Сергей Рублев

Испытание

…Первой проснулась ноющая боль в ногах. Мутный утренний свет обозначил нутро улага; сизо просвечивали провисшие шкуры… Сморщившись, Антон отвернул голову от смердящей плохо выскребленными потрохами стенки. За три месяца можно бы и привыкнуть… Сырой холодок тянул от входного клапана — поежившись, он начал осторожно выбираться из вороха засаленных мехов. Нужно успеть, пока все спят… Звенящая тишина не давала обмануться — по местному времени часов семь. Для племени, привыкшего спать по пятнадцать часов кряду, немыслимая рань. Ничего, это ему потом еще аукнется — часов через двадцать…

Выпростав непослушные ноги из путаницы тряпья, он, напряженно вслушиваясь в дыхание спящих, на четвереньках прополз к выходу. Все — глотнув бодряще-сырого воздуха, он суетливо принялся заделывать щели в клапане — не дай бог, кто проснется от холода. В прошлый раз его выгнали из улага — не хотелось вновь продрожать всю долгую шестнадцатичасовую ночь…

Подобрав припрятанный с вечера костыль, он тихо порадовался такой своей предусмотрительности — детки Трепаря отличались неутомимой любознательностью. Кривая усмешка не сходила с лица Антона, пока он ковылял до закрайни — «детки», «любознательность»… Три месяца плена переделали его речь в какой-то садомазохистский треп. С этого дня… Да, с этого самого дня — как он мог забыть! — надо отучаться… от эвфемизмов.

Мудреное слово выскочило, словно чертик из шкатулки — никчемное напоминание о прошлой жизни. Он упрямо качнул головой — пусть! Сегодняшний день — последний…

…Найдя укромное местечко у выгона, он сел на кочку за стогом кое-как накиданного сена и, морщась и покряхтывая, начал разматывать грязные тряпки — сначала на одной ноге, потом на другой. Осторожно протер сочащиеся гноем раны и вновь замотал приготовленным чистым холстом. Постиранный с вечера, он еще не высох и неприятно леденил кожу.

Потопав для согрева, Антон набрал пригоршни мерзлой грязи и тщательно растер ее на чистой, отстиранной с таким трудом холстине. Жаль, конечно — можно было потом перевернуть ее и замотать заново. Но сегодня, в свой последний беспросветный день, Антон не хотел рисковать — потерпит. Ему достаточно одного урока, после которого пришлось сутки отлеживаться…

Правда, сейчас воев в становище нет, но подруги их вполне заменяют. Да и необрубки — мелкие грызуны… Антон ясно представил себе тупую харю Нзыги: «Чего это тут, это… В новых портях, что ли?» Во рту стало кисло, сердце забухало молотком… «Мало им баб, сволочам… Ладно, пойдем», — подняв себя с начавшей подтаивать кочки, он как мог бодро заковылял к явственно проступающим в утренней дымке буграм улагов.

— …Куда ходил?

У входа стоит тощий, как общипанный цыпленок, Звага — дите хозяйки. Руки уперты под мышки, узкая грудь выпячена — комичное подражание стойке взрослого воя. Впрочем, Антон давно уже не видит в этом ничего комичного — и торопливо семенит к «огарышу»:

— Выносил навоз, торчок Звага…

Кажется, пронесло — покрытый еще не выпавшим пухом, «торчок» нынче в хорошем настроении — не обратив на ответ внимания, вприпрыжку направляется за жилище — до закрайни, конечно, добежать недосуг. Получит по ушам от Нзыги, который, впрочем, нагадит там же. За все ответит он, «Бледняк» — поэтому Антон сразу же направляется к Яме за подходящим куском коры. Вынос дерьма — его неофициальная обязанность. Официальная — разводить огонь в Яме. Потом еще покормить жогров… Да, еще не забыть принести новую охапку лунных веток. «Пусть надышатся до блевоты… Когда очухаются, меня уже не будет.» Антон глянул на ровный горизонт — край неба чуть розовел… Нет, конечно, еще рано.

Из улага послышался визг, словно разодралась стая кошек — подруга Ым производила побудку. Теперь главное отвертеться от подруг, которые вперебой начнут спихивать на него все утренние дела. Можно, конечно, уйти на выгон, или в степь за кормом для гурмов… Только не сегодня. Придется возвращаться к Ым — как ни противно разминать вонючие кишки гурмов в едкой жиже, но это лучше, чем шастать по становищу.

Он давно проникся лютой ненавистью к трутням этого улья — «торчки», изнывающие от безделья, в отсутствии воев чувствуют себя хозяевами и способны на любую пакость — просто от скуки. «Бледняк» для них находка — заодно и баб довести до визга. Может быть, они так заигрывают… Да ему-то от этого не легче — за неисполненную работу подруги могут извести любого. И лучше стать потехой ленивых «торчков», чем предметом шпынянья для целого улага, полного женщин и детей.

«А вот и они, „цветочки жизни“ — Антон посторонился от ватаги визжащих коротышек-едышей», преследующих очередную жертву — серенького щенка жогра. «Ым отдала лишнего… На сегодня им хватит». Нет худа без добра — на своих изуродованных ногах он не может так резво удирать. Лучше быть предметом обстановки…

— Полог мокрый! Эй, Бледняк, тебе говорю! — зычный окрик заставил его развернуться — возле соседского улага уже маячил вставший ни свет ни заря Трепарь.

