Судьба с чужого плеча

Анна Иванова

© Анна Иванова, 2014

Редактор Юрий Иванов

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

— Больше никто меня не ударит.

Я говорю уверенным, но настолько тихим голосом, что слова невозможно различить сквозь шум воды. Окровавленные губы с трудом разлипаются на каждом слоге. Дверь подпрыгивает на петлях, еле выдерживая напор кулаков мужа. Минуту назад его руки, с черным слоем грязи под ногтями, кружили возле моего лица и вместе с бранью обрушивались на голову. Обычно серые, но сейчас позеленевшие от слез глаза с упреком смотрят на меня из зеркала. Зачем? Ради чего я два года терпела издевательства? Почему позволяла себя унижать? Для чего подстраивалась под его настроение, старалась угодить, исполнить каждую прихоть? Этим не заслужить любовь или уважение. Так можно потерять последнюю каплю достоинства.

— Дина, девочка моя, открой дверь, — раздается ласковый голос. — Я хочу сесть и спокойно все обсудить. Ты попросишь прощения, и мы забудем этот маленький инцидент. Мышонок, открой котику дверь.

Я зажмуриваюсь и до скрипа сжимаю зубы. На этот раз Олег меня не проведет. Стоит открыть дверь, и он снова набросится с кулаками. Не дождавшись ответа, муж переходит на крик:

— Открывай, сука! Я не собираюсь из-за тебя ломать дверь в собственную ванную! Вкалываю с утра до ночи, а ты мне даже завтрак приготовить не можешь. Только и умеешь, что перед соседом-пидором юбкой трясти. Открой дверь и посмотри мне в глаза! Тварь, по-хорошему не понимаешь? Открывай!

Олег с новой силой колотит в дверь. Я зажмуриваюсь от каждого удара, сердце подпрыгивает так высоко к горлу, что начинается икота. Надо успокоиться. Бояться уже нечего. Олег умеет себя контролировать и если говорит, что не собирается выбивать дверь, значит, я в безопасности.

— Вот оно, хорошее, — шепчу, задевая губами струю воды. — Все, что заслужила за два года преданности, рабского труда. Вот спасибо за еду, — смываю кровь со лба, — вот за чистое белье, — промачиваю полотенцем рассеченную бровь. — Отдельная благодарность за воспитание чужого ребенка, — дотрагиваюсь до распухшей, похожей на желе губы. — Даже твоей пятилетней дочери можно вытирать об меня ноги.

— Ты что там бормочешь? — дверь подпрыгивает в последний раз. — Я ухожу. Вернусь с работы — чтобы ужин был на столе! Приготовь хоть раз что-нибудь приглядное, лохудра безрукая.

Входная дверь захлопывается. Чувство облегчения вызывает во мне новый поток слез. Остановить истерику не получается. Надо попытаться хотя бы ненадолго подавить рыдания и взять себя в руки. Умываю разгоряченное лицо ледяной водой, полотенце впитывает колкие капли и остатки слез. Я с детства мирюсь с насилием, давно воспринимаю его как неотъемлемую часть жизни. Хватит! В последний раз смотрю в зеркало, на заплаканное, с трясущимся подбородком отражение и обещаю:

— Никто и никогда больше не посмеет меня унизить. Я не позволю прикоснуться ко мне даже пальцем, — в глазах зеркального двойника загорается непривычный, холодный огонь, я киваю отражению: — Пора!

Открываю дверь ванной, снаружи никого. Из кухни доносится чавканье. В дверном проеме показывается перемазанное пирогом лицо падчерицы. Бедная девочка, каждый день ей приходится выслушивать ругань, смотреть, как отец избивает мачеху. Неудивительно, что ребенок заедает стресс сладостями.

Сердце тянет к входной двери, но разум ведет на кухню. Ответственность всегда побеждала во мне желания. Я привыкла доводить любое дело до конца. Прежде чем навсегда уйти из этого дома, я должна убрать и позаботиться о Кате.

— Доедай побыстрее, — я сквозь слезы улыбаюсь Кате, убирая со стола грязную посуду. — Сейчас пойдем к бабушке.

— Я не хочу доедать! — ее губы, облепленные крошками, искривляются в плаксивой гримасе. — Пирог невкусный, ты не умеешь готовить.

— Тогда не ешь, — говорю я и включаю воду. — По дороге купим тебе печенья со злаками. В форме звездочек, и вкусное, и полезное. Хочешь, перед уходом почищу тебе яблочко?

Сзади опять раздается чавканье. Наверно Катя всё-таки решила доесть. Я поворачиваюсь, чтобы забрать последнюю грязную тарелку, и еле успеваю прикрыть глаза. Пережеванный пирог стекает по моему лицу, а из-за стола доносится смех.

— Думаешь, это смешно? — вытираюсь полотенцем и подхожу к столу.

— Очень, — кивает Катя, глядя мне в глаза.

— Все, с меня хватит! Марш к себе в комнату!

— Неа! Я хочу еще пирог, — барабанит она ложкой по столу.

— Ты же сказала, что он невкусный.

— Давай невкусный пирог!

Я отрезаю четверть пирога и наблюдаю, как Катя впихивает половину куска в рот.

— Не глотай целиком, сначала прожуй!

Ее глаза блаженно поднимаются к потолку, на лице появляется подобие улыбки, но, проглотив, она выдает:

— Невкусно!

— Наелась? Пошли одеваться.

Катя нехотя вылезает из-за стола и, вытирая рукавом перепачканный рот, плетется в свою комнату. Я вынимаю из шкафа её любимую футболку с вишенками, каждый раз глядя на которые, она непроизвольно облизывается. Достаю новые джинсы. Олегу нравится наряжать дочку, как ребенку — куклу. Он никогда не жалеет на это денег, но достать одежду Катиного размера почти невозможно, поэтому вещи приходится шить на заказ.

— Идем, я помогу тебе переодеться.

— Джинсы?! — отступает на шаг она. — Это для страшных, как ты. Я хочу быть красивой!

— Хорошо, выбирай сама, — вещаю одежду на место.

— Хочу вот это! — Катя указывает пухлым пальцем на розовое платье с кружевными крылышками, в котором она больше похожа на летающего бегемота, чем на фею.

— Катя, такие платья надевают только по праздникам, чтобы выглядеть по-особенному.

— Утром ты сама сказала, что сегодня праздник!

Утром была годовщина нашей с Олегом свадьбы, а к обеду начнется первый день моей свободы.

— На улице еще слишком холодно. Давай выберем что-нибудь теплое, — говорю я и вытаскиваю джинсовое платье с длинными рукавами. — Смотри, какое красивое! А какая у тебя к нему есть сумочка…

— Сама ходи в джинсовом, лохудра, — повторяет она любимое папочкино словцо. — Я хочу быть феей!

— Феей так феей, — снимаю с вешалки платье. Перед выходом уговорю ее накинуть на плечи кофточку.

Катя выдергивает платье из моих рук и отворачивается к зеркалу.

— Уйди, я сама.

Пусть повозится, а я пока обрадую свекровь. Закидываю джинсовое платье на антресоль и выхожу из спальни. В зале, возле столика с телефоном, стоит любимое кресло Олега. Мне не хочется в него садиться, поэтому я просто наклоняюсь к аппарату. Из-за короткого провода приходится стоять в полусогнутом положении. Набираю номер свекрови.

— Олежек, я тебя слушаю! — раздается громогласный, натренированный годами преподавательской работы, голос свекрови.

— Ольга Семеновна, это Дина.

— Дина?! — переспрашивает свекровь с такой интонацией, будто услышала бранное слово. — Если хочешь пожаловаться — не старайся. Олег заходил ко мне перед работой и обо всем рассказал.

— Никогда не жаловалась и сейчас не собираюсь. Я звоню по делу.

— Какие у тебя могут быть дела? Сидишь дома, бездельничаешь. Огород запустила, соседи уже шепчутся. Бестолковая! Я Олега предупреждала: не связывайся с детдомовской девицей! Надо выбирать среди лучшего, из чего попало конфетку не сделаешь. Но разве ему втолкуешь?

— Вы правы, человека не переделаешь. Наконец-то я это поняла.

— Голытьба ты несчастная! Раз такого мужчину окрутила, изволь о нем заботиться. Дом забросила, ребенка не кормишь. Катенька в гости приходит, конфетку выпрашивает…

— Кстати, о гостях: я сейчас ее к вам приведу.

— Что значит «приведу»? Да еще «сейчас»!

— Я ухожу от вашего сына и подаю на развод, — чувствую, как в моем голосе пробиваются нотки гордости.

— Развод?! Может, ты еще и на раздел имущества подать решила?! Так знай, мой Олежек…

— Скоро буду.

Кладу трубку и делаю глубокий вдох. Вместе с душевным спокойствием ко мне возвращается уверенность. Я все делаю правильно. Мне от Олега ничего не нужно. Справлюсь сама.

Крик из детской заглушает внутренний голос. Я залетаю в комнату. Катя сидит на полу в одних трусах и обливается слезами. Без того большое платье в ее руках стало в два раза шире. Однажды я заикнулась Олегу, что девочка слишком много ест, и скоро на ней начнет лопаться одежда, но муж обвинил меня в жадности и приказал давать ребенку все, что она попросит. Олег называет дочку красавицей, а я с ужасом представляю, что ей придется пережить, когда она пойдет в школу.

— Успокойся, зайка, — подхожу к Кате и сажусь на пол возле нее. — Обещаю, я починю твое платье. Будет как новое, даже лучше. Пришью еще больше бисера к крылышкам. Хочешь, сделаю к нему волшебную палочку? Блестящую, из новогодней мишуры. А пока надень что-нибудь другое и…

— Ты?! Починишь?! — шмыгая носом и раздувая сопливые пузыри, кричит она. — Как ты его починишь? Ты же безрукая! Вот скажу папе, что это ты порвала мое платье, пусть он тебя отлупит!

Катя на секунду замирает, как будто собирается с мыслями и смачно харкает мне в лицо. Слюна попадает в рассеченную бровь, по инерции я вытираю ее рукавом. Жгучая боль передергивает лицо, на глаза наворачиваются слезы. Горько плакать, когда некому пожалеть.

Я поднимаюсь на ноги. Не глядя, вытаскиваю из шкафа первое попавшееся платье.

— Одевайся, быстро!

Протягиваю его Кате. Впервые я повысила на падчерицу голос, но это не произвело на нее никакого впечатления. Вместо того чтобы взять вешалку с платьем, она встает, скрещивает на груди руки и, глядя мне в глаза, качает головой.

— Ты не можешь на меня кричать.

— Как видишь, могу.

— Папа говорит, что не можешь, потому что ты ублюдок!

От неожиданности я теряю дар речи. Глаза снова наполняются влагой. Минуту спустя поток возмущения все же прорывается через немоту.

— Как тебе не стыдно повторять такие слова?! Да, мои родители погибли. Но твоя мама тоже умерла. Получается, и тебя можно обозвать этим словом?

— Зато я не детдомовская шлюха!

Чувствую, как мои глаза округляются, а брови сами собой ползут вверх. Уголки Катиного рта медленно поднимаются при виде отразившихся на моем лице эмоций. Стереть бы довольную ухмылку вместе с похабными словами с ее физиономии. Раздражение, накопившееся за последние два года, вырывается наружу. Я замахиваюсь и шлепаю падчерицу по щеке. Она покачивается и с грохотом валится на пол. Ладонь покалывает, в ушах, словно сирена, стоит Катин вопль.

Задевая стены и мебель, я выбегаю на улицу. Рот непроизвольно открывается, ловит глоток свежего воздуха. В глазах проясняется. Катин вопль заглушает рык. Опускаю взгляд и вижу возле ноги собачью морду. На фоне черной глянцевой шерсти сверкают белые, покрытые блестящей на солнце слюной, клыки. Пес рычит, передними лапами подгребая землю, но как ни старается, не может растянуть цепь и достать до меня.

— Что, псина, хочешь меня добить? — наклоняюсь к собачьей морде. — Тогда дотянись!

Пес рывком подпрыгивает, зубы клацают возле моего лица. В нос ударяет зловоние из его пасти. С первого дня в этом доме я боялась выходить во двор. Знала, что пес на привязи, но чувствовала его злобный взгляд и опасалась, вдруг ненависть окажется крепче цепи. Не буду испытывать судьбу и сейчас. Выбор, куда бежать, передо мной не стоит. В мире есть только один человек, которому я небезразлична — моя единственная подруга Ира. Я бы не выжила в детдоме без ее поддержки. Пусть это прозвучит жестоко, но детям, никогда не знавшим родительской любви, проще примириться с казенным бытом. Мне же, ребенку из заботливой, любящей семьи, внимание и ласка были нужнее еды и крова.

Мой папа, кардиолог по профессии, сам долгие годы страдал от болезни сердца. В день аварии мы гостили у тетки, маминой сестры. Недавно отцу сделали операцию, он чувствовал себя хорошо. Когда мы возвращались домой, на улице шел дождь. Папа вел машину, мама спала, а я выглядывала с заднего сидения через ее плечо. Мамина голова, наклонившись во сне на бок, закрыла мне обзор, а когда я снова увидела дорогу, в глаза ударил яркий свет. Фары отразились в луже и ослепили меня. Эта вспышка — последнее, что я помню.

Назавтра я услышала, как врач сказал моей тетке, что новое сердце хорошо прижилось, и только оно позволило папе прожить еще четыре часа после аварии. Никто не мог объяснить, что произошло в машине, а мне и не нужны были разъяснения. Я знала главное: родителей больше нет, у меня болит рука, а в мире не осталось ни одного близкого человека, готового меня пожалеть. У тетки три сына, взять четвертого ребенка она не могла, или не хотела, поэтому из больницы меня отправили в детский дом. В первые же сутки из нормального ребенка я превратилась в забитое, перепуганное существо. Белокурые локоны, которые мама каждое утро расчесывала и заплетала в косы, остригли так коротко, что на затылке просвечивалась кожа. Дети в палате встретили не новую девочку, а набор вещей. В итоге, у меня не осталось ничего, что бы напоминало о прошлой, домашней жизни. Но самое унизительное было еще впереди.

В первую ночь старшие девочки разбудили меня и сказали: чтобы стать своей я должна пройти испытание. Каждому ребенку на ужин полагался кусок ветчины. Вместо этого все мы съели пустую гречку, а воспитательницы припрятали ветчину для себя. Меня отправили на кухню, восстанавливать справедливость. На трясущихся ногах я пробралась к холодильнику и застыла на месте. Не припомню, чтобы родители говорили мне о том, что воровать плохо. Наверно это было заложено в генах, специальный код со словом «нельзя». Я попятилась к выходу, край халата зацепился за рукоять сковородки, посуда загремела и повалилась на пол. Следившие за мной девочки разбежались в разные стороны, а я, боясь пошевелиться, застыла на месте.

Дежурная воспитательница, сначала по-хорошему, а затем и по-плохому, старалась выпытать, кто отправил меня воровать. Я сжимала зубы и пригибалась, а воспитательница со свистом размахивала над моей головой сковородкой. Удар оловянным ребром в висок отучил меня уворачиваться. Перед тем, как потерять сознание, я заметила в дверном проеме одну из старших девочек. Это была Ира. В ее расширенных от ужаса глазах стояли слезы, но взгляд был полон уважения.

В себя я пришла в кладовке, полной консервов. Прозрачные банки дразнили меня маринованными помидорами и малосольными огурцами, а холод еще сильнее нагонял аппетит. Оттуда меня выпустили только следующей ночью. В палате я легла на кровать, закуталась в одеяло и сжала челюсти, чтобы стук зубов не разбудил всех вокруг. В животе урчало от голода. Что-то твердое коснулось моего бока. Я повернулась и увидела, что Ира протягивает мне кусок зажаренного на утюге хлеба. Я вгрызлась в сухарь, словно вцепилась зубами в жизнь. Аромат деликатеса перебивал запах дуста от кровати. Я ела хлеб, подставив ладонь, чтобы не потерять ни единой крошки, и сквозь слезы представляла, что ужинаю вместе с родителями. Тогда я поняла: физическая боль — мелочь, по сравнению с моральными испытаниями. Но в темноте я увидела улыбку друга, значит, все образуется, и я не останусь одна.

