, грузно-мягкий звук паденья первого, у двери. Второй продолжал ещё сидеть на стуле с остановившимся в каменном изумленьи-беспонятьи лицом. Взгляд его медленно опускался на собственную грудь, из которой почему-то торчал нож. Затем, словно приняв решенье, он стал крениться набок.

Симон схватил женщину за руку, втащил в комнату. Щёки и губы её быстро белели.

– Останешься здесь. Эти двое – не бойся, они уже тихие – будут напоминать тебе о том, что шуметь нельзя. Потому что на шум я успею первым.

Он рассовал по карманам пистолеты убитых, вынул торчащий в дверном замке ключ, запер им дверь снаружи и осторожно направился по коридору к большой лестнице.

*

Резкая, холёная бородка. Легированный взгляд из-под грозных, проволочных бровей. К сему – абрикосовый нос и тыквенные залысины. «Недомастерённый из гнома демон. «Недодемон» В самомненьи, разумеется – эталон железной воли и непогрешимости, – мысленно усмехнулся Рамин, – Расхожий типаж».

Он торжественно стоит в центре зала. Хозяин. Кроме него – ещё двое: в разных углах, рядом с двумя выходами. Один – с жёлто-маслянистыми невротичными глазами, скошенным подбородком и оттопыренными ушами. Другой – более спокойный, по взгляду; выпяченные губы, утино расплюснутый нос. «Группа острастки. Решили, что пока хватит двоих. Сколько же их всего здесь? Ладно. Не торопимся, говорим. Ждём Симона».

Пришедший с Рамином охранник замер неколеблемым живым манекеном: почти не моргая, смотрит сквозь стены. Никого, кроме Рамина, он здесь уже не воспримет.

– Красиво вы его «обзомбасили», – с любопытством разглядывая охранника, восхитился хозяин, – Главное, быстро. Впустил вас, несмотря на мой запрет. Сопроводил сюда. Пистолетик вам презентовал, да? Того гляди, по вашему приказу, на нас бросится.

– Думаю, что обойдёмся без пошлых сцен, – ответил Рамин.

– Гипнотизёр? Мистик? Шаман? Вы, конечно, собираетесь и нас тут всех, таким же манером? Так мы – против. Правда, ребята? – повернулся он к своим людям.

«Ребята» красноречиво держали руки в карманах, явно, не пустых.

– Чего это ради? Я пришёл к вам решить проблему. Времени у меня мало, я человек занятой. Вы, полагаю, тоже.

– Разумеется. Какая же у вас проблема?

– У нас с вами. Возможно, больше у вас, чем у нас.

– Что вы говорите! Ну и…

– Разбойное похищение девочек. Подлое убийство их матери. Нормально?

Лицо хозяина не изменилось. Смотрел он не на Рамина, а на противоположную стену, на замысловатый гобеленовый узор.

– Господин… Не знаю, да и знать не жажду вашего имени. Случайно адресом не ошиблись ли? Мы об этом ни сном ни духом.

– Может быть, спросим их? – Рамин скользнул взглядом по бандитам, охраняющим двери, – Может, они всё натворили? Да скрыли от вас.

«Пока не реагируют. Спокойней, медленней… Плохо, что стоят далеко друг от друга. Трудно сразу на всех воздействовать. А не на всех… – кто-то начнёт стрельбу. Нет, пока выжидаем. Что там делает Симон?».

– Не понимаю, о чём вы. Чего хотите?

– Первым делом, я хотел бы взглянуть на девчонок, убедиться, что они живы-здоровы, успокоить их. А потом обсудим условия.

– Какие, к чертям, условия! Вы вообще, отдаёте себе отчёт, куда вы явились, с кем говорите? И главное, о чём?

– Но для чего-то вы увезли девчонок и спрятали их. Есть же конкретная цель. Давайте о ней говорить.

Хозяин, досадливо качнул головой, поднял взгляд к настенным часам в антикварном краснодеревном корпусе.

– Я действительно очень занят. Потому объясняю ещё раз, надеюсь, последний. Вы не туда попали. Здесь никто не знает никаких девчонок. Ищите их в других местах, там, где нужно. И можно.

– Неужели вы думаете, что я пришёл бы к вам, если б не был уверен, что это сделали вы или ваши люди?

– Вы из непонятливых, да? Не злоупотребляйте моим терпением. Пока ещё есть шанс нам расстаться без осложнений и забыть друг друга.

– А я, наоборот, думаю, что мы хорошо запомним, друг друга и сможем договориться.

«Где же Симон? Ни выстрелов, ни шума не слыхать. Или действует так ловко, или… какая непредвиденность. А дальше выжидать не получится. Ну что ж – к делу».

Психоэнергетическое воздействие на кого-либо начинается с воздействия на себя. Один из самых эффективных методов – вообразить, увидеть, ощутить в себе, вызвать для поставленной цели источник этой энергии. Всё зависит от излучательной силы образа и от интуивного умения ею управлять.

Рамину представлялся яркий, золото-красный, быстро вращающийся диск. Диск вращается где-то во внутреннем самопространстве: в голове, в груди, в душе, в разуме, на звонкой сфере – границе внятного реала и подсознанья. Чем мягче, золотистей его свет, тем энергия спокойнее, благостнее. Чем он краснее, тем излученье жёстче и повелительней. Скорость вращения диска определяла напор энерготока; направленный на человека энерготок почти всегда (но бывали исключения) сопровождался должным словесным обращеньем к нему. Тем самым человек приводился в состояние релаксного или напряжённого восприятья – смотря, что требовалось для психотерапии.

Сейчас Рамин, за бесполезным, бессмысленным диалогом с хозяином дома, внутренне видел в себе этот диск, вращенье его убыстрялось, он уже сливался в сплошной горящий шар, и свет его делался хищно-пурпурным.

Объекты воздействия находились слишком далеко от него и друг от друга. Но все трое почувствовали натиск неведомой воли.

– Вы же хотите со мной выгодно договориться! – повысил голос Рамин, – Мы решим эту проблему мирно! Вы все стремитесь к этому. Вы благоразумны и внимательны. Вы слушаете меня…

Нескольких секунд ему не хватило.

Хозяин дёрнулся в сторону, словно отшатываясь от невидимого обвала. Метнулся к креслу, бросил руку за боковину, вынул её с пистолетом.

– Что стоите, придурки! – тонко завопил он на своих сообщников и на охранника.

Охранник оставался прежним задумчивым манекеном. Сообщники от крика вернулись в себя, заново узнали хозяина, гостя друг друга. Уже были в руках у них пистолеты.

Рамин мог лишь скользнуть по ним боковым зрением. А в прямом его взгляде был один хозяин с поднятой рукой, и чёрное короткое дуло застыло перед выстрелом, и костяной палец на курке медленно-туго, в застопорившихся мгновеньях, начал сгибаться; странно-отчетливо, как сквозь линзу, видны были неотвратимые мизеры его сгиба…

– За-мри! За! Мри! Н-ну!.. – Рамин не узнал своего голоса, глухого, низкого рыка; рык сбился в сдавленном времени к частотам почти нечеловеческим и обращён был рык лишь к этому огромному пальцу, который сейчас был сам по себе – отдельное от всех существо, со своим тёмным разумом и тайным резоном.

Палец внял, согласился, умер, неспешно смёрзся с курком в целое, недвижимое – дальше он не пойдёт, не должен. «Этот – не выстрелит… пока. А те двое? Сбоку, за спиной, когда поймут, в чём дело… Нельзя сейчас к ним обернуться. Когда поймут». Секунда, секунда, ещё одна…

В осколок мгновенья вдруг смялся и смылся зал, стены, люди, поднятые пистолеты, он сам с бешено крутящимся в сознанье пурпурным диском. Вместо всего – ослепительно белое, торжественное движенье. Снег… Но снегопад был слишком краток; Рамин лишь успел кожей лица поймать его чистую прохладу (не колкий холод – прохладу), как он исчез без следа.

И опять ворвался назад прежний зал и всё прежнее, а в прежнем вдруг омерзительно громко грянули два выстрела. Рамин вздрогнул… нет, кажется, не в него. Кажется…

Через распахнутую дверь в зал уже вошёл Симон с двумя пистолетами в вытянутых руках. Оба бандита – один рядом с ним, другой у противоположной двери – заваливались на пол с одинаково расплывающимися на лбах алыми пятнами. Симон уже целился в хозяина.

– Брось оружие! Считаю до одного. Р-раз!

Стук воронёного металла о паркет.

– Ты как? – повернулся он к Рамину, – Извини, я без звонка. Не помешал?

– Оч-чень не помешал, – почему-то смутился Рамин.

– Он главный здесь? Господин Смайл, надо полагать. А этот парень чего стоит, как пень?

– Охранник. Он уже не опасен. Мы с ним поладили.

– Ну а теперь с тобой начнем ладить, неуважаемый, – подступил Симон к хозяину, – Только учти, сроку на раздумья я даю мало: считаю до одного. И промахиваться не люблю. Ты убедился, надеюсь?

– Д-да… – покосился Смайл на бездыханных Ушастого и Утконоса.

– Кто с оружием в доме?

– Второй охранник.

– Уже знакомы. Ещё.

– Ещё двое…

– Уже подружились. Гости – кто и зачем?

– Они не имеют…

– Постарайся, чтоб тебе не было стыдно за нечестность, когда я с ними познакомлюсь.

Тёмный уступ бородки хозяина мелко вздрагивал. Зрелая мякоть носа взялась капельками пота.

– Представитель… они себя конторой называют. «Обителью».

– Конторский служащий. Род занятий?

– Ж-живой товар…

– Так. За девочками. Откуда?

– С юга.

– Точней.

– Сабринск.

– Морской порт. Замечательно.

– А с ним кто? – спросил Рамин.

– Телохранитель.

– Что-то никого не слыхать, – заметил Симон, – Где они?

– Наверху.

– Комнаты!

Смайл с усильем сглотнул, скорбно искривил губы.

– Первая и вторая. Но я вас хочу попросить…

– Потом ты решишь, о чём тебе нас просить. А сейчас вперёд.

Они подошли к дверям, из которых появился Дроздов. Двери вели в фойе перед парадным входом. С левой стороны в фойе стекала большая лестница со второго этажа. Симон подтолкнул Смайла.

– Иди, знакомь нас со своими друзьями-упырями. Сделай так, чтоб мы им понравились. Чтоб не получить их пулю раньше нашей.

Смайл осторожно выглянул из дверей.

– Господин Сиртак! – со звонкой истеринкой крикнул он, – Не стреляйте! Всё в порядке. Нам надо поговорить. Слышите меня?!

Никаких признаков жизни не было заметно на лестнице.

– Вперёд! – скомандовал Симон, – Не гора к Магомету, так Магомет…

Он медленно вышел рядом со Смайлом, держа лестницу в прицеле двух пистолетов. Рамин двинулся следом. Смайл обернулся с тоскливой надеждой на дверь парадного входа.

– Присматривай за ним, – бросил Дроздов Рамину, – Дёрнется – стреляй ниже пояса, в причинное место. Будет жив и кроток.

Они втроём – Симон первый, за ним хозяин дома, замыкающий – Рамин – ступень за ступенью, поднялись на второй этаж. Коридор был пуст.

– Господин Сиртак! – крикнул Смайл в закрытую дверь с цифрой один, – Не стреляйте. Небольшой разговор.

Тишина за дверью.

– Слишком застенчивые господа.

Дроздов с размаху саданул ногой по двери, распахнул её. Большая, изысканно мебелированная комната была пуста.

В комнате царил порядок: тщательно заправленная широкая кровать, на овальной крышке стола – ничего лишнего, кроме вазы с цветами; дверцы орехового шкафа тщательно прикрыты.

В комнате только что находились люди: из воздуха ещё не изникло эфемерное электричество от их беспокойных движений, взглядов и слов.

Люди исчезли не иначе, как через открытую полустеклянную дверь, ведущую на широкую мансарду. Полукруг белостолбчатых перил, изящные столики, плетеные стулья. На мансарду же выходили ещё две соседние комнаты и боковой коридор второго этажа. Эти двери оказались запертыми. Подойдя к перилам, Симон обнаружил свисающую вниз кожаную ленту из двух состёгнутых брючных ремней.

– Без ремней господа остались, – усмехнулся он, – Штаны бы не потерять.

Они увидели их на другой стороне двора, под кирпичной оградой, невдалеке от того места, где её перелазил Симон.

Маленький, худощавый, смуглый человек уже всшагнул на подставленные ладони длинноволосого верзилы, и разгиб мощных рук поднял его к лиловому черепичному скату.

– Застыть на месте! – крикнул им Дроздов через двор; сделал знак Рамину и Смайлу, чтоб не маячили на открытой площадке; сам присел, оперев рукоять пистолета на гладкие перила, – Эй ты, прыгай назад!

Маленький человек распластался на черепице, не выпуская из рук серый кейс.

Телохранитель, беспорядочно стреляя, бросился к дому, под защиту торцевой стены. Два выстрела Симона прервали его путь.

Но смуглый человек с кейсом уже исчез по ту сторону ограды.

– Надо догнать! – воскликнул Рамин.

Дроздов мрачно покачал головой.

– Через ворота, в обход – не успеем. Даже и через забор. Там заросли недалеко. Ловить по лесу его – толку мало.

– А если он нападёт на наших?

– Не нападет. Они ему не нужны. Он направится к автотрассе ловить машину. Сюда не вернётся. Мы тоже здесь не задержимся.

– Я позвоню им, – сказал Рамин.

Симон подошёл к стоящему у открытой двери Смайлу.

– Где девочки?

*

Лита и Лора выдержали строгий запрет звонить мужчинам до того, как они сами позвонят. Выдержать пассивное ожидание их возвращения они не сумели, помучившись, минут тридцать, все-таки вышли из зарослей и направились по асфальтовой дороге к воротам. Примерно на полпути они услышали треск выстрелов, потом вдалеке слева, заметили убегающего от ограды к лесу какого-то человека. Вскоре у Литы запел телефон и раздался бодрый голос Рамина. После чего они бегом достигли ворот и вошли во двор. Там были Рамин, Симон и незнакомец с тёмной бородкой, лоснящимися залысинами и с мутью недоброго страха в глазах. Он прижимал к уху мобильник, пытаясь кому-то дозвониться.

– Сколько прошло? – грозно прорычал ему Дроздов.

– Часа два.

– Треть пути до Сабринска. Что могло случиться?

– Мало ли… отключил мобильник – мешает кто-то. Уронил, может быть…

– Другого вызывай.

– У меня только номер Дюба. Он отзовётся. Или сам позвонит.

– Учти. Его голос в телефоне – это твоё второе рожденье. Пока он молчит – ты мёртв. Ты уже знаешь, что я не шутник.

Рамин подошёл к Лите с Лорой.

– Синичек везут в Сабринск. Вот главный мерзавец звонит своим мерзавцам, чтобы поворачивали назад. Мы с ним поедем навстречу на его машине.

– А мы? – воскликнула Лита.

– С собой вас не можем взять. Должно быть место для девочек.

– Мы с Лорой за вами поедем на твоём «Ланосе».

– А водительские права с собой?

– Они у меня всегда в сумочке. Я иногда арендую папину машину.

– Хм. На мою-то доверенности нет.

– Да ладно тебе!

Лора, уже успокоенная оттого, что Симон – вот он рядом, жив-здоров-могуч – с любопытством оглядывала роскошный пустой двор и дом.

– А где остальные? – спросила она.

– Остальные… по-разному, – Дроздов повернулся к Рамину, – Как раз, вы с Литой разберётесь с остальными. Вон там, за углом, у крыльца, второй охранник. Я на него… с забора. Должен быть жив, возможно – пара переломов. С ним время не тратьте, скажите другим – позаботятся. Он, к счастью, не успел меня разглядеть. Зато другие успели нас разглядеть: женщина и твой замороженный боец. Ты бросил его в зале, он сам не очухается?

– Без меня – нет.

– Вот у этих двоих надо стереть нас из памяти. Сможете по быстрому?

– Сделаем. Интенсивный подавляющий гипноз.

– Не очень приятное занятие, – вздохнула Лита, – Но раз надо… Давай, я займусь женщиной, а ты – своим человеком.

– Женщина на втором этаже, в пятой комнате, – отозвался Дроздов, – Вот ключ. Только… сходи, приведи её сам. Не обязательно туда Лите. Постарайтесь – всё в темпе.

– А мне что делать? – слегка обиженно спросила Лора.

– Просто посиди на крылечке, – Симон, словно нечаянно, коснулся её плеча и жест его из резкого, властного вмиг сделался медленным, уютным, ласкающим, – Понаблюдай вокруг… А мы с радушным хозяином идём в гараж седлать коня. Ты чего не звонишь? Вызывай беспрерывно. Не приведи Бог, тебе не дозвониться!

8. Синички

Она сама вызвала это; от рванувшейся из неё ненависти, плотной и хлёсткой, как кулак шквального ветра, ненависти к тем двоим в кабине, сделалось всё. Ей стало невыносимо их видеть, и она перестала их видеть.

Всё вокруг засыпалось внезапной снежной белизной.

И принёсся какой-то новый, очень вкусный воздух; но подозрительный воздух, потому что от каждого его вдоха тело теряло вес. Юля беспокойно чувствовала в себе это, но всё равно дышала и дышала странным воздухом, чтобы не пропадал зря. Юля не могла увидеть Эльку в белой кутерьме, но знала, что Элька здесь, рядом, и наверняка, тоже видит это и чувствует это.

Потом Юля поняла – произойдёт что-то ещё. Она протянула руки, нащупала в прохладном белом Элькины плечи, крепко прижала её к себе. Медленным, как во сне, но сильным порывом их обоих устремило вперёд, они наткнулись на какое-то жёсткое препятствие («Откуда здесь, в пустой бесконечности, препятствие?» – сквознула мысль), плавно опустились вниз, продолжая прижиматься, друг к другу.

Наважденье так же внезапно сгинуло, вернулась действительность и действительность оказалась замысловатой. Юля обнаружила себя и сестру на полу кузова, под передней стенкой-перегородкой. Какая-то сила швырнула их на железную стенку – благо: находились они рядом с ней, а не сидели в стороне, на лакированном ящике. У Юли от удара ныло плечо, а Эля, морщась от боли, трогала ладонью лоб. Мотор не работал, машина стояла на месте, слегка накренившись.

Юля отодвинула до упора матовую задвижку в окне, заглянула в кабину. Невредимое лобовое стекло открывало странную панораму, центр которой занимал мощный бетонный шестигранник фонарного столба, слепившийся в одно целое с капотом.

Дюб-Булыжник, согнулся, склонился вперёд, обеими руками держась за голову, глухо мычал, выборматывал невнятные проклятья. Очевидно, его полированный череп успешно выполнил роль своей аллегории – булыжника, саданувшись по лобовому стеклу. При этом, стекло пострадало гораздо меньше: вероятно, удар пришёлся вблизи стыка его с верхним, скрытым под обшивкой металлом кабины. Ржавопатлый водитель продолжал оцепенело сжимать рулевое колесо. Он повернул голову к оглушённому Дюбу, лицо его явило тяжкое недоуменье и суеверный страх. Он отказывался верить, что смог ни с того ни с сего свернуть на обочину и бросить машину на никому не мешавший обыкновеннейший фонарный столб. Счастье – хоть успев сбросить скорость. А иначе б… Он наконец отодрал руки от руля.

В тишине слышался шелест-издых горячего мотора и журчанье жидкости, вытекающей из разбитого радиатора.

Тишина прервалась сдавленным рычаньем Дюба.

– Что же ты… Т-твою!..

– Поверь, Дюб, сдохнуть – не встать, – скомканный в сип голос водителя, – Полный невдогон – как вышло. Как чужой кто – взял, повернул. Вижу же – столб, что вот… сейчас… – ничо не могу… На тормоз, хорошо, успел…

– Спа-си-ба.

– С тобой-то что, Дюб?

– Ни хрена не видать. Темно. Болит, падла.

– Крови, вроде, нет. Стекло цело.

– Пош-шёл ты со своим стеклом! Не дай Бог – сотрясенье мозгов.

Булыжник сидел, по-прежнему согнувшись, обхватив голову руками, положив её на передний щиток.

– Что делать-то, Дюб? Может, тебе прилечь?

– Куда, на хрен, прилечь? З-заботливый… Машине – шмандец?

– Радиатору – точно.

Булыжник промычал сложное, длинное ругательство. Сфинкс беспокойно оглядывал трассу. Автомобили пролетали на скорости, пока никто рядом с ними не тормозил, все были заняты своими неотложностями; да и видно было издалека, что авария не слишком страшная.

– Слушь, Дюб, девок надо бы увести, спрятать. Пока гаишники не нагрянули. Или похуже кто. Мы тут на виду у всех.

Булыжник оторвал голову от панели, медленно, словно боясь, что не удержится на плечах, отнял от неё руки.

– Плывёт всё. И тошнит. Сам сможешь?

– Да без проблем, Дюб. Отдыхай, ложись, если хочешь. Всё сделаю. Заросли густые, привяжу к дереву – не дёрнутся. Заклею рты скотчем. А там придумаем что-нибудь.

– Давай. Не упусти, смотри.

Сфинкс достал из сумки за сиденьем моток белого шпагата, наручники и бобинку скотча, вылез из кабины и пошёл открывать заднюю дверцу.

– Выходим на прогулку. Как заказывали.

Юля презрительно скривила губы.

– Мы заказывали раньше. Если б сделали, как мы просили, у вас бы не было неприятностей.

– Чего?

– Того самого.

– Хочешь сказать, что это ты?.. Наколдовала, в смысле?

– Оч-чень догадливый.

– Мозги не полощи, ладно? Гуляем вон туда, в тот лесок. Без фокусов, – для убедительности он вынул из кармана пистолет, показано отщёлкнул предохранитель, засунул его за пояс, – Догонять не стану, завалю в момент. Никого вокруг – никто не услышит. Поняли, да?

– Да, поняли, – огрызнулась Эля.

Он достал наручники.

– Сюда подойдите.

– Наручники не оденем, – громко заявила Юля.

– Я сказал, сюда подойдите!

– Не будем убегать, а наручники не оденем, – столь же решительно сказала Эля, – Ты же нас всё равно свяжешь.

– Я вас щас прямо здесь грохну! – рассвирепел Сфинкс, схватился за пистолет.

– Ладно, давай, – уступила Юля, – Не надо шум поднимать. А то вылезет твой босс, а ему вредно, у него головка болит. Ну, теперь не боишься нас?

– Ключик смотри не потеряй, – предупредила Эля.

– Вперёд!

Разладный с обстановкой, неожиданный дерзкий кураж захватил девочек. Самим на удивленье – отчего-зачем? Летнее, набирающее ярчь солнце, дорожный ветреный воздух после сумрачной жестяной духоты – причина? Нет! А конечно же, а затем, это сами они… сами – и то существо, которое с ними, которое в них. Оно и вправду теперь есть, теперь точно есть. До сих пор оно было незаметным, оно привыкало к ним. А теперь поняло их и пришло на помощь.

И начисто смылся страх перед жуткими людьми, способными на всё. Эти двое и сейчас способны на всё… Уже не на всё. На то, что будет позволено. А ничего не будет позволено. Два часа назад они дрожали от страха, а теперь… Пусть попробует кто-то причинить им зло. И этот тип с корявой рожей и пистолетом на пузе не страшен, а лишь противен, а наручники, которые он суетливо защёлкнул на правой Юлиной, на левой Элиной руке – просто смех один…

Удивляя и нервируя ржавопатлого, беззаботным прогулочным шагом, взявшись за руки, они спустились с дорожной насыпи, миновали поросшую травой сырую ложбину, опять поднялись на пригорок и вошли в гущу деревьев. Сфинкс шёл сзади, не спуская с них глаз, даже ни разу не оглянувшись на оставленную машину.

Когда за лиственной зарослью полностью скрылась автотрасса и вся окрестная равнина, девочки остановились.

– Ты нас как будешь привязывать, вверх ногами или вниз головой? – насмешливо обернулась к конвоиру Эля.

– А давай мы сами привяжемся, чтоб ты не напрягался, – поддержала её Юля, – И рты заклеим себе, и глаза, и уши.

– З-заткнулись!

Сфинкс в смутных чувствах оглядывался, выбирая подходящее дерево.

– Почему тебя зовут сфинксом? – спросила Эля, – Сфинкс – это голова человека, а туловище животного. А у тебя наоборот: человечье туловище, а башка – козлиная. Правда, без рогов, тебе их спилили что ли?

– Ах ты, с-су-у!.. – ржавопатлый швырнул моток шпагата на траву, в ярости ринулся к ним, сжав кулачищи, забыв строгие инструкции о том, что он отвечает за внешнее состояние перевозимого товара, и за ущерб взыщут с него…

Но рука его окостенела в замахе, и сам он мгновенно замер, столкнувшись с их взглядами…

*

Дюбу уже полегчало. Уже ломящая боль в мозгу стала затухать, мир посветлел и перестал расплываться. Дюб уже смог выйти из машины, вылить на сотрясённую голову полбутыли, взятой в дорогу холодной минералки. Постоял, обдуваемый ветерком. Опять сел в машину, попытался завести мотор – хотя бы отъехать от проклятого столба, но мотор не заводился. Вновь вышёл, мрачно осмотрел покорёженный перед машины.

Слишком долго не возвращался Сфинкс.

Дюб решил позвонить Смайлу, доложить непредвиденную обстановку. Мобильник в нагрудном кармане куртки был отключён, очевидно, от удара: когда его швырнуло вперёд, лбом на стекло, он ещё и саданулся грудью о переднюю панель. Едва успев его включить, Дюб услыхал требовательный сигнал от Смайла.

– Что за шутки там у вас?! – напустился на него Смайл, – Что с телефоном, сколько можно вызывать?!

Услышав раздражённый, какой-то вздёрнуто раздражённый, голос Смайла, Дюб решил пока не сообщать ему о дурацкой аварии. Пусть успокоится. Что-то там у него не так.

– Случайно… уронил на асфальт. Не проверил. Виноват.

– Слушай внимательно. Ваша поездка отменяется. Срочно разворачивайтесь и возвращайтесь. Срочно! Немедленно! Понял?

– Что случилось-то? – поморщился Булыжник; от недоуменья у него опять заломило в голове.

– Ничего страшного, потом расскажу. Я еду вам навстречу на своём «Лексусе». Не задерживайся ни минуты. Девки в порядке?

– В полном.

– Дай телефон им.

– А-а… они… их Сфинкс в туалет повёл. Приспичило. А кустики далековато от трассы. Щас вернутся.

– Позвонишь потом. Всё. Полный назад.

Злиться и досадовать Дюбу было не с руки – сразу отдавало по мозгам. Шумно, но ровно дыша, он стал ждать показавшегося на пригорке Сфинкса. Однако, Сфинкс принёс много большие поводы для злостей-досад. Он выглядел так, будто его только что расстреливали, но случайно не расстреляли.

– Что? Что за вид у тебя? – ядовито-ласковым шёпотом вопросил Дюб, – Что они с тобой сделали? Кастрировали, нет?

– Дюб… это что-то… это полный шмандец, Дюб, – потерянно бормотал ржавопатлый, часто моргая, встряхивая головой, словно пытаясь протрезветь, – Это, вообще… Сдохнуть – не встать. Ну… просто даже не знаю… Ну полный…

– Ты. Привязал? Их. – не выдержав, рявкнул Булыжник, уже не обращая внимания на головную боль, – Алё! Дурдом!

– Ты не поверишь, Дюб…

– Я уже всему поверю. После того, как ты угробил машину на ровном месте… Говори! Т-твою!..

– Они… Что-то в них… ну… ненормальное… Дюб. Простые люди так не могут…

– Не телись! По делу говори.

– У них в глазах… было…

– Короче, Сфинкс, ты их упустил. Они убежали от тебя.

– Н-нет, не бежали, у-ушли просто…

– Ага. Пока ты хайло разевал, они ушли. Не торопясь, в наручниках да?

– Нет… наручники я… снял. Они…

Булыжник отвернулся от встрёпанной, моргающей куклы с рожей Сфинкса. Запрокинул голову вверх, под оплеск крепкого солнца. Клин клином, говорят? А то! Вмещённое в череп потрясенье от Сфинксовского идиотизма (да ведь не был же Сфинкс никогда идиотом и придурком, разуменьями-понятьями жил – столько лет вместе!), почти без следа вытеснило больные последствия предыдущего конкретного потрясенья.

– Ма-лад-ца! Хороший мальчик. А пистолетик им не подарил на память?

– Н-нет.

– Зря-я.

– Мобильник. Они сказали… М-мобильник. Я…

– Тоже неплохо.