«Экая рванина — никто его ни во что не ставит, а туда же…» — подумал Антон, останавливаясь. Он уже знал, что последует.

— Ты че, меня не узнаешь, а? А ну, подойди! Ты че… Я тебе говорю! Полог-то мокрый… — он остановился, не зная, чем еще можно продолжить. Потом его осенило:

— Выжимай!

Антон с тоской покосился на свой улаг — голос Ым, распекавшей какую-то из младших подруг, слышался и здесь. Это надолго.

— Я сейчас вернусь… — попытался было отговориться он, но Трепарь нынче был трезв, как стеклышко, и поэтому зол:

— Выжимай!

Конечно, можно было и наплевать на полоумного придурка, но вокруг уже собралась опасно тихая стайка кришей — тупо настороженные синеватые лица не предвещали ничего хорошего. После «торчков», которые еще отсыпались в икемаях, эти — старшие. Им другого и не надо, кроме как доказать это. «Чуют, шакалы…»

Пришлось положить кошель с кормом и под одобрительное хрюканье Трепаря остервенело выжимать тяжелый полог. Беспрекословное послушание, кажется, расхолодило «огарышей» — поскучав с минуту, они заговорили о чем-то, а потом гурьбой двинулись к Яме — пока нет «торчков», можно занять теплые места. Звага, кажется, с ними… Подождав, пока они уйдут, Антон распрямился и, подхватив короб, как мог быстро направился к улагу, не обращая внимания на ругань Трепаря. Добравшись, он вывалил едово в гущу рыкающих жогров и быстро, пока вокруг никого нет, юркнул в улаг.

— Бледняк!

Запахнув клапан, он заморгал, пытаясь рассмотреть что-нибудь в полумраке. Свистнувший ремешок стегнул по уху — под дружный визг четырех подруг, означавший на этот раз смех, он заковылял к своему месту.

— Что, работать не любишь? А есть давай! На! — ремешок свистнул еще раз, по щеке.

Дернувшись, Антон молча пристроился перед деревянной кадкой и начал ожесточенно мять скользкие ошметки потрохов. Протухли они что надо — в лицо пахнула тошнотворная вонь.

— Как взялся… Думаешь, скоро уйдешь от нас… Что, хочешь уйти, а?

Антон молча мял кишки. Отвечать бесполезно.

— Гляди, молчит — наверное, не хочет… Конечно — где его еще будут кормить, мешок с дерьмом!

Вжикнувший ремень еще раз ожег плечо — стиснув зубы, Антон продолжал налегать на хлюпавшее месиво.

— Чего молчишь? Отвечать не хочешь? Мне не хочешь отвечать? А ну говори — хочешь остаться или нет!

— Не знаю, — огрызнулся Антон, сознавая, что делает ошибку.

Ым тут же оживилась, придвигаясь к нему поближе — одутловатое сизое лицо с заплывшими щелками глаз оказалось совсем близко.

— Что ты сказал? А ну, повтори!

— Не знаю…

— А что ты знаешь, ублюдок необрубленный! Смотри сюда! Говори, что ты знаешь!

Она тяжело дышала, неестественно расширенные глаза таращились бессмысленными бельмами, выделяясь в полумраке. Антон отодвигался, остро ощущая свое бессилие. Похотливая самка уже не понимает слов — многолетняя звериная тоска толкает ее… Словно бы нерасчетливым движением он выплеснул из кадки жижу — хозяйка отшатнулась.

— Ах ты… ублюдок… На тебе, на, на!

Она принялась стегать его по чему попало своим кожаным ремешком, служившим в качестве шнура на одежде — сейчас он видел, как в такт ударам мотаются ее большие отвислые груди. Успокоившись, она, еще тихонько рыча, отползла в свой угол. Подруги вокруг опасливо молчали, зная взбалмошный нрав старшей. Антон продолжал механически месить жижу отстебника горящими от ударов руками. Ничего… Он перетерпит. Скорее бы уж…

— Никуда ты не уйдеш-шь… — донеслось до слуха шипение из угла — Никуда не уйдешь… Сдохнешь, сдохнеш-шь…

«Сама сдохнешь, карга старая…» Антон постарался не обращать внимания на зловещее шипение хозяйки. Все равно, пока не вернутся вои, она не решится что-нибудь предпринять. Бабу, виновную в смерти воя, распотрошат не хуже гурма. А пленный для воев что мертвый… Какое счастье, что фермеры Верхнего поселка не пришибли этого Взига! Если они договорятся об обмене… Что ж, он сможет продолжить свою миссию. Только более подкованным…

* * *

…Когда он в первый раз увидел синеющие холмы этого мирка, он и представить себе не мог, чем закончится эта «дипломатическая экскурсия», как выразился Генеральный Посол. Экскурсия… Что ж, сначала так и было — объезд поселков, разговоры с фермерами и укоренниками, возделывающими эту равнину уже в течении десяти лет. Неспешные беседы за кружкой пива где-нибудь в местном баре, единственном на всю округу. Вот только предмет этих бесед не располагал к благодушию. После всех положенных стадий контакта люди все еще не чувствовали себя в безопасности в собственном доме. Местные специалисты пасовали — и вот прилетел он, представитель элиты ксеноба… Молокосос со студенческой скамьи.

