Роман Грачев

Томка и блудный сын

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

1

– Бедная… я тебя никогда не забуду.

Томка держит сачок над унитазом. В сетке – самка гуппи. Несчастная сегодня мучилась: лежала на дне аквариума, всплывала из последних сил и вновь опускалась. То ли объелась, то ли оголодала, я точно не знаю, но агония продолжалась целый день. В конце концов, я предложил Томке проявить акт гуманизма – побыстрее прикончить бедную рыбку. Дочь согласилась утопить несчастную в унитазе.

И вот теперь она честно пытается исполнить свой долг перед природой. Я терпелив.

– Бедная, – повторяет Томка. Сачок покачивается в руке. – Мне будет тебя не хватать. Жила ты себе жила и вот, не дожила. Плыви себе на небо.

Слез, разумеется, нет (какие слезы у этого шестилетнего чертика!). Особого сожаления тоже не вижу.

– Прощай, ставридка, – со вздохом заканчивает дочка свою речь и переворачивает сачок. Тельце исхудавшей гуппешки летит вниз.

– Ой, пап!!! Смотри! Смотри быстрее!!!

Я смотрю… и брови мои взлетают: гуппи нарезает круги в унитазе. Она еще жива и отчаянно борется с судьбой.

– Папа, давай вытащим ее и унесем обратно!

– Нет.

– Ну, па-ап!

Томка никогда не реагирует на первый запрет. Чтобы категоричное «нет» впечаталось в мозг, нужно произнести его, по меньшей мере, раз десять.

– Пап, она еще может поплавать, смотри, как она радуется!

– Она не радуется, доченька, поверь мне.

– Нет, ей хорошо!!! Смотри, смотри!

Я непреклонен. Если врач сказал «в морг» – значит, в морг. Я и так сделал все возможное. Вынимать рыбу из унитаза, прерывая ее последний путь на небо, не собираюсь.

Я хладнокровно нажимаю кнопку слива. Гуппи исчезает в пучине. Томка застывает с раскрытым ртом. Я с волнением жду вердикта.

И дожидаюсь:

– Балин, пап… мы ее потеряли!

Если мы с вами еще не знакомы, то разрешите представиться: Антон Данилов, 38 лет. У меня есть собственное детективное агентство (а чем еще заниматься бывшему оперуполномоченному уголовного розыска, ушедшему в отставку ввиду эстетических разногласий с системой? тапочки шить?). В агентстве у меня в подчинении состоят полтора десятка оболтусов, вполне, впрочем, толковых и готовых вести самостоятельную работу без оглядки на начальство. Еще у меня есть четырехкомнатная квартира с гостиной и рабочим кабинетом, две машины: одна, новенькая «хонда», на ходу, а вторая, старая отечественная «десяточка», ржавеет в дальнем гараже на окраине. Еще у меня осталось много друзей в органах, с которыми я иногда встречаюсь, чтобы выпить кружку пива (признаться, чаще использую их в своекорыстных целях).

Но это все мелочи. Главное – у меня есть дочка Тамара. Непотопляемый резиновый утенок. Ей шесть лет, она любит тяжелый рок («AC/DC», «Guns’n’Roses», Роб Зомби, Мэрилин Мэнсон – вот далеко не полный перечень ее любимчиков), фильмы ужасов, экзотических животных. Она хорошо танцует и умеет воспроизводить услышанные мелодии. Она, как уже упоминалось, почти никогда не плачет, ее трудно вывести из себя. Некоторые знакомые экстрасенсы утверждают, что в ней заложено что-то необычайное. Не смею возражать.

Мы живем вдвоем. Мать Томки и моя жена Марина Гамова бросила нас год назад. Это долгая и довольно грустная история, которую я, кстати, уже рассказывал. Моя матушка Софья Андреевна Данилова, в прошлом учительница физики и очень мудрый человек, говорит, что у некоторых женщин отсутствует материнский инстинкт. Я верю ей на слово, хотя до сих пор не могу смириться с мыслью, что из сотен тысяч женщин детородного возраста, живущих в нашем городе, я выбрал именно ту, у которой вместо сердца – замороженное филе трески.

Но мы с Томкой не в обиде. Нам хорошо вдвоем. Дочка, конечно, первое время страдала, но, как я уже говорил, она похожа на резиновую игрушку: сожмешь ее в кулаке – крякнет, но вскоре примет прежние формы. Тамарка привыкла к отсутствию матери, теперь ее семья – это я.

Все просто…

…Утопив в унитазе несчастную гуппи, мы отправляемся спать. Точнее, я укладываюсь рядом с дочкой на ее тесной кроватке в детской комнате. Балансирую, чтобы не упасть. Одна половина моего тела висит над полом.

Томыч натягивает одеяло до подбородка.

– Пап, расскажи про Зайку и Самолетика.

– До конца дослушаешь?

– Постараюсь. Ты же знаешь, я не могу обещать.

Мне трудно удержаться от улыбки. Иногда Тамара ведет себя слишком взросло.

– Ладно, ты уж постарайся. Не хочется трещать вхолостую.

Томка почти не проявляла интереса к сказкам в купленных книжках, но, испытывая вполне объяснимую потребность общаться с дочерью перед сном, я сочинил для нее несколько собственных историй о трусоватом Зайке, который жил в дремучем лесу и никогда не видел неба, и его друге Самолетике. Однажды они встретились на опушке, познакомились и подружились.

По-моему, неплохая сказка получилась. По первому образованию я филолог, если кто запамятовал. Я расправляю на коленях листы с отпечатанным на принтере текстом и начинаю читать.

2

«Зайка и Самолетик стали дружить и ходить друг другу в гости. Точнее, сначала в гости на летное поле приходил Зайка, потому что у Самолетика всегда имелись какие-нибудь неотложные дела. Ведь это был очень занятой и важный Самолетик, и он не любил слоняться по земле без дела.

Однажды Зайка очень долго сидел у кромки поля, наблюдая, как другие трудолюбивые самолетики взлетают и садятся, и все никак не мог отыскать глазами своего друга. И вот, наконец, он дождался.

Самолетик приземлился на полянке самым последним, когда солнце уже пряталось за деревьями.

– Фуф, – пропыхтел он, – устал. Привет, дружище!

– Привет, – ответил Зайка. Он во все глаза глядел на своего друга. Самолетик выглядел грустным. Крылья у него были облеплены зелеными листьями с каких-то неведомых деревьев и местами сильно поцарапаны. Правое колесико походило на пожеванный собакой старый башмак. Самолетик явно побывал в какой-то переделке. – Что с тобой случилось? – спросил Зайка.

– Да так, – махнул крылом Самолетик, – упал. – Упал?! Как?

Зайка от страха прижал уши. Он попытался представить, что это такое – упасть вниз с самого высокого голубого неба, но не смог. Ведь сам Зайка никогда не падал, только кубарем катился с какой-нибудь кочки, когда очень торопился домой, спасаясь от волка или лисы.

– Не пугайся, – сказал Самолетик, – падать не больно.

– Как это не больно? Ведь это же так высоко!

Самолетик ничего не ответил. Только откатился в сторону, покачал крыльями, отряхнулся, потопал колесиками. Потом фыркнул пропеллером.

– Придется менять колесо, – сказал он.

Зайка робко подполз ближе. Ему очень хотелось узнать, что же произошло с Самолетиком в небе. – Почему ты такой грустный? – спросил Зайка.

И Самолетик ему рассказал.

Он летел над далеким лугом. Он давно хотел к нему слетать, но все не хватало времени – ведь это был очень занятой Самолетик. Он летел и радовался жизни. У самой земли порхали разноцветные бабочки, которых можно было увидеть даже с большой высоты. Впереди за лугом тянулась голубая ленточка реки, на берегу коровы жевали сочную зеленую траву.

Вдруг совсем рядом Самолетик увидел летящую ворону.

– Привет! – каркнула ворона.

– Привет! – радостно сказал Самолетик. Он всегда радовался новым знакомым и с удовольствием готов был с ними поболтать, если позволяло время.

– Ты что тут делаешь? – спросила ворона. Кажется, она была чем-то недовольна.

– Я лечу к дальнему лугу.

– Ты уже долетел! Вот я и спрашиваю, что ты тут делаешь, на дальнем лугу?

Самолетик растерялся. Он не понимал, почему ворона сердится.

– Ты не можешь тут летать! – каркнула та. – Потому что небо – для нас. – Для кого – для вас?

– Для птиц!

Ворона летела теперь совсем близко, возле самого крыла.

– Небо – для птиц! Небо – для птиц! – кричала она. – А ты летать не должен, потому что ты не птица!

– Но, – расстроился Самолетик, – я же летаю! Разве ты не видишь?

Вот именно! Ты не птица, а летаешь! Ты тяжелый и железный, и на носу у тебя пропеллер, который жужжит как противная муха. Ты слишком шумный и от тебя много дыма! Улетай отсюда!

Самолетик уже чуть не плакал – так сильно он расстроился.

– Мне нравится летать! Почему я не могу делать то, что мне нравится!

– Если все будут делать то, что им нравится, начнется кошма-аррр!

Самолетик хотел еще что-то возразить, но ворона ему помешала.

– Кошма-аррр!!! Карррр!!! – кричала она. – Небо – для тех, кто рожден птицей!!! Улетай отсюда, улетай, улетай!!!!

Ворона подлетела поближе и клюнула его в крыло.

Самолетику не было больно, но от неожиданности он покачнулся и полетел вниз. Земля мчалась навстречу, ветер свистел, и Самолетик зажмурился, испугавшись, что упадет и расшибется.

«Почему я не могу летать?! – думал он про себя. – Даже если я железный и слишком шумный, что с того! Ведь я умею летать! Почему ворона может мне указывать, что мне делать? Ведь она всего лишь ворона».

Самолетик открыл глаза и зарычал пропеллером, пытаясь взмыть вверх. Но земля была уже слишком близко…

…Зайка слушал его историю, прижав уши.

– И ты упал? – спросил он.

– Да, – ответил Самолетик, – но упал не больно, только проехал пузом по траве и поцарапал крылья. Да вот и колесико поломал. Но все это не страшно.

– А что тогда страшно?

– То, что сказала ворона.

– Но ведь это неправда! – закричал Зайка, вставая на задние лапки. – Летать могут все!

– Даже зайцы? – рассмеялся Самолетик. Ему нравилось, что друг переживает за него. И еще ему было забавно видеть, как Зайка, маленький пушистый Зайка с длинными ушами, готов был броситься защищать друга. – Даже зайцы могут летать! – кричал он. – Ведь я же летал с тобой!

– Да, ты летал.

– И ворона сказала неправду! Небо – для всех.

И Зайка мечтательно уставился вверх, в голубые небеса. Он знал, что небо для всех, ведь он мечтал о нем всю жизнь.

– Да, небо бескрайнее, – согласился повеселевший Самолетик. – И оно – для всех. Пока, Зайка! Спасибо тебе!

И Самолетик покатился в гараж чинить порванное колесо. Он его обязательно починит и снова полетит к дальнему лугу.

Ему все равно, что думают вороны. Он будет летать. Потому что летать могут все».

…Томка спит, отвернувшись к стене. Моя правая рука, на которую она улеглась, страшно затекла. Я пытаюсь освободиться, но Томка тут же хватает меня своей маленькой клешней и бормочет сквозь сон: – Стой! Никуда не пойдешь… я буду Зайка, а ты – Самолетик… будем летать… хм…

3

Проснулись поздно. В летнее время мы редко поднимаемся раньше восьми. Мне не нужно спешить в офис, а воспитательница Олеся Лыкова (наша соседка по подъезду и вообще старый друг семьи) всегда говорила, что детский сад создан для детей, а не наоборот, то есть когда сможете, тогда и приводите. Учебный год у наших ребятишек уже закончился, а завтраки в садике Томка упрямо игнорирует, предпочитая кушать со мной утром на кухне.

Пока я готовил себе яичницу, а дочке йогурт и хлопья с молоком, Томка торчала в моей спальне. Войдя в комнату, я обнаружил ее стоящей у окна.

– Нашла что-то интересное?

– Ага. Пап, посмотри, что они делают?

Я подошел к окну. Рядом с нашим домом находилась школа. В эти минуты в школьном дворе проходил Последний звонок. Каждый год в конце мая мальчики и девочки в белоснежных одеждах выстраивались буквой «П» перед трибуной, а директор школы (или завуч, бог его знает) кричала в микрофон страшные вещи о взрослой жизни, поджидающей подростков за пределами двора. Всякий раз, глядя на них с высоты своего шестого этажа, я с легким душевным волнением констатировал, что стал старше еще на один год. – Они закончили школу и теперь думают, что делать дальше, – сказал я.

– А я тоже такой стану?

– Конечно.

– И тоже буду думать?

Я надеюсь.

Она хлопнула в ладоши.

– Клево! А теперь хлопьев мне побольше!

– Я не официант, сама о себе позаботься.

– Вот так всегда…

По дороге на кухню она снова отвлеклась. Она отвлекается постоянно: например, отправляясь в ванную мыть руки, обязательно зацепится за какой-нибудь валяющийся на полу шарик, чтобы сделать несколько бросков в стену; посиживая в туалете с задумчивым видом, начнет разматывать рулон туалетной бумаги, чтобы узнать его длину; у киоска с мороженым не забудет рассказать продавщице, как прошлым летом ее лизнула в попу собака. Жизнь не замирает ни на минуту. Исключение, наверно, составляют паззлы и телевизор, настроенный на детский канал, – в обоих случаях она может пропасть на час или два, и я не услышу от нее ни звука. В остальное время она порхает по жизни, как любопытный мотылек – только успевай ловить.

Короче говоря, выйдя из спальни в коридор, она тут же свернула в свою комнату, взяла две килограммовые гантели, подняла их на уровень плеч, опустила, потом снова подняла, потом вытянула руки вперед. – Уф! Как тяжело наращивать мускулы.

– Зачем тебе мускулы?

Она постояла молча, опустила гантели на пол. Согнув руку в локте, оценила ширину бицепсов. Очевидно, осталась не очень довольна.

– Ну, как тебе сказать, пап… вот у тебя есть мускулы, ты сильный и добрый. У Ваньки Лыкова есть мускулы, он тоже ничего. У Олеси Петровны… Я замер.

– Вот у Олеси Петровны есть классные титьки! А у меня ничего нет – ни мускулов, ни титек. А мне еще надо в бадминтон научиться играть.

«О боже, бадминтон!» – подумал я. Сдуру купил на прошлой неделе две ракетки на распродаже в супермаркете и теперь не могу отделаться от ее нового хобби.

– Титьки у тебя еще вырастут, – ответил я. – А ты считаешь, у Олеси Петровны – классные? – Лучше, чем у мамы! Ладно, пап, пойдем завтракать, что-то я проголодалась после зарядки.

И она отправилась в кухню, а я порадовался, что ее не слышит моя бывшая жена. Марина считала, что я тайно влюблен в Олеську и всякий раз, когда выпадает возможность, жадно поедаю глазами ее фасад и заднюю часть, хотя, по мнению Марины, она того не заслуживала: «Грудь у нее – нулевка! И зада нет!». Она была права лишь отчасти: следуя своим мужским инстинктам, я рассматривал Олесю не меньше и не больше, чем других привлекательных женщин, а размеры груди (по-моему, у нее хорошая «троечка») и других частей Олеси интересовали меня лишь во вторую очередь. Она просто хороший человек… хотя и не очень везучая в личной жизни – муж оставил ее одну с восьмилетним сыном, встретив другую женщину. Зря он это сделал, на мой взгляд, погорячился, но ведь жизнь не всегда принимает в расчет наши намерения, верно?

В детский сад, что находился за соседним домом, мы явились уже около половины десятого. По пути застряли в лифте. В последние дни кабина что-то стала барахлить. Обычно она притормаживает на каком-то этаже, скрипит, повизгивает, а теперь еще и останавливаться стала. Или дверь не открывает, когда прибывает на нужный этаж. Кнопки вызова диспетчера и экстренной остановки у нас были перепутаны. Желая остановить кабину самостоятельно, ты всегда натыкаешься на диспетчера, а казенная тетка явно не настроена с тобой любезничать. Перебросить контакты с одной кнопки на другую за несколько лет так никто и не удосужился.

Томка не испугалась, когда в кабине установилась тишина и погас свет. Просто прижалась ко мне, обхватив ногу. Нас вызволил сосед с пятого этажа, вызвавший лифт со своей площадки. Я его предупредил, что он может оказаться в такой же ситуации, и мужчина передумал входить в кабину, вместе с нами пошел вниз пешком.

Томка тащила с собой свои дурацкие ракетки для бадминтона. Они по дороге трижды падали, вынуждая меня останавливаться и помогать привести ношу в порядок. Но ничто не могло меня сегодня расстроить. Детвора резвилась на участках, цветущие яблони (они нынче зацвели поздно) белыми шапками прикрывали территорию садика от яркого солнца, весело чирикали птицы, воспитатели ходили взад-вперед с лейками, набирали воду из торчащей в стене трубы, поливали цветочные клумбы. Пожалуй, не совру, если скажу, что майское утро, когда я веду ребенка в садик, – едва ли не любимое время дня.

Олеся приветствовала нас улыбкой. Она выглядела уставшей. Хрупкая и симпатичная тридцатилетняя женщина приходила на работу в семь утра и уходила спустя двенадцать часов, имея лишь небольшой перерыв на обед, когда нянечка соглашалась подменить ее во время тихого часа. Олеся категорически не соглашалась делить смену на двоих, хотя заведующая детским садом предлагала ей снизить нагрузку, дабы окончательно не подорвать здоровье. Она не хотела терять в зарплате.

– Доброе утро, Антон Васильевич.

– Доброе утро, но не Васильевич, а просто Антон.

– Ну да, я забыла…

Олеся всегда переходила на «вы» в присутствии посторонних, но если это было еще терпимо, то обращения по отчеству я не переносил физически.

Как твое ничего? – спросил я, отпуская Томку на участок.

– Нормально. Вечером давление подскочило, толком и не спала.

Я кивнул. У Олеси действительно под глазами остались темные круги. Она даже не пыталась их замаскировать. Когда я видел нашу добрую соседку такой, мне хотелось что-нибудь сделать для нее – например, принести пакет с продуктами из супермаркета, сделать ремонт в квартире или подарить ко дню рождения поездку в дом отдыха на двоих с сыном. Но Олеся не позволяла себе принимать помощь, потому что была очень гордой, пусть внешне и походила на тщедушного кролика, готового кушать морковку с рук. Максимум, что мне удалось сделать – это собрать родительский комитет и назначить Олеське небольшую премию к Новому году, когда прежняя проворовавшаяся администрация детского сада, успешно замененная нынешней весной, незаслуженно лишила ее части зарплаты. Впрочем, даже тогда Олеся продолжала упираться, настаивая на том, что она сама справится и не полезет в карманы родителей. Еле уговорили ее принять от нас помощь, которую она вскоре потратила на цветной струйный принтер для нужд группы.

А еще мы с Томкой время от времени просто спускаемся к Олесе и Ваньке домой на второй этаж с тортом и конфетами, пьем чай и разговариваем. Никакой другой помощи Лыкова от меня не принимает категорически.

Этим утром, глядя на ее изможденный вид, я не мог не повторить свое предложение: – Взяла бы ты несколько отгулов, да поехали бы с Ванькой на озеро.

– А кто ж отпустит?

– Я поговорю с заведующей. Два дня на недельке она тебе найдет, уверяю, приплюсуешь их к выходным – вот тебе и четыре дня полноценного отдыха.

Олеся молчала, смотрела на своих сорванцов. Томка уже собрала вокруг себя целую толпу, выбирала партнера для игры в бадминтон. Забраковала двоих мальчишек и остановила выбор на старой подружке Кате, с которой периодически то дралась, то обнималась.

– С заведующей мы бы договорились, – согласилась Олеся, – а вот денег точно не хватит.

– Я дам тебе взаймы.

Сказавши это, я тут же покраснел. Приготовился выслушать отповедь, но Олеся промолчала.

– Ты меня слышишь?

– Слышу, Антон, слышу.

Она покачнулась. Я едва успел подхватить ее за руку.

– Может, к врачу?

– Не стоит. С недосыпа качает. Дотяну до сон-часа, лягу вместе с ними, подремлю.

– Это будет правильно.

Я внимательно поглядел на нее, убедился, что она не рухнет наземь.

– Ладно, звони, если что.

– Если – что? – Она кокетливо вскинула бровь.

– Ничего, – смутился я, – если нужна будет какая-то помощь, звони, я или сам приеду или парней своих пришлю.

– Спасибо, Антон. Но ничего не потребуется, все будет нормально, можешь спокойно работать.

– Ладно… Томыч, я пошел!

Дочь, увлеченная бадминтоном, даже не услышала. Она готовилась к подаче. Размахнулась, подбросила воланчик. Промахнулась. До меня тут же донеслось ее рассерженное «Балин!!!».

Я еще раз взглянул на Олеську, потом направился к воротам. Я спиной чувствовал на себе ее внимательный взгляд. Как я уже рассказывал, нам с ней ничто не мешало начать какие-то иные отношения, отличные от добрососедских. Оба состояли в разводе, оба имели детей, которые неплохо ладили друг с другом, хотя и отстояли в возрасте на три года (Ванька заканчивал второй класс), оба прекрасно понимали ценность хороших и правильных отношений между мужчиной и женщиной… но что-то мешало. Однажды мы чуть не поцеловались, когда пили вино у нее на кухне – нас спугнули перевозбужденные детки, вбежавшие с криками. Впрочем, может, ни к чему бы этот поцелуй и не привел. Кто знает, может, он лишь все усложнит. Как говорил один бразильский писатель, знающий толк в знаках судьбы, «еще не пришло время».

На углу, сворачивая к воротам, за которыми был припаркован мой автомобиль, я оглянулся. Олеся действительно смотрела на меня, но тут же сразу отвернулась и пошла на участок к детям. В груди моей потеплело.

4

Детективное агентство мое, легкомысленно названное «Данилов» в честь основателя и бессменного руководителя, занимало офис в престижной высотке в центре города. Специфика работы не требовала постоянного присутствия сотрудников, поэтому я не стал размахиваться на серьезные апартаменты, выкупил три комнаты по тридцать квадратных метров и соединил их в длинную кишку со сквозными ходами. В левой комнате устроил небольшой улей для своих неутомимых трудяг, посередине перед входом разметил гостевой холл со стойкой администратора, а сам занял правое крыло, отгородившись от холла небольшой приемной.

Центральный холл – вотчина моего офис-менеджера Насти Голубевой, девушки во всех смыслах примечательной. Яркая внешность ее обманывала всякого, кто полагал, что девочка способна лишь раскладывать на компьютере пасьянс и торчать в социальных сетях. Настя владела двумя иностранными языками (ради нее, собственно, я выучил фразу на французском «Привет, моя милая, как твои дела?», и она когда-то приходила в неописуемый восторг от такого утреннего приветствия), блестяще разбиралась в моей подчас запутанной документации и очень здорово выполняла функции трафик-менеджера, способного направить суматошные потоки посетителей, звонков и письменных обращений в нужные русла. Впрочем, иногда она все же вела себя как обычная молодая девушка, свободная от всяческих обязательств – задерживалась с обеденных перерывов, пропадая то в салоне красоты, то в магазине на распродаже лифчиков, или опаздывала на работу утром после бурной ночи в клубе с очередным бойфрендом, пообещавшим ей удачное замужество. Мы довольно неплохо ладили с ней. По крайней мере, я не припомню случая, когда мне приходилось повышать на нее голос или накладывать серьезные взыскания.

– Доброе утро, Антон Васильевич! – встретила она меня традиционной утренней улыбкой. – Вам кофе сейчас или попозже?

– Сейчас.

– Тогда возьмите почту.

Она выложила на стойку пачку почтовых конвертов и несколько рекламных проспектов и сразу умчалась в маленькую кухню, обустроенную в левом крыле.

В приемной моего кабинета трудился Петя Тряпицын. Он сидел за столом перед большим монитором, спиной к окну. Моего появления он не заметил. Петя – единственный человек в моем подчинении, которому я позволял «не отдавать честь», не вставать и не реагировать, даже если я буду танцевать вокруг него с шаманским бубном. Петр Тряпицын – мозги моего предприятия, мой аналитик, моя информационная база, моя педаль сцепления и вся бортовая электроника. Тридцатидвухлетний умница, логистик и программист, год назад отказался от моего щедрого предложения стать партнером с вложением некоторой суммы на развитие предприятия. Он сослался на отсутствие тщеславия и талантов организатора. Я не стал настаивать, но у Петра оставалась самая высокая зарплата и большие преференции. Я не мог позволить себе его потерять.

Петя отвлекся от монитора, лишь когда услышал звон моих ключей. Я отпер дверь кабинета. – Доброе утро, – сказал он.

– Привет, старик. Есть что интересное?

Он посмотрел в монитор.

– Пожалуй, нет. Два договора на аутсорсинг, проверка контрагентов, один запрос от пострадавших в ДТП, ищут сбежавшего виновника и свидетелей, просят помочь. Так, проверить няню… видеосъемка… это я уже отдал ребятам. – Петя несколько раз нажал кнопку мыши. Поняв, что я ожидаю у двери, он поспешил меня отправить: – Ладно, если что, я занесу.

– Хорошо.

В кабинете я потянулся, похрустел суставами, расположился в кресле. Настя принесла кофе с печеньем, задержалась у стола, ожидая моего вердикта. Сделав первый глоток, я удовлетворенно кивнул. – Сегодня замечательно как никогда.

– Я всегда такой делаю.

– Значит, ты всегда делаешь замечательно.

Я пил кофе, но Настя продолжала стоять возле стола. Это означало, что с языка готова слететь какая-нибудь просьба, но воспитание не позволяет ей заговорить первой. Как джентльмен (даром, что работодатель и вообще Господь Бог на этих девяноста квадратных метрах) я должен был облегчить ей задачу.

– Чую, что-то хочешь сказать.

Настя кивнула с видом маленькой девочки, присмотревшей в магазине игрушек любопытную вещицу. Если бы она еще приложила указательный пальчик к щеке, стала бы как две капли воды похожа на мою дочь Тамару.

– Я слушаю тебя.

– А вы не будете ругаться?

Я выдохнул.

– Анастасия, ты хуже Томки! Говори, что случилось?

– Двенадцатого в Москве выступает Стинг…

Дальше она могла не продолжать. Я перевел взгляд на настенный календарь. Двенадцатое июня – праздничный день, пресловутый «день независимости России от каких-то мифических колонизаторов». В длинные выходные я отпускаю народ на все четыре стороны, исключая сотрудников, ведущих горячие дела – охранников, детективов, юристов. Все остальные вольны отправляться хоть в деревню картошку копать, хоть в Кению на львов охотиться. Настя Голубева относилась к вольным сотрудникам, чей график работы полностью соответствовал Трудовому кодексу.

– Стинг, говоришь…

– Угу. Я билет еще зимой купила.

– В «Олимпийском?» – Ага.

– Одна собираешься?

Она покачала своей очаровательной белокурой головкой, покраснела.

– С подружкой.

– Знаю я твоих подружек. Когда вернешься?

– Ну… – Она покраснела еще гуще, – если вы дадите мне в счет зарплаты денежку, я смогу заказать сейчас билет на самолет. Во вторник четырнадцатого выйду на работу как обычно.

– А если не дам?

Она вздохнула, развела руками.

– Ну, тогда только в среду, потому что поездом.

Я почесал подбородок. Это был неприкрытый шантаж. Зная мое меломанское прошлое и помня о моей недавней поездке в Москву на концерт Роджера Уотерса «Стена», Настя решила надавить на самое слабое место. Не факт, что она на самом деле собирается на Стинга, я не исключаю, что весь этот развод придуман исключительно ради выбивания из меня внепланового аванса. Теоретически я мог бы потребовать предъявить билет и проездные документы, но Настя знала, что я этого не сделаю.

Кажется, я разбаловал своих подчиненных. Жизнь с дочкой накладывает свои отпечатки – я стал похожим на хлебный мякиш.

– Ладно, подумаю.

Настя перестала краснеть. Даже, скорее, нахмурилась. Я же полностью посвятил себя кофе.

День выдался на удивление долгий и на редкость пустой. Договоры на проверку контрагентов я подписал уже до полудня. Ко мне приехали два бизнесмена, одетые в очень дорогие костюмы и похожие друг на друга как близнецы. В первые минуты нашего общения я думал, что это всего лишь метафора, но когда пришло время подписывать бумаги, я удостоверился, что они на самом деле братья. Парни занимались продажей вторичного сырья, и сейчас у них наклевывалась сделка века, которая позволила бы в следующие несколько лет ковыряться в пупке, валяясь где-нибудь на пляже во Флориде. Они желали удостовериться, что сделка с сибирскими партнерами будет чистой и безопасной. Разъясняя суть дела, оба очень стеснялись, как два подростка, просившие разрешения у контролера кинотеатра пройти на взрослый фильм. Меня это не удивляло. Проверять чистоту сделок и контрагентов у наших бизнесменов (да и обычных граждан) вошло в привычку не так уж и давно. Я успокоил братьев, что сделаю все от меня зависящее.

После их ухода я пообедал в буфете на втором этаже. Съел солянку и котлету с картофельным пюре. Запил клюквенным морсом. Вернувшись в офис, разобрал утреннюю почту. Половину конвертов отправил в мусорную корзину, половину сложил в ящике стола до лучших времен.

Повертелся на стуле.

Покурил.

Даже подремал.

Не припомню ни одного подобного дня в мою бытность оперуполномоченным уголовного розыска.

Очнулся я от стука в дверь. На пороге стоял Петр.

– Его высочество скучает? – без улыбки поинтересовался он.

– Ага.

– Есть развлечение.

Я потянулся, протер заспанные глаза. Электронные часы на тумбочке в углу утверждали, что уже 16:23. Через полтора часа мой рабочий день мог закончиться.

– Проси.

5

Это был не клиент, а клиентка. Примерно моя ровесница, может, плюс-минус два-три года. Впрочем, я мог и ошибаться. Я не так давно ходил на встречу одноклассников и имел возможность убедиться, что внешность очень обманчива: все мы, рожденные в один год, выглядели весьма пестро – один лыс, другой чрезмерно толст, третий поседел, как Санта-Клаус, у четвертого на носу повисли профессорские очки… я уж не говорю о наших девчонках, которых жизнь покорежила так, что хотелось плакать.

Словом, той даме, что присела за мой рабочий стол, могло быть сколько угодно лет.

– У меня к вам очень важное дело, – сказала она сразу после приветствия.

– Разумеется, – ответил я, – с другими делами к нам не обращаются.

Пока она искала что-то в сумочке, я украдкой оглядел ее. Одета хорошо, добротно. Макияж почти отсутствует, но это ее совсем не портит. Пожалуй, она могла бы и вовсе не пользоваться им. Русые волосы до плеч, неплохая фигура, но движения очень скованны. Очевидно, дело не столько в том, что она робела в моем кабинете (очень немногие мои посетители ведут себя достаточно уверенно – мой кабинет иногда поразительно напоминает приемную врача-венеролога в маленьком городке, где все друг друга знают). Скорее всего, дама давно не чувствует себя комфортно, и причину этого мне еще предстоит узнать.

Она положила на стол фотографию. – Вот.

Со снимка на меня смотрел молодой человек приятной наружности. Точнее, юноша. Очень сосредоточенный, задумчивый.

– Меня зовут Ольга… Ольга Круглова. Мой сын пропал.

Она старалась держать себя в руках. Получалось довольно неплохо, рыданий в ближайшие минуты можно было не опасаться, из чего я тут же вывел предположение, что мальчик не пропал, а сбежал. Довольно частое явление по нынешним временам.

– Вы обратились в полицию?

– Да, конечно. Заявление приняли, кого-то из одноклассников обещали опросить, но сказали, что Сережа, скорее всего, вернется сам, нужно только переждать.

Я кивнул.

– Часто именно так и случается. Когда он пропал?

– Вчера. Не вернулся с вечеринки в честь последнего звонка. Они пошли с ребятами в кафе, но компания разбилась, все вернулись домой в разное время. Я уже обзвонила знакомых родителей, но зацепиться не за что.

Я вспомнил, как мы с Томкой утром стояли у окна и наблюдали церемонию прощания подростков с беззаботной жизнью в школьном дворе. Старшеклассники изнывали от директорской велеречивости и спешили скорее покинуть стены родного учебного заведения.

– Разве последний звонок не сегодня?

– В нашей школе был вчера. Иногда у разных школ бывает разброс в день-два, а у нас там что-то с ремонтом, какие-то организационные проблемы… В общем, после утренней праздничной линейки Сережка вернулся домой, пообедал, полежал на диване в комнате… – Ольга положила руку на грудь, вдохнула. Очевидно, именно лишь сейчас, рассказывая о своей проблеме постороннему человеку, она и начала по-настоящему волноваться. – Вы знаете, я не пристаю к нему с расспросами с недавних пор, но мне показалось, что он был чем-то расстроен.

Сказал, что поспит немного, а вечером пойдет с одноклассниками на дискотеку. Я оставила ему тысячу рублей.

Я кивнул. Уж не знаю, что подумала моя гостья, но она сразу стала оправдываться:

– Вы же понимаете, все-таки последний звонок. Согласитесь, нельзя, чтобы сын чувствовал себя как-то ущербно рядом со сверстниками. Тысяча рублей, нормально.

– Согласимся. – Я попытался улыбнуться. – Что было потом?

– Потом он принял душ, переоделся и ушел.

– Сказал, когда вернется?

Ольга смутилась.

– Честно говоря, не знаю. Я была на кухне, слышала только как хлопнула входная дверь. А потом мы созвонились лишь через три часа, когда они сидели еще в кафе.

– А позже?

– Позже его телефон уже не отвечал… а теперь он и вовсе отключен.

Ольга опустила голову, прикрыла рукой глаза. Слез и всхлипываний я не услышал, но и без них было понятно, насколько паршиво моей гостье.

Я нажал кнопку внутренней связи.

– Настя, воды, пожалуйста… и аптечку захвати.

– Всю? – удивилась та.

В последний раз, когда я просил принести всю аптечку, у нас в офисе разыгралась настоящая драма: обманутая супруга расцарапала лицо загулявшему мужу (а перед этим я сам отправил его в нокдаун, защищаясь от нападения).

– Что-нибудь успокоительное, – уточнил я. – Давай мухой.

В ожидании медицинской помощи я придвинул Ольге пакетик с бумажными платочками, но он ей не потребовался. Она отняла руки от лица. Слез по-прежнему не было.

– Вы знаете, почему он ушел, не так ли? – предположил я.

Ольга отвернулась к стене.

Вопрос попал в точку.

Сережка Круглов был необычным мальчиком. Конечно, можно спорить: покажите мне родителя, который считает своего ребенка заурядным, и я покажу вам ненормального родителя. Но, судя по всему, в данном случае парень действительно мог смело претендовать на титул чудака. Футбол презирал, на перекладине подтягивался от силы два раза при нормативе одиннадцать, машинами не интересовался, на девчонок смотрел как на друзей.

Чем же он тогда увлекался?

Много читал. Запоем. Покупал на сэкономленные деньги новую книжку, садился на кухне, втискивая зад в узенькое пространство между обеденным столом и подоконником, включал радиоточку и читал. Жюль Верн, Проспер Мериме («Хроники царствования Карла XII» – неожиданный выбор для четырнадцатилетнего подростка, сверстники которого поглощены трепом в социальных сетях), морально устаревший и забытый ныне Майн Рид, вечно актуальный Борис Акунин, Кафка (боже!), Зюскинд, не говоря уже о Гарри Поттере, которого он высосал в несколько глотков, как иной его сверстник выпивает полуторалитровую бутылку пива – дождался выхода последней книги и все семь за полгода прочел; по прочтении пребывал в глубокой задумчивости, потом сказал матери: «Знаешь, насчет «Даров смерти»… ничего яснее о фашизме я никогда не читал даже в учебниках по истории».

Слушал джаз, рок 70-х, Бетховена, Моцарта, Чайковского, в двенадцать лет увидел фильм «Белые ночи» с Михаилом Барышниковым, полюбил балет. Собирался поступать на филологический факультет (чем невероятно меня подкупил), но вдруг пристрастился к компьютеру, причем не к банальному потреблению стрелялок, а именно к прикладному использованию.

– Я же видела, каким он растет! – сокрушалась Ольга, теребя очередной бумажный платок из моей упаковки, хотя слезы по-прежнему не шли. Видимо, они застревали где-то внутри и там разбухали. – Я ничем не могла ему помочь, хоть и сама закончила вуз. Я дипломированный инженер-технолог, но по специальности практически не работала. Когда Союз начал распадаться, ушла в торговлю, там и пропала на много лет.

– А его отец?

Ольга замолчала. С отцом что-то не клеилось. Довольно распространенная ситуация. – Я растила его одна, – последовал жесткий ответ.

Что ж, я так и думал.

– Вот и не пойму, в кого Сережка такой получился, – продолжала стенать Ольга. – У родителей моих тоже не было никакой склонности к гуманитарным наукам, отец трудился на стройке, мать в швейной мастерской. Книг хороших было мало, доставали только по макулатурным талонам, если вы помните, выдавали определенное количество штук на руки, как колбасу, не больше и не меньше, по спискам. Грампластинками тоже никто не увлекался, а на магнитофон заработали только в перестройку. Сама-то жила в вакууме. А вот Сережка… – Считайте, что вам повезло.

Ольга перестала шмыгать носом, внимательно посмотрела на меня. Наверно, хотела возразить: «Считаете, расти изгоем – счастье?».

И тем не менее я настаивал:

– Ваш парень – интеллигент в первом поколении. Миссия сложная и ответственная, но непременно приносящая плоды. Теперь история вашей семьи будет развиваться в ином направлении.

«О, мудрейший!» – мысленно похвалил я сам себя и украдкой посмотрел в зеркало, висящее на боковой стене.

Кажется, я порозовел от удовольствия.

На Ольгу, однако, мои слова произвели странное впечатление. Она погрузилась в глубокие размышления. Минуту или две она смотрела на фотографию своего сына взглядом, в котором читалось и недоверие, и восхищение, и надежда, и даже крушение оной. Взгляд матери, положившей на воспитание единственного сына все, что имела, и оказавшейся не готовой принять результаты. Что ж, Сережка, паршивы твои дела, если даже родная мама не принимает тебя таким, какой ты получился.

Чтобы прервать сеанс медитации, я задал вопрос:

– Простите, вы сейчас замужем?

Она перевела взгляд на меня.

– Почему вы так решили?

– У вас кольцо на пальце.

Она повернула руки ладонями к себе.

– Да, замужем.

– Давно?

– Три года. Сережке как раз исполнилось четырнадцать, вот на его дне рождения я их и познакомила.

Я почувствовал, что двигаюсь в верном направлении. Еще несколько метких бросков, и я распутаю это банальное дело.

– Ваши мальчики поладили?

Выражение ее лица изменилось молниеносно.

– Что вы хотите этим сказать?

– Ничего, я всего лишь спросил.

– Я понимаю, куда вы клоните.

Она не сердилась. Она саму себя пыталась убедить в том, что я говорю глупости. Очень распространенная модель поведения – надеть розовые очки, чтобы жить долго и счастливо.

(«О, мудрейший!». Еще один косой взгляд в зеркало. Кажется, у меня даже нимб вокруг головы появился).

– Хотите сказать, у нас проблемы в семье?

– Если у вас нормальная семья, то проблемы в ней были, есть и будут. Позвольте мне повторить свой вопрос: ваши мужчины ладят?

Ольга молча полезла в свою сумочку, вынула блистер с крупными белыми таблетками. Ноготочком подцепила одну, закинула в рот и протянула руки к стакану с водой. Увидев мой вопросительный взгляд, она пояснила: – У меня давление. Иногда совсем никак.

– Тяжело, наверно, в такую жару?

Она кивнула.

Спустя минуту разговор продолжился.

– Я не знаю, ладят они или нет, – со вздохом призналась Ольга. – Сережка всегда был за семью печатями, прятался в своем мире и никогда мне не докладывал, если что-то не получалось. – А внешне? Как проявлялись их отношения внешне? Ольга пожала плечами.

– Обычно, как у всех…

…Как у всех. Мантра. Пусть все у нас будет не хуже, чем у других, говорим мы себе, и жизнь кладем на достижение мнимого равновесия. Если не получилось у самих – передадим детям наше представление о мировой гармонии. Пусть хоть у них все будет не хуже других, пусть не растут изгоями, будут понятными и предсказуемыми, чтобы было с кем играть в детском саду, дружить в школе, чтобы нашел нормальную самку для спаривания, завел семью, продолжил род и нагрузил уже на своих потомков всю нашу нереализованность, надежды и отчаяние. И так будет во веки веков, аминь. Как говорил диснеевский Муфаса, таков вечный круг жизни, в котором каждый должен занять подобающее ему место.

Маленький Сережка Круглов боролся, как мог. Не афишировал свою уникальность, но и не маскировался. Друзей хватало вполне – пара приятелей в школе, с которыми можно было обсудить тему для сочинения или последний фильм братьев Коэнов, и один настоящий друг, его понимающий. К четырнадцати годам парень уже мог вздохнуть свободнее, не пытаясь что-то доказывать; он всю жизнь посещал одну и ту же школу, к нему привыкли как к обычному умнику, увлеченному высокими материями. Словом, вне дома он мог чувствовать себя достаточно комфортно.