– Дюб. Ты считаешь… что я спятил?

– А нет? Убеди давай меня, что я не прав, – Булыжник достал из машины полупустую бутыль минералки, отпил пару глотков, остальное опять вылил себе на голову, – Толком говори, без слюнявой лажи. Почему ты их отпустил?

– Не знаю, Дюб. Не получится у меня. В глазах у них было… такое… У меня – мороз по коже. У людей не бывает такое в глазах. Я ничего не мог сделать.

– Здорово объяснил. Доходчиво. Мы скоро будем объясняться перед Смайлом и кем-то ещё, посерьёзней, чем Смайл; я так подозреваю. Ну ладно, попробуем позвонить на твой подаренный телефон. Может, спасибо скажут.

На вызов ответили почти сразу: звонкие, перебивающие друг друга девчоночьи голоса.

– Это ты, булыжная башка? Уже оклемался? Ничего ты нам не сделаешь. Плевали мы на тебя. Скоро встретишься с нашими друзьями, они тебе покажут, как продавать девочек за границу. А с тобой разговаривать мы не будем. Забудь этот номер. И пошёл к чёрту!

Он не успел вставить и слова, как телефон дал отбой.

– А что за друзья, о ком это они? – насторожился Сфинкс.

– Может быть, врут. А может и…

– Что же теперь делать?

– С тобой? Или прибить тебя на месте, или засадить в дурдом, пожизненно, за тройные решётки. К сожалению, ты не один такой. Ладно, забирай из машины шмотки, пошли отсюда. Удивительно, что гаишники ещё не слетелись.

– Куда, Дюб?

– Как, куда?! Догонять девок. Они будут возвращаться в Волстоль. Значит, выйдут снова на трассу. Наверное, будут ловить попутку. Что мы последнее проезжали? Квестов?

– Посёлок Квестов, – оживился Сфинкс, – Точно.

– Или там сядут в автобус до Волстоля. У них, правда, денег нет. Зато есть твой мобильник – продадут и доедут.

– Слушь, Дюб, в Квестове у меня давний кореш живёт. Костюх. Ещё по прежним челночным делам.

Булыжник с интересом обернулся.

– Ну?

– Так у него машина…

– Наконец-то хоть что-то умное от тебя за весь день. Шире шаг. Мы должны встретить их и сопроводить назад.

Лицо ржавопатлого вытянулось в удивленьи.

– Назад?! На кой хрен?

– У Смайла спросишь. Что-то там сильно не срослось. Судя по его тону.

– Дюб, так не поедут они с нами. Ты ж слышал.

– Уговаривать, упрашивать будешь, раззява. Ручки целовать.

– Ну ты даёшь, Дюб!

– Только б встретить их. А там уж…

Требовательно заверещал мобильник.

– Это Смайл. Хочет говорить с девками. Сам ему всё объяснишь?

– Не-е… Дюб… Не смогу я, в натуре. Дюб! Ну будь другом!..

*

На карнизе одноэтажного здания автостанции стандартный пластиковый прямоугольник с бело-синим облегчительным выдохом «Квестов». Доехавшим – выдыхать-выходить, подошедшим – вздыхать, готовясь в дорогу.

Шиферный белесый скат крыши растекался в широкий навес вдоль здания – полезнейшее сооружение, ввиду всплывающего в крутой зенит июльского каленого солнца. Под навесом, у столбиков с табличками, перетаптывались люди в ожиданьи автобусов. Чуть дальше, у стены здания, стояло несколько брусчатых скамеек. Юля и Эля сидели на крайней из них, ближней к дороге.

– Пить охота, – пожаловалась Эля, – Минералки даже не на что купить.

– Ты попроси без денег, – Юля повернула голову к стеклянному продуктовому киоску около входа в здание автостанции, – Сто пудов – дадут. Тебе – дадут.

– Да ну… неудобно.

– А мы виноваты, что здесь оказались без денег? Не разорятся от одной бутылочки. Ладно, смотри, как это делается. Учись, пока я живая.

– Глупости не болтай! – крикнула ей вслед Эля.

Юля неторопливо, с вальяжем в походочке чуть больше надобного, подошла к киоску, дождалась, пока отоварились стоящие перед ней двое мужчин, заглянула в окошко. Несколько секунд она пребывала в неподвижности, затем повернулась и зашагала назад, небрежно вертя в руке поллитровку минералки. Эля заметила, как вслед за ней закрылось окошко киоска. Но наружу продавщица не вышла.

– Что ты сказала ей?

– Вежливо попросила в долг маленькую бутылочку.

– А чего она закрылась тогда?

Юля с удивленьем обернулась к киоску, пожала плечами.

– Ты испугала её?

– Зачем? Она же не бандит Сфинкс. Нормально попросила, как человека.

– Нормально… Щас выйдет, пойдёт за милицией.

– Нормально попросила, те говорю! Да вон смотри, открылась уже. Чего ты решила, что это из-за меня?

– Слава Богу! – облегчённо вздохнула Эля.

– На, пей, паникёрка, – протянула ей Юля бутылку.

Вода была дружно выпита и пустая бутылка нашла покой в решётчатой урне.

– Ну-ка посмотри на меня, – Эля нецеремонно взяла сестру за подбородок.

– Что, страшная, да? – дурашливо оскалилась Юля.

– Ничего особенного, обычная кривляка. Почему он всё-таки нас так испугался?

– Кто?

– Ну тот дебил волосатый. «Свинкс». Наверное, и продавщица… слегка.

– Раз испугался, – посерьёзнела Юля, – значит, в нас было, чего пугаться. Он с испугу и машину разбил. И наручники снял в лесу, и мобильник свой отдал. Он отдал бы и пистолет… эх, мы не догадались.

– Зачем тебе пистолет?

– Выбросить. Или спрятать. Не так просто всё, Элька, я начинаю себя уважать и побаиваться. А ты?

– Мы загипнотизировали его взглядами.

– Мы не умеем гипнотизировать. Тут как-то само сразу вдруг получилось. Он оцепенел от страха, превратился в робота.

Эля приблизилась к сестре вплотную, рассматривала её на этот раз долго и недоверчиво.

– Нету его в тебе.

– Сейчас нету. А тогда он был. И в тебе он был. Этот зверь может исчезать и появляться.

– Зверь? – напряглась Эля.

– Н-ну… то существо. Небольшой зверь. Зверёныш.

– Маленькая невидимая пантера.

– Он пришёл из другого мира. Совсем другого, – мечтательно прищурилась Юля, – Мы ему понравились, он решил остаться с нами.

– Юльк.

– А?

– Юльк… Помнишь, Рамин рассказывал про психбольницу. Там и не такие чудеса бывают. Может, нам… пора уже туда собираться?

– Фиг с маслом! Если б мы спятили, нас бы никто не боялся. Простым психам бандиты не дарят мобильники, и не отпускают их на все четыре стороны, и машины по их желанию не разбивают.

– Н-ну да… – озабоченно согласилась Эля.

– Всё – очень кстати. И очень хорошо. Мы свободны. Нам ничего не сделают бандиты. Мы можем воздействовать на людей. Даже в мелочах, – Юля кивнула на урну, где валялась выброшенная пустая бутылка.

Они сидели на скамейке, разглядывали пассажиров, предъявляющих билеты контролёру и по очереди вныривающих в поданный для посадки автобус. Автобус до Волстоля.

– Нас в него пустили бы без билетов. Спокойно бы ехали домой, – недовольно проворчала Эля, – А вот сидим – ждём.

– Ты ведь сама говорила с Рамином и Симоном. Как сказали, так и делаем. Они ж едут навстречу. Из автобуса мы не заметим их, разминёмся.

– А здесь время впустую теряем. Скорей бы домой попасть. Там мама вся извелась, наверное.

– Скорей бы, – согласилась Юля, – Почему-то мобильник её отключён.

– Да, непонятно. Может быть, ей не вернули мобильник. Тогда, утром. Или «симку» сменили. Чтобы не дозвониться.

– Может…

– Рамин сказал, что у них с бандитами ещё разговор будет. Припугнут, предупредят, наверное. На будущее. Лучше бы всех связать и отвезти в милицию. Чтобы их в тюрьму посадили.

– Конечно, – поморщилась Юля, – Чтобы и нас тоже в тюрьму посадили.

– Это я… так, просто…

– Нам надо подальше от таких мест, где милиция. Может, они нас ищут. А мы расселись тут на виду.

– Если понадобится, воздействуем и на милицию.

– Да? Если их будет один – два. А если их будет двадцать?

– Эля беспокойно заоглядовалась.

– Ты права. Давай в сторону, что ли, отойдём.

Громко всполошился мобильник у неё в кармане. Эля поднесла его к уху, сердито послушала.

– Опять Булыжник.

– Пошли его подальше.

– Они едут навстречу нашим и приглашают нас с собой.

– О-чу-меть! – засмеялась Юля, – Как мило с их стороны! Уже нашли машину?

– Вон они, – показала Эля рукой.

Перед перекрёстком стоял бежевый «Жигуль», из окна которого высовывался знакомый блестящий череп. Булыжник нелепо улыбался издали, в одной руке держал мобильник и говорил в него, другой делал приглашающие жесты.

– Девчата, – зудел-вибрировал в динамике его голос, – Приносим свои извиненья, мы ведь тоже люди подневольные. Забудьте всё, что было.

– Ага, забыли – спасибо склерозу! – презрительно бросила Эля.

– Вы час – полтора сэкономите. Поехали. Мы вас не заставляем, мы…

– Ты! Подойди и попробуй заставить. Попр-робуй! – произнесла Юля таким зловещим тоном, что у самой скользнул по спине холодок.

– М-мы… приглашаем просто… – привял голос Булыжника.

– Какой кроткий, а? – усмехнулась Эля, выключив мобильник, – Извиненья приносит. Потому что наши везут ихнего главаря, этого, как его… Смайла. И разгромили всю их банду.

– Боится, гад, за свою шкуру. Хочет мирным путём всё решить, – рассудила Юля, – А поехали, в самом деле. Они нам уже не опасны.

– Поехали. Чего здесь торчать, светиться попусту.

– Садимся на заднее сиденье. И – глаз с них не сводим. Давай, настраивайся.

9. Симон и Рамин

– Успокаиваешься. Постепенно ты успокаиваешься, расслабляешься. Всё в порядке. Ты свободно плывёшь в своём трансе. Ты не сопротивляешься ему. Он обтекает тебя, не причиняя никаких неприятностей. Он схлынет сам собой. Не надо пытаться из него вынырнуть. Волевые усилия только закрепощают, отяжеляют тебя, мешают движенью. Откинь голову, можешь не открывать глаза. Побудь в этом. Это скоро пройдёт.

Симон послушно устроил голову на подголовнике, опустил веки.

Чёрный «Лексус» мчался по автотрассе. За окнами уносились назад нестройные лесопосадки, холмы, ложбины, мелькала цветная шелуха дорожных указателей, знаков, рекламных щитов. За рулём сидел угрюмый Смайл. На заднем сиденье – Рамин с Симоном.

– Не спеши, есть время, – мерным тоном продолжал Рамин, – Постарайся уловить свой внутренний настрой. Когда почувствуешь: пора – дашь себе сам команду. Оно отступит. Или, если не получится – услышишь мой голос. Всё придёт в реальность.

Смайл подозрительно оглядывался на них.

– Ты на дорогу смотри, – бросил ему Рамин, – В твою пользу здесь ничего не изменится. Думай только о двух пистолетах за твоей спиной.

– Для тебя пистолет, похоже, не самое сильное оружие, – озадаченно покачал он головой.

– Возможно. Но с тебя хватит и пистолета. Постарайся, чтобы он не выстрелил.

– Потому и еду…

– Один шанс у тебя появится. Когда девчонки будут с нами. А ты и двое твоих псов – перед нами. Надеюсь, тебе удалось по телефону убедить их, что у нас ожидается мирная встреча. Что мы – люди серьёзные. И они не вздумают выкинуть сюрприз.

– Моё слово для них – закон, – мрачно, но с ноткой тщеславия проговорил Смайл, – Только зачем нужен вам этот сброд? Они просто подсобники.

– Мы им скажем краткую речь. Пожелаем благо-разумья.

Но перед встречей у нас с тобой состоится задушевная беседа. Мы её запишем; у тебя отличный мобильник с диктофоном. Ты его нам подаришь со всеми прелестями твоего голоса и с тем, что расскажет твой голос: про сбежавшегося гостя, про «обитель» про весь ваш ублюдский промысел. С именами, адресами, датами… А твою искренность мы обеспечим, не сомневайся. И только потом… Только! Ты, может быть, с нами расстанешься навсегда. И не исключено, что живым. А пока ты – всего лишь дальний кандидат в живые.

– Но один живым не уйдёт, если он ещё жив, – вмешался Симон; он уже очнулся, поднял голову; взгляд его становился ясней и твёрже, – Тот, кто убил мать девочек. Полагаю, что это не ты.

– Он в доме остался с пулей в башке, – быстро ответил Смайл.

– Мы это проверим.

– Ты как? – повернулся к Дроздову Рамин.

– Вроде, отпустило.

– Вот тебе и «прилив сил».

– Да… прилив сменяется отливом. Не ожидал.

– Что чувствовал?

– Закачалось всё, расплылось… Белая кутерьма перед глазами. Даёт себя знать, зараза потусторонняя. А ты?

– У меня пока нормально.

– Мне просто больше досталось её в пещере.

– Ладно, – вздохнул Рамин, – Потом все вместе будем одолевать «заразу». Одолеем. Сейчас, главное – синички.

– Не нравится мне, что они сели к ним в машину.

– Мне тоже. Причём, сообщили об этом уже в дороге. Какая-то эйфория самоуверенности на них нашла. Ты слышал – бандиты их упрашивали поехать. Это ж надо!

– С бандитами понятно, – рассудил Симон, – Девчонки – им прикрытие, залог. Странно – с девчонками. Почему перестали бояться? После всех событий.

– Почему? Хотят побыстрее попасть домой, – медленные, глухие, стынущие слова Рамина, – Чтобы успокоить маму… Чтобы мама… не волновалась…

Просторный салон «Лексуса» сделался, тесен и хрупок для молчания двух мужчин на заднем сидении. Жёсткий сыпучий воздух трудно вдыхался. Молчание их было опасней любых слов; по хребту Смайла прополз едкий, ледяной червь, в висках застучало тоскливо, муторно. Он только сейчас до конца осознал тоньшину-неверность той нити, на которой качалась его жизнь… его бывшая шикарно-просторная, небреженно прочная, почти беспрепятственная жизнь – на таком теперь волоске… В руках у этих двоих… не дай Бог, что-то случайно не сладится, не получится, не поймётся – они ни секунды не станут раздумывать… они… так же, как он раньше, в той жизни, никогда особенно не раздумывал.

Смайл неестественно выпрямился, подвинулся вперед, стиснул рулевое колесо, словно оно могло быть спасеньем. Нога сильнее нажала на педаль акселератора. Машина понеслась с ещё большей скоростью.

За окном, то исчезая, то появляясь из-за деревьев, чешуисто блестя на солнце, тянулась сопутно дороге прохладная лента: река Непряда. Проплыли назад разбросанные меж водой и автотрассой домики небольшого посёлка, ровные лоскуты огородов, взбитая зелёная шерсть садов. Промелькнули степенно сидящие на табуреточках у обочины поселковые женщины с выставленными вёдрами молодой картошки и огурцов, с корзинками абрикосов и клубники.

Запиликал телефон Смайла, находящийся в кармане Симона. Взглянув на экранчик, тот протянул его хозяину.

– Твои.

Послушав, затем прикрыв ладонью микрофон, Смайл сообщил: – Проезжают мимо Лептовского водохранилища. Мотель «Восток».

– Уже недалеко. К реке, через мост и с дороги – направо, – распорядился Дроздов, – Встреча без зрителей.

– Сразу за Непрядой – направо, – поднял телефон Смайл, – Метров триста по берегу. Там.

Небесная лазурь заплывала сизой облачной ватой, солнце всё чаще скрывалось в ней, теряло свой слепящий напор. Пригасший блеск водной ленты относился всё дальше в сторону, это дорога отворачивала от реки, чтобы затем обратной пологой дугою ринуться к ней наперерез, перелететь над Непрядой по бетонной спине моста.

Не доезжая до моста, Смайл свернул налево и по обочине выехал на высокий речной берег. В траве пролегли следы от не слишком частых автомобильных колёс. Справа, под травянистым обрывчиком, неспешно струила свои зеленоватые тёмные воды Непряда. Слева побережная полоса была захвачена терновыми кущами и беспутно густым лиственным молодняком. Автотрасса осталась в стороне. Смайл развернул машину на пустом побережье, остановил мотор.

– Ожидание твоих приятелей скрасим полезной беседой, – сказал Симон, – Вот он, телефончик твой. Потом проверим записанное. Я подсяду к тебе. Чтоб задушевней было.

Симон вышел из машины, не торопясь потянулся, повёл плечами, разминаясь после долгого сиденья, глубоко вдохнул свежий речной воздух. Открыл переднюю дверцу, уселся рядом со Смайлом. Заговорил, рассеянно глядя в лобовое стекло.

– Признаюсь честно. Очень не хочется отпускать тебя живым. После того, что я видел. После той задушенной женщины в коридоре своей квартиры… матери девчонок.

– Это не я сделал, – нервно сглотнул Смайл.

– Это сделали твои ублюдки по твоему слову.

– Я не говорил…

– Не только за это. В принципе, ты нам не очень нужен. Девчонок мы можем освободить и без тебя. Мало того. Девчонки, похоже, освободили себя сами. Что с ними произошло, тебе не понять. Но они уже не те, что дрожали перед тобой утром. Потому, положенье твоё незавидное. Тебя караулят два ствола. Да что, стволы… я тебя одной рукой, одним движеньем… Дай нам малейший повод. Если мы хоть на долю секунды усомнимся в твоей правдивости… С большим удовольствием. С огромнейшим. Понял, да? Итак, вопрос первый…

*

Вдали, на побережной полосе, показался бежевый «жигуль», свернувший с трассы.

– Очень вовремя, – одобрил Дроздов, пряча Смайловский мобильник в карман, – Всё успели.

Зазвонил телефон у Рамина. Отставшие Лита с Лорой сообщали, что подъезжают к мосту.

– Развернитесь, станьте на обочине и ждите. Мы недалеко, скоро будем. Все вместе.

Посмотрел на Симона, тот согласно кивнул.

«Жигуль»-десятка осторожно, с опаской приблизился, метрах в ста начал неуклюже разворачиваться на неширокой травяной полосе.

– Застенчивые у тебя друзья, – усмехнулся Дроздов, – Не хотят ближе знакомиться.

– Моего знакомства вам мало? – буркнул Смайл.

– Сам всё им растолкуешь. Тебе теперь есть, что сказать.

Рамин и Симон вышли из машины. Оба держали руки на поясе, поближе к рукоятям пистолетов.

Распахнулись дверцы у «Жигуля»: первыми вынырнули Юля с Элей, затем двое рослых мужчин, ладони которых столь же красноречиво были притянуты у одного к поясу, у другого – под полу куртки.

– Оружие оставить в покое, – крикнул им Дроздов, – Наши – к нам. Ваш – к вам.

Девочки направились вперёд, не удостоив бандитов даже оглядком. Им наверняка приятней было бы побежать, но они пересилили себя, чтоб не посмели подумать те, сзади и тот, спереди, что они бегут из страха.

Они шли нарочито медленно, улыбаясь издали Симону и Рамину.

– Мне тоже можно идти? – спросил Смайл.

– Иди, – разрешил Дроздов, – Но уезжаете только по моему знаку.

Смайл зашагал быстро, взвинчено.

Они повстречались примерно посредине и замедлили свои шаги.

– Что, дядя, съел?! – презрительно бросила ему Юля, – Получили твои бандюги? А ты своё ещё получишь. Скотина!

– Попробуй только хоть раз приблизиться к нам! – пригрозила Эля, – Или к нашей маме.

Пустое, потерянное лицо Смайла изменилось. В глазах мелькнула мстительная искра – последний рефлекс раздавленного самолюбия. Серые губы погнулись в гримасу.

В один миг вдруг всхлестнулась в нём волна вздорной психозной мути, склочного презренья, собачей бессильной злобы-истерики. От всего сегодняшнего, невозможного: от неподчинившихся событий, от обрушенных на него глыб чужой беспощадной воли, от того, что он напоследок, забыв себя, наговорил этим двум людям, того, чего нельзя было говорить никогда-никому, даже под занесённым топором; но что-то похлеще занесённого топора и нацеленного пистолета, что-то в обличьях, что-то в молчаньях этих людей заставило его.

– К вашей маме уже не придётся приблизиться, – процедил он с жестяным звуком в голосе, – Ваша мама уже…

– Что? – брезгливо спросила Юля.

– Ваша мама – там, где, вашим стараньем, мой папа.

Смайл не отдавал отчёта себе, зачем он это произносит: весь здравосмысл, все чувства опасности, инстинкты самохраненья пропали в мутной волне.

Они обменивались этими фразами на ходу, медленно минуя друг друга; последние слова он бросил уже им вслед, через плечо.

Девочки резко остановились, повернулись назад, одинаково застыли, пригнувшись, словно над головами у них просвистел камень. В них трудно всверливалась, вдиралась дикая суть услышанного.

– Что-о?! – фальцетно взвизгнула Эля, – Что ты сказал?!

Смайл замедлил шаги.

– Что ты сказал?! – закричала Юля, – Ты!..

– Сироты мы с вами! Вы и я. Справедливо! Око за око!..

Смайл остановился, повернулся к ним. Лицо его покраснело. Глаза были выпучены, безумны, торжественны. Он впал в транс, в созерцательную ярость от собственных слов.

Первой к нему двинулась Юля, за ней, на полшага отстав, Эля.

– Ты-ы!.. Что-о!.. Ты-а!!. Непра-а!!.

Мгновенья замедлились, потеряли реальность.

Две пары одинаковых синих глаз, одинаково взорванных ударом наконец досмысленной боли, а за болью хлынули ненависть и безумье; глаза меняли цвет с синего на серый; чужая нечеловеческая мощь вышла из глаз, пересекла узенькое случайное пространство этого мира и достигла других глаз, с другим окрасом безумья, с другой ненавистью, смяла и потушила их нелепое иступленье и саму жизнь.

Так произошло в прямой сути. Со стороны же суть была не видна, недостоверна.

Глаза девочек успел разглядеть лишь Смайл. И может быть, издали, мельком, те двое, у «жигуля».

Рамин, наблюдавший не столько за синичками, сколько за оставшимися у машины бандитами, не успел оценить опасность неожиданного оборота и среагировать. Он расслышал не всё, что сказал Смайл. Он увидел, как повернулись к нему и замерли девочки. Как вдруг налилось кровью лицо Смайла, как паранойный злобный бессмысл мелькнул в его взгляде. Как поднялись его сжатые кулаки…

Глаз ринувшихся к своему врагу синичек Рамин не мог увидеть. Потому поначалу не понял, что произошло. Почему-то Смайл вдруг странно дёрнулся, изогнулся, стал оседать. Хотя девочки до него ещё не добежали, не столкнулись с ним, хотя никто не стрелял. Не стрелял… И вслед мельку своей мысли он услышал выстрел, оттуда, от тех… и Юля споткнулась на бегу. И бежавшая сзади Эля налетела на неё и обе свалились на траву, почти одновременно с упавшим Смайлом.

Рамин сорвался с места, бросился к девочкам. Сзади раздались два деловитых выстрела Дроздова. На бегу Рамин увидел вдали, у «жигуля», опрокидывающегося на спину человека… и другого, стоящего, стреляющего… стреляющего! «В кого?! Боже, только не в них!!» Рамин затормозил, вскинул свой пистолет. Резкие, рванные выхлесты. Пистолет намертво врос в ладонь, отдача толчками злого электричества прыскала по костям руки к плечу, к грудной клетке и к позвоночнику. Тот другой уже лежал на траве, перед «жигулём», а Рамин продолжал стрелять, мерно и тупо, не в силах остановиться, пока не израсходовал всю обойму. Опомнившись, отшвырнув пистолет, он подбежал к девочкам.

Эля уже поднялась на колени, поддерживала сидящую сестру. Юля была бледна, нелепо-ошарашенно улыбалась, держась за правое плечо. Пальцы её были красны от крови.

– С-спокойно… спокойно, – голос Рамина не сразу обрёл ровный звук и тон, – Всё хорошо…

Он отодвинул Юлину руку, осмотрел-ощупал рану. Пуля прошла навылет, не задев лопатку. Рана кровоточила, но не обильно, не пульсивно: серьёзные артерии целы, слава Богу.

– Держи её так, полусидя, – приказал он Эле.

Перед тем, как подняться с колен, чтоб поспешить к машине за аптечкой – бросил взгляд на рядом лежащего с запрокинутой головой Смайла. Глаза его были открыты, расширены, неживы. Протянул руку, проверил пульс на шее. Внезапная остановка сердца? Никаких следов ранений. Синички бежали к нему. Синички рванулись к нему после услышанного. Состояние синичек после услышанного… Глаза… Что вышло на Смайла из синичкиных глаз? Что – в них?

Он опять взглянул на Юлю и Элю. Сейчас это были просто перепуганные, поглупевшие от перепуга девчонки.

Рамин услыхал звук мотора. Объехав бежевый «жигуль», к ним приближался его «Ланос». Лита и Лора. Наверное, расслышали выстрелы с автотрассы.

Вовремя. Рамин поднялся на ноги, успокаивающе кивнул им: всё в порядке. Не всё в порядке? Отчего-то Лора, выскочившая почти на ходу из «Ланоса», со странным лицом бежит не к ним, а мимо них, к машине Смайла. Симон… Рамин поворачивается назад: «а что-то Симона не слыхать».

Дроздов сидит на траве, подогнув ноги, прислонясь спиной к чёрному борту. Улыбается Лоре… неловко, неладно улыбается. «Симон… что такое?».

Кивком головы перепоручив Юлю подбежавшей Лите, Рамин, вслед за Лорой, бросился к Дроздову.

Впечатление было, что Симон просто присел отдохнуть от пронесшейся заварухи, сейчас распрямится во весь рост, пойдёт деловито осматривать поле боя. Ведь эта перестрелка, хотя и неожиданная, так себе, пустячок для такого, как он бойца.

Если б не взгляд его… не притушенный тяжким недоуменьем блеск его взгляда. Если б не расплывающееся на груди сквозь бурую футболку темно-красное.

Он, с трудом подняв руку, положил её на плечо Лоры, попытался подвинуться ей навстречу.

– Ничего, – неверная улыбка держалась на его лице, – бывало такое… Бывало… но не так пошло. Стрелял-то, гад, на авось, с испуга. Что с девчонкой?

– Юля в порядке. Ты только держись, держись, дружище, экономь силы, молчи. Сейчас мы тебя – в машину. Давай, помогай, Лора. Сейчас поедем, быстро поедем. К хорошему хирургу тебя, к самому лучшему хирургу… Держись, ни о чём не думай.

– Да я… не думаю… – хрипло выговорил Дроздов, – Я… похоже, что…

– Симон! – вскрикнула Лора, – Симон!.. Не надо! Симон!!

Часть третья

Чужие сны

1. Рамин и Лита

После любого шторма потребен штиль, чтобы дать отдохновенье от бедствия. Чтобы утешить сотрясённую душу внешним – пускай временным, пускай обманным, но всё же целебно благим покоем. Так?.. А не для того, случаем, чтоб этим самым «благим покоем» отвести встерзанные чувства от предельной отметки, за которой они становятся неуязвимыми и приобретают особую, яростную, самоспасительную мощь? Сделать их прежне мягкими, поддатливыми к следующей боли, к новым ударам вздорных стихий… Нет? Кем-то с вышних бесстрастных сфер решается, что для чего потребно? Либо всего лишь иллюзия человеческого устало-обыденного взгляда на своё путанное житьё? Ничто не факт.

Месяц ватного, морочного затишья.

После похорон Александры Матвеевны Рамин поселил синичек у себя, отвёл им отдельную комнату. Он смог настоять на этом, так как раненой Юле действительно был нужен врачебный присмотр. Рана у ней была неопасна, нетяжела, но, на первых порах, болезненна.

На кладбище, за материным гробом, Юля, перемогая слабость, шла самостоятельно, но от зарытой могилы её, вконец обессиленную, опустошённую плачем, Рамин нес на руках к машине, а затем по лестнице в свою квартиру. В похоронах Симона на следующий день она не смогла принять участия.