Наставники посчитали это задание вполне подходящим для выпускного экзамена. Произвести учет всех факторов: демографического, психологического, социально-исторического… Расследовать историю контакта — не обидели ли, не дай бог, бедных туземцев. А туземцы жируют на дармовых харчах и в ус не дуют.

Кочевые становища в экваториальной области со времени освоения превратились в оседлые — и уже в три слоя обложены дерьмом, которое им лень выгрести. Зачем, если скоро уже и это можно будет делать руками пришлых поселенцев. А пока что вечная угроза войны дает бывшим кочевникам сытое безбедное существование. Никто и не догадывался до поры, что подарки племенам при переговорах не могли быть посчитаны ничем иным, как данью. Для народа, не имевшего в языке даже слова «мир», вполне естественная вещь… И вот «хозяева» новоявленных данников начинают проявлять свой норов — угоны скота, поджоги строений, посевов… Так, забава, военные игры. Но однажды такие игры заканчиваются убийством…

* * *

…Шесть часов до первого полдня — руки начинают тихонько ныть, саднят многочисленные ссадины, разъеденные кислой жижей отстебника. Ым выгоняет его на заготовку обеда — даже она, старшая в роду Яобая, не может и слова произнести в присутствии «торчков» и даже кришей. А он, как-никак, мужик, хоть и необрубок… Антон тихонько плетется к закрайне с миской хрящей — это его отдых. После того, как подруги сварят из этих хрящей что-то вроде клея, работа будет продолжена — надо будет перехватить свою долю похлебки, по цвету, да и по вкусу больше всего напоминающую опарыши. Впрочем, от брезгливости он избавился за первую неделю плена — голод не тетка.

В Яме сегодня людно — необрубки тешат свое самолюбие, занимая места самых сильных воев. Гвалт и выкрики разносятся далеко окрест — ругань, хвастовство количеством «осчастливленных», высказывания о бабах… Впрочем, о чем им еще говорить.

Антон боком начинает спуск к огню — костер один на все становище, и любое едово заваривают здесь. Ым поступила мудро, отправляя его, единственного оставшегося в поселении «не-человека»-мужчину. Любая из подруг задержалась бы на такой прогулке как минимум на час — «торчки» взяли за правило поощрять «огарышей» к сексуальным экспериментам.

Проковыляв к огню, Антон без лишних слов взгромоздил на подставец свою миску и быстренько отошел в сторону, стараясь по возможности слиться с бурой землей. Сегодня ему повезло — торчки увлечены разговором: «…накось, выкуси — чего, ты думаешь, они будут ждать?…а сам дрочило нечесаный, письком побитый — вот привезут, тогда посмотрим…» «Когда такое было, чтоб нелюдя на человека менять… Да вот он, сидит у хухры, прирежь его, посмотрим, что Яобай скажет… Да на что нам…»

Антон сидит, опасливо кося глазами, невольно пытаясь втиснуться в глинистую почву. Обсуждают нынешнюю экспедицию в Верхний поселок. До него пол большого дня пути — вои отправились с вечера… Он невольно смотрит вдаль — но поднимающееся от костра марево не дает разглядеть горизонт. Яобай обещал договориться об обмене — Антон, как мог, уверил его в ценности своей персоны.

Хрящи в лоханке начинают скворчать — схватив миску за оттопыренные края, Антон переваливает ее к себе и быстро семенит наверх, зажав костыль под мышкой. Случайно задетый им криш отлетает в сторону — вскочив, тот под общий одобрительный визг провожает оплошавшего пинками до самого верха.

Наконец, Антон выбрался на ровную поверхность. «Уф!. легко отделался…» Попытавшись вытереть пот со лба, он роняет костыль. Но теперь можно не спешить… Кое-как приладив миску под локтем, он еще раз долгим взглядом окидывает горизонт. Потом, опустив глаза к миске, плетется к становищу.

…Второй полдень — еще четыре часа. Руки уже немеют до локтя и выше. Наконец, Ым разрешает вытащить требуху для отмывания и сушки. Привычная рутина — на сей раз Антон даже забыл взглянуть на горизонт. Костер в Яме прогорает — усталые и прокопченные необрубки возвращаются в улаги отдыхать перед трудами праведными. Подруги тихо шипят сквозь зубы, но освобождают место для Нзыги и Зваги — самим им теперь до вечера дрожать на ветру. Впрочем, те быстро исчезают, оставив Антона одного присматривать за сохнущими кишками. Не все улаги в становище так негостеприимны — а то, чем придется расплачиваться, у них всегда с собой.

* * *

…Первыми пыль на горизонте заметили «едыши» — те самые «цветочки жизни», что давали жизни несчастному зверенышу. Докончив свою жертву, они с диким визгом ворвались в селение, будя дремлющих кличем: «Вои! Вои!» В поднявшейся суматохе Антон не скоро сумел разглядеть болтающийся на шесте хвост жогра — знак Яобая. Вои пылили на своих боевых гурмах, свешиваясь меж рогов навстречу толпе и скаля зубы. Слишком они были веселы… Слишком…

Ужас предчувствия осел комком в желудке.