Но с отчимом как-то не заладилось.

Новый папа Игорь (скорее, первый папа, учитывая изначальное отсутствие биологического отца) решил, что парню не хватает мужской хватки. «Какой-то он рыхлый, неуверенный. Нужно активнее выражать себя!». Сам Игорь Устьянцев, пятидесятидвухлетний начальник зажиточной автобазы, детей почти никогда не воспитывал. Первую жену похоронил через два года после свадьбы – ее сбила машина. Во втором браке тоже продержался недолго. Жена родила ему дочь, а через три года сбежала с любовником. Махнул он рукой на женщин, решив, что ничего путного с ними все равно не получается. Отдался Игорь Артемьевич своему бизнесу с удвоенной энергией, пропадая на работе и днем, и ночью. Так и жил бы холостяком до конца дней своих, но встретил Ольгу Круглову, мать-одиночку со взрослым сыном. Жизнь даму не баловала, дорогих подарков от мужчин она не видывала, большой и страстной любви испытать не успела, хотя была еще в самом соку. Приосанился Игорь Устьянцев, приободрился, посмотрел на себя в зеркало и решил, что вполне может сойти за Принца. Несколько пробежек по стадиону, десяток занятий в тренажерном зале – и хоть сейчас на обложку журнала.

В общем, сложилось у них все очень быстро, почти как в фильме у Захарова: «Вы привлекательны, я – чертовски привлекателен, так чего зря время терять». Тут подоспел день рождения Сережки, на котором Ольга и свела впервые двух своих мужчин. Они поговорили, рассказали друг другу о себе, а через несколько дней Игорь сказал, что свою квартиру он продаст, потом продаст и кругловскую, кое-что добавит и купит трехкомнатную в центре. Никто особо не возражал, только Ольга высказала осторожное предположение, что Сережке лучше бы остаться поближе к старой школе, потому что с его-то характером влиться в новый коллектив за считанные годы до выпуска будет ой как непросто. Принц поскрипел немного, но с доводами согласился.

Купили квартиру в том же районе. Школа осталась та же, и дорога к ней стала занимать времени лишь на пять-десять минут больше. И это, пожалуй, единственное, что осталось прежним в жизни четырнадцатилетнего Сергея Круглова.

Первые несколько месяцев папа Игорь лишь присматривался к юноше, изучал. На исполнение столь нехитрой роли его жизненного опыта и интеллекта вполне хватило. Уж бог весть какие выводы он сделал из своих наблюдений, но спустя полгода позвал Сережку на разговор. Купил полторашку пива, усадил парня рядом и стал разговаривать «по-мужски».

(Диалог приводится не дословно).

– А скажи мне, дружище, что ты за человек?

Сережка флегматично вскидывает брови. Видно, что ему не очень нужен разговор; жил столько лет без мужского слова и оставшееся до совершеннолетия время потерпит.

– Что вы имеете в виду?

Игорь фыркает:

– И ты все еще обращаешься ко мне на «вы»! Давно пора стать проще и ближе. Все не привыкнешь никак?

Снова неопределенное пожатие плечами. У Сережки сегодня вечером планы – он хотел сходить к другу Вовчику посмотреть несколько интересных сайтов, посвященных изучению Солнца. Сергей с некоторых пор не любит заниматься этим дома, потому что дверь в его комнату теперь может распахнуться в любой момент без всяких прелюдий. Мать, конечно, стучится, но отчим такую привычку никогда не имел – вламывается без предупреждения, садится на диван, включает телевизор и чешет пузо.

– Вот так всегда – что ни спроси, все как-то плечиками туда-сюда, – обижается Игорь. Уровень пива в его бутылке понижается на треть. – Я никак не могу тебя раскусить. Что ты за человек? Что тебе интересно? Какие у тебя друзья? О чем с тобой поговорить вовремя завтрака, например? Как ни спросишь, все какие-то ухмылки, ужимки и ничего конкретного.

Сергей краснеет. Несмотря на всю его тонкость, не стоит забывать, что он всего лишь четырнадцатилетний подросток, которому сложно говорить со взрослыми на равных. Только с матерью и, пожалуй, с учителем истории он мог бы дискутировать и пытаться отстаивать свою точку зрения, но с отчимом он пока не знает, как себя вести. Все, что ему удается в данную минуту, это обильно покраснеть и выдавить нейтральное: – Не надо меня раскусывать.

– А что с тобой делать?

«Папаша» смотрит ему прямо в глаза. Он чувствует себя уверенно, и точно не скажешь, что именно придает ему уверенности – пиво или мысль об ответственности за парня.

– Может, оставить в покое? – предположил Сережа. – Как так?

– Ну, у многих ребят в нашем классе родители так и сделали, и ничего страшного не произошло. Правда, некоторые чуть в тюрьму не угодили, но это, скорее, исключение, чем правило.

Игорь вновь прикладывается к бутылке. Странные слова произносит этот парнишка. «Исключение», «правило»… что он хочет этим сказать?

– Я знаешь что подумал?

– Нет.

– Может, мы с тобой пойдем мячик погоняем? У меня где-то в гараже остался хороший футбольный мячик.

Что скажешь?

Сережка втягивает голову в плечи. Ответить дерзостью он не может, но и принять предложение для него равносильно смерти.

– Я не знаю.

– Опять не знаешь. А что ты знаешь?

– Квадратный корень из двухсот пятидесяти шести.

– Чего?

– Ничего, это «гугл войс сёрч».

Игорь кивает: дескать, ладно, сопляк, понимаю, ты просто мои кишки на палец наматываешь.

– Короче, мячик попинать ты не хочешь.

Сережка качает головой – выразительно, чтобы не осталось сомнений. – И железом не увлекаешься?

– В смысле?

– В смысле гантелей, гирь, тренажерных залов.

– Нет, не увлекаюсь. Только в виде хард-рока.

– Рокер, значит…

– Нет, просто уважаю. «Металлику», «Дип Перпл», «Эй Си Ди Си»…

Игорь продолжает кивать с отрешенным видом, стараясь скрыть свое крайнее уязвление. Когда Сережка заканчивает перечисление незнакомых названий и имен, Устьянцев надолго прикладывается к бутылке. Пива остается совсем немного.

– А отвертку ты когда-нибудь держал в руках?

Сережа молчит.

– Молоток? Гаечный ключ? Ты умеешь делать какие-нибудь вещи, которые должен уметь любой нормальный мужик? Починить сливной бачок, например? А, интеллигент сраный?

Он пытается вложить в последнюю фразу все свое природное добродушие, но фальшивит, чем допускает фатальную ошибку. Сережка мог продолжать никчемный разговор, но после оскорбления даже та маленькая щелочка, что могла бы остаться между ними, исчезает. Причем Сережка обижается даже не на формулировку – видит Бог, за свою недолгую жизнь он слышал и более обидные вещи. Его оскорбляет пренебрежение. Игорь Устьянцев явно недолюбливает интеллигентов, даже, наверно, презирает. Контакт с внеземным разумом невозможен.

– Ну, чего замолчал? – спрашивает Игорь.

– Ничего. – Сережка встает со скамейки. – Пойду я. У меня еще много заданий на завтра. – Заданий…

– Угу. Счастливо.

Не оборачиваясь, парень уходит. Игорь глядит ему в спину насупившись. Ему неприятен этот парень.

Слишком много достоинства для его лет. Слишком непочтителен. С этим нужно что-то делать…

…С тех пор у них и пошло все наперекосяк. Сережка старался не оставаться с Игорем наедине, на вопросы отвечал односложно, в пространные рассказы о том, как прошел день, не пускался. Попытки отчима давить ни к чему не привели. Что самое неприятное, Сережка не давал повода накричать на себя: по дому помогал исправно, в магазин ходил вовремя, мусор выносил без напоминаний, комнату свою содержал в чистоте и порядке, носки не разбрасывал, шумных гостей не водил, до полуночи на улице не шлялся. Игорь однажды пытался накричать на него из-за сущей ерунды (Сережка метнул фантик от конфеты в мусорное ведро, но промахнулся). Истерика эта выглядела столь жалко, что опешила даже мать. А Игорю просто хотелось проявить себя по-мужски, побыть немножко отцом, который журит непутевого сына. Не вышло.

Симпатий к мальчишке, не говоря уже о любви, это не прибавило.

– В общем, нормально они общались, как все, – резюмировала Ольга.

– Понятно, – отозвался я. – А теперь, значит, он не явился домой после последнего звонка. Никаких ссор, стычек или просто громких разговоров накануне вы не слышали?

– Нет.

– И Игорь вам ничего не рассказывал?

– Абсолютно. Он вел себя как обычно.

– А как обычно он себя ведет?

Ольга смутилась.

– Весь день проводит в конторе на автобазе, а вечером… вечером он либо во дворе с друзьями, либо дома с газетой, либо…

Она отвернулась к стене.

– Либо пьян?

Я не собирался ее щадить. Если пропал человек, тем более несовершеннолетний парень, корректность и такт должны покурить в сторонке. Иногда бывает важна каждая минута. – Да, – прошептала Ольга.

– Часто пьет?

– Два или три раза в неделю.

– Много?

Шмыг носом. Совсем как моя Томка.

– По-разному. Иногда его приносят на руках коллеги, а иногда ограничивается бутылкой пива.

– Как он ведет себя в подпитии? Проявляет агрессию? Ложится спать? Бьет посуду?

– Достаточно. – Ольга резко повернулась ко мне.

– Мои вопросы вам неприятны?

Круглова замерла. Какие-то слова готовы были сорваться с губ, но повисли. Я смотрел на нее в упор, она – на меня. Она думала, что меня можно смутить, но мало кому удавалось выйти победителем в подобных переглядках в моем собственном кабинете.

– Он бывает разный, – сдалась Ольга. – Но он никогда никого не бил, вы не подумайте.

«Уже подумал».

– Что ж, ладно, – произнес я, – общая картина ясна. Если вы хотите, чтобы мы приступили к поискам, прошу пройти в приемную к молодому человеку по имени Петр, оставьте все номера телефонов и адреса ваших родственников, включая тех, кто живет за пределами города или даже в других городах. Нам также нужны все известные вам адреса личных страниц Сергея в интернете, в социальных сетях, почтовые адреса и так далее. Если вы знаете какие-то телефоны его друзей, также прошу их надиктовать. Словом, вся информационная база, касающаяся вашей семьи.

Ольга кивнула. Я приподнялся, давая понять, что аудиенция окончена, но посетительница задержалась на мгновение.

– Вы найдете его?

Что я мог ответить? Врать в глаза не люблю даже ради успокоения, но уверенности в успехе предприятия не хватало.

– Будем стараться, Ольга.

6

Рабочий день таки закончился. Хотя стоит отметить, что у меня редко выдаются нормированные рабочие дни. В милиции я уходил со службы, когда требовала необходимость. Явиться изволь вовремя, а когда уйдешь – одному черту известно. Иногда пропадал в загородных командировках целыми сутками, не имея возможности ни позвонить, ни написать электронное письмо. К счастью, я тогда еще был не женат и мог позволить себе относительно раздольную жизнь (впрочем, если кто помнит, супружество мое и так закончилось весьма плачевно без всякой милиции).

В своем детективном агентстве правила для себя я, разумеется, устанавливал сам. Мне хотелось быть хорошим отцом для своей дочурки. Ждать милостей от бывшей жены Марины не приходится – за последние пару месяцев она видела Томку от силы три раза – так что приходилось волочь хомут в одиночку. Уходить старался в шесть, чтобы успеть в детский сад, но если не успевал, Олеся брала Томку с собой в магазин, иногда забирала к себе домой. В общем, как-то выкручиваюсь. Но в день визита встревоженной матери Сергея Круглова я сделал небольшое исключение: я закончил рабочий день в офисе и плавно перетянул его в свои вечерние хлопоты. Дело в том, что Кругловы проживали не очень далеко от моего дома, буквально в двух кварталах, и я мог бы по дороге сделать много полезного.

Уходя из офиса, я пролистал бумаги с информацией, оставленной Ольгой.

– Негусто, прямо скажем. Как старообрядцы живут, в лесу, почти без всяких контактов. – Я отобрал несколько номеров. – Эти отработаю сам.

– Что-то серьезное? – спросил Петя.

– Вероятность невелика. Парень наверняка сорвался, слишком много сил отдал учебе, да и дома у него не все сладко. Побегает и вернется.

– А если?…

– А вот это я и хочу выяснить. Его одноклассники живут рядом, опрошу сам. А ты найди парня в сети, повиси на его страницах. Нароешь что-то интересное – пиши.

– Хорошо.

В холле ожидала Настя. Обычно в начале седьмого от нее не оставалось даже шлейфа духов. – Ты чего не уходишь?

Девичьи щеки залил румянец.

– Антон Васильевич, вы обещали подумать. – Над чем?

Я валял дурака. Конечно, я помнил о концерте, но мне иногда нравилось чувствовать себя повелителем.

– Я хочу на Стинга… мне бы авансик небольшой на билетик до Москвы.

– Авансик, билетик… Какая твоя любимая песня у Стинга?

Это было довольно жестоко с моей стороны. На своем рабочем месте Настя почти всегда включала музыку, и за два года ее работы я прекрасно изучил репертуар. Никакого Стинга там рядом не стояло даже в кавер-версиях.

Настюха еще обильнее краснела, мычала, но дальше «Англичанина в Нью-Йорке» дело не шло.

– Ладно, расслабься. – Я вынул из кармана бумажник, отсчитал несколько купюр. – Столько хватит?

Девушка просияла.

– Да, конечно, спасибо большое, Антон Васильевич!

– С тебя фотоотчет и интервью.

На мгновение она помрачнела.

– Шучу. Все, я ушел.

Я покидал офис в довольно благодушном настроении и думал о том, как, по сути, просто сделать человека чуточку счастливее. Какой-то мудрец от бизнеса говорил: пусть каждый из твоих сотрудников выиграет в чем-то своем, и тогда вместе с ними выиграешь и ты.

По пути домой застрял в чудовищной пробке. На важном перекрестке, через который только и можно было попасть в наш спальный район на северо-западе, случилась страшная авария, приехали гаишники и даже скорая, не выключавшая проблесковый маячок. Я передвигался со скоростью не более десяти метров в минуту. Смотрел на часы и нервничал. Не люблю опаздывать.

Позвонил Олесе:

– Привет, как вы там? Потеряли меня?

– Да нет, если тебя это не очень огорчает.

– Огорчает, конечно.

– Шучу. Томка тебя уже заждалась, изрисовала все оставшиеся у меня чистые листы бумаги. Рисует тебя в машине, спешащего домой за любимой девочкой.

– Машина с открытым верхом?

– Да, похоже на «феррари».

– У нее неплохой вкус. Как ты себя чувствуешь, Олесь?

Она вздохнула. Очевидно, чувствовала не ахти. Если уж утром выглядела словно измятая подушка, то к вечеру полтора десятка «вождей краснокожих» могли превратить ее в мочалку.

– Нормально, Антон. Ты приезжай поскорее, пожалуйста, у меня еще есть дела.

Мне стало стыдно. Черт возьми, уже не впервые я своими опозданиями нарушаю ее вечерние планы. Олеся женщина терпеливая, отзывчивая, но всему есть пределы. Если она просит приехать побыстрее, значит и ее терпению приходит конец.

Нужно что-то придумывать со своим распорядком. Подключать бабу Соню, например, или пытаться образумить Марину, напомнить о материнском долге.

Я приблизился к заблокированному перекрестку. Моему взору предстала жуткая картина: на асфальте, лицом вниз, раскинув руки в разные стороны, лежал молодой человек, вокруг головы расплывалось красно-бурое пятно крови. В том, что парень покинул список живущих, не могло быть ни малейших сомнений – с такой травмой не живут. Голова даже слегка примялась.

Сердце мое гулко стучало. Отвык я от мертвечины. В уголовном розыске на «мокруху» выезжали регулярно, и картины я видал такие, что не приведи господи. Но за семь лет работы моего детективного агентства убийства нам практически не попадались. Несколько раз отрабатывали свидетелей убийств по просьбе моих клиентов или по запросу из официальных органов, но непосредственно со жмуриками я больше не сталкивался. Сейчас при виде этого несчастного парня, попавшего под железную лошадь, у меня внутри что-то очень серьезно перевернулось. Бедолага куда-то не дошел, кто-то его сегодня не дождался и не дождется никогда. Несколько минут назад он был – сейчас его нет. Он чей-то сын, брат, внук, чей-то любимый, может быть. Я сам отец, и иногда от подобных мыслей все мои внутренности превращаются в лед.

Кажется, я начинаю понимать состояние моей сегодняшней клиентки. Точнее, я понимаю состояния клиентов почти всегда, но сейчас я его чувствую. Сережку Круглова надо найти и вернуть в лоно семьи как можно скорее, и пусть они сами разбираются, живые и здоровые, кто от чего бежит.

К детскому саду я подъехал уже ближе к половине седьмого, почти к самому крайнему сроку, прописанному в договоре. Олеся, Ваня и Томка в одиночестве сидели на участке под цветущей яблоней. Ваня читал учебник (парень, напомню, заканчивал второй класс и, будучи молчаливым увальнем, подвижным играм предпочитал хорошую книжку), Томка рисовала, положив лист бумаги на колени.

– С меня причитается, Олесь.

Она улыбнулась. Серые круги под глазами стали видны отчетливее, в самих глазах застыла усталость. Видя, как я изменился в лице, она поспешила успокоить:

– Не смотри так, просто давление скачет.

– Справишься?

– Конечно.

Я подошел к дочери.

– Томыч…

Она продолжала рисовать, не поднимая головы. Сосредоточенно шмыгала носом.

– Подожди, пап, я уже не закончила.

– Надо говорить «еще не закончила». У нас много дел, милая.

– Это у тебя много дел, пап, а я просто дурака валяю.

Я переглянулся с Олесей. Воспитательница развела руками: «Вот такие мы деловые колбасы».

– Что ты рисуешь?

– Тебя. Ты едешь за мной, но никак не можешь проехать мимо родничка… вот видишь, тут много машин, и на небе тучи собираются.

У меня отвисла челюсть. По дороге сюда я застрял именно на перекрестке, именуемом в народе «Родничком». Там на повороте рядом с городским парком и сосновым бором бил родник, в советские годы очень популярный у горожан, возле него всегда толпились люди с бутылками и банками. Со временем потребность в родниковой воде отпала, да и сам родник пересох, но название осталось.

У меня не только отпала челюсть, но и похолодели пальцы, когда Томка показала свой рисунок. Как и рассказывала по телефону Олеся, я действительно ехал в машине с открытым верхом, впереди и позади меня стояло много машин, над головой сгущались тучи, а внизу засохшим красным фломастером Томка сделала несколько неуверенных штрихов.

– А это что? – спросил я.

– Где?

– Вот, внизу, на дороге, красное…

Томка внимательно посмотрела на свой собственный рисунок, потом шустро отложила его в сторону.

– Не знаю, пап. Ладно, пошли в магазин за мороженым!

Я взял рисунок, аккуратно сложил вчетверо и спрятал в сумке. Этот лист станет еще одним свидетельством необычных способностей дочери.

Прощаясь с Олесей, я счел своим долгом предостеречь:

– Все-таки тебе лучше обратиться к врачу. Ты действительно неважно выглядишь.

– Беспокоишься? – улыбнулась она.

Я ничего не ответил. Просто кивнул на прощание, и мы с Томкой ушли.

7

Шли пешком. Автомобиль я оставил на стоянке возле детского сада. Мы направлялись к одному из соседних домов, где проживал Володя Хомутов, друг Сергея Круглова. Если повезет, я застану его на месте. По крайней мере, по телефону он сказал, что готов пообщаться.

Томка, как обычно, по пути отвлекала от размышлений.

– Пап…

– Да, моя хорошая?

– Что такое любовная катастрофа?

Я хмыкнул. Вопросы из моей дочери сыпались как конфеты из перевернутого мешка Деда Мороза. И хотя большинство из них не требовали серьезного ответа (откровенно говоря, большинство из них я просто игнорировал, отмахиваясь банальным «не знаю», что не красит меня как отца, безусловно), но иногда она спрашивала так, что я замирал на месте.

– Где ты слышала эту фразу?

Она приложила пальчик к щеке, посмотрела в небо.

– Ну, не помню.

– Понятно. Подсмотрела где-то в своих любимых мультиках.

– Нет, в мультиках такое не говорят. Это был какой-то взрослый фильм. Ты заснул, а я смотрела… давно еще.

«Ого, – подумал я, – надеюсь, это был не канал для взрослых».

– И о чем шла речь?

Она вздохнула.

– Ну, там дяденька хотел тетеньку, а она его не хотела… он сказал – любовная катастрофа. Вот я и спрашиваю, что такое любовная катастрофа?

«Это то, что получилось у нас с твоей мамой», – подумал я, а вслух начал неуверенно блеять:

– Ну, понимаешь, это когда ты кого-то любишь, но вместо ожидаемого счастья и радости любовь твоя приносит тебе только боль и неприятности. Понимаешь?

Томка молчала. Мне показалось, что она ничего не поняла, но я ее недооценивал. После раздумий она спросила:

– Это как у Глюкозы в песне про снег? Она любит мальчика, ждет его во дворе, гуляет с собакой, а он выключил свет и делает вид, что его нет дома?

– Примерно так. Только у Глюкозы была не любовная катастрофа, а, скорее, просто безответная любовь. Это не так сильно, хотя и больно, не скрою… – Безответная – это как?

– Это когда ты любишь, а тебя – нет.

– Ммм… – Томка помолчала, разглядывая трещины на асфальте. – А ты меня любишь?

– Не волнуйся, – рассмеялся я, – у нас с тобой любовь взаимная. И без всяких катастроф!

– Как скажешь, пап.

За разговорами мы миновали школу, в которой учился Сергей Круглов, и вскоре подошли к десятиэтажному дому, стоявшему на склоне буквой «П». Гигантский двор выглядел поразительно неухоженным: две старые песочницы, скрипучие качели на углу, скамейки у подъезда да трансформаторная будка в самом центре, поросшая бурьяном – вот и все благоустройство. Не удивлюсь, если в этом доме зафиксировано повышенное количество хулиганов.

Я снова набрал номер телефона Володи Хомутова. Он пообещал выйти через несколько минут. Говорил со мной не очень охотно, хотя я дважды особо подчеркнул, что не представляю ни полицию, ни родителей Сергея, ни другие официальные органы, заинтересованные в поимке его товарища.

– Что мы здесь делаем, пап? – поинтересовалась дочка, присаживаясь на край песочницы. – Ждем одного мальчика.

– Я буду с ним играть?

– Нет, милая, с ним буду играть я.

– А мне что делать?

Я осмотрелся. Никаких развлечений, пригодных для шестилетней девочки, не обнаружил.

– Выкопай ямку в песке, положи туда монетку, закопай, пописай и жди.

Томка уставилась на меня. Душа ее разламывалась на две части: одна верила, что папа еще в своем уме, а вторая твердила – пора показать психиатру.

Потом мы рассмеялись, и хохотали до тех пор, пока рядом с песочницей не выросла тень. Я повернулся. На нас смотрел юноша в джинсах и застиранной домашней футболке, высокий и худой, с вьющимися темными волосами до плеч. Он был смущен.

– Владимир?

Парень кивнул. Я протянул руку, он неуверенно подставил свою щуплую клешню. – Вы хотите узнать про Серегу?

– Да.

– Но я уже все рассказал.

– Кому?

– К нам заглядывал один с кожаной папкой несколько часов назад. – И что?

– Ничего.

Володя внимательно посмотрел на Томку. Моя дочка тоже хитренько поглядывала на него. Я мысленно умолял ее держать язык за зубами.

– И тебе больше нечего добавить?

Парень пожал плечами, оглянулся к двери своего подъезда. Сейчас он скажет, что его ждет ужин, сердитый папа, что надо готовиться к ЕГЭ и вообще он знать ничего не знает.

Со мной у него этот номер не пройдет.

Томыч, погуляй.

Куда?! – развела руками дочь.

Вон иди одуванчиков собери, я тебе венок потом сплету.

– Точно сплетешь?

– Точно-точно. Давай, иди, дай нам десять минут поговорить.

– Хорошо, пап.

Когда она удалилась на приличное расстояние, Володя поинтересовался:

– Вы и венки плести умеете?

– Умею. И не только из одуванчиков.

Хомутов перестал улыбаться. Он правильно понял – я не склонен шутить.

– В общем, так, мой юный падаван, на убитого горем товарища ты не похож, можешь даже не мучиться. Из чего я делаю вывод, что ты в курсе, куда навострил лыжи твой одноклассник.

Володя покраснел.

– Знаешь, сколько ежегодно детей и подростков убегают из дома?

Он поправил очки, отрицательно покачал головой.

– И я не знаю, но уверен, что много. А знаешь, сколько страданий они приносят своим родителям?

– А сколько страданий родители приносят подросткам?

– Думаешь, я никогда не был мальчишкой? Поразительная самоуверенность. Я, кстати, вообще рос без отца… – Уж лучше без отца.

Произнеся эту нехитрую мысль, Володя нахмурился и отвернулся.

– Тут ты не прав, юный падаван. Я в твои годы многое бы отдал за то, чтобы рядом был хоть какой-нибудь мужик, способный связать пару умных слов.

Я оглянулся на дочь. Томка, войдя по колено в траву на окраине двора, выдергивала желтые одуванчики и складывала их в толстый букет. Я не имел ни малейшего понятия, как буду плести этот чертов венок.

– Так, ладно, это все лирика. Я не из полиции, как ты уже понял, ни директор школы, ни папа с мамой, и меня не интересует, куришь ли ты травку и имеешь ли сексуальный опыт. Если у твоего друга Сергея проблемы, я попытаюсь ему помочь, но если ты будешь молчать и упираться, то своим молчанием создашь ему еще больше проблем. В этом случае расплачиваться будет не только он, но и ты. Решай, время пошло. Я повернулся к нему спиной, отошел от песочницы.

– Томыч, нам пора!

– Щас, пап, я еще немножко!

Она набрала гигантское количество одуванчиков. Лужайка, до нашего визита радовавшая глаз яркой весенней желтизной, стала бесцветной и унылой. Томка прошла по ней как комбайн.

– Это…

Я обернулся. Володя смущенно поглаживал пальцем очки на переносице. Он забыл мое имя.

– Антон Васильевич, – напомнил я.

– Да, Антон Васильевич… вы можете обещать, что не сдадите меня? – Кому?

– Никому.

Я прижал кулак к груди.

– Честное комсомольское.

8

Серега Круглов с утра был не в духе. Именно «не в духе», а не в своем обычном флегматичном состоянии, возвышавшем его над обыденной реальностью. Сквозь строй первоклашек, провожавших будущих выпускников в холле школы с гвоздиками в руках, он шел задумчивый, не смотрел под ноги и в результате налетел на одного малыша. Мальчишка оказался не робкого десятка, обложил зазевавшегося верзилу добрым детским матюком, но Сергей этого даже не заметил. На торжественной линейке он крутил головой вокруг, и губы его искривлялись в загадочной ухмылке.

– Ты где? – спросил его Вовка.

Сергей посмотрел рассеянно, приоткрыв рот.

– Понятно, еще не отошел от вчерашнего, – констатировал Володя. Вчера они сидели на балконе, смотрели на звездное небо и разговаривали. С беспечных бесед взрослеющих мальчишек перешли на предстоящие экзамены, потом заблудились в грустных размышлениях об армии, институте, выборе дороги, а под конец совсем уж неожиданно вырулили на Солнце и бескрайнюю Вселенную. Володя, как обычно, выступал скептически настроенным слушателем, а Сергей говорил о когнитивном диссонансе. Уже в одиннадцать вечера мать Вовчика выгнала их с балкона, потому что ей нужно было сушить белье.

– Если честно, странный он был уже вчера вечером, – сказал мне Володя.

– Все мы странные в разных ситуациях. В чем конкретно заключалась странность?

Володя растопырил пальцы и поводил ими перед своими глазами.

Как будто в пустоту смотрел. Фатальность какая-то.

Фатальность? – Нечасто услышишь подобные термины от школьников.

Да. Если бы я не знал Серегу десять лет, то сказал бы, что это глаза самоубийцы.

Я сконфузился. Мысли о самоубийстве меня не обрадовали. Одно дело, если мальчишка сбежал из дома, чтобы разозлить или наказать обидчика-родителя, и совсем другое – когда решил наложить на себя руки и успешно реализовал идею. Трудно придумать для предков кару страшнее. – Ты уверен, что он не планировал… Володя беззаботно отмахнулся.

– Ему слишком интересно все вокруг, чтобы расставаться с жизнью из-за какой-нибудь ерунды.

Как следовало из рассказа Володи, на торжественной линейке Сергей Круглов присутствовал лишь физически, а астральное тело его витало в иных плоскостях. Внятных объяснений Володя не добился. Получив из рук директрисы грамоту за мифические успехи, Сережка почти сразу ушел, утвердительно кивнув лишь на договоренность собраться позже небольшой теплой компанией в местном клубе.

Вечером заняли угловой столик в небольшом баре «Рапид» в нескольких кварталах от школы. Там они часто зависали с друзьями. На этот раз компания подобралась не очень обычная (все-таки последний звонок, как ни крути, школьникам осталось быть вместе меньше месяца): Володя, Сергей, две девушки Надя и Света – брюнетка и блондинка, отличница и хорошистка, оказавшиеся довольно интересными собеседницами и просто симпатичными девчонками; также на хвост упал троечник и умеренный хулиган Олег Пепеляев, не имевший никаких коммуникативных проблем ни с одним из своих одноклассников, а посему везде встречавший радушный прием; позже подключились два пижона Алексей и Александр, неотразимые и модные, обвешанные гаджетами как елочными игрушками. С ними остальные старались общаться нейтрально, но парни будто и не замечали этого, поглощенные собой.

Скромничать не стали, заказали шампанского, бутербродов, шоколада. До возраста, позволявшего легально употреблять спиртные напитки, они не дотягивали, но местный бармен знал их как завсегдатаев и почти всех мог назвать поименно, а потому великодушно разрешил «нарушать безобразия». Надя и Света молниеносно опьянели и стали приставать к мальчишкам, из чего глубокомысленный Сергей тут же сделал вывод, что алкоголь действует на женщин совершенно иначе, чем на мужчин.

– Ты хочешь сказать, – возмутилась Надя, очень скромная в обычной жизни девчонка, – что пьяная женщина – находка для мужчины?!

– Мне и говорить ничего не нужно, – сдержанно улыбнулся Сергей, – ты прекрасно это иллюстрируешь.

Надя обиделась окончательно, сидела в углу и смотрела на всех исподлобья, а потом подсела к Сережке, обняла его за плечи и что-то рассказывала, время от времени вытирая одинокие слезинки. – Мне показалось, она объясняется ему в любви, – сказал Володя.

– А между ними были отношения?

Парень задумался, глядя на песок, отрицательно покачал головой.

– Вряд ли. Я бы знал об этом. Они с Надькой общались в основном по учебе. Но в баре она, кажется, говорила совсем о другом. Во всяком случае, Серега слушал ее очень внимательно, потом сам приобнял ее немного и как будто начал утешать. Под конец Надька вообще разревелась и надолго пропала в туалете.

– А Сергей?

– Серега остался медитировать. Я, честно говоря… – Володя смущенно почесал нос. – Я сам прилично выпил. Знаете, я алкоголь плохо переношу. Еще в седьмом классе как-то с Серегой решили попробовать, купили красного вина и так набрались, что я с тех пор даже думать о нем не хочу. Но тут последний звонок, сами понимаете… В общем, я за Серегой особенно не следил, меня отвлекли Леха с Саней своими ай-пэдами. Идиоты.

– Выходит, больше ничего конкретного ты вспомнить о вчерашнем вечере не можешь?

Володя отвернулся, тоже стал рассматривать мою дочку. Букет одуванчиков вырос до непотребных размеров, собранного количества наверняка хватило бы на несколько венков.

– По глазам вижу, – сказал я, – что знаешь что-то важное.

Володя продолжал таращиться в сторону. Нетрудно было предсказать, что он обязательно расколется. Нынешние подростки, современные, продвинутые и имеющие возможность получить любую интересующую их информацию, столь же прекрасно пугливы, как и мы в их годы. Сейчас этот умный мальчик со знаменитой хоккейной фамилией, в очках, с нереальным для своего возраста интеллектом и нетипичным человеческим достоинством, отчаянно стеснялся врать взрослому. Черт тебя побери, выпрямись, посмотри мне в глаза и ответь!

– Я жду, Володь, – мягко напомнил я о своем существовании. – Ты не хочешь предавать товарища, и мне это импонирует. Стукачей сам не люблю, даже если стукач действует во благо. Но я вам не жандарм, ребята, и предательства не жду. Я хочу помочь.

Володя покраснел.

– Ладно, – сказал парень, придвигаясь ближе, будто не желая, чтобы нас услышали. – У него серьезные терки.

– С кем?

– Я не знаю точно, а он не стал рассказывать, но я нутром чувствую, что Серега попал.

– Деньги? Девушка?

– Возможно, и то, и другое. А может даже и третье. Серега никогда бы от меня не скрыл, мы же с ним с первого класса вместе, но тут как отрубило. «Все нормально, все нормально».

Так ничего и не сказал?

Нет.

А чем все-таки вчерашний вечер закончился?

Вовка шмыгнул носом.

– Я оставался с парнями, с Олегом, Лехой и Сашкой. Светка еще посидела с нами, а потом слиняла.

– А Сергей?

– Серега с Надькой ушли раньше всех.

– Не сказали куда?

– Кто ж будет спрашивать, раз они вдвоем ушли. Не знаю, может, просто погулять.

Володя умолк. Я понял, что больше ничего не узнаю. Впрочем, шерсти клок выдернуть удалось. – Что ты рассказал менту?

– Почти то же самое.

– Почти?

– За исключением одной маленькой детали.

Я ожидающе уставился на парня. Улыбка моя свидетельствовала о самых благородных намерениях.

– У Сергея есть телефон, номер которого знаю только я.

– Угу. – Я неспешно почесал пальцами подбородок. Мне не хотелось спугнуть удачу.

– Его родители не знают, что у Сереги есть второй телефон. Он заработал на него халтуркой в интернете. Купил хороший наладонник. Отчим все равно не поймет, скажет, что «все совокупные доходы должны капать в семейный бюджет», бла-бла-бла…

– Спокойно. Значит, говоришь, тайный канал связи у него имеется?

– Да. Только если вы будете звонить…

– То сразу сдам тебя с потрохами, дружище! Если ты этого боишься, зачем раскололся?

Володя замешкался.

– Не знаю. Мне кажется, он потом спасибо скажет.

– Не исключено. Диктуй номер.

Пока я забивал цифры в свой аппарат, подошла Томка. В руках она держала охапку одуванчиков с очень длинными стеблями.

– Пап, я придумала тебе загадку.

– Очень хорошо.

– Зеленая, с красными глазами и красными пальцами… прилипает ко всему, до чего дотронется. Кто это?

– Ээээ….

Обычно ее загадки легко расшифровывались, но, видимо, постоянная практика неизбежно приводит к их усложнению. Эволюцию не отменишь.

– Даже и не знаю. Кто же это?

– Балда ты, пап, – вздохнула Томка – это же африканская древесная лягушка! Держи одуванчики, будешь плести мне венок.

Хомутов рассмеялся.

9

Томыч – бесстрашный ребенок. Точнее, непредсказуемо бесстрашный. Она не боится вещей, от которых многие ее сверстники и даже ребята постарше залезают под диван. В то же время совершенно неожиданно может выйти из себя от смешной малости, не способной испугать младенца.

Помню, недавно к ней в гости приходил мой двоюродный племянник Матвейка. Ему тогда было семь лет, Томке – пять. В тот год мы безумно любили безвременно почившего Майкла Джексона, слушали его везде и всегда, даже поставили для новогоднего утренника в детском саду танцевальный номер в костюме короля поп-музыки. Я специально заказал фонограмму – четыре фрагмента самых известных песен Майкла продолжительностью в минуту, потом мы разучили несколько движений. Публика лежала у наших ног. Особенно удался финал, когда под звуки коды «Триллера» и безумный смех Винсента Прайса Томка опускается сначала на колени, распахнув белую рубашку, а потом падает ничком на пол, раскинув руки. Рев в зале стоял невообразимый. Фотографии с нашего выступления долго висели в фойе на втором этаже возле кабинета заведующей, а видео кто-то из сотрудников моего агентства выложил в интернет. Не помню, что там было с количеством посещений, я специально не интересовался, но посещения были.

Словом, пятилетней фанаткой Майкла Джексона моя Тамарка была такой, что не приведи господи – в самой Америке таких не сыщешь. И вот она решила поделиться своей любовью с троюродным братцем. После многочасовой унылой возни с кубиками, машинками и пластмассовыми человеками-пауками позвала Томка Матвейку в мой кабинет, усадила гостя на диван перед большим телевизором и врубила сборник видеоклипов.

Врубила не абы где, а на том самом «Триллере», поставленном по мотивам знаменитых зомби-фильмов Джорджа Ромеро (мертвяки никогда и нигде не были столь эффектны, как в этом ролике). Уже через минуту после начала, когда у персонажа Джексона из ушей полезли волосы, на пальцах стали вырастать когти, а во рту – огромные волчьи клыки, наш Матвейка, парнишка безобидный и бесхитростный, как все интеллигенты в пятом поколении, дал деру из комнаты и спрятался на балконе.

– Матвей, подожди! – звала Томка – Потом будет еще интереснее! Там мертвецы из могил полезут и танцевать начнут!

После словосочетания «мертвецы из могил полезут» с балкона отчетливо стали доноситься всхлипывания и просьбы отвезти к маме. Мне пришлось вмешаться. С трудом удалось уговорить Томку выключить страшно смешное видео и посмотреть вместе диснеевского «Бэмби».

Матвейка не был бы полноценным мальчуганом, если бы не нашел способа отомстить. Через неделю он напугал Томку маленьким безобидным паучком, запутавшимся в собственной паутине. Доченька прыгала по дивану и визжала так, что я на несколько минут лишился слуха.

Вот разбери ты этого ребенка!

– Вы неправильно воспитываете дочь, – сказала детский психолог из семейного центра, куда я по глупости обратился за советом. Это была женщина в возрасте, седовласая и важная, занимавшая своим телом половину кабинета. У меня, как у большинства наших сограждан, генетически обусловленный советский трепет перед такими «авторитетами», но в тот день я не сдержался. Фраза «вы неправильно воспитываете свою дочь» подействовала на меня как красная тряпка. Я неправильно воспитываю свою дочь?! Да что вы обо мне знаете!!!!

– Что именно я делаю не так?

– Вы перегружаете ее отрицательными эмоциями. Это не есть хорошо, это может обернуться печальными последствиями.

– Вы хотите сказать, что она будет плохо спать, вскрикивать по ночам и пугаться темноты?

– Как минимум.

– Но она спит очень крепко и совершенно спокойно ночью идет до туалета и обратно.

– Это в полусне.

– Но в темноте, которую, как вы говорите, она должна бояться!

– И ни криков, ни всхлипываний, ни разговоров вы от нее не слышали?

– Ну, болтает иногда всякую ерунду, но не более того.

– И во сне она у вас не ходит?

Я сжимал пальцы в кулаки. Эта дородная дамочка пыталась найти хоть одно подтверждение своей академической теории и очень смахивала на вокзальную гадалку, перебирающую все возможные варианты в надежде нащупать хоть один верный.

– Во сне она у меня никуда не ходит, максимум, как я уже сказал, до туалета или до моей кровати.

– Она спит с вами?

– Иногда… но только если мы вместе читаем книгу и она засыпает у меня на плече, а мне не хочется будить.

– Понятно.

Дамочка постучала обратным концом авторучки по раскрытой медицинской карточке.

– И все-таки, – выдохнула она напоследок, – старайтесь ограничивать негативные эмоции. В таком возрасте детская психика очень непредсказуема. Все эти монстры, чудовища, ходячие мертвецы…

– … все эти металлисты, рокеры, панки и прочие антисоветские элементы до добра не доведут, тут я с вами полностью согласен. А уж если носить «Адидас»…

Щеки ее, напоминавшие кунцевские булочки, порозовели. Но мой гнев уже прошел. Глупо обижаться на глупость.

– Ладно, спасибо вам большое за консультацию, мы пойдем.

Томка, в течение нашей беседы разглядывавшая мягкие игрушки в углу кабинета – зайчиков, медвежат и одно загадочное животное с длинным хоботом, похожее и на слона, и на птеродактиля – небрежно бросила в нашу сторону:

– Пап, ты клевый чувак, дай пять.

В глазах провожавшей нас специалистки по детской психиатрии явно читалось знаменитое пилатовское «умываю руки»…

Почему-то я подумал об этом именно сейчас. Мы сидели с Томкой в машине, припаркованной возле детского сада. Дочь выгрузила одуванчики в салоне, усыпав листьями и пыльцой все заднее сиденье. Я с ней никак не могу прибраться в машине, она каждый день превращает мою тачку то в салон красоты, то в закусочную, то в игровую комнату. Я и кричал, и уговаривал, и тупо умолял, вновь и вновь совершая едва ли не самую распространенную родительскую ошибку, пытаясь вызвать чувство вины, но в один прекрасный день понял, что бороться бесполезно.