После всех скорбных хлопот девочки прожили у Рамина четыре недели, окружённые аккуратным вниманьем, укромной лаской его жены Светланы; а двое пацанов его, обыкновенно не отличавшихся кротостью нравов, проявляли теперь чудеса дисциплинированности.

Постепенно отпустило девочек глухое оцепененье, начали возвращаться к ним обычные чувства, интересы, привычки. Юлина рана на удивленье быстро заживала, молодой организм восстанавливал прежние силы.

Но прежних синичек не было уже. Череда потрясений-несчастий всерьёз их переменила. Не только внешности, а и склады характеров у них сделались, почти одинаковы. Убавилось Элиной мягкости, мнительности, она могла смотреть теперь упорно и холодно. А Юля стала раздумчивей и бесстрастней.

И одинаковый высвет то и дело мелькал в сухой синеве их глаз: острое ожиданье. Чего-то. Опасного, срочного, непременного. Ожиданье взрывника, включившего часовой механизм своей мины.

Это больше всего беспокоило Рамина. Он догадывался, чего они могут дождаться. Но виду не подавал. Общался с ними на таком же ровном, простом откровенье, как раньше. Внешне – как раньше.

В душе Рамина синички уже начали занимать место особенное. Он не пытался ни о чём рассуждать, ничего итожить, наоборот, гнал от себя назойливую логику. Они с женой ни словом об этом не обмолвились – зачем? Они оба смотрели на девочек слегка по-другому, стараясь не уличиться пред ними в этом «слегка». Они примеривались к охотной мысли, что семья их потихоньку-полегоньку начинает состоять из шестерых душ.

– Было бы дальше всё благополучно! – с затаённой надеждой вздыхала Света.

Было бы…

Рамин с опаской следил и за своим собственным состояньем. Но пока никаких отклонений не замечалось. «Снегопадные» сны, донимавшие первые несколько дней, больше не появлялись. Его мощная сверхординарная психика держала оборону? Или, в самом деле, начали уходить из них из всех пятна белой пещерной «энерго-заразы». Зыбкое, сомнительное затишье.

В клинике он не единожды за день встречался с Литой; кроме рабочих разговоров, они иногда обменивались краткими сообщениями о состоянии Эдуарда Арсеньевича (Лита, ездила к нему ежедневно после работы и, конечно, в выходные), синичек и Лоры. На подробные беседы времени не хватало: Рамин выполнял обязанности и главного врача и свои собственные.

Каждый новый день они с осторожным вниманьем, укрытым в обиходной бодрости-деловитости, всматривались друг в друга: «всё ли ладно с тобой, дружище?.. не появилось ли что-нибудь… не то?».

Однажды Рамин заглянул в кабинет Литы в конце рабочего дня. Пациентов уже не было. Лита, не торопясь, раскладывала на столе бумаги, собираясь к уходу.

– Не помешал?

– Конечно, нет. Располагайся. Вид у тебя усталый. Слегка.

– Не замечаю, – он уселся на стул, вытянул вперёд ноги, откинулся на спинку, покрутил головой разминая шею, расслабляясь.

– Зато я замечаю. Как спишь ночью?

– Н-ну… не скажу, что без задних ног… В общем, терпимо.

– Снится что? – вопрос на засыпку.

– Последние дни – почти ничего. Удивительно. Ничего конкретного не могу вспомнить. Так – пустые картинки, шелуха. Часто просыпаюсь. Но и засыпаю быстро. А снегопады, точно, не снились; их бы я не забыл.

– Вот и хорошо, – улыбнулась Лита, – Мне тоже пока не снятся.

– Одолеваем понемногу.

– Не будем спешить с выводами.

– Как Лора? – спросил Рамин, – Пока у тебя живёт?

– У меня. Всё норовит вернуться в свою общагу. Боится стеснить. В приказном порядке не отпускаю. Куда ей, такой… в общагскую суматоху.

– Что-нибудь проявилось?

– Аномального ничего. Всё объяснимо. Две беды на одни плечи: ребёнок… Симон… Первую неделю совсем сломилась: не ела ничего, почти не спала. Мои слова с трудом воспринимала. Все признаки ажитированной депрессии; я тебе рассказывала. Теперь – явно полегче.

– Тоже досталось девчонке.

– Досталось… Кризис уже позади. Привыкает, смиряется. Сегодня решила съездить к отцу. Пусть съездит.

– Не сорвётся там?

– Думаю, нет. Мы с ней… договорились.

– Хорошо, – кивнул Рамин, – Лора из всех нас самая благополучная. Несмотря на всё, что выпало на её долю. Её душевные мучения, её депрессия – реакция человека на человеческие обстоятельства. Тогда, у пещеры, она стояла дальше всех, за нашими спинами. И в пещеру не успела зайти. На неё меньше всего воздействовала та проклятая вспышка – адская сила.

– Почему адская?

– Пусть не адская, но… запредельная. Вот думаю – откуда взялась? Периодически, раз в семь лет, а может быть, периоды меняются, на считанные мгновенья открывается брешь… диафрагма в некий мир, несовместимый с нашим. К нам вторгается его энергия – чужая энергия, возможно, направленная чьей-то разумной волей. При прямом близком воздействии она может отнять сознание человека, как случилось с Эдуардом Арсеньичем. Или – жизнь: остановить сердце, как было семь лет назад с пациентом Смагина.

Эдуард Арсеньич уже целый месяц в глубокой коме. И никаких изменений пока нет. Так?

– Никаких, – вздохнула Лита, – Если в первую ночь удалось во сне соприкоснуться с его пропавшим сознаньем, то теперь ничего не выходит. Я несколько раз ночевала с ним рядом, пыталась изо всех сил – ничего.

– Всё-таки – он жив, продолжает жить. У него могучий дух. Есть надежда.

– Конечно…

– И в нас, в тех, кто оказался в пещере после вспышки, тоже проникли какие-то импульсы; они повлияли на психику, на наше самочувствие и, наверное, на наши поступки. Мы с тобой этого меньше всех впустили в себя – понятно почему. Это проявилось в Симоне – он был рядом со вспышкой. Но самым странным образом это проявилось в синичках. Причём не сразу, лишь на второй день…

Оба вспомнили лежащего на траве Смайла с мёртвыми, расширенными от внезапного ужаса глазами: миг встречи со взглядами двух пятнадцатилетних девчонок.

– Как Юля себя чувствует? – спросила Лита.

– Практически здорова. Рана зарубцевалась. Никаких осложнений.

Лита вздохнула.

– Почти ведь дети ещё. А уже столько мерзости им досталось. И беды… Несправедливо.

– Они словно повзрослели на десять лет за этот месяц. Изменились. Уже другие характеры, другие манеры.

– Тяжёлое это повзросление. Ненадобное. Ни опыта, ни предвиденья, ни осторожности.

– Да, осторожности нет. Слишком уверены в себе, в своих новых силах. Ждут причины применить их. Неосознанно, в общем… но ждут. Так мне показалось.

– Дай Бог, чтоб ещё раз не выпала им причина! – неуютно повела плечами, Лита.

– Об этом и речь, – согласился Рамин, – Здесь и опасность. С их человеческими плюсами-минусами, с личностными проблемами можно разобраться, умеем мы разбираться. Но то, что пришло в синичек из той проклятой пещеры неподвластно пока ни нам, ни им самим. Нечеловеческое.

– То, что пришло во всех. Импульсы запредельной энергии.

– Нет. Я так думаю, в них – не просто импульсы. В них – что-то особенное. Не знаю, как назвать, никаких подходящих аналогий. Возьму наобум самую вздорную аналогию: некий вместитель импульсов. Субъект… живое энергосущество. Бред, наверное. И продолженье бреда, что сами девчонки знают об этом существе и совсем не против его присутствия. Оно проявило себя тогда, в тот день. Они вызвали его своим потрясеньем, отчаяньем, яростью… Оно вступилось за синичек. И – ушло обратно. Оно рядом с ними где-то… или в них. Сейчас оно спокойно, незаметно. Можно сказать – в спячке. Сейчас они – обыкновенные девчонки. Но знают, что Это – рядом. Поняли, на что способно Это. Точней: на что способны они с Этим.

– Если всё действительно так… – задумалась Лита, – Тогда плохо всё. Диковатая компания у синичек. Почему оно выбрало их?

– А кого же? Самая поддатливая и неустойчивая психика. Девчонки, я полагаю, не очень сопротивлялись его вторжению. Или не заметили поначалу.

– Неведомый, нематериальный субъект из иной сущности. Что ожидать от такого «гостя»? Как совместится его энергетика с энергетикой их сознаний? Не может это обойтись без последствий.

– Именно! – Рамин встал со стула, в неспокойных чувствах прошёлся по кабинету, без нужды поправил висящую на стене рамку с гравюрой: гротескно, змееподобно гибкая женщина, плывущая под водой среди причудливых рыб – подарок экзальтированного пациента-художника – заглянул через оконные жалюзи на улицу.

– Поговорить с ними, воздействовать на них, не получается, да? – спросила Лита.

Рамин покачал головой.

– Раньше прекрасно получалось. А теперь… Не открываются, даже для меня. А ты знаешь, что я умею проникать в самые запертые сознания. Пробовал разными способами, в аккуратных, конечно, пределах. Без толку. Отмалчиваются или делают вид, что не понимают моих вопросов. Решили держать всё в тайне. То, что я говорю об Этом, всего лишь предположенья, почти ни на чем не основанные, фантазии, интуивы. Попытка хоть как-то объяснить… Может, на деле – всё по-другому.

– Давай уже обопрёмся на твоё объяснение, – рассудила Лита, – Пофантазируем. Итак: некий обитатель некоего невещественного, то бишь, сугубо энергетического мира… сущности… реальности… не знаю, как правильно – умыслом или случаем попадает в наш бренный мир. Тела у него нет, видимой оболочки нет. Он, как таковой – скопище всяких мыслимых и немыслимых энергий: «толстых, тонких, сверхтонких», чёрт знает, каких. Может быть даже, у него имеется какой-нибудь эфемерный разум, и его мышление где-то в чём-то способно совпадать с нашим.

Очутившись в здешнем мире, таком же чужом и неприятном для него, как и его мир для нас, это существо испытывает трудности с адаптацией: дискомфорт, одиночество, может быть, страх. И на время пребывания здесь он ищет маломальски подходящую себе компанию из местного населения. Для подпитки, или для помощи, или скуки ради. И находит её в лице синичек.

– И налаживает с ними душевную, но строго секретную дружбу, – усмехнулся Рамин, – Ловлюсь на мысли, что мы, самонадеянно считая себя здравыми людьми, опытными врачами, всерьёз обсуждаем темы из репертуара обитателей закрытых палат горбольницы номер семнадцать. Нашего родного профиля. Как думаешь, для нас там пара местечек в палатах найдётся, коли вдруг что?

– Не волнуйся, найдётся, по блату, я там раньше работала, – засмеялась Лита, впрочем, не очень весело, – Но только после того, как у синичек всё станет в порядке.

Рамин вынул из кармана запиликавший мобильник, поднёс к уху, огорчённо покачал головой.

– Сейчас еду. Попроси их хотя бы меня дождаться.

– Что? – насторожилась Лита.

– Вот – легки на помине – синички. Света звонила. Укладывают чемодан. Хотят вернуться в свою квартиру, жить самостоятельно.

– Чего это вдруг?

– Не так уж вдруг… – вздохнул Рамин, – Они раза два заводили разговор. Мол, взрослые мы уже, не хотим, чтоб с нами нянчились… мол, будем лучше в гости ходить каждый день… квартира, мол, без призора и всё такое. Разубеждали их, как могли. А сегодня опять – кажется, всерьёз. Очень не хочу отпускать их. Сжились мы уже с ними, привыкли к ним. Да и они к нам…

– Попробуй ещё как-то уговорить.

– Постараюсь. Нельзя им сейчас одним.

– Нельзя, – кивнула Лита.

– Ладно, поеду разбираться.

2. Лора

Она игнорировала автобус и охотно прошлась семь километров от станции, вдыхая вкусный воздух, подтерпченный настоями августовских цветотрав, с детским любопытством, словно впервые, разглядывая зелёные спины окрестных взгорков, впадины старых овражных балок, на ровных местах – небольшие зреющие поля гречихи и проса.

Всё было необычно другим сегодня. Всё? А если это она сегодня была другая и необычная? Если…

«Ну вот, опять», – попыталась засердиться на себя Лора.

Маленькое, хитрое словечко «если», словно лохматый, шебутной, весело виляющий хвостом щенок, вновь вертится перед нею, глядит на неё с наивным вопросом. «А ну-ка брысь! – притворно строго прогоняет его Лора, – Не мешай, не мельтеши. Не верю. Ясно тебе? Не верю! Вот если через неделю… Нет… если через три дня… ладно, если уже завтра… Брысь, говорю!». Щенок «если» скрылся, но он где-то поблизости.

Началось в электричке, на полпути сюда. Она мельком вспомнила про свои «месячные». Они задерживались уже на две недели. Как-то ей в голову это до сих пор не бралось. Голова её до сих пор была забита другим… очень другим. А сегодня вдруг, в электричке… «Уже. На две. Недели. Простая задержка? Из-за последних событий-потрясений? А бывают задержки на две недели? У неё никогда не было задержек на две недели. А если?!».

Она вздрогнула, сердце безответственно встрепыхнулось. «Нет. Неправда! Невозможно… Не сейчас, не сегодня, потом… Это слишком… Слишком страшно – поверить и ошибиться. Не верить – не верить пока. Не думать. Прочь!..».

*

Посёлок заплёскивался садами-палисадами. На Лору смотрели блаженно внимательными утлыми глазками знакомые с детства старушки на лавочках, меланхолично взбрёхивали собаки за заборами. Небо было заволочено облаками, и жара не чересчур досаждала.

Подойдя к отцовскому дому, Лора заметила то, на что раньше не обращала внимания: который год уже не перекрашивается крыша – старый сурик побурел, иссох, тронулся медленными проростами жестяной ржави. Осанистые деревянные ворота, обшитые в ровную «ёлочку» фигурными планками, некогда сияющие звонким лаком, давно потухли-посерели. Калитка расшаталась в петлях, скосилась, лишь с усильем входила в свой паз. Буйно разросшаяся сирень в палисаднике давно нуждалась в обрезке.

Лора вздохнула. Дом, где она родилась-выросла, отвыкал от расторопных мужских рук. Причина того ей была слишком хорошо ведома.

Войдя в калитку, взглянув налево, на палисадник меж стеной дома и забором, она вдруг вспомнила, как четыре года назад, вместе с мамой (ещё жива и здорова была мама) они посадили там, среди цветов, две персиковые косточки – два хитрых существа, упрятанных в роскошные панцири, испещрённые глубокими извилинами – знаками тайного смысла. Косточки были от огромных розовых плодов, которые мамина сестра привезла с юга. Отец говорил, что ничего из них не вырастет – не тот климат; а мама уверяла, что обязательно вырастет, если ухаживать и ждать.

Следующей весной два стебелька пробились из земли и выкинули листочки. Но один не пережил первую зиму. Лора не запомнила, кто его сажал: она или мама. Должно быть, всё-таки, мама. Наверное, всё-таки, мама… Мама не пережила вторую зиму.

Лора повернула в палисадник. Интересно, цел ли тот, другой персик; прошлой осенью был цел, а сейчас? Она как-то даже и не вспомнила в этом году про него – странно… Что странного? Совсем не до персика ей было в этом году.

Маленькое, хилое деревце о трёх веточках росло среди непролазной травы, расти ему было трудно, над ним разбросились беспутные ветки сирени.

Лора подумала, что надо бы сегодня выполоть здесь траву, подрезать сирень, полить деревце. Пока что она сдвинула в сторону одну из нависших веток, зацепила её за соседнюю, чтоб толика солнца смогла доникнуть до верхних голодных листочков.

За этим занятьем она увидела из-за штакетного забора на улице подходившего к дому отца. Отец шёл своей «фирменной» походкой: быстро и мелко, слегка подёргивая ступенями на перешагах, наклонив вперёд голову, сосредоточенно глядя перед собой, не замечая ничего вокруг. Под мышкой он бережно нёс зелёный смятый целлофановый пакет. Походка отца была суетливей, а взгляд отрешённей обычного; Лора прекрасно знала, о чём это свидетельствует: в пакете под мышкой было искомое и найденное.

Он затворил калитку, прошагал мимо палисадника к крыльцу. Лора подождала несколько минут – не идти же за ним по пятам. Своим появленьем она, конечно, слегка испортит ему настроение перед, неизбежным «священнодейством». Но отменить постылую неизбежность ей вряд ли удастся.

Подойдя к веранде, Лора разглядела через стекло, что отец уже сидит за столом (хорошо, что спиной к окну), уже откупорена бутылка, уже подносится ко рту налитый стакан. Она задержала шаг: пускай выпьет – невтерпёж, видать. Только потом постучала в дверь и открыла её.

– Привет. Я, может быть, не ко времени…

– О, Лоруха! – обернулся отец, – Заходи давай, что за церемоны. Садись, ты ж дома у себя. Давно не приезжала, давно…

Глаза отца ещё глубже ушли в подлобье, еще больше затянулись тусклой болезненной зыбью. Но – бодрый, приветливый выблеск. «Ей? Рад приезду её? Надо же! К сему, полстаканчика всё-таки успел хлебнуть – это конкретизирует радость. А бутылку не убирает со стола. Уже не стесняется. Уже привычное дело».

– Чего не появляешься? Работа, что ль?

– И работа тоже. Навалилось всякого. Не продохнуть.

– Неприятности какие?

– Хорошего не чересчур много, так скажем.

– Ну приехала б, рассказала б, что ль… посоветовались. Вместе бы, как-нибудь бы…

«Ага… – не удержались, дёрнулись углы губ к кривой улыбке (быстро отвернуть голову… не заметил), – может быть, и вместе с Зинкой-мачехой сесть, о моём житье-бытье посудачить? Ей понравится. Она любит такое».

Лора отбросила ползучую мысль, рассердилась на себя: «Что ты, в самом деле! Зинка – Зинкой. А на него, зачем уж так. Отец, всё-таки. Отец… Никогда не понимали друг друга. Не слишком стремились понять. А сейчас?.. Сейчас – меньше, чем когда-то. А сейчас – он один. Никого рядом, кто мог бы… Зинка не в счёт, Зинке, кроме себя, на всех наплевать. И на него. Как выяснилось – и на него. Поздновато ему выяснилось. Всё на что-то надеялся. Туго доходило… Дошло. Уже не надеется. Прозрел, наконец. В пятьдесят один год. Нда… И выглядит он что-то совсем неважно. Не только, наверное, из-за пьянства. Похудел-то как… сгорбился. Щёки запали… кожа – с какой-то восковой желтизной. В глазах… нехорошо… слишком пусто, бессмысленно».

А она?.. дочь… Что-то делать надо. Она что-то может? Как к нему подступиться? Столько лет непонимания, глухоты. Что-то надо ей делать. Один же он…

– Ты разглядываешь меня, будто впервые увидела, – нервно усмехнулся отец. Всё-таки взял бутылку, отставил её за шкаф, к компании пустого бутылья из-под пива, убрал стакан на посудную полку.

– Я тебя давно не видела, – грустно улыбнулась Лора, – Очень давно. Наверное, после смерти мамы…

– Разглядела, да? – сглотнул-дёрнул кадыком отец, – Что? Нехорош?

– Обманывать не буду. Нездорово выглядишь. Обратился бы к врачам. Может быть, печень?

– Побаливает в боку. Иногда.

– Ну вот. Надо бы полечиться. Надо бы тебе… с этим делом… – Лора неодобрительно кивнула на крамольный пустой стакан.

– Да л-ладно! – поморщился отец, – Я меру знаю.

– Знаешь… Раньше, помню, ты после обеда… начинал. А теперь уже с утра? И сколько бутылок за день?

– Давай не будем. У меня своя жизнь. Ты не поймёшь. Незачем тебе понимать, – колючки досады всплыли в его глазах.

– Я всё-таки хочу понять. Я дочь твоя. Мне не всё равно. Правда.

– У тя своих неврядиц выше крыши. Я ведь тож не слепой.

– Да. Но мне есть кому помочь. Я справлюсь.

– Я тоже… – он сердито засопел, опустив голову, ковыряя взглядом несвежую клеёнку стола в бурых цветочках.

– Послушай, – Лора подвинулась со стулом к нему поближе, – У меня есть знакомые врачи. Великолепные психиатры. Они за один сеанс отвернут тебя насовсем от водки. Давай съездим, серьёзно.

– Чего-о?! Ага… щас! – в изумленьи-возмущеньи выпрямился отец, – Ну ты!.. Я – псих, что ль… алкаш дремучий?

– Ничего тут особенного, поверь. Многие, нормальные люди, так делают. Многим помогает, – как можно мягче, миролюбивей объяснила Лора.

– Сказано – нет! Захочу – сам брошу. Я сам в своей жизни решаю… – раздражённый отец задержал свой взгляд на посудной полке со скучающим пустым стаканом. Ему хотелось ещё выпить – Лора мешала.

– Я – помочь тебе. Правда. Чем дальше – тем трудней будет. Ты же взрослый человек.

– Всё нормально. Всё… Ты преувеличиваешь. Всё – хватит об этом. Сходи, лучше, позови Зинку. Пускай что-нибудь на обед сообразит.

– А где она?

– В саду-огороде, наверно.

Спускаясь с крыльца, Лора успела услышать за недоприкрытой дверью лёгкий стекольный звяк извлекаемой из-за шкафа бутылки. Огорчённо вздохнув, она пересекла пустой двор, обогнула глинобитный, с пожелтевшей побелкой сарай, вышла на дорожку, аккуратно выложенную отломками оземленевшего жженого кирпича, ведущую к дощатой, старой, слегка покосившейся беседке, к яблоням в тёмной жесткой листве и в светлых гирляндах зреющих яблок, дальше, за ними – к огородным грядкам.

По дорожке, навстречу ей, шагала Зинаида с ведёрком свежесобранной малины.

– Здор-ро-ово! – весело сощурилась она, – Давно, шо-то не появляешься.

– Привет.

– Ну как там жизнь городская? Порядок?

– Да более-менее. Здесь, с отцом непорядок – вот что плохо.

– Пьёт, как пил. Ты будто не знаешь. Но ведёт себя тихо. Не буянит, слава Богу.

Зинаида зашла в беседку, села на скамью, поставила рядом ведёрко, взяла щепоть ягод.

– Садись, угощайся, – предложила Лоре, – Малины много в этом году. И яблок полно.

Лора тоже села, положила в рот ягоду, но вкуса её почти не почувствовала.

– Не буянит… Он никогда не буянит. Но пьёт больше, чем пил. Сегодня уже с утра. Уже полбутылки, наверное, выпил. Очень плохо выглядит. С работы его ещё не выгнали?

– Ходит. Сегодня, вроде как, в отгуле. Там и другие – не трезвенники, – Зинаида мерно захватывала из пальцев пухлыми кремовыми губами тёмные ягоды, перекатывала их во рту, неспешно прожёвывала, с удовольственным всчмоком – «ць-а»… – глотала, – А я шо могу? Ну уговариваю. Шутка ли – такие деньги на ветер. Драться мне с ним? Бутылку отымать? Взрослый мужик, понимать должен. А не понимает, так шо теперь…

– Ему врачам показаться надо. Подлечиться. От пьянства, первым делом. И вообще… – неуютно вздохнула Лора, – Он жалуется на боли в боку. Возможно, печень. Надо что-то делать. Я ему предлагала, просила. Ни в какую. Может быть, ты попробуешь? Тебя он должен послушать.

– Никого он не послушает. Не, ну я скажу, конечно. Хотя-я…

Лора укромно взглядывала сбоку на свою мачеху. Выплывшие из ситцевого сарафана, подрумяненные солнцем булки-плечи; сзади, слева – несколько родинок – медных монет. Плотная, неторопливая шея с увесистой головой. Подкрашенная хной короткая стрижка, не идущая к шее и к круглому, розовощёкому, курносому лицу. Куцые, отчего-то часто моргающие ресницы. А взгляд – невозмутимо медлен и вязок.

«Мачеха… – усмехнулась в мыслях Лора, – Тридцати ещё нет. Какая она пара отцу? Что он нашёл в ней? Зачем было, сломя голову, жениться? С голодухи по бабе? Ну жил бы с ней просто так. Э не-ет… Она его на себе женила; подластиться сумела, мозги запудрила. Он думал – рай и благодать вокруг этих сдобных плеч будет. Прозрел наконец насчёт её «нежных симпатий». Вот и пьёт теперь от досады, от бессмыслия. А ей – побоку. Главное – не буянит. А она – ждёт себе. Куда ей спешить…

– Зинаида! Лора! – донёсся с крыльца отцовский голос, уже нетвёрдый, вихляющийся, – Где вы там? Заблудились, что ль?

– Угомонись! – небрежно откликнулась мачеха, – Ну шо, пошли в дом, – повернулась к Лоре, – Обед уже скоро.

– Я обедать не хочу, – сказала Лора, – Я в Волстоле очень плотно поела. Я пока в палисаднике немного повожусь. А его покорми, конечно.

*

В честь приезда Лоры отец подвигся на волевой поступок: оставшиеся полбутылки торжественно пообещал не трогать до завтра. Но к вечеру всё же не вынес моральную пытку чудовищным фактом, что в доме имеется открытое-недопитое, которое можно допить. За ужином он сидел покачиваясь, клюя носом, почти ничего не ел.

– Нельзя же так! – расстроенная до слёз взывала к нему Лора, – Если уж выпил, то закуси хотя бы. Что ж ты делаешь со своим желудком, печенью… вообще с собой!

– Не лезет… ч-честно… Извини, так п-получилось. С завтрашнего дня – уменьшаю дозу. В два раза. З-закон.

– Сказки рассказывай, – процедила Зинаида.

Он, шатаясь, встал из-за стола, с дочериной помощью поковылял в спальню, рухнул плашмя на кровать. Лора с трудом стащила с него брюки, кое-как сняла рубашку, накрыла одеялом. Отец сквозь пьяное забытьё застонал глухо-скрежетно, с жалобными взбормотами, заёрзал ногами.

– Гос-споди! – сокрушилась Лора, возвращаясь из спальни, – Что же с ним?.. Как же его уговорить?.. привезти хотя бы один раз.

– Куда? – поинтересовалась Зинаида, убирая посуду со стола.

– В клинику. А там Лита с Рамином с ним разобрались бы.

– Никто ему не поможет. И ты не поможешь. Если сам не хочет.

– Я знаю, почему он не хочет… – поднятая тарелка выскользнула из Лориных дрогнувших пальцев, грянулась об пол. Она всхлипнула, присела на корточки собирать осколки.

– Почему?

– Неприятно жить ему стало. Потерял смысл. А смыслом его была ты.

– Да прям! Любовь-морковь, ещё скажи.

– А что, ты не видела?

– Я-то? – сощурила неспешные смородиновые глазки Зинаида, – А я-то не сильно-то и смотрела. Потому как он – са-авсем не мой смысл. Поняла?

– Давно поняла, – губы у Лоры сделались непослушными, жёсткими от обиды-неприязни, – что тебе плевать на него. Зачем было замуж выходить, ломать комедию?

– Шо, до старости в девках вялиться? Скучно. А на безрыбье… – сама знаешь.

– Ну конечно. А теперь тебе не скучно смотреть, как он спивается.

– Ничего, потерплю. Он тихий.

– Потерпишь. Пока он загнётся совсем. А потом – ты здесь хозяйка, так?

Зинаида выпрямилась, выдвинула вперёд крепкий подбородок. В глазах её мелькнули рысьи искры.

– Хозяйка. Наследница. Единственная, причём.

– Ну это, как суд решит. Ты ему жена – без году неделя. А я дочь двадцать третий год.

– Суд решит так, как суду заплатишь. Тебе есть, чем заплатить? А мне есть, я припасла. Мне родичи помогут.

В горле у Лоры прокатился едкий, саднящий комок. Её передёрнуло от злого изумленья собою. «Господи! О чём я говорю? Что обсуждаю?!».

– Эй! – почти крикнула она, – Опомнись, наследница! Он живой. Слышишь ты? Живой он! И я очень постараюсь, чтобы он подольше побыл живым. И здоровым.

– Ничего не имею против, – Зинаида тоже аккуратно отступала от взрывчатой темы, – Я очень даже – за. Не люблю таких разговоров. Сама завела. Ладно… я спать иду. И тебе советую. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи… – потерянно пробормотала Лора.