На запасных гурмах посреди колонны ехали не вои… Антон зацепенел, не веря тому, что видит. Пленные. Они гнали пленных — потому так и задержались. Привычная сцена — за три месяца он насмотрелся на такие. Война идет постоянно — всех со всеми. Пноры, энуаки, гиты… Но вои шли из Верхнего поселка. Понимание прошибло ужасом — гнали не гитов или мвибезо — людей… Между мотающихся на широких спинах своих скакунов воинов колыхалось небольшое, голов на двадцать, стадо сменных гурмов. На них тесно сбились пленные — глаз ухватил непривычно яркие расцветки одежды… Только женщины. Среди пригнанных не было мужчин. Это означало, что их нет… В самом прямом смысле.

Антон натолкнулся спиной на рыхлый бок улага — все это время он бессознательно отступал перед чудовищным фактом, не желая верить в то, что видит. Но нет, вот они — его соплеменники, и сквозь поднятую пыль уже можно разглядеть лица — заплаканные, осунувшиеся, обреченные… Племена всегда захватывали друг у друга женщин — при шестимесячном цикле быстрый прирост обеспечивался количеством способных рожать. Но земляне… Эти тупые гады проделали то же самое с людьми! Эти тупые, тупые…

…Вынырнувший из-за улага черный гурм вздыбился возле самого носа:

— Бледняк, повод!

Свирепый окрик, и руки сами собой хватают заскорузлый кожаный ремень, привязывают к столбу… Оружия не доверяют никому — легкое копье и тяжелый литой улмар с острым иззубренным лезвием летят на землю. Выбежавшие из улага Нзыга и Звага уже с визгом скачут вокруг переводящего дух гурма, норовя заехать ему в бок пяткой или локтем, чтобы добраться до оружия — окрик сверху раскидал их, как кегли. Повизжав еще, они убегают к Яме — смотреть.

И, легко спрыгнув с высокого горба, в тусклом блеске запыленных кожаных доспехов предстает Яобай. Хозяин, не допускающий самой возможности ослушания. Жесткая усмешка словно высечена на остром ястребином лице. Вой. Обрубень, не знающий женщин. Променявший женщин на войну…

— Вы отбили Взига! — вопрос вырвался из самой глубины души, из затопившего разум недоумения — как, как колонисты допустили такой промах?

— Мы взяли за него много подруг! — и дикий, неуправляемый разумом визг — Яобай смеялся. Они взяли за него… Так они с самого начала не собирались идти на обмен?!

— Ты глуп, как хед. И все твои тоже глупы. Не знаете жизни! — снова визг. Антон уже понимал, что случилось что-то ужасное… С ним! Этот день должен был стать последним — как же так, ведь он отмучился весь этот проклятый трехмесячный срок… Это нечестно! День кончается — скоро сумерки…

— …Вы — глупые дети. Не вои. Мы будем вас учить, как жить… Женщин поделят сейчас — я уже выбрал, которая жирнее — она родит хороших сыновей!

«Не родит она тебе никого, сукин ты сын!» — чуть не крикнул Антон в нагло сощурившееся лицо. Но подавил первое, самое искреннее движение. Уж этому-то он научился… Женщины должны жить. Так же, как он? Все равно, он не будет провоцировать воев, пока те окончательно не убедятся в бесплодии новых «подруг». Это не меньше трех месяцев… Не могут их оставить на произвол судьбы, не имеют права! А о душевных травмах можно будет подумать потом — на крайний случай существует и санация памяти…

…Подруги набежали пестрым суетливым хороводом.

«Куда вы подевались, негодные потаскухи. Я голоден!» — вот и все приветствие главы рода. Женская прислуга разбежалась готовить все необходимое — Ым, стоя возле, умильно заглядывала снизу вверх. Яобай удостоил ее несильного тычка в загривок. Заоглядывалась — все ли видели, как подтверждается ее старшинство? Пока Яобай благоволит к ней, она может быть спокойна — а он будет благоволить к ней всегда, потому что как хозяйке ей равных нет, а как жена она ему не надобилась давным-давно… Торчки могут водить этих кобылиц на случку хоть каждую ночь — днем она найдет на них управу! И выражение злобного торжества не сходило с лица старшей в роду, пока она наблюдала суету подруг.

…Перекусив и скинув доспехи, Яобай направился к Яме, всегдашнему месту сборищ. Антон кое-как поспевал следом, стараясь держаться сразу за его узкой, сизого оттенка мускулистой спиной. Ему никто не приказывал — только Ым провожала злобным взглядом… «Ничего, старая курица, перебесишься…» — думал землянин, выкидывая вперед костыль и от торопливости взрывая землю. Только порасспросить пленных, может быть, слегка приободрить, пока не начался дележ… Но, подойдя к Яме, он понял, что поговорить не удастся — женщин уже окружали торчки.

Похотливо привизгивая, они вовсю лапали живой товар, показывая друг перед другом завидное знание анатомии. Нзыга тоже прохаживался, горделиво выпятив чахлую грудь — его род, как обычно, претендовал на самый лакомый кусок. Яобай начал спускаться к огню — Антон, потеряв всякую надежду хотя бы перекинуться с пленницами словом, остался у края, постаравшись, как обычно, слиться в бурой почвой.

* * *

— А ну, пошли отсюда! Место давай, пошли! — раздавалось от костра, уже наделявшего всех вечерними тенями. Торчки нехотя отходили от желанной добычи, самых упрямых отгоняли пинками и зуботычинами. Яму уже заполняли полноправные вои, блестя смазанными жиром торсами. Лезвия улмаров тоже смазаны и отполированы — хирургический блеск стали окружает жмущихся пленниц алчно шевелящимся кольцом. Наступает тишина.