Воспоминания помогают успокоиться. Расстояние от дома до заводского общежития я преодолеваю за считанные минуты. Знакомый подъезд приветствует надписью на мусоропроводе: «Здесь живет Тоня». Лифт встречает распахнутой дверью. Нажимаю кнопку с цифрой «восемь» и безуспешно пытаюсь закрыть дверь изнутри. Открытый лифт ползет вверх. Отступаю на шаг вглубь. Хорошо хоть работает. На весь коридор разносится песенка Жанны Фриске. Стук в дверь приглушает слой поролона под кожзаменителем. Звонок не работал еще шесть лет назад, когда я переехала к Ире в эту малосемейку.

— Ты уходишь по-английски… — напевая, распахивает дверь Ира. — Динка!

Она разводит руками и тут же роняет их при виде моего лица.

— Кто тебя так разукрасил?!

— Кто, кто, — отодвигаю подругу и захожу внутрь. — Паук в пальто.

— Вот сука! — перекрикивает она голос Фриске. — Говорила я тебе, бросай своего Паукова, пока голова цела. А ты: мой Олежек такой, мой Олежек сякой…

— Ир, выруби шарманку, без нее тошно.

Она, покачивая бедрами в такт мелодии, идет на кухню. Блестящее в лучах весеннего солнца платье обтягивает женственную фигуру. Соблазнительно выгибаясь, Ира наклоняется к розетке. Тройник с искрами выскальзывает из оголенного электрического разъема. Раздается последний вздох холодильника, и в комнате наступает оглушительная тишина.

Смотрю на подругу и думаю, как бы я хотела быть такой же. Пышные темные волосы, золото карих глаз, округлые формы — все выдает в ней женщину, нежную и соблазнительную. Почему Бог не наградил меня округлостями, а вместо этого подарил лишние полметра роста? Кажется, подует ветер и сломает меня пополам. Да еще темно-серые глаза придают бледному лицу болезненную синеву. Как бы я хотела иметь такие же мягкие, кокетливо вьющиеся волосы вместо своих белесых стручков, торчащих прямыми спицами до плеч. Что, если бы загар ложился на мою кожу так же, как золотит ее плечи? Может, тогда жизнь сложилась бы иначе? Нет, Ирина жизнь тоже не бисквитное пирожное, а у моих неудач есть причина куда серьезнее бледной внешности.

— Ир, примешь меня обратно?

Опускаюсь на кряхтящий табурет. Локти упираются в потрескавшийся пластик столешницы. Этот старик-стол служил нам и кухней, и столовой. За ним готовили к празднику, его раскладывали, чтобы усадить гостей, а когда было пора расходиться по домам, сначала убирали посуду и складывали стол обратно, чтобы потом гости спокойно, без страха испачкаться или разбить тарелку, могли выйти из крошечной пародии на кухню.

— Только, если я мешаю, так и скажи!

— Не придумывай! — садится напротив Ира. — Ты что, совсем от своего решила уйти?

— Совсем.

— Правильно, давно пора. А чемоданы где?

— Все там осталось: вещи, мобильный, документы.

— Не страшно, завтра вместе сходим и заберем.

— Ноги моей там больше не будет. Паспорт можно и по почте отправить, а больше мне от него ничего не нужно.

— Башмакова, развод разводом, а вещички надо забрать. Где ж ты денег возьмешь, чтобы заново одеться? У меня есть кое-что в заначке, но завод со дня на день закроется, из общаги всех выселят. Куда пойдем? Чудо, что меня отсюда не выгнали еще в прошлом году, когда я уволилась.

— Ой, Ира, — всхлипываю я, голова без сил опускается на стол. — Что теперь будет? У меня даже работы нет.

— Дура ты, Динка. Говорила тебе — не увольняйся. Сидела бы в библиотеке, листала книжечки, горя бы сейчас не знала. Надо было с самого начала слушать меня, а не Паукова.

— Он так красиво нашу будущую жизнь расписывал, — отрываю щеку от пластика. — Умолял с работы уйти, чтобы семейный очаг поддерживать. Обещал накупить красивых вещей, одеть, как принцессу, сказочную жизнь устроить.

— Какая же ты сказочная идиотка, Башмак! Рабыню он из тебя сделал, а не принцессу. Семейный очаг, как же… Дочку не с кем было оставить, маман ему плешь проела, вот тебе и весь очаг. Бесплатная домработница ему была нужна, а не жена.

— Ир, может, я сама виновата? Поначалу он такой хороший был, все делал, как обещал: давал деньги на продукты, покупал одежду…

— Что толку от одежды, когда он тебя из дома не выпускал? Даже ко мне приходить запретил, не говоря уже… Кстати, за что он тебя побил?

— С соседом поговорила.

— С голубоглазым блондинчиком? — оживляется Ира. — Ну и что он от тебя хотел? Клеился?

— На что ему клеиться? Так, про цветы в палисаднике спрашивал, про синяки на шее…

— Про синяки?! Он случайно не мент?

— Нет, у него свой бизнес. Мотосервис, или что-то вроде того.

— Ага, значит, про бизнес рассказать успел!

— Да навязался вчера на мою голову, остановил возле калитки, а тут, как назло, Олег с работы раньше вернулся.

— Что ж твой ненаглядный только сегодня опомнился?

— Не хотел показывать ревность, а придраться было не к чему. Я ему вчера ужин из пяти блюд приготовила, весь день возле плиты простояла, а сегодня утром его, видите ли, пирог вместо овсянки не устроил. Сначала, как обычно, бил кулаками, потом схватил сервировочную лопатку. Первый раз набросился на меня с оружием. Я чуть с ума не сошла от страха, еле успела спрятаться в ванной. А он, пока колотил в дверь, проговорился, мол, это тебе за соседа-пидора.

— Сам он пидор, жену так дубасить… Не переживай, Башмакова. На каждого человека-паука найдется человек-башмак!

— Черт с ним. Сама дура, терпела, старалась семью сохранить. Дотерпелась! Сегодня лопатка, а завтра что, нож?

Ира покачала головой. Кто, если не она, поймет, до чего тошно, когда у тебя нет родных.

— Как мне дальше жить?

— Динка, ты трудолюбивая. Вон как на своего козла горбатилась. Найдешь работу.

— Кто меня возьмет? В справке об инвалидности черным по белому написано: нетрудоспособна в обычных производственных условиях. Если бы не рука, все могло бы быть по-другому.

— Я слышала, инвалидам пенсии увеличили. Может, проживешь?

— У кого была большая, тем и увеличили. А у меня третья группа, знаешь какие это копейки?

— Бред! Вон, у хозяйки ларька, в котором я работаю, палец на ноге гноится. Так ей вторую группу дали! А у тебя правая рука нерабочая, и третью…

— Я левша.

— У тебя нет ларька, — вздыхает Ира и на минуту замолкает. — Может ты и права, к черту вещи, пусть подавится. Начнешь жизнь сначала, забудешь Олега вместе с его домом, мамашей-командиром и дочкой-жирдяйкой как страшный сон.

— Ир, я же совсем забыла! — подпрыгиваю на стуле. — Катя осталась дома одна!

— Подумаешь! Ничего с твоей Катькой не будет, разве от страха похудеет на пару килограммов.

— Ир, я же ее ударила, — голова снова опускается на стол, лоб прижимается к прохладному пластику. — Когда Олег на меня налетел, я спряталась в ванной. Дождалась, пока он уйдет на работу, а потом вышла и стала Катю к бабушке собирать. Она как обычно закапризничала, свекровь по телефону на меня наорала, я не выдержала, ударила Катю по щеке и убежала. Даже входную дверь не заперла.

— Постой! Ты свекрови звонила?

— Да, сказала, что приведу к ней внучку.

— Так чего ты переживаешь? Она вас не дождется и пойдет проверять.

— Когда это будет, а там Катя одна. Она упала, ревет небось… А вдруг она ударилась?

— Дин, подумала б ты лучше о себе. Ничего твоей Катьке не будет, она весит в два раза больше тебя. Скажи спасибо, что сдачи не дала, а то мало бы не показалось.

Я прислушиваюсь к голосу подруги, ее слова действуют на уставший разум как гипноз. Ира права, больше ничего плохого не случится, я могу расслабиться и отдохнуть.

— Кофе будешь? — она вынимает из полки над столом банку Нескафе. — Я тебе на кофейной гуще погадаю.

— От растворимого?

— Твоя правда! — заглядывает в полку Ира. — Молотый еще на прошлой неделе закончился. Зато чайник обновим. Электрический купила.

— Не боишься в сломанную розетку включать?

— А что делать? Кто ж мне ее починит? Мужика в доме нет. Даже ножи заточить некому, пришлось в мастерскую нести.

— Ир, а может и не надо мужика? — через силу улыбаюсь я. Лицо тут же перекашивает боль.

— Твоя правда, не надо! Что мы от них хорошего видели? Мужики — одно название. Твой бьет, да хоть деньги в дом приносит, а от моих одни убытки. Вот он, мой мужик, — как бокал во время тоста поднимает она тройник и уверенным движением всовывает в розетку.

Искры с треском разлетаются по комнате. Ира вжимает голову в плечи и отпрыгивает от розетки с тройником в руках.

— Даже он, козел, подвел. А давай лучше по стопочке? Я тебе на картах таро погадаю. Всю правду узнаем. Когда мы с тобой мужиков путных найдем.

— Не хочу я больше мужиков. Хватит.

— Что теперь, всю жизнь одна будешь? Я вот себе с утра раскладывала, — Ира вынимает из полки над столом колоду неправдоподобно больших, перевязанных резинкой карт. — Выпал мне король кубков — червовый по-нашему. Человек честный, надежный, с высшим образованием. Это на будущее. А покрывает его — препятствие мое — королева мечей. Дама пиковая по-нашему.

— Мамочка, что ли?

— Ну! Говорю тебе, карты не врут. Вот, сними, — подталкивает ко мне колоду длинными накрашенными черным лаком, как у заправской ведьмы, ногтями Ира.

Ее вражда с матерями потенциальных женихов началась еще двенадцать лет назад. В то время Ире, первой красавице интерната, было четырнадцать. На лето в детском доме оставались только те, у кого не было даже дальних родственников. Моя тетя полностью отказалась от меня уже через полгода после смерти родителей. Ирина мама, законченная алкоголичка, не только забыла, от кого родила ребенка, но и о существовании самой Иры старалась не вспоминать. Несмотря на это, мы с Ирой с нетерпением ждали каникул. В это время в детском доме открывали санаторий. Благодаря хвойному лесу, окружавшему интернат, со всей страны сюда съезжались дети из обеспеченных семей. С приездом домашних детей наступал праздник. В столовой появлялись экзотические фрукты и овощи, на обед давали колбасу, а к чаю даже полагался десерт — шоколадка «Аленка». Кроме того, домашним часто привозили гостинцы, а они делились с нами, сиротами.

С одним из таких домашних мальчиков и подружилась Ира. Мама, навещавшая сына каждое воскресенье, была очарована милой и воспитанной сироткой настолько, что в конце смены пригласила ее погостить. Иру всем детдомом провожали на месяц, но она вернулась уже через неделю. Приглядевшись к отношениям сына с новой подругой, мать заподозрила неладное и поспешила избавиться от развитой не по годам детдомовской красавицы. Ира горевала недолго. Спустя месяц она похвасталась подружкам, что скоро любимый снова ее заберет, и теперь не просто погостить на каникулы, а насовсем. Когда разговоры дошли до воспитательниц, Иру действительно увезли, но не к любимому, а в больницу, на аборт.

С тех пор Ирины отношения развивались по спирали: мальчики взрослели, матери старели, а ситуация не менялась. Ухажеры липли к Ире, как дрожжевое тесто к рукам. Большинство мужчин были настроены серьезно. Отношения длились годами, вместе строили планы на будущее, Ира мечтала о законном браке. Один потенциальный муж даже переехал к ней в общежитие. Позже выяснилось, что из дома его выгнала мама. Решила показать сыну настоящую жизнь. За полгода рая в общежитии он осознал свои ошибки, исправился и улетел обратно в мамино гнездышко, прихватив телевизор, который они купили в кредит на двоих с Ирой.

— Можно мне в душ? Пожалуйста, — прошу я со стоном, попробовав на вкус распухшую, как будто чужую губу.

— Иди! Дорогу не забыла?

— Не заблужусь, — через силу улыбаюсь и с трудом встаю со стула.

Два шага спустя оказываюсь в крохотной душевой. Когда Ире удалось устроиться работать на завод и выбить место в общежитии, да еще с отдельной кухонькой и санузлом, нашей радости не было предела. Ей, как и мне, полагалось бесплатное жилье, но обе мы, она раньше, а я двумя годами позже, выпустившись из детдома, остались на улице. Оказалось, жилплощадь дают только тем, у кого нет ни родственников, ни наследства. Ире предложили вернуться в хибару к матери-алкоголичке, мне — в родительский дом, который тетка сдала цыганам. Крохотная малосемейка, с лейкой и дырками в полу вместо душевой кабинки, была нашим общим раем, а ванну я впервые приняла только после свадьбы, в доме мужа.

Олег многое для меня открыл. Например, до свадьбы я не знала, что мужья могут бить жен. Я надеялась распрощаться с рукоприкладством вместе с казенным детством. В детдоме нас постоянно били, но не просто так, а в наказание за какую-то провинность. Поэтому сначала, вместо того, чтобы уйти от мужа-тирана, я искала причины его агрессии. Он с удовольствием поддерживал мою неуверенность, придумывая поводы для расправы. Однажды он наказал меня за разбитую тарелку, обозвал безрукой и отлупил ремнем с железной пряжкой. За день до этого мы ездили на пикник, и кто-то из друзей назвал Олега моим прозвищем — Башмак. Тогда я не придала этому значения, но теперь понимаю — назавтра муж отомстил мне за прилюдное унижение.

Чувство вины не покидало меня с первой брачной ночи. Олег ясно дал понять, что разочарован. Он ожидал от застенчивой новобрачной невинности и возмутился, когда ее не обнаружил. В тот момент я совершила главную ошибку — рассказала мужу о своем сексуальном опыте. Директор детского дома выделял меня среди других девочек. Можно сказать, я была его любимицей. Он часто сажал меня на колени, гладил по голове и приговаривал: «Доченька моя!» Однажды доченька заболела. Наш общий детдомовский папа пришел в бокс, меня навестить. Присел на кровать и начал гладить, только голову, на этот раз, прикрыл подушкой. Боль можно было стерпеть, но страх задохнуться перерос в панику. Чем сильнее я старалась скинуть подушку, тем больше заводился директор. После этого признания Олег без труда нащупал мое слабое место. С тех пор секс для меня стал ассоциироваться с болью, внимание — со страхом, а любовь — с унижением.

Муж каждый раз находил новые поводы для расправы, а я во всем винила себя, проклиная детдомовское детство, аварию, больную руку, которая не способна удержать посуду, или раскатать тесто. Сейчас, стоя под душем, я с трудом намыливаю тело, но больше не презираю его за слабость. Олег научил меня многому, теперь я сама учусь любить и уважать себя. Кажется, вместе с окровавленной одеждой я сняла груз забот, горячие струи смыли тяжесть прошедшего утра. Я укутываюсь в теплый махровый халат и наслаждаюсь исцеляющим уютом. Больше всего на свете хочется спать.