*

Какое уж там спокойствие…

Лора ворочалась на старом рассиженном диване, окунаясь в мелкие, сутолочные прихлывы сна, выныривая из них в душный сумрак зала. Обманчив был сегодня ночной зал. То он виделся-узнавался совершенно своим, желанно-ожиданным, привычным с младенчества, с домашней, незлобивой ночной темнотой, мохнатой и тёплой, как шерсть у дворового Трезора… того, давнишнего Трезора из детства… А то вдруг выворачивался зал каким-то неведомым изнаном: отсечённый стенами кусок чужого, недоброго мрака, вплывающий во мрак, медянистый дым дикой луны.

Лора обиженно морщилась, поджимала губы. Это шутки её родного дома над ней. Это дом отвыкал от неё за то, что она от него отвыкла. Но ведь совсем не её вина… А может быть – и её?

Она промыкалась меж снами и явями почти до рассвета, до утлой бледности за окном. Поднялась с дивана. Из комнаты отца доносились его неровные всхрапы. В комнате Зинаиды… в её, в Лориной бывшей комнате, царила тишина.

Она одела своё платье, вышла во двор.

Поздняя отщербленная луна, потерявшая медь и набравшая яркого серебра, висела высоко над обмершими деревьями, слишком высоко, не в лад подступающему утру. Скоро от солнечного потопа она поблекнет, потеряет всю свою торжественность и долго, будет сползать сырным пятном вниз, до горизонта. Но пока она была ещё в силе и красоте. От неё по двору, по дорожке в сад, по стенам сарая, пластались замысловатые тени.

Лора села на деревянное прохладное крыльцо, обхватив руками колени. Спать, конечно, уже не получиться. Чем заниматься? Ничем не заниматься. Просто смотреть вокруг. Ждать нового дня. Он уже на подходе. Он должен быть хорошим, этот день. Она очень хочет, чтобы сегодня… стало таким, как она хочет. Если с ней сегодня ничего такого не… Если это правда…

«Ты явился наконец, мой маленький, лохматый, хитрый, вертлявый щеночек «Если». Ты не обиделся, что я тебя вчера прогнала. Я так испугалась вчера, что ошибусь. А сегодня не боюсь я… почти не боюсь. Сегодня я верю. Оставайся со мной, ладно? Ты – не «Если». Ты – «Есть» Хоть тебя и не видно.»

Лора, улыбаясь, протянула руку, погладила воздух у крыльца, то бишь, мягкую щенячью спинку. Подняла голову вверх, к светлеющему небу.

«Симон… Симон, ты слышишь меня? Ты ведь тоже – есть. Я люблю тебя. Раз я тебя люблю – ты есть. Ты понял уже, да?.. понял?.. что я… что во мне… Всё будет хорошо, Симон, всё с ним будет хорошо. Верь мне. Я верю… а?.. что?.. слёзы?.. нет, Симон, это хорошие слёзы… да-да, конечно, я не буду плакать. Я верю.»

Лора сидела долго, уже ни о чём не думая, ни с кем не разговаривая, почти не замечая наступленья беспрекословного рассвета: выхода в поголубевшее небо первых солнечных волн; не слыша птичьих голосов из сада. Она, с забытой на лице отрешённой улыбкой, вслушивалась в себя.

Потом – очнулась-спохватилась, поднялась с крыльца, направилась в дом – собираться.

Из своей спальни показался отец: мятый, встрёпанный спросонья; в глазах – похмельный бедлам, виноватость.

– Едешь, что ль? Чего так рано?

– Должна ехать, – шепотом, чтоб не разбудить в соседней комнате Зинаиду, ответила Лора, – Дел полно.

– Т-ты извини… не утерпел вчера. Да я бы… просто, надо было чекушку брать.

– Ладно уже.

Отец проводил её до калитки. Раньше никогда не провожал.

– Ты… не думай. Я себя смогу, заставить. Жалко, что уезжаешь. С тобой как-то… оно…

И слов таких она раньше от него слыхом не слыхивала. «Раньше не было жалко? А может, не говорил, не подавал вида? А она… она просто была невнимательна. Она была слишком занята собой.»

– Я через несколько дней приеду. Я договорюсь с врачами, с очень хорошими врачами, выберем день, съездим с тобой, покажемся.

На лбу отца слепилась корявая гармошка морщин, брови страдальчески погнулись.

– Никаких возражений! – строго сказала Лора, – Ты сделаешь это ради меня. Если я для тебя что-то значу.

Отец обречённо вздохнул, опустил глаза.

Лора уже вышла на улицу, на асфальтовую пустую дорогу. Посёлок только начинал просыпаться. Кукарекали петухи, лениво погавкивали собаки. Неожиданно для себя она остановилась, повернулась к дому. Отец стоял в проёме калитки и смотрел ей вслед.

– Слышь, папка! – звонко, на всю улицу, крикнула она, – Слышь! Не только ради меня. Ради своего внука. У тебя будет внук. Или внучка. А у него будет дед. Он хочет деда. С бородой. С красивой бородой. Начинай отпускать бороду.

Посёлок остался далеко позади, за пологим холмом. Лора шагала по обочине пыльной захолустной дороги, по зелёно-голубо-золотистому новенькому утру, навстречу беспутному ветерку, который взбуробливал её волосы и топорщил платье.

Всё было, кажется, ровно-спокойно… Не всё. Что-то неуступно свербело в душе. Что-то в это распрекрасное утро случилось не так. Что-то вышло нехорошо, неправильно. Неправедно. Сделанное ею?.. подуманное?.. сказанное?..

Да… Да! Сказанное! Лора остановилась в душном изумленьи. «У тебя будет внук» – так она сказала. «Будет». Да у него же уже есть внук! У тебя уже есть сын. Есть!! Он живой! Он где-то… Он ждёт её. Её! Кто бы ни был с ним рядом… Ему нужна только она. Его мама. А она… Что она делает? Что она делала? Почему так плохо его искала? Почему перестала искать? С ума, что ли, сошла?!».

Лора почувствовала слабость в ногах, головокруженье. Отвернула с дороги, опустилась на траву. К глазам придвинулся прочный, конкретный, не размышляющий мир. На жёстких стрельчатых стеблях ещё поблёскивали невысохшие росинки. Мясистый лист лопуха служил прибежищем целой компании божьих коровок. Отряд рыжих муравьёв неровным бегом поспешал через земляную кочку. В воздухе мелькали цинковые стрекозы…

Лора ждала нетерпеливо, призывала-требовала в себя ту беспощадную свору чувств, которая кромсала её душу полтора месяца назад, то отчаяние и тоску, ту жгучую ненависть к себе, злую обиду на всех, правых и виноватых…

Не пришло то. Появилось другое. Минутная слабость схлынула. Неожиданно прозрачным, стеклянисто твёрдым и хрупким сделалось её сознанье; понятия и мысли стали насквозь видимы, опасно прямы и остры, как сколы стекла. Она легко отнеслась от себя, взглянула на себя посторонне-презрительно, спросила с угрозой: «Идиотка. Ты посмела подумать, что его не найдёшь? Посмела… Ты! Посмела? Эй!».

Лора вскочила на ноги. Она уже была легка, как воздух. Всё было пронзительно чётко и ясно вокруг. Невесомым шагом она двинулась к станции. В семь десять – электричка до Еламенска.

Всё! Всё – не так. Всё – по-другому. Отныне – всё по-другому. Теперь – без глупостей, без истерик. Всё досконально продумать. Она свяжется со всеми населёнными пунктами, куда могли увезти ребёнка из Еламенска. Со всеми ЗАГСами, где могли зарегистрировать его рождение; со всеми родильными домами, больницами, где могли выдать на него документы. Она даст объявления в газетах: в Волстоле, в Еламенске, в окрестных районах. Она сделает объявления по телевидению, по радио. Что ещё? Она обратится в сыскные агентства, она найдёт серьёзных, умелых профессионалов для поисков. Она достанет для этого нужные деньги. Она подключит к этому нужных людей. Она сама будет ездить и расспрашивать. Ездить и расспрашивать… Она не остановится. Ей невозможно остановиться. Ей не-воз-мож-но его не найти…

Лору нагнал и притормозил рейсовый автобус «ПАЗик» – до станции, к прибывающей электричке.

– Эй, красавица, – крикнул через открывшуюся дверь матёрый, лобастый, стриженный под «ёжик» водитель, – Пожалей, не сбивай свои ножки. Они тебе ещё пригодятся.

– Конечно, – бодро вспрыгнула на ступеньку Лора, – Пригодятся. И голова мне ещё пригодится.

– Голова – обязательно, – согласился водитель, набирая скорость, – Но во вторую очередь.

В автобусе сонно покачивались семеро пассажиров, четверо женщин и трое мужчин, не слишком разного возраста: уже после-молодого, но ещё до-старого.

– Товарищи, – громко обратилась к ним Лора, – Извините за беспокойство и за странный вопрос. Не слышал ли из вас кто-нибудь где-нибудь от кого-нибудь о найденном в электричке ребёнке? Маленьком грудном ребёнке… Мне – очень нужно! Я – его мать.

3. Синички

Эля спала и видела целиком всю свою комнату: стол, книжная полка, тумбочка с телевизором, шифоньер в углу, сервант с посудой, на стене мамин портрет в чёрной рамке, окно, наполовину загороженное голубыми шторами, открытая форточка…

Она видела Юлину кровать и Юлю, спящую на боку; её ноги подогнуты в коленях, локти отставлены, словно в застывшем беге. Одеяло, спихнутое в угол кровати, свешивалось до пола.

Эля спала и видела… Мерцнула глупая мысль: «а как?.. а нельзя видеть всю комнату, если спишь, если отвернулась к стене, если глаза закрыты»… – сгасла от своей глупости. Это, если не спишь, нельзя. А если спишь – можно. Можно видеть ещё и не то. Не то…

Не то и было в комнате, и она его видела так же, как стол или телевизор. По комнате разгуливал красивый подросток-зверь. Зверёныш. Небольшая белая с лёгкой дымкой пантера. Снежный барс без пятен, с матовой в светлосерой тени шерстью. Двое – в одном.

Он уверенно и бесшумно ступал на своих сильных лапах, аккуратно неся над полом длинный, чуткий хвост. Электричные иглы усов топорщились в стороны. Челюсти плотно сомкнуты, клыков не видно. Глаза – две большие янтарные капли с чёрными зёрнами посредине.

Только один маленький казус имелся в зверёныше. Сквозь него, хотя и неотчётливо, но различались контуры предметов, которые он собой загораживал.

«Ну и ладно… и пускай, может быть, это пройдёт. Всё равно, он – здесь. Живой. Бессомненный».

– Эль-ка! – услышала она восхищённый Юлин шепот, – Ты видишь эту прелесть?

– Вижу. А ты видишь?

– Вижу.

– А что ты видишь?

– То же, что ты. Зверёныша.

– Это он?

– Это он.

– Тот самый?

– А какой же.

– Здорово!

– Класс! А чего мы лежим, как дуры? Давай встанем.

– Давай. Только аккуратно. Смотри не проснись.

– Он чего… он только во сне у нас, что ли?

– Нет, – солидно пояснила Эля, – Он у нас всегда. Просто мы разглядеть его можем только во сне. Да это и не сон, наверное, уже. Что-то другое.

Эля села на кровати, поджав ноги.

– Хорошо, что мы у себя одни ночуем. Никто не услышит, как мы разговариваем с ним.

– А мы с ним разговариваем?

– Нет… но надо попробовать.

– А как мы его назовём? – задумалась Юля, – Давай назовём его…

– Никак не назовём, – решительно сказала Эля, – Он что тебе, кот домашний? Это же вообще… неизвестно что.

– Ладно, пусть будет зверёныш, – проявила удивительную покладистость Юля.

Существо остановилось между их кроватями, разглядывая сестёр поочерёдно. В спокойной черни зрачков вопрос – чего скажете? И весь он сделался как-то плотней, конкретней, и комнатные предметы сквозь него уже почти не просвечивали.

Эля: – Мы рады тебя видеть. Ты понимаешь нас?

Поднята голова. Смотрит.

Юля: – Значит – да. А говорить ты по-нашему умеешь?

Опустил голову. Не смотрит.

Эля: – Значит – нет. Тогда отвечай нам глазами, головой: да или нет. Ладно?

Смотрит.

Юля: – Откуда ты пришёл? А… не так. А что спросить? А там, где ты жил… там всё не такое, как у нас, да?

Смотрит.

Эля: – А люди там есть? Люди… Такие, как мы, есть там?

Поднял голову – смотрит. Опустил голову – не смотрит.

Эля: – Есть, но не такие, да? Какие? Люди там с телами?.. или…

Не смотрит.

Юля: – Без тел?! Там вообще, что ли бестелесный мир? И ты тоже?.. это…

Смотрит.

Эля: – Чего ты назад не возвращаешься? Не можешь, да?

Смотрит.

Эля: – Совсем не можешь? Сейчас? А когда-нибудь сможешь?

Смотрит.

Эля: – Ну вот. Не унывай. Вернёшься, значит.

Юля: – Тебе здесь не нравится?

Смотрит.

Эля: – Ну конечно. Нам бы там тоже не понравилось. Бестелесное всё. Одни духи.

Юля: – А там, это где? В Раю, что ли?

Не смотрит.

Юля: – В Аду-у!?

Не смотрит.

Эля: – Откуда он знает? Рай – Ад… Ты ещё про чертей и ангелов спроси.

Юля: – Ну и что?

Эля: – Это же всё здесь, на Земле придумали.

Юля: – Много сама ты знаешь. А скажи, может, ты в курсе… вот человек помирает, здесь, у нас, на Земле, тело в землю закапывают, а душа его куда девается? Душа… дух, в смысле, то, что осталось от тела. Понял? Куда улетает? К вам? В ваш мир?

Смотрит.

Юля: – О-чу-меть! Вот, Элька, а ты говоришь. Рай или Ад, оно всё там, оказывается.

Эля: – А оттуда души могут сюда вернуться?

Не смотрит.

Эля: – Как, же ты сам?.. Не ответишь. Жаль, Это в той пещере какой-то проход получился? Дыра оттуда – сюда. И она закрылась, а ты не успел, да?

Смотрит.

Эля: – Она откроется ещё?

Смотрит.

Эля: – Ну вот. Ты только не прозевай.

Смотрит.

Юля: – А почему ты к нам с Элькой пришёл. Мы тебе понравились, да?

Смотрит.

Юля: – Класс! Мы ему понравились! А кто больше, я или Элька? Я?

Эля: – Ты, конечно. Ты же у нас самая «ач-чумительная».

Юля: – Шутка. Мы обе «ач-чумительные». Да? Не знаешь слова? Ну это… красивые, умные, великолепные…

Эля: – Скромные.

Смотрит.

Эля: – Ты нам тоже нравишься. Побудь с нами. Пока ты здесь. Пока дыра не откроется. Она, наверное, не скоро откроется?

Смотрит.

Юля: – Побудь. Мы тебе чем-нибудь поможем. А ты нам. Нам нужна будет твоя помощь. Ладняк? Да, в смысле?

Смотрит. Не просто смотрит. Вдруг он стал издавать какие-то звуки. Какие-то даже певучие, красивые звуки. Какая-то мелодия, громкая, слегка писклявая, разлилась по комнате… очень-очень знакомая мелодия, сто лет знакомая, до отвращения знакомая…

Эля открыла глаза, подняла голову с подушки. На тумбочке надрывалась электронная сволочь – будильник. Полвосьмого.

– Спас-сибо! – сказала Эля, отвешивая ему щелбан по красной кнопке, – Если б ты был живой, я бы тебя придушила.

*

Рамин звонил им за утро дважды. Первый раз – следом за будильником: расспрашивал, как спалось, как самочувствие, каковы дневные планы и что у них на завтрак. Второй раз, когда они пили чай, напомнил, что в три часа они должны быть в клинике, у него в кабинете для продолжения курса их психотерапии, который непременно нужно довести до конца.

– Будем-будем, – пообещала Эля и, выключив телефон, вернулась на кухню.

– Забодал уже своим участием, – буркнула Юля, намазывая ножом масло на хлеб.

– Юльк, ты что?! – удивлённо-осудительно воззрилась на неё сестра, – Вожжа под хвост?.. Это же Рамин.

– А чего он с нами, как с первоклашками, – смутилась Юля, – Чего есть, чего пить, когда в туалет идти… Мы взрослые, между прочим.

– Потому что ему не всё равно. И Свете не всё равно. Они переживали, что мы ушли. Но не удерживали. Потому что понимают, что взрослые.

– Ой, ну ладно… Докопалась.

– А ты глупости не пори. Кроме них, у нас – никого. И они хотят, чтобы мы… были близкими с ними. Вот. И я – хочу. А ты не хочешь, да?

– Ой, какая ты зануда, Элька! Кончай дурацкие вопросы. Но всё равно… Мы должны жить своим умом. Сами принимаем свои решения. И делаем то, что решили.

– Я что, против?

Юля, жуя бутерброд с маслом и сыром, подошла к газовой плите, подняла правой рукой горячий чайник, охнула от неожиданной боли в плече, перебросила чайник в другую руку.

– Сильно болит? – посочувствовала Эля.

– Только когда тяжёлое что… или резко рукой махнёшь. Какой-нибудь там нервный узел. А так – нормально.

– Да уж, нормально, – покачала головой Эля.

– Нормально, те говорю. Вот, полюбуйся – боевой шрам.

Юля охотно, торжественно сдвинула вправо-вниз вырез футболки, предъявив сестре на гладкой незагорелой коже под ключицей розовое, чуть выпуклое пятнышко с маленьким рубчиком в форме запятой – затянувшийся след пули.

– Не трогай ничего тяжёлого. И не переутомляйся. Нервные узлы заживают медленно.

– Нервные – да. А вообще, быстро прошло. Почти не болело. Рамин сказал – редкий случай. А знаешь, почему редкий?

– Почему? – невинно спросила Эля, отхлёбывая из чашки.

– Потому. Знаешь, не притворяйся. Потому что я – не просто я. Ты – не просто ты. Я. Ты. И ОН. От него рана быстро зажила. Если б мы сами чуть раньше позвали его тогда, я бы и не была ранена. Если б догадались. Никто бы из них не посмел выстрелить. И Симон бы тогда… – Юля замерла и слегка побледнела от такой простой, такой внезапной мысли, – Но нам было… Мы словно разбились вдребезги…

– Разбились… – глухим, тёмным эхом отозвалась Эля.

– Он – наш друг. Он защитит нас от любых врагов. Если его позвать.

– Жалко, что мы можем видеть его только во сне.

– Потому что без тела он, а значит – без формы. Во сне мы ему сами придаём тело и форму. А наяву… он что? Дух. Энергия. Но какая энергия! Ты знаешь… помнишь – какая энергия.

– Помню, – тихо сказала Эля.

– Он – здесь, везде, вокруг нас. Внутри нас. Можно и поговорить с ним.

– Мы не увидим, как он отвечает.

Не увидим. Ну ничего. Главное, что он понимает нас. А мы – его понимаем.

– Конечно, – Эля задумчиво шуршала фантиком, разворачивая карамельку, – С ним нам некого бояться.

– Не-ет… По-другому ставим вопрос, – Юлины губы, со следами масла и прилипшей в углу сырной крошкой, недобро изогнулись, – Кое-кому придётся бояться нас. Очень сильно бояться. Тому, кто заслужил это.

– Надо ещё найти его.

– Найдём.

– Ты его хорошо запомнила?

– Ещё бы. «Господин Сиртак». Шакалья образина. Он нас выведет на это кубло. А не он, так другие объявятся.

– Эти люди… Они – не люди вообще. Они хуже убийц. Скольким девчонкам, таким как мы, они жизни переломали! Ради своих поганых денег. Сколько несчастий принесли! И живут себе, процветают, никто их не трогает. Всё у них схвачено, всё – шито-крыто.

– Ничего, – угрожающе сузился взгляд Юли, – недолго осталось. Главное, всё сделать по-быстрому. Чтоб не заподозрил никто. Особенно, Рамин. Чтоб ни в коем разе не догадался. Рамин прекрасный человек… но в наши планы он не вписывается пока.

– Пока он не знает нашего могущества, – согласилась Эля, – Мы его ещё сами толком не знаем.

– То, что решили, то и делаем. Надо управиться до конца августа. С сентября – школа. Конец свободе.

– Само собой, – заключила Эля, убирая со стола посуду, – давай пока уборкой займёмся. В три – идём в клинику, к Рамину. Играем прежних пай-девочек, достоверно играем. Потом возвращаемся. Приводим себя в товарный вид. И вечером – на охоту.

*

Парсинский сквер (в обыденьи – Парс) – не самое обширное, не самое затейливое, не самое благолепное место отдыха в городе. Но самое фривольное – точно. Не вся, разумеется, вечерняя публика сквера, но вполне заметная и даже колоритная женская (в основном) её часть возникает здесь с целью предложить себя. Противополый контингент (опять же, далеко не весь) занят задачами просмотра-обтолка предложений.

У сквера удобное соседство: с одной стороны – гостиница «Мир», с другой – казино «Фатум»; напротив, через улицу Парсинскую – боулинг-клуб и ресторанный комплекс «Квадрига».

На зелёных опахалах породистых каштанов, на сердцевидной листве ухоженных лип собрались тени сумерек. Желтовато-грешная неярчь фонарных бутонов на тонких стеблях подчёркивала контраст вечерних аллей с ещё светлым безоблачным небом.

Сидящих на скамейках было немного. Сидящие были случайны и бездельны. При делах были стоящие. Женщины. По двое, по трое. Реже – в одиночестве. Бессантиментные закаты-рассветы пасущихся глаз. Пожарно-перламутровые губы, с чувством вцело-вывающие в себя тонкие кончики сигарет. Обещательно дышащая и подрагивающая холмистость в вырезах лёгких блуз. Икры-колени-бёдра: разные по изыску выделки и оттенкам, но все – в одинаковом вдохновенно-умелом готове.

Эля с Юлей вначале прошлись по аллеям для общего обзора, ничем не выделяясь среди праздного люда. К ним прицепились, было, двое случайных пацанов, по всему – их ровесников: один – белобрысый, с вкрашенными в соломенные лохмы сизыми пятнами; другой – темно-курчавый, с серьгой в ухе в виде маленького медного чайника. Пришлось отшивать их вежливо, но конкретно.

Искатели приключений оказались понятливыми, отступили без инцидентов.

– Нехорошо получилось, – вздохнула Эля.

– Ты об этих балбесах? – удивилась Юля.

– Да при чём здесь!.. Нехорошо, что мы не пришли к Рамину, как обещали.

– Объяснила ж я по телефону: кран потёк, вызвали сантехника, не смогли, придём завтра.

– Думаешь, поверил он в твою басню.

– Как могла. Старалась понатуральней.

– Неудобно всё-таки…

– Да, неудобно, – сердито сказала Юля, – Если б мы пошли к нему, он бы всё понял. Он расколол бы нас, как два ореха. И все бы наши планы – под хвост.

– Это верно.

– Дело – прежде всего. Лирика – после. Не отвлекаемся.

Они отошли в сторону, встали под пышную крону липы, невдалеке от фонаря. Ещё раз оглядели друг друга, остались довольны увиденным.

Обе были в одинаковых креп-сатиновых антрацитово блестящих коротких юбках, в новых батистовых блузках с романтичными кружевами, Юля – в голубой, Эля – в сиреневой: мамины подарки на их недавнее, но уже далёкое-предалёкое пятнадцатилетие; в синих узких босоножках на каблучках. На шее у Юли красовался мамин золотой кулончик с аметистом, у Эли – бусы бело-багряного коралла. Стрижки их были умело всштормлены, с тщательным небреженьем сброшены к глазам дерзкие пряди. Глаза тонко подведены, губы подкрашены нежной розой.

– Ну и кто посмеет сказать, что нам по пятнадцать? – ухмыльнулась Юля.

– Интересно, – мечтательно прищурилась Эля, – сколько они здесь берут за ночь?

– Зависит от качества товара.

– А мы – качество?

– Мы – суперкачество, – солидно пояснила Юля, – Как это… эксклюзив. На нас тут ни у кого бабок не хватит. А вон стоит – «Бэ-у», ширпотреб. Если хочешь, поди спроси у них – почём.

– Щас! – поморщилась Эля, – Что-то кажется, они нам не сильно рады.

На противоположной стороне аллеи, рядом с фонарём, стояли трое ярких, пёстро разодетых мастериц художественной пастьбы: блондинка, брюнетка и фиолетовая. Они неспешно беседовали меж собой, то и дело, поворачивая взгляды к синичкам, обрызгивая их презрительным недоумением.

До прямого общенья дамы не снизошли, очевидно, не имели такого права. Но фиолетовая поднесла к уху мобильник, что-то кому-то сообщила.

– Про нас, – кивнула в их сторону Эля.

– Конкурирующая фирма, – хихикнула Юля, – Прокатный пункт «Стоптанные калоши». Сейчас придёт ихний сторож.

– Беззаботно-прогулочно шагающий по аллее парень в чёрной тенниске с белой надписью «Night» на груди, поравнявшись с синичками, плавно свернул к ним.

Любой разговор лучше всего начинать с паузы. Он, видимо, знал это, потому, не торопясь, рассмотрел их и дал рассмотреть себя.

Парень был далеко не юн, лет под тридцать, высок, мускулист, накачан: растягивающие тенниску грудные пласты, выпуклые отливки плеч, бронзовые бугры бицепсов, оплетённые татуировочной вязью. Коренастая шея, круглая голова, стриженная под тёмный бархат.

Азиатский раскос глаз, цепкий выблеск. Не ценителя, но оценщика. Он в секунду приценился к ним, деловито, профессионально.

И заметно было по остроте гляда, что оценка не пустячна. Но к намерениям его это отношения не имело.

– Ну что, мальвинки… Для начала – привет, – голос у мускулистого, в противу сложенью, лишне высок, чуть подвывен в концах фраз.

– Для продолженья – салют… буратинка, – небрежно отозвалась Юля, – А где твой длинный нос?

– Уй ты-ы! – лепные губы разъехались в весёлое удивленье, – Что-то совсем новенькое… от новеньких. А, ну да, – пояснил он сам себе, – мальвинки не в курсах, где они, что они, кто перед ними. Вы просто гуляли и заблудились. Бывает. Вам дорогу к метро показать?

– Дорогу мы найдём без тебя, – строго сказала Эля, – А ты… Как мы поняли, ты здесь «курируешь» этих… «бурёнок», – Элин презрительный взгляд в сторону пикантной троицы под фонарём, ревностно наблюдавшей через аллею за их беседой, – Значит, сможешь нам помочь.

– Что за проблемы-то? – с интересом склонил набок голову мускулистый.

– Проблем нет, есть пара вопросов, – продолжила Юля, – Отойдём в сторонку.

– А мы не в сторонке?

– Тема серьёзная. Не для случайных ушей.

– Как-кая ещё тема? – скривился мускулистый, – Что вы мне гоните?

– Отойдём, – повторила Юля.

Он недовольно хмыкнул, но отошёл с ними за деревья, в прохладный полумрак. Подошвы мягко шуршали по свежестриженой траве.

– Излагайте, мальвинки, но в темпе, времени нет. А потом – вы к метро бодрой рысью, а я – по своим делам.

– Мы хотим уехать за границу, – торжественно объявила Эля, – Хотим бабок там подзаработать.

– Как? – не понял мускулистый.

– Ну, ты просёк же уже, глядя на нас, – приосанилась, тягуче повела плечами Юля, – что, наверное, не мытьём полов. Нам надо связаться с людьми, которые помогут.

– Родственников у нас нет, – добавила Эля, – Близких знакомых – тоже. Мы свободны и делаем всё, что захотим.

– Ты, видно, этим не занимаешься, – продолжала Юля, – У тебя другой профиль. Но наверное, ты знаешь людей. Нам нужны солидные люди. Самые солидные. Где их найти?

Мускулистый начал понимать. Задрал лицо кверху, в восхищении от услышанной наглости.

– Нескромный вопросик, мальвинки. Паспорта вы получили уже? Или вам шестнадцати ещё нет?

– Сколько нам – это наша забота, – отрезала Эля, – Ты в тему вникай. Время дорого.

В густых вечерних тенях голова мускулистого была похожа на огромный орех с шершавой макушкой и плоскими наростами ушей. Черты лица – почти слизаны сумраком, но блеск глаз был внятен, весел и зол.

– Мальвинки… или вы до упора шизанутые, или вообще, хрен знает что. Ну да ладно, концерт окончен. Ни пугать, ни ругать вас не буду. Десять секунд, чтобы вы сбрызнули без следа. Если ещё встречу вас ближе километра от Парса, ноги повыдёргиваю и шампуры вставлю.

Он повернулся и пошёл к аллее, шелестя кроссовками по траве.

– Эй! – окликнула его Эля.