— Я! Беру эту женщину!

Визг и звон стали — все оглядываются на первого, рискнувшего заявить свои права. Это Яобай — молча подойдя к группе женщин, он грубо выхватывает из нее невысокую плотную блондинку лет двадцати пяти — по кольцу Ямы прокатывается плотоядный гул. Торчки многих родов не отказались бы от такой здоровой, крепкой подруги, а редкая масть делала ее еще более соблазнительной. Но слово сказано — Яобай толкает девку в руки разулыбавшемуся во весь рот Нзыге.

— Держи! Помни род свой!

— Помни род свой!.. — согласно выдыхает Яма. На острые плечи Нзыги ложится обязанность как можно быстрее сделать ребенка.

— …Я беру женщину! — визгливо выкрикивает следующий претендент, выскакивая к источающему жар костру. Но тут уже стоит соперник — набычившись, они некоторое время смотрят друг на друга. Потом выкликнувший делает попытку схватить одну из пленниц — и получает звонкий удар ногой по бедру. Через секунду по дну Ямы катается визжащий клубок из двух тел. Круг блестящих глаз сопровождает каждое движение дерущихся — один из них уже поднимается, отряхиваясь, другой отползает, тонко скуля — Яма взрывается долгим гулким ревом: «А-ар-рг!..»

Победивший (тот, что ждал выкликнувшего) уже тащит упирающуюся черноволосую девушку к двум своим упитанным торчкам — сдавленно взвизгнув, она пропадает меж ними…

«Помни род свой!» — грозным рыком висит над Ямой…

Антон, как приговоренный, наблюдает всю эту процедуру. Уже некоторое время он словно бы в трансе — вопли, шум драк, запах пота и вонь шкур… Близится закат — вновь разложенный костер выхватывает из сгустившейся тени хищно устремленные лица воев. Для них это очередной бой, очередная боль — утверждение того, для чего они и жили, отказавшись от своего природного назначения. Для этого существовали другие — те, кто еще не дорос. Или не смог…

…Предвкушающие торчки повизгивали и толкались у края Ямы в ожидании подачки — и взрывались руганью, если их старший не перехватывал для них очередной жирный кусок…

…Визг стих. Антон продолжал отупело смотреть на угли костра… В ушах звенело, во рту отдавало металлическим привкусом крови; перед глазами плавали цветные пятна… Тихо. Только какое-то приглушенное бормотание теней внизу. Вроде, все…

Он глубоко вздохнул, расцепив зубы, еще раз глянул вниз…

«Это не женщина, ха! Какой глупый хед взял ее — не сделаешь приплод, как ни трудись…»

— Отдайте ее!.. Отдайте нам, на ночную потеху!!!

Антон вздрогнул от пронзительного выкрика, еще раз вгляделся — из-за костра вытолкнули какую-то замурзанную замухрышку. Сначала он не понял — недоразвитая, что ль… Потом до него дошло. Девчонка лет двенадцати… Может, и меньше — огонь на миг осветил бледное напуганное лицо…

— …Отдай ее нам — зачем лишний рот… Отдай, отдай! — хищно завыли, завозились торчки, вытягивая шеи — ночная забава, знамо дело, поинтереснее обязательных штудий в халявнике… Ненужная баба — делай, что хочешь! Закон… Местные могут рожать лет с двадцати — зачем ждать, пока вырастет?

«Помни род свой!..»

Девчонка тревожно оглядывала беснующихся наверху, не понимала. Антон разглядел ее волосы — светлые… Размазанная грязь на щеках… То, что с ней сделают этой ночью, представилось ему отчетливо, во всех подробностях, словно на видео… Горло стиснуло — давясь, он пытался преодолеть этот креп. Наконец, сипло, как петух, прокукарекал что-то… Никто не обратил внимания. Тогда, протиснувшись к краю, он крикнул — громко и зло:

— Я… беру! Я забираю эту женщину!

* * *

«Кто это еще…» «Кому хрец не дорог — эй, покажись!» «Ха-ха, Бледняк! Он-то уж точно…» Слова сливались, переходя в общий гул — сначала недоуменный, он нарастал, становился угрожающим: «У-ру-ру… ру-у…» Негнущиеся напряженные ноги уже не чувствуют привычной боли — гул накатывается, накрывает тяжелой волной, снова спадает — глотай воздух… пока.

— Я скажу.

Спокойный голос прорезал невнятицу.

«Яобай… Конечно».

Антон с трудом поворотил намертво уведенную в плечи голову. Да, Яобай — стоит, подбоченясь, недалеко от костра. Нзыги рядом, конечно, нет — уже поспешил…

«Он твой!.. Эта живность твоего улага — говори, чего он… Как скажешь, так с ним и будет!»

Одобрительное поддакивание и шипение. Антон глядит на небольшую, крепко сбитую, багровую в свете углей фигуру — свою судьбу. Яобай — настоящий вой, все знают…

— Я скажу… Пусть пробует.

Мертвая тишина.

— Но он не вой!!! — чей-то, похоже, ожидаемый вопрос.

— Я говорю — пусть Бледняк пробует… Захотел стать воем — пусть.