Томка слушала Майкла Джексона на умеренной громкости («They Don’t Care About Us»), а я пытался дозвониться до нашего блудного сына Сергея Круглова. На третьей попытке пришел к выводу, что телефон Сергея настроен на прием звонков от одного-единственного абонента, а все остальные внесены в черный список. Не могу назвать это умным решением, но оно определенно навевало на нехорошие мысли: Серега не взбрыкнул, не обиделся, не пускает подростковые сопли – он прячется, и едва ли дело в конфликте отцов и детей.

Я посмотрел на своего бесстрашного ребеночка, сидевшего на заднем сиденье. Томка задумчиво глядела в окно. Только что ей было весело, она верещала, высыпая на мою замороченную голову пригоршни вопросов, и вдруг умолкла, уставилась в окно на цветущий в яблонях детский сад. Это был взгляд девушки, ожидающей милого принца, который задержался в дороге.

Я осторожно, чтобы не спугнуть, вытащил из-за спинки кресла мобильный телефон, направил на дочку объектив встроенной фотокамеры. Томка тут же повернулась ко мне. Нахмурилась.

– Пап, я не в духе.

Прозвучало как «Оставь, старушка, я в печали». – Чего вдруг?

Тома вздохнула. Слишком наигранно. Не успел я задать новый вопрос, как телефон в руке зазвонил. Я взглянул на дисплей.

Сергей!

– Так, доча, мне нужно поработать. Посидишь в тишине, хорошо?

Я поставил Джексона на паузу. Нажал на телефоне кнопку «принять вызов».

– Слушаю.

Смущенное молчание в ответ. Шорохи. Парень не узнал голос и теперь думал, что делать. Я поспешил на помощь.

– Сергей?

– Эээ… ммм…

– Если ты Сергей Круглов, просто подтверди. Или опровергни.

В трубке словно копошились тараканы (я понимаю, что это довольно избитая метафора, но я почти физически ощутил их усики в моем ухе). Наконец, прозвучал твердый ответ:

– Да, я. И что?

– Хорошо. Не клади трубку, пока я не закончу. Меня зовут Антон Васильевич Данилов, я директор частного детективного агентства. Ко мне обратилась твоя обеспокоенная мама…

Он не дал мне договорить. Трубку не отключил, но и слушать дальше не стал. Вместо этого сам начал задавать вопросы. Голос его звучал вполне уверенно. Я представил его у доски в школьной аудитории, объясняющего мудреный физический закон. Полагаю, моей матушке, бывшей физичке, парень бы понравился. – Она вас наняла?

– Ну… да, совершенно правильно.

– И оплатила услуги?

– Разумеется.

– Сама оплатила? Наличными?

Я ответил не сразу. По большому счету, это не его дело, но парень не зря интересуется. – Да, она рассчиталась наличными. Пока внесла лишь аванс.

– Угу.

Сергей помолчал, затем продолжил:

– Что она хотела узнать? Где я сейчас нахожусь?

– Разумеется.

– Она… потеряла меня?

– Сам как думаешь? Ты не возвращаешься с вечеринки, потом не отвечаешь на звонки, а под конец и вовсе отключаешь телефон. Тебя нет целые сутки – разве это не достаточный повод, чтобы начать искать? – Не совсем. Я не первый раз пропадаю на целый день без звонка… «О как!», – подумал я.

– …а забеспокоилась она только на этот раз.

Парень умолк. Ждал моих выводов.

– Знаешь что, братишка, – сказал я, – это вы потом со своей мамой порешаете при закрытых дверях. А мне нужно выполнить свою работу.

– Отработать гонорар? – ухмыльнулся Сережа.

– А хотя бы и так. У меня на заднем сиденье сейчас сидит маленький человек, которому ежедневно требуется огромное количество калорий и положительных эмоций в виде мороженого, конфет и мягких игрушек. И при этом нужно, чтобы папа чаще бывал с ней. Я не собираюсь тебя воспитывать и на роль семейного психолога тоже не претендую. Я всего лишь настоятельно рекомендую тебе позвонить матери и сказать ей, что с тобой все в порядке.

– Нет. – Сергей будто проглотил, не разжевав, большой кусок плохо прожаренного мяса.

– Прости, не расслышал?

– Я говорю, что не буду ей звонить. И вы ей скажете, что не нашли меня.

Парень был тверд. Я начинал нервничать. Обернулся, посмотрел на дочку. Томка с интересом следила за «работой папы». Пассаж про мороженое и мягкие игрушки пришелся ей по вкусу.

– Послушай меня, юноша, если ты не позвонишь домой в течение десяти минут, это сделаю я. Эффект будет совсем иным, согласись.

– Нет. – Сергей Круглов «проглотил» второй кусок мяса. На фотографии он выглядел ботаником, но сейчас со мной разговаривал перспективный боец. Отчим мог бы им гордиться, ха-ха.

– Опять нет?

– Да. Сколько вы хотите за молчание?

Я фыркнул. Вот тебе и петрушка…

В ситуации, когда меня или кого-то из моих сотрудников перекупали объекты разработок, не было ничего нового и необычного. В таких случаях я разрешал действовать по ситуации. В конце концов, каждый из нас имеет право на неприкосновенность личной жизни, и если, допустим, застигнутый с любовницей добропорядочный отец семейства или пойманная на адюльтере милая домохозяйка начинают отбиваться от меня купюрами, я могу отчасти проникнуться их проблемой и подсказать наименее болезненный выход из ситуации. В конце концов, я не полиция нравов и вообще никакая не полиция. Но впервые в моей практике дерзкой перекупкой занялся несовершеннолетний подросток, сбежавший от родителей.

Я не стал брезговать развлечением.

– Дело принимает интересный оборот. Что ты можешь мне предложить? И, кстати, за что?

– Вы даете матери несколько ложных наводок… я что-нибудь придумаю на эту тему, мне нужно немного времени… а потом называете сумму и способ оплаты. Назовите хотя бы номер телефона, на который я положу деньги через терминал, и вы сможете обналичить их в банке.

– Ты даже не спрашиваешь, о какой сумме может идти речь. Настолько богат?

Мой вопрос не выбил его из колеи, но беглый братец понял, что ведет себя слишком опрометчиво. – Нет, не богат, но думаю, что мы с вами сумеем договориться.

– А дальше?

– Хм…

– Допустим, я смогу поводить твою маму за нос, но рано или поздно мне придется либо предъявить тебя, целого и невредимого, либо расписаться в своей беспомощности. Знаешь, мой юный падаван, даже из самых лучших побуждений я не готов рисковать репутацией. Люди, более заслуживавшие такой чести, отзывали свои предложения, а уж ради тебя, мальчик, я точно рисковать не буду, тем более что не имею ни малейшего понятия о твоих проблемах.

Он вздохнул. Я представил его, осунувшегося, с поникшей головой, разглядывающего носки своих потертых кроссовок. Я совру, если скажу, что мне стало жалко его в тот момент. Я не питал особых иллюзий относительно подрастающего поколения. Не видел в них искры. Возможно, моя матушка права: они слишком прагматичны, не мечтают стать космонавтами и геологами, стремятся поступить на юридический и экономический факультеты, грезят о госслужбе, дорогих костюмах и кондиционированных офисах, выходят на организованные митинги в обмен на обещание поставить зачет или просто за триста рублей. Этот незнакомый парнишка, может, и был слишком умен для своего возраста и имел тысячи причин скрываться от родных, но сейчас он готов отслюнявить в рабочем порядке энную сумму денег далекому взрослому мужику. Он уверен, что это решит все проблемы. Нет, мне пока не за что его жалеть.

– А если я вам все расскажу?

– Тогда подумаем, – сказал я. – Где ты находишься?

– Далеко.

– Очень далеко?

– За пару часов доедете.

– Думаешь, поеду?

– Уверен.

– Если хочешь купить меня, нужно представить серьезные основания.

– Это справедливо. На данном этапе я могу гарантировать оплату бензина и амортизационные расходы. Посчитаете еще почасовую оплату, или как там у вас принято, я все это возмещу. А когда поговорим, вы уж сами решите, стоит ли вам продаваться несовершеннолетнему клиенту.

Я глянул на Томку. Дочь болтала ногами и напевала какую-то песенку. Меланхолия отпустила.

– Складно калякаешь, Сергей. Ладно, я всегда смогу переложить расходы на твою маму. Давай, говори адрес, я завтра с утра подъеду.

– Сегодня.

– Что?

– Я жду вас сегодня.

«Каков наглец», – мысленно восхитился я.

– Но уже вечер!

– Я же говорил, дорога не займет больше полутора-двух часов. До утра может многое произойти.

– Ты меня пугаешь, юноша.

– Я сам напуган, поверьте.

Вот тут он уже не лукавил. Я это слышал.

– Что ж, давай рассказывай, как до тебя добраться.

– Сначала пообещайте мне…

– …что никто не должен знать о нашем разговоре? Я это понимаю не хуже тебя. Ты давай дело говори.

Запинаясь, он стал объяснять, куда нужно ехать. Я ничего не записывал. Маршрут был мне знаком очень хорошо. Я даже порадовался, что придется ехать по знакомым местам.

Закончив разговор, я обернулся к дочери.

– Так, душа моя, придется тебе переночевать сегодня у бабы Сони.

Я думал, что предложение будет встречено с большим энтузиастом, но Томка уложила меня на лопатки:

Пап, ты забыл, что ли? Баба Соня уехала собирать семена.

– Что? Какие семена?

– Пап, ты балда!

С небольшим опозданием я вспомнил, что моя матушка уехала на образовательный семинар в Екатеринбург и вернется только завтра вечером.

– Бляха муха!

Из вариантов оставалась только Олеся, но мне достаточно лишь вспомнить ее измученное лицо, чтобы понять: она сегодня не сиделка.

– Да что ж такое! – Я хлопнул рукой по рулю. – Вот засада!

– Нет, пап, это любовная катастрофа.

Томка бросилась ко мне, обняла за плечи и чмокнула в щеку. – Включай Джексона!

10

Так, пара трусов, две майки, носки… носки почему-то только белые, Томка запачкает их мигом, не успев дойти до прихожей. Куда подевались розовые? Я их в стирку загружал в прошлый раз? Не помню. Ладно, черт с ними, носками, походит в белых, благо их навалом, а потом разберемся. Так, что еще…

Я задумчиво оглядел композицию, разложенную на диване в гостиной. Спортивная сумка чернела разверстой пастью. Я почесал затылок, добавил к трусам и майке розовые бриджи, голубую пижамку и пакет с домашними резиновыми тапочками (вдруг придется ночевать в гостинице). Кажется, это все, что нам может понадобиться на чужбине.

Да, чуть не забыл! Курточку и теплые штаны на случай непогоды.

Томка возилась в детской комнате, выбирала диски с мультфильмами в дорогу. – Доча, поторопись!

– Ща, пап.

Она вышла через минуту с гигантской стопкой дисков, прижатой к подбородку. В ней было все – от «Рататуя» и последней «Истории игрушек» до старых сборников «Тома и Джерри». Этого добра девочке хватило бы на неделю.

– Ты не хочешь оставить кое-что?

– Нет, мне все это нужно.

– Доченька, мы в пути будем только полтора часа. Хватит и одного мультика.

Она озадаченно посмотрела на стопку и стала вынимать по одному диску.

– Умница. Давай поскорее.

В сумку вместе с одеждой я бросил зубные щетки, пасту, салфетки, туалетную бумагу и еще кучу всякой мелочи. Никогда не знаешь, где тебя застанет ночь, а в том городе, где спрятался Сергей Круглов, фешенебельных отелей я не встречал.

– Пап, я готова.

Фильмов убавилось не сильно. Томка пожертвовала «Смешариками», отправила в утиль «Лунтика», зарубила «Сына Маски» и пару пиратских сборников, позаимствованных у детсадовских друзей. Зато остались оба двухчасовых блокбастера от «Пиксара», сериал «Том и Джерри» и еще что-то в черной коробке без этикеток, очень похожее на стародавний сборник «Улицы Сезам», который я ей специально записывал с телеэфира. Чтобы существенно скорректировать список, мне бы потребовалось провести еще одну воспитательную беседу, но времени уже не хватало.

– Ладно, забери все, но тащить будешь сама.

Томка запихнула диски в тонкий полиэтиленовый пакет. Тот сразу начал рваться на острых углах коробок. Тогда Томка бросила свое добро на диван и потопала в прихожую надевать сандалии. Через несколько мгновений она уже стояла у двери в трепетном предвкушении дальнего путешествия.

Это у нас называется Понесу Диски Сама.

«Не могу быть добрым-злым, добрый я ужасно», – пел в моем детстве кот Леопольд. Пел про меня, взрослого папу, из которого шестилетняя дочь вьет веревки.

Томка сразу запрыгнула в детское кресло на заднем сиденье справа, полезла в пакет с мультиками. Вытащила диск, вставила в портативный видеоплеер. Ближайшие полчаса я мог о ней не беспокоиться. Позже мне, конечно, достанется за всё – за долгую дорогу, неудобное кресло и затекшую попу, за отсутствие привычных лакомств и угощений, но полчаса покоя в машине на трассе – мои.

Впрочем, я поспешил с выводами. Когда остановились залить бензобак на АЗС в пятнадцати километрах от города, Томыч уже сопела в две дырочки, положив голову на натянутый ремень безопасности. Работающий плейер лежал на коленках. Если девочка надолго останется в этом положении, шея затечет. Я аккуратно поправил дочери голову, она на мгновение открыла глазюки, чмокнула губами, посмотрела на меня, спросила:

– Балин, пап, мы все еще едем? – и тут же снова провалилась в сон.

Совсем красота, скажу я вам, если не думать о том, что спать она сегодня ляжет, скорее всего, далеко за полночь.

Заходящее на западе солнце слепило глаза. Я надел очки, нацепил наушники с квартетами Моцарта и предался лирическим размышлениям. Я ехал по своей любимой дороге в озерный край под городом Кыштымом. Там оставались, рассыпанные пригоршнями, кусочки моего детства. Там на берегу живописного Озера в густых хвойных лесах и папоротниковых джунглях прятался мой любимый лагерь имени пионера-героя, предавшего отца и убитого за это злобными деревенскими гопниками. Несколько лет назад лагерь продали коммерсантам, но сделка оказалась не очень чистой, и большая территория с несколькими крепкими кирпичными корпусами, отличной инфраструктурой, стадионом и пляжем оказалась под судом и постепенно приходила в запустение.

Теперь глухой зеленый забор скрывал то, что оставалось бесконечно дорогим моему сердцу.

Я люблю приезжать в те края. Я останавливаюсь либо в просторной трехместной палатке на юго-западном берегу Озера, либо арендую финский домик на базе отдыха, сижу на берегу и смотрю на Остров, что плавает в голубоватой дымке в двух километрах от берега. Два-три дня нирваны каждое лето, два-три дня тишины и молчания мобильного телефона, чистого воздуха, синего неба, беззаботного пения птиц в кронах высоких деревьев, рыбалки, размышлений о вечности. Сначала я принципиально ездил туда один. Через какое-то время моей жене Марине стало казаться, что я встречаюсь там с любовницей. Конечно, идеального места, по ее мнению, не найти, ведь в городе все время некогда, постоянно разрывается телефон на части, да еще и за дочкой надо присматривать, а в эти «святые» два-три дня в июле или августе меня не трогает никто – ни Бог, ни черт. Чтобы не выслушивать глупостей и не чувствовать себя виноватым в том, чего не совершал, пришлось познакомить с райским местечком и Марину (хотя уж в чем, а в комфортабельном отдыхе недостатка она не знала – каждое лето то Турция, то Европа). Два раза мы отдыхали вместе, втроем. Томка ползала по берегу, строила песочные замки, пыталась плавать с надувным кругом. Дочка оценила мое место по достоинству и даже не хотела уезжать. И именно она придумала этот странный вид спорта – рыбная ловля сачком для бабочек.

Окуни в этом месте плавали стаями прямо у понтона – можно было лечь животом вниз и наблюдать их движение во всей красе. Ленивые и избалованные хищники не всегда клевали на стандартную наживку, и тогда Томка решила опустить в воду сачок.

С первого раза, разумеется, не получилось. Чтобы поймать окуня в сачок, нужно было проявить недюжинное терпение – то есть проявить качество, которого Бог по каким-то причинам моей дочке не досыпал. Я с интересом наблюдал за ее манипуляциями с сачком, хотя и был уверен, что надолго ее не хватит. Посидит десять минут и уйдет, не солоно хлебавши.

Однако Томка снова меня умыла. Она разделась до трусиков, вошла в воду с берега, нацепив на талию, как юбку, надувной круг, и стала ходить возле понтона, внимательно вглядываясь в прозрачные воды. Ходила пять минут. Десять. Пятнадцать. Я сидел на скамейке и смотрел. Приближалось время обеда. Я окликнул дочку раз. Окликнул второй. «Пап, я не могу сейчас уйти! Я жду». Вокруг нее уже стали собираться маленькие зеваки, отдыхавшие с родителями. Когда еще через десять минут я подошел к ним, дочка уже синела и тряслась от холода.

– Так, все, вылезай, иначе схватишь простуду!

– Нет, пап! Я поймаю! Надо еще немного подождать.

– Не поймаешь! Они не полезут в сачок, они слишком хитрые.

Но дочь не вняла мольбам – продолжала ждать. Тряслась от холода и ждала. Отбивалась от комаров, но все стояла и водила сачком под водой. А я, глядя на нее, вспомнил, как однажды в парке Томка пыталась покормить с ладони бельчонка. Тогда она добилась своего. «Но флегматичный окунь – это не любопытный бельчонок!» – твердил мне мой разум.

Я уже хотел спуститься в воду за ребенком и вытащить силой, как весь пляж накрыл радостный вопль. Томка держала сачок над головой, а в ней барахталась живая рыба! Почти полчаса у нее ушло, чтобы добиться успеха! Полчаса ожидания в засаде в прохладной воде под палящим солнцем!

Я был шокирован. Томка преподала мне урок. Чуть позже и я сам попробовал ловить рыбку сачком, и спустя долгие минуты ожидания мне удалось поймать двоих. Папа не подкачал.

Это было хорошее время. Увы, Марина с нами скучала. Читала журналы, зевала, вечером пила баночные коктейли. Она поняла, что заблуждалась насчет любовниц, но разделить с нами радость единения с природой все равно не сумела.

Нас с ней вообще многое разъединяло. Не сцементировала даже дочь. Марине было скучно не только со мной на природе – ей было скучно в принципе. Щепка, плывущая по течению, не имевшая мечты, не знавшая ярких эмоций. С каждым годом я проводил с дочерью времени все больше и больше, и как результат – при разводе Томка предпочла остаться с папой. И вот мы едем с ней в наше новое задание в нашем любимом направлении. Мы, похоже, действительно неразлучны, раз уж судьба постоянно подбрасывает нам такие прекрасные дни и вечера, как этот. – Па-ап…

Она проснулась. Я выдернул вкладыш наушников из правого уха, обернулся. Томка глядела на пробегавшие за окном черные, едва засеянные поля и парящие над ними стаи птиц. Говори.

Куда мы едем?

– Помочь одному хорошему мальчику.

– Мальчику плохо?

– Ну, в общем да.

– А ты помогаешь только хорошим мальчикам?

– Нет, я помогаю тем, кто просит о помощи. Вот ты попросишь помочь тебе перевернуть футболку с изнанки или достать с ветки листик – я же тебе помогу, верно?

– Ну да, – как-то неуверенно протянула дочь. – А если тебя попросят сделать что-то плохое, ты согласишься?

Я со вздохом выдернул второй вкладыш из левого уха, бросил наушники на соседнее кресло.

– Понимаешь, Том… иногда ты думаешь, что делаешь что-то плохое, а на самом деле – хорошее. И наоборот, думаешь, что молодец, а на самом деле вляпался в историю. – Вляпался в историю, – повторила Тамара.

– Да, милая, однажды и твой папа вляпался…

Я вспомнил грустный финал своей карьеры в милиции, когда пойманного на автомобильном угоне мелкого шулера осудили за жесточайшее резонансное убийство и упекли за решетку на 25 лет. Я не мог больше оставаться на службе, потому что понимал, что вина за столь вопиющее преступление частично лежала и на мне. Либо ты принимаешь правила игры, либо уходишь. Я ушел, открыл свое детективное агентство и не жалею больше ни о чем. Точнее, почти ни о чем, потому что устроить свою семейную жизнь и забыть прошлое мне не удалось.

– Тебе стыдно?

Я снова обернулся. Томка глядела на меня исподлобья и хитренько улыбалась.

– Почему?

– Ты не даешь мне покушать булочку! И сок тоже.

– Ну конечно! Видишь, как я покраснел!

Я вытащил из пакета на соседнем сиденье пакетик яблочного сока и круглую сырную шаньгу. Бросил этот нехитрый ужин назад. – Когда я ем…

– …я глухая и тупая!

– Умница. А теперь дай мне подумать.

Моцарт в наушниках скрыл от меня детское чавканье.

11

Предгорный демидовский Кыштым встречал ядовитым закатом. На западном краю неба словно разлилось мандариновое желе. Мы проехали поселок Каолиновый, взобрались на улицу Либкнехта, миновали Христорождественский храм, возвышавшийся над приземистым промышленным городком как большой и важный начальник, пронеслись без остановки по кольцу центральной площади и выехали к городскому пруду. Пересекли пруд по узкому мосту и остановились на другом берегу возле старинного здания городской поликлиники. От него в разные стороны уходило две дороги. Где-то здесь, недалеко от автобусной остановки, нас должен был ожидать наш юный беглец. Я сверился с его фотографией. Никого похожего на семнадцатилетнего юношу не наблюдал. В столь поздний час городок вообще выглядел безлюдным. Только на остановке один пьяненький мужичок, прислонившись к столбу, изучал трещины на асфальте.

– Я узнаю это место! – заявила Томка.

– Да, милая, мы были здесь прошлым летом.

– Точно! Я бросала в воду камушки. Пап, можно я пойду сейчас побросаю?

Я огляделся. Ни души. Солнце пряталось за горы. Автобус по мосту проехал совершенно пустой и даже не притормозил у остановки, скрылся за поворотом.

– Давай, только вместе пойдем, я постою рядом.

Мы вышли на старый узкий мост, что висел над городским прудом уже больше ста лет. Остановились возле перил. Томка минутой ранее набрала пригоршню камней и теперь начала их разбрасывать. Я смотрел на дальний берег, усеянный маленькими домиками, за которыми высились трубами, как пароходы, старые металлургические заводы, построенные еще в 18 веке. Потом смотрел вниз, на воду. Из-под моста медленно выплыла лодка с двумя молодыми людьми, парнем и девушкой. Выглядели они очень романтично: парень размеренно работал веслами, девушка сидела на корме, держала в руках букет ромашек. Я бы сейчас тоже с удовольствием покатался на лодке с молодой девушкой. Пусть я сам уже давно не мальчик, но в мыслях рядом со мной почему-то оказывалась молодая особа… похожая, может быть, на Олесю Лыкову. И почему я сейчас вспомнил именно о ней? Она тоже не девочка – ей все-таки за тридцать, и сын достаточно взрослый, но какая-то она… милая, что ли…

Нет, нет, старик, гони тоску-печаль. Ни к чему сейчас новые сердечные проблемы, новые муки и страдания.

Займись дочкой… и делом, кстати.

Я посмотрел на часы. Если Сергей не соврал, он должен появиться вскоре. На случай непредвиденных ситуаций парень просил сразу звонить по тому же номеру телефона. Что имеется в виду под «непредвиденными ситуациями», он не пояснил, как и не сказал, как долго его стоит ждать, прежде чем начать волноваться. Наверно, парень положился на мою профессиональную интуицию.

Что ж, ждем.

– Пап…

– Да, милая?

– А когда я вырасту… – Она взяла паузу, но закончить не успела. За спиной у нас раздался визг автомобильных шин. Я едва не подпрыгнул, а Тамарка от неожиданности выбросила все камушки сразу.

Прямо на мосту, не утруждая себя тем парковкой у обочины, хотя ширины моста едва хватало на две полосы движения, остановилась старая «девятка» вишневого цвета. С переднего пассажирского сиденья шустро выскочил молодой человек в джинсах и черной футболке. Я не сразу узнал в нем нашего героя. В реальности Сергей выглядел несколько иначе, чем на фото: он отрастил волосы до плеч, черты лица огрубели, очков не было, а правую щеку украшала царапина. Ольга Круглова подсунула мне не очень свежую фотографию.

Едва он ступил на тротуар, «девятка» тут же рванула с места и умчалась в центр города.

– Данилов? – на всякий случай уточнил Серега, хотя я подробно описал ему свою внешность.

– Он самый.

Парень бросил удивленный взгляд на мою дочку.

– Это секретарь, – сказал я. – Что стряслось?

Сергей судорожно огляделся.

– «Хонда» на остановке – ваша?

– Да.

– Тогда едем.

Он так шустро припустил к моей машине, что даже Томка опешила. – Обалдеть! – сказала дочь.

– Нравится?

– О, пап, такой классный парень, что я прямо влюбилась!

– Не говори чепухи. Давай бегом за мной!

Мы добежали до машины. Я тянул дочку за руку, она, как обычно, отставала, тащила меня назад. И о чем я только думал, когда брал ее с собой!

Сергей ожидал у правой передней дверцы. Я на бегу брелоком отомкнул замки. Парень тут же прыгнул в салон. С каждой секундой мне это нравилось все меньше. Я начинал сомневаться, что у мальчишки хватит денег рассчитаться со мной.

– Если сумеешь, быстро объясни, куда мы едем и почему! – крикнул я, запуская двигатель. Томка уже пристегнулась ремнем в своем кресле.

– Быстро не смогу, – выдохнул Сергей. – Сначала надо удрать.

– От кого?!

Он не успел ответить. Из-за угла, куда несколько секунд назад ушел еще один пустой ПАЗ, с визгом выскочила приземистая иномарка. Едва вписавшись в поворот, она проскочила мимо нас и выкатила на мост. Мою «хонду» качнуло так, будто мимо на полном ходу пронесся локомотив.

– Он меня не заметил, – сказал Сергей. – Время есть.

– Боюсь, что ты ошибаешься, – сказал я.

Незнакомая машина завизжала шинами, но мгновением раньше я угадал ее торможение по загоревшимся стоп-огням. Тачка остановилась почти на другом конце моста. Она немного постояла на месте, будто соображала, потом включились огни заднего хода.

– Валим! – закричал Сергей. – Чтоб тебя, падаван!..

Я воткнул реверс, сдал назад, заехал на мост навстречу преследователям. Я собирался рвануть к шоссе, ведущему на Касли и Карабаш, двум соседним маленьким городкам. В тот момент у меня просто не было никаких других идей, к тому же я не очень хорошо знал город, чтобы успешно уходить от погони.

– Помогай! – велел я Сергею. Мне не хотелось кричать, чтобы не пугать Томку, но Серега как назло начал тупить.

– Что помогать?

– Выводи нас отсюда!!!

Томка вжалась в кресло. Она очень болезненно реагирует на мои внезапные крики в салоне автомобиля. Но в данную минуту я ничего не мог поделать, нам следовало скорее убраться от преследователей (о которых я, к слову, не знал ровным счетом ничего).

– Давайте направо! – скомандовал Сергей.

Я рванул направо, бросив беглый взгляд в зеркало. Тачка на мосту вовсю сдавала назад, визжа резиной. Сейчас она выкатит на площадку перед поликлиникой, развернется возле остановки и бросится за нами, как разъяренный зверь.

Когда я сворачивал в ближайший переулок, Сергей задал вопрос, от которого по спине побежал холодок: – Оружие с собой есть?

Ты охренел? У меня ребенок сзади!

Я не приглашал детей!

На это мне нечего было ответить. Парень прав.

Мы пролетели несколько десятков метров по переулку, мимо одноэтажных домов. Впереди маячили габаритные огни машины, выезжавшей на междугороднее шоссе. Сергей тут же скомандовал:

– Давайте вправо, пусть уйдут за тем лохом!

Я едва успел сманеврировать, вырулил руль до упора. Мы с визгом влетели в совсем узкий переулочек, шедший мимо неказистого особняка. Кажется, я налетел на бордюр и проскреб о камень днищем. Черт бы побрал этого юнца!

Но замысел его я понял моментально. Это была очень неплохая идея. Впереди нас ожидало что-то наподобие грота – три ветхих сарая с длинными козырьками-крышами окружали небольшое пространство, где вполне могла спрятаться моя «хонда». Я нырнул туда и тут же выключил двигатель и все огни.

Сердце стучало в невероятном темпе. Сергей рядом со мной дышал так, будто только что преодолел десяток лестничных пролетов, прыгая через две ступеньки. Томка не издавала ни звука, даже не шелохнулась. Но я не мог к ней обернуться из суеверного страха, что стоит мне только поглядеть в сторону, где прячется чудовище, как это чудовище тут же и выскочит. Я понимал, что у нас не было шанса уйти, если трюк с маскировкой в темноте не сработает.

Но трюк сработал.

Приземистая тачка, поразительно похожая на феррари, пронеслась по переулку в пятидесяти метрах позади нас. Как и предполагал Сергей, преследователи бросились в погоню на шоссе. Стало быть, у нас есть несколько свободных минут, пока они не поймут, что к чему.

Я обернулся. Томка глядела на нас во все глаза – то на меня, то на парня. В темноте трудно было разобрать, испугана она или, наоборот, возбуждена.

Я повернулся к Сергею.

– Подробности расскажешь позже, а пока давай придумывай, где мы можем бросить кости. Сергей кивнул.

– Есть одно место.

– Хорошо.

Неожиданно зазвонил мой телефон. Я мог бы не смотреть на дисплей, потому что каким-то шестым чувством определил, кто именно звонит. Так всегда бывает.

– Антон Васильевич, это Круглова Ольга, я была у вас сегодня…

– Да, конечно. – Я приложил палец к губам, призывая молчать обоих пассажиров.

– Я понимаю, что рабочий день закончился, – говорила Ольга, – но все-таки хотела бы спросить, может, уже есть какая-то информация?

Голос ее звучал довольно спокойно, будто она спрашивала, не завезли ли новые кофточки.

Я ответил не сразу, взглянул на Сергея. Парень сверлил меня внимательным взглядом. Он ни к чему меня не призывал, всего лишь с напряженным интересом ждал ответа.

– Нет, – сказал я в трубку, – пока никаких новостей. Но уже сейчас могу точно сказать, что Сергей в порядке.

Озадаченная пауза в трубке.

– А сейчас простите меня, я немного занят. Свяжемся позже. Можете спокойно ложиться спать. Всего доброго!

Я выключил телефон.

– Ну, юный падаван, теперь, как говорит моя дочь, вытаскивай из машины свою пушистую задницу и иди на разведку.

– Да, вытаскивай, – поддакнула Томка.

12

Современный человек уязвим. Он настолько прочно сроднился с благами цивилизации, что без них чувствует себя незащищенным и потерянным. Как младенец, ей-богу.

Отними мобильный телефон – потеряется в большом городе, не сумеет найти таксофон, а если и найдет, то все равно вспомнит наизусть от силы два-три номера, потому что в мобильнике давно привык набирать нужные контакты лишь по именам. Весь день уйдет коту под хвост, если забудет современный человек дома мобильный телефон. Как мы жили раньше без него, без интернета, писали бумажные письма и неделями ждали ответов, назначали свидания и теряли друг друга, не имея возможности быстренько созвониться? Страшно вспомнить.

А коммунальные блага? Когда в доме отключают электричество, жизнь замирает: связи нет, потому что большинство перешли на цифровые радиотелефоны, питающиеся от розетки, телевизора нет, компьютера опять же нет, в туалете во тьме кромешной то и дело поливаешь мимо унитаза; хорошо, если плита газовая – можно сварить суп или, на худой конец, вскипятить чайник, а если плита тоже зависит от проводов – сидишь дурак дураком целый день и ищешь, к какой бы лампочке привязать веревку, чтобы вздернуться от тоски. А представьте, что при этом еще и отключили воду! Маленький конец света в отдельно взятом кондоминиуме гарантирован.

Словом, выброси современного человека на дикую природу – сдохнет.

Вот такие мысли ерзали у меня в голове, когда я сидел на обшарпанном диване в покосившейся избе на северо-западной окраине Кыштыма. Мне с трудом верилось, что всего в паре сотне метров отсюда существует какая-то цивилизация – вокзал, фонари, светофоры, магазины. Мы будто провалились во временную дыру.

Сергей привез нас в дом к своей знакомой. Точнее, в дом родственницы своей одноклассницы Нади, с которой шушукался на вечеринке, посвященной последнему звонку. Как раз о кыштымском приюте он с подругой тогда и договаривался, хотя Надя висела у него на плечах совсем по другой причине: она давно и исступленно любила Сережку Круглова, чуть ли не с третьего класса; писала записки и боялась отправить, рвала на мелкие кусочки, ругала себя последними словами за глупость и «инфантильность» (Надя всегда знала, что должна учиться, учиться и еще раз учиться, чтобы чего-то добиться в жизни, и мальчишки в этом деле только помеха). В общем, открыться перед ним она решилась только на этой вечеринке, едва ли не первой, которая свела их вместе в неформальной обстановке. Сергей выслушал ее, принял к сведению, сказал, что ему пока нечего ответить, но зато попросил об одной услуге – нельзя ли завалиться к ее двоюродной тетке в Кыштым на пару дней.

– А ты страшный человек, – сказал я. Сергей рассказывал эту историю по дороге, пока мы петляли с черепашьей скоростью по переулкам, трясясь на колдобинах, царапая о репей бока моей «хонды».

– Выбора не было, – флегматично заметил парень.

В общем, оказались мы посреди ночи в гостях у странной тетки, и, как уже упоминалось выше, в первые же минуты пребывания в ветхой избе я и задумался о том, как мы все-таки привыкли к цивилизации и насколько беспомощны без электричества, воды и туалетной бумаги с запахом яблока.

В доме тети Фимы электричество было, но его с лихвой могли заменить несколько свечей, потому что почти никаких активно используемых приборов я не заметил. Старый кинескопный телевизор, стоявший в углу на тумбочке, был прикрыт ажурной салфеткой и, судя по всему, в последний раз включался на круглосуточной трансляции «Лебединого озера». Под потолком на проводе висела грушевидная лампочка в патроне, из мебели в «гостиной» были только старое кресло, диван с накидкой в красно-коричневую полоску, небольшой квадратный обеденный стол со скатертью и полка с книгами над столом. Корешков книг я со своего места не видел, а подойти и ознакомиться с литературными предпочтениями хозяйки посчитал неуместным.

Дом явно заваливался на бок. Теннисный шарик, который Томка бросила поиграть тощей хозяйской кошке, сам по себе закатился под диван. Я мог только догадываться, что здесь творится зимой, когда все удобства – на улице, а печь в кухне (кухня же служила и столовой, и кладовой, и бог еще знает чем) была такой маленькой, что ее едва хватало на разогрев пищи в игрушечных кастрюльках.

Да, страшно далеки мы от народа, друзья мои, страшно далеки.

– Пап, – шепнула Томка, неожиданно притихшая из-за неудачи с теннисным шариком, – а кто здесь живет?

Хотел бы я на нее шикнуть, но лишь привлек бы внимание, а мне в эту минуту, наоборот, хотелось сделаться невидимым, как автомобиль Джеймса Бонда. Странная хозяйка дома пугала меня едва ли не больше, чем отсутствие цивилизации.

Серафиме Лопахиной на вид было лет шестьдесят с лишним. Седые, почти белые, волосы непослушными завитками ниспадали на плечи, морщинистую шею прикрывал ворот легкого домашнего свитера с каким-то чукотским узором на груди; плотный и не по возрасту упругий зад обтягивали потертые голубые джинсы. В свои шестьдесят тетка выглядела, пожалуй, неплохо, если бы не выражение лица: тетя Фима смотрела исподлобья, угрюмо и одновременно похотливо. Чем-то напомнила мне бессмертную гоголевскую ведьму-Панночку (из более позднего – странную тетку из бусловского «Бумера», которая очнулась от спячки, вылечила раненного бандита и снова впала в летаргический сон).

– Извините, – прокашлявшись, сказала она, – Сергей не предупреждал, что у нас будут гости, я ужина не готовила.

Тетя Фима прошла мимо дивана вразвалочку и исчезла за занавеской в углу. В тот самый момент я понял, что здесь есть еще одна комната.

Сергей, стоявший в проеме кухонной двери, вздохнул:

– Опять что-то забыла в моей комнате.

– Я все слышу! – крикнула тетя Фима. – И это моя комната!

– Но вы же сдали ее мне на двое суток!

– Как сдала, так и обратно сниму, студент, поговори у меня!

Тетка вышла из комнатушки. Выглядела она более миролюбиво, чем минуту назад, а в руке держала бутылку водки.

– Спрятала от соседа. Он, паршивец, каждый день ко мне в дом залезает и все вынюхивает, вынюхивает, вынюхивает. Был бы родственник – куда ни шло, так сосед же! Как у себя дома, сволочь… – А где, простите, муж? – спросил я.

– Известное дело… – Тетка кивнула в сторону окна, на темный двор, где гремела цепью не замеченная нами собака. – Помер. Как разбился на трассе в девяносто шестом, так больше и не садился до самой смерти, все дома валялся. От той аварии, кстати, и помер, то есть от последствий – одно легкое потерял, умер во сне, задохнулся. Я обменялся озадаченным взглядом с Сергеем. Тот пожал плечами.

– Айдате за стол, отужинаем чем бог послал. Спасибо, но мы…

Да ты не брезгуй. – Тетя Фима вышла в кухню, стала греметь шкафчиками и дверцей холодильника. – У меня огурчики соленые – ух! Я сейчас чистую скатерть постелю, посуду из серванта вытащу, все будет как в ресторане. Я ж вижу, ты парень чистенький, из городских.

Ее голос удалялся все дальше. Серафима ушла во двор через распахнутую настежь дверь. Нам выпала минутка для быстрых переговоров.

– Пап! – полушепотом воскликнула Томка, демонстрируя то ли полнейший восторг, то ли всепоглощающий ужас. – Мы здесь будем ночевать?!

Я взглядом переадресовал вопрос Сергею.

Парень промолчал.

– Мне страшно представить, юный падаван, от кого ты бежишь, если уж прячешься в таком месте. Может, в гостиницу? Я знаю, тут есть одна неплохая… – Нет.

Снова это железное «нет».

– Почему?

– В гостинице регистрация… – Даже так?

Сергей успел лишь кивнуть. Тетя Фима вернулась в дом, продолжая свой рассказ о муже: до аварии на трассе Лопахин был большим и уважаемым в Кыштыме человеком.

Улучив момент, я подошел к Сергею и шепнул на ухо:

– Ты со мной не рассчитаешься.

– Рассчитаюсь. Давайте только поужинаем. Идемте, нельзя сердить тетю Фиму.

Через двадцать минут мне стало хорошо. Три стопочки ледяной водки отогрели черствую душу, и странная кыштымская тетка перестала казаться гоголевским артефактом. Я даже позволил себе какое-то время не вникать в проблемы Сергея Круглова и просто предаться отдохновению от трудов праведных, тем более что «юный падаван» охотно составил мне компанию. На столе стояли тарелки с вареной картошечкой, солеными огурчиками, холодной говядиной и банка маринованных грибов. Томка играла в комнате с кошкой и недовольства жизнью пока не проявляла. Часы показывали половину двенадцатого.

На третьей рюмке тетя Фима разговорилась.

– Вот сейчас выпьете, поедите, отдохнете, а завтра будет новый день, как говорил мой Додик.

– Додик? – переспросил я.

– Муж мой покойный. Вообще-то его звали Эдуардом, но я никогда терпеть не могла это имя. Э-ду-ард – как будто палатку ветром сдуло. Мне больше нравилось Додик, тем более что и по жизни он таким был…

13

Эдуард Васильевич Гамаков, он же Эдик, он же впоследствии Додик Сраный, в детстве мечтал служить в разведке. Уже в возрасте семи лет, скача на деревянном бревне с деревянной же саблей в хилой ручонке, он точно знал, чему посвятит свою жизнь.

Защите Родины.

«Есть такая работа – Родину защищать!», – эту фразу он запомнил наизусть с самого первого семейного просмотра фильма «Офицеры». Папа Эдика служил на границе в Забайкалье, воевал с «узкоглазыми» (Додик очень смеялся над этим словом), нрава был крутого и отпрысков своих воспитывал как будущих бойцов, защитников Родины от разной империалистической сволочи.

Увы. Папа, конечно, умел здорово мочить «узкоглазых», но к воспитанию детей оказался совершенно непригоден. Отпрыски со временем пошли по кривой дорожке.

Старший сын Арсений Гамаков пошел сразу, едва начал читать. В школе учился на одни «пятерки», к спорту интереса не проявлял, а на советские фильмы про войну реагировал сыпью и поносом. После школы с легкостью поступил в университет, где из него сделали просто форменного дебила: днями и ночами читал парень книжки, писал конспекты, доклады, участвовал в семинарах, потом, паршивец, увлекся изучением творческого наследия Достоевского, а под конец уже откровенно издевался над папой, начав собственноручно писать стихи и эссе. Правда, по окончании университета Сенька честно отслужил в Советской Армии, но и оттуда вернулся ничуть не поумневшим. Более того, парень стал вести крамольные разговоры: дескать, Родину-то нужно защищать не от узкоглазых, толстопузых и прочих империалистов, а прежде всего от тех, кто эту Родину населяет. Получив окончательную анафему от героического отца, Сенька отдалился от семьи и женился на какой-то плоскогрудой интеллигентке, не способной приготовить борщ.