Мускулистый не замедлил шага.

– Эй ты! Плод любви папы Карло к сосновому бревну! – звонкий Юлин голос.

Он замер на месте, зачарованно повернулся.

– Вот видишь, – назидательно сказала Юля сестре, – что значит вежливое обращение. Проникаются люди.

– Первый раз – простил тебя за детскую дурость, – улыбался, приближаясь, мускулистый, – Второй раз – не-е-е… Его тёмная чугунная рука на ходу выбирала вид действия: сжались пальцы в кулак – врезать поточней по почкам?.. распрямились – схватить за волосы и – харей о подставленное колено?… Окончательное решение не состоялось.

Два взгляда пригвоздили его к траве.

Он увидел их из окоченевшего себя, как из громоздкого футляра. С двумя реально простыми пацанками-близняшками что-то сделалось. Словно что-то невидимое, жутковатое, живое появилось откуда-то, выбралось чуть ли не из их глаз и встало перед ним: душный напор… угроза… И нельзя никак сопротивиться этому, и нельзя даже подумать о противленьи…

Ощущенья Юли и Эли были, как ни странно, не очень далеки от ощущений мускулистого. Они на этот раз отчётливей почувствовали Его в себе. Его рядом с собой. Они составляли с Ним одно целое, но это чувство стало давящим и тревожным. Потому что Его непостижимая сила была намного больше их собственных сил. Раньше их не беспокоило это. Или Он вырос и изменился?.. и изменяется? Может быть, это… больше плохо, чем хорошо? Может быть. Но не сейчас, не сейчас, не об этом сейчас… пусть…

– Давай отмораживайся, соображай своей извилиной, – сказала Эля, – Господин Сиртак. Слышал о таком?

Мускулистый наконец поборол оцепененье, смог перетоптаться на месте, подвигать ореховой головой, поднять ладони и прижать к вискам.

– Сиртак. Вспоминай. Господин Сиртак. Важная шишка. Он занимается переправкой девушек за границу.

– Го-ло-ва… В мозгах… Т-твою!.. Что за хрень? Что было сейчас? Вы – кто?

– Вопрос тебе задан.

– Не знаю никакого Сиртака.

– Врёшь! – крикнула Юля.

– В натуре, не знаю, – севшим почти до сипа голосом пробормотал мускулистый, – Я не при этих делах.

– А кто при этих делах? – потребовала Юля, – Кто-то в городе занимается этим. Занимался Смайл. Слыхал про такого?

– Слыхал.

– Не услышишь больше. Кто ещё? Думай. Говори. Если хочешь сберечь мозги свои целыми. Кто?

– Кто вы такие? Зачем вам?

– Не твоё дело.

– Не знаю никого.

– Сейчас точно врёшь! – Эля ступила вперёд, приблизилась к нему на полшага. Мускулистый, встретившись с ней глазами, согнулся, как от тяжкого свинца на плечах, опять схватился ладонями за виски, – Последний твой шанс. Ещё не поздно.

– Будешь, гад, говорить?! – двинулась к нему Юля.

– Н-никандр… – выдавил мускулистый, отшагнув назад, не поднимая взгляда от своих кроссовок, – Никандр этим рулит.

– Где найти?

– Ресторан «Ривьера». Ночной клуб «Центавр». Он их хозяин.

– Где?

– Недалеко. Два квартала вверх по Парсинской.

– Никандр – это кличка?

– Так зовут. Сокращённо. Никанор Друковский. Не говорите ему… что я направил.

– Нужен ты нам сто лет, – брезгливо бросила Юля, – Проваливай. «Бурёнки» тебя заждались.

*

Два квартала по вечернему, затопленному неоновой пеной центру города: маленькая доза хмельной сумятицы для глаз, искусительной растравы на душу.

Первые этажи изысканных, преисполненных достоинства зданий позапрошлого века модернизированы в сеймоментное сверкающее ничто: в стеклянные разливы витрин, в цветное нелепье витражей, в фотоглянец огромных белозубых улыбищ на фанатично счастливых лицах, в бесчисленные распахи дверей: входы-выходы куда-то откуда-то. Светоизвивы: надписи-названья блаженств, караулящих за дверями неосторожных прохожих.

В другое время они погуляли бы здесь, по широкому тротуару, среди нарядного люда, поглазели б по сторонам, помечтали б о чём-нибудь глупом и блескуче красивом.

Сегодняшний вечер – не для мечтаний.

Они миновали второй перекрёсток и увидели на стене мигающую неоновую вязь «Ресторан Ривьера».

– Что такое Ривьера? – спросила Эля.

– Фиг знает. Что-то, кажется, на Средиземном море. То ли город, то ли гора.

– Ага… А ночной клуб, видимо, дальше. Куда пойдём, в ресторан или в клуб?

– Раз первый ресторан, – рассудила Юля, – значит, идём в ресторан.

Они остановились в свете, падающем из огромного окна, для очередного пристрастного самодосмотра.

Они давно привыкли глядеть друг на друга, словно в зеркало, это было и занятно и полезно. «Раз у неё так, значит, и меня так». Если что-то у кого-то оказывалось не в порядке, они без спроса, без стеснений поправляли и подхорашивали друг друга, и это им обоим нравилось.

– Глаза у тебя… какие-то дурацкие.

– Дурацкие? У тебя тоже дурацкие.

– Голова прошла?

– Прошла… не совсем. Ещё покруживается слегка.

– И у меня.

– Пройдёт. Дело, может быть, и не в этом, – неуютно поёжилась Эля, – Вообще, как-то не по себе. Что-то как будто… нависло.

Юля задумчиво покусывала нижнюю губу.

– Он. Зверёныш. От него. Плохо, что мы не можем его увидеть, поговорить с ним.

– Наяву не можем. А мне и наяву он мерещится иногда. Вот он сзади стоит… и ждёт. Поворачиваюсь – никого.

– Он и стоит. И сзади и спереди. Мы ощущаем его какими-то особенными чувствами. И другие ощущают. Когда он на них действует. Как он здорово подействовал на этого бугая в Парсе.

– Да, – вздохнула Эля, – Но он начинает потихоньку действовать и на нас. Такого не было раньше.

Юля тряхнула головой, отгоняя сомнения.

– Ерунда. Не замечали просто.

– Он изменяется. По-моему.

– Изменяется. Ну и что? Он сильней становится. И мы сильней становимся. Он союзник и друг наш. Надо привыкнуть.

– Ты права, – улыбнулась Эля, – Он же нас сам выбрал. Помнишь, во сне мы видели его ростом с маленькую пантеру. А скоро он станет большой пантерой. Или большим барсом. Эй, барсик! Зверё-ёныш! – огляделась она вокруг себя, – Как дела? Ты – с нами?

– Конечно, он с нами! Всё в ажуре. Вперёд!

Уверенно и бодро они подошли к гранитным ступеням здания, где располагался ресторан.

Эля поднималась первой. Она почувствовала шутливый Юлин шлепок по обтянутой юбкой попе.

– Чо за наглость! Не приставайте к порядочной девушке.

– Дэвушка, па-азволтэ с вамы па-азнакомыца, – прогнусавила Юля, пытаясь схватить сестру за руку.

– Я с грузинскими блондинами в юбках не знакомлюсь, – Эля отбирала руку, старалась легонько шлёпнуть по Юлиной руке и отпихнуть сестру плечом.

Развлекаясь таким манером, они добрались до роскошной, сияющей полосами красной полированной меди, двери. Постояли несколько секунд, приводя себя в должный серьёз. Затем открыли дверь и очутились в большом фойе. Панели стен из искусственной кожи тёплых табачных оттенков, встроенные в них прохладные зеркала. Благородные бронзовые блески светильников на стенах и люстры, парящей под лепным потолком. У окон, в больших коробах с землёй, украшенных деревянными орнаментами, диковинные растения: кактусы в рост человека с яркими цветами, размером с блюдце, освещённые специальными направленными лампами, пальмы с листьями, похожими на зонтики.

Лестница чёрного мрамора, ведущая наверх. У перил – два внушительных стража. По безупречным смокингам, белейшим манишкам, изящным бабочкам – дирижёры камерных оркестров. По одухотворенью лиц – охранники. В фойе прогуливались, западая в зеркала, курящие и некурящие женщины в вечерних платьях в сопровожденьи очень внимательных мужчин.

Девочки подошли к мраморной лестнице. Навстречу им поднялась широкая ладонь.

– Чем могу помочь? (Облагороженное для смокинга-бабочки «Чего надо?»).

– Нам нужно увидеть господина Никанора Друковского, – сказала Эля.

– По какому делу?

– По личному.

– Он назначил вам встречу?

– Нет, – рубанула Юля, – Он нас не знает. Ещё. Пока.

– Весьма сожалею (в переводе с «бабочко-смокинговского» – «Пошла вон!»). У Никанора Степановича слишком много дел.

– Кроме нас, у него не будет сегодня никаких дел, – авторитетно объяснила Эля.

Второй охранник, заинтересованный разговором, подошёл ближе.

– Позвони, доложи, – посоветовал он напарнику.

– Как вас представить? – спросил первый, доставая мобильник.

– Обойдёмся без представлений, – холодно сказала Юля, – Много чести. Где найти его?

Первый охранник округлил глаза в лёгком изумленьи.

– Вон там, на улице ищите. Там можно, – ухмыльнулся второй, – Вас проводить к выходу?

Эля подошла к нему вблизь, подняла голову. Она была ростом ему по плечо. Её щёки слегка порозовели.

– Ты. Проводишь. Нас. К своему. Хозяину. Всё понял? Повторить?

Два черно-мраморных пролёта, широкий коридор с выходами в банкетные залы, в зальцы для малолюдных пиршеств, в комнаты любителей уединений. В торце коридора тёмная дверь в разводах красного дерева, без таблички и номера. Охранник остановился, повернулся к ним. Квадратное лицо его было покривлено не столько внезапной головной болью, сколько тяжким вопросом самому себе: «За-чем?!.».

Тёмная дверь открылась перед ними, из неё вышел какой-то озабоченный человек в белоснежной поварской куртке с золотистой прострочкой рукавов и воротника. Девочки дружно нырнули под его руку, не дав двери захлопнуться, и оказались в большой комнате.

Две противоположные стены комнаты являли собой сплошные картины тропических джунглей с причудливыми листьями, корявыми стволами, свисающими лианами, с какими-то круглыми лохматыми оранжевыми цветами. Картины были с великолепной передачей объёма и пространства, потому размеры комнаты терялись в зелёной стихии. Тему дополняли две живые роскошные пальмы перед окнами, такие же как, в фойе.

Чёрный стол и кресла были пусты. Синички не сразу увидели травянистого цвета диван, сливающийся с настенными джунглями, а на диване небольшого человека, разговаривающего по телефону. Он повернулся, с прижатой к уху трубкой, продолжая кого-то слушать, кому-то односложно отвечать, стал разглядывать их.

Человек был ни стар, ни молод, худощав, лыс, узколиц с резкими складками от ноздрей – росчерками жёсткой воли, с просевшими под лоб маленькими ртутистыми глазами. Одет человек был в простую на вид, чёрную рубашку, но с массивными, изумрудово мерцающими запонками. Огромный, плоский, с красноватым разводом изумруд царствовал на перстне его поднятой с телефоном руки.

– Хватит «ля-ля», – глухо, отрывисто сказал человек в трубку, – Остаются наши условия. Ничего не менять. Давай действуй.

Положил телефон на рядом стоящий крошечный столик, и лишь после этого на костяном лице его отобразилось слабое удивленье.

Дверь приоткрылась, в неё просунулась голова охранника.

– Никанор Степанович!..

– Это ты их привёл? Объясни.

– Мы сами всё объясним, – звонко сказала Юля. Обернулась к охраннику, – Хорошо, что остался. Стой у двери, в коридоре. Никого не пускать. Дверь не трогать.

Охранник зачарованно замер в дверном проёме. Не только лицо, а весь запечатанный в смокинг организм его опять напрягся в безнадёжной попытке понять, зачем он подчиняется этим двоим странным близняшкам с синими глазами… Что за невидимый обруч стиснул голову? Отчего сердце так тарабанит?..

– Вон!

Когда дверь захлопнулась, девочки подошли к дивану, где продолжал сидеть человек, хотя уже не в прежней развальной позе.

– То, что ты один, тоже хорошо, – рассудила Эля, – Невинные люди не пострадают.

На лице человека уже не удивление было, а мутное недоуменье-разлад.

– Дети, вы что, охренели реально? Что за балаган? Чего надо?

– Дяденька, у нас дело к тебе, – язвительно сощурилась Юля, – Хотим продаться с сестрой за границу. Невтерпёж нам. Нужны же там, за границей, старым, богатым ублюдкам молоденькие девочки. Помоги, а, дяденька! Денежки за нас получишь, хорошие денежки.

– Тебе ж не впервой, правда? – добавила Эля.

Человек очень медленно поднялся с дивана, распрямился. Рост у него вышел почти такой же, как у синичек. Складки над губами погнулись, сдвинулись вниз.

– Дети, вы головками очень сильно ударились, это плохо. Вам надо в семнадцатую больницу, в детское отделение. А вы ко мне пришли, я же не врач, дети…

Голос его был плавен, почти ласков. Он ещё не решил, как правильно реагировать.

– Ты не врач, – с неумелой ненавистью сказала Эля, – Ты – гнусная сволочь! Сколько ты вывез, продал, таких, как мы! Обманом, силой… Сколько ты жизней изувечил!

– В-вы… вообще, соображаете, хоть каким-то местом?

– Мы?! Ах ты, гад! Нас самих… Такие же подлые гады… Вы – хуже убийц!

Худощавый человек прошёл через комнату к своему чёрному столу, заворожённо разглядывая девочек, но недоподнимая отчего-то свой взгляд до их взглядов. В человеке проснулись и действовали два не очень дружных меж собой начала: честный инстинкт и властная логика. Почуявший что-то инстинкт пытался заполнить его едкой пеной тревоги и страха перед неведомой опасностью. Логика сбивала, гнала прочь эту пену, выплёскивала своё: «Что за дичь, какая, на хрен, опасность?.. от двух случайных сопливых дур?»

– Ладно, дети, – подумав сказал человек, – Будь на вашем месте кто повзрослей, такой бред, такой огульный поклёп ему бы дорого встал. С малолетними психами я счетов не свожу. Если вы уйдёте отсюда быстро и насовсем, то, может быть, с вами ничего не случится. Я говорю. Моё слово – закон. Но если замешкаетесь…

– А ты не понял ещё, с кем имеешь дело. Сейчас поймёшь, – голос у Юли снизился и потерял звон, – Не нам, тебе условия. Куда вы отвозите девушек? Где их переправляют через границу? Кто ещё этим занимается? Если скажешь правду, может быть, останешься жив.

Человек, не торопясь, открыл ящик стола. Медленно поднял пистолет.

– Ну вот, – вздохнул он, – Замешкались. Жаль.

Логика в союзе с пистолетом всегда прибавляет в убедительности и доходчивости, в первую очередь, для хозяина пистолета. «Что всё значит? Кто-то придёт следом за ними? Они для кого-то – живец, затравка? Если б… Они бы не так тупо действовали. Не так лепятся эти дела. Две одиночные истерички? Под «дурью» или просто свихнутые…».

Худощавый человек действительно увидел своим взглядом-понятьем перед собою всего-то лишь двух никчёмных, хотя смазливых, в прикиде, тёлочек-близняшек, рыпнувшихся взять его на понт словесной пургой. Зачем?! Он быстро прокручивал варианты с ними: мочить здесь обоих – глупо и хлопотно; отпуститьуже неохота; спрятать в тайной, звуконепроницаемой каморе, в которую вход из кабинета… а потом, в соответствии…

– Когда я вас пристрелю, – объявил он, направляясь к двери, чтобы запереть её на внутреннюю защёлку, – никто не спросит, что за шум. У меня работают тактичные люди.

– Неужели пристрелишь? – скривила губы одна из них, – Испортишь такой товар.

– Хватит уже с ним!.. – тонко вскрикнула другая, – Он заслужил… Заслужил!

– Пусть сперва скажет, – изменившийся голос первой.

Не только голоса, всё изменилось. Миг времени замедлился, размазался в прозрачный кисель. Посреди мига что-то возникло – прозрачное из прозрачного.

Надменная логика в человеке смялась и сдохла без единого вяка. А звериный берегущий инстинкт наконец затопил его правильным чувством – страхом: шансом спастись от угрозы. Мизерным, правда, шансом, потому что суть угрозы недоступна была инстинкту.

Что-то наблизилось на него. Он ощутил морозный озноб под черепом. Ледяные колючки просыпались по хребту. Сердце стало колотиться изо всех сил, не справляясь со стынувшей кровью. Ватный воздух облепил горло и не давал дышать. Пропали цвета: буйная джунглевая зелень на стенах сделалась серой.

И мутный хаос – едкая пелена окутала сознанье человека.

Он мелким шагом отступил назад, уперся спиной в стену. Рука с пистолетом бессильно опустилась, выронила оружие. Ноги подогнулись, он сполз, прислоняясь к стене, на пол. Округлившимися глазами человек смотрел перед собой. В плывучем тумане к нему приблизились те двое… Два одинаковых женских существа со светлыми волосами, с невыносимыми взглядами. Кто они? Люди? Он не видел их никогда. Как он их называл?. Нет. Тогда не они были. Они – вот… сейчас… Они – люди? В них – страшное… неназванное… нельзя называть… нельзя… будет ещё страшней. Они здесь, рядом. Неназванное в них… И в нём? Кто он? Почему он здесь? Где? Что-то не так с его головой. Боль! Клубится, плывёт пелена…

Они совсем близко. Они над ним наклонились. Они что-то спрашивают. Он не слышит слов. Чавкающие, хлюпающие, шелестящие звуки… Сердце… Боль в голове… Они! Что нужно им?

Он должен услышать слова, понять… Он поймёт, он сделает всё, что они хотят… всё… лишь бы они отошли подальше… подальше… с этим… с неназванным… По-ня-ять!

– Куда? Куда отвозили девушек? Куда везли нас? Сиртак… Как найти? Сиртак. Город. Говори. Говори! Если не скажешь!..

О чём?.. Что?.. Он ничего не знает. Каких девушек? Какой Сиртак? Что? Он должен знать? Конечно, он скажет. Вспомнить только бы… Он не знает даже, кто он. Чего от него хотят? Пелена… Серое… Выбраться из пелены, он вспомнит…

В пелене плывут белесые пятна. Они? Совсем близко… над ним. Ужас… От них – серый ужас… Неназванное… Смерть. Он умирает. Что такое смерть? Где он?

Они не отступают. Они спрашивают, спрашивают… С каждым их словом ужас темнеет, сгущается… И в мозг вбиваются огромные гвозди. Много острых гвоздей… Невыносимая боль… Он должен вспомнить, хоть один раз вынырнуть из пелены… Иначе… Поскорей вспомнить! Он знал… знал! Что-то было. Он кто? Сиртак – кто? Вспомнил! Сиртак… Вспомнил…

– Сиртак! Обитель! Всех – в обитель! Оттуда… Седой Арон… Мехлис… Сиртак… Сабринск! Нижний город! Порт… «Сабринский сувенир»…

Что случилось? Они отодвинулись? Они выпрямляются. Он только что им кричал что-то. О чём? Мутные извивы пелены перед глазами… А боль – слабее. А гвоздей в мозгу уже нет… Неужели?.. Они отходят от него. Два одинаковых существа… Кто? Люди? Женщины? Не может быть! Неужели уходят? Вместе с ними уходит это… неназванное…

Они открывают дверь. Он спасён. Что с ним было? Он – где? Пелена…

В распахнутую дверь вбегает другое существо… человек… мужчина… В чёрном, под чёрным – белое… Кто?

Нет, обычный мужчина. Не такой, как те двое? С этим ничего?.. А вдруг – такой? Вдруг… опять?..

– Не надо! Не надо гвоздей! У меня весь мозг избит гвоздями! Я скажу… Что сказать? Обитель… Сиртак… Сабринск… Сиртак!.. Обитель!..

Ему тоже? Ему… Нет… не такой, с этим нет ужаса… нет… неназванного… этот хочет помочь?.. протягивает руки… нет ужаса… счастье…

В комнату входят ещё люди. Незнакомые. Он никого не знает. Какие-то у них лица… Пелена… Почему он не знает их. Почему они так смотрят?..

– Куда я попал?! Кто я?!

*

Никто не препятствовал, даже не пересекал им путь, ни в коридоре, ни на лестнице, ни в фойе, хотя народу в фойе было немало. Все как-то полуслучайно оказывались в стороне от их движенья.

Они шли быстро, но не поспешно, глядя прямо перед собой.

У дверей стояла шумная, нагулявшаяся компания, ожидая кого-то своего, отставшего. При их приближении, компания слегка поджалась, подвинулась в сторону, и громкие восклики-смехи в ней пригасли.

Синички отпустили медную дверь и вновь очутились на вечерней Парсинской, в прежней светосутолоке фонарей, реклам и витрин. Они зашагали по тротуару, поближе к стенам зданий. Зашли за первый поворот, попали на улицу менее оживлённую. Вскоре им встретился какой-то узкий, совсем безлюдный проезд между домами, они охотно свернули в него.

– Постоим, – первой нарушила молчание Эля, – Приведёмся в человеческий вид.

Над ними, прямо на стене старинного, осанистого дома, висел шестигранный пожилой фонарь. В его тусклом свете они оглядели друг друга.

На вид, вроде бы, ничего, – заключила Юля, – Глаза, конечно, как у вампирши.

– Сама вампирша. Не ври.

– Но, в общем, не сильно заметно. Хуже – с головой, да?

– Болит, – согласилась Эля, – Кружится. Подташнивает.

– Давай зайдём в аптеку, возьмём таблеток каких-нибудь.

– Вряд ли поможет. Причина не та. От нашего друга зверёныша таблеток не существует.

– Ничего. Мы просто к нему ещё не привыкли. Надо постараться.

Эля тяжело вздохнула.

– Ладно тебе. Ты и сама уже понимаешь, что мы к нему не привыкнем. Чем кончится наша дружба? Ничем хорошим, скорей всего.

– Элька, перестань каркать. Да, паршивенькое ощущение. Но это ничего не значит.

– Не значит… Я – словно пятьдесят километров – бегом. Сердце никак не успокаивается. И в голове… У тебя ведь тоже самое.

– Д-да.

– Он не только свои силы тратит. Он наши вытягивает.

– Это всё было не зря! – сердито топнула ногой Юля, – Ты видела глаза того гада в ресторане. Как он скорчился на полу. Мне понравилось. Он уже не станет нормальным.

– Мне тоже… понравилось.

– А теперь очередь за главными сволочами. Разделаться с ними – и всё. Больше ничего такого не будет. Но сейчас нужно торопиться. Пока нас не нашёл Рамин.

Эля согласно кивнула.

– Тогда нашим планам – хана. Против него нельзя использовать зверёныша. Не имеем права.

– Конечно. А вычислить нас он может.

– Запросто. Значит действуем. Ищем того, кто отвезёт нас в Сабринск.

– Машину хорошую, скоростную. Водилу бы из Сабринска. Чтоб знал Нижний город. Отыскал бы этот «Сабринский сувенир». Видать, фирма какая-то. Прикрытие для бандюг. А там с ихней «обителью» разберёмся. Втроём.

– О-кей! – бодро сказала Эля, – Идём на проспект Наций, тут рядом. Машин там – пропасть. Ищем с сабринским номером. Ты знаешь, какие сабринские номера?

– Нет.

– Ничего, спросим у кого-нибудь. Находим машину. Договариваемся с водилой. И – в путь.

– Договоримся? – усмехнулась Юля, – У нас таких денег нет.

– Для справедливого дела – на фиг деньги.

*

Большая белая «мазда» миновала кольцевую дорогу, последний реальный атрибут Волстоля. Впереди, в дальнем свете фар, разматывался ровный сизый асфальт сабринской трассы.

За задним стеклом таяли во мраке городские огни. Все боковые виденья смазались в одну тёмную живую ленту с выплесками на неё ртутного света дорожных фонарей. По чёрно-замшевому небу медленно ползли назад крапины звёзд.

Встречные машины были нечасты. Стрелка на спидометре подбиралась к двумстам.

Хозяин машины – седовласый, полный господин с пышными усами, впадающими в пышные бакенбарды: невесть как взявшийся в модерновой «мазде» типаж отставного ротмистра, помещика-либерала позапрошлого века.

Впрочем, то было лишь беглое сходство.

Лицо его казалось непроницаемым, взгляд прикован к дороге. Иногда он косил глазом на спидометр. Стрелка вблизи двухсот его слегка нервировала. Он никогда в жизни не ездил с такой скоростью. «Ничего, – мелькала вздорная мысль, – Дорога хорошая, много раз езженная. Прокатиться с ветерком для остроты ощущений. Почему нет?..».

Он мельком взглядывал в зеркало заднего вида на своих странных пассажирок.

Вначале, когда ехали по городским улицам, его буравило изумление происшедшим. Он никак не мог осмыслить, почему он вдруг уезжает из Волстоля, куда прибыл только вчера по служебным и личным делам и не закончил ни тех, ни других. Почему едет ночью назад в Сабринск и везёт двух незнакомых, явно, несовершеннолетних девиц? Почему гонит машину на опасной скорости?

Вначале. А потом эти мысли уплыли куда-то. Он вдруг уверился, что ему самому и надо быть как раз позарез в Сабринске («…зачем надо?.. затем, что надо!»). Что он сам решил туда ехать и как можно быстрей. А пассажирки… так, случайные попутчицы. Что здесь особенного? Никакой крамолы. Он – солидный человек.

Всё нормально.

Голова только чуть-чуть побаливает. Голова, вообще, очень редко доставляла ему беспокойства. А сегодня – побаливает. Может – к смене погоды?

Две девчонки сзади. Загадочные какие-то. Но – спокойные, вежливые. Уставшие. Очень уставшие. Что-то, всё-таки, в них… Близняшки. До чего похожи! Даже в темноте. Никак не рассмотреть в темноте их глаз…

Синички на заднем сиденьи шепотом переговаривались.

– Ночью приехать, это хорошо, конечно, – рассуждала Эля, – Но и плохо. Там, наверное, какие-нибудь охранники или мелкие пешки. Бандюгские боссы дрыхнут дома.

– Фигня. Попросим охранника вызвать боссов по телефону. Мол, неотложное дело. Привезли новый товар, и есть проблемы, которые без них не решить. Мы с тобой – разве не товар? Разве мы – не проблемы?

– Думаешь клюнут?

– Пригласим вежливо, но настойчиво. По ходу придумаем что-нибудь.

– Узнать, где они прячут девчонок. Выпустить.

– Само собой.

– Ну всё, давай вздремнём хоть немного. Я ужасно устала.

– Попробуем, – вздохнула Юля, – Получится ли? Все нервы на взводе.

– На завтра нам силы понадобятся.

– Будут силы. Должны быть силы.

Они всё-таки смогли задремать.

Эля поняла, что это не явь, а сон, потому что увидела его. Зверёныша. Во сне машина ехала медленно, хотя стрелка спидометра стояла на двухстах. Зверёныш был уже не зверёныш, а большой зверь, величиной со льва. Он неторопливо шёл за машиной и заглядывал к ним через боковое окно. У него была белая короткая шерсть с дымчатым отливом. Темнота отчего-то не притеняла её цвет, он был ярок, словно солнечным днём. Его пронзительные глаза смотрели на Элю и Юлю. Юля тоже, сидя рядом, не сводила с него глаз.

– Привет, – сказала Юля, – Мы рады тебя видеть. Ты действительно вырос. Отчего?

Он не ответил. Он мог отвечать только «да» и «нет».

Эля: – Ты не отстанешь по дороге?

Опустил взгляд – не смотрит. «Нет».

Юля: – Мы едем в Сабринск. У нас важное дело. Ты поможешь нам?

Поднял взгляд – смотрит. «Да».

Эля: – Это… то, что мы сделаем… Это будет трудно для тебя?

Смотрит.

Эля: – А для нас? Для нас – будет трудно?

Смотрит.

Юля: – Ну и пускай. Всё равно мы не отступим. Что бы ни стоило. Эти твари должны быть наказаны. Понимаешь?

Смотрит.

Эля: – Сколько несчастий они принесли! Сколько девчонок они отправили в рабство. На унижения. На смерть. Они… такие, как они, убили маму… убили Симона.

Юля: – Они никого не боятся. Они могут всех подкупить. Потому что все – продажные. Никто с ними не борется по-настоящему. Пускай теперь они боятся нас. И тебя.