Пауза… и всеобщий визг! Антон зажимает рукой уши — его шатнуло. Сильный толчок из темноты — он рефлекторно разворачивается и получает беспощадный удар в пах… Провал черноты — в следующий миг цепкие руки рвут его на куски, кубарем стаскивая вниз… Жар опалил лицо — сквозь дрожание перед глазами Антон различает багровые точки углей.

— Ты хотел ее? — взлаивающий голос над ухом.

Перевернувшись, Антон бессмысленно смотрит в оскаленную харю чудовища. А, это ритуальная маска… Страха еще нет — он выбит из тела. Осталось только чувство сиюминутной вечности — сейчас, в данную секунду, он вечен.

«Да, я хотел…»

— Да… я хотел ее… — разбитые губы кажутся чужими.

Ну что он сделал такого, за что его так увечат! Жалобно-плаксивая мыслишка — оставьте меня в покое… Жуткий оскал маски молчаливо хохочет — вокруг колышется плотная масса сизых тел, тупо выборматывая что-то вроде: «Хурбыры-ы… х-хы-ы…»

«Встань… Давай, поднимайся…»

Яобай чему-то смеется, подвизгивая в конце каждого слова. Жесткая ладонь встряхивает плечо — Антон с трудом поднимается. Постоял, шатаясь, наново привыкая к земле под ногами. Вдохнул и, поперхнувшись, отхаркнул прямо в костер. Всем весело…

— Ты хочешь стать воем? — пронзительный голос сзади пугает — Антон дергается всем телом. Всеобщий визг усиливается.

— Да… — не слышит. — Да!!!

— Ха-а!.. Тогда ты пройдешь испытание. Сейчас пройдешь, поня-ал? — голос дурашливо выводит слова.

Антону наплевать. Испытание? Плевать. Что там — отрежут кусок мяса, и все… Если повезет, потом восстановят. Медици-ына… Мысль так же дурашливо скачет вслед за чужим неестественно писклявым голосом.

Короткий приказ:

— Вяжи.

…Костер остывает багровой проплешиной. Кривляние вокруг сменилось относительным спокойствием — Антон пока что тоже особо не волнуется. Саднит ноги — но это привычно. Руки стянуты вокруг столба заскорузлым кожаным ремешком — он почти слышал, как трутся друг о друга головки костей… Но за это время он научился переносить боль. Не переносить… Смиряться с ней, как с неизбежностью. Когда бьют ремешком, палкой, кулаками, ногами, чем попало… Режут ноги костяными, острыми как бритва, скребками… Всаживают шипы… Жгут углями, ставя клеймо… Льют на открытую рану едкую жижу отстебника… Подпускают мясных мух… Кормят ядовитым упырником, а потом смеются над корчами… Терзают слюнявые пасти жогров… Сводит перетруженные мышцы… Он привык. Он стерпит…

* * *

…Первое испытание — обычное битье. Стегают зверски, целясь в низ живота и в лицо, человек мычит, мотая головой, стараясь уберечь глаза. После неожиданной передышки — снова стегание… Он очухивается от потока холодной воды. Рубцы резко щиплет — вода соленая… Он корчится и воет — публика довольна.

…Густой поток навоза покрывает с головой — вонючая слизь жужжит и шевелится, взблескивая сотнями слюдяных крылышек — мясные мухи. Крик изошел — осталось слабое клокотание в горле…

…Снова вода — на сей раз пресная. Все?

Нет — еще есть огонь. Раскаленные угли, заботливо расположенные под ступнями, шипят и воняют паленым. Он хрипит и взбрыкивает, вызывая жадный визг окружающих. Он словно впервые видит их — всех вместе, единым организмом. Они жрут его, они питаются его болью — это их замена всем другим удовольствиям. Они выбрали самое острое — тяжелый сладковатый смрад крови и вопящего мяса… Они взращены на этом — это их религия.

…Благодетельный туман беспамятства, наконец, окутывает мозг — израненное тело обвисает на вывороченных руках.

Большего из него теперь не выжать… Опытный в таких делах Яобай разочарованно воет — аттракцион почти закончен… Но самое главное — впереди.

* * *

— …Ты, Бледняк, дурак… Ты думаешь, никто не знает, чего ты полез? Я зна-аю…

Речь зудит и жужжит, как стая мясных мух. Антон мотает головой, не в силах избавиться от липкого зуда… Сбросив хохочущую маску, Трепарь во всю ширь расщеривает рот, утыканный редкими зубами:

— Не человек ты, а Бледняк, Бледня-ак!.. — он тихо, но нестерпимо тонко визжит. Смеется. Смешно ведь — взрослый мужик, а простых вещей не понимает.

— Женщина негодная, слишком молодая — зачем желать? Женщин много… Много женщин, много… И вот все вы так! — Трепарь внезапно входит во вдохновенный раж, найдя благодатную тему; глаза его блестят. — Все вы, пришлые, дураки — и, значит, не люди… Все дураки — нелюди. Или мертвецы! Мы убьем всех твоих — х-ха! А остальные будут нам служить… А сражаться не будем, не-ет… Зачем воевать с дураками? Дураки сами напросились на лезвия, х-ха! — он захлебывается визгом, хлопая себя по тощим ляжкам, козлом скачет вокруг почти уже погасшего костра.