Сам Арсений считал, что легко отделался: патриотический папа мог запросто сделать сыну «рекомендацию» в соответствующие органы, где из молодого нигилиста окончательно вышибли бы дурь. Эпоха на дворе стояла болотная, пахучая. Сеня не стал искушать судьбу, собрал вещички и махнул с немкой-женой в Европу, в Западную Германию, помогать тамошним филологами познавать загадочную русскую душу через творчество Федора Михайловича. Однажды на Новый год от него пришло письмо, где он радостно сообщил, что немцев интересует персона Раскольникова. Они, гады, находят его актуальным.

Словом, вся надежда оставалась на младшего сына Эдуарда, и тут уж героический папа не собирался упускать своего.

К моменту эмиграции брата-предателя Додику Сраному стукнуло семнадцать. За три месяца до окончания школы мама с папой устроили мальчику тестирование. Результаты озадачили: Эдик не питал ненависти к империалистам. Напротив, мальчик выяснил, что у них имелось очень много интересного – «Битлз», «Дип Перпл», кока-кола и классные джинсы. Вот если б можно было все это у них отнять, тогда, пожалуй, он отправится на фронт, а за какие-то сомнительные идеалы – извините, фигу. Нельзя сказать, что Эдик получился диссидентом, но молодая кровь бурлила, а папаша вконец достал бесконечными монологами о коварстве израильской военщины, да и по телевизору этого добра хватало. К тому же у друзей-одноклассников, родители которых ездили за рубеж по дипломатической или научной линии, давно имелись кассетные магнитофоны, модные штаны, смешные круглые жвачки и фирменные грампластинки. К окончанию школы Додик стал махровым меломаном, а Родину вместе с Кобзоном и программой «Время» видал в одном месте.

Из этого зачина, пожалуй, что-то могло получиться, будь у Эдуарда хоть половина той целеустремленности и готовности отстаивать идеалы, что имелись у старшего брата. Но Гамаков-младший сломался. В армию его не взяли из-за проблем со зрением, политехнический институт по специальности инженер-технолог он закончил исключительно по просьбе матери, затем покорно, словно теленок на убой, отправился работать по распределению в далекий северный городок, лишенный культурных связей со столицами. По возвращении почти угас. Весь его нигилизм в остаточном виде выразился в скоропостижной женитьбе на женщине, что была старше на целых семь лет и работала водителем троллейбуса.

Серафима Лопахина, крупная 32-летняя особа с громким голосом, хиппообразного парня отметила сразу, едва встретив на вечеринке в студенческом общежитии. Жирные немытые волосы, неуместные очки а-ля Джон Леннон на носу, пахнущая потом и одеколоном голубая рубашка, дырка на пятке – во всем этом угадывался особый интеллигентский шарм. Пил Эдуард больше остальных, но и говорил без умолку, а говорил вещи интересные, для студенческой компании, собравшейся пожрать, довольно нетипичные. Он рассказывал то, что слышал от брата и черпал из его редких, переданных с оказией, писем.

«Все совсем не так, как нам говорят, – поведал равнодушной аудитории Додик, размахивая руками, – все обстоит совершенно другим образом. Вы живете на внешней стороне шара, а не на внутренней!».

Он вещал и вещал под ленивые аплодисменты и гогот собутыльников, пока не затих, сидя в кресле. Серафима Лопахина, к своим годам уже побывавшая замужем и успевшая развестись, прибрала парнишку к рукам. С помощью товарищей погрузила в такси и отвезла к себе на квартиру, двухкомнатную халупу-вагончик. Эдик проснулся на скрипучем диване, увидел рядом женщину с большой и красивой грудью, небрежно спрятанной под ночной рубашкой, сильно испугался и хотел сбежать. Но коварная незнакомка молниеносно стянула рубашку через голову, не оставив парню никаких шансов на отступление.

Эдик утонул в ней, погрузился в пучину страсти, забыв о тошнотворном привкусе во рту после алкоголя, забыв о том, что ему следовало появиться на работе (он служил курьером в редакции газеты с романтичным названием «Коммунист»), забыв обо всем, что когда-то казалось важным. Воистину, если дьявол хочет отвлечь мужчину от дел праведных и следования предначертанному пути, он посылает ему бабу с большой грудью.

Дьявол знает, как разоружить мужчину.

Додик женился, порвал с родителями. Серафима Лопахина наотрез отказалась не только дружить с ними, но и просто знакомиться. «Хватит с меня моей первой семьи! Мне поздно меняться, я не собираюсь на четвертом десятке играть в покладистую сноху. Просто передай привет». Эдик не возражал. Расписались в ЗАГСе в присутствии двух знакомых, отметили вчетвером в ресторане и укатили в Сочи. Родителям он позвонил из телефона-автомата с пляжа: «Папа, не сомневайся, я обязательно встану на защиту Родины, если на нее нападет коварный враг. А сейчас я счастлив».

Серафима любила его с утра до вечера. Наверно, именно в тот период он и получил от нее прозвище Додик, потому что чаще предпочитал занимать позицию снизу. Ему нравилось, как мясистая, сочная Фима извивалась на нем. О, это была страшная женщина, и Додик пропал совершенно.

Годы помчались нескончаемой чередой, ускоряя и ускоряя бег. Годы укладывались в неровные стопки, словно старые газеты в чулане, желтели, зазубривались по краям, и буквы в статьях уже плохо читались, и фотографии становились похожими на наскальные рисунки. Когда Додику исполнилось тридцать, Серафима от него забеременела. Он пытался взбрыкнуть, ибо к воспитанию собственных детей считал себя не готовым, но Фима раскрыла паспорт на странице с датой рождения и напомнила, что ей уже под сорок, а у большой груди есть и еще одно предназначение. Додик сдался.

Когда ему стукнуло тридцать пять, а жене, соответственно, сорок два, в магазинах закончились еда, одежда и обувь. Дочь Наташа все время болела, простужаясь от любого сквозняка. Додик по наущению жены открыл кооператив по сборке, продаже и ремонту электронно-вычислительных машин. К концу восьмидесятых половина компьютеров в городе закупалась только у него, он стал вхож в деловые круги, завел дружбу с чиновниками и рэкетирами. В общем, стал крут, хотя под личиной взрослого и уверенного в себе мужчины по-прежнему скрывался интеллигентный Сраный Додик, все еще надеявшийся когда-нибудь объяснить соплеменникам: мы живем на внешней стороне шара, а не на внутренней…

В девяностых немного поиграл в политику. Жена Серафима, пожелавшая оставить звучную литературную фамилию Лопахина, нашла школьных знакомых в региональном отделении одной из партий патриотического толка. Попросила мужа дать немножко денег на избирательную компанию. Додик не хотел ссориться с друзьями из мэрии, придерживавшихся других политических взглядов, но жену послушался и денег патриотам отсыпал. Серафима университетов не кончала, всю жизнь сидела за баранкой то в троллейбусе, то в грузовике, а потом дома с ребенком, но чутье имела, что называется, бабье. Она сказала, что в этой стране израильская военщина всегда будет актуальна, поэтому дружить надо со всеми.

Она оказалась права. Вчерашние чиновники городской администрации очень быстро стали оппозицией, а антисемиты из подвалов переехали в солнечные кабинеты администрации. Кто-то из них запомнил жест доброй воли Эдуарда Гамакова.

Додик оказался в мэрии.

Дочь Наташа любила отца, но не уважала. Росла послушным ребенком, однако, по всем правилам педагогической науки, внимала не словам родителей, умным и правильным, а их реальным поступкам. Ничто не выдавало в папе мужчину, способного принимать самостоятельные решения. Их принимала мама. Его карьера, его профессиональные достижения – это ее достижения. Выбор блюд на ужин – ее выбор. Выбор фильма, на который можно отправиться всей семьей – ее выбор, преподнесенный так, будто решение принял отец. Все прекрасно понимали, как устроена жизнь в их маленьком мире, но папа отводил глаза, а мама пожимала плечами.

Однажды Наталья, едва отметившая восемнадцатый день рождения, решилась заговорить. – Мам, ты всегда утверждала, что за успешным мужчиной обязательно стоит женщина.

– Именно так. Ты не согласна?

– Отчасти. Меня вот что интересует: кто же тогда стоит за мужскими неудачами? Никого нет?

– Не понимаю, о чем ты?

– Ты все прекрасно понимаешь. Мы привыкли к мысли, что именно тебе папа обязан всем, что у него есть. Но кому он обязан своим сердечным приступом и ежедневной потребностью в выпивке?

– О чем ты?

– Перестань. Не делай вид, что ничего не замечаешь. Папа много работает, много зарабатывает, строит дом и ухитряется не подличать. Сидеть на муниципальном заказе, иметь отношение к распределению бюджетных средств и – не красть? Это почти аномалия. Но скажи, почему ему так паршиво? Почему он все чаще запирается в кабинете и молчит, когда его спрашиваешь о делах? Ты не хочешь подумать об этом и при случае разделить ответственность?

– Ответственность за что?

Разговор имел все шансы превратиться в миниатюру Райкина и Карцева про парня по фамилии Авас. Наташа больше никогда не поднимала эту тему.

Додик скисал все больше. Галстук стал давить, костюм висел на плечах мешком. Однажды он сел в свою новую «Тойоту Рав-4», хотя до сих пор предпочитал подержанный «лэндровер», купленный у товарища, и уехал кататься по трассе. Вернулся домой лишь через месяц в гипсе и с продавленной грудью.

Наташа тем временем познакомилась с настоящим шведом, белокурым и с двумя рядами сверкающих на солнце зубов. Он работал в региональном представительстве шведской электронной компании. Срок контракта истекал, парень собирался возвращаться на родину, и Наташа решила не упускать счастья. Вышла замуж. Уехала. Вернулась лишь на похороны отца, а потом уехала снова, оставив упрямую мать одну…

14

– А что же с вами случилось?

Я поймал паузу, чтобы задать очень актуальный вопрос. Судя по рассказу, жизнь Серафима прожила богатую на события, однако ее нынешнее бытие наводило на мысль, что мы с Сергеем выслушали весьма витиеватую сказку.

– Когда Додик умер, я потеряла все. Переписала за долги двухэтажный дом и машину. Злые люди виноваты… – …и водочка.

Она глянула на меня сердито. Я живо представил Серафиму Лопахину в молодости. Пожалуй, я бы сам «пропал совершенно», как и несчастный Эдуард.

– А ты не суди! Не суди! И тебя никто не осудит! Это моя жизнь, понял! Ты давай разливай остатки, пользуйся моим гостеприимством и проваливай!

Я приложил палец к губам, прося ее говорить тише, чтобы не напугать дочку, а потом кивнул Сергею:

– Отольем.

Мы вышли во двор. Невидимая собака перестала греметь цепью, фыркнула недовольно и затихла в будке. В углу двора во тьме за сеткой копошились куры, дальше чернел сарай, в нем обитала крупная живность. Рядом с сараем в конце черной от грязи тропы угадывался бункер сортира.

Я закурил. Протянул пачку Сергею, но тот отказался.

– Правильно, здоровее будешь.

Мы помолчали. Вдалеке пели сверчки, воздух был наполнен свежестью, смешанной с типичными сельскими ароматами. Несмотря на ужасный вид, хозяйству Серафимы было еще далеко до полного упадка.

– Врет старуха? – спросил я.

– Не знаю. Надька говорила, что тетка странная. Похоже, коттедж и машина точно были, а вот насчет мужа в мэрии сомнения берут.

Я кивнул, выпустил в небо струю дыма.

– Ладно, бог с ней. Давай о тебе.

Сергей ждал вопроса и давно приготовился. Вынул из заднего кармана джинсов маленький блестящий предмет, положил его на ладонь и подставил к свету луны. Я не сразу узнал компьютерную флэшку. – Я думаю, что им нужно это.

– Что – это? И кому – им?

Сергей сжал ладонь, опустил руку.

– Вы Марка Цукерберга знаете?

– Что-то знакомое, – соврал я.

– А фильм «Социальная сеть» помните?

– Кажется, номинировался на Оскара.

– Точно. В нем идет речь о том, как создавался «Фэйсбук». Это социальная сеть, с которой были клонированы все остальные, включая наши российские. «Фэйсбук» создал Марк Цукерберг, самый молодой богатый сукин сын планеты.

Сергей сделал паузу. Его левый кулак с зажатой флэшкой то сжимался, то разжимался. Правая безвольно висела у бедра.

– Ты не левша, случаем?

Сергей разжал ладони, посмотрел на них.

– Переученный. В детстве хоккейную клюшку под левую руку выбирал, футбольный мяч пинал левой, но пишу правой.

– В футбол и хоккей играл?

– Как все. А что?

– Ничего, продолжай.

– Хм… ладно. В общем, считается, что Цукерберг украл идею. Точнее, не украл… как бы точнее выразиться… он просто выполнил работу по заказу, но когда понял, что у него получилось, решил кинуть заказчиков. Запатентовал сеть под своим именем, усовершенствовал и заработал миллиарды. – Но ведь он все сделал сам, так?

– Так, но…

Сергей вздохнул. Я начинал понимать, к чему он клонит.

– Кому принадлежит ребенок, выношенный и рожденный суррогатной матерью? Вы должны знать законы и вы понимаете, что никакой суд в мире не помешает суррогатной матери оставить ребенка себе. Те несчастные, что заплатили ей за беременность и роды, иногда седеют, ожидая решения в отведенные законом сорок восемь часов.

– Серега…

Он посмотрел на меня с надеждой. Наверно, с надеждой – я не мог точно разглядеть в полумраке. – Ты удираешь от заказчиков?

Секунды молчания. Затем короткий ответ:

– Хм…

Я шмыгнул носом, бросил недокуренную сигарету в пустое ведро у крыльца. Окурок вспыхнул искрами.

– Это круто, падаван. Я искал беглеца, затюканного жестоким отчимом, а нашел хакера, укравшего важную информацию. Ты знаешь, во что ввязался?

Сергей только хлопал глазами. Конечно, черта с два понимал это волосатый балбес! – Деньги за работу получил?

– Да.

– Много?

– Достаточно для того, чтобы нанять вас.

– Нанять для чего? Для защиты? Парень, я не собираюсь защищать вора.

– Я не вор!

Сергей спрыгнул с крыльца, пошел в темноту. Спустя мгновение я услышал звон алюминиевого ведра и звук, похожий на разливающуюся жидкость. Сергей выругался, помянув недобрым словом хозяйку.

– Черт… не крал я ничего! Я только к примеру про Цукерберга вспомнил! Вы знаете, на каких бабках они сидят? Вы таких сумм в руках, наверно, никогда не держали… да что там «не держали» – живьем вообще не видели! Там такое количество нулей, что в глазах рябит, а вы говорите…

Парня понесло. Видимо, носил в себе эту информацию очень долго, а я стал для него человеком, вынувшим пробку.

Но нужно было регламентировать фонтан.

– Так, дружище, пойдем-ка.

Я добрался до него в темноте, наступив по дороге в жижу, где пролилось содержимое ведра. Взял парня за локоть и повел в огород. Тропа вела мимо туалета и сарая с большим животным. Зверь уже спал, мирно пофыркивая. Наверно, это был здоровенный хряк.

Мы вышли к небольшому вспаханному участку в пару соток. За покосившейся изгородью у дальнего края поляны открывался потрясающий вид – далекие горы к северу от Кыштыма, дремавшие в ночной дымке. Я втянул ноздрями воздух.

– Рассказывай по порядку, я уже спать хочу, да и ребенок вымотался.

– Хорошо. В общем, на меня через общих знакомых вышли какие-то люди, просили прощупать систему безопасности их клиентской базы. Какая-то очень важная база, мне не объясняли. Обычное дело, у меня эта операция занимает от силы неделю. Я давно зарабатываю этим на жизнь. Мать не знает, а отчим и подавно. Зачем им? Я не лезу в чужой карман, сам себе покупаю завтраки, на шее не сижу, а им это вполне нравится.

– И они не интересуются источником твоих доходов?

– Не знаю. Сам удивлялся. Но со временем привык. Чем меньше вопросов от предков, тем лучше.

«Да уж, – подумал я, – для мальчишки лучше не придумаешь, а вот почему родителей-то не интересует ничего?».

– В общем, – продолжил Сергей, – хватало и на кафе-мороженое, и на новые гаджеты. Но тут… фигня такая случилась, Антон Васильевич. Вскрыл я информационную базу как орех, а там…

Он оглянулся. Я чиркнул зажигалкой, чтобы прикурить. В бледном оранжевом свете лицо хакера выглядело изможденным и даже пустым.

– Короче, – шепотом сказал он, – там куча известных людей города, какие-то счета, адреса, фотографии, номера телефонов, фамилии жен, членов семей, любовниц, детей, номера автомобилей. Полный трындец! – Да ладно! – не поверил я.

Серега положил ладонь на грудь.

– Антон Васильевич, я сам офигел! Я такое только в кино видел. Ну, в реальной жизни тоже всякое случается: то номера телефонов у мобильного оператора в сеть сольют, то информацию по платежам стырят, как в Яндекс-деньги недавно, помните? Я думаю, что и у ФСБ полно возможностей забраться к любому из нас и в кошелек, и в телефон. Но чтобы такая база!!! Я когда это открыл, сначала не поверил, подумал, что просто пустышка для теста, «веселые картинки». Знаете, я уже взламывал такие, что-то вроде экзамена проходил в одной айтишной компании…

Тут он резко тормознул. Я лица не разглядел, но по голосу понял, что парень наткнулся на какое-то сложное воспоминание. Я реши его немного подтолкнуть: – Прошел?

– Нет… Стал бы я халтурку брать и бегать сейчас по кустам, если бы устроился на официальную работу! Не взяли. Слишком хорош для них, наверно.

Сергей помолчал немного.

– В общем, когда я все это открыл, позвонил заказчикам и сказал, что с продуктом еще нужно повозиться. Соврал, в общем.

– Зачем?

– Хотел выиграть время, чтобы решить, что с этим делать.

– Ты показывал результаты кому-нибудь?

– Н-нет.

Он колебался, я засек короткую паузу. Врет?

– То есть ни перед кем ты своими достижениями не хвастался?

– Издеваетесь! Чем тут хвастаться.

– Совсем никому?

Мой нажим возымел эффект. Сергей не мог отнекиваться бесконечно. Он опустил голову. Мне показалось, что он сейчас заплачет.

– Вовке сболтнул.

– Приятелю своему?

– Да. Вы, я так понимаю, с ним уже познакомились, раз нашли меня.

– Правильно понимаешь. Вы с Вовкой стоите друг друга. Ты выбалтываешь коммерческую информацию другу, смываешься в неизвестном направлении, по секрету сообщая ему свой номер, а друг выдает тебя первому встречному.

– Не первому. Второму. До вас с ним разговаривал человек, представившийся ментом.

Тут я замер. Рука с сигаретой повисла в воздухе. Действительно, человек, по чьим следам я пришел к Володе Хомутову, мог быть и не ментом вовсе.

– Ты говоришь, тебя обложили так, что даже в местной гостинице можно засветиться?

– Угу. Понимаете теперь, на кого я сработал?

– Нет, не понимаю. Как тебя вспугнули?

– Позвонили по телефону, потребовали, чтобы я переслал по указанному электронному адресу все ключи и коды, как мы и договаривались. Я сказал, что сначала должен получить вторую часть гонорара. Они заартачились. Тогда я сказал, что информации они не получат, пока я не увижу деньги. Позавчера вечером они ждали меня возле школы… я узнал одного, он со мной и общался все это время как посредник от заказчика. Он хотел посадить меня в машину и увезти на разговор, но я увернулся. Повторил свое требование. Не стал искушать судьбу, договорился с Надькой, она рассказывала, что у нее есть место в Кыштыме, где можно кости бросить так, что днем с фонарями не найдешь…

«Точно, – мысленно согласился я, – практически клоака, если не считать огорода и здоровенного хряка в сарае».

– …после разговора с вами по телефону я заметил, что меня пасут. На мост меня подбросил обычный бомбила. В общем, остальное вы видели сами.

– Да, видел. И могу уже сейчас сказать, что это паршиво, друг мой.

– Почему? – спросил Сергей взволнованно. Ему пришелся не по вкусу мой пессимизм.

– Потому что тебя сдал кто-то из друзей.

Он шумно выдохнул.

– Не может этого быть!

– А как я здесь очутился? Вовчик сдал тебя мне, мог сдать еще кому-то.

Сергей покачал головой, отвернулся. Он пытался убедить себя в невозможности подобного сценария.

– А о тете Фиме еще кто-нибудь знает, кроме племянницы?

Сергей промолчал. Или не услышал вопроса, или проигнорировал.

– Ладно, не важно, – сказал я. – Дай флэшку.

Сергей безвольно протянул ее мне. Я внимательно оглядел серебристый предмет с цепочкой. Удивительное дело! Какой большой кусок жизни можно теперь упрятать в этом фрагменте пластика – и фотографии, и фильмы, и музыку, и кучу книг! Все, что стоит у меня в кабинете на полках, впитывая многолетнюю пыль, с помощью этого предмета можно носить в кармане штанов.

Мир стал совсем маленьким.

– Объем? – спросил я.

– Четыре.

– Хочешь сказать, что все твои «веселые картинки» умещаются на четырех гигабайтах? – Нет, здесь только коды и пароли. Базу я скачал к себе в ноутбук.

– Он с тобой?

– Конечно. Хотите взглянуть?

– Завтра.

Я выразительно зевнул, давая понять, что разговор окончен, и направил стопы к дому. Сергей медленно поплелся следом.

В избе я обнаружил, что Томка спит. Кошка улеглась рядом, свернувшись клубком.

– Замучила меня вопросами твоя дочка, – засмеялась Серафима. – «А как вас зовут, а почему у вас нет детей, а почему дом такой старый, а можно ли дать кошке колбасы, а есть ли у вас колбаса»… Шебутная.

– Спасибо. Где нам можно лечь?

– В маленькой комнате. Парню я постелю на полу.

– А вы сами?

Фима махнула рукой. Ушла на кухню, погремела посудой, потом позвала: – Солдат, тут еще по одной можно.

Я долго не мог уснуть. Никогда не сплю на чужих постелях (и уж тем более в чужих покосившихся избах на скрипучих кроватях с продавленной сеткой), ворочаюсь, прислушиваюсь к шорохам, присматриваюсь к теням и бликам за окном. Так уж я устроен. Отчаянно завидую дочке, способной вырубиться в любое время в любом месте под любое шумовое сопровождение. Ее детская комната в нашей квартире долгое время имела общую стенку с сумасшедшей соседкой. Врачи поставили ей диагноз шизофрения. Почти каждый вечер бабка, выпив водки, принималась разговаривать с незримыми гостями. Вопила так, что слышал даже я из своей спальни, но Томка и ухом не вела, хотя источник звука находился в метре от нее через стенку. Старуха, к слову, съехала год назад – дети продали квартиру новым хозяевам, и теперь у нас тишина.

В доме Серафимы Лопахиной (я не переставал смаковать это роскошное дворянское имя) Томка спала точно так же, как и у себя дома, положив ноги мне на грудь и раскинув руки, как птица в полете. Я едва смыкал глаза, как снова приходилось отбрасывать от себя детские конечности. Здесь, в маленькой комнатке, умещалась лишь кровать, небольшой столик с двумя стульями и несколько коробок с книжками. Я заметил, что книг у Лопахиной везде было много. Если она и придумала легенду о Додике, то далеко не всю. Скорее, приукрасила местами. На интеллигентское прошлое семьи Гамаковых-Лопахиных указывали многие предметы в доме: помимо упомянутых книг, это были серебряные ложки в серванте, несколько по виду очень старинных икон, спрятанных за рюмками, фотографии, на которых изображены очень умные и светлые лица. Сейчас, ночью, наше временное пристанище уже не казалось таким уж мрачным и беспросветным. Впрочем, может, все дело в хмельном благодушии.

Около двух часов ночи под тиканье часов в большой комнате я начал засыпать. Но тут же снова проснулся. Кто-то прошел по двору мимо окна.

Я приподнялся на локтях. Кровать заскрипела. Я замер. Несколько секунд ничего не происходило, только собачья цепь во дворе брякнула звеньями.

Показалось? Приснилось? Едва ли. Я отчетливо видел тень, пронесшуюся мимо окна.

Но почему тогда я не услышал никаких других звуков? Ведь пес, каким бы ленивым он ни был, не оставит без внимания посреди ночи нежданного гостя.

И тут я услышал… Глухие шаги в обратную сторону. Я уставился в окно, ожидая, что сейчас, на фоне бледного лунного света, увижу нечто. Сердце мое забилось так энергично, что, казалось, весь дом услышит стук.

И я увидел!

Все окно заполнил человеческий силуэт. Взлохмаченная голова, два больших уха, как у Чебурашки. И глаза… о, черт, глаза! Николай Олялин в роли Силантия из «Пропавшей экспедиции»!

Человек прильнул к стеклу, поднял руки, чтобы заслонить мешающий ему лунный свет, и стал пожирать меня глазами.

Я едва не заорал от ужаса. Прямо передо мной разыгрывалась деревенская готика. «Семья вурдалака» Алексея Толстого! Я подскочил на кровати, поднял руку с вытянутым средним пальцем и выставил ее в сторону окна. Силуэт тут же исчез. Вдогонку еще раз звякнула собачья цепь.

И тишина.

По моей ледяной спине потек пот.

Я рухнул в постель. Томка зашевелилась, причмокивая губами, перевернулась на другой бок. Такая сонная, сладенькая, мягонькая…

Я прижался к ее спине, обнял, уткнулся носом в шейку. Прежде чем закрыть глаза, быстро обернулся к окну.

Ничего. Видимо, мне все это привиделось. Или мертвый Додик Сраный приходит сюда по ночам, чтобы спросить у жены: «Почему?!».

– Надо меньше пить, – вслух прошептал я.

В ответ Тамарка тихо пукнула.

15

Проснулся я рано, как обычно и случалось в чужих местах. Посмотрел на часы в телефоне – шесть сорок пять. Нереально рано для меня. Дочка продолжала сопеть носом, уткнувшись в стену, на которой висел древний расписной ковер. Я осторожно встал, загородил край кровати подушками, чтобы Томка не свалилась на пол, вышел в большую комнату, пересек ее по дуге, пытаясь не наступить на лежащего на полу «студента», и проскочил в сени. Серафима спала на диване, исполняя носом «Полет шмеля».

Утро было потрясающим. Мое любимое утро – свежее, солнечное, с запахом росы на траве, с дыханием просыпающейся природы. В такие минуты я всегда задавал себе вопрос: на что уходит жизнь?

Ненавижу этот вопрос, он вгоняет меня в тоску.

Я прошел к огороду, к тому самому месту, где мы ночью разговаривали с Сергеем. Уральские горы вдали выплывали из голубоватого утреннего тумана. Черт возьми, подумал я, выращу дочку, выдам ее замуж, заработаю достаточно денег – и построю здесь, в этой курортной зоне, двухэтажный домик с деревянной верандой, выходящей на озеро, сделаю собственными руками кресло, усядусь с книжкой и пледом и буду думать о вечности…

Но все это пока лишь мечты. В кармане моих джинсов лежала штучка, из-за которой у школьника-выпускника возникли загадочные проблемы. Нужно было с этим разбираться.

Сергей проснулся быстро, едва я прикоснулся к его плечу. Протер глаза, посмотрел на меня дико, как на чудовище.

– Не пугайся, – шепнул я, – это еще не смерть твоя.

– Надеюсь, – выдохнул студент. – Нам пора?

– Да. Ты в бадминтон играешь?

Через сорок минут мы уже мчались по витиеватой лесной дороге вдоль курортного побережья Озера.

Завтракали на ходу. Томка капризничала – она не выспалась, долго возмущалась, что ее разбудили в такую рань, и теперь наматывала мои кишки на свой маленький кулачок, придираясь то к скорости движения, то к яркому солнцу, бьющему в глаза, то к неудобному креслу (к слову, детское кресло действительно следовало поменять – Томкина попка его давно переросла). Я откупился йогуртом, купленным в круглосуточном магазине недалеко от железнодорожного вокзала Кыштыма, а напоследок всучил плейер с «Томом и Джерри». Нам с Сергеем нужно было поговорить.

– Старуха не обидится? – спросил я.

– Не должна, – ответил парень, жуя булку. – Я сунул ей под подушку немного денег, а на столе в кухне оставил записку. Куда мы вообще едем?

– В одно интересное место. Пересидите с Томкой несколько часов, пока я работаю. – Эээ…

Сергей онемел. Перспектива заниматься шестилетней девочкой его не прельщала. Но иного выхода не было. Мне частенько приходилось рисковать, оставляя дочь в самых неподходящих местах, и компания семнадцатилетнего школьника, способного зарабатывать деньги и обслуживать себя вдали от мамы, была далеко не самой ужасной.

– Да-да, не смотри на меня так. Я оставлю вас в надежном месте на несколько часов. Максимум – до вечера. У меня в багажнике лежит комплект для бадминтона. Вам с Тамарой будет чем заняться.

– Бадминтон! – воскликнула Томка. – Ура! Ты умеешь играть в бадминтон?

Сергей обернулся. Проглотил кусок булки, едва не застрявший в горле. – А ты умеешь слушаться? – спросил он в ответ.

– Иногда!

Две пары глаз принялись сверлить меня: одна – восторженно, другая – с мольбой. – Вы подружитесь, – резюмировал я.

«Надежным» и «интересным» местом была та самая база отдыха «Чайка» на берегу Озера, о которой я некоторое время назад рассказывал. Мое любимое место. Если точнее – мое место. У каждого человека должен быть уголок, где он, гипотетически, если отсечь возможность вечной жизни, хотел бы умереть. Когда мне придет время отдавать концы, я хотел бы находиться на берегу Озера, сидеть на песке или на камне у воды с бутылкой шампанского в руке, смотреть на далекий Остров и вдыхать свежий и влажный воздух Величия.

Едва завидев ворота базы, Томка радостно заверещала, а это значило, что я мог спокойно ехать в город.

– Пап, мы приехали ловить рыбу? Точно, я узнаю это место! Папочка, как ты мог угадать, что я именно сюда хочу?!

– Ну, я же твой папочка.

Пока я заезжал в ворота, приветствуя кивком и улыбкой знакомого охранника в будке, пока искал место на парковке, довольно плотно заполненной машинами, Сергей Круглов продолжал хмуриться. Сложная гамма чувств отражалась на его юношеском лице. Парень пытался понять, а не погорячился ли он, призывая меня на помощь. Что ж, пусть помучается, ему полезно. В любом случае, повозиться с моей дочуркой ему придется.

Наконец, я заглушил двигатель. Дочка сразу кинулась отстегивать ремень безопасности, но я обернулся назад и велел оставаться на месте.

– Так, ребята, послушайте меня внимательно.

Томка наигранно вздохнула. Сергей подобрался.

– Я оставлю вас до вечера здесь. Тома, слушайся дядю Сережу… – Ага.

– Ты меня слышишь? – Я повысил голос. Томка вполне могла пропустить мои слова мимо ушей. – Да, папочка.

– Тогда повтори, что ты должна делать.

Она игриво закатила глазки.

– Ну, я должна поиграть с дядей Сережей в бадминтон. Сергей ухмыльнулся.

– Нет, милая, бадминтон вторичен. Ты должна слушаться его во всем, что бы он тебе ни сказал. Скажет «дай руку» – ты дашь ему руку. Попросит ногу – отдашь ногу. Попросит сидеть рядом – ты послушаешься. Если ты не готова мне это обещать, я прямо сейчас отвезу тебя бабе Соне. Ты понимаешь?

На самом деле ни черта не отвезу, потому что баба Соня на семинаре, но даже если бы она и ожидала нас дома с пирогами, я все равно не потащусь за сотню километров только ради того, чтобы скинуть ребенка. У меня и так не очень много времени.

Очевидно, эти мысли отразились у меня в глазах, потому что Томка ответила: – Не отвезешь. Но я буду слушаться.

– Обещаешь?

– Да, папочка. А теперь можно мне выйти? В машине жарко.

– Хорошо, выйди, но чтобы я тебя видел.

Она только этого и ждала. Уже через пять секунд девчонка захлопнула дверцу с другой стороны и побежала поздороваться с директором базы Константином Николаевичем, который как раз присел на скамейку рядом с одноэтажным зданием столовой покурить в компании двух симпатичных поварих. Когда мы остались одни, Сергей спросил:

– Вы уверены?

– Привыкай к ответственности.

– Считаете, мне требуется? – В уголках губ засела высокомерная ухмылка.

– Считаю, что ваше поколение слишком много времени проводит в интернете. Боюсь, я буду гореть в аду за столь беспечное отношение к собственному ребенку, но мне кажется, что ты справишься.

– Постараюсь.

– Это несложно. Поиграй с ней в бадминтон, а все остальное время можешь сидеть на понтоне и смотреть на воду, пока она ловит рыбу сачком.

– Сачком?! – Сергей удивился так искренне, что я испытал некое подобие гордости за дочку.

– Да, обычным детским сачком для ловли бабочек она уделала взрослых мужиков, проторчавших весь день с удочками. Она не будет тебя сильно обременять, но постарайся проявить характер, когда потребуется.

Я положил ему руку на плечо. Сначала мягко и по-дружески.

– Уж постарайся, а иначе… – Я сжал пальцы. – Понимаешь?

Он отвернулся.

– Что-то зачастили с угрозами в мой адрес.

– Заслужил. А теперь идем.

База отдыха «Чайка» была довольно компактная и тихая, окруженная плотным сосново-березовым лесом. В центре напротив столовой и магазина стоял двухэтажный гостиничный корпус, а слева от него вдоль забора тянулся длинный ряд деревянных финских домиков. От самого крайнего, восьмого, вела тропа к берегу. Никаких излишеств, истинный минимализм, сохранившийся еще с советских времен, но главное – тишина и покой. О большем и мечтать трудно.

Я поздоровался с Константином Николаевичем. За годы моих визитов мы неплохо подружились. Он по предварительному звонку придерживал мой любимый крайний домик. Иногда мы сидели за столом возле домика, выпивали и разговаривали. Как и весь персонал, он жил здесь круглый год, в соседнем поселке. Седой, сухопарый и малоподвижный мужчина всегда находил пару теплых слов для любого гостя, а меня всегда встречал крепким рукопожатием.

– Открываем сезон? – поинтересовался Константин Николаевич.

– Вроде того. У меня к вам просьба.

– Весь внимание.

Я объяснил суть дела. Выяснилось, что один из двух номеров восьмого домика был свободен. Директор базы пообещал присмотреть за молодыми людьми и даже лично сходил в кладовую, вытащил две крепкие ракетки и внушающий доверие волан – не чета моим. Томка тут же схватила их в охапку и помчалась на волейбольную площадку за гостиничным корпусом.

Я вновь придержал Сергея.

– Давай ноутбук.

Парень замешкался. Он прижимал сумку с компьютером к груди, как мать прижимает дитя.

– Не дрейфь, твое домашнее порно разглядывать не собираюсь. Напиши мне путь к твоей взломанной базе и как ее открыть. Я покажу своим ребятам, они ее пощупают.

Сергей кивнул, но с аппаратом все же расстался не сразу. Я далек от мистического преклонения перед гаджетами, но что-то подсказывало мне, что родной ноутбук для такого парня как Серега Круглов – все равно что тачка для гонщика или лошадь для цыгана. Отдавать компьютер в руки малознакомого типа, с которым общаешься всего несколько часов? Кошмар…

Он снял сумку с плеч, вынул бук, присел на ближайшую скамейку. Несколько минут я наблюдал, как он водит пальцем по манипулятору и молотит по клавиатуре. Вскоре Сергей захлопнул крышку и отдал аппарат.

– Я открыл сеанс и сделал так, чтобы он не отключался, пока не сядет батарея. А она сядет… ну, если в дежурном режиме без нагрузки, то часов через пять-шесть. До города доехать хватит, а дальше… – Он протянул сумку. – Здесь блок питания и все остальное, что может понадобиться. В открытом текстовом файле я написал, как открыть документ.

– Хорошо. А ты держи ключи от домика. Проголодаетесь – вот столовая и магазин, здесь есть все, что нужно.

Если повезет умотать мою девочку, сможете днем подремать пару часов. Но особо не надейся.

Он улыбнулся, оглянулся к Томке. Та уже вовсю размахивала на площадке ракеткой, целясь воланом в натянутую сетку.

– И еще. – Я привлек внимание Сергея к себе, потому что от дальнейших моих слов зависела не только его безопасность, но и безопасность моей дочери. – Не отвечай на звонки. Ни на чьи, ты понял? И сам не звони никуда. Пока я не позвоню или не приеду, тебя ни для кого нет, даже для друзей, знающих о твоем местонахождении. А чтобы не было соблазнов дурить, я попрошу своих ребят мониторить оба твоих телефонных номера.

Он посерел. Желваки недобро заиграли.

– Не перебор, начальник?

– Не ерничай. С тобой остается моя девочка. Надеюсь на твое понимание.

Он все же кивнул, но не очень убедительно. Я подошел ближе, почти на расстояние дыхания. – Ты меня понял, юноша? ТЕБЯ НИГДЕ НЕТ. Ищут пожарные, ищет милиция… – Понял уже!

Разозлился.

Это уже лучше.

16

По дороге домой слушал «Лед зеппелин». Мне нужен был драйв. Под рокот любимых рокеров лучше думается. Они меня будоражат, подстегивают. Моцарт здесь не пойдет.

Фигня какая-то получается, доложу я вам. Не верю я в шпионские заговоры. Вообще ни в какие теории заговоров не верю, за исключением некоторых особо вопиющих номеров. Я уверен, что американцы, немало уязвленные шустростью Советов, действительно слетали на Луну, при этом весьма болезненно развязав пупок. Я не знаю никаких мировых масонских правительств. И, черт возьми, не верю, что какой-то мальчик, едва начавший бриться, может с домашнего ноутбука взломать по заказу мифических злоумышленников волшебную базу с интимными тайнами сильных мира сего. Все эти сказки мы неоднократно видели в голливудских боевиках. Даже для американцев, у которых действительно все компьютеризировано, это слишком сказочно, а уж для нас, где в деревенских магазинах еще считают на косточках, это и вовсе бред. Что-то с парнем не так… или с теми, кто его некрасиво поимел. В любом случае, надо срочно добежать до моего логистика Петрушки, чтобы он наконец развеял сомнения и подсказал выход из положения.

До города я добрался без приключений. Петр уже ждал меня, отложив все текущие дела. Увидев босса на пороге приемной, он даже отставил в сторону чашку свежего ароматного кофе, которому, судя по виду, только что собирался отдаться всей душой.

– Вот, – сказал я, выкладывая на стол ноутбук. Сверху на него опустил флэшку. – Мне нужно знать, с чем мы имеем дело, и как можно скорее. А это я заберу.

Я прихватил Петькину чашку и сразу сделал глоток. Замечательный свежий кофе. Утром мне не удалось как следует позавтракать, а начинать день без кофе невозможно. Петя ничего не сказал, только сжал губы и приступил к работе.

Дом, милый дом… После кошмарной ночи в избе старухи с дворянской фамилией родной кабинет казался раем. Как все-таки мы зависимы от цивилизации!

В кабинете я расстегнул рубашку почти до пупа, сел на диванчик перед панелью телевизора, вытянул ноги на журнальный столик. Счастье человеческое – лишь короткий миг. Его не может быть много, оно собирается из мгновений, вспышек, осколков и обрывков. Концентрированным ощущением блаженства нужно успевать насладиться, потому что не знаешь, когда оно случится в следующий раз и случится ли вообще.

Увы, насладиться мне не дали. Я успел сделать лишь несколько глотков, как в кабинет постучали.

– Антон Васильевич…

Это Настя. Несомненно, сотрудники вольготно чувствуют себя в мое отсутствие – пять минут назад, когда я пробежал по офису ураганом, она болтала по телефону с молодым человеком, мурлыкала ласковой кошечкой, зажав трубку плечом и свободными руками попиливая ноготочки. Сейчас же, просунув голову в кабинет, моя секретарша являла собою композицию «Я вся в трудах, батюшка, аки пчела».

– Говори.

– К вам посетитель… ница, то есть. Посетительница.

– Я не назначал.

– Это вчерашняя.

«Блин, – подумал я, – какого черта! Я ведь еще не успел обдумать модель поведения. Что ей сейчас скажу? И почему она вообще решила явиться в мой офис без звонка?». Я глотнул кофе, опустил ноги на пол.

– Зови.

За несколько мгновений до появления Ольги Кругловой я успел лишь застегнуть пуговицы на рубашке.

Выглядел при этом весьма по-дурацки, будто застигнутый с любовницей муж.

– Я ехала мимо и видела, как вы парковались, – заявила женщина с порога, не утруждая себя приветствием. – Очень хорошо.

– Ничего хорошего не вижу.

С момента нашей последней встречи в ней произошли некоторые изменения. Во-первых, появился густой слой макияжа, точнее, тонального крема, нанесенного на правую щеку чуть ниже глаз (ее били?). Во-вторых, женщина нервничала. Если вчера она волновалась и выглядела потерянной, то сейчас вела себя так, словно ее обокрали. Я предложил присесть к столу. Она осталась на месте, теребила сумочку и сверлила меня взглядом.

– Что-то случилось?

– Вот это я и хотела бы выяснить. Что-нибудь новое есть? Уже третьи сутки, как я не видела своего сына.