Эля: – Они получат то, что заслуживают. Ты согласен?.. согласен?

Смотрит.

Юля: – Это хорошо, что ты с нами. Только… Такое дело. Почему-то ты – вон как вырос. У тебя прибавилось сил. А мы, наоборот, все измотанные. Неважно чувствуем себя. Почему?

Эля: – Твоя энергия стала плохо действовать на нас?

Не смотрит.

Юля: – Но ведь так? Ты можешь что-нибудь сделать с этим?

Не смотрит.

Эля: – А мы? Мы сами?

Не смотрит.

Юля: – А кто может? Как же нам быть?

Зверёныш отвернул в сторону от окна, с шага перешёл на мягкий, изящный бег, стал обгонять машину и растворяться в тёмном воздухе. Вскоре от него не осталось следа.

Эля открыла глаза, повернула голову. Рядом сидела проснувшаяся Юля.

– Долго ещё? – спросила Эля водителя.

– Подъезжаем.

4. Рамин

В тринадцать-четырнадцать лет подрастающий человек, прежде всего – мечтатель. Он лишь нацеливается, без особой в себе уверенности, к будущим поступкам. В пятнадцать-шестнадцать – он уже деятель, пробователь и бессомненный всему судья. Сомневаться он научится к двадцати.

Злая невзгода может зашвырнуть юного человека на середину медленной реки, в тёмное беспонятье-безволье. Там нельзя утонуть, но быть там долго невыносимо. И обязательно доберётся к человеку одно из двух тягловых чувств, и обязательно вытащит его к новому берегу деятельности, совсем не к тому, что был раньше. К которому? Смотря какое из чувств-буксиров успеет первым: любовь или ненависть.

К Юле с Элей успела ненависть.

Рамин, выйдя из подъезда дома синичек, остановился у своей машины, постоял в смутном раздумье.

Опять просчёт. Надо было всё бросить и сразу приехать. Сразу. После Юлиных путанных телефонных россказней о протекающем кране, о сантехнике, из-за которого отменяется их встреча. Мало того, что не сразу, ещё и задержаться пришлось из-за внезапно нагрянувшей инспекции горздрава. У инспекторов появилась пакостная мода объявляться не в начале, а в конце рабочего дня, очевидно, в надежде на предфинишное расслабление дисциплины и большие возможности к чему-то придраться. Он торчал бы с ними до сих пор, если б, мимоходом позвонив синичкам, не обнаружил, что их телефон отключен. Это было уже тревожно. Рамин передал садистов-инспекторов Лите и приехал сюда. Дверь, конечно, оказалась запертой, но у него был ключ, которым он без колебаний воспользовался.

Он обнаружил брошенные на диване их повседневные джинсики-футболочки, не сложенную гладильную доску: они куда-то наряжались; не убранную губную помаду, тушь, тени и блески для век: они куда-то всерьёз прихорашивались. Любознательная соседка на его вопрос сообщила, что видела девочек на лестнице, расфуфыренных в пух и прах.

Куда они пошли? Зачем отключили мобильник? Было о чём размыслить.

Ненависть? Что из того? Ненависть – чувство, как чувство, ничего особенного в ней нет. Она не опасна, если не подвигает к поступкам. Она никуда не подвигает, если объект ненависти недостижим (ненавидьте, сколько влезет, Гитлера, Сталина, Чикатило, директора завода Иванова, ограбившего завод, лишившего вас работы и блаженствующего где-нибудь во Флориде – что вы им сделаете?). Если ваша жажда возмездия мерзавцу, коль вдруг приключилась она, тут же погасится неминуемой угрозой для вас («ну точно ж знаю, что вон тот тип в роскошном «бентли» – убийца, насильник, наркоделец и ещё чёрт знает, кто и заслуживает только смерти… а попробуй-ка на него замахнись – тебя самого вмиг по стенке размажут и скажут, что так было, и все поверят»). И наконец, если проникнуты вы добротным здравым смыслом, если вкоренённы в вас мудрые библейские заповеди – в этом случае никаких ни к кому агрессивных жажд в принципе возникнуть не может.

И вот – две юные синеглазки, свободные от этих «если». Не отягченные ни малой толикой библейской смиренности, ни крупицей жизненного опыта. Испытавшие подлое насилие над собою. Потерявшие единственного близкого человека: мать – жертву злодеяния. Знающие, что хотя прямые насильники и убийцы покараны, их сообщники живы-здоровы и творят такое же зло с другими беззащитными. А главное – ощутившие рядом с собой новую, неведомую силу. Понявшие способность свою сокрушить мерзавцев и уцелеть самим.

Они выбирали недолго и выбрали действие. И способ отыскать злодеев. Надёжный способ ловли на живца. А значит – никуда им, кроме как в Парс.

*

– Ну да, вон под тем фонарём они и стояли, – показала загорелой рукой фиолетовая, – Все из себя. Деловые, блин, до икоты. Мика, – обратилась она к своей чернявой подруге, – помнишь тех двух засранок? Ой, извините, – кокетливо взглянула на Рамина.

– Ничего.

Чернявая кивнула, не разжимая губ, мерно упражняя челюсти жвачкой.

– Малолетки же! – строго возгласила фиолетовая, – Куда это годится! Ну, я позвала Цана – разбираться с приблудными.

– Пришёл Цан. Дальше, – скомандовал «шкипер».

«Чем не флибустьерский шкипер?», – мельком подумалось Рамину: головастый, широкозадый мужичара, обладатель сварливого сыпучего баса и плотной, ровно подстриженной медной бородки от уха до уха. Его вызвонила фиолетовая. Сама она, как и её чернявая «коллега», на вопросы Рамина отвечать отказалась. Успев, правда, признаться, что видела девочек полчаса назад.

«Шкипер» поначалу был настроен недружески. Он посмотрел служебное безобидное «надеждинское» удостоверение Рамина, тщательно сверив фотографию с лицом. Цивильной записью «психотерапевт» не впечатлясь. Выслушал его живописный рассказ про то, что «достали уже племянницы-охломонки», нагрянувшие в гости («за какие такие грехи?»); что разыскивает он их после ссоры из-за испорченного по их вине видика; что города они не знают, в сквере оказались случайно; что он отвозит их завтра к матери, то есть, к своей сестре; что он ждёт – не дождётся этой счастливой минуты; что они здесь первый и последний раз, что он («чтоб я сдох!») никогда в жизни больше не свяжется с этими «психованными овцами»; что найти надо их срочно, пока не «вляпались в какую-нибудь заваруху», потому что «тормозов у них сроду не бывало», потому что «папик этих оголтелых дур, то бишь, сестрин муж – ментовский подполкан в городе Колпоге – такой же безтормозный бульдозер»; что отношения у него с ним не очень… После чего смилостивился и разрешил фиолетовой поделиться своими наблюдениями.

– Ну, Цан стал, типа, вразумлять их. А мы на другой стороне стояли, с нами Луиза ещё…

– О чём разговор был? – спросил Рамин.

– Ясно, о чём. Что не в том месте они, не в то время. Но они зачем-то повели Цана вон туда, под деревья. Оттуда ничего не слыхать было. И темно, к тому ж. Что там за секреты они перетирали…

– А потом?

– Цан пошёл назад, типа, разговор окончен. Они что-то крикнули ему – он – опять к ним. Снова, стали чего-то выяснять. Недолго. Потом они исчезли, а Цан вернулся на аллею. Но какой-то не такой он вернулся.

– В смысле? – рыкнул «шкипер».

– Прибитый какой-то. Глаза бегают. За голову держится. Даже голос изменился. Мы спрашиваем, что с тобой, Цан? Он огрызнулся – отвяньте, мол… И ушёл. И больше не появлялся.

– Он мне позвонил, – продолжил «шкипер», – Сказал, что хреново себя чувствует, что-то с головой. Сегодня работать не может. Просил присмотреть за его подшефными. И всё. Даже не подошёл ко мне. Какой-то здесь несвяз. Цан здоров, как бык. Никогда ни на что не жаловался. Почему после встречи с твоими племянницами ему вдруг похреновело? Может объяснишь?.. психотерапевт.

– Не знаю, – сказал Рамин, – Чтобы узнать, мне нужно найти девчонок. Встретиться с Цаном. Куда он пошёл?

«Шкипер» недовольно сопел. Эта история ему не нравилась.

– Куда он пошёл?

– Сказал, что едет домой.

– Позвони, узнай. Чем быстрей я увижу его, тем благополучней закончится это дело.

«Шкипер» достал мобильник, отошёл в сторону. Через минуту вернулся.

– Дома он.

– Какой адрес?

– Адреса я тебе не дам, – нахмурился «шкипер», – Ты слишком борзый парень, как я посмотрю.

– Это в интересах Цана. Я могу ему помочь. Ему действительно стало плохо. Я – врач. Если не оказать помощь, ему станет намного хуже.

– Адреса я не дам.

Рамин подвинулся, чтобы в жёлтом свете фонаря «шкипер» мог его лучше видеть.

– Ты. Слушаешь меня. Очень внимательно. Ты понимаешь всё, что я скажу. Ты смотришь только на меня. Ты веришь мне. Ты говоришь мне адрес Цана…

*

Был потерян почти час. Если б не этот час, всё, вероятно, сложилось бы по-другому. По-другому?.. По другим событиям-обстоятельствам? Может быть. По другой сути? Вряд ли.

Но час был потерян. Пока Рамин ездил к Цану, пока выяснял, куда он направил девчонок, пока возвращался назад, почти туда же, откуда уехал…

Когда он приближался к ресторану «Ривьера», отыскивая место, куда приткнуть машину, он увидел отчалившую от подъезда белую карету спецмедпомощи. Рамин понял, что опоздал. Что синичек, наверняка, уже нет здесь.

В просторном фойе было немало народу: вновь пришедшие, спустившиеся сверху по курительным или туалетным надобам. Но заметно больше было уже отгулявших, покидающих ресторан.

Рамин задержался среди людей у выхода, наблюдая за обстановкой, в первую очередь, за чёрномраморной лестницей на второй этаж. У лестницы высокий, тучный господин в сером костюме вёл разговор с двумя дежурными охранниками (судя по невыносимо элегантной одинаковости их смокингов-манишек-бабочек). Разговор смахивал на допрос: серый сердито спрашивал, охранники неуверенно отвечали, перетаптываясь, разводя руками, и их ответы, видимо, не нравились серому. У одного охранника, менее плечистого, лицо было бледно, взгляд растерян и нездоров.

В фойе с улицы вошли трое рослых, раздражённых мужчин, приблизились к серому, что-то сообщили ему, судя по выражениям лиц, малорадостное. Возможно, о неуспехе поисков виновниц случившегося в окрестных улицах-переулках. После чего вся четвёрка направилась вверх по лестнице. «Местная «опергруппа», – усмехнулся Рамин, – Друзья-сообщники пострадавшего хозяина.»

Он небрежным, прогулочным шагом, подошёл к лестнице, будто невзначай, повернулся к охраннику с болезненным взглядом.

– Голова?

– Голова, – машинально кивнул тот, – А… в чём дело?

– После них?

– По… Вы что имеете в виду?

– Двое девчонок-близняшек?

В бесцветных глазах мелькнула новая тревога.

– А вы кто? Вам что угодно?

– Очень важное дело. Давайте отойдём ненадолго в сторону. Ваш напарник справится один.

– Чего ради? Я всё уже рассказал.

– Наверное, не тем.

– Не понял…

– Мне нужна ваша помощь, – жестко сказал Рамин, – А вам, возможно, моя. Идёмте же! Идёмте.

Он отвёл недовольного охранника в безлюдный угол под лестницей и вскоре уже знал, что девчонки ушли минут сорок назад, что «скорая» увезла хозяина в полной невменяемости, не помнящего ни себя, ни других, почти не способного двигаться самостоятельно. Что он лично приводил девчонок к хозяину. Что он, после их ухода, обнаружил хозяина в таком ужасном состоянии. – Что говорил? Ничего вразумительного. Какие-то бессмысленные слова. Какие? Сейчас вспомню. Обитель какая-то… Спартак. Нет? Сиртак, точно. Сиртак. Сабринск… что-то вроде того.

– Вы… тому господину, в сером костюме, рассказывали? – напряг голос Рамин, – конкретно это: «обитель, Сиртак?».

– Н-нет. Он спрашивал про девчонок. Про девчонок, почему я привёл их… к хозяину? Я… не знаю, почему…

– С вами всё будет в порядке, – заверил Рамин охранника. Голова скоро пройдёт. Но, чтобы точно прошла – считайте, что не слышали этих слов. И не видели никаких девчонок. Они вам приснились – и вы забыли о них. Совсем. Начисто. Навсегда. Забыли.

Рамин отпустил медную дверь, сшагал по гранитным ступеням, перешёл через залитую вечерним светом улицу к машине. Открыл дверцу, сел в кресло, вставил ключ зажигания, но не поворачивал его.

Итак – что и требовалось доказать. Всё стало плохо. Но всё стало ясно. Быстро, спокойно обдумать.

Синички уже знают про «обитель» в Сабринске и, наверное, как её найти. Там – их знакомый мерзавец Сиртак и другие, незнакомые мерзавцы. Все заслуживают возмездия и все его получат. Так они решили. Они решили заранее и твёрдо. Они уклонились от встречи с ним, чтоб он не догадался. Они отключили мобильник. Они пораньше ушли из дома, чтоб он не застал их. Они искали путь к объекту возмездия, и нашли его. Они действовали быстро, уверенно и логично. Они кое-кого уже наказали: слегка – мелкого паркового сутенёра Цана и жестоко, скорей всего, непоправимо – крупного бандита, принимавшего участие в гнусных делах «обители». Они увидели воочию возможности своей силы… вернее, той силы, что объединилась с ними. Они в эйфории от своего могущества. Медлить они не будут. Они отправятся в Сабринск, если уже не отправились. Найти машину и заставить водителя отвезти, для них не проблема.

Их уже захватило нетерпенье покарать злодеев и освободить пленниц. Они вкусили уже злую сладость мести. И не только сегодня… Коварная вещь. Неявный, но мощный мотив поступков. И ещё их подстёгивает опасение того, что он их разыщет и помешает их планам.

Медлить не будут. А с ними-то что будет? С ними… Пятнадцатилетние хрупкие девочки. Эта чужая сила, это запредельное энергосущество (если есть таковое, а скорее всего – есть) не может не подействовать на них самих. Чем больше выброс этой силы на других, тем тяжелей должен быть удар отдачи по ним. По их неустойчивой психике. По неокрепшим организмам. Каково им сейчас, после происшедшего в парке и в ресторане? Каково будет дальше?

Конечно, в своём запале они могут не обращать на это вниманья, не думать о последствиях…

Он – должен думать! Он – должен был понять, предвидеть! Не предвидел. А теперь – дело плохо. Теперь он обязан успеть. Не просчитаться на этот раз. Перехватить их по дороге. Или там, в Сабринске. Пошли же, Бог, хоть одно единственное везенье! Чтоб синички замешкались с выездом. Задержались в дороге. Чтоб машина им попалась похуже, а водитель поопасливей. Чтоб подольше им искать эту проклятую «обитель». Чтоб ему оказаться там раньше… Какому Богу молиться: христианскому, мусульманскому?.. Впрочем, молиться некогда. Его «Ланос» в полном порядке. Заправиться и ехать. Остальное Рамин домысливал, уже ведя машину по городу.

Домой заезжать нет времени. Позвонить Свете. Рассказать, где спрятана запись допроса с мобильника Смайла, там всё – про «обитель»: и адрес, и как найти её в Сабринске. Света сообщит всё по телефону.

Позвонить Лите. Она тоже должна знать. Неизвестно, что предстоит завтра.

И ещё. Нужен помощник. Позвонить Стасу. Сейчас. Он согласится без лишних слов. Он лёгок на подъём. Заехать, забрать его. Это почти по пути к Сабринской трассе.

Ну и конечно, заправиться. Хорошо, что сегодня аванс получил. При деньгах. Хоть в этом удача.

*

Какие чувства вызовет у рассудочного человека внезапное предложение выскочить из дому, из своих плавно текущих дел, завершающих будний четверг, сесть в машину и, на ночь глядя, мчаться в другой город с плохо понятой целью, зато с гарантированной бессонной ночью? Пасмурную тучку раздраженья-досады, которая, наверное, потом отнесётся в сторону волевым ветропорывом дружеского долга: «Что ж. Раз уж о-очень надо…»

Стас на звонок Рамина откликнулся с безоблачнейшим удовольствием. Он обожал внезапности. Он не просто был лёгок на подъём. Он жил лёгкими подъёмами и крутыми зигзагами. Особенно в молодые годы.

Они учились в одной группе мединститута, обитали в одной комнате в общаге. Стас бросил учёбу на четвёртом курсе, ушёл в морфлот, служил на противолодочном корабле, после службы пять лет по контракту плавал мотористом на транспортном сухогрузе. Уволившись с флота, приехал в Волстоль, сменил с десяток мест работы, закончил заочно кооперативный колледж. Сейчас он занимался небольшим бизнесом: торговал стройматериалами; не особо преуспешно – не чересчур провально.

Личная жизнь его до недавних пор так же не отличалась монотонностью. Теперешняя, четвёртая по счёту, его жена Гася, кажется, начала приучать Стаса к постоянству: «Порезвился стрекозлик – ша! (О бывших жёнах и любовницах). Уразумел, что все устроены одинаково, а я устроена лучше всех? Заруби себе это на… выступающей части тела».

Детей у них пока не было, но Гася в полусерьез угрожала сделать его за пятилетку «отцом-героем».

Встречи двух приятелей в последнее время стали весьма нечасты. Два-три раза за год Стас вытаскивал Рамина на футбольные матчи местного «Юпитера», коего был ярым болельщиком. Или – того реже – Рамин Стаса на озёрную рыбалку.

Сегодняшняя их встреча и поездка в ночную неведомость для Стаса, слегка подтомившегося от Гасиного неукоснительного комфорта, явилась подарком судьбы. В настроеньи он пребывал блаженно-любознательном. Смутная тревога Рамина его никак не могла заразить.

– Не кисни, Рам. Мы вдвоём – это уже немало. Успеем. Справимся.

Машина мчалась в ночь по Сабринской трассе. Гуд мотора и ровное шипение резины, отбрасывающей назад нескончимую асфальтовую ленту. Нога Рамина утопила педаль акселератора до упора. Скорость выше ста семидесяти не поднималась.

– Насчёт «успеем» – не уверен. А справляться нам предстоит со слишком серьёзным делом.

– Догнать, привёзти назад двух девчонок – это серьёзно?

– Ты не представляешь, насколько.

– Не представляю. Растолкуй.

– Если коротко – эти двое девчонок – уже не просто двое девчонок. С ними третий. Что-то влияет на их сознания, на весь их психоэмоциональный строй. Какая-то «паранормальщина».

– Откуда взялось?

– Случайно. В каменной пещере под Рефиновым. Что-то проникло в наш мир из не нашего мира… из иной сущности. Можно считать, по-своему, живое. Может быть, где-то даже… разумное. Только не спеши называть это бредом и чушью.

– А нет?

– Очень хотел бы я, чтобы это было бредом и чушью. Кто-кто, а я в состоянии отличить, где бред, а где – что похуже. Профессия обязывает. Так вот. Это… энерго-нечто вступило в контакт с девчонками. Вначале – по их согласию. Теперь, похоже, что оно – главенствует. Плохо главенствует, во вред им.

А сами девчонки в союзе с этим «незваным гостём» – страшная опасность для окружающих. Для тех окружающих, на которых будет направлена их ненависть… или неприязнь.

Они едут в Сабринск, чтобы свести счёты с одной законспирированной бандой, которая занимается переправкой девочек и девушек за границу и продажей их в соответствующие заведения. Эти мерзавцы их самих чуть не увезли. Убили их мать. Кое-кто получил по заслугам. Только не все. А девчонки решили – чтобы все.

Стас озабоченно поскреб пальцами щетину на подбородке.

– Не понял. Они вдвоём решили разделаться с целой бандой?

– Не вдвоём. А втроём. И если они до них доберутся, то этим людям… – не хочется называть их людьми – я не завидую. Я беспокоюсь за девчонок.

– Бандиты, ведь, вооружены.

– И это конечно, – вздохнул Рамин, – Но больше – другое. Выплески их негативных эмоций – обычной человеческой ненависти, злости – многократно усиливаются энергоимпульсами от «гостя». Они могут умертвить человека, на которого направлены. Парализовать его, лишить памяти и рассудка. Уже есть примеры тому. Печальные примеры. Ладно, если пострадает негодяй: убийца, насильник, торговец людьми… А если кто – по случайности? По ошибке? Девчонки ослеплены «благородным порывом» покарать злодеев, освободить их пленниц, таких же бедолаг, какими не так давно были сами. Они утратили здравый смысл и осторожность. У них наверняка нет никакого плана действий, они понятия не имеют, как всё произойдёт. Едут наобум, уверенные в своём могуществе и в справедливости своей миссии.

– Где всё это находится, знают? – спросил Стас. Его безмятежное настроение стало пропадать; длинноносое, белеющее в полумраке лицо ещё более заострилось, тонкие губы поджались в короткий жёсткий штрих. В тёмных глазах блеснул металлический азарт – предвкушенье опасной авантюры. До авантюр Стас был большой охотник.

– К сожалению, знают. Кто приедет туда первым? Где сейчас они: спереди, сзади? С какой скоростью едут? Неизвестно. Мобильник их отключен.

– А у нас – сто семьдесят. Больше не получается?

– Это же тебе не «феррари». И дорога – не идеальная. Ну ладно. Полтора часа едем. Осталось – три с половиной.

– Я так понял, – проговорил Стас, – что сами девчонки могут пострадать от своих же действий.

– Правильно понял. Эти энергоудары и по ним: по их психике, по нервной системе, по сердцу… Несформированные организмы, подростки. Нельзя им этого! Мы, прежде всего, девчонок едем спасать.

– От самих себя?

– От того, что движет сейчас ими. От «запредельного гостя».

– Они против нас не обратят своего «гостя»?

– Нет, – твёрдо сказал Рамин, – Против нас – нет. Они знают, кто я. Я знаю, кто они. Они – мои дети.

5. Невелов

Чувство ночной бабочки, рвущейся из темноты в свет через стекло. Стекло мутно, и свет за ним недобр, нелеп, недоступен…

Лита злилась, нервничала и этим вконец сминала утлое забытьё-ощущенье. Опять ничего не выходит, как ни старается она заморочить, зачаровать свою психику. Лишь единственный раз, тогда, месяц назад – получилось. Не у неё, конечно, а у него. Потом, после, сколько ни пыталась она – ни в какую. А сегодня – очень нужно.

Сегодня… Странный, раздёрганный вечер. А ночь… Сплошная тревога. Тёмные предчувствия…

Она знала из звонков Рамина, что синички по внезапной сумасбродной прихоти едут в Сабринск, в «обитель», в бандитское логово, что Рамин пытается их догнать. Успеет ли? Что будет? Если кто и сможет попробовать разглядеть зреющую беду, то, наверное, один лишь Эдуард Арсеньевич. Пробиться к нему бы только!

А уже полночи прошло. Никто не мешает. Она одна с ним в реанимационной палате. Палата знакома до мелочей. К Лите привыкли в отделении. Она может ночевать здесь, когда захочет. Громоздкий реаниматолог Дмитрий сделался почти приятелем; он приносит кофе, с удовольствием беседует с ней на любые темы и, кажется, начинает на неё излишне заглядываться.

В состоянии Эдуарда Арсеньевича – никаких изменений за месяц. По-прежнему он лежит на кровати с прикрепленными к телу датчиками. Редкие плески на осциллографе – измученное сердце; почти неуловимое дыхание. Кожа лица слегка поматовела, стончилась, резче выдались надбровья и скулы. Веки цвета еловой стружки прячут неподвижные от тяжкой усталости глаза. Он получает искусственное питание с помощью сложного немецкого аппарата. Его раздевают, протирают тело, одевают вновь, поворачивают слегка набок, подкладывая специальные валики, чтобы не образовывалось пролежней на спине.

Эдуард Арсеньевич ни на что не реагирует. Но он живёт… живёт застывшей, спрятанной от всех жизнью. Кома. Неумолимая стрелка меж плюсом и минусом. Где-то кем-то не решено пока, куда ему дальше?

Уже приближается рассвет. «Ну, давай же ещё раз попробуем!». Лита, сбросив с ног тапочки, прилегла на соседнюю кровать. Хорошо было видно сбоку Эдуарда Арсеньевича в неярком освещеньи дежурной лампы. Правая сторона лица, поредевшие седые волосы, часть седоватой бородки, укрывающей выраженье губ. Правая рука, вытянутая вдоль тела…

«Где же ты?.. ты… единственный на свете, необходимый мне человек. Извини, что я говорю, быть может, не так, не то… бабью сентиментальщину… а что я могу говорить и думать?.. если я – баба… простая, любящая баба…

Почему так жестоко с нами?.. Нет, не об этом. Ещё раз попробуем. Как же мне увидеть тебя? Как же к тебе пробиться? Ещё раз. Ещё… Никаких сомнений. Взнуздаться – расслабиться… расслабиться, притвориться покорной… Медленно обмануть реальность… незаметно отыскать маленькую, узкую брешь – не может быть, чтоб её не было! Выпустить неловкую душу на свободу… вперёд, вверх, вразгон… туда, к его потерянной душе… хрупкую бабочку – к бледному свету за чужим стеклом, за мёртвой, зловещей границей».

Ночная невесомая летунья, рождённая и выросшая в своём сумеречно-благостном мире, должна была б, если не знать (по несовершенству своему для привилегии чёткого знанья), то хотя б чувствовать собственными нежно-простенькими мотыльковыми чувствами (где там расположены их начала: на шелковой глади крылышек? на зазубренных кончиках лапок? на причудливых усиках? за мерцающими зернинками глаз?..) гибельную опасность чужого, света. Но почему-то летит к стеклу. Что-то хочет за ним найти для себя значимее своей жизни. Вдруг – найдёт? Вдруг – стекло отворится…

Стекло не отворилось, а вогнулось, выплавилось в кратерную скользкую воронку; свистящий, холодный вдох… оттуда… она уже втянута исполинским вдохом; сужающиеся стеклянные стенки с хохочущими бликами, кривыми пятнами… стеклянная нора извивиста, но коротка: несколько сумбурных мгновений… Всё. Ничего. Белое. Он!

– Лита! Моя… Нет, не время сейчас. Лита! Нам встретиться было очень нужно. Всё-таки получилось. Я чувствовал, как ты…

– Почему так трудно было на этот раз? Почему не получалось? Что происходит с тобой? Почему ты стоишь так далеко, не подходишь? Тебя плохо видно за этим снегом.

– Попробую подойти немного. У вас тоже… произошло.

– Сейчас расскажу. Да ты уже знаешь, наверное. Ты же можешь за нами наблюдать.

– К сожаленью, эта способность пропадает. В первую ночь, слава Богу, удалось. А теперь – почти ничего. Это неизбежно.

– Как, неизбежно!? Эдуард!.. Что ты! Иди ко мне! Идём со мной! Туда, к нам. Нам очень нужна твоя помощь. Я расскажу тебе, что было.

– Лита, ты уже рассказала. Я уже восприял твои информные токи. Нам можно общаться без слов.

– Вот и хорошо. Идём же со мной. Возвращайся.

– Погоди, Лита. Ты сильная женщина.

– Я слабая женщина. Я люблю тебя!

– Успокойся. У нас мало времени. Речь не о нас сейчас.

– Да, конечно… синички…

– Я понял всё про синичек. Но я не могу их сейчас увидеть. Я с громадным усилием смог увидеть тебя, связаться с тобой на короткое время. Чтобы успеть сказать.

– Что сказать?

Облик Эдуарда Арсеньевича среди прохладного, неснежного снегопада был ещё более нечёток и непрочен, чем тогда, месяц назад; в любую секунду он мог расплыться и исчезнуть.

– Лита… Я – ещё в Подступе, в послеграничном слое. Но Подступ принадлежит уже иной сущности, он открыт в неё. Этот мир нематериален, одноцел, в нём действуют совершенно другие законы, его устройство непостижимо для вас и во многом ещё для меня. Но мне удалось уловить чьи-то посылы, понятия. Быть может, их нацеленно передали мне, чтобы через меня передать вам. Это важно для вас. И здесь – для кого-то.

– Это касается синичек?