Антон тупо смотрит на него, с трудом разлепляя склеивающиеся от крови веки. Что-то дергающееся и издающее звуки — зудит надоедной мухой, заползает в глаза, ноздри… Чихнув, он очнулся — довольно осклабившийся Яобай отводит тлеющую головешку. Вои вновь собрались вокруг костра — отдохнув в своих улагах, они лениво переговариваются, ковыряя в зубах: «Хорошая еда… Хорошая… да… еда… еда…»

Антона слегка познабливает то непонятного предчувствия. Мутит от запаха и пляшущих перед глазами цветных пятен, отдающих в зелень…

— Ты хотел стать воем? — словно бы удивленно говорит Яобай — Не обманываешь?

— Д-да… — с трудом произносит Антон сквозь сведенные судорогой губы.

— А может, ты больше хотел женщину?

— Н-нет, — выдыхает Антон.

— Вре-ешь, — равнодушно тянет Яобай и так же равнодушно тычет головней ему подмышку.

Всхлип… Антон молча глотает едкие слезы и повторяет:

— Я… хочу… стать воем…

— В самом деле? Но это надо заслужить… Нужно отказать себе во всем — ты знаешь?

Антон молча кивает — он знает. Он видел…

Яобай тихонько повизгивает и почти ласково проводит шершавой рукой по плечу:

— Ты и в самом деле дурак, Бледняк…

Ороговевшие мозоли царапают кожу. Вои никогда не опускались до подобных жестов…

— …Никто, кроме нас, не может стать нами. Но ты захотел, и это оскорбление… Ты мог подумать, что сможешь стать воем, это — страшное оскорбление… За это ты будешь наказан, Бледняк, тут уж ничего не поделаешь… Но в награду за такое желание — я уговорил всех — ты пройдешь испытание…

«Будь ты проклят… Значит, все зря».

Яобай молча взмахнул рукой — откуда-то из темноты к связанным ногам Антона швырнули… какой-то ком грязного тряпья? Шлепнувшись, ком зашевелился — на Антона глянули расширенные серые глаза… Оно — та самая, из-за которой…

— Ты хотел ее?

— Да… — почти твердым голосом отвечал человек.

Яобай похлопал его по предплечью и на ломаном человеческом языке обратился к девчонке:

— Яэ-то… хочь стать чельвек… Для а тебя… ты будь ихный… Яа-да?

Девчонка следила за ним остановившимися глазами, торопливо помотала головой — не поняла. Яобай досадливо машет рукой:

— Ти-ы… будь убить… зместа он, — ткнул пальцем в неподвижную фигуру у столба.

Антон выпрямился, словно его ужалило — зачем?

— Я буду наказан — зачем вам она?

Севший голос ломался на каждом слове — девчонка испуганно отодвигается от столба.

— Это не наказание. Твоя награда — ты пройдешь перед смертью испытание воя. Ты умрешь воем — х-ха!

Острый жест — мгновенно выметнувшись из темноты, голые сизые фигуры хватают ее за руки и пластают по земле.

— Ты будешь перед смертью воем!

Набежавшие торчки на миг закрывают ее потными спинами визжа, вои пинками раскидывают их, устанавливая очередь. Антон видит устремленный на него взгляд — полный недоумения…

…Она кричала — он не мог заткнуть уши; она билась под цепкими грязными пальцами — раз за разом, раз за разом, еще, еще, еще…

Ей указывали на привязанного к столбу — она послушно проклинала его, постоянно сбиваясь на упрашивание; голос прерывался смачными звуками ударов и утробным хеканьем…

…Ночная забава удалась на славу — торчки удалялись, сыто покачиваясь, оставив за собой изломанное бледное тело, обезображенное ссадинами и кровоподтеками. Вои не разрешали использовать ничего, кроме рук… Она еще живет, мертво глядя сквозь него…

«Ты получил, что хотел — ты стал воем… воем… воем…»

«Я стал воем,» — механически повторяет про себя Антон.

Вот что, оказывается, главное — а вовсе не отрубленный член, символ плотской жажды. Пресыщенные зрелищем вои тащат безвольно бьющееся о кочки тело за тонкие руки — прямо на угли костра. Они хотят выжать все. Последний душераздирающий визг подхвачен сотней глоток. Апофеоз… Едкая гарь набивается в ноздри, в горло — впереди идет сочное чавканье тусклых лезвий улмаров. Вскоре остается только бесформенная груда мяса — костер шипит, залитый дурно пахнущей кровью. И куда страшнее всего этого — лицо Яобая, немо шевелящее губами, вдруг вынырнувшее из темноты… Вымазанный в темном и липком рот что-то беззвучно произносит… Проворно мелькающие руки — в них белеет кость. Какая белая… Вокруг костра корчатся сизые фигурки, похожие на абстрактных компьютерных человечков — две руки, две ноги, голова. Визжат… Как они визжат! Почему он здесь? Зачем… Уши закладывает от визга — звук сверлом входит в мозг, вращается там, раскаляясь, скребет — дальше никак, никак! никак!!!

Негатив костра тускнеет… Ночь.

* * *

«Это кто?» «Где?» «Там, на столбе». «А-а…»

Пауза. Шаги. Дыхание — близко. «Не похож». «Чего?» «Ничего… Отвязывай». Антон чувствует на щеках влагу. Соленая…

«Живой. Ишь ты, плачет… Давай, бери». Он плачет. Почему? Слова… Речь… Нормальная человеческая речь, а не зудящий язык «людей».