Захожу в комнату. Все кажется знакомым, но не моим. Как будто я жила здесь не два, а сто два года назад. Посреди комнаты висит все та же люстра советского производства. Стоит нечаянно задеть ее рукой, и пластмассовые сосульки, помутневшие от времени, рассыплются по полу. Глазами ищу раздвижное кресло, на котором я раньше спала. От окна оно переехало в угол, за шкаф. Открываю дверцу. В нос ударяет аромат Ириных духов. Рука пробегает по стройному ряду вешалок с яркими и сверкающими нарядами. Когда-то в этом шкафу висело всего два платья, которые мы с Ирой носили по очереди. Оба сидели на подруге великолепно, а я в той же одежде казалась каланчей. С тех пор я не ношу платьев, предпочитая им джинсы и безразмерные футболки, в которых меньше заметна моя худоба.

Раскладывать кресло совсем не хочется. Тяжело носить даже собственный вес. Стоит согнуться, как боль начинает выкручивать живот изнутри.

— Ира! — кричу я подруге. — Можно мне прилечь на диване?

— Конечно, — отзывается она из кухни. — Хочешь, я перестелю белье?

— Нет-нет!

С трудом добираюсь до дивана и залезаю под одеяло. Голова, тяжелая от мыслей, сама опускается на подушку. Что-то упирается мне в щеку. Борясь со сном, я достаю коробочку. Презервативы. Значит, у Иры кто-то есть. Бедная, только наладила личную жизнь, как я свалилась ей на голову. Прости, Ира, но без тебя я не умею справляться со своими проблемами…

— Эй, Динка, просыпайся! — трясет меня за плечо Ира.

— Что случилось? Олег пришел?!

— Хуже! — шипит она мне в ухо. — Вставай, надо смываться.

— Смываться? Куда? Зачем?!

— Не кричи ты! Соседи услышат, ментов вызовут.

— Каких ментов? — трясу головой, стараясь отогнать сон. — Ир, о чем ты говоришь?

— Динка, не паникуй. Садись и слушай меня внимательно.

Я усаживаюсь на диване. Опускаю ноги на холодный пол и продолжаю в оцепенении смотреть на подругу.

— Только что приходили менты, тебя искали. Я сказала, что в последний раз видела тебя на прошлой неделе. Говорю: ее муж к подругам не пускает…

— Ира, объясни по-человечески, что случилось?

— Катьку убили!

— Какую Катьку? Причем здесь я?

— Олегову Катьку, твою падчерицу.

— О Господи! — доходит до меня смысл ее слов. — Как? Где?!

— Дома. Сказали, черепно-мозговая травма.

— Это я виновата! Нельзя было оставлять ее дома одну. Господи, бедный ребенок…

— Вот и менты думают, что это ты.

— Надо пойти в полицию и все рассказать.

— Куда ты собралась, дурища? Кто тебе поверит?!

— Как кто?! Я расскажу правду!

— Какую правду? Расскажешь, как ударила Катьку, она упала, стукнулась головой, а ты сбежала и оставила ее умирать?

— Но это не так!

— Откуда ты знаешь? Может, именно так все и произошло? Кому нужно убивать пятилетнюю девочку? Она даже в садик не ходила, так что месть соседки по горшку за сломанную куклу исключается.

— Но я ее не убивала! Ты мне веришь?

— Я верю, но только потому, что знаю тебя всю жизнь. У ментов нет такого преимущества. Поверь, им невыгодно разбираться, кто прав, а кто виноват. Спихнут на тебя убийство, и делу конец. Работа у них такая. Думаешь, кто-нибудь за тебя заступится? Может, Олежек твой ненаглядный? Или свекровь?

— А как же суд присяжных? Люди должны разобраться…

— Никто не любит мачех!

Последние слова действуют на меня как пощечина, хлесткая и отрезвляющая. Слезы брызжут из глаз, смывая пелену. Я подскакиваю на ноги, но тут же сажусь обратно.

— Бежать бесполезно. Олег меня найдет.

— Подумай, если не ты убила Катьку, то кто? Надоела Олегу дочурка хуже горькой редьки, захотел снова стать свободным, вот и решил избавиться одним махом и от жены, и от ребенка. Думаешь, он станет тебя искать?

— Нет, Ир, Олег не мог убить. Он Катю любит. Любил…

— У попа была собака, он ее любил, — закатывает глаза Ира. — Так и твой Олег. Тебя он тоже любил. А что в итоге? Еле ноги унесла от любящего такого. Дин, разуй глаза!

— Мне некуда бежать.

— Так тебя и здесь ничего не держит! Ни дома, ни семьи. Начни жизнь с чистого листа! Ты хоть представляешь, сколько людей мечтает о таком шансе?

— О каком шансе, Ира?! Что я могу?

— Измениться! Стать другим человеком.

— У меня даже паспорта нет, все осталось у Олега. В кармане ни копейки.

— Ты же сама утром говорила — ничего тебе от Олега не надо. Тебя менты ищут, что толку теперь от паспорта? А с деньгами я помогу.

Ира присаживается на корточки возле дивана, её рука ныряет под обивку и на свет показывается перевязанная подарочной ленточкой пачка банкнот.

— Ловкость рук и никакого мошенничества. Дарю!

— Ира, откуда?!

— Копила на черный день, а потратим на твое светлое будущее. Только давай без разговоров, ладно? Другого выхода все равно нет. К ментам идти — последнее дело. Мы тебя сейчас оденем, подкрасим, синяки твои замажем, и в путь!

— Куда мне ехать? Тем более без паспорта…

— Ехать надо в столицу. Слышала, сколько там гастарбайтеров трется? Думаешь, у них с паспортами все в порядке?

— Как я доберусь до твоей столицы, на попутках что ли?

— Зачем на попутках? На поезде.

— Без паспорта?

— Ну Башмак, ну дура! К проводнице подойдешь, отстегнешь ей пару бумажек, и вперед, в белокаменную.

Не желая продолжать спор, она идет к шкафу и быстро перебирает вешалки с одеждой.

— Не пойдет… велико… слишком короткое… В самый раз! Примерь-ка.

Я надеваю голубовато-серую тряпочку из скользкого шелка. Вещь, которая сидела на Ире как облегающее платье, на мне превращается в удлиненную майку.

— Ир, я такое в жизни не надену…

— В старой жизни нет, а для новой в самый раз. Сидит — во, — Ира поднимает большой палец, — цвет к глазам подходит, а главное, в таком платье тебя менты ни за что не признают. Какая же ты в нем худющая! Ничего, в Москве сойдешь за модель. Попробуй, кстати, вдруг возьмут.

— Ага, с фингалом под глазом.

— Замажем твой фингал, не волнуйся, — обещает она и, как фея в сказке, взмахом волшебной кисточки скрывает все последствия побоев, то есть, превращает меня в принцессу.

— Еще не все?

— Ты бледная, вся просвечиваешься. Такую и будут искать. Сейчас я тебя накрашу, — склоняется она надо мной, — мать родная не узнает.

— И правда, — киваю я через десять минут, а вместе со мной стервозного вида женщина в зеркале. — Сама не узнаю.

Глаза незнакомки кажутся почти прозрачными внутри синего овала теней. Губы пылают на светлокожем лице, как алая роза на подвенечном платье. Щеки до самых ушей намазаны румянами.

— Кладу тебе в сумку косметичку. В поезде поправь макияж. Сама сможешь?

— Так не смогу.

— Ты только, как приедешь, позвони, — протягивает мне лакированные лодочки на тончайших хромированных каблуках Ира.

— Я на шпильках и до лифта не дойду.

— Кеды под платье не надевают.

— Поэтому я и ношу джинсы.

— Ты хочешь замаскироваться, или как?

— Может, выберем туфли с каблуком поустойчивее?

— К этому платью подходят только шпильки. Обувайся скорее, не тяни время. Я на следующей неделе за товаром поеду, тебя навещу. Если получится, деньжат еще подкину. И не вздумай в гостиницу селиться, сдерут втридорога.

— Я же без паспорта.

— Ах, ну да! Как туфли, не жмут?

— Не жмут, Ир. Только…

— Давай без только, ладно? — вздыхает она.

На глаза наворачиваются слезы. Ира опускает голову, чтобы скрыть эмоции. Она сильная женщина и не может позволить себе слабость расплакаться. А я могу и не сдерживаю слез.

— Прекращай реветь, тушь потечет! Держи сумку. Там косметика, деньги, платок носовой. Синяки замазывай, чтоб менты на улице не остановили. Сумку не потеряй, рохля!

Я киваю, хочу что-то сказать, но вместо этого снова разражаюсь слезами.

— Динка, только представь: столица, новая жизнь! Найдешь себе мужика.

— Не хочу я больше мужиков…

— Чуть не забыла! Держи, — протягивает она мне светло-голубую косынку и солнцезащитные очки. — Повяжи платок. Менты, наверно, возле подъезда караулят. Ну все, иди, а то на шестичасовой рейс опоздаешь!

Ира выталкивает меня в коридор. Не успеваю я обернуться, как дверь захлопывается. Поток холодного воздуха пробирается под шелковую ткань платья. Дыхание перехватывает от неожиданности. Тело немеет, мышцы теряют упругость, и, кажется, костенеют. Работая библиотекарем, я читала про генетическую мутацию, из-за которой кальцинируются сухожилия, связки и мышцы. Теперь понимаю, как чувствуют себя люди с болезнью второго скелета. Хочется вернуться в комнату, лечь обратно на диван и проспать до конца жизни. По коридору расползается шуршащий, похожий на мышиную возню звук. Через минуту приоткрываются соседские двери и выглядывают любопытные макушки.

Я засовываю платок и очки в сумку, на негнущихся ногах иду к лифту. В открытой кабинке пол окончательно из-под меня выскальзывает. Весь спуск я прижимаюсь к стенке, а на первом этаже с облегчением вываливаюсь наружу. Мгновение спустя я оказываюсь на улице. Сильный ветер вихрем подхватывает меня и не дает вдохнуть. Пыль и камешки бьются о ноги мелкой дробью. Грозовые тучи затягивают лазурное небо. Я хватаюсь руками за голову, чтобы удержать хотя бы одну мысль. У меня нет собственного плана, поэтому я спешу осуществить придуманный Ирой. Спотыкаясь через шаг, из последних сил двигаюсь в сторону вокзала. Главное — не стоять на месте. Я готова притянуть горизонт руками, разорваться пополам, только бы ускорить шаг. Кажется, это самый тяжелый путь в моей жизни, но стоит добраться до пункта назначения, как пропадает последний ориентир.

Поезд уже на перроне. Пассажиры рассаживаются по местам, опаздывающие бегут к вагонам, провожающие отходят подальше. Кажется, весь состав ждет только меня. Металлический голос вместо обычного «Уважаемые пассажиры…» объявляет: «Столица! Новая жизнь!». В двух шагах от проводницы меня осеняет мысль: я не хочу начинать все сначала. Вместо того чтобы остановиться, продолжаю идти вперед. Ориентируюсь по ровным дорожкам рельсов, прерываемым только многоточиями колес поезда. Шаг, еще шаг. Застываю на месте, когда впереди оказываются только две параллельные прямые.

Что изменится? Как теперь повернется жизнь? Я больше не верю в сказки о любви и не повторю свою главную ошибку — не доверюсь мужчине. Значит, у меня не будет детей, мне никогда не обрести настоящую семью. Ради кого тогда жить? Зачем мне еще один шанс? Жизнь в уютном доме, с мужем и ребенком, принесла одни разочарования. Разве существование беглой преступницы, бездомной оборванки, может оказаться счастливее? Нет, я не желаю такой новой жизни. Я вообще не хочу больше жить!

Поезд медленно катится вперед, подбирается ко мне, как гремучая змея, плавно, с еле слышным потрескиванием. Посторонняя сила за долю секунды ускоряет ход событий и мыслей в моей голове. Толчок в спину направляет меня прямо под колеса. Несгибаемое от напряжения тело балансирует на краю, готовясь свалиться с перрона, но тонкий каблучок, застрявший в решетке от спуска на переход, держит меня навесу. Я пытаюсь хоть как-то повлиять на ситуацию, но тело не слушается. Последняя мысль застревает в голове: жить надо было по-другому. Ловить каждый миг, наслаждаться моментом. Однажды я уже осознала это. Выбравшись из детского дома, влюбилась в жизнь. Черпала из нее наслаждение, как мороженое из большого стакана. Казалось, он никогда не опустеет. Но появился Олег и отобрал ложку. Понять бы раньше, что мороженное никуда не делось, просто надо найти, чем его зачерпнуть. Как жалко умирать, когда замечаешь перед собой целый столовый набор.

Поезд приближается. Воодушевившись собственными выводами, я в очередной раз пытаюсь овладеть ситуацией. Мне удается немного наклониться назад, но тело снова перевешивает в сторону рельсов. От напряжения и страха сводит копчик. Поезд так близко, что видно ужас на лице машиниста. Еще один миг… Последний. Воздушный поток обхватывает талию. Размахивая руками, я пытаюсь отступить от края платформы. Второй каблук проскальзывает между прутьями решетки. Я падаю на спину. Состав, вагон за вагоном, проносится мимо.

— Жива… — выдыхаю я, но голос с шепота тут же переходит на крик: — Жива!!!

Толпа провожающих замирает, глядя в мою сторону. В самом центре я замечаю полицейскую фуражку. Она сначала поворачивается в сторону происшествия, а затем приближается. Я вытаскиваю каблуки из решетки и оглядываюсь по сторонам в поисках спасительного убежища. Сзади, в двух шагах от меня, стоит коробка общественного туалета. От очередного шока мышцы пришли в норму. Я подскакиваю и, как мышка в нору, забегаю в проем под буквой «Ж». В эту же секунду я готова развернуться и с не меньшей скоростью бежать обратно, подальше от невыносимой вони. Надо учиться наслаждаться каждым проявлением жизни. Или немного потерпеть. На улице слышатся неторопливые, уверенные шаги. Я забиваюсь в самый дальний угол и жду.

— Гражданочка, у вас все в порядке?

— В полном!

— Может, вызвать скорую?

— Я же сказала, все хорошо!

— Тогда выйдете, мне нужно убедиться…

— Мужик! — встревает еще один голос. — Оставь телку в покое. Не видишь, как она испугалась?

По платформе эхом разносится смех толпы. Я вжимаюсь в стену и жду, когда все закончится. Звуки постепенно затихают, шаги отдаляются. Я с новой силой начинаю чувствовать запах фекалий с примесью хлорки. Поднимаюсь с пола под аккомпанемент разлетающихся в стороны мух. Достаю из сумки платок, набрасываю на голову и повязываю вокруг шеи. Ловким движением заправляю складку со лба внутрь. Этот прием я подглядела в журнале мод, когда работала библиотекарем. Теперь платок зрительно увеличивает объем скрытых под ним волос и надежно держится на голове. Надев солнцезащитные очки, я с облегчением выхожу на свежий воздух. Здание вокзала притягивает взгляд отражением в окнах: на перроне прогуливается настоящая кинодива. Платок, очки, туфли на шпильках и короткое платье преобразили меня до неузнаваемости. Длинные стройные ноги отвлекают внимание от разукрашенного лица, волосы скрыты под воздушной косынкой. Кто сможет узнать забитую мужем-садистом домохозяйку в этой гламурной красавице? Хочется забыть обо всем, гулять по городу и наслаждаться только что приобретенной привлекательностью. Теперь все будет по-другому. Начиная с этой минуты, я больше ни в чем себе не откажу. Буду черпать наслаждение, объедаться удовольствием. Пожалуй, начну с мороженого.

Как же вкусно было есть эскимо на палочке, прогуливаясь по парку за ручку с мамой! Теперь я совсем одна, но это меня не остановит. Ноги сами идут в страну детских воспоминаний. У входа в парк я останавливаюсь возле холодильника с мороженым. Раскрываю сумочку и, нащупав пачку денег, замираю. А как же Ира? Она отдала мне все сбережения, лишь бы помочь убежать. Что я наделала?! Почему не послушалась лучшую подругу? Наверно, я сошла с ума от потрясения. Но разве желание вернуться туда, где когда-то была счастлива, не естественно? И зачем ехать за тридевять земель, если ничего хорошего там не ждет? Неизвестность пугает сильнее, чем физическая угроза. Кажется, со мной все в порядке. Я прихожу в себя и снова обретаю способность здраво мыслить. Я всегда слушала Иру, но теперь доверилась собственным инстинктам. Какая разница, уеду я, или останусь? Катю все равно не вернешь.