– Да. Слушай внимательно. В той злополучной пещере находился выход тропоскважины, соединяющей две сущности: одноцелую – ту, в Подступе которой нахожусь я сейчас, и двуцелую – обычную, вещественную, земную. Тропоскважены открываются раз в семь лет на очень короткое время и никак иначе. Они служат для перемещения туда и обратно специальных представителей одноцелой сущности, для каких-то необходимых миссий, смысла которых я ещё не понял. В этот самый момент мы и попали по моей глупости в пещеру. И самое худшее, по неведомой случайной неувязке (видишь, Лита, даже в высших мирах бывают случайные неувязки), у вас осталось существо…

– Эдуард, – дрогнул голос Литы, – почему ты говоришь «у вас»?

– Хорошо… у нас, в нашем мире осталось нематериальное существо. Зверёныш – так его называют, хотя никакого отношения к зверям и животным, в нашем понятьи, он не имеет. Его энергетика плохо совместима с человеческой энергетикой. Его контакты с человеком – опасны для людей. А он уже вступил в контакт с самыми незащищёнными из нас – синичками. Мы их не защитили. Я – не защитил. Моя вина.

– Что с ними будет? Они поехали в Сабринск.

– Знаю. Энерговыплески зверёныша вместе с агрессивными эмоциями девочек – вот что страшно для окружающих и для них самих. Даже если их психика, их организмы выдержат на сей раз… это всё равно случится потом. Разрушение нейросистемы мозга. Они обречены, если зверёныш с ними.

– Как отвести его от девочек?

– Ему нравится с ними быть. Он не хочет их покидать, потому что чувствует себя неуютно в одиночестве, в чужом для него мире. Он приветливо общается с девочками, охотно выполняет все их желания. Но он не способен осознать свою несовместимость с человеческой личностью, понять губительные последствия этой «дружбы» и отказаться от неё. Уровень разума его недостаточен для этого.

– Боже мой!.. – сломлено прошептала, Лита, – Что делать?

– Его нужно не просто отвести от девочек, а увести из нашего мира в родную его среду. Но в том беда, что заперты тропоскважины и для этого не откроются, а собственной его энергии не хватит, чтобы преодолеть границу сущностей и Подступ. Иначе бы, он давно это сделал.

– Не хватит? А чьей энергии хватит?

– Ничьей. Из живых людей – ничьей.

– Погоди, Эдуард. Погоди… Когда человек умирает, его дух… душа… его информная капсула всё-таки проходит границу и попадает туда.

– Правильно.

– Это во время смерти высвобождается энергия, способная преодолеть… Если она способна перенести туда свою человеческую душу, свой личностный заряд, то наверное, она сможет захватить с собой и заряд чужой души… или что он там собой представляет… Тем более, с его устремленьем туда и с его помощью. Если вместе сложить мощь зверёныша и мощь…

– Мощь Человеческой Смерти.

Лита вздрогнула от голоса Невелова.

– Об этом я и собирался тебе рассказать. Но ты рассказала сама.

– Значит… Значит, есть спасенье.

– Несправедливо.

– Что несправедливо, Эдуард?

– Печальный выбор…

– Какой выбор? Для кого выбор? Никакого выбора нет. Спасенье не бывает печальным.

– Пускай Рамин везёт их сюда. Как можно быстрей. Позвони ему.

– Да, конечно. Рядом, через коридор – другая реанимационная. Пустая. Я договорюсь с главврачом. Всё будет готово. Я хотела уточнить кое-что… Куда же ты, Эдуард? Не исчезай, погоди! Два слова ещё!..

6. Рамин

Аромат невидимого отсюда, но близкого моря полузнаком, тонок-прохладен: наверное, таким он всегда ощущался в этот час раннего рассвета. Солоновато-йодистый сквознячок веял над ещё не проснувшимся предпортовым районом Нижнего города: над улицами, скверами, крышами и дворами жилых-пожилых домов, разномастных предприятий, баз, складов, фирмовых контор-офисов; доплывал досюда, до длиннющего двора фабрики «Сабринский сувенир». Рамин вновь глубоко вдохнул этот свежий букет, выйдя из проходной. Рядом шагал Стас, а впереди, полуобернувшись к ним – лёгонький, мелкостриженный старикан-охранник в сером пиджачке. Лисьи глазки его источали трудовое рвение.

– Четвёртый цех – он сам по себе от нас. У них свой въезд, своя проходная с соседней улицы. Ну и с общей территории, да, тоже имеется. Мы из них мало кого знаем, там охрана своя, крутая, и с нами они не сильно дружат. Через двор путь ближе. Но посторонних туда не пускают. Окромя начальства, конечно. Но вас-то пропустят, товарищ майор.

– Нас-то пропустят, – утвердил Рамин. Переглянулся со Стасом. Стас иронически хмыкнул.

«Товарищ майор»… Это Рамин придумал в последний момент, убедившись, что в тесной фабричной проходной только два вялых охранника: сухой старикан и толстяк лет сорока с пухлыми вареничными губами. Рамин громогласно объявил себя майором, а Стаса капитаном «спецподраздела «игрек» управления службы безопасности, проводящими «секретную проникающую операцию», ошпарил их служебно-пронзительным взглядом, проговорил несколько словесных ключевых формул, махнул перед стариканом своим негрозным удостоверением, на котором тот не посмел сфокусировать глаз. Охранники вытянулись по струнке, готовые мгновенно отвечать на вопросы.

Выяснилось, что с час тому назад к проходной подошли и были впущены («сугубо для разбирательства и проверки документов…» – старикан) две девицы-близняшки с очень странными выраженьями лиц. Они потребовали срочно вызвать по телефону Сиртака («а кто он таков, этот Сиртак, мы без понятья вообще…» – старикан). Тогда им понадобился седой Арон («за Арона я слыхал, он реально, из четвёртого…» – толстяк). Только Мехлиса хорошо знали оба доблестных стража, это был начальник четвёртого цеха. Девицы спросили, как пройти в четвертый. Охранники, неожиданно для себя, подробно объяснили, а толстяк даже вызвался проводить их через тёмный двор («какие-то они были… вроде как, не в себе… они по дороге спрашивают, точно ли есть там кто?.. я говорю, само собой, дежурные и все телефоны у них… они говорят, вот всех разом и вызовем, и начнём бал… я говорю, что за бал такой?.. чего это вы среди ночи?.. и кто вы есть вообще?.. и почему это я с вами?.. они говорят, не твоё дело, сидите там с дедом и не дёргайтесь, и упаси вас Бог, прикоснуться к телефону – тогда сегодняшний рассвет состоится без вас»).

Охранники действительно никуда не стали звонить с докладом о ночных пришелицах. Не из-за одной лишь дурацкой угрозы. Что-то необъяснимое в облике девиц заставило их отложить звонок на четверть часа, на половину, на целый час, утешаясь мыслью, что в четвёртом сами разберутся во всём и отреагируют, как надо, уж там-то люди серьёзные.

Если кто и приезжал в четвертый к двум странным гостьям, то, наверное, с другого, уличного въезда; о том старикану и толстяку было неведомо. Зато ещё одно нескучное событие досталось им лицезреть.

Несколько минут назад с заводского двора на проходную влетела запыхавшаяся компания из шести молодых девиц («никак иначе, напрямки из четвертого… у нас ночных смен не бывает, всё заперто, а в четвертом – почём знать… однако, навряд… работницы не выскакивают посредь ночи в такой поспешке и перепуге и пистолетов с собой не носят…» – старикан). В самом деле, одна из девиц, наставив пистолет на охранников, потребовала выпустить их. Очутившись за проходной, она тут же выбросила пистолет, и вся компания припустилась бегом по пустой улице.

После этого приключения, вконец озадаченные стражи, решили всё-таки звонить, кому следует. Но не успели. Появился Рамин в образе «спец-майора» и категорически запретил любые звонки. Сурово пояснив, что всё происшедшее является частью масштабной секретной операции, что руководство фабрики он проинформирует лично, а самовольное разглашение сведений об этом чревато большими неприятностями. Затем приказал толстяку оставаться на месте, «контролировать улицу» и никого не впускать на территорию, а старикану – показывать дорогу к четвертому цеху.

Фабричный двор был неряшлив и почти пуст. Вдоль бетонного забора виднелись несколько старых, тронутых ржавью, автоконтейнеров, за ними, под шиферным навесом – неаккуратные стопы фанерных ящиков, штабеля досок, связки пластмассовых трубок, узлы каких-то неведомых механизмов. У стены здания стояли два небольших грузовика-фургона с матерчатыми тентами. За углом какой-то пристройки – переполненные короба с отходами: месивом поролоновых огрызков, обрезков кожи, кусков пластика, клочьев цветной плёнки и бумаги.

– Что производит фабрика? – спросил Рамин.

– Производила… так оно верней будет, – вздохнул старикан, – Детские игрушки: куклы, конструкторы, всякие канцтовары. Кожаные галантерейности. Да всё на убыль скатилось. Скоро, должно, закроют. Останется один четвертый.

– А в четвертом?

– Там богатые вещицы мастерят. На заграницу даже. Украшенья из золота, серебра. Картины особенные, чеканистые. Статуэтки из дорогого камня, из слоновой кости. Может, ещё что… я знаю?..

– Кое что и кроме статуэток, – согласился Рамин, – На самую заграницу. А внутрь статуэток они белого порошочка, случайно не насыпают? Из художественных соображений.

– Вы об чём? – не понял старикан.

– Неважно.

Они добрались до торцевой стены двора, до мощной кирпичной преграды, по верхней кромке которой был протянут тонкий провод сигнализации. Неширокие въездные ворота были закрыты. Но металлическая дверь во внутреннее помещение, очевидно, охранный пост, была распахнута настежь. Лицо старикана вытянулось от изумленья.

– Во – дают! Сроду такого…

– Ваша миссия закончена, – оборвал его Рамин, – Шагайте назад. Быть на рабочем месте. Никаких ни с кем переговоров. Ну! – повысил он голос на замешкавшегося охранника, – Я неясно сказал?

Тот засеменил прочь, изредка опасливо оглядываясь.

– Спокойно, – сказал Рамин Стасу, но больше – себе, – Спокойно…

Они вошли, прикрыв за собой тяжёлую дверь.

Обычный проходной коридор без вертушки. Справа – стеклянная дверь – открытая комната охранников. В комнате никого. На углу стола – жёлтый телефон: трубка брошена в спешке, из неё доносятся жалобные гудки. Рядом – в беспорядке – цветные журналы; на развороте – сканворд, наполовину заполненный. Под столом – осколки разбитого бокала, лужица чая или воды. Соседняя маленькая комнатка с кроватью – тоже открытая: темна и пуста.

Здесь были недавно люди. Были – ушли, неспокойно ушли. Куда ушли? Во двор четвертого цеха – куда ж больше. Через эту наружную дверь. В отличие от других дверей – закрытую.

Сердце Рамина тревожно ныло, когда он осматривал комнату, поправлял телефонную трубку. Синички в ней задержались, чтоб позвонить… тем, троим: Сиртаку, Арону и Мехлису. Быть может, звонил охранник по их приказу. Что-то придумали они, чтоб выманить сюда своих врагов. Выманили? Приехали их враги?..

Рамин резко остановился перед закрытой наружной дверью, на него чуть не налетел следом идущий Стас. Мысль. Нелепо простая. Дикая. Беспощадная… Мысль – железная спица пригвоздила его к стоптанному линолеуму коридора. Он не успел! Он обязан был успеть. И он не успел. Всё уже случилось. Там случилось… за этой дверью. Всё – там!

Они – там. Синички. Его синички… Две звонкие нотки «ля». Два ангельских юных создания. На которых обрушилась взрослая подлость и мерзь. Они не сломались этим, они сделались взрослыми. И отшвырнули прочь своё ангельство, как помеху. И зачарованные новым познанным чувством – ненавистью, для одоленья человечьего зла, они призвали в союзники того, кто никак не должен быть союзником человека. Зачем? Да затем, что он – ближайший к ним человек, мужчина, «неординарная личность», Рамин Халметов – умелый и опытный, сильный и решительный – единственный, кто мог их всерьёз защитить – не успевал… всё время не успевал. И сейчас опять не успел. И не будет вовек ему прощенья… если…

Пара мгновений, чтоб промелькнуть этому в сознаньи Рамина. Ещё пара… чтоб сердцу сжаться от ледяного ожога. Чтоб хлестнул по позвоночнику и достал до мозга яростный кнут… рык… мысль… слово… «Н-не-е-ет!». Обыденное сознанье лопнуло, как целлофановый перенабитый кулёк, с целлофановым даже хрустом. Лопнуло, обнажилось, стало совсем другим, звенящим от напряженья.

– Что с тобой, Рам? – тихо спросил очень посерьёзневший Стас.

Рамин ощутил это почти реально: словно тонкие струйки ветра, коснулись лба и висков, прошли сквозь лоб и виски… Пульсирующие эфемерные волны… от синичек, от Юли и Эли. Открывшимся вдруг ультрачувством он принял и понял их: живы… Живы!

«Девочки! – мысль-выплеск в волну; волна передаст им, они услышат, раз он услышал, – Девочки. Дорогие мои, пожалуйста, ещё немножко… Я здесь. Продержитесь, прошу вас, вы же умницы! Я сейчас».

Несколько секунд постоял Рамин перед дверью. Их – хватило. Он резко толкнул дверь и вышел во двор четвертого цеха.

Неогромный асфальтовый квадрат меж трёхэтажным корпусом и серо-бетонной оградой. Посреди двора – два больших чёрных джипа с включенными фарами. Свет фар направлен прямо к Рамину; он не слепил, так как уже вполне рассвело. Но совсем недавно были еще сумерки. И приехавшим зачем-то понадобился наглый свет фар…

Похоже, что поторопили они свою беду этим светом.

На сизом асфальте лежали и сидели в тяжких позах люди. Некоторые слабо шевелились, пытаясь встать.

Взгляд Рамина прометнулся между лежащими-сидящими, в сторону, к стене здания, к ограде, к закрытым воротам, опять к машинам…

Он подходил ближе, убеждаясь, что синичек нет здесь. Они покинули двор. После встречи с приехавшими.

– Кто их так? – изумлённо прошептал Стас, – Неужели?..

– Больше некому.

Маленький худощавый человек лежал на спине, подвернув в судороге ноги, скрючив руки, сжав кулаки. Костяное лицо с арабскими чертами; глаза – расширены, неживы. Рамин вспомнил щуплую фигуру этого человека на ограде усадьбы Смайла. Сиртак. Тогда ему удалось перелезть, спастись. Ненадолго.

Рядом, в двух шагах, лежал в похожей окоченелой позе другой мертвец: крупная голова, глыбистый нос, густо вьющаяся серебряная шевелюра. «Седой Арон, должно быть».

Без признаков жизни были ещё двое лежащих – огромные верзилы с квадратными лицами: очевидно, телохранители. У одного пистолет остался в руке, у другого – валялся поблизости на асфальте. «Плохая была мысль, ковбои, хвататься за пистолеты. Очень плохая».

Третий телохранитель (по виду) сидел в стороне, на асфальте, привалясь спиной к крылу джипа; подбородок его дёргался, в глазах застыла истерийная муть.

Охранники – они отличались от приехавших одинаковыми камуфляжными куртками – тоже были очень не в порядке. Двое, по-всему, с уличной проходной, находились рядом с воротами, сидели, скорчившись, потеряв способность управлять своим телом, не в силах выговорить что-то вразумительное. Судя по выраженьям лиц, их мучили жестокие головные боли и неодолимый страх.

Третий охранник – с проходной, которую миновали Рамин со Стасом, оказался дальше всех от эпицентра событий. Он стоял у выступающего из здания, обшитого бурым волнистым пластиком автомобильного въезда в помещение цеха, вцепившись руками в стойку каркаса. Лицо его сморщилось в изумленьи-испуге. Видно было, что если он отпустит стойку – наверняка упадёт.

Рамин обошёл всех сидящих-лежащих, вернулся к Сиртаку и Арону. «Господа работорговцы сегодня совершили свой последний совместный выезд». Повернулся к воротам. Ему кратким мельком представилось, что произошло здесь; быть может, новое сознанье, чудесная волна, связавшая его с синичками, донесла картину…

Юля с Элей стояли посреди двора и ждали. Два джипа въехали через ворота один за другим, остановились перед ними, не выключив фар. Весьма неопасное зрелище явили вышедшим из машин две худенькие сердитые девочки. До тех пор, пока Сиртак не узнал их, не вспомнил события в Смайловском доме, себя, на волосок от гибели. Не преисполнился «благородного гнева». Пока его волкодавы не достали, на всякий случай, пистолеты – так, для напуга. Но пугаться пришлось им самим и последний раз в жизни. А скорей всего, не успели они даже испугаться.

Энергоатака неведомого (и невидимого) противника просто выключила их мозг, погасила всю его нейросистему, остановила сердце. Они умерли, не поняв, что умирают и забыв, что жили. Их судороги – рефлексы «обезмозженного» организма.

Другие, более лояльные персонажи ночной драмы, были задеты лишь краями грозного шквала. Но психоудары были жестоки и привели к тяжким ступорам: разладам двигательных и речевых функций, потерям памяти и самоконтроля.

Всё это произошло в считанные мгновенья, никто ничего не успел предпринять. Затем синички направились к главной своей цели: туда, где бандиты прятали пленниц, предназначенных для вывоза за границу.

Направились… Рамин слушал в себе тревожную, пульсирующую волну. Направились в подвалы здания. Там… Кто-то их повёл… Кто их повёл? Ещё один, третий. Мехлис? Начальник четвёртого цеха?

Рамин вновь подошёл к воротам и разглядел через узкую щель меж створами полосу белой эмали: на улице стояла машина. Третий. Он приехал позже. Он вошёл через проходную и увидел то, что уже свершилось. Ему повезло. С ним поступили мягче. Ему велели показывать дорогу к пленницам. И они пошли в подвалы.

Как туда?.. Скорей всего, через тот, обшитый пластиком въезд. Машины въезжали внутрь здания. Чтоб не видно было тех, кого они привозят или увозят.

– Может быть, всё-таки, что-нибудь объяснишь? – спросил Стас, слегка задетый молчанием и отрешённостью Рамина.

– Объясню. Всё объясню, чуть попозже, не обижайся. Сейчас – скорей отыскать девчонок. Идём.

Раздвижные ворота в стене – только, чтобы проехать небольшому автофургону. Рядом дверь – нараспашку. Внутри пустое помещение; по-всему, гараж для двух-трёх машин. Смотровая яма. В боковой стене ямы – открытая дверца, узкий проход, рифленые ступени, уходящие вниз.

Там… Звучанье волны становилось резче, больней, томительней. Они – там.

Внизу – довольно просторный, тускло освещённый коридор. Стены – серые, пузырчатые шлакоблоки. Пол – пыльный цемент. Поворот. Сразу за поворотом – две тёмные мужские фигуры: нелепо копошатся, пытаются двигаться к выходу. В угрюмом свете толком не различить лиц.

Лежащий на спине в белесой пыли человек, кажется, не очень молод. Он намеревается сесть, но безуспешно, он не в состоянии выбрать нужные для этого действия; он медленно, как раздавленный жук, возит руками по полу. Но голову поднял, уставил тени глаз на проходящих Рамина и Стаса.

Второй моложе, массивнее. Он – рядом с первым, похоже, пытается тому помочь. Он двигается легче, даже в состоянии встать на ноги. Но начав разгибаться, теряет равновесие и вновь опадает на колени. Он поворачивается к Рамину, выборматывает бессвязные куски слов.

Кто? Вероятно, тот, на полу – всемогущий начальник четвертого цеха Мехлис. И сопроводивший его охранник или дежурный по подвалу какой-нибудь… Эти тоже получили «по мозгам». Благо, хоть живы.

Коридор впадает в более широкое помещение. На потолке из бетонных плит – лампы под мутными стеклянными колпаками. Три двери в стене, две – открыты настежь: маленькие тесные комнаты, в каждой – по три раскладушки, застеленных старыми одеялами. Комнаты пусты, но в них недавно были люди… кто?.. шестеро молодых женщин, которые выбежали через ту, дальнюю проходную?.. а одна, самая находчивая, даже разжилась пистолетом, наверное, у кого-то из тех двоих, в коридоре. Дальний угол помещения чем-то заставлен. В полумраке – какие-то картонные ящики… какая-то бочка… какие-то деревянные брусья… сложенный у стены штабель шлакоблоков. Рамин не сразу заметил за штабелем две скорчившиеся, неладные фигурки.

– Юля! Эля! Девочки…

*

Стас за рулём. Машина едет по окраинным улицам Сабринска. Поскорее к автотрассе на Волстоль. Позади – Нижний город, предпортовый район с влажным запахом моря. Позади – лукавая фабричонка «Сабринский сувенир» с четвёртым цехом-оборотнем. Со всеми, кто остался там, во дворе. Позади – блекло-почтительные лица старикана и толстяка, настороженные взгляды им вслед; они со Стасом спешили через проходную с девчонками на руках… брошенные охранникам слова Рамина: «Скорую к четвертому! Реаниматоров и опытных психиатров. Четыре трупа, шестерых можно спасти. Если поторопиться. Психогенный ступор – не шутка, грозит комой или летальным».

Половина шестого. Улицы почти пусты. Машина мчится без помех, на приличной скорости. Рамин – в углу, на заднем сиденье. На коленях у него голова лежащей Эли. Ноги её поджаты, коленки упираются в отведённую спинку переднего пассажирского сиденья, на котором полулежит Юля. Рамин прижимает к уху мобильник. Звонок от Литы.

– Да. Уже выезжаем из города… часов через пять, не раньше… постараемся… куда?.. прямо к вам?.. в «неотложку?.. почему к вам?.. хорошо, потом подробности, сейчас не до этого… состояние?.. доедем… обязательно доедем, самое худшее – позади… что?.. ещё не всё?.. что – не всё?.. ладно, до встречи.

Эля повернула голову на его коленях.

– Кто? Лита? Мы… домой?

Глаза её воспалены, затянуты серой болью. Куда подевалась из этих глаз прежняя звонкая, дух взгоняющая синь?

– Потерпим до Волстоля, дорогие мои? Наберёмся сил… Там помогут. Всё нормально будет.

Открыла глаза Юля. Тусклый свинцовый блеск.

– У нас и так… нормально. Немножко передохнуть…

– Конечно, отдохнёте. Долго, хорошо отдохнёте. Забудете про эту ночь.

– Чего? Мы не собираемся забывать, – Юлин голос слаб, но жёсток, – Это сегодня так… с непривычки. Научимся. Будет… всё по-другому.

– Будет? Что будет? О чём ты, Юля?

– Ещё на свете много таких… вурдов, – прошептала Эля, – Сиртаков всяких… Им – будет.

– Синички! Опомнитесь! – сокрушился Рамин, – Вы не в силах даже сидеть. У вас страшное переутомление, психический надрыв, опасный для жизни. Ваша нервная система – уже за пределами возможного. Ваше сознание может просто разрушиться. Так же, как у тех, там, во дворе.

– Да ладно, – скривила губы Юля, – Прямо уже… Устали, просто. Отдохнём.

– Устают, когда землю копают или мешки грузят. У вас сердечная аритмия. У вас боли в голове. А что с вашими глазами… Это не усталость. Это психоколлапс. Чужая энергия, несовместимая с человеческой. Существо из иного мира. Вероятно, разумное.

– Да. Разумное, – согласилась Эля.

– Оно появилось после похода в пещеру. И вы не смогли от него избавиться.

– Мы и не избавлялись. Мы согласились, чтобы он был. Это наш друг. Зверёныш.

– Это очень ненадёжный друг. Он может не хотеть вам зла. Может не понимать своей опасности. Но он смертельно опасен для вашей нервной системы, для вашей психики.

Юля с трудом повернулась на своём неудобном ложе.

– Мы с ним разговариваем, – сказала она, – Он нас понимает. Мы даже видим его. Когда спим.

– Да, – подтвердила Эля, – когда ехали сюда, он шёл сбоку по дороге. Или впереди.

– Великолепно, – озабоченно восхитился Стас за рулём, – А задавить мы его не можем?

– Не можем, – вздохнул Рамин.

– Он, наверное, вырос уже больше машины, – предположила Эля.

– Он ещё и растёт? – покачал головой Стас, – Надо торопиться. Как бы не вышло чего.

– Он не всегда растёт, – пояснила Юля.

– Я понял, когда он растёт, – сказал Рамин, – Давайте, девочки, не будем тратить силы на разговоры. Постарайтесь расслабиться, задремать. Конечно, это трудно в вашем состоянии, с головной болью… но попробуйте.

– Ладно, – согласилась Эля.

Рамин погладил её шелковистые волосы, стекающие ему на колени – томительно запнулось сердце, запершило в горле – протянул другую руку, чтобы достать до Юлиных волос.

– А если получится, и вы увидите во сне зверёныша, попросите его не отставать.

– Он и так не отстанет, – слегка удивилась Эля, – А тебе он зачем?

– Может быть, понадобится. Может…

– Зачем?

– Отдыхайте. Всё – после.

Ничем не примечательный среди других машин фиолетовый «ланос» мчался по трассе к Волстолю. Новенькое солнце всплывало от горизонта к безоблачному зениту – путём долгим, но обязательным. Августовский день обещал быть жарким. Хотя, конечно, не таким, как в июле.

7. Лита и Рамин

Только однажды дверь ординаторской приоткрылась, всунулась длинная голова реаниматолога Дмитрия.

– Если позволите… секунда… очки забыл, – не распрямляясь после дверного проёма, он бесшумно достиг своего стола, схватил чёрный футляр и с жирафьей грацией отскользнул к выходу, – Извините… без очков – сами понимаете. Больше – никто.

Рамину и Лите предоставили врачебную ординаторскую реанимационного отделения для разговора. И в самом деле, никто не мешал: как-то все поняли, что разговор непростой. Самым непростым было молчанье после сказанного, домысленного и решённого.

– Может быть, съездишь домой? – предложила Лита, – Мы подождём.

Взгляд Рамина увяз в круглом аквариуме на тумбочке с двумя упитанными, флегматичными вуалехвостами. Вряд ли он видел их.

– Н-нет. Это – тяжелее. Я позвонил, как приехал. Сказал, что пока здесь буду. Ну а потом… Найдётся, кому что сказать.

– Да, конечно…

– Ладно. Давай-ка ещё раз. Всё – по полкам. Что – абсолютно бесспорно. В чём – можно ещё усомниться. Подумать над чем. Предположить иной выход. Долго думать, правда, некогда. Пока синички спят.

– Их накормили, им дали успокоительного. Они проспят несколько часов.

– Не уверен. Если б они были сами по себе… – Рамин оторвал взгляд от аквариума, – Синички – не прежние синички, пока в них этот… иносущностный монстр. Зверёныш, будь он неладен. Они одержимы идеей расправы с «вурдами» – так они их назвали. С мерзавцами, подобными Сиртаку и другим, с кем они уже успешно пообщались. Где они намерены их искать, неясно. Но как они могут расправляться – я видел.

– Похоже на обычный маниакальный синдром с агрессивным галюцинозом, – рассудила Лита, – Вот только стимулируется он неизвестной и неподвластной нам силой.

– Именно – неподвластной. Мы уже не сможем остановить их, переубедить, заставить. Никакое психовоздействие не сработает. В этом я удостоверился. Изолировать их, запереть где-то на время? Очень опасно для них самих и для тех, кто будет это делать. Да просто не получится. Ввести им сильнодействующие, подавляющие агрессивность психотропы?.. при аховом состоянии их нервной системы – сама понимаешь.

– Ни в коем случае.

– А следующей кризисной волны, очередной своей «карательной экспедиции» они физически не выдержат. Погибнут сами. Если их элементарно не убьют.

– И с другой стороны. На кого падёт их гнев? На того, кто заслуживает? А если на невиновных или маловиновных? Как им разбираться в горячке, в запале, кто есть кто?

– Да, – мрачно кивнул Рамин, – Здесь – без вопросов. Надо действовать и побыстрей. Кроме нас – некому.

– Некому, – продолжала Лита, – Нас он услышит, этот зверёныш. В нас есть то же самое, что его заинтересовало в синичках. Мы были в пещере. Какой-то след от проникшей к нам чужой сущности. Какие-то пылинки от той серебряной пыли… Это вызвало его доверие к девчонкам. Это расположит его к нам. Надо настроиться на него в гипнотрансе. Войти с ним в информативный контакт, в диалог.

Мы привлекаем его внимание. Мы предлагаем ему переправиться домой, в его родной мир из этого для него чуждого и неприятного мира. Мы делимся с ним нашей энергией для преодоленья границы и Подступа. Это совершенно особенная энергия… которой нет у него. О которой он даже не знает. Иначе, он давно бы ушёл к себе. Не может он не принять такого предложения. По любой логике. Если он хотя бы примитивно разумен, он мыслит рациональными категориями, себе во благо.