– Я все же посоветовал бы вам присесть.

Она подошла к столу, резко выдвинула стул, уселась. Я занял директорское место. – А теперь мы успокоились и еще раз попытались объяснить, что случилось.

Тут она совсем взвилась:

– Пропал мой сын, а вы еще спрашиваете! Заявляете, что с ним все в порядке, а потом пропадаете сами и не отвечаете на звонки! А теперь с таким барским видом спрашиваете, что случилось! Что случилось, что случилось…

Она была вне себя от ярости. Такую реакцию родственников пропавших людей я наблюдаю в своем кабинете впервые.

Я молчал. Сказавши «А» на кануне вечером, сейчас я обязан продолжить алфавит. Но теперь моим клиентом был Сергей Круглов. Дурацкая ситуация, и мое дальнейшее поведение зависело от того, что интересного нароет Петя в ноутбуке.

– Я могу лишь повториться, что с Сергеем все в порядке.

– Вы разговаривали с ним?

Она смотрела жадно. Я молчал. Невероятных усилий мне стоило не отвести глаза, из-за чего я обильно покраснел. Ненавижу вопросы, требующие однозначного ответа. Моя бывшая жена Марина умела на них отвечать, витиевато и хитро, и ответ вопросом на вопрос являлся самым простым приемом.

Я стал тупить:

– Это конфиденциальная информация.

– Что?!

«Держись, Антоха».

– Конфиденциальная информация.

Ольга даже опешила. Раскрыла рот.

– Да какая… как!.. Подождите, не я ли оплатила ваши услуги?

– Вы.

– Значит, я могу требовать отчета?

– Формально – да.

– Что значит формально?

Я вышел из-за стола, открыл окно. В кабинет ворвался шум города. Я остался стоять у подоконника.

– Видите ли, Ольга, дело принимает необычный оборот. Из соображений безопасности я вынужден скрывать местонахождение Сергея даже от его близких.

«Ты умница, Антошка!» – похвалил я себя, когда увидел, как быстро изменилось выражение ее лица. Ольга растерялась.

Решение проблемы, действительно, пришло неожиданно. Самый верный способ – выставить против дамочки безупречную форму отказа, принятую в официальных органах. Уж мне ли ее не знать! «В интересах следствия на данном этапе мы не можем сообщить вам какую-либо информацию», – говорил я сотни или даже тысячи раз, и не всегда говорил правду, каюсь. Конечно, я уже давно не служу в органах и передо мной сидела не скромная просительница, а клиентка, заплатившая деньги, но суть дела не меняется. – Но вы знаете, где он находится?

– Да.

– И говорили с ним?

– Да, говорил.

– Что ж, это уже лучше.

Ольга задумалась. Начала покусывать губы. И тут…

Тут со мной что-то произошло. Вспышка. Я не могу объяснить ее ни шестым чувством, ни привычкой анализировать малозаметные детали. Порой мне кажется, что эти крупицы озарения бросаются нам с неба очень добрым существом, озабоченным нашим процветанием. В общем, ничего конкретно не могу сказать, но в тот самый момент, когда женщина передо мной начала кусать губы, мне пришла в голову абсолютно нелогичная, но, тем не менее, яркая мысль.

– Скажите, вы в детстве переучивали сына держать вилку в правой руке?

Ольга мучительно оторвалась от своих размышлений.

– Что вы говорите? О чем вы?

– Нет, ничего, просто спросил.

– Вы бы делом занимались.

– Именно вашим делом я сейчас и занимаюсь.

Я сел за стол, взял свой мобильный телефон, поднял его почти на уровень лица и повернул к себе дисплеем.

– Одну минуту, Ольга.

Она не обратила на меня внимания, сосредоточенно вглядываясь в узор на линолеуме. Я, делая вид, что ищу что-то в справочнике, вывел телефон в режим фотосъемки и сделал один кадр. Ольга получилась немного размазанной. Когда она повернулась ко мне, чтобы задать вопрос, я незаметно нажал еще раз, мысленно похвалив себя за то, что заранее отключил опцию звукового сопровождения. Если бы сейчас моя клиентка услышала звук сработавшего затвора фотоаппарата, я бы огреб проблем.

– Итак, – сказала Ольга, – вы отказываетесь предоставить мне информацию?

– Пока – да. Как только станет возможным, Сергей сам выйдет на связь с вами.

– Вы понимаете, чем это чревато?

– Интересно узнать, чем?

– Я прямо сейчас, выйдя из вашего офиса, направлюсь в полицию и напишу заявление. Вас лишат лицензии.

– Угрожаете?

Она прищурилась. Я смотрел ей прямо в глаза. Угрозы лишить меня лицензии в этом кабинете звучат слишком редко, чтобы оставлять их без внимания.

– Думайте что хотите, – выдохнула Ольга Круглова и поднялась. Я приподнялся тоже.

– Вы имеете право жаловаться на меня в любую инстанцию. Адреса и телефоны организаций, курирующих деятельность частных сыщиков, висят на стенде в холле. Полагаю, ваше заявление рассмотрят в положенный срок.

Она ничего не ответила, повернулась и ушла. Едва стук ее каблуков переместился в коридор, я бросился в приемную.

– Петя, кто из парней свободен?

Тот выглянул из-за монитора.

– Ээ… кажется, Стадухин пошел вниз, в магазин.

– Быстро выдерни его и пошли за этой дамой. Бегом!

Петя тут же набрал номер на проводном телефоне. Ожидая ответа, он сказал мне:

– Насчет этой базы, Антон… Я до конца еще не проверил, но похоже на стопроцентное фуфло.

– А в чем тогда прикол?

– Скажу позже.

17

Саша Стадухин проработал в моем агентстве чуть больше полугода, но уже успел обзавестись колоритным прозвищем Принц. Дело в том, что у тридцатилетнего парня голова почти потеряла волосы. Высокий и худой Саша стал похож на принца Уильяма, чью свадьбу в прямом эфире показывали недавно все крупнейшие информационные и музыкальные каналы мира. Я, помнится, тогда громко шуганул Настю, прилипшую к экрану в самый разгар рабочего дня. Уж не знаю, каким темпераментом обладал настоящий Уильям, но наш Александр слыл парнем немногословным, неторопливым и покладистым. Как он при такой вальяжности успевал делать порученное дело в срок, оставалось за гранью моего понимания.

Задание проследовать за дамочкой, вышедшей из моего офиса, Саша получил по телефону от Петра в тот самый момент, когда продавщица в магазине на первом этаже отсчитывала ему двадцать пять рублей сдачи мелочью.

– Понял тебя, Петь, – ответил в трубку Саша, продолжая наблюдать за медяками и рублями, соскальзывающими с ладони девушки в блюдце. Указанная в ориентировке Ольга Круглова как раз шла по фойе за его спиной, разговаривая по телефону. Саша не двигался, умудряясь присматривать и за сдачей, и за объектом. Клянусь, узнай я об этом раньше, убил бы Стадухина на месте, но мне обстоятельства этого дела стали известны опосля.

А ведь Саня словно чувствовал! Ольга остановилась возле платежного терминала буквально в трех шагах от магазинчика. Она продолжала говорить по телефону, но резко прервала разговор, нервно сложила трубку и убрала ее в сумочку. Некоторое время она сосредоточенно глядела на монитор терминала, затем решила положить деньги на электронный счет.

Саша не сводил с нее глаз.

– Двадцать четыре, двадцать пять, все! – закончила продавщица. Саша сгреб мелочь на ладонь, высыпал в карман своего любимого короткого плаща, который, кажется, не снимал ни зимой, ни летом. Но остался стоять. Заказанная пачка сигарет и «сникерс» лежали на прилавке.

– Что-то еще будете брать? – спросила девушка.

– Да. Есть у вас презервативы?

Девушка опешила. – Нет, откуда…

– А шампанское?

– Здесь нельзя торговать спиртным, вы же знаете.

– Как же мы тогда с вами будем общаться?

У буфетчицы округлились глаза.

– Я не поняла, мужчина…

– Я тоже не понял. Вы так долго сдавали мне сдачу, будто хотели, чтобы я стоял вечно.

Девушка покраснела, но не от смущения, а от гнева. Александр же оставался невозмутимым.

– Думаешь, такой неотразимый? Давай забирай свои сигареты и вали, пока я охрану не позвала.

– Не сердитесь, – сказал Саша. – У меня просто давно не было женщины.

– Слушай! – Буфетчица повысила голос так, что ее услышала и Ольга Круглова. Она как раз закончила оплату счета и вынимала из терминала кассовый чек. Перепалка у прилавка привлекла ее внимание. Саша только этого и ждал. Он повернулся к ней и улыбнулся:

– Никогда не отоваривайтесь в дешевых кафе, – сказал он Ольге. – Обхамят и обсчитают.

Буфетчица после этих слов едва не бросилась на него с кулаками. Ольга же смерила Стадухина внимательным взглядом, но ничего не сказала. Убрала чек в сумочку и направилась к выходу. Убедившись, что женщина удалилась на достаточное расстояние, Саша повернулся к буфетчице. Прочел имя на бэйдже. Улыбнулся.

– Наташенька, не сердитесь. Я пошутил. Мне было нужно, чтобы эта дама обратила на меня внимание. У нас получилось. Вечером я куплю у вас самые дорогие конфеты.

И ушел, оставив несчастную девушку в полнейшем недоумении.

Стадухин все сделал как надо. Уже через несколько минут я получил известие: Ольга Круглова засекла слежку и начала дергаться.

– Стоит и ждет, – доложил Саша по телефону. – Явно пытается понять, показалось ей или нет. Просто тупо стоит у бордюра на холостых оборотах и смотрит назад.

– Отлично, – ответил я, – доведи ее до истерики.

– А если она перенервничает и, не дай бог, врежется во что-нибудь?

– Трус не играет в хоккей.

Дальше все пошло как по маслу. Саня «проводил» клиентку до ближайшего парка, где она сдалась окончательно: бросила машину на парковке, уселась на скамейке, где старики кормили хлебом голубей, и стала глотать свои таблетки от давления, озираясь по сторонам. Стадухин пасся рядом, не особенно маскируясь. Его инструкции на ближайший час были просты: держаться поближе к объекту и не упускать ее из виду.

А я направил стопы в другую сторону, но прежде позвонил юному хакеру, чтобы убедиться в благополучии своей доченьки.

Вместо Сергея ответила Томка: – Папочка-а-а…

– Да, моя хорошая?

– Тут так скучно без тебя-а-а-а!

– И я скучаю, малыш. Чем ты занимаешься? Где дядя Сережа?

– Дядя Сережа стоит рядом. Он дал мне телефон, чтобы я с тобой поговорила… Ой, пап, он так классно умеет играть в бадминтон! Я уже несколько подач отбила.

– Чудесно, милая. А теперь дай трубочку дяде.

– Щас, погоди…

Трубка зашуршала, затем я услышал приглушенные голоса: Тамарка разговаривала с Сергеем. Спорила. Доказывала свою правоту. В конце концов, я услышал:

– Пап, приезжай.

– Что-то не так?

– Все так, просто дядя Сережа не разрешает мне купаться.

– Правильно делает. Купаться еще очень рано, через пару недель будет можно. А теперь все-таки дай ему трубочку.

– На!

Через мгновение заговорил мой «студент»:

– Как успехи, Антон Васильевич?

– Не густо. Если верить содержимому твоего компьютера, ничего ценного ты не взломал.

– А что же я сделал?

– Вот это мы и пытаемся выяснить. Мои специалисты допускают, что все дело в ключах. Ты разработал интересный алгоритм?

Озадаченная пауза в ответ. Сергей размышлял, шумно выдыхая в трубку.

– Не исключено, – сообщил он вскоре.

– Ты по-прежнему не знаешь, кто заказывал работу? – Не знаю.

– Это плохо. Что ж, ладно… Как тебе в роли няньки?

Я понял по голосу, что он улыбается.

– Ваша девчонка – динамит. Не уверен, что меня хватит надолго.

– Я скоро вернусь, не переживай. К моему возвращению, пожалуйста, заготовь щепок для розжига и подсуетись насчет посуды. Номер заняли?

– Да, все в порядке. Только мух много.

– Сверни газету в трубочку – и вперед. Я хочу нормально выспаться ночью. А теперь отбой и по-прежнему никаких звонков и ответов на незнакомые номера.

18

Игоря Устьянцева на Автобазе № 3 уважали. Старались не попадаться на глаза, называли промеж собой не иначе как «недотраханным упырем», не приглашали на пьянки, не дарили в день рождения портсигаров и фляжек с элитным коньяком, но все же уважали в глубине души… где-то очень глубоко, как говорилось в одном бессмертном творении Эльдара Рязанова.

Увидев его воочию, я понял причину столь душевного отношения сослуживцев. Это был сухой и высокий мужчина с жиденькими волосами, впалыми щеками и тонким руками. На собеседника он смотрел так, будто подозревал в связях с собственной несовершеннолетней дочерью. И хотя я слышал, что с дочерью своей мужчина не общался уже много лет и даже не знал, как она выглядит, ассоциации у меня родились именно такие. Игорь смотрел с неизбывной обидой и злостью, которые, казалось, прилипли к его лицу в тот самый день, когда он, будучи еще грудным младенцем, научился проявлять эмоции. Даже когда Устьянцев говорил «здравствуйте», «что вам угодно», «присаживайтесь» и «хотите чаю», я слышал совсем иное: «а не пошел бы ты в задницу, кто тебя звал, постоишь, ноги не отвалятся, да что б ты захлебнулся этим чаем, подонок». Клянусь, от его голоса у меня по спине поползли мурашки, и уже к пятой минуте разговора я поймал себя на мысли, что не могу взглянуть ему в глаза.

«Да, юный падаван, с отчимом ты попал».

Мы беседовали в кабинете Устьянцева в одноэтажном здании администрации автобазы. За окном на бетонной площадке чадили старые «Икарусы», современные грузовики деловито выстраивались в ряд. Пришло время обеда – шоферня спешила в местную столовую. На дальней окраине экскаватор, похожий на паука, неуклюже копал большую канаву. В отличие от сидящего за столом хозяина кабинета, этот далеко не пасторальный пейзаж меня успокаивал.

– Я не знаю, где Сережа, – говорил Игорь, размешивая ложечкой сахар в стакане. – Он уехал. Он часто уезжает, не докладывая мне, а я с некоторых пор не интересуюсь.

– Вам совсем не интересно? – спросил я. Передо мной стоял точно такой же стакан, похожий на те, что в поездах разносят проводницы. Чай в нем заварился ядреный, очень густой. Я думал, что едва ли смогу сделать хоть глоток.

– Мне было интересно сначала, но очень скоро я понял, что мои попытки его воспитывать обречены на провал. Парень совершенно не интересуется тем, что интересно мне. И наоборот.

– Но ведь он пока еще несовершеннолетний, в конце концов. Вы обязаны знать, где он находится. А если с ним, не дай бог, что-нибудь случится?

Игорь посмотрел на меня молча и внимательно. Я не выдержал, отвернулся в окно. Честное слово, впервые со мной такое. Игорь Устьянцев был настоящим энергетическим вампиром.

– Но ведь с ним ничего не случилось, не так ли? – Он сделал глоток из стакана.

– Почему вы так уверены?

– Я чувствую. – Он поставил стакан на стол, вынул из пачки сигарету, закурил, отвернулся к окну. – Пару лет назад он пришел с прогулки очень поздно. Лицо расцарапано, пальцы сбиты в кровь. Говорит, подрался из-за девушки. Даже если соврал, все равно это хоть какое-то проявление мужественности. В тот вечер я понял, что напрасно лез к нему с мужскими разговорами. Все нормально с парнем, не пропадет. И сейчас я спокоен. То, что вы принимаете за равнодушие, на самом деле просто уверенность. Я не буду охать и стенать, жрать валидол и лезть на стену… – Он заметил легкую гримасу на моем лице. – Вы, наверно, думаете, что я наплевательски отношусь к нему, потому что он чужой ребенок? Чушь. У вас есть дети? – Дочь.

– Вы боитесь за нее?

Я не ответил. Подумал о Томке. Сейчас она находилась в ста километрах от меня на попечении посторонних людей, и с ней действительно могло произойти все что угодно. Но я почему-то не волновался – знал, что с ней все будет хорошо.

Кажется, я понимал, о чем говорит Игорь.

– Можете не отвечать, – сказал он. – Вижу по глазам, что вы хороший отец.

– Спасибо. У меня к вам последний, но очень важный вопрос.

Он изобразил внимание. Я вынул мобильный телефон, с которым минуту назад проделал некоторые манипуляции, и положил на стол дисплеем вверх.

– Вы знаете эту женщину?

Он нахмурился. Стал еще страшнее. Густые брови сдвинулись к переносице. Я не мог дождаться конца разговора, чтобы выйти на свежий воздух.

– Хм… знаю.

Я приуныл. Неужели моя теория оказалась ошибочной?

– Откуда у вас этот снимок? – спросил Игорь. – Вы виделись с ней?

– Так, довелось. – Я убрал телефон в карман, поднялся и направился к выходу, будучи уверенным, что ничего интересного больше не выясню.

Но Игорь меня остановил.

– Светлану едва узнать на этом фото… Я замер у самой двери. Обернулся.

– Светлану?

– Да. Это друг нашей семьи. Точнее, подруга моей жены Ольги. Я лично с ней не был знаком, но недавно она приходила к нам на ужин. Я выпил за компанию стопку водки и ушел отдыхать. Я вообще мало пью, не имею такой привычки, а они сидели дотемна. И знаете что?

– Что?

Он сморщился. Я думал, что сильнее его лицо исказиться не может, но оказалось, что нет пределов совершенству.

– Она мне не понравилась, – резюмировал Игорь.

Я передумал уходить, вернулся к столу. Устьянцев больше не казался мне «упырем», и я даже готов был выпить его чифирь.

«Нет, ты все-таки умница, Антошка!».

19

Томка обожает бадминтон. Любит его всей душой и всем сердцем. Она страстно желает овладеть этим видом спорта…

…столь же страстно, как неделю назад желала научиться запускать воздушного змея, ради чего заставила отца мчаться на десятый километр за город, где деревенские девушки прямо у дороги торговали трехлитровыми банками, березовыми вениками и этими самыми воздушными змеями. А еще за неделю до того Тамара горела желанием купить журнал с деталями от немецкого танка «Тигр» (почему танк? почему не кукла, например, или лошадка? вопросы, на которые у меня нет ответов). Словом, любому желанию она отдается всей душой, но ровно до тех пор, пока ею не овладевает новое желание.

Сейчас у нее – бадминтон, и большая просьба ко всем: не крутитесь под ногами!

– Ты слишком сильно бьешь! – кричит она Сережке. – Я же девочка, а не какая-нибудь там…

– Какая-нибудь кто? – хохочет Сергей.

– Дед Пихто! Бей прямо в меня, а то я все время не попадаю!

Сергей делает подачу, но волан, сдуваемый ветром, летит в сторону и теряется в кустах.

– Балин! – нервничает Томка. – Зар-раза! Кто так подает! Ну, кто так подает! Где ты учился играть!

Сергей давится от смеха. От шестилетних детей редко подобное услышишь, но, как говаривал один мой любимый писатель, страшный матерщинник, «у маленьких кувшинов – большие уши». Порой я вручаю своей матери в пятницу вечером одного ребенка, а забираю в воскресенье совершенно другого. Двое суток, проведенных в компании бывшего школьного учителя физики, оставляют серьезные следы.

Томка копошится в кустах, задрав к небу попку в синих обтягивающих джинсах. Ворчит. Ей явно доставляет удовольствие эта игра, и речь не столько о бадминтоне, сколько о заигрывании с интересным молодым человеком. Временами в Томке просыпается что-то от настоящей взрослой леди, способной увлечься представителем противоположного пола. Какие там мальчишки в садике, о чем вы говорите! Берите выше!

Однажды, когда мы застряли в автомобильной пробке, справа от нас остановилась машина с симпатичным парнем за рулем. Парень слушал музыку в наушниках, стучал руками по рулю и никого не замечал. Томка опустила стекло, высунулась и стала ему кричать:

– Эй! Эй, красавчик! Посмотри на меня! Ну же!

Красавчик отозвался лишь когда она начала размахивать руками, словно мельница. Парень вынул из уха тампон, с удивлением воззрился на мою маленькую обольстительницу и едва не пропустил зеленый свет. Забравшись обратно в салон, Томка известила:

– Какой красавчик, пап! Вот прямо завтра женюсь!

– Догони сначала! И вообще, девочки не женятся.

– А что они делают?

– Выходят замуж.

– А я все равно женюсь! Он такой классный, ты же видел!

Я не стал спорить. Ей как женщине виднее.

С детским психологом во время недавнего визита в семейный центр мы обсуждали, помимо прочих, и этот животрепещущий вопрос.

– В вашей девочке слишком рано начала проявляться сексуальность, – авторитетно сказала тетка. У меня от ужаса зашевелились волосы.

– Это плохо?

– Ничего хорошего в этом нет. Вы же говорили, что она часто спит с вами?

– Ну, говорил. Спит иногда, когда сказку вместе читаем и засыпаем.

– Вот видите! А этого быть не должно.

– Почему? Я ведь отец все-таки, она должна чувствовать мужское плечо рядом.

– Безусловно. Но в вашем случае мужское плечо не уравновешивается женской лаской. Получается перекос, понимаете? Она тянется к вам с поцелуями?

Я почуял неладное. Сейчас эта «авторитетная» тетенька, занимающая задом половину кабинета, станет уверять меня, что я растлеваю собственное дитя.

– Ну, тянется, конечно, я же папа.

– В губы пытается поцеловать?

Психолог впилась в меня взглядом, чем-то напоминая хищную птицу в зоопарке. Вроде сидит в клетке, но смотрит на тебя с уверенностью, что в любой момент сможет преодолеть барьер и атаковать.

– Ну, иногда пытается и в губы чмокнуть. Но это она подсмотрела в романтических фильмах, разве в этом есть что-то…

– Вот! – торжествующе воскликнула тетенька. – Это очень большая ошибка.

– Да мы просто слегка чмокаемся!

Я свирепел. Кажется, именно в тот момент специалистка по детским мозгам достала меня до печенок, а уж потом добила рассуждениями о вреде, который приносят нежной детской психике фильмы ужасов. – Это неважно. Вы слышали о комплексе Электры? – Нет.

– Авторство принадлежит Зигмунду Фрейду, но название придумал Карл Юнг («Фрейда нам только не хватало!»). Согласно теории, девочка в первые годы своей жизни одинаково привязана и к отцу, и к матери.

Принято считать, что мать для ребенка – это Бог, что для девочки, что для мальчика, однако не всегда это верно. Позже, обнаруживая у себя отсутствие пениса, девочка испытывает неосознанное сексуальное влечение к отцу.

Она звала вас замуж когда-нибудь?

«Твою мать!», – паниковал я. Чем дальше, тем прочнее психолог загоняла меня в угол, повергала в пучину ужаса, из которого я еще не скоро смогу выбраться. Я представлялся настоящим монстром в своих собственных глазах.

– Ну, дочка в шутку говорила что-то вроде «папа, ты мой самый классный мужик!».

– Вот-вот, это Электра и есть. В таких ситуациях девочки часто отвергают мать, потому что считают ее виноватой в своей якобы неполноценности, и больше тянутся к отцу. Она завидует вашему пенису, понимаете!

Тут я совсем охренел. Моему пенису, откровенно говоря, никто никогда не завидовал. Он у меня самый обычный, не при детях и дамах будь сказано.

– Но она никогда не видела моего… – Я не знал, как продолжать беседу. И хотя Томка в этот самый момент вышла из кабинета в коридор, увлекшись детским плачем, на меня напал ступор.

– При чем здесь пенис? Она никогда его не видела!

– Но она представляет себе, как он выглядит.

– И что?!

Тетка вздохнула.

– Ничего. Просто вы воспитываете дочку без матери. Вам нужно быть очень осторожным…

Из кабинета я едва не выползал. Зависть к пенису, фильмы ужасов, отсутствие матери, поцелуи в губы, хождение во сне – по всему выходило, что дочка у меня растет самым настоящим инвалидом. Черт меня дернул искать здесь помощи!

К счастью, Олеська Лыкова меня успокоила в тот же вечер. Насчет фильмов ужасов мы сошлись, что Томка – девчонка крепкая, и все эти загримированные под монстров дяденьки и тетеньки едва ли смогут выбить ее из колеи. Ну, а комплекс Электры и проблемы с пенисом… время все расставит на места.

…Я вспоминаю этот разговор, глядя на свою доченьку, принимающую очередную подачу от Сергея Круглова. Я смотрю на них из засады. Волейбольная площадка скрыта деревьями, я сижу на скамейке перед столовой базы отдыха «Чайка», курю.

– Теперь твоя очередь подавать! – предлагает Серега. Он подходит к Томке, встает у нее за спиной и присаживается на корточки, берет ее руки в свои. – Вот смотри, как у тебя должна быть поставлена рука. Ты не просто размахиваешь ракеткой, чтобы долбануть по воланчику, ты должна его направить в мою сторону. Работай плечом и кистью. Вот так, принимаешь, потом вот так…

Он показывает ей, как делать удар, и – удивительное дело! – моя нетерпеливая и своенравная чума внимательно слушает и повторяет движения. Мне жаль нарушать идиллию, но солнце клонится к закату, а я голоден.

Я позволяю им еще немного поиграть, отмечая успехи Томки. Удары получаются все точнее, нервных окриков все меньше. Я доволен. Я счастлив. И, наконец, выхожу из-за кулис.

– Папочка!!!!

Бадминтон забыт, Сергей забыт, ракетка летит на землю. Ребенок разбегается и падает в мои объятия. Я крепко ее обнимаю и целую… в обе щеки, что б вам!

Сергей улыбается тоже, но слегка напряженно. Он боится плохих новостей.

– Бери пакеты на скамейке, – говорю я ему, – там мясо, пиво, закуска. Будем делать шашлык.

– Шашлык!!! – вопит Томка.

Папа тоже забыт. Ребенок несется к пакетам.

20

Кажется, у меня получился лучший шашлык в моей жизни. Хоть и принято считать, что шашлык женских рук не терпит, от моих он тоже часто приходил в ужас. То не дожарю, то пережарю, то слишком много сала, то пепла, то лук валится, помидоры рвутся. Не скажу, что это бывало несъедобно, но до шедевров мои мясные блюда на открытых углях явно не дотягивали.

А тут само пошло: и угли получились отличные – алые, яркие, крупные, и мясо аккуратно село на шампуры (я не стал заморачиваться, купил в супермаркете в городе нарезанный свиной гуляш), и соус не подкачал. Словом, уже через двадцать минут запах по базе разлетался такой, что соседи беспокойно высовывались из окошек, тянули ноздрями и вздыхали завистливо.

Мы устроились за столом под треугольной крышей рядом с нашим финским домиком. Здесь имелись стационарный мангал и искусственное освещение. Лампочку пока не включали, было еще довольно светло. Томка трескала бутерброды с колбасой и помидорами, запивала яблочным соком. Мы с Сергеем копошились у мангала. Я пил пиво, Сергей робко приглядывался к моим запасам темного импортного портера, пока я не разрешил великодушно присоединяться.

– Не робей, студент. Если не напьешься в хлам, можешь смело угощаться.

– Я почти не пью. И уж точно не пьянею.

– Хотелось бы верить. У меня целый пакет.

– Напугали.

– Да уж напугаешь вас, молодых.

Я перевернул мясо. Бока аккуратных кусочков румянились, шипели. В желудке громко урчало, но я не позволял себе испортить праздник бутербродами.

Сергей напряженно молчал. Ждал информации. Но я не спешил. То, что мне стало известно, никак не укладывалось в голове. Точнее, не выстраивалось в стройную картину. Лишь разрозненные факты, как элементы любимых Томкиных паззлов, валялись передо мной, и я понимал, что каких-то элементов не хватает. А без них картинку не собрать.

– Сергей, – наконец сказал я. Парень подобрался. – Ты когда-нибудь видел эту женщину?

Он взял в руки протянутый мною телефон, несколько секунд внимательно изучал кадр. Снимок лжеКругловой действительно вышел не очень удачным.

Отреагировал он так же, как и отчим. Мрачно. И даже немного нехотя.

– Да, видел. Это та… в общем, подруга матери. Точнее, мать ее так мне представила. Она договорилась насчет собеседования для меня.

– Ты с ней встречался?

– Да. Встретил ее в офисе компании, куда пытался устроиться на работу. Помните, я вам рассказывал?

Я едва не уронил шампур с мясом. Упавшая вниз капля жира зашипела змеей. На углях взвился язык пламени. Сергей смотрел на меня с унылым любопытством, затем взял палку и погасил огонь.

– И какую должность она там занимает? – спросил я.

– Специалист по персоналу. Не знаю, существуют ли такие должности, но на ее визитке так и написано. Мы говорили с ней один раз по телефону, она сразу назвала дату собеседования и кабинет, куда я должен явиться. А после беседы с директором встретила меня в коридоре возле кулера, спросила как дела, пожелала удачи. Я тогда еще не знал, что мне откажут. На этом фото ее трудно узнать, но вроде она. Да, точно, волосы у нее были другого цвета, значительно темнее, но это она.

Сергей глотнул пива. Спросил:

– Что она делает в вашем телефоне?

– Я ее сфотографировал, это же очевидно. Эта женщина назвалась твоей матерью и оплатила услуги по розыску, а не далее как сегодня ворвалась в мой офис и устроила разнос за то, что я тебя плохо ищу.

Теперь пришла очередь Сергея ловить ртом воздух. Я заметил на его висках испарину. – Тебя ищут все, кроме родителей. А ведь я едва не лопухнулся… Томка откликнулась моментально:

– Папа лопухнулся, папа лопухнулся!

Я повернулся. Дочка грызла сушку, болтая ножками.

– Не встревай, когда взрослые разговаривают.

– Вы долго разговариваете! Я тоже хочу сказать.

Я глянул на Сергея. Парнишка молча размышлял. Минутная передышка есть.

– Ну, говори, Том, если есть что сказать.

– Пап, – деловито начала Тамарка, – помнишь, мы с тобой ходили на день рождения к одной тетеньке той зимой?

– Ну, помню. – Зимой мы действительно заходили на юбилей к одной из моих бывших коллег, ушедшей на пенсию. Праздник проходил в школьной столовой, собралось много гостей, было весело. Томка весь вечер плясала с другими детьми.

– Помнишь, там еще выступали черные дяденьки? – Она задумалась на мгновение, вспомнила: – Негры!

Помнишь?

– Ну, помню. Они играли на барабанах, а вы танцевали.

– Так вот, я поняла, откуда они приехали.

– Ну? – насторожился я.

– Они раньше сидели в лесу в Африке, а потом приехали к нам в города, чтобы стучать на барабанах и чтобы нам всем было весело.

Я расплескал пиво. Краем глаза заметил, что и Сергей улыбался. Он уже справился с первым шоком и взял себя в руки.

– Доченька, – сказал я, отсмеявшись. – Черные люди – не обезьяны, они не живут в лесах, не сидят на деревьях и не стучат на барабанах, чтобы нам было весело. Они просто родились и жили в очень жарких странах, где многосолнца, и потому стали черными. Это такие же люди, как и все остальные, как и мы с тобой. Ты же видела в кино черных людей?

– Да, пап, видела. Они классные.

– Правильно.

– Ага. Скоро там мясо?

– Скоро. – Я повернулся к Сергею. – Предадимся чревоугодию, а потом поговорим обстоятельно.

Кровавый закат накрывал Озеро. Вода стояла неподвижно, похожая на гигантское зеркало. Лишь водоплавающие насекомые расчерчивали его царапинами и чайки иногда пикировали вниз, выхватывая из воды зазевавшуюся добычу. Тишина. Березовый Остров дремал вдали, словно уставший от бесконечной вахты страж. – Хорошо-то как, – произнес Сергей.

– Не то слово. Это мое любимое место на земле.

– Так уж и на всей земле?

– Не веришь?

Он пожал плечами, перевел взгляд на Томку. Моя девочка носилась по понтону, тянущемуся стрелой от берега. В руке сжимала свой неизменный сачок. Она пыталась уверить нас, что видит пасущихся в воде окуней, и обещала поймать парочку на ужин. Боюсь, сегодня ее ждет провал.

Мы с Сергеем остались на песчаном пляже, устроившись на скамейке под грибком. Под ногами у нас лежало маленькое одеяло из номера, на нем – тарелки, полные мяса и других закусок. Пиво заканчивалось, однако до критического состояние опьянения нам обоим было еще далеко.

– А как же дом? – спросил Сергей. – Разве не дом лучшее место на земле?

– Отчасти ты прав, но… знаешь ли, дом – это ведь не столько городская квартира, не четыре стены, не мебель. Дом там, где сердце, слышал?

– Да.

– Поговорка правильная, но я не о доме сейчас говорю. Понимаешь, у каждого человека должно быть место, где он счастлив абсолютно – счастлив просто так, независимо ни от чего. Место, где время замирает, где есть только ты. Высокопарно выражаясь, где ты один на один с Богом. С этим местом не связаны ни жены, ни родители, ни братья-сестры. Это может быть что угодно – чердак, где ты играл в детстве, старое кафе, в котором когда-то сидел с любимой девушкой, площадь, где можно покормить голубей… Для меня такое место – здесь.

Сергей беззвучно поаплодировал и усмехнулся:

– А говорите, что когда-то были ментом… ну, в смысле, милиционером.

– А я и был ментом. Но до милиции я получил филологическое образование и написал две книги рассказов.

Одну из них опубликовали в местном издательстве.

Серега так и остался сидеть со вздернутыми бровями. Восхищение было неподдельным. – Да-да, мой юный друг, жизнь порой делает такие виражи, что дух захватывает.

– Не жалеете?

Я не ответил. Поднялся, подошел к кромке воды. Озеро лениво плескалось у ног, журчало, мурлыкало.

– Жалею, не жалею… что ж теперь задаваться пустыми вопросами. Жизнь пишется набело, без черновиков. – Я обернулся. – У тебя, Сереж, есть место, где ты абсолютно счастлив? – Не знаю. Где-то мне бывает хорошо, но чтобы так, как вы описали… – Тебе хорошо в компьютере, правда?

Он виновато развел руками.

– Комфортно, не спорю. Наверно, это плохо, но я ведь не был избалован вниманием. Все время с матерью, а с ней всегда было непросто. Потом появился Игорь… с этим вообще не пошло…

Сложная гамма чувств отразилась на его юношеском лице. Я его понимал. Уж если меня, взрослого мужчину, Игорь Устьянцев поразил несоответствием формы и содержания, то уж парнишку он озадачил по полной. – Цифровой мир проще, – добавил Сергей. – Нолик-единица, нолик-единица… и никаких полутонов.

– В черно-белой гамме долго не протянешь.

– Знаю.

Я вернулся к скамье, сел рядом. Мяса уже не хотелось. Наверно, придется оставить на завтрак. Я открыл предпоследнюю бутылку пива, попутно обратив внимание, что Сергей все еще тянет вторую за весь вечер. – Вот посмотри, падаван, на это бегающее по понтону маленькое чудо с сачком. Смешная?

– Да, колбаса та еще.

– Когда она родилась, я был в страшной депрессии. Да-да, не удивляйся, у мужчин тоже бывает послеродовая депрессия, хотя они не носят детей в пузе девять месяцев и не тужатся на родильном столе. Я испугался. Я понял, что моя жизнь мне больше не принадлежит, что я не смогу больше делать то, что делал раньше. Все теперь подчинялось совершенно другому ритму и распорядку, теперь главный человек – она, орущая, сопящая, писающая и какающая козявка. Плевать она хотела на мои трудности, на мое самочувствие, на мои самобичевания и самокопания. Намок подгузник в три часа ночи – изволь подняться, поменять на сухой, снова укачать, чтобы уснула, а то еще и на руки взять и походить с ней по квартире, пока не захрюкает от удовольствия. Иногда, проснувшись, сидел с ней весь остаток ночи, потом в шесть утра сдавал выспавшейся жене и ехал на службу. В восемь я уже был весь в делах, а вечером дома начиналось все сначала. Не помогало ни кофе, ни коньяк…

Сергей притих. Сидел и слушал, боясь даже вздохнуть. Где-то рядом чирикнул сверчок.

– Первый год жил как в тумане, будто постоянно с похмелья. Вспомнил, каково спать четыре часа в сутки, как в армейском наряде, наслушался истерик и криков по самое не балуйся. Томка, правда, не была проблемным ребенком, как многие другие, но шума все равно хватило с лихвой. И вот теперь… знаешь, не представляю своей жизни без нее. Параллельная реальность. Мамы вот у нас практически нет, так уж сложилось, но папа – вот он. Я ведь сам рос без отца. Он ушел от нас, когда я был подростком, а мать так и не вышла замуж. Гордая женщина. Лишь совсем недавно я понял, чего был лишен: не было рядом мужика, когда я взрослел, когда дрался во дворе, учился работать отверткой или ножовкой. Принимал первые в своей жизни важные решения, прислушиваясь только к себе, и некому было помочь советом, подсказать не спешить или, наоборот, форсировать. Столько шишек набил – ужас. Вот потому и получился таким, наполовину филологом, наполовину мясником, разломил натуру надвое, попер против природы.

Я сделал паузу. Томка уже легла пузиком на понтон и опустила руку с сачком по локоть в воду. Кажется, девчонка увидела добычу в темной пучине.

– Зачем вы мне это рассказываете? – спросил Сергей.

– А затем, брат, что жизнь до ужасного быстротечна. Вынимай иногда башку из монитора и смотри по сторонам, иначе пропустишь что-то очень важное. Отчим у тебя нормальный. Сложный, конечно, и немного странный, но неплохой.

– Ага, – буркнул Серега, – только ссытся и глухой.

– Чего?

– Я говорю, сиденье на унитазе никогда не поднимает, а так все нормально, конечно.

Я хмыкнул.

– Ладно тебе ворчать. Все-таки первый хороший компьютер тебе подарил именно он, а ради этого можно и потерпеть мокрый унитаз. Впрочем, это все лирика, давай к делу.

Я протянул руку к сумке, лежавшей рядом на песке. Там покоился ноутбук Сергея.

– Мои спецы кое-что выяснили. База, которую тебя попросили взломать, вроде и не совсем пустышка, как нам показалось вначале, но и ничего серьезного собой не представляет. Скажем так, это было сырье, полуфабрикат, недоделка, которую забросили, а потом достали с полки, решив использовать в качестве тренажера. О том, что же на самом деле представляет для них интерес, сможешь поведать только ты. Ваш выход, маэстро.

Парень пристально вглядывался в далекую линию противоположного берега. В тишине снова чирикнул сверчок. Со стороны коттеджей донеслись крики подвыпившей компании. Кто-то направлялся к берегу.

Казалось, пауза будет вечной.

«Давай, давай, – мысленно подбадривал я, – тебе же легче будет».

Сергей сделал один большой глоток из бутылки и начал рассказывать…

21

– Сергей! Ты меня слышишь или нет?!

До сих пор, на семнадцатом году жизни своего отпрыска, мама не понимает, что отвлекать его во время полного погружения не просто вредно, но и бессмысленно. Он все равно ничего не слышит и не видит. Он пребывает в мире цифр, символов, знаков, звуков. Да еще и аська с деловыми контактами.

– Сережа!!

Мать нервничает. Сергей молчит. Он в наушниках. Он знает, что его зовут, потому что в ушах у него не «Металлика», а Альбиони, тихое и печальное адажио. Но он все равно не отзывается. Вызволить парня из плена цифр – еще куда ни шло, но от Альбиони отрывать может только изувер, не слыхавший в жизни ничего прекраснее Киркорова. В какой-то степени мама и есть изуверка.

В конце концов, она появляется на пороге. Уперев руки в бока, плотно сжав губы, готовая разразиться ругательствами, смотрит на Сергея. Сын сидит спиной к двери, лицом к окну. Он видит мать в отражении на темном участке монитора. Ждет. – Ну, Сереж…

Дальше препираться смысла нет. Когда мать делает так – вздыхает, в бессилии опуская руки, изображая измученную сердечными ранами старуху – добра не жди. С буйной мамой еще можно договориться, но с мамой «убитой» любые переговоры превратятся в перекидывание дерьма совковой лопатой из сидячего положения. Возможно, Сергей прятался в своем мире именно из-за матери, из-за ее депрессивного сознания, не позволявшего радоваться простым житейским вещам, как-то: солнце утром встало на востоке, сын вышел к завтраку, живой и здоровый, трезвый муж чинит в доме сантехнику, в воскресенье можно сходить в кино на мелодраму, а в будни любым свободным вечером можно опуститься в кресло на кухне, накрыть колени пледом и почитать книжку.

У матери ничего не получалось. Она старалась, но прошлое, застрявшее в груди клубком использованного скотча, не давало выдохнуть. Поначалу Сережа «велся» на ее жалобы, старался слушать и успокаивать, но с годами понял: советы не помогают, попытки успокоить, погладить и утешить лишь расслабляют ее и приводят к новым слезам. Осознав тщетность, Сергей ушел в себя. Ушел в компьютер. Надел виртуальные наушники, чтобы никогда их больше не снимать.

– Сережа, послушай.

Он видит ее отражение в мониторе. Отражение не сулит ничего хорошего.

– Да? – Сергей ставит Альбиони на паузу, но наушники не снимает. Оборачивается.