Медленно иду по дорожке, под тенью деревьев. Ветер разогнал тучи и теперь играет с сочной травой в «Море волнуется раз». Мальчик лет трех машет руками в такт зеленой волне, криком стараясь подражать пролетающим над поляной чайкам. Я неосознанно улыбаюсь, но стоит моему взгляду встретиться с глазами матери карапуза, как улыбка тут же сползает с губ. В выражении ее лица я читаю осуждение. Она без слов спрашивает: «Как ты могла оставить ребенка одного?!». Отворачиваюсь и пытаюсь сосредоточиться на чем-то еще. Рядом проходит женщина. Одной рукой она направляет коляску, а другой — подносит к губам бутылку с пивом. Не мне ее судить, она хотя бы взяла малыша с собой…

Я откусываю макушку мороженого, пласт безвкусного шоколада отламывается и норовит запачкать туфли. Отступаю на шаг и цепляюсь взглядом за розовое пятно на дальней лавочке. Мозг проводит сравнение и выдает результат быстрее, чем я успеваю опомниться. Это же Катя! Маленький бегемотик в розовом платье с крылышками. Она жива! Ира что-то напутала. Полицейские говорили про другого, соседского ребенка. Катя жива и невредима, как ни в чем небывало гуляет в парке. Раз она здесь, неподалеку должна быть и свекровь. Надо найти ее и спросить, с чьим ребенком произошло несчастье. Интересно, как ей удалось так быстро починить платье?

— Марина! — раздается женский голос за спиной. — Пора домой!

Катя поворачивается. Мороженое выпадает из моих рук. Я цепенею от ужаса и зажимаю ладонью рот. На лице моего ребенка, моего розового бегемотика, чужие глаза. Она спрыгивает с лавочки и, распростерши руки, бежит ко мне. Я через силу раскрываю объятия, но девочка пробегает мимо и виснет на незнакомой женщине. Мать с дочкой разворачиваются к выходу, а я возвращаюсь в свой кошмар, который снова становится для меня реальностью. Кати больше нет. Я должна перестать цепляться за несбыточные надежды, иначе могу сойти с ума. Надо развеяться, снова настроиться на позитив. Наслаждаться жизнью, вот для чего я сюда пришла. Этим и займусь.

Что в детстве я любила больше мороженого? Качели. На пригорке их пять штук, а рядом ни одной мамочки с ребенком. Я сажусь на самые дальние, чтобы видеть подъезжающие к парку машины. Из ближнего автомобиля вылезает мужчина с маленькой девочкой. Он берет ребенка за руку и ведет к качелям с такой скоростью, что девочка еле успевает перебирать ножками. Я отворачиваюсь и отталкиваюсь ногами от земли. Качели набирают ход, в животе все приятно сжимается. Как давно я не испытывала этого сладкого ощущения полета. Это простое удовольствие было доступно мне каждый день, а я проходила мимо, словно жила с закрытыми глазами.

— Девушка! — останавливается напротив меня мужчина. — Уступите нам качели.

— Но рядом столько свободных, — сам собой вырывается у меня ответ.

— Мы хотим кататься на этих, — скрещивает на груди руки он. — У вас есть дети?

Я недоуменно пожимаю плечами, не зная, как должна ответить. Утром у меня был муж и падчерица, а к вечеру я осталась совсем одна.

— Вам сколько лет? — продолжает допрос с пристрастием мужчина. Девочка тем временем тянет его за штанину и пальчиком показывает на соседние качели.

— Двадцать четыре, — без задней мысли отвечаю я, всем телом пытаясь остановить качели.

— А ей еще нет четырех! — повышает голос он и хватает дочку за руку. — И она хочет кататься на этих качелях. Я спрашиваю, у вас есть дети?!

— Да! — кричу я в ответ, стараясь ухватиться за металлический столб.

— Какая же вы мать?!

Ужасная, мысленно отвечаю я и на ходу спрыгиваю с сидения. Шатаясь, иду подальше от качелей. То ли от напряжения, то ли от шока руки и ноги трясутся, а сердце готовится выпрыгнуть из груди.

— Чего-то вы в жизни не понимаете! — кричит мне вдогонку мужчина.

Я замедляю шаг, стараясь отдышаться. Сознание цепляется за последнюю фразу, а из груди вырывается горький смех. Кое-что я все-таки поняла: папа побоялся оставить машину без присмотра и устроил скандал. Так мне и надо! Пора бы научиться отстаивать свои права. Из-за клуш, вроде меня, скандалисты остаются безнаказанными. Так же, как и убийца Кати останется на свободе. А все потому, что я убежала, даже не попытавшись выяснить, что произошло. Но разве я должна этим заниматься? Для чего тогда существуют полицейские? Они найдут виновного. Главное, я не убивала Катю. Разве не так? В дом пробрался заезжий маньяк и убил ребенка. Полицейские обязательно его поймают, когда он попытается совершить очередное преступление, а я окажусь вне подозрений. Все образуется, надо только подождать.

Прогуливаюсь по дорожке, стараясь не замечать играющих рядом детей. От одного взгляда на них к горлу подступает ком. Кого я пытаюсь обмануть? Такие дела сами собой не раскрываются. У полиции уже есть одна подозреваемая, зачем им искать кого-то еще? Даже я сомневаюсь в собственной невиновности. Ем мороженое, гуляю в парке, катаюсь на качелях. Чем еще я попытаюсь себя занять? О каких удовольствиях можно думать, когда Катя лежит на холодном столе патологоанатома с разбитой головой? Чем я могу ей помочь? Теперь от меня ничего не зависит. Надо быть с собой честной: я понятия не имею, что делать дальше.

За моей спиной раздаются странные шаркающие звуки. Только их мне не хватало, что бы они ни означали. Я ускоряю шаг, но звук не отдаляется, а даже наоборот, становится ближе и уходит вбок. Поворачиваю голову направо и встречаюсь взглядом с белокурой девочкой лет семи. Она старательно перебирает ножками, обутыми в роликовые коньки из розового пластика. То ли девочка делает что-то не так, то ли пластиковое чудо не предназначено для езды. Колеса на роликах не крутятся, а ребенок, вместо того чтобы ехать, бежит за мной на коньках.

— Привет! — улыбается до ушей девочка, заглядывая мне в глаза.

Я замедляю шаг, давая ей возможность отдышаться, и здороваюсь в ответ.

— Давай знакомиться! — не переставая улыбаться, звонким голосом говорит она. — Меня зовут Наташа, а тебя?

Эти слова она произносит скороговоркой. Видно, в последнее время девочке часто приходилось знакомиться. Наверно она ходит в подготовительный класс.

— Дина, — на автомате отвечаю я и тут же жалею, что назвала свое настоящее имя. Оно довольно редкое, и если мать девочки слышала об убийстве Кати, она может что-то заподозрить. Надо быстрее отвязаться от ребенка и уйти. Только куда?

— А я в этом году пойду в первый класс!

— Поздравляю. Собираешь стать отличницей?

— Нет, хочу быть хорошисткой. Мама говорит, что все отличницы — зануды. А ты, наверно, училась в школе на пятерки?

— Да, — киваю я. — Спасибо за комплемент.

Девочка, не замечая подвоха, улыбается в ответ.

— Не за что! Ты умеешь кататься на роликах?

— Нет, — качаю головой, ускоряя шаг.

— А танцевать?

— Не умею.

— А я умею, и кататься, и танцевать! Смотри!

Она обгоняет меня и, двигаясь спиной вперед, машет руками. Я снова замедляю шаг и наблюдаю, как танец переходит в феерическое падение. Вовремя успеваю протянуть руки и поймать Наташу. Она хохочет, размахивая руками и ногами. Я ставлю ее на асфальт и улыбаюсь в ответ. Видимо, моей улыбки Наташе недостаточно. Отряхивая штанишки, она спрашивает:

— Почему ты такая грустная?

Я пожимаю плечами. Как объяснить ребенку, что сегодня утром погибла моя падчерица, а я могу быть виновата в ее смерти? Говорю первую ерунду, которая приходит в голову:

— Не знаю, чем заняться.

— Спроси у мамы!

— Что?

— Если я не знаю, что мне делать, всегда спрашиваю у мамы.

— Ты права! — наклоняюсь к Наташе и обнимаю ее за плечи. — Спасибо!

Я отпускаю девочку и бегу к выходу. Мне вслед несется Наташин смех. Понятия не имею, что делать дальше, но теперь точно знаю, куда пойти. Мне некуда торопиться, но я все равно продолжаю бежать всю дорогу до кладбища, спотыкаясь о камни и застревая каблуками в земле. В лабиринте оград и памятников без труда нахожу могилы родителей, несмотря на то, что давно здесь не была и вообще обычно плохо ориентируюсь в пространстве. Наверно близкие люди сами подводят меня к нужной тропинке и подсказывают, куда свернуть на повороте. Но стоит мне оказаться на месте, как все мое воодушевление испаряется. Молча стою возле могилок и рассматриваю фотографии. На глаза наворачиваются слезы. Я плачу не только по умершим родителям, но и по тем дням, когда работала в библиотеке и копила деньги им на памятники. Мне приходилось тяжело, зато будущее представлялось счастливым. Теперь кажется, что лучшее уже позади.

— Мамочка, папочка! — всхлипываю я. — Простите меня за то, что не оправдала ваших надежд. Вы всегда говорили мне: стоит только захотеть, и ты всего добьешься. Но жизнь сложилась по-другому. Я выросла другой, слабой.

Меня ослепляет солнечный лучик. Слезы, стоявшие до сих пор в глазах, стекают по щекам. Я вытираю их тыльной стороной ладони, свет снова бьет в глаза, но мгновение спустя мне удается различить его источник. Это не солнечный луч, а фары полицейской машины. Что она здесь делает? Какая же я дура! Могла бы догадаться, что на могиле родителей меня будут искать. Как теперь быть? Убежать я уже не успею, а спрятаться негде. Пригибаюсь и, касаясь руками земли, перебираюсь на соседнюю могилу. Машина останавливается, передние двери открываются, но полицейские не спешат выходить. Похоже, они что-то ищут в бардачке. Я пользуюсь моментом и переползаю на следующую могилу. Похороненного в ней человека не балуют вниманием — трава доросла до верха ограды. Если сесть на корточки за памятником и пригнуться, в ней можно остаться незамеченной.

Двое полицейских, громко переговариваясь, переходят от могилы к могиле. Они читают вслух надписи на памятниках. К моменту, когда стражи порядка находят могилу моих родителей, каждый из них замечает по паре знакомых фамилий. Один из полицейских принимается рассказывать историю семьи, похороненной в соседнем ряду, начиная со времен царя Гороха. Лучше бы они думали об убийстве Кати, тогда бы мне не пришлось, скрючившись в три погибели, прижиматься к незнакомому памятнику.

— Что я тебе г-говорил? — наконец переводит тему второй полицейский. — Никого здесь н-нет. Д-дураку ясно, что на кладбище з-засада. Думаешь, эта Паукова — з-законченная идиотка?

Так и есть. А ты не только заика, но и слепой, если не замечаешь меня у себя под носом.

— Без тебя знаю, но надо убедиться, а то Ален Делон бошки нам поотрывает.

При чем здесь знаменитый актер? Нет, не хочу знать.

— Д-дал же Бог н-начальничка!

— Старик со своим маразмом и то лучше петрил…

— С-смотри! — перебивает его напарник. — В к-кустах!

Значит, не слепой. Вот и закончились мои бега. Не прошло и дня. Ира была права, в Москве я бы так быстро не попалась. Теперь меня отвезут в полицию, обыщут, переоденут в костюм в полосочку и запихнут в камеру к проституткам и наркоманкам, где я просижу до суда и, если к этому времени останусь жива, отправлюсь на постоянное место жительства в колонию для детоубийц. Может, это к лучшему? Там мне ни о чем не придется беспокоиться, за меня все решат надзиратели. Днями буду строчить на машинке робы, а по вечерам читать книжки. Как же я соскучилась по этому умиротворяющему занятию за два года замужества… Правда, от плохого питания у меня откроется язва, после тюремного мыла выпадут волосы, а от хлорированной воды раскрошатся зубы. В общем, жизнь моя будет беззаботной, но недолгой.

От сидения на корточках затекли ноги. Я опираюсь на руки, чтобы подняться. В ладонь впивается что-то острое. Не хватало еще поранить единственную рабочую руку. Нащупываю продолговатую железку и вынимаю из травы тяпку. Отлично, теперь у меня есть холодное оружие. Может, бросить ею в полицейских и убежать? Припаяют к сроку сопротивление при аресте. Нет уж, лучше буду сотрудничать со следствием. Встаю в полный рост и, как недоразвитая, машу полицейским тяпкой.

— З-здравствуйте, — смущенно улыбается круглощекий, похожий на подростка полицейский.

Его старший товарищ в приветственном знаке поднимает длинную, как у орангутанга, руку. Ни тебе «стойте на месте», ни «вы арестованы». Как это понимать?

— Пока вы пололи т-траву, — краснея, говорит круглощекий, — на эту могилу н-никто не приходил?

— Пока я полола траву? — переспрашиваю я, чтобы убедиться, что его слова мне не послышались. — Нет, не приходил. А кого вы ищете?

— Женщину лет двадцати пяти, — говорит длиннорукий. — Светловолосую.

— Худую, б-бледную, — добавляет его напарник.

— Нет, такой здесь не было, — благодарю Иру за косынку и косметику. — Она преступница?

— Д-да, и очень опасная! — трясет головой круглощекий. — Сегодня утром убила свою пятилетнюю п-падчерицу.

— Почему вы думаете, что это она?

— Гражданочка, мы не думаем, — признается длиннорукий. — Мы знаем. Она и раньше поднимала руку на девочку.

Неправда! Я никогда не била Катю, до той злополучной пощечины…

— Как можно убить ребенка? — проглатываю подкативший к горлу ком. — Может, это несчастный случай? Что если девочка упала и… — замолкаю, поняв, что сказала лишнее.

— Нет, это точно мокруха! — от возбуждения забывает заикаться круглощекий. — Там такая д-дырка в голове…

— Подробности гражданку не интересуют, — перебивает его напарник.

Еще как интересуют, но расспрашивать слишком опасно.

— Ну, я пойду? — улыбаюсь полицейским. — Скоро стемнеет.

— Дорога здесь н-небезопасная, — с трудом сглатывая, обводит мое тело взглядом круглощекий. — Я могу п-подвезти.

— Не можешь, — смахивает пыль с лавочки возле маминой могилы длиннорукий. — Ты в засаде.

— Не страшно, — еще шире улыбаюсь я. — дошла сюда, дойду и обратно.

Пока от круглощекого не поступило новых предложений, разворачиваюсь и иду к дороге. Стараюсь как можно сильнее покачивать бедрами, чтобы моя фигура не казалась плоской. Остальные приметные черты мне удалось спрятать, но худоба в любую секунду может меня выдать. Выхожу на дорогу и впервые позволяю себе оглянуться. Молодой полицейский все еще смотрит на мой зад, а его напарник и думать обо мне забыл. Никто даже не собирался сравнивать меня с портретом подозреваемой. И эти люди надеются раскрыть убийство пятилетней девочки? Нет, они хотят поймать Дину Паукову и повесить дело на нее, а до того, кто виноват, им нет никакого дела. Как, впрочем, прямо сейчас до меня. Даже круглощекий больше не смотрит мне вслед.