* * *

Становище обложено со всех сторон. Вездеходы и грузовики стоят плотно, колесо к колесу; меж ними настороженно посверкивает сталь карабинов и парализаторов. Машин около сотни. Время от времени подъезжают новые, с них спрыгивают загорелые бородатые люди в рабочих комбинезонах и не спеша занимают места в оцеплении. В селении тихо. Перед машинами валяется с десяток дохлых гурмов, над ними уже с гудением трудятся мухи. Между улагов не видать ни души. Становище затаилось, словно загнанный зверь…

Антон задумчиво наблюдает за всем этим сквозь запыленное стекло кабины грузовика. Он полулежит в кресле водителя, заботливо укутанный одеялом и наспех облепленный со всех сторон регенератом. После лошадиной дозы обезболивающего голова кружится, и он никак не может понять, пыль это на стекле или туман перед глазами. Похоже на сон… Он ждет.

…Солнце уже клонится к закату, когда слышится долгожданный свист турбин — прямо над становищем разворачивается вертолет местного корпуса стражи.

Антон, щурясь, смотрит на поднятую при посадке тучу пыли. К вертолету, держась за широкополые шляпы, уже приближается группа фермеров — по-видимому, главы общин. Из пыли появляются серо-зеленые фигурки военных. Две группы встречаются — Антон видит их неслышный диалог. Наконец, несколько фермеров показывают на его грузовик, и вся разношерстная команда направляется к нему. Надо приготовиться…

Кряхтя, Антон садится, выпрямляет спину — в ней что-то хрустит, и он сдавленно ругается, спешно вытирая выступившие слезы. Группа военных уже совсем близко — впереди шагает немолодой крупный мужчина с медно-загорелым лицом и серебристым ежиком волос. Антон смутно припоминает это лицо — начальник планетарных Сил Безопасности в чине бригадного генерала.

Происходящее еще кажется нереальным — люди, с которыми можно разговаривать, комфорт, нормальная еда… Дверь с лязгом распахивается, и генерал с неуклюжей грацией плюхается рядом с Антоном, заставив того сморщиться от боли — сотрясение передалось отбитым внутренностям.

— Простите… Антон Дрозд?

— Да…

И, видя недоверие в глазах, добавляет:

— Вот мой идентификационный код…

Генерал, мельком взглянув на карточку, долго изучает оригинал, сидящий напротив.

— Знаю, что непохож… — с кривой усмешкой отвечает Антон на невысказанное недоумение.

— Карточка подлинная? — интересуется генерал.

— Копия, конечно… Вы… Каков теперь мой статус?

Генерал на секунду задумывается, вопросительно глядя на застывшую у кабины свиту, затем, видимо, приняв решение, отвечает твердо:

— Прежний.

Лицо его непроницаемо. На лицах свиты и фермеров, обступивших кабину, явственно читается недоумение. Оно постепенно сменяется ожиданием. Он официальный представитель правительства Земли, определяет политику в отношении с коренным населением планеты. И он не имеет права поддаваться сиюминутным эмоциям, принимая решение. Антон долго смотрит куда-то вдаль, потом переводит взгляд на селение, угрюмо молчащее в ожидании. Люди тоже ждут — военные, как положено, в почтительной неподвижности; фермеры переминаются, время от времени поглядывая на своих и делая им знаки руками; некоторые курят.

Не поддаваться эмоциям… Он может это — его учили. Он может отвлечься от подробностей «ночной забавы» — в конце концов, это всего лишь частный случай, такой же, как его отбитые внутренности. Вопрос в том, уживутся ли люди с аборигенами на этой земле хотя бы через сто лет… Антон смотрел на селение. Во-он там его улаг… Минуты текли — никто не осмеливался потревожить вдруг замолкшего посла. Он вспоминал… День за днем, час за часом — всю свою жизнь здесь. Он перебирал тех, кого знал — Яобай, Нзыга… Ым. Звага… Вся его здешняя семья. Соседи… Любимые темы разговоров, словечки, обмолвки… Обычаи, обряды…..Надежды и желания… Святыни…

Ему нельзя ошибаться сейчас. Конечно, можно отложить решение до лучших времен — сейчас он слаб, туго соображает… Но разве эти три месяца не были лучшей подготовкой к его решению? И он готов. Цивилизация воев? Пожалуйста: Нзыга, играющий в компьютерные игры, Яобай в роли фермера. Ым — счастливая мать… Разве может, в конце концов, существовать культура, в которой нет ничего? Может существовать тупик развития, могут на столетия и тысячелетия забываться мораль… Если она есть. У воев — есть. Вполне определенная, устоявшаяся, по своему целесообразная, в чем-то совершенная даже…

Антон зажмурился: Звага идет в школу с обычными детьми… Подруги флиртуют с загорелыми фермерами… Открыв глаза, наново увидел селение — неказистые хибары из шкур и шестов, пустынные загоны для скота, клетушки икемаев… Все тонуло в сизом сумраке. Уже вечер… Он поморгал, отвернув взгляд, посмотрел вдаль… Что он видел там? Заходящее солнце полыхало в зрачках тревожным отсветом, словно зарево будущих пожаров. Что он скажет на это… Одно — на всех языках мира лишь одно. То, единственное, что позаимствовал в этой культуре, став полноправным воем. И, облизав пересохшие губы, он произнес тихо, с трудом подбирая слова:

— Убейте… их.

И добавил — громче:

— Убейте их… всех.

Content

Сергей Рублев
Испытание