– Опусти эти штуки, когда я с тобой разговариваю.

Сергей отрицательно качает головой. Ольга Круглова проходит в комнату, садится на диван. – Сереж, ты уже взрослый… «О, господи!» – думает Сергей.

– …ты должен понимать, что жизнь твоя сложится так, как ты ее построишь. Я вот что хочу сказать тебе… – Мам! – Он крутанулся на стуле. – Давай к делу.

– Вот никогда не послушаешь меня! Я ведь очень давно хочу с тобой поговорить…

– Тогда говори! Без лирических предисловий – просто начинай говорить! Я тебя очень внимательно выслушаю.

Она мотает головой из стороны в сторону.

– Опять ты паясничаешь. Все вы такие…

– Я не паясничаю, мам. Ты который год твердишь, что «очень серьезно хочешь со мной поговорить», но ты не говоришь. НЕ ГОВОРИШЬ, понимаешь? Мне кажется, что тебе интереснее говорить о том, что ты хочешь поговорить, но сам разговор тебе не так важен.

Мама сжимает и разжимает губы.

– Что ты хочешь узнать? – наседает Сергей, против своего желания втягиваясь в бессмысленную дискуссию. – Есть ли у меня девушка? Спал ли я с ней? Курю ли травку? Употребляю ли алкоголь? Что именно тебя интересует?

Она опускает глаза, вздыхает. Сергей точно знает, что он сейчас услышит: «Видишь ли, сынок, когда я была в твоем возрасте…», – и знает, что мать не остановишь до морковкина заговенья. Поэтому парень работает на опережение.

– Мам, отвечаю по пунктам: девушка – есть; мы с ней пока не спим, к моему сожалению; алкоголем я не злоупотребляю, наркотики не вкалываю и сигареты не курю. Что еще?

– Если бы все было так просто…

– Все просто, мам. Если у тебя есть что сказать, то говори, если нет – до свидания, у меня еще много работы.

Тут она вдруг проявляет интерес к тому, что он делает. Переводит взгляд на монитор. Глаза меняют выражение, как бывает всегда, когда Ольга отклоняется от заготовленного плана.

– Над чем ты работаешь?

– Долго рассказывать. Тебе вряд ли будет интересно.

– Считаешь, матери может быть неинтересно, чем занимается ее сын?

Она явно цепляется. С ней происходит что-то странное. Школьный психолог, с которым Сергей однажды сдуру решил поговорить (было это в классе восьмом, кажется), сказал, что женщины – принципиально иные существа, а уж матери вообще сбрасываются к нам из космоса. Попытки договориться с ними обречены на провал в каждом втором случае. Редкие мамы и папы действительно становятся друзьями своим детям, причем не всегда знаешь, во благо ли это. Как говорилось в одной известной притче, не известно, хорошо это или плохо (одному крестьянину подарили коня, катаясь на котором его сын впоследствии сломал себе ногу; парень остался инвалидом на всю жизнь, но зато благодаря этому не попал в армию и не пошел на кровавую войну; при каждом неожиданном повороте судьбы – благоприятном ли, негативном – мудрый крестьянин приговаривал: «Я не знаю, хорошо это или плохо»). Нужно пытаться понимать родителей, у которых полным-полно своих проблем, не позволяющих им разглядеть проблемы своих отпрысков…

В общем, много интересного и умного говорил школьный психолог, покачивая одной ногой, наброшенной на другую, и периодически поглядывая на часы. Не сказал главного: как подростку, располагающему психически неустойчивой матерью и загадочным отчимом, проскочить проклятый переходный возраст, не навредив рассудку.

– Мам… – Сергей старается говорить мягко, словно боясь спугнуть сидящую на подоконнике птицу с красивым оперением. – Если тебе интересно, то я сейчас делаю программу, которая позволяет рассылать рекламу максимальному количеству электронных адресатов, обходя антиспамовые барьеры. Ты понимаешь, что это такое?

Ольга улыбается.

– Я понимаю, что ты у меня умница… об этом как раз я и хотела поговорить с тобой.

Сергей сдается. Опускает руки на подлокотники, приготовившись выслушать длинную речь о жизненном пути и предназначении.

Но, вопреки ожиданиям, мама озвучивает вполне земные вещи:

– Я встретила подругу, которую не видела много лет. Ты с ней не знаком. Точнее, просто не помнишь, ты был маленьким, когда мы с ней общались…

Мама смотрит мимо Сергея в монитор. Там цифры, символы, окна, страницы.

Светлана занимает высокий пост в крупной компании. Я так и не запомнила, чем именно занимается компания, но когда я рассказала ей о тебе, о твоих способностях, о твоих пристрастиях, она сразу предложила… предложила…

Ольга вынимает из кармана халата кусочек белого картона. Сергей принимает визитную карточку, на которой указано, что ее хозяйка – Светлана Канаева, специалист по персоналу компании «PIP-сервис».

– Понятия не имею, как это переводится, – с виноватой улыбкой говорит мать.

– Пи-Ай-Пи, функция «картинка в картинке» на телевизоре, – поясняет Сергей. – Обычная для технологичных компаний бессмыслица. Что ты предлагаешь?

– Чтобы ты туда пошел и показал свои способности.

– Показал свои – что?

– Ну… – Она смущается, кивает на монитор. – Я же вижу, ты все время с компьютером. Я думала, ты гуманитарием станешь, стихи будешь писать или музыку. Сама в детстве об этом мечтала. А ты вон как… компьютер.

– Знаешь, что у меня в ушах звучало? – Сергей протягивает наушники. Длины шнура хватает. Когда огромные лепешки, соединенные коромыслом, опускаются на мамины уши, Сергей снимает Альбиони с паузы. Мать прищуривает глаза.

«Светлана Канаева, специалист по персоналу»… Сергей крутит-вертит в руках визитную карточку и думает:

«Может, действительно, попытаться начать карьеру, а не пробавляться косточками на заднем дворе ресторана?».

– Что я должен сделать? – спрашивает он, когда мать с умиротворенным видом снимает наушники.

– Потрясающая музыка… Позвони Светлане. Она назначит тебе дату собеседования с директором. А дальше уж как получится.

Сергей внимательно смотрит на мать. Он ко многому привык и на многое давно не обращает внимания. Но сегодня не все ладно.

«А только ли сегодня?».

Сергей почти уверен, что мама ходит сама не своя уже несколько дней.

В назначенное время Сергей является в офис. Шагая по центральному проходу «муравейника», он чувствует дискомфорт. Слишком душно и суетно. Он предпочел бы работать в своей маленькой комнате, где все необходимое на расстоянии вытянутой руки.

Компания «PIP-сервис» занимает весь восьмой этаж. Кабинет директора расположен в самом дальнем углу. Устройство офиса напоминает Сергею супермаркет: пока доберешься до необходимого товара, наберешь по пути всякой всячины, без которой вполне мог бы обойтись. Пока шел до директора, Сергей успел познакомиться и с секретаршами, и с уборщицами, и в туалет заглянуть, и водички у кулера попить.

И вот – директор, или кто он там, какой ком с горы. На табличке перед стеклянной дверью написано скромно «Евгений Харин», без титулов и званий. Но, судя по галстуку и надутым щекам, ком важный. Смотрит исподлобья, размышляет, авторучку (дорогой «Паркер» с золотым пером, не хухры-мухры), в пальцах перекатывает, покручивается в глубоком директорском кресле. О чем думает?

А думает Харин наверняка вот о чем. Не нужен ему еще один программист. У него этих программистов – целый офис с прицепом, слоняются без дела, дармоеды, каждый квартал премию требуют. Послал бы он парнишку куда подальше, но за него просила Канаева. Женщина что надо в свои сорок или сколько ей там, фору даст любой студентке. Несколько раз они встречались. Разумеется, на нейтральной территории. В свою квартиру одинокая дамочка упорно не приглашает, хотя уж куда проще упасть на ее роскошном диване, чем искать свободные гостиничные номера, снимать сауну с бассейном, уворачиваясь от телефонных звонков из дома, как от шальных пуль. Уперлась – и ни в какую. Он уж и так ее уговаривал, и эдак… не хочу здесь, говорит, потому что это память о муже. Какая, к черту, память! Ушел – и до свидания, алкаш несчастный! Странная она…

И вот на днях, лежа на скрипучей казенной кровати в гостинице и глядя в потолок, она поведала историю о способном мальчике, которого нужно посмотреть. Она якобы обещала его матери помочь сыночку выйти в люди. Почему я должен помогать чужим мальчишкам выходить в люди? – задавался вопросом Евгений Харин, наматывая длинный каштановый волос Светланы на указательный палец. – Такова цена двух восхитительных оргазмов в час? Никто не дает бесплатно! Жены берут плату шоппингами, сослуживицы – полезными услугами или продвижением по лестнице. Правда, Канаева до сей поры хранила безмолвие и ничего не просила, из чего Евгений сделал было вывод, что просто нравится ей как мужчина. Однако вот тебе, бабушка, и Юрьев день.

Обидеться? Встать и уйти? Устроить митинг, посвященный женскому коварству? Наверняка тогда окрысится сама Светлана, и о хорошем адюльтере на какое-то время придется забыть, вернувшись «в семью, в работу, в коллектив». А неохота.

И решил Евгений, что с него не убудет, если он посмотрит еще одного «способного мальчика». Посмотрит – и отправит восвояси. Плевое дело.

Разумеется, Сергей Круглов всего этого в данный момент не знает. Он просто сидит за столом перед директором и ждет вопросов, чувствуя себя неуютно из-за длительного молчания.

– Ладно, – наконец говорит Харин. – Что ты умеешь?

Сергей смущается. Во-первых, ему не нравится фамильярность. Он уже достиг возраста, предполагающего обращение на «вы». Во-вторых, вопрос ставит его в тупик. Он-то рассчитывал, что будет предлагать свои услуги, а не проситься на работу. Две большие разницы.

Харин видит его колебания и наносит упреждающий удар:

– Только не вздумай отвечать вопросом на вопрос. Вижу по лицу, что ты считаешь себя гением, способным повторить подвиг хакера из четвертого «Крепкого орешка», который с домашнего ноутбука свалил серверы Пентагона.

– Можно попробовать, – с улыбкой пожимает плечами Сергей.

– Не сомневаюсь. Но мне одних слов маловато. В кресле, которое ты в данный момент согреваешь, до тебя сидело несколько десятков претендентов. Лишь трое из них вошли в штат. Нравится арифметика?

Харин лупит из всех орудий, добавляя к жесткой риторике обаятельную улыбку мерзавца. Но Сергей держит удар:

– Не привыкать.

– Хорошо. Тогда одну минуту.

Харин нажимает несколько кнопок на аппарате внутренней связи. – Да? – отвечает сонный мужской голос.

– Ерофеев!

Расслабленность собеседника как ветром сдувает. Обладатель голоса, наверно, даже подпрыгивает на своем стуле.

– Да, Евгений Палыч! – Зайди.

– Ээээ…

– Немедленно!

Возражения не принимаются. Харин суров и непреклонен. Сергей смотрит на этого директора (своего вероятного начальника) и думает: а оно мне надо? Может, пока все-таки фрилансером? Там и график другой, и степень ответственности иная, и над тобой только Господь Бог – даже без главного режиссера, как у Владимира Высоцкого.

Нет. Сергей обещал маме. Иногда нужно пройти путь до конца, чтобы понять – забрел не туда.

Через минуту в кабинет с робким стуком входит Ерофеев. Молодой человек не намного старше Сергея. Долговязый. Клетчатая рубашка неряшливо торчит из джинсов. В кулаке, как граната с выдернутой чекой, зажат телефон. Застывает на пороге, переводит взгляд с начальника на визитера. Он уже заранее в чем-то виноват и готов принять кару с христианским смирением.

– Евгений Палыч?

– Присаживайся.

Ерофеев садится на стул у стены.

– Что у тебя с «Экстрой»?

Парнишка становится еще более смущенным.

– Доводим. Почти готова.

– Сколько нужно времени?

Ерофеев пожимает плечами. Харин отрезает:

– Отдай материалы товарищу, – кивает на Сергея, – а сам займись долгами. Ты мне много должен, помнишь?

– Угу.

– Тогда свободен. Чтобы через несколько минут все было готово.

Сергей провожает Ерофеева кивком. Он утверждается в мысли, что офисная жизнь – не предел мечтаний. Не для того он постигает мир во всей его красоте и противоречивости, чтобы однажды врасти задницей в кресло в высотном муравейнике, отдав свою жизнь в руки сексуально неудовлетворенного самодура.

– У нас есть один программный продукт, – говорит Харин, – на котором мы, так скажем, тестируем новичков.

Рабочее название «Экстра». Это одна из заготовок для базы данных, не подверженной взлому… – Все можно взломать, – осторожно вставляет Сергей.

– Разумеется. Но это не значит, что не нужно стремиться к совершенству. «Экстрой» у нас занимается вот этот умник, которого ты только что видел. Забери у него игрушку и покажи свое умение.

– Сколько у меня времени?

– Зачет абсолютный. Сколько потребуется, столько и бери. Но полгода ждать никто не будет. Сломаешь «Экстру» – мы тебя берем. Если поймешь, что не справляешься – лучше сразу скажи, не томи душу.

– Хорошо.

Харин сцепил руки и посмотрел на соискателя с улыбкой. – Ну, тогда успехов.

…Сергей допил пиво. Отставил бутылку в сторону. Глаза блестели.

– Ты ее сломал? – спросил я.

Сломал. Выслал ключи и коды уже через несколько дней. Впрочем, как вы помните, устроиться на работу это не помогло.

– Помню. Как они оформили отказ?

– Превышение временных лимитов. Больше мне ничего не объяснили, не удосужились даже пригласить на встречу, ответили по телефону. Какая-то офисная девочка сладким голосом промурлыкала, что я им не подхожу по ряду параметров. В частности, слишком медлителен. И никаких встречных вопросов. Если вы когда-то писали книжки, то должны знать, что «издательство оставляет за собой право не рецензировать произведения и не отвечать автору».

– Знаю. Может, их упрек в медлительности справедлив?

Сергей посмотрел на меня с обидой. С совершенно детской обидой, которая настолько сильно контрастировала с его взрослой речью, что я поспешил подсластить пилюлю:

– Я просто ничего не понимаю в этих штуках.

– Прощаю. Три дня – хорошее время для новичка, пришедшего с улицы. Я справился. – Но тебя не взяли.

– Угу. А потом…

Он пошарил глазами. Я нагнулся, вынул из пакета последнюю бутылку. Сергей посмотрел на нее задумчиво, но вскоре отрицательно покачал головой.

– Потом на меня вышли новые заказчики. Иногда на меня действительно выходят случайные люди. Говорят, что по рекомендации знакомых, которые пользовались моими услугами. Ну, кому-то я налаживал компьютер, писал программы, чистил от вирусов и так далее. Я привык, что мои контакты где-то блуждают, поэтому отнесся к очередному заказу спокойно. В общем, я сделал свою работу… но случилось то, что случилось.

Я кивнул. Круг замкнулся. Что-то более-менее понятное выстраивалось. По крайней мере, я точно знал, каким будет мой следующий шаг.

Я уже хотел озвучить свои мысли, как вдруг тихий пляж огласил детский вопль:

– Па-а-а-ап!!!!

Томка прыгала на понтоне на одной ноге. Сачок отлетел в сторону. В руке девочка зажимала что-то маленькое и барахтающееся.

– Я поймала!!!! – кричала дочь. – Я снова поймала окуня!!!

Томка побежала к берегу. Едва не сорвалась, запнувшись о неровно положенную доску. Столько радости и счастья было в этом детском крике, что улыбаться начал даже мой юный падаван Сергей.

– Томка приносит удачу, – сказал я, хлопая парня по плечу. – Так что можешь спокойно укладываться спать.

Разберемся с твоей проблемой.

Мы посидели еще полчаса. Томка пристроила несчастного окуня в пластиковой банке с озерной водой, жадно догрызла все оставшееся мясо, не оставив ни кусочка на завтрак. До домика добирались уже в полной темноте, подсвечивая дорогу дисплеями телефонов.

Мы с дочерью легли спать на большой двуспальной кровати, а Сергей пристроился на диване. Я еще какое-то время ворочался, пытался смотреть телевизор, но ничего из происходящего на экране в голове не задерживалось. Отчасти виной тому было опьянение, отчасти – внутренние тараканы. Стоило мне чуть-чуть замедлить ежедневный бег, как противные усатые насекомые выползали из своих укрытий и начинали щекотать мозг. Так на меня действует Озеро.

22

Утро не подкачало. Ночью прошел дождь, и воздух был такой, что хотелось стоять на крыльце целую вечность, глядя на сосны. Когда-то давно в такие утра я, двенадцатилетний школьник, топал от корпуса в пионерском лагере на стадион, на утреннюю зарядку. Там играл аккордеон и физрук зычным голосом командовал «рряз-дваа!». Двигаться не хотелось, хотелось вернуться в палату, завернуться в одеяло и как следует выспаться.

Ни с чем иным у меня этот утренний воздух не ассоциировался.

Я присел на скамейке возле домика с кружкой кофе. Для приготовления хорошего напитка здесь условий не было, пришлось довольствоваться растворимым черным с одной ложкой сахара. Было восемь утра. Когда я поднимался с постели и кипятил воду в чайнике, молодежь еще спала, хотя Томка уже проявляла признаки беспокойства, вертелась в кровати, пиная покрывало, кряхтела и вздыхала, досматривая сладкий сон. Нужно успеть сделать все свои личные дела, прежде чем она проснется.

Итак, все упиралось в загадочную даму, представившуюся матерью Сергея, Светлану Канаеву. Совершенно ясно, что она допустила ошибку, явившись в мое агентство за помощью. Ей бы решить проблему по-тихому, попытаться найти парня самостоятельно, но она понадеялась на то, что личность ее останется нераскрытой.

Святая наивность.

Мой сыщик Саша Стадухин замотал ее вчера почти до полной потери ориентации. Женщина долго сидела в том сквере, пыталась убедить себя, что никто ее не пасет, но коварный Сашка присел на одну с ней скамейку и начал скалиться. Пожалуй, он бы начал ее кадрить, но Светлана в ужасе вскочила и умчалась к машине. Стадухин забавлялся, отчитываясь по телефону о проделанной работе.

Чего я добился открытой слежкой? Ну, я был уверен, что заказчики, для которых Сергей Круглов выполнял работу, вчерашние кыштымские охотники на «феррари» и Светлана Канаева – члены одной команды. Я почти не сомневался, что Сергей столкнулся с чужой промышленной войной. Парня использовали втемную, и связующим звеном является Канаева. Заставить ее дергаться и нервничать – верный способ получить еще несколько крючков, зацепившись за которые, можно будет распутать дело. Канаева обязательно закатит истерику. Результатов слежки я ожидал уже в ближайшие часы.

А еще мне предстоит поговорить с настоящей матерью Сергея. Я не смог сделать это вчера. По словам Игоря Устьянцева, она уехала из города. Куда именно, он не сообщил, сославшись на неприкосновенность личной жизни. Мне это не очень понравилось. Точнее, не понравились его глаза, когда он это говорил…

Неожиданно скрипнула дверь домика. На крыльцо вышла Томка. Она уже натянула джинсы и футболку. Подтяжки болтались на бедрах. Она еще до конца не проснулась. Потирала глазки, озиралась вокруг. – Пап, я хочу кашку.

– Какую еще кашку?

– Манную, конечно. Ты же знаешь, это моя любимая кашка.

– Где я тебе здесь буду готовить кашку, душа моя? Возьми на столе йогурт с клубникой.

Томка наигранно трагически вздохнула. Спустилась по ступенькам, поправляя на ходу ремешки на сандалиях, села рядом со мной, обняла, уткнулась носом в бок.

– Как я устала, – протянула девочка. – Знаешь, что мне снилось?

– Нет.

– А я тебе расскажу: мне приснилось, как будто я какой-то врач в больнице и лечу людей.

– О как. – Я улыбнулся. Томка любит рассказывать о сновидениях. Поначалу разрозненные и малоинформативные сведения со временем превращались в полноценные рассказы с ясным сюжетом и персонажами. Не могу сказать, насколько эти истории правдивы, но послушать их всегда интересно. Я спросил: – И кого же ты лечила?

– Я лечила тетеньку. Она лежала на кровати, у нее еще такие круги были под глазами синие-синие. Она устала.

– Как ты ее лечила?

– Я давала ей витаминки, ставила уколы. Она так сильно волновалась, что не могла заснуть, а я поставила ей укольчик, и она стала спать.

Томка мечтательно уставилась на сосны.

Снова скрипнула входная дверь. На крыльцо, почесывая пузо под футболкой, выплыл Сергей. Такой же заспанный и немного удивленный, словно забыл, где засыпал накануне. Парень осмотрелся, улыбнулся чему-то.

Он спал в одежде, и теперь выглядел помятым.

– Доброе утро, – просипел Сергей, заправляя футболку в джинсы. – Который час? – Девятый пошел. Спали бы и спали, молодежь.

Сергей покачал головой:

– Не могу спать на чужом месте долго.

– Совсем как я.

– И как я! – вставила Томка. – Завтракать-то будем?

Я вернулся в домик. Пока молодые люди умывались и приводили себя в порядок, вскипятил чайник, нарезал колбасу и батон, вынес все это на улицу, накрыл столик в беседке. Тем временем солнце вскарабкалось чуть выше по небосводу, и его радостные лучи осветили кроны деревьев.

Завтракали молча. Молчала даже Томка. Впрочем, в ее молчании не было ничего удивительного – она пребывала в хорошем, почти безмятежном настроении, когда ничего не нужно говорить и спрашивать, а просто жевать копченую колбасу и запивать ее сладким чаем. Разговоры излишни.

А вот Сергей снова предался невеселым мыслям.

– Иногда не хочется вылезать из кровати, – сказал он хмуро. – Казалось бы, все в порядке, руки-ноги есть, а хочется лежать и лежать, смотреть на часы и верить, что до утра еще чертова уйма времени. – Понимаю. Но для твоих семнадцати лет рановато.

Он развел руками.

– Нас никто не спрашивает.

– Тут ты прав. Я вот что хотел спросить у тебя. Куда могла уехать на несколько дней твоя мама? Сергей ответил не сразу. Пережевывал пищу. Затем на лице его отразилось печальное озарение.

– Опять…

– Что – опять?

– Игорь сказал, что она уехала?

– Да.

Сергей покачал головой.

– Она не уехала. – Парень покраснел. – Скорее всего, новый срыв.

– Срыв?

– Да. У Игоря есть знакомые в… – У Сергея словно кусок колбасы застрял в горле. – Знакомые в психушке… Он метнул на меня быстрый взгляд.

Нет, не подумайте, что она лечится. Просто есть возможность обследовать ее в отдельной вип-палате. Несколько раз она уже ложилась на два-три дня, принимала успокоительные препараты, гуляла по парку, общалась. Просто бывали срывы… – Как они проявлялись?

– По-разному. Она могла неделю ходить и плакать, не объясняя причин. Или просто молчать, глядя в телевизор. Или смеяться опять же без всякой причины. Это бывает редко, но когда это случается, она всегда исчезает из дома на несколько дней, и мы остаемся с Игорем.

– А этим… – Я замешкался. Сейчас мне следовало выбирать выражения очень осторожно. – Этим ее состояниям предшествовали какие-то события?

Сергей задумался. Вернулся к завтраку, но жевал теперь очень вяло.

– Я не помню точно. Но наверняка события случались. Иногда она срывалась на мне, а потом впадала в ступор. Поводы были разные: то ей не понравится, как я отвечаю на простые вопросы, то еще что-нибудь в этом роде.

– А в последний раз ты заметил что-нибудь необычное?

Сергей задумался. Я пожалел, что завел разговор именно сейчас. Наверно, нужно было дать нам всем возможность спокойно позавтракать. Моя матушка Софья Андреевна на этот счет всегда имела однозначное мнение: сначала поесть-попить, а уж потом личная жизнь. «С сытым человеком иметь дело гораздо проще» – любит повторять она.

– Не знаю, – молвил Сергей. – Она целую неделю была сама не своя. Я могу ошибаться, но… – Но?

Сергей посмотрел на Томку. Дочка допивала чай. Глаза светились озорством.

– Нет, ничего, – закончил Сергей.

– Скажи, давно твоя мама встречалась со Светланой Канаевой?

– Вы думаете, дело в ней?

– Уверен. Ты ничего не знаешь об их дружбе?

– Нет.

– И об общем прошлом?

– Нет.

Я почесал подбородок. Похоже, прошлое Ольги Кругловой оставалось тайной за семью печатями не только для ее мужа Игоря Устьянцева, но и для самого близкого человека – родного сына.

Но какова красавица эта Канаева! Своим внезапным появлением выводит из строя старую подругу, а на молодого человека начинается настоящая охота. Ой как мне хочется поближе познакомиться!

– Ладно, будем собираться. – Я допил чай, смел хлебные крошки со стола. – Только для начала помоем мою машину.

– Ура!!! – закричала Томка.

В течение следующего часа молодые люди честно водили хороводы с мокрыми тряпками вокруг «хонды». Томка крутилась возле заднего бампера, оставляла грязные разводы. Устав заметать за ней следы, я перевел ее на колесные диски. Сергей уныло протирал стекла. Директор базы Константин Николаевич с ехидной улыбкой наблюдал за нами со своей неизменной лавочки возле столовой, позволив себе лишь один комментарий: – Эксплуатация детского труда?

– Приобщение к физической активности.

На самом деле мне была необходима техническая пауза. Заняв руки рутинной работой, я строил планы на ближайшие несколько часов. Попутно загрузил работой и руки Сергея.

Уже через полтора часа мы ехали по шоссе в город. Томка на заднем сиденье в восьмисотый раз смотрела «Рататуй». Сергей работал с ноутбуком. Пару раз я порывался задать ему вопрос, но слова застывали на губах.

По себе знаю, каково работать за компьютером в присутствии посторонних.

Я решился лишь однажды, когда мы миновали приветственные щиты на въезде в город:

– Волнуешься?

Он оторвался от монитора, взглянул на дорогу.

– Есть немного.

Я не успел его приободрить. Вмешалась вездесущая Тамара Данилова: – Не бойся, Сережка! Папа классный, он всем поможет.

«Мне бы кто помог», – думал я, уговаривая дочку остаться у бабы Сони. Матушка вернулась с образовательного семинара, проходившего в Екатеринбурге. Выглядела воодушевленной, привезла золоченую статуэтку, несколько папок тематических материалов, проспекты и мелкие сувениры, включая значки, авторучки и чайные ложки. Половину тут же присвоила Томка.

– Понятия не имею, зачем они меня вызывали, – поделилась мать, – но чертовски приятно знать, что меня ценят.

Ценят, ценят. Я тысячу раз говорил, что ты еще могла бы преподавать. Молодежи в школах не хватает, а та, что есть, никуда не годится.

– Сынок, я туда не вернусь. Слишком старомодна для современной школы.

– Может, это и к лучшему?

– Возможно, но проверять не стану. А теперь ближе к делу. Ты надолго Томку привел?

– Как получится. У меня в машине сидит семнадцатилетний отрок, считающий себя самым умным… – …и который ввязался в скверную историю.

– В точку.

Мать понимающе кивнула.

– Тогда сегодня ненормированный рабочий день. Том!

Дочка отвлеклась от сувениров.

– Ночевать у меня будешь?

– Не-е-ет! Я поеду с папой!

– Томыч…

Мать положила руку мне на плечо.

– Иди, я разберусь.

Из квартиры я уходил почти бегом. Сделал вид, что пошел в ванную умыться, а сам сделал крутой вираж и исчез за входной дверью. Сбегая вниз по лестнице, слышал, как скандалит дочка. Она не ожидала от отца гнусного коварства.

– Ну что, – спросил я Сергея, усаживаясь в машине на водительское место, – готов?

– Угу.

23

Среднестатистический человек сторонится психиатрии. Я не говорю о презираемых у нас американцах и европейцах, привыкших по малейшему чиху набирать номер личного психотерапевта и скидывать на него накопленный негатив. Я говорю о наших соотечественниках, не избалованных качественной медициной и не научившихся отвечать за собственную жизнь. Мы мыслим стереотипами. Даже те из нас, кто охотно обращается за помощью к другим врачам и не забывает раз в год проходить комплексное обследование, с подозрением относятся к мозгоправам. У меня что-то не в порядке с головой? Чур, ребята, я с удовольствием буду сердечником, астматиком, гипертоником и даже алкоголиком, но – психом?!

При этом каждый из нас уверен, что подавляющее большинство окружающих и есть психи.

Городская психиатрическая клиника занимала несколько гектаров на южной окраине. Была обнесена бетонным забором с колючей проволокой. По долгу службы в уголовном розыске мне приходилось работать и на территории, и в кабинетах, и даже случалось общаться с пациентами, находящимися в палате интенсивной терапии. Удовольствия мало, и при надлежащем образе жизни лучше уж никому из нас не пересекать проходную психушки в качестве пациента. Максимум – туристом.

Наш нынешний визит с Сергеем трудно было назвать экскурсией. Едва мы свернули на улицу Кузнецова, мальчишка съежился. Он смотрел на двухметровый бетонный забор исподлобья, как преступник, которого везут на место преступления. Аналогия хромает, но очевидно, что с психиатрической клиникой парня связывают не самые радужные воспоминания.

– Бывал здесь? – спросил я.

Сергей кивнул.

– Я имею в виду, не к матери, а по другой надобности?

Теперь он отрицательно покачал головой. Я припарковался возле автобусной остановки на очень узкой улочке перед центральным входом. На территорию больницы автомобили не пропускали. Я отключил двигатель, отстегнул ремень безопасности. Сергей сидел, сложив руки на закрытой крышке ноутбука, смотрел в окно. – Что не так?

Он повернул ко мне побледневшее лицо.

– Взгрустнулось что-то, не обращайте внимания.

– Ага. Если хочешь, чтобы тебе помогали, будь откровенен до конца. Золотое правило адвокатуры.

Сергей усмехнулся.

– Я не знаю, что сказать.

– Знаешь.

Сергей снова отвернулся. Покидать машину он, кажется, не собирался.

– Так, Сереж, мы никуда не двинемся, если ты не раскроешь все карты. Будешь упорствовать – я возвращаю гонорар и уезжаю к дочке.

Он вздохнул нервно и раздраженно.

– Я действительно не знаю, что говорить. Просто… просто у меня есть подозрения, что Игорь ее сознательно сюда упрятывает.

Сознательно? – Я удивился. – Конечно, сознательно, а как же еще! Если твоей маме нужна помощь, то значит ей нужно помогать, разве нет?

– Вы не поняли. Я имел в виду, что он упрятывает ее в психушку.

Я задумался.

– Старик, если у тебя есть железобетонные доказательства, изволь предъявить. Если просто подозрения…

– Пока только подозрения. Я знаю, что с мамой сложно… с ней всегда было сложно, но я справлялся. Ну, попьет немного таблеток, отдохнет, втянется в работу – и вроде отпускает. Но Игорь сразу определил ее в психи.

– Во-первых, не «определил в психи», а попросил товарища понаблюдать, и твоя мама согласилась сделать это без всякого принуждения. Уверяю тебя, положить обычного человека в психиатрическую лечебницу не так-то просто. Обследоваться против воли твою маму не заставит никакой муж, пусть он трижды тиран и пройдоха, а официальных медицинских показаний, насколько я понимаю, до сих пор представлено не было.

– Нет.

– Вот и отлично. И не возводи на человека напраслину. Пошли, он нас уже ждет.

– Кто?! – Сергей нервно оглянулся. Он явно не ожидал, что я, улучив момент, позвоню его отчиму и приглашу на встречу.

– Конь в пальто! Не переживай, никто тебя отчитывать и ругать не станет. Игорь давно признал за тобой право валять дурака. Все, выходим, выходим.

Сергей нехотя открыл дверцу и поставил правую ногу на асфальт. Обернулся напоследок: – Все остальное между нами?

– Ты мой клиент.

Игорь Устьянцев ждал во дворе клиники. Он был в легкой кожаной куртке и джинсах. Сутулился, озирался затравленным взглядом. Вынул сигарету, повертел в руке, сунул обратно. Мимо сновали люди, выходившие из главного трехэтажного кирпичного корпуса и входившие в него, пробегали санитары и врачи в голубых халатах, а он все озирался.

– Выглядит как вор, – констатировал Сергей. Я услышал в голосе неприязнь.

Мы перешли улицу, преодолели главные ворота. Устьянцев сразу направился к нам. Мы пожали друг другу руки, а Сергею он лишь кивнул, хотя я на секунду заметил, что он готов был поприветствовать его более тепло, но парнишка сразу отвернулся.

– Мы готовы, – сказал я.

– У нее сейчас обед, – ответил Игорь. – Мы пришли, можно сказать, вовремя. Мой врач сказал, что ее можно и домой отвезти, но…

– Но? – Сергей хищно воззрился на отчима.

– Она отказалась, – парировал Игорь, – хочет еще полежать. Ладно, пойдемте.

Голос его сегодня тоже звучал иначе. Вчера в конторе Игорь говорил со мной более… скажем так, размеренно, учитывая его обычные голосовые данные. Такова магия здешних мест.

Мы двинулись вдоль длинного главного здания. Несколько старых кирпичных корпусов были разбросаны по территории в хаотичном порядке. Их соединяли между собой аккуратные асфальтированные дорожки. Всякий раз, когда я находился здесь, внутри этого «психиатрического рая», погода неизменно портилась. Я не припомню ни одного случая, чтобы я шел по этим дорожкам радуясь солнышку. Вот и теперь ясный день, встретивший нас утром на базе отдыха, вдруг скукожился и стал угрожать скорым дождем.

Сергей плелся позади. Игорь шел рядом со мной, сунув руки в карманы. Я не заметил при нем сумочки с документами, обычной для любого автомобилиста. Приехал с личным водителем?

– Она сама напросилась в этот раз, – говорил он, обращаясь не то ко мне, не то к себе самому. – Ни с того, ни с сего говорит утром: позвони Василию, что-то мне нехорошо.

– Раньше с ней такое случалось?

– Нет. Обычно предлагал я, а она либо соглашалась, либо говорила, что все само пройдет.

Я обернулся. Сделал знак Сергею подтянуться и топать рядом, чтобы не пропустить ничего из нашего разговора. Мне хотелось, чтобы он послушал.

– Когда она снова попросилась сюда?

– Позавчера, в день Последнего звонка у Сережки. Днем позвонила мне на работу и сказала, что погано себя чувствует. Я приехал, помог ей собраться. Она все время плакала…

Игорь оглянулся на Сергея. Мальчишка шел рядом, стиснув зубы.

– Тяжело бывает, когда она так плачет. Без перерыва и без объяснения причин. Просто встает с утра и начинает… да, Сереж?

Парень промолчал.

– Он меня понимает, – ответил за него отчим. – Такие дни случаются нечасто, обычно удается обойтись своими силами, но когда нападает реальная депрессия – тут только держись. Если бы не Васька, я бы не знаю, что сейчас делал. Возможно, она не вылезала бы из больницы.

Я с растущим беспокойством наблюдал за Сергеем. Он разламывался надвое. С одной стороны, соглашался с отчимом – мама действительно бывает не в себе… но с другой – какое он имеет право так о ней говорить перед посторонним людьми?

Все его мальчишеские эмоции видны невооруженным глазом.

– Василий сделал все по высшему разряду, – продолжал Устьянцев. – Здесь есть спортивный зал, скверик с фонтаном, где можно погулять или посидеть с книжкой, библиотека. Иногда даже какие-то артисты приезжают с концертами. В общем, отвлечься можно.

– Это что за отделение такое сказочное? – подивился я.

– Отделение неврозов. Его хорошо финансируют… в частном порядке, если вы понимаете. – Солидные клиенты?

– Угу.

Дальше до самого корпуса он не произнес ни слова. Лицо его, и без того пугающее обиженным выражением, стало и вовсе кислым.

Мы остановились у самого дальнего корпуса, небольшого двухэтажного особняка относительно свежей постройки. Недавно, кажется, сделали косметический ремонт – стены светились свежей желтой краской, балкон над крыльцом подпирали две ослепительно белые колонны. Седой дворник тщательно выметал с площадки мусор. Справа от корпуса стояла деревянная беседка, к ней вела аккуратная тропинка, выложенная плиткой. – Подождите там, – сказал Игорь. Обернулся к Сергею: – Пойдешь со мной?

– Да.

Я одобрительно кивнул парню. Это было правильное решение.

– Только позвольте украсть у вас Сергея на минутку.

Я взял парнишку за локоть, отвел в сторону.

– Сереж, у меня к твоей маме будет серьезный разговор. Очевидно, она очень расстроена, поэтому будет разумным придержать при себе пока наши проблемы. Во всяком случае, предоставь мне возможность решать, что именно ей открыть. Хорошо?

– Угу.

Они ушли, а я устроился в беседке. Хотел было закурить, но потом, как и Устьянцев пятью минутами раньше, вспомнил, что нахожусь на территории лечебного учреждения. Сунул сигарету в пачку, вытянул ноги и руки, глубоко вздохнул.

Я примерно представлял, что услышу в ближайшие полчаса, если мужчинам удастся уговорить Ольгу Круглову выйти и открыться незнакомому человеку. Одну часть истории я уже слышал – из уст Светланы Канаевой, явившейся в мой офис под видом обеспокоенной мамаши. Многое из того, что она рассказала о семье Кругловых, выдав ее за свою собственную, оказалось неправдой. Например, Игорь Устьянцев оказался человеком не столь обильно пьющим. Во-вторых, сам Сережка вовсе не казался пришибленным лунатиком – играл и в футбол, и в хоккей, и даже пытался боксировать, пока не нашел голове и рукам лучшее применение. Теперь же осталось послушать настоящую маму и сравнить истории. Лишь бы она вышла. Я не мог ее заставить, у меня нет реальных полномочий. Настоящего мента мало кто осмелится игнорировать, а частного сыщика послать проще.

Пошлют – пойду по указанному адресу.

Словом, оставалось лишь надеяться на ее благоразумие. Я был почти уверен, что неожиданный приступ, вынудивший Ольгу в день «Последнего звонка» обратиться за помощью к психиатрам, имеет непосредственное отношение к нашей истории.

Она вышла.

Выглядела совсем не старой (с Канаевой они были одного возраста), но погасшей. При взгляде на эту женщину можно было сделать лишь один вывод: много и долго страдала. Но едва ли это так. Я сам, конечно, не эксперт, но со специалистами общался и таких людей тоже повидал немало, поэтому могу сказать с почти стопроцентной уверенностью: передо мной хронический неврастеник, не способный быть счастливым в силу определенных свойств личности.

Ольга Круглова вышла в домашнем халате. Значит, покидать клинику в ближайшее время не собиралась. Игорь держал ее под руку, Сергей шагал с другой стороны. Парень смотрел на меня смущенно, будто стыдился вида своей немощной матери.

– Здравствуйте, – сказал я, выходя навстречу. – Меня зовут Антон Данилов. Полагаю, мужчины уже рассказали вам о цели моего визита?

Она ничего не ответила. Лишь молча вошла в беседку. Возможно, ее озадачил мой вычурный слог. Я посмотрел на Игоря, потом на Сергея. Мужчины почти одновременно кивнули: «Все в порядке».

Я присел рядом. Помолчал немного, не зная как лучше продолжить. Черт их разберет, этих неврастеников, что им можно, а чего нельзя. Это тебе не апельсины в кардиологию таскать.

Сомнения мои были развеяны самым неожиданным образом. Сама Ольга с усталой улыбкой предложила:

– Спрашивайте.

Я снова взглянул на мужиков. Игорь тут же развернулся и, пригласив за собой пасынка, пошел гулять по тропинке. Я проводил их задумчивым взглядом.

Вы знакомы со Светланой Канаевой?

– Да, конечно.

У Кругловой оказался очень красивый и приятный голос.

– Как давно?

– Очень… очень давно. С детства.

– Вот как.

– Да, учились в одной школе, а потом в одном институте первые три курса.

– А остальные два?

– Остальные два…

Ольга делала паузы между словами или переспрашивала. Так, наверно, делают все неврастеники – то ли выигрывают время для ответа, то ли нарочно выматывают собеседника. В любом случае разговор с ними иногда слишком затягивается и не приносит удовольствия.

– После третьего курса она ушла… – Пауза.

– В академический отпуск?

Ольга, наконец, взглянула мне в глаза. Такой тоски мне видеть давно не приходилось. Казалось, она смотрела не на меня, а насквозь, в далекую даль, где потеряно счастье.

– Нет, просто ушла. Увела моего любимого и ушла. А недавно… опять пришла.

– Зачем?

Снова пауза. В ожидании ответа я бы успел пообедать и вздремнуть.

24

Каким образом ухитрялись столько лет дружить эти две не похожие друг на друга девчушки, одному богу известно. Во всяком случае, друзья и знакомые объяснений тому не находили.

Света была пошустрее. Даже не пошустрее – во много раз динамичнее. Над ответом не раздумывала, решения принимала молниеносно, в очередях толкалась получше иных парней. Одевалась ярко и добротно даже в младших классах, потому что папа, летчик Советской Армии, долго служил за границей. Собственно, из Венгрии вместе с семьей они и вернулись в Союз; пусть и в социалистической, но все же Светлана жила в настоящей Европе и привычки вывезла соответствующие. Рядом с ней обычная советская девочка Ольга, дочь инженера и продавщицы непродовольственных товаров, выглядела бледной тенью, призраком несбыточного счастья.