Поймать меня им вряд ли удастся, раз уж они умудрились упустить даже такую возможность. Но не могу же я скрываться всю жизнь? И есть ли хоть какой-то смысл в бегах? Кем я стану? Куда опущусь на этот раз? Детдомовские порядки и унизительные побои мужа заглушили во мне чувство собственного достоинства. Слово гордость мало значило для меня последние годы. Я давно потеряла веру в себя. Только осознание собственной порядочности поддерживало меня все это время, помогая при любых обстоятельствах сохранять человеческое лицо. Потерять этот стержень — значит пасть на самое дно. Кто я теперь? Детоубийца? Если так, тюрьма для меня — слишком мягкое наказание. Но что, если Катю убил кто-то другой? Пойти в полицию — все равно, что взять вину на себя и выгородить настоящего преступника. Сбежать — значит всю жизнь сомневаться. Сейчас, как и два часа назад, я не вижу смысла начинать все сначала, поэтому собираюсь узнать, что произошло в доме после моего ухода. Я должна доказать, что не виновата в смерти падчерицы, в первую очередь самой себе.

Надо было расспросить полицейских о подробностях. Как теперь раздобыть нужную информацию? Пока светло, к дому Олега приближаться опасно. Разговаривать с соседями и знакомыми тоже нельзя. Возможно, кто-то из них поверил в то, что я способна убить ребенка. Мне не по себе даже от одной мысли об этом. Но что, если я на самом деле виновата в смерти Кати? Вдруг, я так сильно ее ударила… Нет, у меня слабая рука, вряд ли выйдет даже оставить синяк, не говоря уже о том, чтобы нанести черепно-мозговую травму. А что если, падая, Катя стукнулась головой о кровать? К приходу бабушки она могла умереть от потери крови. В глазах темнеет, страх сжимает горло. Но как же звук удара? Его не было. Я понятия не имею, что происходило в доме после моего ухода, но одно знаю точно: когда я выбежала на крыльцо, Катя была жива. Я отчетливо слышала ее крик, даже возле калитки.

Может, Ира права? Если Олег без зазрения совести бил жену, почему он не мог поднять руку на ребенка? Убивать Катю умышленно он бы не стал. Он любил дочку, сам растил ее с пеленок. Его первая жена умерла сразу после родов, а от матери помощи не дождешься — свекровь всю жизнь работала учительницей в школе и никогда не скрывала отвращения к детям. Что, если он пришел домой на обед, голодный, в плохом настроении, а в доме ни еды, ни меня? Допустим, он расспросил обо всем Катю, разозлился и в порыве ярости… Нет, Олег не поддается эмоциям. Все его действия продуманы. Он жесток, но не безумен. Ему всегда хватало выдержки скрывать эмоции при посторонних, дожидаться подходящего повода для наказания. Первое время, пока я еще появлялась на людях, он бил меня так, чтобы не оставлять следов. Со временем я заметила, что он никогда не влезает в пьяные драки, а если кто-то ему вредит, он мстит втихаря, за спиной.

Рано делать выводы. На первый взгляд в этом убийстве вообще некого заподозрить. Кто знает, что могло произойти с ребенком в пустом доме? В любом случае, я оставила Катю одну, а значит, я больше всех виновата в ее смерти. Поэтому я сама должна разобраться в случившемся. Как написали бы в детективном романе: я обязана найти убийцу. Правда, я не очень люблю детективы. Мне всегда больше нравились романтические истории. Все вокруг говорили, что это всего лишь сказки, в жизни так не бывает. Я слушала и кивала, но где-то глубоко внутри все равно верила: мой Грей уже плывет на корабле с алыми парусами. И Грей приплыл. Только вместо сказочной любви я каждый день получала от него подзатыльники.

Не время жалеть себя. Я должна действовать. Кто расскажет мне о случившемся и не станет звонить в полицию? Правильно, телевизор. Где я смогу посмотреть местные новости в девятом часу вечера? Магазины электронных товаров уже закрыты. В кафе крутят музыкальные каналы, да еще в таком людном месте кто угодно может меня узнать. Нужно найти общественное заведение с телевизором, возле которого не толпился бы народ. Круглосуточный ларек недалеко от моей бывшей работы как раз подойдет. В нашем городе все относительно недалеко. От кладбища до ларька я добираюсь за двадцать минут. Заглядываю через окошечко внутрь. Лицо продавщицы мне незнакомо. Ее фигура не похожа на привычные габариты тетенек, еле пролезающих за прилавок. Надеюсь, она меня не знает. В ларьке посетителей нет, вокруг ни души. Это не самый оживленный район города.

Я молюсь, чтобы продавщица меня не узнала и захожу. Внутри так соблазнительно пахнет сладостями, что рот наполняется слюной.

— Добрый вечер! — приветствует меня темноволосая худощавая женщина лет сорока.

На ее лице появляется дружелюбная улыбка и неподдельный интерес. Неужели узнала? Но я уверена, что ни разу в жизни не видела ее лица. Надо успокоиться, вряд ли она меня знает, если я впервые ее вижу. А вдруг продавщица видела мою фотографию по телевизору? Местные новости показывают только утром и в девятом часу вечера, значит, волноваться не о чем. А может, меня уже объявили во всероссийский розыск? Почему она так странно на меня смотрит? Черт, очки! На улице уже смеркается, а я все еще хожу в солнцезащитных очках. Надо же! Быстро исправляю промах.

— Добрый вечер, — уже без очков отвечаю я.

— Что-нибудь подсказать? — так же доброжелательно предлагает продавщица.

На экране маленького черно-белого телевизора, за спиной продавщицы, кружат на льду звездные пары. С чего начать разговор? Нельзя просто так попросить переключить канал. Скорее всего, продавщица откажет, а если и переключит… Услышав в новостях про убийство, она может насторожиться. Надо придумать какой-нибудь повод. Придется соврать, а я этого не люблю и совсем не умею. Почему я не такая находчивая, как Ира? Интересно, как бы она поступила на моем месте? Точно не стояла бы молча возле прилавка и не пялилась в телевизор.

— А чем у вас так вкусненько пахнет? — подражаю интонациям лучшей подруги.

— Невероятный запах, правда? — смеется продавщица. — Весь день хочется что-нибудь попробовать.

— Как вам удается поддерживать фигуру на такой работе? — копирую Ирин коронный взмах рукой. — Здесь же соблазн на соблазне!

— Я работаю всего неделю. Но могу вам точно сказать: овсяное печенье — просто объедение!

Продавщица смеется, я отвечаю тем же. На лед выходит следующая пара.

— Взвесьте мне грамм триста овсяного, — прошу я. — Слышали, в городе объявили штормовое предупреждение?

— Да вы что?! — роняет пакет с печеньем на прилавок продавщица. — У моей дочки сегодня выпускной. Как же она доберется домой?

— Включите вторую программу, там как раз начинаются местные новости. Может, расскажут.

— Да, да! Сейчас!

Женщина, трясущимися руками, тянется к пульту. Она явно напугана. От этого на душе становится еще гаже. Что я за человек, если заставляю мать волноваться за ребенка? Теперь поздно отказываться от своих слов. Пока не началась нужная программа, надо тянуть время.

— Вас не отпустили с работы на выпускной дочери?

— Я начальника даже спрашивать побоялась.

— Может, стоило попросить вас подменить? Моя лучшая подруга работает в круглосуточном ларьке, — говорю я, и образ Иры трещит по швам, как чужие, натянутые через силу, джинсы, — так они со сменщицей постоянно друг друга выручают.

— На мою сменщицу лучше не полагаться. Я, по ее вине, каждый раз задерживаюсь. Ох, бедный мой ребенок, — оборачивается она к телевизору, где как раз пробегает заставка местных новостей. — Ну, не томи! — подгоняет она дикторшу.

— Добрый вечер! В эфире местное время, — объявляет с экрана крашеная блондинка с неестественно большими, подведенными черным карандашом глазами. — По всей стране гремят выпускные балы. Более полутора миллионов человек получили аттестаты зрелости. По традиции всю ночь будут продолжаться гуляния. Кроме школьников, во взрослую жизнь вступают выпускники среднеспециальных и высших учебных заведений. Главный вопрос для них: где найти работу? Самое крупное предприятие нашего города, предоставлявшее рабочие места — автомобильный завод — признано банкротом. На рынке труда сложилась непростая ситуация…

— Куда проще, — отзывается продавщица. — Я с двумя высшими образованиями работаю в ларьке. И то, по знакомству устроилась.

— С двумя высшими?!

— Да. У меня, правда, почти нет стажа. Всю жизнь посвятила семье, детей воспитывала, деньги зарабатывал муж. А тут осталась одна. Куда идти? Надо еще дочку в институте учить, сын в восьмом классе.

— На мужчин полагаться нельзя, — снова вхожу в образ Иры.

— Мой муж был самым преданным семьянином, настоящим мужчиной. Надежным.

— Все они надежные. Обещают золотые горы, жизнь как за каменной стеной, уговаривают бросить работу, а потом пользуются нашей от них зависимостью. Где он теперь, ваш муж?

— Он умер.

Я замолкаю. Провалиться бы сейчас сквозь землю, а лучше испариться из ларька и исчезнуть из памяти бедной женщины. Продавщица, тем временем, завязывает пакет с печеньем.

— Пожалуйста. Что-нибудь еще?

— Да, если можно, двести грамм вон тех конфет, — указываю я в самый дальний угол, чтобы еще потянуть время.

— А вообще, вы правы, — продолжает разговор женщина. — В мире все ненадежно…

Но я ее уже не слышу. Безразличная интонация дикторши сменяется на торжественно-гневный тон.

— Сегодня днем в частном доме по улице Тельмана обнаружено тело пятилетней девочки. Ребенка нашла бабушка. Дело об убийстве направлено в следственный комитет при прокуратуре. По словам следователя, смерть наступила в результате черепно-мозговой травмы. Девочка скончалась мгновенно.

На экране появляется молодой мужчина в форме. Кажется, его лицо было создано специально для телеэфира. Настоящий Ален Делон. Теперь я понимаю, что имели в виду горе-полицейские. Правильные черты располагают к себе и заставляют зрителя поверить: этот человек никогда не врет.

— Мы столкнулись со зверским преступлением, — говорит следователь. — Перед нами, безусловно, не несчастный случай, а умышленное убийство. Версию с ограблением мы так же исключаем — в доме убитой ничего не пропало.

— И как только такому молодому доверили вести громкое дело? — подает голос продавщица.

— Молоко, — указываю в противоположный угол.

Неожиданно лицо следователя на экране сменяется физиономией моей свекрови.

— Гадюка! — возмущается она, не забывая при этом улыбаться в камеру. — Пролезла в нашу образцовую семью! Ох, чувствовало мое сердце… Я всегда говорила сыну: эта детдомовская вертихвостка еще покажет себя!

— В убийстве несовершеннолетней Кати подозревается ее мачеха, — продолжает дикторша. — Двадцатичетырехлетняя гражданка России Дина Паукова скрывается от органов предварительного следствия.

На экране появляется моя фотография. Я замираю, женщина за прилавком наклоняется за бутылкой молока и, услышав «Вглядитесь в это лицо», поворачивается к телевизору.

— И пакет! — кричу я. — Положите все в пакет!

— Ах, да! — продавщица ныряет под прилавок.

Она достает пакет, оборачивается, чтобы взять чек и бросает взгляд на экран. В этот момент фотографию сменяет лицо дикторши.

— Вы извините, я такая рассеянная, — говорит продавщица. — Надо шевелиться быстрее.

— Не беспокойтесь, — понижаю голос я. — У вас все замечательно получается.

— Ничего, со временем я научусь работать быстро, вот увидите. В сорок пять еще не поздно начать все сначала.

Как на счет двадцати четырех? Может и моя жизнь еще изменится? Выпуск новостей заканчивается. Не услышав штормового предупреждения, женщина с облегчением вздыхает. На прощание я искренне желаю ей удачи. Выхожу на улицу и, стоя посреди тротуара, оглядываюсь. Что делать дальше? Куда идти? Сквозь забор из сосен, с другой стороны от дороги, виднеется здание библиотеки. Здесь я провела лучшие дни в жизни. Маленькой девочкой я скрывалась за стенами читального зала от неприглядной бедности и одиночества, убегала в экзотические миры книг и находила там единомышленников.

Сначала я брала книги с собой. В детдоме их могли испортить, поэтому я пролезала во дворик расположенного неподалеку детского сада, сидела в беседке до тех пор, пока не дочитывала до конца. К детдомовцам в библиотеке всегда относились с недоверием и выдавали только по одной книге. Каждый раз, когда я приносила книгу обратно, библиотекарь сильно удивлялась и спрашивала, на самом ли деле я все прочитала. Мне, почему-то, становилось стыдно. Я старалась приходить реже. Однажды библиотекарь попросила рассказать, о чем эта книга. Я не заподозрила подвоха и как на духу выложила весь сюжет, включая незначительные детали. С того дня мне стали давать одновременно столько книг, сколько я просила.

Вскоре детсадовские воспитательницы прогнали меня из дворика. Всего раз я принесла книги в детский дом, а возвращать было уже нечего. С тех пор я целыми днями просиживала в читальном зале. Когда настало время искать работу, директор библиотеки сама пришла в детдом, чтобы меня пригласить. Это был самый счастливый день в моей жизни. Казалось, теперь все изменится, я стану свободной и независимой. Так и произошло, но длилась свобода недолго. Иго мужа заменило тиранию детдомовских воспитательниц.

Библиотека встречает меня в строительных лесах. Вокруг груды материалов. Милый дом, ты так же, как и я, ждешь обновления. Я верю, впереди у нас еще много счастливых дней, нужно только перетерпеть настоящее, еще немного побороться с прошлым за будущее. Я подхожу к крыльцу, сажусь на ступеньки. Пакет соблазнительно пахнет сладостями. Открутив крышку пластиковой бутылки, прикладываюсь к горлышку. Прямо возле уха пролетает что-то тяжелое и с грохотом падает на асфальт. У моих ног приземляется кирпич. Молоко попадает не в то горло, я захожусь кашлем. По крыше пробегает тень. Значит, это не случайность, и на вокзале кто-то нарочно толкнул меня под поезд! Кому нужно, чтобы я умерла? Неужели Олег решил подстроить несчастный случай, чтобы я не доказала свою невиновность? Но почему тогда он убежал? Ему ничего не стоило остаться и убить меня.

Не успеваю додумать, как сверху летит еще один кирпич. Отскакиваю, но он догоняет и приземляется мне на ногу. Боль отдается в груди, сводит челюсти. Значит, Олег и не думал убегать, а всего лишь пошел за новым оружием. Теперь кирпичи летят один за другим, а я, как заяц с раненой лапкой, запрыгиваю под козырек. Здесь кирпичам меня не достать, но что, если муж спустится и добьет меня сам? Ира была права: если бы я убежала, Олег вряд ли стал бы меня искать. Ему нужно было свалить на кого-то убийство дочери. Скорее всего, он боится, что в полиции я смогу оправдаться.

На крыше раздаются тяжелые шаги. Слышно, как под ногами шуршит керамзит. Справа от меня из-за козырька медленно выползает тень. Я замираю, боясь даже вздохом выдать себя. Тень убийцы становится короче и одновременно расширяется. Он приседает на корточки и наклоняется, чтобы меня найти. Из-за козырька появляется серый полукруг. Это капюшон. Сейчас он еще немного опустит голову, и я пропала. Но вместо того, чтобы сильнее наклониться, он замирает. Макушка на миг зависает и, как будто испугавшись, ускользает обратно. Наверно он надеялся разглядеть мою тень, но, слишком сильно наклонившись, побоялся, что я смогу увидеть его лицо. Сомневается, удастся ли меня убить.

Неуверенность нападающего придает мне мужества. Я позволяю себе снова начать дышать. Вдох получается слишком глубоким и жадным, полным шипящих звуков. На мое счастье как раз в этот момент убийца поднимается с корточек и не замечает шума. Тень снова вырастает и худеет. На крыше раздается негромкий треск. Убийца шагает влево, тень приближается, нависая прямо надо мной. Опираясь рукой о стену, я всем телом наклоняюсь вправо. В эту же секунду сверху летит кирпич, ударяясь о стену в том месте, к которому только что прижималось мое бедро. Зажмурившись от грохота, я стою на одной ноге. Левая ступня прижимается к колену правой ноги, как будто прося защиты у своей более удачливой сестры.