– Согласен. Любой живой объект: что – материальный, что – не очень – должен стремиться к своей привычной среде обитанья.

– Интересно, – невесело усмехнулась Лита, – цена энергии, даруемой для этого его стремленья… цена, которую мы заплатим… не смутит его?

– Вряд ли. Он не слишком щепетилен к таким «мелочам». Судя по нюансам его «дружбы» с синичками. По состоянию, до которого он их довёл.

– Ладно. В этом тоже, кажется, всё определённо. Другого пути нет.

– В одном у нас с тобой неопределённо и неправильно, – жёстко сказал Рамин, – Почему мы должны вдвоём… это делать? Если…

– Вот и я думаю – почему? – перебила, Лита, – У тебя семья, дети ещё маленькие. Им забота отцовская нужна. Кроме того – синички… они ведь с тобой сблизились, ни с кем-нибудь. Можно сказать, тоже – твои дети. И без твоего участия они…

– Лита! Мы с тобой работаем вместе, хорошо знаем друг друга, да?

– Неплохо, в общем.

– Тогда зачем ты мне говоришь это? Чтобы я встал, пожелал тебе успеха и ушёл?.. окружать заботой? Рассчитываешь убедить?

– Н-не очень.

– Слава Богу. Ещё уважают. А теперь взглянем на тебя. Молодая женщина. Всё – впереди: семья, дети, полноценная жизнь. Мои дети растут и вырастут, а твои – ещё не родились: есть разница? Извини, конечно, за грубую прямоту, сейчас не до реверансов. Ты обязана жить и продолжать род. Ты – женщина. А я прекрасно справлюсь один, я способный, ты знаешь.

– Что, тоже рассчитываешь убедить? – сердито сдвинулись Литины брови.

– В таких случаях женщина должна подчиняться. Хочет она или не хочет.

– А я не подчиняюсь.

– Может быть, тебя силой взять, увезти? – деловито рассудил Рамин.

– Только попробуй, силой! Я такой шум подниму.

– Мнда… Можно подумать, мы здесь льготную турпутёвку делим. Круиз по Средиземному морю.

– Вот и нечего делить. Я знаю, что ты не уйдёшь. Ты знаешь, что я не уйду.

– Тогда давай жребий бросать.

– А ты подчинишься жребию?

– А ты?

– Я первая спросила. Молчишь. Что и требовалось доказать.

– Лита! Ну пойми, умоляю! Ну не нужно нам вдвоём! Ну зачем нам вдвоём?..

Лита подошла к Рамину ближе, совсем близко к его глазам… знакомым… впервые увиденным… тёмная волнительная глубина… горький смоляной блеск…

– Успокойся, – провела она ладонью по его волосам; в чёрном – редкие, тоненькие струйки седины… – А помнишь, как я в тебя влюбилась, когда впервые увидела? Почти до потери сознательности. Еле-еле спаслась. Вот. А ты ведь тоже тогда… не отпирайся.

– Не отпираюсь, Лита… Не отпираюсь.

– А что? Сегодня можно… – она кратко поцеловала его в губы, отстранилась, чтобы он не продолжил, отступила на шаг, – Всё нормально. Ничего страшного, Раминчик.

– Не могу, Лита! – в тяжком сокрушеньи выдохнул Рамин, – Не могу принять на душу… то, что ты… Твою жертву. Ещё раз… очень прошу! Смилуйся!

– Какие жертвы? Хватит уже об этом! Ты, кстати, учти… Синичек двое. Зверёныш в них обоих. Его энергетика – ты сам говорил – сильно выросла за последние сутки. Не так-то легко будет его вытянуть. Они – вдвоём. Мы – вдвоём. У одного против двоих – может просто не хватить сил.

– Вдвоём… не вдвоём… – потерянно качал головой Рамин, – Отговорки всё…

– Так, дорогой, – громко, строго сказала Лита, – закончили дебаты! Времени нет. Приступаем. А то, как бы в самом деле не опоздать. Ты к девчонкам иди. А я на пару минут – к Эдуарду. На пару минут всего.

*

«Что?! Неужели не врёт кардиограф? Пики на экране резче и чаще. У тебя стало активней работать сердце? Эдуард!.. Невероятно. Как здорово, Эдуард! Вчера было не так, я же помню… не показалось же мне… Сердце твоё бьётся сильней. Дыхание… дыхание тоже сделалось глубже, немножко глубже… немножко, но… И лицо, как будто, посветлело чуть-чуть… Эдуард! Не мерещится ж мне, в самом деле… Неужели ты… возвращаешься? Ты ещё недвижим, ты ещё без сознания, глаза твои закрыты, но… Это, впрочем, действительно, могло показаться: чуточное движенье зрачков под сомкнутыми веками.

Возвращаешься, да? Да? Дай мне крошечный знак, намёчек, что да. Чего там, я и так вижу, чувствую, что да… молодец, умница, я в тебя верю, ты – сможешь.

Возвращайся, Эдуард, конечно, возвращайся, я тебя очень ждала. Я и жду тебя. Только… Ты уж извини… ты, конечно, поймёшь, Эдуард. Так уж выходит… выходит так. Наверное, не смогу дождаться. Ты узнаешь потом… потом… ты согласишься. Ты сам говорил. Правильно всё. Слава Богу – мы успели к синичкам. Синички ни в чём не виноваты. На них обрушилось бедствий и зол больше, чем на нас. Виноваты мы. Я. Слава Богу, что вина моя искупима. Что мы успели. Потому – нельзя мне опоздать.

Я уйду сейчас, Эдуард. Прощаться не будем, ни за что не будем. Мы же и не расставались с тобой… в сути. Моя душа и твоя душа… ладно, не души, хотя бы отблики их, выплески наших чувств… несмиренности нашей, нежного трепета, печали… находили и касались друг друга. Значит – мы были вместе… так тоже можно быть вместе. Что дальше случится с нами? Многое нам не дано знать, предвидеть, предчувствовать. Ну и ладно. Всё-таки, одна, сошедшая на нас благодать, стоит всего. Она не исчезнет. А значит – мы будем. Не так уж важно, где… и какими… Потому – не прощаюсь, мой любимый, а просто целую тебя. Это всего лишь второй у нас поцелуй… смешно, да? Будем ждать третьего?..»

*

Две палаты напротив друг друга. От двери с номером два к двери с номером семь – несколько шагов через коридор.

Коридор – ровный проток аккуратно-ответственного больничного обыкновенья. Слоняющихся больных в коридоре реанимационного отделения не бывает. Прошла пожилая медсестра с капельницей, навстречу ей – другая медсестричка – молоденькая девчонка, чему-то улыбающаяся. Прошёл озабоченный врач с щегольскими чёрными усами, в распахнутом халате. Лита не вызвала ни у кого любопытства. Она давно примелькалась здесь, она тоже в белом халате, она тоже врач. Что особенного?

Пересечь коридор, открыть дверь палаты – пустячное дело.

Лита взялась за дверную ручку… и вдруг замерла от грянувшей нелепой мысли.

Она задержалась. Она задержалась больше, чем на пару минут, как обещала Рамину. Случайно, конечно же. А Рамин, разумеется, не стал ждать, наоборот – он принялся поскорее вводить себя в гипнотранс; он умеет это. Он, наверное, уже отвлёк на себя зверёныша… на себя, только на себя одного. И зверёныш, может быть, уже с ним?.. уже в нём, а теперь… А теперь она не успеет, и она останется… и она останется живой… Живой!? Так случилось, она же не виновата! А там… сзади… Эдуард. И он – скоро…

«… женщина должна… хочет или не хочет… твои дети ещё не родились… – мелькнувшие лезвия – Раминовы слова, – Не отпираюсь, Лита».

… тонкие прочерки седины в чёрных волосах…

Ещё вчера утром не было у него седины! Ещё вчера утром седины у него не было!..

Она тряхнула головой, входя в палату; бредовая мысль сгинула без следа.

«Не спеши, Раминчик. Хитрец-мудрец. Меня не обманешь. От меня не убежишь».

*

Во второй палате Эдуард Арсеньевич Невелов медленно, осторожно открыл глаза. С усилием оторвал голову от подушки. Огляделся.

*

Чересчур быстро, подозрительно быстро у неё получилось.

Тишина в палате стояла необыкновенная. Не докрадывалось ни малейших шорохов из коридора. Не слышалось ничьего, даже собственного дыхания. Звучали только её мысли – просто и звонко: мысли непроговорённые, почти не обряженные в словесный камуфляж. Она слушала эти аккорды, не удивляясь им.

Палата была резервной, без громоздкой реанимационной аппаратуры (что-то, правда, стояло в углу, закрытое белой плёнкой). Потому здесь ощущался простор и даже уют. Несмотря на то (или благодаря тому), что в палате находились четверо.

Четыре обыкновенных кровати. По обе стороны от окна с закрытыми жалюзи – Эля и Юля: под тонкими покрывалами, в одинаковых скованных позах, на боку, с поджатыми ногами. Спали сном тяжёлым и смутным – полный упадок сил плюс серьёзное успокоительное.

Кровати Литы и Рамина – у противоположных стен, спинками вплотную к синичкиным. Эти кровати сюда специально принесли и поставили по её просьбе. Они были заправлены, на каждой находилось по три подушки, чтоб голова лежащего была высоко поднята. Чтоб можно было увидеть девчонок. И всё остальное перед собой.

Почти половина комнаты до входной двери оставалось пустой. Дверь плотно закрыта. В палату никто не войдёт. Им обещали.

То, что намерились сделать Лита с Рамином лучше было делать лёжа… или полулёжа. И конечно, без посторонних.

Всё вышло быстрей, чем она думала. Вероятно, благодаря досаде-обиде на не подождавшего Рамина. Она испугалась, что его не догонит, и поэтому – догнала.

Догнала…

Между Элиной и Юлиной кроватью, в бледном свете «зажалюзенного» окна, стоял виновник приключившегося. «Или только соучастник?.. случайный соучастник. А виновник кто? Мы и виновники, – подумала, Лита, – Мы и соучастники».

Зверёныш смотрел на неё.

«Если я вижу его, значит я уже в глубоком гипнотрансе. Наяву увидеть его нельзя. Это мой великолепный сон, причудливая сомнамбула, прозрение, с открывшимися подсознательными интуивами, с разбуженными сверхчувствами. А он… он не фантом, не персонаж сна. Он, существующий сам по себе, просто стал доступен моему восприятью.

Я чувствую его энергию: спокойный, осторожный напор… который может вмиг сделаться смертоносным. Но я не враг – он знает. Я для него – нечто новое, заманчивое. Я могу с ним общаться – он поймёт».

– Я рада тебя видеть, зверёныш!

«Какой он теперь «зверёныш»! Огромный зверь, больше белого медведя… занимает всё пространство меж синичкиными кроватями… и похож на белого медведя, только голова круглая, лобастая. Впрочем, это лишь моё, созданное мной, зрительное впечатление. Энергосущество, облечённое в живую форму, нечёткую, расплывчатую. Синички, наверное, видели другое. И Рамин видит другое, обязательно видит… и конечно, тоже пытается говорить с ним, хоть я его не слышу. Он, так же, как и я, полулежит с закрытыми глазами на своей кровати. Нелепейший, должно быть, вид у нас со стороны. Мужчина и женщина в паранойном оцепененьи. Хорошо, что никто не войдёт…».

– Я рада тебя видеть, зверёныш! Смотри на меня. Смотри только на меня! Слушай меня одну. Я хочу помочь тебе. Тебе очень нужна моя помощь. Ты можешь отвечать?

Молчит. Опускает голову.

– Ты понимаешь меня?

Поднимает голову.

– Ты веришь, что я твой друг? Что смогу помочь тебе?

Голова поднимается ещё выше. Вполне дружелюбно. Значит – да?

– Ты можешь уйти из нашего мира к себе? Пересечь границу и Подступ.

Опускается голова – нет?

– Не можешь. А хочешь уйти к себе?

«Да».

«Слава Богу! Я на верном пути. Теперь – о главном».

– Тебе никто не поможет в этом. Никто. Только я помогу тебе. Если ты меня выслушаешь. И мне поверишь. Ты выслушаешь меня?

«Да».

«Но смотрит куда-то поверх кровати. Почти под потолок. Зачем?».

– У меня есть энергия для прорыва в твой мир. Я поделюсь с тобою. Мы прорвёмся вместе. Я и ты. Но энергию нужно освободить. Ты понимаешь меня?

«Да».

«Не сразу реагирует. Отвлекается на что-то. Слушает кого-то ещё?».

– Ты знаешь, как освободить её?

«Да».

– Знаешь?! Почему же ты не воспользовался? Ты знал раньше?

«Нет».

– Ты узнал недавно? Только что узнал?

«Да».

«Опять смотрит мимо».

– От кого?!

«Неужели, Рамин успел, опередил? Ни за что!..».

– Хорошо, раз знаешь. Но тебя спасёт лишь моя энергия. Лишь моей хватит тебе, чтобы… Слышишь, зверёныш? Слышишь?! Не стой, действуй. Ты умеешь действовать. Иди ко мне. Ко мне! Тебе нужна я. Без меня ничего не выйдет Смелее! Ты должен сам… А потом – я унесу тебя… домой. Ну! Чего стоишь? О чём думаешь? Кого слушаешь? Не слушай никого больше! Слушай меня. Меня! На меня смотри… Эй! Скотина упрямая! Ко мне, говорю!

«Почему-то перестал реагировать. Куда уставился? Неужели, Рамин?..».

Внутри у Литы всё клокотало, сердце расшибалось о рёбра, в висках стучали гневные молотки. Хотя она продолжала лежать неподвижно, с закрытыми глазами и вспаленным лицом. Сквозь вздрагивающие веки, из своего оцепененья-сумашествия, она видела, как зверёныш сделал шаг… другой…

– Ну вот. Наконец. Ко мне! Я готова!

Огромное бело-туманное чудище проплыло мимо неё… мимо Рамина… Ей не надо было поворачивать голову и открывать глаза. Чтобы увидеть, как зверюга неторопливо, бесшумно, словно прогуливаясь, добрался до двери, ни замедлив – ни ускорив шага, прошёл сквозь неё в коридор.

Быть может, никого не случилось в тот момент в коридоре. А если и был кто, то конечно же, никак не заметил белого зверя, появившегося из закрытой двери палаты номер семь и вошедшего в закрытую дверь палаты номер два.

Последняя мысль Литы была – быстрее встать с кровати, быстрее идти за ним, быстрее что-то сделать… Горячечное сознанье её задёрнулось тьмой.

*

Через недолгое время она очнулась, вынырнула из душного, тёмного морока во сне и из самого сна. Сердце стучало ровно и почти спокойно. В голове ещё стоял тонкий болезненный звон – затухающий. Очертанья комнаты: углы-стены-потолок-окно были прочны и резки.

Она выпрямилась. Увидела пустую кровать Рамина. Он очнулся раньше и успел уйти. «Уйти?». Лита встала на ноги, слегка пошатнулась, обрела равновесие. Взглянула на кровати у окна. Синички спали, чуть слышно посапывая, выпрямив ноги, сосборив свои покрывала.

Она направилась к двери, вышла в коридор. Четыре шага до другой двери с цифрой два. Сердце опять заколотилось в предчувствии.

У кровати Эдуарда Арсеньевича действовали трое. Реаниматолог Дмитрий держал в руках электроды дефибриллятора, молоденький щуплый анестезиолог возился с внутривенной капельницей, дородная медсестра следила за аппаратурой.

Тело больного вздёргивалось от тяжких электроударов. Дмитрий отдавал краткие сердитые команды. По экрану кардиографа ползла ровная, злая нить.

Рамин стоял в стороне. Лита подошла к нему. Он взял её ладонь своей жесткой ладонью, слегка сжал и отпустил. Они просто стояли и ждали, пока трое сделают свою работу. Эта работа должна быть сделана, даже если она бесполезна.

Наконец Дмитрий убрал электроды на своё место. Его помощники отсоединили датчики от груди Эдуарда Арсеньевича, выключили аппаратуру: бело-зелёный, выпрямленный след его жизни исчез с экрана.

– Он приходил в сознание, – сказал, подойдя к ним, Дмитрий, – Всего на несколько минут. Открывал глаза, даже пытался подняться. Сердце работало почти стабильно. А потом вдруг… Так иногда бывает.

– Бывает, – согласился Рамин.

– Мои соболезнования… – врач вскользь тронул Литу за локоть и вышел вместе с помощниками из палаты. Рамин последовал за ними.

Лита приблизилась к Эдуарду Арсеньевичу. Внешне никак он ещё не изменился. Чуть спутанней волосы на неровной плоской подушке. Чуть темней сомкнутые веки. Чуть тоньше, острей нос. Почти удивлённое, почти не тронутое нежизнью лицо. Нежизнь к нему уже добралась, но ещё не подчинила его.

Лита постояла недолго, без слов, без слёз, без мыслей. Слишком всё было логично и понятно. До тошноты логично и понятно.

Наклонившись, поцеловав в лоб Эдуарда Арсеньевича, она покинула палату. В коридоре её ждал Рамин. Он молча положил руку ей на плечо. Они прошли по длинному коридору, спустились в фойе первого этажа, отворили широкую дверь, выбрались на крыльцо.

На площадке перед входом, на одной из скамеек, сидела Лора. Увидев их, она вскочила, направилась к ним.

– Что? Что-то с синичками?

– Нормально с синичками, – сказал Рамин, – Уже всё будет нормально.

– Эдуард Арсеньич?..

Взгляд Литы, ответил ей на вопрос. Женщины шагнули друг к другу, горестно обнялись. Затем они отошли к пустой скамейке, сели на неё, чтобы аккуратно, не привлекая чужого праздного вниманья, поплакать.

Спешить было некуда. Наконец-то некуда было спешить. Рамин медленно прошёлся боковой асфальтовой тщательно подметённой дорожкой. Справа раскинулись пышные кроны акаций и лип. Среди лиственной зелени изредко мелькала первая предосенняя желть. Слева тянулась серая стена больницы. Окна второго этажа – реанимационное. Вон то окно – закрытые жалюзи… то?.. кажется, то… наверняка, то – седьмая палата. Там, у окна – две кровати. Две спящие девчонки с волосами цвета мокрой в дожде соломы и с глазами такой замечательной сини, которую даже не с чем сравнить.

Но глаза их закрыты, и синь пока никто не видит.

Девчонки вольготно спят на спине, спихнув ногами покрывала, задрав кверху одинаково порозовевшие лица.

У обоих едва заметно шевелятся уголки губ, реагируя на что-то, увиденное в своих снах – то ли улыбаясь, то ли настораживаясь… Им ещё надо привыкнуть к обыкновенным мишурным снам.

Эпилог

Прошло семь лет. До рефиновской воронки, до древних каменных глыб в её низине никому не было дела. По-прежнему, ровные склоны покрывались по весне невысокой зелёной травой и мелкоцветочной канителью. Между камнями разрасталась кущанная неразбериха, с торчащими из неё хилыми берёзками и клёнами. Каменные бока блестели на солнце крапинами слюды и кварца, а в тени затягивались пятнами бурого мха.

Людей, как самих рефиновцев, так и заезжих, городских, воронка занимала не слишком; а в последние годы интерес к ней совсем потух. Возможно, какой-нибудь невнятный энергетический дискомфорт образовался там. А ещё возможней – и впрямь, что такого особенного в этой плоской зелёной яме, в никчёмных колючих бурьянах, в унылых каменюках? Для любителей природы совсем неподалёку – озеро с чистой водой, отличной рыбалкой, культурным кемпингом и лодочной станцией, а за озером – роскошный лесной массив; конечно ж лучше туда поехать.

На одном из каменных валунов ржавая решётка по-прежнему закрывала корявую нору-расщелину. Никто не увлёкся мыслью отпереть либо спилить замок, дабы пробраться внутрь.

Претерпела существенные изменения лишь ограда, из сетки-рабицы по верхнему периметру воронки. Изрядное количество сетки растащили предприимчивые домовладельцы из Рефинова и ближних сёл для огородов и курятников. Действительно, чего от кого ограждала здесь она, эта ограда?.. явно неразумный расход ценного материала; а в хозяйстве прочная рабица чрезвычайно полезна.

Седьмого июля, солнечным утром, на краю рефиновской воронки остановился маленький жёлтый «шевроле», в котором были две женщины и двое детей.

Лита выключила зажиганье, открыла-отбросила дверцу, с удовольствием вдохнула свежего воздуха.

– Тёть Лит, – солидно спросил мальчик на переднем сиденьи, разглядывая склон, – а ваша машина сможет вниз съехать?

– Конечно.

– А потом обратно выехать?

– Думаю, сможет. Но лучше не будем съезжать. Вы с сестричкой здесь погуляйте пока. А мы с мамой поговорим.

– Мы наловим вам очень красивых бабочек и кузнечиков… – радостно чирикала девочка, выбираясь через заднюю дверцу, держа в руках розовый сачок.

– Далеко не убегайте! – крикнула детям Лора.

– Хорошо, мамочка.

– И вниз – ни в коем случае. Сим, присматривай за Аней.

– Знаю я.

Девочке было немногим больше шести. Она скакала поочерёдно то на одной, то на другой ноге, размахивала сачком, весёлые тонкие возгласы её рассыпались по пустой равнине. Мальчик был годом старше. Он твёрдо шагал сзади, преисполненный чувством ответственности за легкомысленную сестру.

Лора отвела взгляд от детей, и он сделался тревожным, просительным.

– Ещё раз, а? Ну ещё раз… последний! Ну ведь можно же, как-нибудь… взглянуть на это, на всё… как-нибудь по-другому.

– Можно, – мельком улыбнулась Лита, – Но не нужно.

– Ну как, не нужно, послушай! Как, не нужно! Это, ведь, жизнь. Какая она: хорошая или нет… справедливая или нет… Просто жить… и пытаться её улучшить.

– Я разве не живу?

– Жила. До сегодняшнего дня…

– Глупенькая. Что за вздор! Я не собираюсь расставаться с этой жизнью.

– Там, в пещере, тебя не спросят, собираешься или нет. Семь лет назад Эдуарда Арсеньича не спросили. А вдруг – тоже самое?

– Нет, Лора. Не должно.

– Ты не можешь знать.

– Я постараюсь.

– От тебя ничего не зависит.

– Может быть, не совсем… ничего.

– Лита, я прошу, умоляю – не надо туда ходить сегодня!

– Ты хорошая подруга, ты умная, но притворяешься непонятливой. Я тебе ещё раз объясняю, чтоб ты успокоилась.

– Я не успокоюсь.

– Молчи, не перебивай. Мы знакомы не первый год. Я нормальная, здравая женщина. Я живу нормальной жизнью. У меня хорошая работа, приличный доход. И мужчина – ты прекрасно знаешь – у меня есть, и с самыми серьёзными намерениями. Не исключено, что я выйду за него замуж.

Но Эдуард… Так, как я любила… как я люблю Эдуарда… я, конечно, никого любить не смогу. Такое – только единожды в жизни.

– У меня тоже… единожды… с Симоном… – тихонько вздохнула Лора.

– Когда-нибудь моя суть… моя душа окажется там, где сейчас – его. Какими мы станем, что будем знать и помнить? Я не тороплюсь туда. Всему свой черёд. Я совсем не за этим иду в пещеру.

– Не надо идти в пещеру! Очень прошу!

– Понимаешь… не могу. Я схожу… один разочек. Туда – и назад.

– Гос-споди! За-чем?!

– Опять ты спрашиваешь. Я опять… не знаю, что ответить. Не дура ж я, понимаю, что оттуда никого никогда не вернуть. Но… Ты представь себе. Раз в семь лет открывается портал… скважина в иную сущность, в надчеловеческий мир. Зачем открывается? Какой в этом смысл? Наверное, кто-то, по каким-то особым неотложностям проникает сюда. Не тот беспонятный зверёныш. Зверёныш – скорей всего, случайность. Кто-то. Обладающий высоким разумом. Если бы привлечь его внимание. Вступить с ним в диалог. Если бы от него узнать…

– Об Эдуарде Арсеньиче?

– Да, и об Эдуарде, почему бы нет. Хотя бы раз почувствовать его, соприкоснуться с его душой. Как у нас было семь лет назад, когда он лежал в реанимации. С тех пор – ни разу. А вдруг – там… в душах, ушедших туда, что-то, всё-таки, остаётся от нашего мира? И он тоже… помнит меня.

– Лита. Наверное, это нам нельзя знать.

– Конечно, шансы мизерные, желания – наивные. Хочу попробовать. Будь, что будет.

– Нет! – вздрогнула Лора, – Что ты! Ты должна вернуться.

– Вернусь. Я же и машину здесь оставляю. Я же вас должна назад отвезти.

– Ну да. Я не умею водить машину.

– Вернусь. В пещеру даже не буду заходить, подожду на входе. Если после вспышки что-нибудь появится… только тогда. Я подготовлена. У меня очень сильная психика.

– Ты и ключ от решётки достала?

– Конечно, – Лита, заглянула в наплечную сумочку, проверяя, на месте ли ключ, заодно вынула фонарик, для пробы включила-выключила.

– Замок там за семь лет заржавел, наверное. Не откроешь.

– Всё предусмотрено. У меня знакомый в Рефинове, Артём Слатин. Он свою матушку привозил в «Надежду» – были проблемы. Поддерживаем связь. Так вот, я попросила его старый замок спилить, поставить новый, привезти мне ключ. Он и пещеру осмотрел, и даже бурьян вокруг входа повыдергал.

– И ни о чём не спрашивал?

– Артём деликатный парень. На вот тебе его телефон, – Лита нецеремонно засунула в карман Лориных брюк сложенную бумажку, – На всякий… Рефинов – рядом. Он умеет водить машину… Только не надо таких глаз! На всякий несбыточный случай. Ну и телефон Рамина у тебя, конечно, есть. Всё. Молчи! Молчи, говорю.

– Мамочка, смотри, какая красивая! – подбежала запыхавшаяся Аня, держа в пальчиках большого махаона с чёрно-золотистыми печатями на крыльях.

– Очень красивая. Поаккуратней с ней. Ты её рассмотри, как следует. И отпусти. Хорошо?

– Хорошо. Она же тоже хочет же домой. Я их буду ловить, здороваться с ними и отпускать. Они потом опять ко мне прилетят.

На бегу ветерок сдул с Аниной головы голубую панамку, она даже не заметила этого. Панамку поднял Сим и деловито направился к сестре, чтобы водрузить её на законное место.

Лита, забросила ремешок сумки на плечо.

– Всё. Пошла.

– Лита! – Лора с трудом сглотнула жёсткий комок в горле.

– Жди. Я сказала, что вернусь. Но, если вдруг через час…

– Я не про то, Лита. Извини… эти слёзы чёртовы… Я не про то. Я даже завидую тебе. Я бы тоже пошла с тобой. Я тоже… Симона… за семь лет… ни разу… Ты имеешь право на это сумасшествие. А я – нет.

– И думать не смей! – строго сказала Лита, борясь с мокрыми глазами, – Вон – твои права, – кивнула на бегающих с сачком детей, – И твои законы. У тебя нет выбора – это счастье. Всё. Пока! Даже целовать тебя не буду. Не прощаюсь.

Она быстро, полубегом, пружинно подгибая сильные ноги, заскользила по пологому зелёному склону. Волосы её плескались по плечам. Яркое солнце отмывало из них медный, тягучий блеск.

Через несколько минут она была уже внизу, в зарослях, перед первым, не очень большим каменным валуном. Издали, потеряв подробности черт, она увиделась тонкой, упрощённой, ничьей женской фигуркой.

Она наконец обернулась, кратко махнула рукой и исчезла за камнем.

2012

notes

Примечания

1

Так уж вышло, что десятую главу первой части, худшую главу в книге, досадно не похожую на остальные главы, пришлось ампутировать из текста, сделать донельзя краткой (совсем бы её выкинуть на фиг!.. если б не коварный связующий смысл ею несомый) и назвать предисловьем.

Худшую?.. Не потому, что не старался я. А просто невозможно (для меня, по крайней мере) человеческими словами-понятьями отпечатлить то, что существует за пределами человеческих понятий и слов. Но. Су-Ще-Ству-Ет. Вот – неколебимо главное.

А я… рискнул дотянуться, почувствовать, как получится. А получилось, как получилось… а не так, как есть.

Так что, пускай глава эта неприкаянная появится первей остальных, чтоб мне сразу за неё откраснеть – отморгаться и, если читатель на ней не захлопнет со справедливым раздражением книгу, далее (обещаю!) всё будет более-менее благопристойно.

Content

Зенкин Владимир Миф о другой Эвридике (СИ)