Возможно, дружбы как таковой и не было. Была зависимость – стандартная ситуация, когда одна из пары доминирует, нависает над другой, подавляя волю, но вызывая привязанность, сравнимую с наркотической. Ольга боялась остаться одна. Привыкла к подруге. В начальных классах ее не любили, потому что она хорошо училась и тянулась к знаниям. Где у нас жалуют умниц? Безликое стадо, именуемое «коллективом», с самых первых лет жизни прививает человеку навыки хамелеона: человек должен уметь сливаться с ландшафтом, молчать в тряпочку, улыбаться, когда улыбаются другие, хлопать вместе со всеми, а если и колебаться, то лишь вместе с генеральной линией партии. Серая масса вечных «троечников» подминала под себя весь окружающий мир…

…но Ольге нравилось учиться. Нравилось искать что-то необычное в обыденной реальности. Ей нравилось думать. А друзья… Черт с ними, такими друзьями, невелика потеря.

Светка Канаева была другой. Она пришла в класс на четвертом году обучения. Яркая, модная, улыбчивая. Без груза прошлого. Без репутации. Могла позволить себе роскошь быть любой, какой пожелает. Мальчишки подавились ластиками, а девчонки закусили губки, когда высокая и упругая одиннадцатилетняя девчонка в синей юбке и с нелепым, но прекрасным белым бантом на голове, прошествовала по центральному ряду и села на свободное место… рядом с отличницей и занудой Ольгой Кругловой.

Шок!

– Не помешаю? – спросила Света. – Нет.

Оля убрала со свободного стула портфель и сгребла учебники и тетради на свою сторону парты. Света присела, одарила очумевших одноклассников ослепительной улыбкой и принялась распаковываться.

Учительница поспешила внести ясность, напомнив, что школьная форма едина для всех, и яркие наряды, а уж тем более макияж (кажется, на губах у Светки блеснула помада, или ей показалось?) здесь не приветствуются. Света ответила, как подобает прилежной ученице, что обязательно приведет себя в порядок, а соседке на ушко шепнула: «Ага, как же, будут они у меня в шкафу висеть, эти наряды!»

Светка и не думала менять привычки. На следующий день в школу явился ее героический папаша-летчик, познакомился с директором, занес в учительскую ящик дорогого шампанского и стопку коробок конфет. В полуголодные предперестроечные времена этот жест воспринимался не взяткой, а благодатью. Кроме того, поговаривали, что у директора и Виктора Канаева есть общие знакомые в райкоме. От Светки быстро отстали.

Юпитер и не предполагал, что дозволено быкам.

Так они и жили: умница-блондинка Оля и брюнетка-пофигистка Светка. Круглова снабжала ленивую подругу правильными ответами на задания контрольных работ, нашептывала во время ответов у доски, порой брала на себя ее домашние задания; словом, тащила на себе ее успеваемость, не позволяя скатиться из троечников в законченные раздолбайки. В качестве ответной любезности Светка худо-бедно приобщила подругу к коллективу. Она довольно быстро нашла общий язык с местной аристократией и стала пользоваться уважением, достаточным для комфортного существования. Стала всюду таскать с собой Ольгу – на все классные вечеринки и утренники. Научила одеваться и краситься. Со временем Оля поняла, что она совсем не изгой и что одноклассники – не такие уж тупые ублюдки, какими кажутся. Каждый из них был чем-то интересен, если поймать его в темном углу за пуговицу и поговорить. «Просто когда мы в стаде, – подумала Оля, – мы теряем индивидуальность и стараемся походить друг на друга».

Они проводили много времени вместе. Светка часто приглашала Олю к себе домой, где они слушали пластинки, привезенные из Венгрии: «Модерн Токинг», «Депеш Мод», «Куин» (Света говорила «депеша» и «квины»), какая-то малознакомая европейская попса. Оля, воспитывавшаяся в естественной советской среде, разумеется, обалдевала от такой роскоши. Мысли приглашать подружку к себе ее не посещали, а Светка, кажется, и не стремилась. За годы, проведенные в школе, Канаева заходила к подруге лишь пару раз, не продвигаясь дальше прихожей.

О мальчиках до поры не говорили. Оля стеснялась, а Света не настаивала, хотя и давала понять, что обладает в этой области гораздо большим опытом. Слово «секс» старались не произносить. Однажды, правда, Светка обмолвилась, что хотела бы попробовать заняться этим с девочкой и намекнула, что воспринимает как потенциальную партнершу именно ее, Ольгу Круглову. Оля так обильно покраснела, что больше они на ту тему не заговаривали.

Шли годы. Девчонки взрослели. У Светланы появилась замечательная грудь, вызывавшая зависть у женской части класса и сексуальный трепет – у мужской. Остальные элементы фигуры тоже не подкачали. У Ольги же, напротив, с «физикой» что-то не задалось. До шестнадцати лет она практически не нуждалась в бюстгальтере, и джинсы висели на ней, как на палке огородного пугала. Внешний контраст между подругами стал бросаться в глаза. Юноши проявляли интерес к одной и не замечали вторую, в лучшем случае оказывая вежливость при приветствии. Ольга стала замыкаться в себе… и завидовать. Да-да, чувство, доселе ей не знакомое, вдруг стало выбираться на передний план.

– Сколько у тебя сегодня свиданий? – спрашивала Оля, когда они шли после уроков домой мимо магазина одежды с полупустыми витринами. Ольга долго присматривалась к красивой юбке, продававшейся в этом магазине, но пока мать раздумывала, выдать ли ребенку немножко денег, юбку продали.

– Сегодня два, – отвечала Светлана. – Сначала Пашка. Он студент, у него, кажется, намечается машина, отец дождался очереди.

– А второй?

– Второй… – Света мечтательно смотрела в серое осеннее небо. – У второго нет машины, нет роскошной квартиры, но он говорит по-французски. Ты знаешь, как звучат стихи на французском? О, это что-то… Вот не знаю, кого из них выбрать.

– А в чем проблемы?

– Понимаешь, Пашка – идиот. Он, конечно, красавец, спортсмен, но, блин, тупой как пробка! Мышцами играет весь день и глазками голубыми стреляет, а поговорить не о чем. А Сашка… с ним интересно, он может что-нибудь рассказать. Но выглядит невзрачно, с таким и в кафе-то не сходишь. Вот если бы взять их двоих – и соединить! От одного взять форму, а от другого содержание! А?

Оля грустно усмехнулась. Опыта в этих вопросах ей явно не доставало, но интеллект подсказывал: идеального сочетания ингредиентов для такой субстанции, как Мужчина Мечты, в природе не существует, все равно обнаружится изъян, с которым ты либо миришься, уповая на преобладание достоинств, либо нет.

– А, ладно, – отмахнулась Светка, – тебе этого не понять. Пойдем лучше по мороженому съедим. – Куда уж мне, – буркнула Оля.

Закончить школу в девяностом году Светлане опять же помогла Оля. Выпускники выбирали четыре экзамена из десяти возможных. Светка выбрала те же, что и Ольга – астрономию, литературу, историю и сочинение. Садилась всегда рядом. На экзамене по литературе громким шепотом допытывалась: «Оль, что такое нравственность?». Ольга долго мучилась с формулировкой, доступной пониманию подруги, однако лучше версии Маяковского ничего не нашла: «Что такое хорошо и что такое плохо!». Светлана была озадачена, но на экзаменационный вопрос «Нравственность в произведениях Горького» худо-бедно ответила. Все остальные предметы сдала подобным же образом, едва не скатываясь на «тройку».

Выпускной вечер стал для Светланы Канаевой триумфом. Ее единодушно признали самой красивой девушкой выпуска. Она пришла в роскошном синем вечернем платье в обтяжку до колен, с невообразимой прической, делающей ее похожей на европейскую звезду эстрады, и в очень дорогих туфлях. Немало молодых учительниц покрылись зеленью от зависти, а учителя-мужчины – в частности, преподаватель физики, бородатый дядечка, три раза приглашал ее на танец. Правда, на последние два Света ответила отказом.

Скромная Оля и здесь оставалась лишь тенью. С улыбкой наблюдала за триумфом со стороны, слегка пригубила шампанское, принесенное родителями-провокаторами. Не танцевала, разговаривала с мальчишкам и хорошистами. Вскоре потеряла Светку из виду.

Но из школы они выходили вместе. Дошли по ночному городу до набережной, по дороге попав под фонтан воды из поливальной машины. Уселись на парапете. Светка достала из пакета нераспечатанную бутылку шампанского и два граненых стакана.

– Вдарим?

Ольга не возражала.

Выпили всю бутылку. Изрядно опьянели, принялись заигрывать с парнями из другой школы, тоже отмечавшими выпускной вечер. Обошлось без инцидентов.

Вернулись домой, когда совсем рассвело. Прощались во дворе дома, где жила Оля. Обнимались под навесом песочницы.

– Ты классная подруга, – сказала на прощание Светка.

– Что во мне такого классного? Ты гораздо красивее и счастливее. Вон сколько парней у тебя. Тебя любят. – Тебе кажется.

Светка заплакала. Тушь с ресниц потекла по щекам.

– Никто меня не любит, всё туфта, видимость одна. А вот ты… Ольга качала головой:

– Что я? Я – ничто.

– Ты знаешь, чего хочешь. И умеешь. А я ничего не умею.

Светка поцеловала подругу в щеку, махнула рукой и ушла.

То был последний хороший вечер (точнее, утро) в их отношениях. И последний по-настоящему откровенный разговор.

…Ольга поднялась со скамьи в беседке. Очевидно, устала.

– Прогуляемся?

Я огляделся. Игоря и Сергея нигде не было видно.

– Что ж, пойдемте, – согласился я. – Вы знаете местные тропки, так что ведите.

Ольга запахнула халат, плотнее подвязала его пояском и зашагала по тропе, ведущей на задний двор корпуса. Я не спеша поплелся следом. История, рассказанная Ольгой, неожиданно навеяла воспоминание о моей собственной юности. Мы ведь, оказывается, одногодки. Я тоже заканчивал школу в девяностом. Я прекрасно помню выпускную ночь, свои блуждания с друзьями по опустевшим коридорам школы, попытки смотреть в учительской футбольный матч чемпионата мира, проходящего в Италии (жаль, не помню, кто играл, но советской сборной на том мундиале ничего не светило – лишь камерунцы, тренируемые нашим земляком Валерием Непомнящим, отдались нам с позорным счетом 0:4). Помню ночной город, рассвет, встреченный на трибуне памятника Ленину на центральной площади. Ничего удивительного, вопреки ожиданиям и мечтам, со мной в ту ночь не произошло, я стал «взрослым» как-то буднично и без всяких торжественных неожиданностей, словно перешел из одной комнаты в другую, погасив свет в покинутом помещении.

Я шел рядом с Ольгой и молчал. Новых вопросов пока не возникало, я понимал, что рассказ приближался к развязке, и подгонять рассказчицу не требовалось. Ольга действительно снова заговорила сама. Так же неспешно и довольно спокойно.

– В июне мы не виделись, а потом встретились в приемной комиссии университета. Вместе поступали на лингвистический. У меня было подозрение, что она давно решила поступать вместе со мной. – Ольга усмехнулась. – Видимо, боялась, что без моей помощи так никуда и не пробьется.

– Поступили?

– Успешно. Проучились вместе три года. На третьем курсе к нам из другого города перевелся молодой человек. Интересный внешне и внутренне. Такой, о котором Светка всю жизнь мечтала. Она влюбилась… Ольга взяла паузу. Я знал, что услышу дальше.

– …но он выбрал меня.

– Чем закончилась ваша история?

Ольга посмотрела со снисходительным удивлением.

– История не закончилась…

…Да, мужчину красит на внешность. Однако некоторые женщины понимают это слишком поздно.

Сергей Лапин был высок, подтянут, улыбчив. Умен, черт возьми. Перевелся из Кургана, сразу получил хорошее место и различные льготы, ибо рекомендации от тамошнего университета имел весьма и весьма приличные. У преподавателей пользовался уважением, никогда не боялся отвечать на сложные вопросы, пытался думать и дискутировать. То есть, производил впечатление человека, которому интересно. Такие фрукты мужского пола в университете встречались редко – мальчишки большей частью своей косили от армии, искали теплого места, учились из-под палки. Сергей – другой.

– Так не бывает, – говорила Светка. – Чтоб мне лопнуть, он мой!

Ольга лишь пожимала плечами. Она не сомневалась, что красивая и эффектная Светлана Канаева и здесь своего не упустит. За минувшие два года в университете она успела сблизиться со многими интересными и «перспективными» молодыми людьми. В числе трофеев оказался даже молодой преподаватель по зарубежной литературе.

– Если бы ты знала, подруга, как он рассказывает про этого царя, который маму трахал! Как его там? – Эдип.

– Точно, Эдип! О, это что-то, мать…

Почти весь первый курс у Светланы не было никаких проблем с предметом: девица, в жизни не бравшая в руки ничего сложнее иронических детективов, добилась небывалых успехов в познании античной литературы, средневековой лирики и даже творчества Шекспира. А следующей весной случился косяк: не сдала экзамен. Хмуро вышла из кабинета, хлопнув дверью, долго курила на первом этаже под лестницей, а под конец заявила, что Афанасьев – козел и импотент! Да еще и жениться собрался!

На втором курсе было поспокойнее, но Светлана Канаева никогда не оставалась одна. Есть такая категория людей, которым внимание необходимо как воздух, как средство выживания. Оставаться наедине с самой собой и своими мыслями – катастрофа, поэтому Светлана отчаянно искала компанию, партнера, спутника, собеседника.

Умница и красавец из Кургана Сергей Лапин не проявлял к ней никакого интереса. Иногда садились вместе за столиком в кафе или на соседних партах в аудитории. Светлана не могла не заметить, что парня больше интересует подруга Ольга Круглова, проявившая талант собеседницы эрудированной и остроумной. Катастрофа надвигалась неумолимо…

Кажется, едва ли не в первый раз в моем присутствии Ольга Круглова улыбнулась как здоровый человек. Я не мог не заметить, что одновременно из-за серых весенних туч выглянуло солнце.

– Нужно было видеть, как она бесилась, – сказала Ольга. – То, что должно было принадлежать ей по какому-то одному ей ведомому плану, вдруг достается подруге, невыразительной серой мышке.

– Не сочтите за пошлую лесть, но мне трудно представить вас серой мышкой в те годы.

– Хм, спасибо. В общем, мы очень быстро сошлись втроем, стали вместе обедать, общаться, возвращаться после занятий домой, иногда заходили в кафе или пили пиво в парке. Была лишь одна существенная разница: теперь Светка стала третьим лишним, балластом, который мы устали таскать, но не могли бросить. Она не участвовала в наших беседах, потому что скучала. Найти ей товарища под стать, чтобы стал четвертым в компании, Сергей тоже не мог – он не водил дружбу с парнями, способными заинтересовать Светлану.

– И сколько вы так протянули?

– Два-три месяца… в декабре готовились к зимней сессии, скидывались с группой на новогоднюю вечеринку. Светка понимала, что я ей нужна, потому что без меня она даже шпаргалки приготовить не могла, поэтому не форсировала. Но на вечеринке у сокурсника в большой четырехкомнатной квартире она перебрала шампанского…

Ольга остановилась, запахнула полы халата, посмотрела на небо.

– В тот вечер мы с ней и разошлись…

…Светка налегает на «шампунь». Бокал за бокалом. Заканчивается один, она тут же ищет следующий. Однажды выхватывает почти полную бутылку из рук хозяина квартиры и приватизирует на ближайшие несколько минут. Нетрудно представить, до какого состояния она способна допиться, если бутылку не отнять.

Но никто не отнимает, всем весело, у каждого собственные планы на вечер, шампанское и коньяк льются рекой, скоро Новый год. В общем, не время грустить.

– Кто понесет ее домой? – спрашивает Лапин. Они с Ольгой сидят на диване и тихо разговаривают, поглядывая на танцующих однокурсников с улыбкой. В этой улыбке при надлежащем освещении можно обнаружить значительную долю превосходства.

– Чур не я, – отвечает Оля.

– Предлагаешь мне?

– Ты же мужчина, нет?

Сергей оглядывая себя с ног до головы, проводит рукой по шершавому подбородку.

– С утра ничего не изменилось.

Они смеются, чокаются бокалами. У Ольги красное вино, у Сергея – виноградный нектар.

Вдруг откуда ни возьмись перед Ольгой и Сергеем вырастает Канаева. Она уже балансирует на грани света и тьмы. Содержимого в бутылке дорогого французского шампанского осталось сантиметров на пять. Светка всегда пьянела быстро (хотя, к ее чести, так же быстро и трезвела).

– Ну, красавцы-отличники, зубрилы, – говорит она, икая через каждые два-три слова, – есть разговор.

Лапин и Круглова еще пытаются улыбаться, но оба понимают: гиря дошла до пола.

– Присаживайся, – вежливо предлагает Лапин, приподнимая зад. Светка отрицательно качает головой. Ее длинный палец нацеливается на подругу. – С тобой. Пойдем, пошепчемся… ик!

Ольга и Сергей переглядываются. Ольга нехотя поднимается. Сергей подмигивает и отворачивается. Почему-то этот жест не нравится Кругловой: Лапин отвернулся так, словно хотел подчеркнуть, что никакого отношения к происходящему не имеет и не желает иметь. Всего одно короткое и, казалось бы, малозначительное движение, но Ольга запоминает его надолго… навсегда, пожалуй. К гениальному полотну великого художника в процессе написания прилипает волосок. Его не оторвешь, он теперь навеки часть картины.

Девушки уходят на кухню. Светка закрывает за собой дверь, устраивается на широком подоконнике, подогнув ноги. Любому вошедшему в помещение открылось бы роскошное зрелище – узкая полоска ткани в том месте, где должны быть полноценные трусики. Ольга брезгливо отводит взгляд. – Ну что? – спрашивает Светка вызывающе.

– Что?

– Не строй из себя дуру, тебе это не идет.

– Это комплимент?

Светка ухмыляется, делает глоток из бокала.

– Понимай как хочешь… строила из себя недотрогу всю жизнь, беленькую и пушистенькую, такую умненькую… «ах-ах-ах, я такая вся внезапная и противоречивая вся»… – Канаева закатывает глазки. Несмотря на драматизм ситуации, Ольга не может удержаться от смешка.

Светка реагирует молниеносно:

– Смешно?

– Вполне.

– А что тут смешного? Что ты стоишь тут рожи мне строишь… ни жопы, ни сисек…

Светка говорит много, используя гораздо более нелицеприятные эпитеты, но Ольга ее не слушает. По сути, Светлана не говорит ничего – она просто выпускает пар, не приближаясь ни на сантиметр к причине разногласий.

Когда поток ругательств иссякает, Ольга берет слово. Она говорит медленно и жестко. В ней сейчас нет почти ничего от той безмолвной и безропотной девочки, разрешавшей втаптывать себя в грязь.

– Все понятно, Свет. Тебе страшно признать вслух, что ты в кои-то веки мне проиграла. Страшно, правда? И больно. Я понимаю. Поэтому, чтобы защититься и скрыть свою досаду, ты поливаешь меня грязью… и это после всего, что я для тебя сделала. Замечательно, подружка, просто гениально…

Светка краснеет. Не совсем ясно, от стыда ли, от гнева. Не исключено, что от всего сразу.

– Чего это такого ты для меня сделала?!

– Всё. Я держала твои портфели и тетради, пока ты курила с мальчишками в туалете. Решала тебе контрольные, писала сочинения и доклады, пока ты развлекалась с очередным красавчиком. Прикрывала твои выдуманные болезни перед учителями… да много всего. Ты вообще знаешь, как я живу?

Светка не отвечает. Отставляет в сторону недопитый бокал, рыщет глазами по кухне. Взгляд ее натыкается на пачку сигарет, лежащую на воздуховоде. Нервно закуривает. Она не смотрит на подругу, таращится в потолок, но глаза блестят недобро, а румянец на щеках постепенно сходит на нет.

– Ты ничего не знаешь обо мне, – продолжает Ольга. – Ничего не знаешь об одиночестве. Ты всегда была на виду, вокруг друзей и поклонников, тебе и в голову не приходит, что бывает и другая жизнь. Ты ничего у меня не спрашивала… отчасти это было справедливо, потому что ничего интересного рассказать тебе я бы не смогла. Но теперь извини, у меня кое-что стало получаться, и уступать тебе я не намерена.

Следует долгая пауза. Подруги смотрят глаза в глаза, как два дуэлянта, пытающиеся улучить момент для выстрела. Оля подносит к губам бокал с вином, Света – сигарету. Глаза не мигают. Струя дыма летит в лицо Кругловой, но Ольга не отворачивается. Она чувствует, что если отвернется в этот раз, то вся ее пламенная речь обернется пшиком.

– Вот так значит, – произносит наконец Светлана. – Хорошо.

Она спрыгивает с подоконника, бросает недокуренную сигарету в раковину.

– Расскажи хоть, как он в постели?

Голос ее звучит вроде бы миролюбиво, но это фальшь.

– Извини, – отвечает Оля, – это наше с ним личное дело.

– Ох ты как! Личное дело, мама дорогая! А то я не знаю, что ты фригидна! Какой, к черту, секс! Книжки читаем и марки наклеиваем…

Будто острие ножа вонзается в грудь Ольги. Вонзается и поворачивается внутри. Это очень болезненный удар. Вдвойне болезненный от того, что нанесла его близкая подруга. Видит бог, они ругались и раньше, и всем известно, что никто не может ранить больнее, чем близкий человек; но есть границы, пересекать которые не позволительно даже близким.

Кроме того, есть еще одна немаловажная деталь: Светка ошибается…

…Она посмотрела на меня. Точнее, поискала глазами часы на моем запястье.

– Почти три, – сказал я. – Вы ограничены во времени? Она кивнула.

– Тогда, если позволите, остальное я закончу за вас. Буду задавать вопросы, а вы можете отвечать лишь «да» или «нет». Хорошо?

Снова безмолвный кивок. Ольга гостила в стране воспоминаний.

Своего сына вы назвали в честь его отца?

Она вздрогнула. Я буквально увидел, как по ней побежал холодок. Будь у меня побольше воображения, я заметил бы и то, как волосы на голове женщины начали пританцовывать, но не от ветра, а от статического электричества.

– Да.

– Вы действительно растили его одна?

– Да.

– Выходит, что Светлана бросилась в атаку и отбила Сергея Лапина, оставив вас в одиночестве и беременной. – Да.

– А Сергей так ничего и не узнал… Она вздохнула.

– Они поженились вскоре. Много лет пытались завести ребенка, но Светка так и не смогла родить. Два выкидыша. Сергей запил. Он хорошо продвигался по карьерной лестнице, потом в бизнесе, создал на пару с другом компьютерную фирму… но юношеский запал все равно прошел. Светка гуляла от него, он тоже шалил. Обзавелся пузом, лысиной, долгами. А потом умер от инфаркта. Его доля в фирме отошла вдове.

– И все это вы узнали из ее недавнего рассказа?

– Да. Она нагрянула в гости. Очень удивила. Сказала, что грустит по ушедшей юности, хочет с кем-то вместе погоревать, а ближе меня у нее в жизни никого не было. Мы сидели допоздна вдвоем, муж ушел спать. Мы рассказывали друг другу все, чем жили после института. Веселого мало, как выяснилось.

– Иными словами, – сказал я, – вы посвятили ее практически во все свои семейные дела?

Ольга растянула губы в виноватой улыбке.

– Выходит, что так. Столько лет прошло, мы моложе не становимся. Кто старое помянет, как вы знаете… Мне казалось, что она честна со мной, будто что-то в ней переменилось. Было в ее взгляде что-то очень старое, далекое, из детства, когда мы дружили. Она даже предложила помочь Сережке с работой, дала визитку, пригласила на собеседование. Что-то у них, к сожалению, не срослось…

Ольга засмотрелась на воробьев, усевшихся на ветку тополя. Две пичуги раскачивали ветку, прыгая попеременно. Одна из них вскоре устала от такой игры и упорхнула.

«Скорее всего, – подумал я, – никогда по-настоящему вы и не дружили».

Я огляделся. Мы обошли почти весь больничный парк по окружности несколько раз. Вдали, на углу отделения неврозов, стояли Игорь и Сергей.

– Спасибо вам огромное, Ольга. Вы мне очень помогли. Точнее, даже не мне, а себе. Последний вопрос: фирма Сергея Лапина называла «Пи-Ай-Пи Сервис»?

Она равнодушна кивнула. Потом будто встрепенулась, взяла меня двумя пальцами за локоть.

– Скажите… – Да?

– У Сережки серьезные проблемы?

Она пыталась прочесть ответ в моих глазах.

– Все поправимо. Во всяком случае, сынок ваш в состоянии о себе позаботиться.

– А кто… кто оплатил ваши услуги?

– Он сам.

Я посмотрел в небо. Тучи разбежались, уступив место солнцу.

25

Обожаю слушать дочь в трубке. Это две большие разницы – разговаривать с ней лицом к лицу или пусть даже в машине, когда она сидит за спиной, и беседовать по телефону. В трубке детский голосок играет иными красками. Не видя меня, дочь пытается сделать свою речь более емкой, содержательной… и в результате забалтывает меня до изнеможения.

Но я обожаю ее слушать.

– Папочка, у меня появилась колоссальная идея!!! Я придумала, как можно дрессировать нашу Тику!

– Боже мой, прямо-таки колоссальная, не меньше.

Рассказ мог затянуться надолго. Сергей, сидевший на соседнем сиденье, улыбнулся.

– Доченька, – попытался я предотвратить малоинформативное детское словоблудие, – наша Тика не любит дрессировки. Это самая ленивая и сердитая кошка на свете, и если ты попробуешь ее дрессировать, она обидится на тебя еще сильнее.

– Ну… – Томка озадаченно задышала, – ну, пап, как же так! Я же буду здорово ее дрессировать, ей понравится! Знаешь как? Давай я тебе расскажу.

Я вздохнул.

– Валяй.

– Я поставлю рядом два стула, на один положу кусочек мяска из ее пакетика, а на другой поставлю Тику. Она увидит мяско и захочет прыгнуть! И прыгнет! Здорово, пап?

Гениально.

Я не стал объяснять дочке, что для начала Тика, пушистая британская туша весом в пять килограммов, искусает ей все руки, потом вдоволь наматерится и напоследок перевернет стулья. Из чувства мести животное может и нагадить под креслом. Стоит ли таких жертв один дешевый трюк?

– Тебе правда понравилось? – верещала дочь. – Сегодня вечером, когда придем домой, я так и сделаю. Ты мне поможешь?

Боже упаси связываться с Тикой. Я никогда не понимал психологии этой кошки. Когда-то она была молодым котенком, носилась по квартире не хуже заведенной игрушки с мощным моторчиком, ластилась, любила спать на хозяйском диване, иногда ложилась на грудь. Когда мы с Мариной ее стерилизовали (по сей день меня раздирают сомнения относительно гуманности процедуры), она стала быстро отъедаться, превратилась в ленивую и вечно голодную сволочь, от которой не дождешься никакой ласки. С рождением Томки она стала совсем невыносимой, невзлюбила девчонку с первых дней жизни, стала шипеть на нее при малейшем приближении, царапать и кусаться. Так они до сих пор и не ладят, хотя Томка обожает животных и не оставляет попыток подружиться с Тикой – то покупает ей какие-то игрушки, пытается кормить с ладони сухим кормом и даже мясными консервами, обнимает за шею, таскает по квартире. Ничего не помогает, Тика никогда не простит девочке своего изгнания из сердца хозяина.

И вот теперь – попытка дрессировать. Как я уже говорил, гвозди бы делать из наших детей. – Пап!

Кажется, я задумался.

– Да, моя хорошая?

– Ты меня любишь?

– Конечно, солнышко мое, очень люблю.

– А я скучаю.

– Я тоже, родная. Поскучай немного вместе с бабой Соней, хорошо?

Она вздохнула.

– А разве у меня есть выбор?

Я рассмеялся и послал воздушный поцелуй – чмокнул в трубку так, чтобы она услышала. Она чмокнула меня в ответ.

– Опять скалишься? – бросил я Сергею. Парнишка улыбался. После разговора с отчимом он выглядел получше.

– Что сейчас? – спросил Сережа.

– Выкуриваем мадам Канаеву из укрытия. С минуты на минуту должны позвонить мои ребята. Они присматривают за ней.

– А это законно?

– Что именно?

– Ну, слежка там, все такое…

Я хмыкнул. Мой юный друг озабочен вопросами законности. Жаль только, что на одного такого, как он, приходится десяток других, не испытывающих сомнений.

– Действия частных детективных агентств регулируются отдельным законом. Не переживай, в ее личную жизнь мы влезем ровно настолько, сколько требуется для твоего спасения. А все остальное… Я не договорил. Зазвонил телефон. Это был Петя.

– Антон, есть проблемы.

Он взял паузу. Неторопливый, но расторопный Петр любил подержать в напряжении. – Петь, лишу премии, давай без этих своих дешевых спецэффектов. – Кхм… у нас накрылся сервер.

– В смысле?

– В прямом.

– И что? Ты предлагаешь мне приехать и починить?

– Нет, что ты. Я уже восстанавливаю. Просто… это… сейчас, секунду…

Я услышал, как он молотит пальцами по кнопке мыши, а потом в трубке раздалось одно из самых его любимых профессиональных ругательств, привести которое я не берусь из-за его крайней витиеватости. – Петь, ты меня пугаешь.

– Сам в шоке. Похоже, нас взломали.

Я застыл. Медленно, стараясь не менять выражения лица, покосился в сторону своего пассажира. Сергей, отвернувшись, задумчиво глядел в окно.

– Понял, – ответил я. – Что-то искали?

– Пока не знаю. Через пару-тройку часов, возможно, что-то прояснится.

– Лады. Когда что-то узнаешь, тут же телеграфируй. Немедленно, ты меня понял? – Всенепременно.

Я выключил телефон.

– Что-то случилось? – поинтересовался Сергей.

Я колебался лишь мгновение, выбирая вариант ответа.

Рабочие моменты.

26

Вдвоем с Серегой мы заехали к моей матери, чтобы забрать Томку. А что еще оставалось? Атака на сервер конторы стала той самой дурной новостью, что вытесняет всю остальную информацию и делает ее менее актуальной. Это примерно как мучиться весь день от тесной обуви, проклиная белый свет и сапожника, а к вечеру узнать, что у тебя умерла любимая собака.

В общем, моя мыслительная деятельность была парализована. Я ждал вестей от Петра.

Застенчивый Сергей изъявил желание отсидеться в машине, но я сказал, что отныне он не отходит от меня ни на шаг. Дважды повторять не потребовалось. Что-то в моем голосе ему не понравилось. Теперь Серега Круглов снова стал обычным подростком, готовым предоставить привилегию принимать решения взрослому человеку.

Как это водится, моя матушка не отпустила нас без плотного ужина. Я, собственно, на другое и не рассчитывал, и даже если бы баба Соня не предложила остаться, пришлось бы напроситься на ужин самому: я вымотался, провел за рулем уйму времени, возился с двумя детьми и совсем не радовался перспективе готовить им ужин и петь на ночь колыбельные. Тем более что в холодильнике у меня мышь повесилась.

На ужин мать приготовила целую кастрюлю фаршированных перчиков. Будто знала, что вечером будут гости. Рядом с большим блюдом поставила маленькую бутылку домашней вишневой настойки.

– А это кому? – спросил я устало.

– Ты себя в зеркало давно видел? – парировала мать. – Пятьдесят граммов не повредят.

– Я за рулем.

– Позвонишь Николаеву, никто тебя пальцем не тронет.

Я усмехнулся. Мое знакомство с Сергеем Николаевым из информационного управления ГИБДД уже оказало однажды неоценимую услугу, когда меня остановили за превышение скорости и пересечение двойной сплошной; ребятам в зеленых куртках не объяснишь, что у частного сыщика тоже бывает жизненная необходимость превышать скорость и пересекать сплошные линии. Николаев донес до них эту мысль по телефону, не отрывая зада от стула, а с меня стребовал ужин.

Мы сели в гостиной за круглым столом, как в старые добрые времена. Мать нашла где-то белую скатерть. Томка была в полнейшем восторге. Праздничные ужины случаются нечасто.

– Баба, а тортик у тебя есть?

– Ты съела целую упаковку пирожных, – огрызнулась мать. – Попа треснет.

– Не треснет! Слипнется!

– Конечно, слипнется, а когда папа начнет отклеивать половинки, она треснет. Будет очень больно. Правда же, Сергей?

Сережка отвлекся от размышлений, с готовностью выдавил улыбку.

Сначала ужинали молча. Томка и Сережка ели за обе щеки. Я выпил стопку наливки. С грустью констатировал, что пью третий вечер подряд… и тут же выпил еще одну. Напиток согрел. На радостях я слупил два перчика и стремительно раскис. Захотелось прилечь на диванчике в углу, поспать пару часов. Если бы не сегодняшний «балласт», я бы так и сделал.

Потом начался разговор. В Софье Андреевне Даниловой, бывшем учителе физики, проснулся педагогический интерес. Нечасто ей удавалось в последнее время пообщаться с типичным представителем подрастающего поколения. В спорах со мной матушка сетовала, что среди нынешних детей все реже встречаются романтики и все чаще – юристы и бухгалтеры.

– Я так понимаю, вы только что закончили школу? – спросила она, подкладывая Сергею на тарелку еще один перец.

– Да, – кивнул тот, – буквально позавчера прошел последний звонок.

– Куда-то уже намерены поступать?

Сергей поджал губы. Я подумал, что он и в разговорах со мной ни разу не заикнулся о планах на будущее. – Были разные идеи… радикальные, так скажем. От гуманитарных дисциплин до программирования.

– И?

Он покачал головой.

– Ни к чему не пришел.

– Но ведь у вас не так много времени, согласитесь.

– Соглашусь. Но у меня нет ощущения, что это важно в данный момент.

Мать посмотрела на меня. Я заметил блеск в глазах.

– А что важно, если не секрет?

– Ну… сложно сказать. Я что-то умею, чего-то хочу, о чем-то мечтаю. Не знаю, чего хочу больше, поэтому не форсирую. Наверно, в семнадцать лет нельзя точно сказать, чего ты хочешь.

– Помилуйте, батенька, – улыбнулась мама, – уже через год вам могут вручить автомат Калашникова и разрешить стрелять по живым мишеням! Неужели рано?

– Хм, батенька, – хихикнула Томка. На протяжении всего ужина она молча потрошила перчики, вынимая из них фарш, а «зеленую овощную кожурку» откладывала на край тарелки. Кучка постепенно росла.

– Рано, – подтвердил Сергей. – Однозначно рано. Лицензия на убийство в 18 лет? Увольте… – А если враг у ворот? Родина в опасности? Кто защитит дом и семью, как не мужчина?

– Конечно, мужчина. Но, как говорил один классик, давайте не будем путать Родину с начальством. История знает немало примеров, когда государство, изображая Отечество, посылало своих граждан на смерть ради смутных идеалов или просто ради наживы. Я не пацифист, но не думаю, что буду полезен Родине с автоматом в руках.

Матушка задумалась, качнула головой.

– Что ж, чрезвычайно приятно в наше меркантильное время встретить молодого человека с принципами. – Она с довольной улыбкой окинула взглядом гостей. – Как насчет чая с вареньем?

Я все-таки вздремнул. Сделал несколько технических звонков в офис и агентам (Петя продолжал работать, обещая обновить информацию в ближайшее время), потом, перемигнувшись с матерью, прикорнул в ее спальне. Часа хватило. Когда я проснулся, за окном уже смеркалось. Сергей просидел на балконе с компьютером и чашкой чая, Тамара смотрела мультики. Мое появление встретили по-разному. Дочка возрадовалась, а Сергей нахмурился. Я заметил, что на коленях у него лежал не давешний ноутбук, а планшетник. Завидев меня, парень выключил дисплей.

– А ты крут, падаван! Это какой ай-пэд?

– Второй. Я им редко пользуюсь, ношу в сумке для резерва.

– Па-ап! Я хочу домой!

– Да, – согласился Серега, – мне бы тоже хоть душ принять и переодеться.

Я думал недолго. Наверно, следовало оставить здесь обоих – квартира матушки вполне годилась на роль тайного схрона – но что-то подсказывало, что ребят нужно держать ближе к себе.

– Ладно, собирайтесь.

Доехали быстро. Час-пик давно миновал, пробки рассосались. Мои подопечные явно устали, даже неугомонная болтушка Тамара сидела на заднем сиденье молча, о чем-то думала, глядя в окно. Пока мы ехали, тучи снова собрались на небе, закапал мелкий дождик.

– А у нас нет зонтиков, – задумчиво молвила Томка. – Пап, ты обещал купить мне зонтик…

Она не ждала ответа. А я не отвечал. Сам чертовски устал. Когда проводишь несколько дней с дочерью, у тебя устает не только язык – у тебя нарушаются все мыслительные процессы. Ты теряешь нить разговоров, внимание рассеивается, потому что все эти бесконечные часы превращаются в сеанс вопросов и ответов; ты должен реагировать на просьбы, предложения, размышления и просто невнятное бормотание; ты сконцентрирован, вынужден следить, чтобы дочь не залезла на высокий парапет и не рухнула с него на ступеньки подвальной лестницы, чтобы она не подавилась шоколадным батончиком, не приставала к прохожим с вопросами и не срывала загаженные собаками придорожные цветы. К концу такого марафона я похож даже не на выжатый лимон – на засушенный березовый веник, которым можно шлепать по спине.

К счастью, Сергей не доставлял хлопот. Я заметил, что за минувшие дни он не принял ни одного звонка.

Видимо, отключил обе трубки. Моя угроза подействовала.

Я загнал машину в гараж недалеко от дома. Вещи оставил в салоне. Не хотелось тащить весь скарб на руках.

Но Тамара уперлась: «Возьму ракетки и воланчик!». Так и не смог ее отговорить.

По дороге мы завернули в продуктовый магазин. Ракетки Томка тщетно пыталась засунуть в камеру хранения. Я посоветовал положить их на подоконник и попросить дядю охранника присмотреть. Охранник любезно согласился.

Вопреки ожиданиям, в магазине Томка почти не елозила. Мы с Сергеем молча наполнили корзину продуктами – молоком, хлебной нарезкой, сметаной, сосисками на завтрак, десятком яиц. Еще я прикупил стиральный порошок, пару баллонов чистящего средства для туалета и ванной, дезодорант, упаковку туалетной бумаги. Задумчиво постоял у холодильника с пивом, почитал наклейки на бутылках незнакомых сортов, задал немой вопрос Сергею, но тот отрицательно покачал головой. В итоге я тоже передумал пить, лучше лягу пораньше со свежей головой. Томка ограничилась небольшой беседой с кассиршей Юлей, высокой молодой женщиной с длинной рыжей косой. Юля к вечеру едва шевелила губами, отпуская оригинальную реплику: «Здравствуйте, пакет нужен?».

– Привет! – ответила Томка, натягивая улыбку.

– Как дела? – спросила Юля, пропуская товар через сканер.

– Мы с папой ездили на озеро. Познакомились с классным парнем, он научил меня играть в бадминтон. Я теперь здорово могу играть!

– Молодец, – улыбнулась Юля. – Наверно, чемпионом станешь?

– Конечно! Приходите к нам на школьный стадион завтра, я вам обязательно покажу, как мы с Сережкой умеем играть.

– Обязательно выберусь, Том. – Юля с улыбкой кивнула, назвала сумму к оплате.

Домой от магазина мы уже не шли – ползли. Дождь ограничился мелкими брызгами, но успел освежить зелень. Мы шли под развесистыми цветущими яблонями, вдыхали аромат весны. Листва на деревьях уже стала зрелой, темно-зеленой. Началось ее медленное увядание. Как рождение человека – первый маленький шаг к будущей смерти, которой никому из нас не удастся избежать, так начало лета – это шаг к осени. Быстротечное майское счастье подошло к концу.

– Пап, а что такое разум? – спросила Томка. Ракетки для бадминтона норовили выпасть из-под мышек. – Как тебе сказать… – Как есть.

– Ну, понимаешь, человек состоит из двух частей…

– Из шести! – с пылом возразила дочь. – Сам посчитай: две руки, две ноги, голова и туловище!

– Все это так, Томыч, но я не об этом. Кроме тела есть еще кое-что – то, чем ты чувствуешь, например. Вот я накричал на тебя, ты расстроилась, заплакала… или мальчик тебя в садике какой-нибудь обидел, или, наоборот, ты радуешься какой-нибудь новой игрушке или мультику – за все это отвечает твоя душа, сердце. Это у тебя в груди. Вот ты меня любишь?

– Без вопросов даже.

Я хихикнул.

– Я тебя тоже, милая. Так вот, мы любим сердцем, душой. Переживаем, радуемся, плачем, злимся. А есть еще такая штука, о которой ты спросила.

– Ага, разум.

– Разум – в голове. Он отвечает за то, как ты повяжешь шнурки на ботинках, как ты наденешь куртку, куда пойдешь, где сядешь. Это такой маленький компьютер, который управляет твоими действиями. Понимаешь?

Томка молчала. Я взглядом обратился за помощью к Сергею. Он ничего не сказал, только выставил большой палец: «Круто!».

– А перхоть? – спросила Тамара.

– Чего? – не понял я.

– Перхоть – она же на голове?

– Ну…

– Вот откуда берется перхоть?