Теперь нужно тихо опустить ногу и сделать шаг влево. Видимо, убийце все-таки удалось разглядеть мою тень, потому что после первого промаха он снова движется в правильном направлении. Еще сильнее вжавшись в кирпичную стену, я плавно отъезжаю в сторону. Локти саднеют, но сейчас не время обращать внимание на такие мелочи. На этот раз убийца не спешит бросать кирпич. Может, у него заканчивается запас оружия? Хорошо бы. Так и не отважившись на бросок, он снова идет влево. На улице становится настолько темно, что с каждой минутой все труднее разглядеть перемещение теней. Треск на крыше длится дольше, чем в прошлый раз. Как узнать, шел ли он все время влево, или после первого шага повернул в обратную сторону? Остается только верить собственному слуху.

Я отступаю вправо. Очередной кирпич приземляется прямо рядом со мной. В панике отпрыгиваю обратно. Следом летит еще один снаряд. Я ошиблась: убийца не бережет патроны, он прислушивается к каждому моему движению. На этот раз медленно и насколько возможно бесшумно ползу по стенке к левому краю. Судя по звуку, а точнее его отсутствию, убийца продолжает стоять на месте, пытаясь различить среди шелеста листьев на деревьях и пения птиц мои шаги.

В этот момент к звукам природы добавляется лишний, неестественный рев. Я оглядываюсь и замечаю приближающуюся машину. Фары сначала подсвечивают здание библиотеки слева, а затем свет медленно ползет вправо. Из-под ног на глазах выползает тень. Я глубоко вдыхаю и бросаюсь вбок. Что есть сил бегу из ловушки, в которую сама запрыгнула. Каблуки разъезжаются в стороны, скрежеща по плитке металлическими набойками. Вслед летят кирпичи и доски, что-то тяжелое попадает в спину. Вместо того чтобы упасть, в горячке я еще больше ускоряю темп и сворачиваю на тропинку. Нестройный ряд сосен пытается меня запутать, но я преодолеваю эту полосу препятствий. Прислонившись к самому толстому из стволов, съезжаю на землю и оглядываюсь. Надо убедиться, что убийца не побежал следом. От меня тянется дорожка из битых кирпичей, а за ней, на краю крыши, стоит он. В темноте не разглядеть, кто это. Издали виден только расплывчатый силуэт. Я не рискую приближаться, чтобы рассмотреть его. Человек разворачивается и уходит вглубь крыши, откуда не выглядывает даже тень.

Из груди вырывается вздох облегчения, но на душе становится еще тяжелее. Меня хотят убить. Кто? Скорее всего, мой собственный муж. Зачем? Чтобы я не пошла в полицию и не рассказала правду. Выходит, кто бы это ни был, я не виновата в смерти Кати! Убийца дождался, когда я ушла из дома, забрался внутрь и ударил ребенка по голове. Потом выследил меня на вокзале. Наверно, надеялся, что я уеду. Увидел меня на перроне и решил спихнуть на рельсы. Как страшно звучит! Потом он пошел за мной в ларек, оттуда к библиотеке и… Получается готовая версия преступления. Надо пойти в полицию и рассказать, как все произошло. Нет, Ира права, мне никто не поверит. Нужны доказательства.

Как раскрывают преступления в детективах? Пишут, что убийца всегда возвращается на место преступления. В моем случае подозреваемый живет на месте преступления. Значит, нужно искать улики. Вряд ли в доме убрали. На свекровь надежды мало, а Олег скорее утонет в грязи, чем возьмется за тряпку. Он умеет только командовать и раздавать подзатыльники. Наверняка в глубине души видит себя начальником. Как он обрадовался, когда на работе получил молодого помощника! Почувствовал себя королем, надеялся разом избавиться от всех обязанностей. Парень погиб, не проработав и полугода, поэтому Олег так и не успел насладиться властью.

Решено, пойду осматривать место преступления. Осторожно выглядываю из-за дерева — никого. Прихрамывая на левую ногу, плетусь по самой темной тропинке к бывшему дому. Когда-то на улице работало пять фонарей, но сейчас все они стоят без светильников, как грибы со срезанными шляпками. На ощупь пробираюсь в соседский двор. Благо у Игоря, того самого блондина, из-за разговора с которым взбесился Олег, вместо забора живая изгородь. Отсюда я без проблем попаду на свой участок. Год назад, пропалывая огород, я обнаружила глубокую яму под забором. В нее сможет пролезть даже взрослый мужчина, не говоря уже обо мне. Я специально не рассказала Олегу о находке. Решила, на всякий случай, оставить путь к отступлению. Думаю, настал тот самый момент.

На цыпочках я иду через весь огород к забору, как вдруг, в доме напротив, распахивается дверь. Световой тоннель разделяет пополам спасительную темноту. Я оглядываюсь в поисках убежища. Вокруг пустота, только за спиной оказывается покосившейся сарай. Забегаю за угол и выжидаю.

— Ах ты пьянь! — доносится из дома напротив. — Приполз! Нажрался и домой?

— Маня, — жалобно стонет второй голос.

— Что Маня? Ты где день был?

В ответ тишина.

— Вот туда и ночевать иди.

Дверь захлопывается. Я перевожу дыхание и сползаю вниз по стене. Вместо того чтобы спуститься со мной, подол платья за что-то цепляется и повисает. Я пытаюсь его освободить, рука насчупывает крючок. Дверь сарая со скрипом приоткрывается. Настоящий подарок судьбы! Хотя бы не придется мерзнуть на улице и шарахаться от каждого звука в ожидании, пока уснет Олег и я смогу пробраться в дом. В сарае пахнет затхлостью и отсыревшими досками. Запах терпимее, чем в туалете на вокзале. Доски под ногами прогибаются и поскрипывают. Я забираюсь в дальний угол и на всякий случай прикрываюсь мешковиной. Тело ноет от усталости и напряжения. Веки тяжелеют. Закрываю глаза, надеясь задремать, но в голову лезут сомнения. Что, если в доме дежурит полиция? Выходит, это я преступник, вернувшийся на место преступления. И как проскользнуть мимо Олега, если он проснется? Ладно, разберусь на месте…

От громкого скрипа я вздрагиваю и просыпаюсь. Дверь сарая открыта нараспашку, лунный свет оттеняет фигуру мужчины. Его плечи заслоняют весь проход. Он глубоко дышит, из груди то и дело вырывается хриплый кашель. Тяжелой поступью мужчина шагает в мою сторону. Доски надрывно стонут под его ногами, предупреждая меня об опасности. Все внутри холодеет, я беззвучно хватаю ртом воздух. Шаг, еще шаг, он останавливается передо мной. Мощное тело медленно опускается на колени. Его голова ровняется с моей. Я вжимаюсь в стену с такой силой, что доски впиваются в спину. Мужчина с тяжелым вздохом опускается на руки и растягивается на полу. Сарай наполняется храпом.

Усилием воли я сдерживаю вздох облегчения. Спину ломит от близкого соседства с неровной стеной, но я боюсь отодвинуться даже на миллиметр. Жду, пока мужчина крепче заснет. Храп становится таким громким, что любое мое движение не в силах его перекрыть. Я медленно встаю и, по узкой, подсвеченной лунным бликом дорожке, иду к выходу. В шаге от распластавшегося тела останавливаюсь и задерживаю дыхание. Кулаки сжимаются, как будто стараются помочь. Правая нога переступает через неподвижное тело, опускаясь на мысок. Я переношу вес на всю ступню, чтобы переставить левую ногу. Доска под натиском каблука гнется и с треском ломается пополам. Я машу руками, цепляясь за воздух, чтобы не завалиться на спящего мужчину. Тот переворачивается на бок, храп становится еще громче.

Кажется, обошлось. На улице свежо, даже зябко. Скоро начнет светать. В такое время больше всего хочется лечь в теплую пастель, закутаться в мягкое одеяло и проспать до полудня. Вместо этого, замерзшая и сонная, я отправляюсь на поиски улик. Яма под забором кажется огромной, но, просунув голову, я боюсь застрять. Влажная трава хлещет по щекам, промерзшая земля царапает голые ноги. Зачем Ира заставила меня надеть платье? В джинсах и свитере было бы в миллион раз удобнее.

Участок Олега расположен выше соседского, поэтому мне приходится карабкаться в гору. Раньше яма под забором казалась мне естественной, но, проехав животом по идеально ровному пригорку, я начинаю в этом сомневаться. Интересно, кому могло понадобиться рыть подкоп? Поднимаюсь на ноги. Справа доносится шорох. Проснулся пес. Он сонно щурится, длинный глянцевый нос морщится в приступе зевоты, левое ухо подрагивает и поворачивается. Не обнаружив посторонних звуков, пес кладет голову между лап и засыпает. На этот раз повезло. Делаю шаг вперед. Собака снова поднимает голову и оборачивается в мою сторону. Я замираю, стоя на одной ноге. Пес обводит меня изучающим взглядом и прикрывает глаза. Не дожидаясь, пока собака кинется мне вслед, я рывком забегаю за угол дома. Вязкий утренний воздух прорезает надсадный, как кашель курильщика, лай. Ему вторят хриплые голоса соседских псов.

Я прижимаюсь к стене, скорее, чтобы удержаться на ногах, чем для конспирации. Заглядываю в окно. Никого. Прислушиваюсь. В доме тихо. Мне сегодня везет. Аккуратно обхожу дом вокруг. Встаю на цыпочки, чтобы дотянуться до козырька крыши. Рука ныряет в водосток, пальцы нащупывают ключ. Я достаю его и наклоняюсь, чтобы вставить в замок. Дверь тихонько открывается. Захожу внутрь и машинально кладу ключ в сумочку. Резким порывом ветра дверь захлопывается, с силой шлепая меня по заду. Телом я приглушаю хлопок, но от неожиданности сама ахаю в тишину. Хватаюсь за ручку двери, чтобы при появлении Олега быстро выбежать наружу. Ничего не происходит. В доме по-прежнему тихо, только ветер гуляет по узкому коридору.

Иду в сторону детской, протягиваю руку к двери и чувствую, как массивная ладонь опускается мне на горло. Дыхание перехватывает, в глазах темнеет, и появляются синие звезды. Я пытаюсь обернуться, но крепкие пальцы не дают пошевелиться. Из горла вырывается стон.

— Заткни пасть, тварь! — хрипит мне в ухо Олег. — Ты это заслужила.

Кулак со всей силы врезается в левый бок. Я молча терплю боль, чтобы еще крепче не раззадорить стонами Олега. В голову приходят тысячи оправданий, но сквозь зажатое горло больше не вырывается ни звука. Одной рукой он поднимает меня за шею и несет на кухню. В нос ударяет запах спирта. На столе стоит пустая бутылка и два стакана: в одном — водка, в другом — молоко. Слезы наворачиваются на глаза, но я стараюсь сдерживать их, чтобы не сломаться окончательно.

Олег хватает меня за волосы и тащит по полу. Словно со стороны наблюдаю, как он кидает мое тело в угол. Голова ударяется о стену, и я снова смотрю на мир с привычной точки зрения. Олег отворачивается, но я не в силах даже пошевелиться, не говоря уже о том, чтобы убежать. Он вынимает из полки бечевку и возвращается ко мне.

— Думала, я все тебе спущу?!

— Нет… — вырывается из груди стон.

— Убила мою девочку и хочешь спокойно жить дальше?

— Не я…

— Да? Тогда кто? Я? Отвечай, тварь! Может, это я размозжил голову собственному ребенку?!

— Не знаю…

Олег с размаху бьет меня ногой в живот. Боль заполняет все вокруг, к горлу подступает ком. Во рту появляется металлический привкус.

— Мерзкая безрукая сука! Испортила жизнь мне и решила сломать ее Кате? Ты заслужила все, что тебя ждет.

Он распутывает бечевку и тащит меня за руки к батарее. Узел, другой, третий. Капрон врезается в запястья, оставляя белый след на коже. Мысли путаются, как нить в руках у Олега.

— Это не я, клянусь! Пожалуйста, не убивай…

Он на мгновение замирает и смотрит на меня исподлобья.

— Думаешь, я готов сесть из-за тебя в тюрягу? Что ты о себе возомнила?! Ничтожная букашка, вонючий клоп, которого лучше скинуть, чем давить. Пусть с тобой менты разбираются. Они не пожалеют такое насекомое, как ты.

Олег не собирается меня убивать! Зачем тогда он толкнул меня под поезд? Или это сделал кто-то другой? Кто кидал камни с крыши библиотеки? Если мужу незачем от меня избавляться, то кому это могло понадобиться? Убийце ребенка, вот кому. Конечно, Олег не убивал Катю. Но кто, кроме него, мог это сделать? Вряд ли я узнаю правду, если попаду в полицию. Хоть бы у Олега не оказалось под рукой мобильного. Я смогу освободиться, нужно только остаться в комнате одной.

Олег хлопает себя по карманам, бурчит что-то под нос и выходит в коридор. Слава Богу! Не дожидаясь, пока отдалятся шаги, я стискиваю зубы и приступаю к неприятной процедуре. Покалеченная в детстве ладонь складывается вдвое, от боли на глаза наворачиваются слезы, в носу свербит. Правая рука выскальзывает из петли, освобождая левую. Оказывается, и от слабостей бывает польза. Я прохожу по кухне на цыпочках, а в коридоре со всех ног несусь к выходу. На миг замираю. Взгляд цепляется за лежащую на полу сумку. Сворачиваю с курса и поднимаю ее. Сзади раздается топот. Я распахиваю дверь и вылетаю на улицу. Олег выбегает следом. Меня заносит на повороте, собака разрывается от лая, Олег спотыкается о пса и кричит мне вслед матерные слова. Я приближаюсь к забору, в один прыжок оказываюсь на соседнем участке.

Колени дрожат, сердце подпрыгивает к горлу. Не успеваю я перевести дух, как замечаю новую угрозу. Две черных дыры, как два глаза, смотрят на меня из дула ружья. Перед носом с ноги на ногу переминаются искусственно потертые джинсы. Я поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с озабоченным лицом соседа-блондина.

— Игорь, это ты? — раздается за забором голос Олега. — Не видел мою жену?

— Видел.

Я вкладываю во взгляд всю мольбу, на которую способна, но Игорь не обращает на меня внимания и продолжает:

— Она перелезла через забор и побежала в сторону магазина.

— Если увидишь ее снова, позови меня, ладно?

— Ладно.

Шаги Олега затихают, Игорь опускает ружье и протягивает мне руку.

— Благодарю, — еле слышно говорю я.

— Всегда к вашим услугам. Вы ничего себе не сломали? На вид вы хрупкая, как соломинка. С таким телосложением лучше не лазать под забором. Прошу в дом.

— Не хочу вам мешать.

Отступаю, чуть ли не раскланиваясь. Сама задала великосветский тон. Благодарю! Идиотка, нашла что сказать.

— Пожалуй, я лучше пойду…

— Мне вы не помешаете, — ухмыляется Игорь, не выпуская мою ладонь. — Только не лезьте больше в сарай, дайте Петру Васильевичу проспаться.

— Петру Васильевичу?

— Пожилому господину, из дома напротив.

— Пьянице?

— Почему сразу пьяница? Хороший мужик, работящий, — наигранная улыбка на лице Игоря сменяется выражением искреннего негодования. — Просто иногда любит принять на грудь. По выходным так надирается, что жена не пускает его на порог. Так он потихоньку забирается ко мне в сарай и отсыпается до утра. А сегодня, представляете, стучится среди ночи в дом и говорит: «Хозяин, у тебя на участке баба какая-то бегает! Ты б пошел, разобрался».

Игорь так искусно имитирует говор Петра Васильевича, что мои губы, несмотря на напряженную ситуацию, растягиваются в улыбке. Взгляд скользит между распахнутыми полами рубашки, по мускулистой груди и напряженному прессу. Я отвожу глаза в сторону и снова пытаюсь высвободить ладонь из крепкого рукопожатия.

— Проходите, Дина, — открывает дверь и вытягивает вперед руку он.

— Спасибо…

Внутри полумрак. В воздухе висит дымовая завеса. Игорь подталкивает меня вперед и включает свет. Его длинные пальцы с чистыми, подпиленными и, скорее всего, отполированными ногтями, перебирают связку ключей. Только услышав щелчок замка, я понимаю, какую ошибку совершила. Как колобок, который и от бабки ушел, и от деда ушел, а к лисе сам в рот запрыгнул. Сейчас блондин вызовет полицию, и меня посадят.

— Освежитесь, вам пойдет на пользу, — он открывает дверь в ванную. — Сейчас принесу чистое полотенце и халат.

А заодно прихватишь телефон, чтобы сдать соседку в полицию и прославиться героем. Может, еще и вознаграждение получишь.

— Извините, но женской одежды у меня нет, — кричит Игорь уже из другой комнаты.

Он возвращается и протягивает мне халат.

— Спасибо.

— Не за что, на все ваши будущие спасибо, и закроем тему. Договорились, соломинка?

— Договорились…

— Мыло и шампунь в шкафу, возле ванны. Расслабьтесь и чувствуйте себя как дома.

— Спасибо, — зажмуриваюсь от собственной глупости и захожу в ванную.

Надо попробовать выбраться через окно. Обвожу взглядом персикового цвета плитку. Естественно, никакого окна в ванной нет, я же не в американском блокбастере. Русские люди не смотрят в окно, когда моются. Как сбежать от сердобольного соседа? Что он вообще ко мне прицепился? Сначала расспрашивал, откуда у меня синяки, теперь затащил в дом. Может, он не собирается меня сдавать, а, наоборот, хочет помочь? Что, если он на моей стороне? Остается только надеяться. Выйти из дома все равно не получится — Игорь забрал ключи от входной двери с собой. Будь что будет! В худшем случае, поеду в тюрьму чистой.

Теплая вода медленно заполняет приличных размеров ванну. Я стаскиваю пыльное платье и погружаюсь в воду. Влажной рукой глажу побитое тело. Ласковые волны успокаивают, нежный запах шампуня развеивает дурные мысли. Я закрываю глаза и на несколько секунд забываюсь. Снаружи доносятся мягкие шаги. Раздается еле слышное поскрипывание. Я снова напрягаюсь всем телом и, прикрывшись руками, наблюдаю, как дверь медленно открывается. Расслабьтесь, значит? Чувствуйте себя как дома? Какой гостеприимный хозяин. Ну, нет! За последние сутки меня дважды хотели убить. Изнасиловать себя я не позволю.

С минуту не слышно никакого движения. Вдруг, из-за стиральной машины, разделяющей ванну и дверь, показывается рыжий кошачий хвост. Я нервно смеюсь и окунаюсь с головой в воду. Кот, заинтересованный всплеском, выходит из укрытия. Я протягиваю к нему руку. Он с хитрым прищуром меня осматривает и обнюхивает поцарапанным носом ладонь.

— Отвернись-ка, дружок! — подмигиваю коту и получаю тот же знак в ответ.

Вылезаю из ванны, заворачиваясь в огромный махровый халат. Пояс оказывается на бедрах. Вынимаю его из петель и подвязываю на талии. Игорь гремит посудой на кухне. Иду на звук льющейся воды и запах колбасы.

— Повар из меня не удался, — улыбается он. — Поэтому на поздний ужин, или ранний завтрак, у нас сосиски и помидоры.

— Я познакомилась с котом.

— Надеюсь, он тебе не помешал? Ничего, что я на «ты»? На «вы» получается слишком помпезно.

— Давай на «ты», — киваю я, поглядывая в сторону плавающих в кипящей воде сосисок.

Сажусь за стол и наблюдаю, как Игорь неуклюже вылавливает сосиски, то и дело хватаясь за мочку уха ошпаренными пальцами. Минуту спустя передо мной оказываются стакан и два блюда: с колбасой и с помидорами. Игорь по пояс погружается в холодильник и вылезает с бутылкой водки в руках.

— Ну, теперь рассказывай, — он садится рядом и водружает бутылку на стол.

— Что рассказывать?

— Что у тебя с мужем стряслось? — наливает прозрачную жидкость в стакан. — Почему ты от него убегаешь в полчетвертого утра?

— Разве ты ни о чем не слышал?

— Меня весь день не было дома. А что случилось? Кто умер? — в шутку спрашивает он. — Выпей, полегчает!

— Катя, — отвечаю я серьезно.

Одним глотком опрокидываю стакан и тут же начинаю об этом жалеть. Горло горит, на глаза наворачиваются слезы.

— Закуси, — протягивает мне помидор Игорь.

Я впиваюсь зубами в помидор и нанизываю на вилку сосиску. Откусываю дымящийся, сочный кусок колбасы. Тепло от водки и горячей еды разливается по телу.

— Какая Ка… Ни хрена себе! От чего? И причем здесь ты?

— От меня. То есть не от меня, — поправляюсь я, водка на пустой желудок путает мысли. — По моей вине.

— Ты ей что, мышьяка в ведро с пельменями подсыпала?

— Нет, оставила одну. Кто-то забрался в дом и разбил ей голову.

Лицо Игоря перекашивается от отвращения.

— А потом ее сварили и съели?

— Нет, с чего ты взял?

— Если не съели, — подливает водки в стакан он, — то для чего им понадобилось ее убивать?

— Понятия не имею. А почему ты думаешь, что убили они, а не он, или она?

— Потому что в одиночку с Катькой не справиться. Что об этом думает Олег?

— Обвиняет меня. Обещает сдать в полицию.

— Так может это он ее, того этого? — Игорь проводит ногтем большого пальца по шее.

— Нет, он ее любил. Все для нее делал: осыпал подарками по поводу и без, заказывал одежду в самом дорогом ателье. Отдал три зарплаты, чтобы устроить ее на подготовительные курсы в гимназию. Олег ни разу руки на Катю не поднял.

— А на тебя? — заглядывает мне в глаза Игорь.

— На меня… — говорю хмельным голосом. — Она его дочь, родная кровь, а я кто?

— Жена, — снова наполняет стакан Игорь. — Семья.

— Не нужна ему семья. Он из тех, кто прекрасно обходится в одиночку. Для него не существует близких людей, с их желаниями и потребностями. Катя — другое дело. Она частичка его самого. Была частичкой.

— Зачем ты вышла за такого человека?

— Тогда он был Греем, — выпиваю очередную порцию водки.

— Каким еще Греем?

— На алых парусах, каким же еще?

— Хорошо, тогда он был Греем, — кивает Игорь и глотает остатки из моего стакана. — Фух, без ста грамм не разберешься.

Игорь приподнимается на стуле, выуживает из кармана сигареты и позолоченную зажигалку. Привычным движением откидывает крышку и щелкает зажигалкой возле лица. Я инстинктивно морщусь в ожидании отвратительного запаха, но дым от сигарет Игоря пахнет гораздо приятнее Олеговой «Балканки». Сосед не только любит красивые вещи и ухаживает за собой, но даже курит дорогие сигареты. Не удивительно, что муж считает его голубым. Для Олега тот, кто моется чаще одного раза в неделю, уже не мужик.

— А потом почему не развелась?

— Когда потом?

— Ну, тогда, — Игорь протягивает руку к моему лицу и большим пальцем поглаживает синяк на щеке.

— Мне некуда было идти. К тому моменту я уволилась с работы, собственного жилья у меня не было. У меня даже родителей не было! Куда идти?

— Бедная сиротка! А теперь что, дом, работа и родители появились?

— Откуда? — хлопаю ресницами в ответ.

— Тебе лучше знать. Раз теперь, два года спустя, ты решила от него сбежать, наверно откуда-то появились.

— Если бы. Мне и сейчас некуда идти. Ни дома, ни денег, ни одного близкого человека, способного поддержать, — уже всхлипываю я. — Как выжить? Одна я не справлюсь…

Игорь присаживается возле меня на корточки. Руки сами тянутся к его шее. Я втыкаюсь носом ему в плечо и реву, как ребенок.

— Не плачь, соломинка, — приговаривает он, поглаживая меня по голове. — Всё будет хорошо. Будет у тебя еще и дом, и семья.

— Да, камера и надзиратели.

— Брось! Кто поверит, что ты убила Катьку?

— Я верю.

Игорь напрягается, я отстраняюсь от его плеча и отворачиваюсь к окну.

— Вот так сюрприз! Что значит «я верю»?

— Я ее ударила, — слезы собираются в уголках глаз. — Дала пощечину, Катя упала и заплакала, а я сбежала. Что если она ударилась головой и истекла кровью?

— Дин, ну что ты как маленькая? Если бы все произошло так, никого бы не стали подозревать, а закрыли дело как несчастный случай. Раз менты ищут убийцу, значит, Катьке, как минимум, зверски размозжили череп.

Перед глазами встает Катино лицо, искаженное болью, ее голова, обезображенная рукой маньяка. К горлу подступает ком. Кровь стучит в висках. Я подкидываюсь и еле успеваю добежать до унитаза.

— Убийца хренова, — летит вдогонку.

Я полощу рот водой, когда в зеркале появляется отражение Игоря.

— Одного не могу понять, — опирается о дверной косяк он. — Почему вы так любите подонков?

— Кто мы?

— Женщины. Почему бросаете хороших парней ради отморозков, живете с садистами, и, даже когда уходите, продолжаете им подчиняться?

— Я никому не подчиняюсь.

— Да, а почему тогда возвращаешься к нему среди ночи?

— Ни к кому я не возвращалась! — поворачиваюсь к Игорю и по инерции встряхиваю руками. Брызги каплями оседают на его джинсах. — Я пришла, чтобы найти улики.

— Какие улики? — снимает со змеевика полотенце и прикладывает к мокрым пятнам он. — Ты что, Джессика Флетчер?!

— Нет, я Дина Паукова. А ты, вместо того, чтобы кричать на меня, лучше бы помог!

— С какой это стати?

— С той же, с которой ты спросил, откуда у меня синяки, насильно притащил к себе в дом, впихнул в ванную и напоил. Мог бы позвонить в полицию, или просто пройти мимо.

— Я только пытался тебе втолковать, что за садист твой муж!

— Думаешь, я этого еще не поняла? — поворачиваюсь к Игорю разбитым глазом. — Не учи меня жить, лучше помоги материально.

— Тебе нужны деньги? — вздыхает он и присаживается на край ванны.

— Нет, — сажусь рядом. — Деньги я взяла взаймы у лучшей подруги. Мне нужно укрытие.

— Так отсидись у подруги. В чем проблема?

— Не могу. К ней уже приходили полицейские. Если я вернусь, меня схватят.

— Вот и хорошо. Расскажешь ментам, как все было.

— Кто мне поверит? Я сама не знаю наверняка, какое отношение имею к убийству.

— А если спрячешься в моем доме, узнаешь?

— Сделаю все, чтобы узнать. Пожалуйста, — я соединяю ладони в молитвенном жесте, — дай мне шанс разобраться, виновата я в Катиной смерти или нет. Если сейчас меня поймают и посадят в тюрьму, я всю жизнь буду считать себя убийцей.

— Вот что, — отводит глаза он, — утро вечера мудренее. Сегодня можешь переночевать у меня, а завтра решим, как быть дальше.

Игорь стелет мне на диванчике в комнате, задуманной как столовая. Судя по слою пыли на обеденном столе, им уже давно никто не пользуется. Спинки стульев, похоже, заменяют коту когтеточку. Не снимая халата, я ложусь под одеяло. Игорь щелкает выключателем и, выйдя из комнаты, оставляет дверь приоткрытой. Так всегда делала мама, чтобы сквозь щель пробивался свет, и я не боялась спать одна. В мягком полумраке на душе становится тепло. Веки сами собой опускаются. Дыхание становится медленным и глубоким.

Из дремоты меня вырывают скрип двери и звук шагов. Я вздрагиваю и открываю глаза. Проникающий из распахнутой двери свет очерчивает силуэт входящего. В низенькой округлой фигурке я безошибочно узнаю падчерицу. Катя неторопливыми шагами приближается к кровати. Из-за бьющего в глаза света мне не удается различить ее лица, но я не сомневаюсь, что передо мной мертвый ребенок. Катя совсем близко, от ее ледяного дыхания по коже пробегают мурашки. Привычным движением она разворачивается на каблучках и садится ко мне на колени. Ручки обхватывают плечи и Катя, жалобно хныча, как будто у нее разболелся животик, начинает покачиваться. Стараясь не шевелить ногами, я поднимаюсь на локтях и тянусь к малышке. Мне хочется прижать ее к себе, пожалеть, но стоит Кате повернуться ко мне лицом, как руки сами собой отдергиваются, и я в ужасе откидываюсь на подушку. Из огромной дыры в центре Катиного лба вытекают кровавые сгустки. Я зажмуриваюсь, а Катя продолжает покачиваться у меня на ногах. Тело немеет, не удается пошевелить даже пальцем. В груди холодеет от мысли, что мне уже никогда не сдвинуться с места. Холод разливается по животу, перетекает в руки и ноги, поднимается по шее. В ужасе я открываю глаза.

В комнате светло. У меня на коленях вылизывается кот. Я медленно выдыхаю и осматриваюсь. Из-за спинки дальнего стула высовывается затылок с каштановыми завитками волос. Такими же, как на фотографиях с последнего Катиного дня рождения. Когда-то тетя Женя, библиотечный сторож, объяснила мне, что говорить «последний день рождения» не правильно, надо называть его «крайний». На этот раз я не ошиблась. Пятилетие — последний день рождения в Катиной жизни, а значит, ребенка, сидящего на стуле, не существует. Наверно я все еще не проснулась. Кошмар продолжается и мне придется досмотреть его до конца. Я отодвигаю одеяло вместе с котом и поднимаюсь. Спину ломит после ночи на неудобном диване. Стоп. Это же сон, я не должна чувствовать боль. Щипаю себя за предплечье и ойкаю от неожиданности. Больно, и кожа покраснела. Перевожу взгляд обратно на кресло в надежде, что наваждение уже рассеялось. Ребенок по-прежнему сидит за столом. Сердце подпрыгивает к самому горлу, дышать становится все тяжелее. Будь что будет. Я хочу узнать правду раньше, чем потеряю сознание. Шагаю вперед и хватаюсь за спинку стула. Девочка, повернувшись вместе с сидением, сморит на меня стеклянными глазами. Я хватаю ее за руку и вытаскиваю в коридор. Из кухни доносится звон посуды. Бегу на звук и запах жареного мяса.

— Что это значит?! — потрясаю куклой перед стоящим возле плиты Игорем.

На нем другие джинсы, с накладными карманами, и свежая рубашка, сверху надет фартук. Волосы уложены в прическу, которую моя мама называла мальвиной: верхняя часть забрана в хвостик, а остальная шевелюра свободно спадает на шею.

— Это значит, что я согласен, — отвечает Игорь и поворачивается к плите, чтобы снять со сковороды яичницу.

— На что? Свести меня с ума? — опускаю «приведение» на пол.

— Ты боишься кукол? Я не знал, извини.

Только сейчас я замечаю, что в горле у меня пересохло, больно сглотнуть. Язык распух и стал шершавым, как у кота. От запаха подгорелого мяса в животе урчит и, кажется, что-то переворачивается. Похмелье. Как я могла напиться, да еще в чужом доме?

— В холодильнике есть кола, — говорит Игорь и без слов понимает мою реакцию. — Сейчас достану.

Угрызения совести отступают на второй план. Залпом выпиваю стакан колы, глядя, как Игорь, с третьей попытки, разбивает яйцо. Желток растекается, вместе с белком на сковородку попадают осколки скорлупы. Игорь замечает ужас в моих глазах и пожимает плечами:

— Да ладно, потом выковыряешь. Я так всегда делаю.

— Стой! — спасаю следующее яйцо я. — Давай помогу.