Серега как-то нервно рассмеялся.

– А перхоть, родная моя, у тебя появится, если ты не будешь мыть свои роскошные волосы хотя бы раз в несколько дней!

– Понятно, пап.

Мы вошли в родной двор. Я увидел горящие окна на втором этаже, в квартире Олеси Лыковой. Я ведь так и не позвонил ей, не поинтересовался самочувствием. Черствый болван! Зазвонил мой телефон в узком кармане джинсов.

– Черт….

Обе руки были заняты тяжелыми пакетами. Телефон надрывался секунд двадцать.

– Ладно, из дома перезвоню.

У дверей подъезда я снова замешкался. Пакеты не позволяли отпереть кодовый замок.

– Сереж, набери, пожалуйста, «142» и нажми кнопку звонка. Это соседка.

Пока Сергей возился с панелью домофона, мой мобильник в кармане вновь завибрировал. На этот раз от сообщения.

– Кто-то вас домогается, – заметил юноша.

– Да ничего, – отмахнулся я, – до дома две минуты, войдем в прихожую, отвечу.

Домофон пиликнул, отпирая замок. Сергей потянул тяжелую железную дверь, пропуская меня вперед. Я шагнул в темноту. Лампочки опять перегорели. Я неоднократно звонил в управляющую компанию с предложением поставить нормальные жестяные плафоны, но, как у нас повсеместно случается, качество услуг не имело прямой зависимости от постоянного повышения тарифов.

Вслед за мной шагнула Томка. Сергей придерживал дверь, чтобы осветить путь до лифта. Впереди уже маячила короткая лестница с перилами, ведущая на площадку первого этажа…

Я слишком поздно заметил темное пятно в углу. Впрочем, все равно не успел бы отреагировать. Пятно было слишком большое и подвижное, а мои пакеты не позволяли совершить маневр уклонения. Я понял, что мы попали впросак, лишь после тяжелого удара.

В голове будто взорвали гранату. Я отшатнулся, ударился плечом о дверь электрощитового шкафа. Раздался треск полиэтилена, пакеты выпали из рук. В ту же секунду входная дверь подъезда с оглушительным грохотом захлопнулась. Сначала я не сообразил, успели ли Серега с дочкой выскочить наружу, но вскоре получил ответ на этот вопрос: в темноте раздался детский вопль ужаса – кто-то подхватил мою дочь на руки.

«Сколько же их тут?!».

Мне врезали еще раз, теперь уже в живот. Не скажу, что сильно, но довольно неприятно. Я согнулся пополам, сделал несколько глубоких вдохов. Все, что меня сейчас интересовало, – это безопасность дочери. Разбор полетов будем проводить потом, а сейчас надо уматывать… черт, мы опять влипли! – Тома! – позвал я в темноту. Не очень громко, чтобы не напугать.

– Пап! – всхлипнула девочка.

С ней все в порядке. Просто ее крепко держали в руках. Но она была напугана.

Отпустите ребят, олухи, и я весь ваш! – сказал я как можно увереннее. В ответ мне в бок впилось что-то острое, невидимая рука обхватила шею. Похоже, нападавшие давно торчали в подъезде, и их глаза успели привыкнуть к темноте. Мы сражались на чужой территории.

– Условия наши, – продышали мне прямо в ухо. И тут же снова ударили.

Вообще-то я не мачо, если честно. Те, кто знает меня много лет, могут подтвердить: драться я никогда не любил. Удивительное откровение для человека, много лет прослужившего в уголовном розыске, не правда ли? Тем не менее, это так. Если есть возможность не бить человека, я стараюсь не бить. Не дай бог, сломаешь ему нос, челюсть или выведешь из строя какие-то более важные органы. Даже на оперативной работе, во время задержаний, я старался действовать аккуратно, чтобы никого не покалечить. Но это совсем не значит, что мне нравится валяться на татами прижатым к полу обеими лопатками. Отнюдь. В обстоятельствах, угрожающих мне поражением, я стараюсь отбросить природную застенчивость.

Однако в этот вечер меня все-таки уложили. Гады напали в темноте, из засады, как трусы. Схватили моего ребенка и подростка, которого я обязан был защищать. Я потерпел поражение, последствия которого еще предстояло оценить.

Я сидел на полу в углу возле электрощитового шкафа. Чья-то крепкая рука по-прежнему стискивала мне плечо, придавив к стене и не позволяя двинуться. Глаза к темноте не привыкли, и о габаритах нападавшего я мог только догадываться. Судя по крепости руки, он превосходил меня раза в полтора. Я попробовал подняться, но рука отпихнула обратно.

Это не могло продолжаться вечно. Рано или поздно кто-то из соседей откроет дверь подъезда и впустит вечерний свет улицы, либо кто-нибудь выйдет из лифта. Стало быть, у нас есть пара минут от силы. Подъезд наш очень людный и густонаселенный, по четыре квартиры на площадке. У нападавших нет шансов сохранить статус-кво.

Но в какое-то мгновение я перестал думать о счастливом спасении. Я стал прислушиваться.

Молчание было гнетущим. От меня ничего не требовали и ничем не угрожали. Дочь продолжала шмыгать носом. Темноты она не боялась, но хрупкая детская психика могла сломаться от страха за папу. – Тома, – осторожно сказал я, – все хорошо, не пугайся. – Пап-чка, – прохныкала она. – Пап-чка… – Сергей?

Парень не отозвался. Вместо ответа где-то справа от меня началось шевеление. Гулкие шаги. – Сергей! – Я повысил голос. Но программист так и не вышел на связь.

– Да что тут, черт вас!..

Я снова предпринял попытку подняться, но тут же невидимая рука оторвалась от моего плеча.

Бббуххх!!!

Я пропустил мощный хук слева. В других обстоятельствах я бы мог использовать клише «и в глазах моих потемнело», но поскольку мы и так находились в кромешной тьме, то перед глазами у меня закружились ярко-белые шары. Я завалился набок. Голова будто снова взорвалась. О сопротивлении в ближайшие несколько минут можно было забыть.

Этими минутами и воспользовались наши невидимые враги. Пока я встряхивал головой, пытаясь прекратить фейерверк, в тишине раздался зуммер открываемой железной двери подъезда. Кто-то пнул дверь ногой. Вечерний полумрак двора лишь слегка подсветил площадку, но я сумел разглядеть два силуэта, юркнувшие в дверной проем.

Две фигуры, очень большие и крепкие. Пожалуй, даже при ярком свете дня и относительной готовности к бою мои шансы едва ли бы сильно отстояли от нуля. Не говоря ни слова на прощанье, они исчезли за дверью, затем раздался стальной удар, и мир снова погрузился во мрак.

Их было только двое! Сергей даже не вошел в подъезд!

– Пап-чка, – донеслось до меня из темноты.

Я нащупал в кармане телефон. Дрожащими руками включил дисплей, на котором увидел иконки пропущенного вызова и непрочитанного смс-сообщения. Направил его вверх. В подъезде стало чуть светлее. Я увидел Томку. Она сидела на ступеньках лестницы, ведущей на площадку первого этажа, и, прижав руку к груди, смотрела на меня. Глаза блестели слезами.

– Все хорошо, родная. Ты в порядке?

– Да. А ты?

– Я тоже. Немножко подрались с плохими дядьками. Такая уж у меня работа. – Плохая работа, пап. Смени!

– Я подумаю, милая. Погоди…

Грудь мою пробил кашель. От него голова еще сильнее стала пульсировать. Я с трудом удержался, чтобы не взвыть.

– Сейчас, малыш, посиди там.

Я повернул телефон дисплеем к себе.

Звонил Петя. Сообщение также прислалон. Увидев текст, я пожалел, что не удосужился прочесть его пятью минутами раньше.

«Круглов – троян! Будь осторожнее!».

И дисплей с троекратным писком отключился. У телефона села батарея.

Я нажимал кнопку дверного звонка, наверно, целую вечность. Я уже отчаялся застать дома кого-нибудь из Лыковых, хотя точно помнил, что свет в их окнах горел. Наконец, замок щелкнул. В проеме двери появилось заспанное лицо Олеси. Затем лицо стало удивленным, а дверь открылась шире. Олеся была в распахнутом домашнем халате, из-под которого виднелись плотные черные бриджи и футболка с большим вырезом на груди.

Такой я нашу воспитательницу еще не видал.

– Ой, Антон, привет. – Она провела ладонью по глазам. – Ты что-то без звонка… а я тут задремала маленько.

Что-то случи…

Я не дал ей договорить, решительно пересек порог.

– Телефон, – выдавил я.

К счастью, Олеся не принадлежала к числу кумушек, способных лишь причитать, когда требуются решительные действия. Ни слова не говоря, она побежала в конец коридора, взяла с полки трубку, принесла мне. Пока я набирал номер, она отошла к двери гостиной, запахнула халат и испуганно глазела то на меня, то на Томку, прижавшуюся к моей ноге.

Настоящая боевая подруга.

– Алло! – воскликнул я, когда абонент ответил. – Петя, что это было?!

Петр только шумно выдохнул:

– Похоже, я опоздал. Ты в порядке?

– В относительном. И очень зол. Рассказывай.

– В общем, взломали нас грубо и примитивно. С той самой флешки, которую ты принес. Меня провели как лоха. – Он хмыкнул. – Точнее, нас обоих. – Цель?

– Наша внутренняя информация. Адреса, телефоны сотрудников, клиентская база. Я думаю, раз ты запретил ему звонить по телефону и обложил номера, он решил закинуть трояна через тебя и перекачал нужную инфу. Ты хорошо за ним присматривал? У него точно один компьютер?

Я вспомнил о планшетнике, с которым Сергей сидел на балконе. Пока я спал, он мог проделать кучу самых разных вещей, в том числе направить по моему адресу громил. Только зачем же так сложно?!

Петя услышал мой стон и сумел правильно его трактовать.

– Глупый мальчишка. Что делаем, Антон?

– Набери Лестрейда. Я ничего сейчас не могу, у меня села трубка, а зарядник всю ночь буду искать. Выдерни его, забей стрелку в офисе, скажи, что я на коленях умолял. И пришли машину ко мне домой, вот хоть Матвея.

– Матвей заартачится. Рабочий день уже того…

Я стиснул трубку в кулаке и едва не закричал, лишь в последний момент снизив интонацию до приглушенного рычания.

– Вот когда я начну артачиться, вам всем трындец! Присылай немедленно. – Понял тебя. Еще что?

– Пока всё.

Он отключился, не став тратить время на досужие разговоры. Я протянул трубку Олесе. Она приняла ее с раскрытым ртом.

– Простудишься, – сказал я. – Возьмешь Томку на ночь?

Олеся лишь развела руками. У меня не было сил угадывать ее настроение.

– Пап, я с тобой!

На этот раз дочь не капризничала. Она действительно испугалась и не хотела отпускать меня ни на шаг.

Чудны дела твои, Господи: мы трясемся за детей, они – дрожат за родителей. За себя самого никто не переживает.

Очень странный инстинкт самосохранения.

Я присел на корточки, взял ее ладошки в свои.

– Милая. Все уже прошло. Мне нужно очень много поработать сегодня, чтобы найти Сережу, но я не могу брать тебя с собой.

Томка плакала. Беззвучно. Поджав дрожащие губки. У меня разрывалось сердце. – Томыч, ты же у меня боец. Боец? – Да, пап…

– Вот и умничка. Олеся Петровна за тобой присмотрит, уложит тебя спать, а утром возьмет в садик.

Олеся в подтверждение этих слов погладила Тамару по волосам и сказала:

– Пойдем, солнышко. Я заварю тебе чаю с ягодами.

– Пап! Тебя же не убьют?!

В груди у меня что-то ухнуло. Я притянул дочку к себе, горячо поцеловал в щеку.

– Я самый сильный, крепкий и живучий папа в мире. Веришь?

Да.

– Тогда ложись спать и ничего не бойся. Я скоро приеду.

Я поднялся. Смахнул слезу. Олеся кивнула, прижала к себе Томку.

– Заприте дверь за мной и никому не открывайте.

– Угу. Тебе нужно сделать рентген, левая сторона опухает…

Я приложил руку к лицу. Действительно, противоестественный нарост.

– Утром сделаю.

Когда я спускался по лестнице, она бросила мне в спину:

– Смени работу, пока не поздно.

Я вышел на улицу. Уже стемнело, двор почти обезлюдел. Сосед по подъезду выгуливал маленькую белую собачку. За столиком на детской площадке веселилась компания молодых людей. Стол украшала целая батарея пивных бутылок. Вокруг фонаря над крыльцом кружила мошкара.

Я обхватил лицо руками. Топнул ногой. Потом другой. Отчаянно затопал обеими по очереди. У меня началась истерика.

– Мать! Мать! Мать!..

Я с разбегу пнул пустую пластиковую бутылку, валявшуюся на асфальте. Она угодила в чужой красный пежо. Сигнализация, к счастью, не сработала, но на эмали могли остаться царапины. Черт с ними, разберемся утром. Хозяйку авто я знал лично. Угощу ее обедом.

Зато мне стало чуть легче. Лишь чуть-чуть.

Я больше не мог подвергать дочь опасности. Уже второй раз за месяц она становится полноценным участником боевых действий. Впору делать ее штатным сотрудником детективного агентства «Данилов».

О смене рода деятельности речь не идет. Но как мне быть? В каких условиях пройдет ее детство? И чем я за это заплачу?

В общем, папочка в ярости. В очень большой, мать вашу, ярости.

27

Лестрейдом я в шутку называл своего старого товарища Вовку Стрельникова. Когда-то мы с ним протирали форменные брюки в одном райотделе. Сейчас он руководил оперативно-розыскной частью в городском управлении. Под его началом служили несколько фанатиков-трудоголиков, занимавшихся раскрытием тяжких и особо тяжких преступлений против личности. Мы обменивались оперативной информацией, я помогал ему по некоторым особо затруднительным делам, он иногда скармливал мне что-нибудь из своих запасов. Так и жили. В годы становления моего агентства я звал Вовку к себе, но он продолжал верить, что мужчину украшают звезды на погонах. Не могу сказать, что Володя был отъявленным карьеристом, не готовым променять бюджетную кормушку и власть на свободный дух предпринимательства, но и в конкурсе «Мистер Бессребреник» он не смог бы рассчитывать на место в первой десятке. Впрочем, парень он был хороший… в целом.

(Любопытно, сколь много мы можем простить своим друзьям. Избирательная принципиальность).

И вот сегодня, без четверти полночь, Володя Стрельников сидел за столиком напротив меня и поедал два аппетитных сэндвича, запивая их кофе. Мы бросили кости в ночном баре на первом этаже нашего офисного здания. За барной стойкой сидели две девушки с пивом, в углу небольшого полутемного зала компания из трех немолодых мужчин потребляла виски и громко обсуждала чей-то успех в бизнесе. Из колонок над головой бармена струился джаз. Обстановка не самая располагающая, но подниматься ко мне Стрельников категорически отказался. Он никогда ко мне не заходил. «Сторонился сомнительных связей».

Помимо добродушного характера, позволявшего мне выдергивать его в любое время суток и почти по любому делу, Володя обладал еще и выразительным пузом. Мой подтянутый пресс вызывал у Лестрейда зависть, хотя он и старался не подавать вида. Вообще наши животы при встрече вступали в незримое состязание, иллюстрируя достоинства и недостатки того или иного образа жизни. К сожалению, мое брюшко с годами тоже норовило выбраться из брюк, но до пуза Вовки ему было еще далеко.

Заглотив первый бутерброд, Володя важно изрек:

– Время дорого, старик.

Я поставил локти на стол, начал неторопливо рассказывать. Собрать воедино все, что происходило вокруг меня в последние двое суток, оказалось не так-то просто. Но, описывая хронологию событий старому служивому другу, я одновременно описывал ее и для себя. К концу рассказа я сам стал чувствовать, что в голове немного проясняется.

– Мой клиент – семнадцатилетний программист Сергей Круглов. Два дня назад я принял его в розыск по заявлению матери Ольги Кругловой. Первая версия – парень сбегает из-за плохих отношений с отчимом – отпала в тот же вечер. Чувак прятался в Кыштыме от заказчиков, для которых выполнил дорогостоящую работу.

– Кинуть хотел? – чавкнул вторым бутербродом Володя. – Вот же племя, младое-незнакомое.

– Так точно. От преследователей я его отбил, но дальше начались странности. Женщина, представившаяся матерью Сергея, оказалась старой подругой матери. Ее зовут Светлана Канаева. Между ними много лет назад пробежала черная кошка. Они были неразлучны еще со школы, но в институте Светлана увела у Ольги практически готового мужа, увела грубо и некрасиво, оставив без отца будущего ребенка. Много лет дамы не общались, но недавно встретились. У меня было подозрение, что злопамятная Канаева в стремлении насолить подруге втянула моего подзащитного в какую-то авантюру, связанную с высокими технологиями. Видишь ли, Сергей – талантливый засранец, чуть ли не спит с компьютером, пишет программы, тестирует системы безопасности, выполняет много всякой другой работы, иногда не очень законной. Пару недель назад мальчишка устраивался на работу в компанию «Пип-Сервис», доля в которой по наследству от умершего мужа перешла к Канаевой. Парень выполнил для них тестовое задание, но конкурс не прошел. Спустя несколько дней Сережка обиделся и ударился в бега с чьим-то заказом на руках. Светлана Канаева, представившись его матерью, обратилась в мое агентство с просьбой найти неблагодарного отпрыска…

– А сегодня выяснилось, что все это время безусый салага водил тебя за нос, – закончил Володя, – и ты можешь выбросить эту слезную мелодраму в мусорное ведро. Ох, старик, попадешь ты когда-нибудь со своими сантиментами.

Я развел руками. Стрельников никогда не щадил мои чувства.

Он доел второй сэндвич, обтер губы салфеткой и стал потихоньку цедить кофе. Постучал пальцами по столу, пошлепал губами. Я не мог проследить за ходом его мыслей, хотя и знал тысячу лет.

Наконец, он выдавил с совершенно беспристрастным выражением лица:

– В общем, ты предлагаешь мне подключать ОБЭП и управления «К» из-за этого щенка и пары ссадин на морде?

Я сложил руки на столе и нагнулся ближе к его лицу:

– На меня напали и до чертиков напугали мою дочь. Меня два дня водили за нос, как ты правильно выразился, надругались над моими лучшими чувствами. Взломали сервер агентства и едва не залезли ко мне домой! Проделай он все это с тобой, ты бы бросил на охоту весь отдел. Нет?

– Хм… да.

Он посмотрел на часы, вздохнул.

– Ладно, я понял тебя, Маруся, не пыли. Вон, твое братство кольца уже явилось. Мечей и стрел не хватает.

Я обернулся на звон колокольчика над входной дверью. Петя с блокнотом в руке, водитель Матвей, разминавшийся кистевым эспандером, и флегматичный Саша Стадухин переминались с ноги на ногу у порога. – Спасибо за ужин, – сказал Стрельников. – Надеюсь, ты оплатишь.

Он с шумом отодвинул стул и поднялся.

И началась долгая-долгая ночь…

28

Никаких ордеров на обыск. Пленных не брать. При попытке к бегству открывать огонь на поражение. Папочка очень зол.

Стрельников – моя отмычка. Достаточно его корочки, звания и должности, чтобы проделать все, что мы задумали, за одну ночь, не привлекая лишнего внимания и не вспугивая жертв. И мы это сделаем.

Мой водитель Матвей, туповатый бывший каскадер, оставшийся не у дел из-за слабости к женскому полу, везет нас на Университетскую Набережную, к дому Светланы Канаевой. Район новый, не до конца застроенный, фонарей нигде нет, но Матвей ведет машину уверенно и лихо. Я бы с удовольствием вздремнул в пути, но, кажется, это невозможно. Голова начинает нестерпимо ныть. В аптечке моего каскадера нет ни черта, кроме валидола, бинтов и зеленки. Давно я не инспектировал служебный автопарк! Можно, конечно, остановиться у дежурной аптеки, но мне жаль тратить даже минуту на лишние телодвижения. Голова потерпит, мало ли она терпела в разные времена, ничего.

Мы едем в голове колонны. Следом едва поспевает «лэнд-крузер» Стрельникова, за ним – «форд» Петьки.

Кавалькада та еще. Чем больше и грознее, тем лучше. Им не уйти от наказания. Ловить малолетнего стервеца Круглова с его быками сейчас не имеет смысла, они могли залечь на дно, а вот с Канаевой нужно разобраться сразу.

Наконец, мы въезжаем во двор суперсовременной многоподъездной «Г»-образной высотки. Парковаться негде. Матвей аккуратно притормаживает на углу дома, Стрельников беззастенчиво, как подобает законнику, въезжает на детскую площадку, едва не упираясь передним бампером в песочницу. Интеллигентный Петя колесит по двору, дурында.

– Ты еще не в обмороке? – интересуется Володя, поднимая ворот куртки. Ночью прохладно, он шмыгает носом.

– Пока не отомщу, не упаду.

– Тогда веди.

Мы идем к первому подъезду. У дверей нашу представительную делегацию останавливает домофон с консьержкой. Согласно инструкции, нужно набрать сначала ее номер и изложить цель визита.

– Чертовы буржуи, – бурчит Стрельников.

– Можно подумать, ты в хрущобе живешь.

– Мне по статусу положено.

Консьержка, сухонькая седая бабуля с вязальными спицами в руках, сидящая в стеклянной будке, внимательно изучает удостоверение нашего мента. Качает головой, но ничего не говорит. – Сорок третья квартира, – поясняю я. – Хозяйку знаете?

Бабуля кивает.

– Она приходила-уходила?

– Нет.

Повисает пауза. Мы тупим, но Володя сохраняет спокойствие.

– Что – нет? – уточняет он. – Дома хозяйка или чего?

– Вернулась поздно, но не уходила.

Мы втроем – я, Стрельников и Стадухин – перемещаемся на площадку к лифтам. Кабин две. Одна торчит на последнем, шестнадцатом, этаже. Вторая медленно плетется вниз. В просторном холле у окна стоит кадушка с пальмой. Все очень круто и современно. Приобщаемся к цивилизации, йо-майо.

Никто ничего не говорит. У меня гудит башка. Володя ненавязчиво поглядывает на меня из-под мохнатых бровей, будто прикидывая, стоит ли меня госпитализировать. Стадухин крутит на пальце ключи с автомобильным брелоком, хотя машины при нем сегодня нет.

Лифт спускается чудовищно медленно. Шестой этаж. Пятый. Четвертый. В какой-то момент меня охватывает возбуждение. Я рефлекторно засовываю руку под куртку – туда, где во времена оные покоился ствол. Кажется, сейчас откроется дверь, и мне придется успеть выстрелить, в противном случае пулю получу я.

Третий. Второй.

Подобрался даже Стрельников, Мистер-Самоуверенность. Я успеваю лишь мысленно задать себе вопрос: есть ли у него с собой пистолет?…

Дверь открывается.

Мы вздрагиваем.

В кабине молодой человек с дипломатом тоже едва не подпрыгивает. Он не ожидает увидеть такое скопление мужиков на площадке в первом часу ночи.

Парень неуверенно проходит мимо нас. Мы провожаем его задумчивыми взглядами, но вскоре входим в лифт.

– Черт знает что со мной, – выдыхает Володя. – Чуть чувака не грохнул.

– Остынь, – отмахиваюсь я. – Там наверху всего лишь перепуганная истеричная дама.

На площадке десятого этажа мы долго плутаем по коридору в поисках нужной квартиры. Тут целый лабиринт.

Лампы под потолком реагируют на движение и включаются. И неизменные цветы на подоконниках.

Наконец, вот она, сорок третья. Массивная железная дверь, отделанная дорогим деревом. Инкрустированная ручка. Два замка.

Володя нажимает кнопку звонка.

Тишина.

Я чувствую, что начинаю потеть. Сейчас эта мадам откроет, и я ее убью. Пока не знаю за что, но разбираться некогда. Я как та змея из «Пестрой ленты» Конан Дойла – напуганная, она бросается на первую же попавшуюся жертву.

Володя звонит еще раз. Еще. Потом просто не снимает пальца с кнопки. Результат тот же. Из-за двери не доносится ни звука.

– Кхм….

Мы оборачиваемся. Стадухин взглядом указывает на дверную ручку. Он умница.

Стрельников опускает ручку вниз и толкает дверь от себя. Та легко подается.

Квартира не заперта.

В те короткие мгновения на площадке я вдруг осознаю, что именно мне предстоит увидеть. Слишком все узнаваемо и предсказуемо.

Мы опоздали.

Квартира представляла собой просторную студию метров сорока с небольшой комнаткой справа. В дальнем правом углу – большой кожаный диван, напротив него, отделенный круглым стеклянным столиком, еще один диванчик, попроще; в левом углу – кухонный закуток. Также по левую сторону располагалась ванная комната. Особого убранства я не увидел, дорогих вещей тоже. Все очень аккуратно и стильно. Женщина давно жила одна.

Сама хозяйка, одетая в шелковый домашний халат, лежала на полу под кожаным диваном. Глаза женщины смотрели в потолок, рот был приоткрыт. Полы халата задрались, и мы получили возможность узнать, что Канаева, находясь дома, пренебрегала нижним бельем.

– Охренительный для ее возраста бикини-дизайн, – выдавил Стрельников.

Его настроение резко изменилось. Он больше не строил из себя старшего товарища, соизволившего выкроить время для помощи непутевому коллеге. С той самой минуты, как мы вошли в квартиру, начиналась его настоящая работа. Правда, радости ему эта новость не прибавила.

– Ты ожидал чего-нибудь подобного? – уныло поинтересовался он.

– Только последние пять минут.

Володя подошел к дивану, оглядел натюрморт. На стеклянном столике стояла пустая бутылка красного вина и два бокала, пепельница с десятком окурков и остатки шоколада в грубо разорванной обертке. Запаха табачного дыма я не почувствовал, следовательно, курили давненько. В комнату через открытую форточку тянулся легкий ночной бриз.

– Поздравляю, – обернулся ко мне Володя, – теперь и у тебя жмуры завелись.

Он набрал номер на мобильном телефоне. Спустя полминуты ожидания заговорил начальственным тоном:

– Дежурный! Стрельников беспокоит… Нет, я не на службе, но пришлось… Короче, труп в квартире на Университетской. Женщина сорока лет, Светлана Канаева… Пока не знаю, но есть основания… Высылай бригаду… да, и побыстрее! Пиши адрес…

Следующие полтора часа прошли незаметно. Точнее, я толком не помню, что там происходило, потому что голова моя плыла в тумане. Вызванная Лестрейдом бригада приехала довольно быстро, минут через двадцать. Эксперты суетились вокруг тела, снимали отпечатки пальцев, фотографировали. Медик подтвердил, что смерть наступила около трех-четырех часов назад. Очень похоже на сердечный приступ, но нужно подтвердить на вскрытии. Никаких особых улик и зацепок.

– Она жаловалась на давление, – сказал я, отвечая на вопросительные взгляды оперативников. – При мне глотала какие-то пилюли.

Володя вздохнул.

Я ушел на балкон, где стоял и смотрел на панораму ночного города. Курить не мог, иначе голова разлетелась бы на куски, как арбуз. Я вдруг подумал, что сегодня с нами – со мной и Тамаркой – могло произойти все, что угодно. Похоже, мы легко отделались. Канаевой повезло значительно меньше.

«Смени работу, пока не поздно», – бросила мне в спину Олеся. В голосе слышались стальные нотки. Она уже побывала в роли заложницы не так давно и на себе испытала, что это такое – попадать под удар наковальни. Мне теперь, как Питеру Паркеру, влезшему в шкуру Человека-паука, придется прекратить все личные отношения, дабы не подвергать близких опасности, либо переквалифицироваться в вахтеры дворца культуры железнодорожников. И тот, и другой вариант – неприемлемы. И не будет мне покоя до конца дней моих. Я не смогу жить без своего неба, и небо, боюсь, тоже будет грустить без меня. И я не представляю жизни без Тамарки. Куда ж я ее дену? Сдам матери? Я очень сомневаюсь, что Марина в данный момент готова взять на себя бремя ответственности за собственную дочь. Мы не видим и не слышим ее неделями и даже месяцами. Я почти уверен, что спустя годы, когда Томке стукнет восемнадцать или когда ей замуж приспичит, ее мамаша хватится, но это будет уже совсем другая мелодрама.

Удрученный и вконец вымотанный, я побрел в туалет. По дороге услышал разговор Стрельникова по телефону:

– Харин Евгений Палыч, компаньон Канаевой в компании «Пи-Ай-Пи сервис»… Пи! Ай! Пи! Вашу дивизию… Да, отправляй немедленно.

Версию о возможной причастности Харина я подсказал ему полчаса назад. У совладельца компании были прямые экономические мотивы избавиться от лишнего рта. Я не знал, что у них было прописано в уставе, но при должном обращении с бумагами у Харина не должно возникнуть проблем с единоличным водружением на троне.

Осталось понять, какое ко всему этому отношение может иметь мой недавний подзащитный и какую роль он, паршивец, отвел мне. Что ж вы тут затеяли, граждане уголовнички?

В ванной комнате я обнаружил роскошное джакузи. Дно было сухое. Унитаз приютился в углу, рядом с душевой кабиной. По размерам эта комната едва ли уступала моей спальне.

Я запер дверь, собрался поднять крышку унитаза… но замер.

Мой утомленный мозг был еще способен фиксировать детали. Словно в черепушке у поверженного Терминатора зажглась лампочка: «Пииип! Внимание! Включен резервный источник питания!».

– Отчим парень неплохой, – пробормотал я, – только… только ссытся и глухой.

Я тут же застегнул штаны и отпер дверь. Володя сидел на табурете в центре комнаты, скрестив ноги, и что-то искал в телефоне. Эксперты заканчивали работу, готовили тело к транспортировке.

– Володь!

Он поднял голову. Энтузиазма я в глазах не обнаружил. А напрасно.

– Пробейте еще Игоря Устьянцева, директора автобазы номер три. Это отчим Круглова.

– На кой?

– Он оставил следы.

И я гостеприимно распахнул дверь ванной комнаты.

В три я вырубился. Организм не спрашивает, в состоянии ли ты перебирать ногами или молоть языком. Он просто отключается. Я давно не испытывал его на прочность – с тех самых пор, как дочка была еще грудничком.

Похоже, теперь сутки бодрствования мне не по плечу.

Мне снилось что-то невообразимое. Образы, лица, удары. Падающая в бездну Томка, которую я не мог поймать. С укоризной глядящая на меня Олеся. Почему-то вспомнилась бывшая жена Марина. Она не укоряла, нет. У нее было на редкость равнодушное выражение, каких я не припомню даже наяву. Потом что-то меня встряхнуло, и я полетел сам – в бездонную пропасть, теряя по пути руки и ноги. При этом, что странно, ощутил некое воодушевление от полета. Страх, конечно… но и эйфорию. Я с детства так клево не летал во сне. Проснулся я от потряхивания за плечо.

– Антон, приехали.

Петя смотрел на меня участливо.

– Куда? Чего? – Я с трудом выплывал из мрака.

– Травмпункт. Тебе надо проверить голову. Два сильных удара все-таки, и щека опухла.

Я открыл дверцу, опустил ноги на асфальт. Фонарь над крыльцом дежурного трамвпункта призывно подмигивал. Придется топать и «проверять голову», мало ли что…

Посетителей почти не было. Передо мной в кабинет вошла старушонка весьма потрепанной наружности с окровавленной повязкой на руке. Сразу за мной очередь заняла молодая мама с сыном. Мальчишка возрастом не старше Томки обварился кипятком. У меня аж мурашки по спине побежали, стоило мне только представить, как это произошло. Я пропустил ребенка вперед.

Через двадцать минут врач осматривал меня в очень казенном кабинете с холодным бетонным полом и ужасным кафелем на стенах. Осмотрел внимательно, потом отправил на рентген. Еще десять минут ушло на изготовление снимка. Изучив пленку, врач вынес утешительный вердикт:

– Перелома нет, все вроде ровно. Сотрясения, насколько я понимаю, тоже удалось избежать. Сейчас выпишу несколько рекомендаций, и можете ехать.

Ожидавший в машине на парковке Петя спросил куда ехать. Глупее вопроса он в эту ночь задать не мог.

– Домой, старик, домой…

Дома я долго искал зарядное устройство для телефона. Отыскав, начитал на автоответчик мобильника сообщение о том, что меня принял в объятия Бог Сна, затем отключил трубку, оставив на подзарядке. Не раздеваясь, рухнул в родную кровать. Почувствовал, как меня отпускает напряжение. Дома всегда хорошо. Не хватало только Томки, чтобы лежала рядом и сопела в две дырочки. Но я понимал, что и от детей нужно отдыхать.

Перед окончательной отключкой я все же поднялся и выпил три таблетки асприна. И проспал без сновидений десять часов.

29

Я проспал целую жизнь. Подробности мне позже рассказали отчасти мои сотрудники, отчасти сам Володя Стрельников, принимавший в операции непосредственное участие. Удалось ли ему вздремнуть той ночью, я так и не узнал, сам Лестрейд предпочел умолчать.

Совладельца компании «PIP-Сервис» Евгения Харина ночной звонок с малой родины застал в столичном аэропорту Домодедово. Бизнесмен летал на заключение важных сделок. Звонок не придал ему ускорения, самолет вылетел лишь ранним утром по местному времени. Алиби у Харина оказалось железное, к смерти Канаевой он отношения не имел. Более того, известие о гибели компаньонши ввело его в такой ступор, что пришлось перезванивать еще дважды. По сведениям, которые удалось выудить у Харина, выходило, что Сергей Круглов, несостоявшийся претендент на вакансию программиста, несколько дней назад заслал на серверы компании разрушительного червя. Полетело несколько дорогостоящих проектов, компания потерпела убытки. Но самоуверенность парнишку все же подвела: вычисление недоброжелателя заняло всего несколько часов, и вскоре на поиски хакера снарядилась вся служба безопасности «PIP-Сервис». Даже сама Канаева проявила инициативу и пришла в мое агентство, изобразив убитую горем мамашу, благо что семейную хронику Кругловых изучила досконально. Сергей словно в воду канул (догадайтесь с трех раз, кто этому поспособствовал?). Увы, поиски его до сих пор не увенчались успехом. На вопрос, что именно Харин собирался делать в случае его поимки и почему не заявил о серьезном кибер-преступлении в полицию, бизнесмен отвечать не стал, сославшись на какую-то там статью Конституции. Скорее всего, рыльце тоже в пуху, и вынос мусора из избы не входил в его планы.

Я долго размышлял об этом, пытаясь найти мотивы и объяснения. Мальчик обиделся за маму, прожившую несчастливую жизнь? Или мальчик обиделся на дядю, не разглядевшего в нем будущего гения? Или просто мальчик бравировал талантами? Типичное поведение неокрепшего разума: смотрите, как я умею! И не важно, чем обернутся твои умения – разрушением или созиданием, чужими слезами или, наоборот, радостью и счастьем.

Он не задумывается, ему все равно. Он же просто умеет, почему бы не сделать.

Я ничего в нем не разглядел и ничего не понял. Обидно до черта…

С Устьянцевым оказалось проще. Взяли в шесть утра. Дома его не оказалось. Даром, что директор автобазы, а инстинкт самосохранения сработал, не поперся сразу домой руки отмывать. Разбуженная посреди ночи супруга Ольга Круглова дала несколько наводок, где его можно искать. Я попытался представил себе состояние женщины, на которую в одночасье свалились все беды мира, и не смог. Вероятнее всего, из райской палаты отделения неврозов она переедет в другое крыло клиники, где пациентам не разрешают гулять и не включают Альбиони. Я хорошо знал стиль работы Стрельникова и был уверен, что щадить неврастеничку, находящуюся на излечении, он не станет.

Устьянцев прятался в своем гараже на северной окраине города. Точнее, не прятался, а пережидал момент и собирал вещи, чтобы дать деру еще дальше. Ближайший экипаж ДПС, дежуривший в районе, по ориентировке заглянул в гаражный кооператив и принял Игоря Артемьевича, что называется, тепленького. Тот успел погрузить в джип палатку, несколько сумок с продуктами и походной утварью. При задержании сопротивления не оказал, только уселся на землю возле гаражных ворот и горько заплакал, уронив голову на руки.

Допросили его только в одиннадцать. Он сообщил, что Канаеву не убивал. Точнее, не хотел. Он приехал к ней накануне вечером, чтобы убедить отстать от его семьи и не ворошить прошлое. Со слов Устьянцева, в последнее время Канаева вела себя слишком назойливо, продолжала звонить по самым разным поводам, и некоторые подобные разговоры заканчивались слезами и новыми нервными срывами. Когда Сережка сбежал из дома после школьной церемонии, Канаева по телефону устроила школьной подруге форменный разнос. В результате Ольга снова оказалась в клинике. Устьянцев собирался положить этому конец.

Договорился о встрече. Приехал, позвонил в дверь, скромно прошел. Канаева пила вино. Предложила присоединиться. Игорь лишь пригубил бокал, все остальное выпила хозяйка. Разговаривали около часа. На предложение валить из их жизни Светлана ответила притворным недоумением. Затем стала вести себя агрессивно. Расстегнулась, стала демонстрировать филейные части, покручивая на руке поясок халата. В общем, изрядно опьянела. Устьянцева всегда раздражало подобное поведение, а уж когда оно было приправлено язвительными шуточками относительно его мужской силы и прочих возможностей, он не смог сдержаться. Разразился бранью, отвесил хозяйке пощечину… от которой она рухнула на пол и больше не подавала признаков жизни. Устьянцев пытался привести ее в чувство, но когда понял, что произошло, трусливо удрал, лишь прикрыв за собой дверь.

Так ли все было на самом деле? Вполне похоже на правду. Вскрытие Канаевой подкорректировало первоначальные выводы экспертов: она умерла от обширного кровоизлияния в мозг. Спровоцировал ли его удар? Или просто все так неудачно совпало? Для меня, в отличие от Устьянцева, это теперь не имело большого значения. Убийства в реальной жизни сильно отличаются от того, что описывают классики детективного жанра. Чаще всего нет умысла, есть ярость, глупость, боль. Мужья в порыве ревности убивают жен, с которыми прожили бок о бок десятки лет, братья кидаются с ножом друг на друга из-за денежных долгов. Сплошь и рядом случаются и банальные пьяные драки. Все это мелко, подло, трагично и нелепо. Цена человеческой жизни – копейка. Устьянцев хотел пощечиной прекратить истерику, а в результате получил труп. Это нельзя спланировать и к этому невозможно подготовиться.

Впрочем, и мотивы Светланы Канаевой мне тоже не до конца ясны. Возможно, она хотела отчасти вернуть долг своей подруге, помогая ее сыну закрепиться в жизни, пригласила парня на собеседование, а после его отвратительного поступка не пошла в полицию и постаралась максимально оградить родителей, явившись ко мне под чужой личиной. Теперь уже точно не узнаешь. С другой стороны, что это меняет?

К вечеру я понял, что Дело Блудного Сына закрыто. Осталось закрыть самого «сына». Я был уверен, что Стрельников найдет Сергея Круглова, как и тех, кто помог ему бежать. И когда это случится, я буду первым, кто с ним поговорит.

Очень хочется в глаза ему посмотреть.

Эпилог

– Пап, а что такое «порвать как тузик грелку»?

– Это значит… ну, как тебе сказать…

– Как-нибудь скажи.

– Ну, это когда Тузик…

– Кто?

– Ну, Тузик… это собачка такая.

– Чья?

– Ничья. Просто собачка по имени Тузик.

– Дурацкое какое имя для собаки. Смешное.

– Тебе рассказывать дальше?

– Да, давай.

– Так вот… собачка Тузик рвет грелку…

– Пап, а что такое…

– «Грелка» – это такая резиновая хреновина, в которую наливают горячую воду!

– Хреновина? Съедобная, как у бабушки, в банке с крышкой?

– Да, у бабы Сони есть хреновина, но я говорю про другую хреновину, несъедобную.

– А разве бывает несъедобная хреновина?

– Еще как бывает! Сколько угодно. Даже гораздо больше, чем съедобной! Тебе рассказывать, что там с грелкой?

– Да, конечно.

– Хм… блин, на чем я остановился?

– На хреновине.

– Нет! На грелке! Грелка – это такая резиновая… штуковина, в которую наливают горячую воду, затыкают пробкой и кладут в кровать.

– Круто! А зачем?

– Чтобы тепло было. Понятно?

– Да, папочка. Я только не поняла, зачем Тузик рвет грелку?

– Он с ней играет. Вот как ты играешь с куклой, так Тузик играет с грелкой. И рвет ее.

– Плохой Тузик! Зачем он рвет грелку? Я же не рву куклам волосы.

– Так, солнце мое, ты надо мной издеваешься?

– Гы!

– Ну, вот сейчас и узнаешь, как Тузик рвет грелку.

– Все равно ты меня любишь.

– Это сути дела не меняет.

– Чего?

– Ничего.

– Слушай, а куда пропал дядя Сережа, с которым я в бадминтон играла? – Дядя? Никакой он не дядя. Он уехал.

– Далеко?

– Наверно.

– А я когда-нибудь еще поиграю с ним?

– Не думаю.

– Ммм, жаль.

– Не переживай, милая. В твоей жизни еще будут хорошие друзья. Все, гасим свет и спать.

– Ну вот, так всегда, на самом интересном месте…

Content

Роман Грачев
Томка и блудный сын

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

Эпилог