Игорь садится за стол и постукивает ногтями по столешнице в ожидании завтрака.

— Яичницу еще и солить надо?! — заглядывает мне через плечо он.

Я ставлю перед Игорем тарелку с глазуньей и жареным салом, источающую ароматный пар. Он с аппетитом откусывает мясную верхушку от кусочка сала, отрезает первый ломтик яичницы, за ним — второй, третий…

— Что? — поднимает на меня глаза Игорь. — Чего ты смотришь?

— Ничего, просто…

— Благодарности, что ли, ждешь?

— Ну, ты мог бы сказать спасибо, если конечно, тебе нравится.

— Нравится, но я же не просил тебя готовить. Ты сама захотела, мне тебя благодарить не за что. Чем заглядывать мне в рот, лучше бы поела.

Я снимаю со сковороды вторую порцию глазуньи и принимаюсь ковыряться в ней вилкой.

— Я был в магазине. Говорят, тебя повсюду разыскивают менты. Что думаешь делать?

— Не знаю. Ира, моя лучшая подруга, посоветовала уехать.

— Сбежать от следствия? Хорошая подруга.

— Иначе меня посадят!

— Теперь уже наверняка, — говорит он, но, заметив ужас в моих глазах, переводит тему. — Как думаешь, кто убил Катьку?

— Не представляю.

— Как насчет Олега? Почему ты так уверена, что это не он? Убивать дочку специально он бы не стал, но вдруг на него нашло затмение, бешенство…

— На Олега это не похоже. Он умеет держать себя в руках.

— Умеет он, как же… Где было его хваленое самообладание, когда он поставил тебе фингал под глазом?

— Олег не сумасшедший. Он оставался спокоен даже когда бил меня.

При этих словах вилка в руке подрагивает. Что толку скрывать? Олег меня бил, и сосед, конечно, знал об этом. Он не раз пытался расспросить меня о ссорах с мужем, но наши разговоры всегда выходили мне боком. После свадьбы Олег сделал все, чтобы на моем пути встречалось как можно меньше мужчин. Игорь был единственным представителем противоположного пола, с которым я перемолвилась парой слов за последний год.

— Тебе лучше знать, — сдается он. — Если Олег не убивал дочку, кто тогда пустил Катьку на сало? Может, враги?

— Какие враги у пятилетней девочки? — кладу недоеденный кусок сала обратно на тарелку.

— Причем здесь девочка? Я говорю о твоих врагах. Кто-нибудь хотел тебе насолить?

— Мне? Зачем?!

— Откуда мне знать. Может, отвергнутый ухажер, или бывший любовник. Вспоминай!

— Не было у меня ни ухажеров, ни любовников, — говорю я и тут же прикусываю язык.

— Святая!

— Не святая, — прячу лицо в ладонях.

— Эй, соберись! — похлопывает меня по плечу Игорь. — Как ты докажешь свою невиновность, если все время сомневаешься?

— Я бы жизнь отдала за уверенность, что не убивала Катю.

— Жизнь не надо, хватит получаса.

Ладони отрываются от лица, я пытаюсь разглядеть Игоря сквозь мутную пелену.

— Думаешь, я просто так с утра пораньше съездил в центр и купил в «Детском мире» самую большую куклу? Кстати, она интерактивная: понимает речь, умеет разговаривать, ест и ходит на горшок. Надо ее покормить. Хочу посмотреть на интерактивные какашки.

— И что мы будем с ней делать? — оглядываюсь на чудо-куклу. — Подбросим Олегу и посмотрим, как его хватит инфаркт?

— Хуже. Мы ее убьем.

— Собираешься убить куклу? Чем, интерактивным топором?

— Не я, а ты. Проведем следственный эксперимент. Пойдем ко мне в спальню.

— Вот еще!

— Передвинем мебель, — игнорирует мои возражения и выходит из кухни Игорь. — Надо воссоздать место преступления.

Мне ничего не остается, как поднять с пола куклу и пойти за Игорем. Его спальня не похожа на Катину комнату, но комплектация мебельных гарнитуров почти совпадает, за одним исключением: с первого взгляда мне не удается обнаружить шкаф. Интересно, где он хранит идеально отглаженные рубашки?

— Показывай, где что стояло.

— Нам понадобится шкаф.

— Хм… — гладит щетину на подбородке Игорь. — Катька могла об него удариться, когда падала?

— Вряд ли. Она стояла ближе к кровати.

— А где стояла кровать?

— В углу, возле окна.

— Хорошо, что у нас есть окно, а то это могло бы стать проблемой, — говорит он и отступает на шаг. — Будешь смотреть, или займешься делом?

— Хочешь, чтобы я двигала мебель?

— Так, — упирает руки в бока Игорь, — предупреждаю заранее: я не собираюсь делать все за тебя. Мое согласие помочь не значит, что ты можешь сложить ручки и ждать, пока я найду убийцу.

— Я и не жду. Просто у меня не получится передвинуть двуспальную кровать.

— То ты говоришь, что отдала бы все на свете, лишь бы оправдаться, то отказываешься двигать мебель.

— Я не собираюсь оправдываться! Если Катя умерла из-за моей пощечины…

— Если бы да кабы… Хватит гадать! Делай, что надо, и будь, что будет.

Воодушевившись призывом, я изо всех сил налегаю на центр кровати. Вместо того чтобы сдвинуть двуспальную махину, я скольжу по ламинату. Ноги разъезжаются, и я растягиваюсь на полу. Игорь закатывает глаза и склоняется над изголовьем кровати.

— Толкай с другого края. На счет три: раз, два…

Не успевает он досчитать, как его сторона кровати уезжает вперед, а моей приходится догонять. К той же стене переезжают комод и табурет, имитирующий детский столик.

— Теперь самое интересное, — протягивает мне куклу Игорь. — Сожми ее левую руку и подожди, пока оживет.

— Оживет, как же, — улыбаюсь я и пожимаю кукольную ладошку.

Через несколько секунд из туловища доносится человеческий голос. Кукла поднимает брови и открывает рот в зевке. От неожиданности я отпускаю пластиковую руку, кукла с грохотом приземляется на пол.

— Мама, что мы будем делать? — улыбается мне невеста Чаки, кукла-убийца из голливудского ужастика.

— Убивать тебя, доченька, — ухмыляется Игорь и поднимает куклу на ноги. — Представь, что это Катя. Где она стояла?

— Немного правее.

Игорь отступает, жестом приглашая меня переместить куклу. С этим я справляюсь быстрее, чем с мебелью.

— Что дальше?

— Бей.

— Как?

— Соломинка, ну что за вопрос! Ударь ее так же, как Катю.

Я глубоко вдыхаю и поднимаю руку для пощечины, когда лицо куклы принимает плаксивое выражение.

— Мамочка, ты меня любишь? — спрашивает она детским голосом.

Рука опускается сама собой.

— Я не могу.

— Черт тебя побери.

Игорь подходит к кукле и нажимает ей на ладонь. Невеста Чаки умирает, а передо мной снова оказывается обычная кукла, до жути похожая на мою падчерицу.

— Теперь поднимай руку и бей.

Я выполняю приказ. Пощечина еле задевает пластиковую Катю.

— Никуда не годится, — качает головой Игорь, — она даже не пошатнулась. Неужели так сложно как следует ударить куклу?

— Она совсем как живая.

— А ты, я смотрю, больше любишь мертвых детей? С настоящей Катей у тебя таких проблем не возникло. Залепила ей такую оплеуху, что она отлетела через полкомнаты к кровати и…

— Замолчи! — замахиваюсь я.

— Не меня! — отпрыгивает Игорь. — Куклу!

Я со всей силы прикладываюсь ладонью к пластиковой щечке. Кукла падает на пол, не задев мебель. Я опускаюсь рядом и утыкаюсь лицом в каштановые локоны.

— Вот и молодец, — присаживается на корточки возле меня Игорь. — Могла бы и с первого раза, но ничего. Главное, от пощечины Катька завалилась на пол.

— И что это доказывает?

— Твою невиновность, разве нет?

— Это говорит только о том, что Катя, скорее всего, не ударилась о спинку кровати, столик и комод. С таким же успехом она могла получить черепно-мозговую травму, ударившись о пол.

— Не могла. В магазине говорили, что череп ей проломили каким-то острым предметом. Судя по траектории падения, твоя пощечина здесь не при чем.

— Траектория падения куклы и слухи — не доказательства для полиции. Надо узнать, кто убил Катю.

— Что ты опять на меня уставилась? Я ее и пальцем не трогал, честное слово!

— Ты же согласился помочь…

— Убедиться, что ты ее не убивала. Искать убийцу Олеговой дочки я не подписывался! Если, конечно, это не сам Олег.

Я качаю головой вместо ответа.

— Допустим, он не бил дочку по голове, — поднимает руки в примирительном жесте Игорь, — но будь уверена — больше всех в Катькиной смерти виноват Олег, а не ты. Кто его главный враг?

— У Олега нет врагов.

— Очень сомневаюсь, — бурчит себе под нос Игорь.

— О чем ты?

— Он бил жену. Думаешь, с остальными Олег вел себя как ангел? Подумай, кто мог ему мстить?

— У Олега нет близких друзей и заклятых врагов. Враждовать в открытую — не его манера. Даже если он кому-то насолил, его жертва никогда об этом не узнает.

— Тогда, может, дело в работе?

— Вряд ли. Олег обычный установщик антенн. Был бы он полицейским, или врачом, на крайний случай…

— А вдруг он плохо повесил спутниковую тарелку? Я бы за такое убил!

— Ничего подобного! Олег был лучшим работником года. Ему даже дали в помощники стажера. Правда, произошел несчастный случай и парень погиб.

— Что же ты раньше молчала?! — Игорь вскакивает на ноги и принимается ходить по комнате кругами. — Как это случилось?

— Несколько месяцев подряд Олег выполнял больше всех заказов…

— Да не это! Как погиб парень?

— В дождь полез устанавливать антенну, поскользнулся и упал с крыши.

— Олег, конечно, был рядом?

— Наверно, а что?

— То, соломинка моя, что твой муженек может быть виновен в смерти парня. В таком случае, у нас появляются и подозреваемые, и мотив.

— Поверь мне, Олег никого не убивал. Ради чего ему это делать?

— Пока не знаю, — останавливается передо мной Игорь, — зато, если я прав, вся семья парня окажется под подозрением в убийстве Катьки. Ты хотя бы не будешь одинока.

— Некому там убивать. У него, кроме престарелых родителей, родственников не осталось. Представляешь, старший сын погиб в Чечне, а младший упал с крыши. Бедные старики…

— Постой, а откуда ты столько о нем знаешь? Олег рассказал?

— Олег и словом об этом не обмолвился. Видела у него на столе вырезку из газеты.

— Он сохранил статью? Подозрительно… А где она сейчас?

— Наверно, в одном из ящиков. Олег не разрешает мне в них заглядывать.

— Надо достать ее и разузнать подробности.

— Не было там никаких подробностей, — отмахиваюсь я. — Все интересное я тебе и так рассказала.

— Думаю, там было самое главное — имя парня.

— Артур.

— Артур… — передразнивает меня Игорь. — Я что, по-твоему, гадать на него собираюсь? Какая у Артура фамилия?

— Не знаю. Зачем вообще лезть в эту историю? Какая нам польза от фамилии Артура?

— Я смотрю, у тебя куча других вариантов. От тебя, соломинка, вообще столько пользы!

Пожимаю плечами. На секунду становится обидно, но я тут же вспоминаю, что Игорь все еще не согласился помочь в поисках убийцы. Если ему так хочется обвинить Олега в чьей-нибудь смерти, я мешать не буду. Пусть начнет расследование, войдет в азарт, а дальше посмотрим, куда оно выведет.

— Сначала я принял тебя за дуру, а теперь понял: ты больно умная, раз собираешься отсиживаться у меня на диване, пока я буду искать убийцу Катьки. Нашла лоха!

— Думаешь, я не могу принести пользу? Сейчас пойду и достану эту дурацкую вырезку.

— Мне прикажешь ждать с ружьем возле забора, или пойти с тобой?

— Жди, где хочешь, — встаю и направляюсь к выходу.

— Ага, только сначала переоденься. Жалко, если менты вместе с тобой загребут мой любимый халат.

Сворачиваю в ванную, чтобы Игорь не успел рассмотреть сконфуженное выражение моего лица. На веревочке для шторки висит постиранное и высушенное платье. Вчера у меня не хватило на это сил. Получается, его постирал Игорь. Не верится, что мужчина может быть таким хозяйственным. Попытался приготовить завтрак, выстирал одежду, погладил себе рубашку. Олег не мог постирать даже собственные носки. Или не считал нужным.

Даже после еды во рту остается неприятный привкус. Я выдавливаю на палец пасту и растираю по зубам. Нужно собраться с мыслями и продумать план. Вряд ли Олег после смерти дочери пошел на работу. Бессмысленно лезть к нему в руки. Проще сразу сдаться полиции. Может, хоть не получу по печени. Что делать? Как выманить мужа из дома? Игорь прав, мне нужна помощь. Я знаю только одного человека, способного помочь и не похваляться своими заслугами. А еще он, точнее она, Ира, раньше хорошо ладила с Олегом. Думаю, ей не составит труда выманить Паукова из дома.

— Мне нужен телефон, — выглядываю из ванной.

— Вряд ли Олег прочитает тебе статью вслух, — отвечает Игорь, но оценив мой взгляд, показывает на столик возле двери.

Пальцы автоматически набирают заученный наизусть номер. После третьего гудка раздается нежное, но в меру строгое:

— Ало?

— Ира, это я.

— Динка! Добралась?!

— Добралась, но не туда.

— Как не туда? В Питер, что ли, поехала?

— Ой, Ир, долгая история. Решила остаться и разобраться во всем сама.

— Остаться?! Откуда ты звонишь?

— От соседа, Игоря, — понижаю голос я.

— Блондинчика?

— Да, — ловлю на себе заинтересованный взгляд.

— А говорила никаких мужиков!

— Ир, нужна твоя помощь.

— Говори, сделаю все, что надо.

Это правда. Подруга всегда готова сделать для меня не просто то, что может, а все, что надо.

— Вымани Олега из дома. Пригласи его куда-нибудь на часок.

— Вряд ли он в настроении гулять. Ты что, решила залезть в дом? Мы же договорились забыть про вещи. Брось, купишь новые!

— Я не за вещами. Хочу кое-что проверить, осмотреть место преступления.

— Лопочешь как заправский сыщик. Ну, хорошо, через полчаса уведу твоего благоверного куда подальше. Ты там поосторожнее, с блондинчиком.

Ира кладет трубку, а я продолжаю стоять возле телефона, красная, как рак. Надеюсь, Игорь не расслышал ни слова с того конца провода.

— Все готово, — говорю я, стоя к Игорю спиной.

— Что готово? Олег тебе ее продиктовал?!

— Почти! Он собирается выйти погулять.

— Молодец, справляешься. Раз ты доказала, что готова приносить пользу, можно мне пойти с тобой?

— Нет, я сама! — выкрикиваю уже из ванной, где переодеваюсь и тщательно закрашиваю синяки и ссадины.

На этот раз никаких овалов вокруг глаз. Аккуратно провожу пальчиком по теням и, еле касаясь кожи, наношу их на веки. Легкий взмах кисточки — ресницы накрашены. Делаю акцент на губах, подчеркивая их яркой помадой. Выходит соблазнительно. Непривычно примерять к себе это слово. Я соблазнительна… Это точно про меня? Той же помадой подкрашиваю щеки. Макияж готов. Пусть Олег меня и не увидит, но я все равно с особой тщательностью привожу себя в порядок перед визитом в его дом. Раньше я старалась быть красивой для него, теперь — ему назло.

Ира не права, между мной и блондинчиком, то есть Игорем, действительно не происходит ничего особенного. Но в глубине души мне бы хотелось ему нравиться. Я не готова заводить новые отношения, и не уверена, что когда-то захочу это делать. Единственное, чего мне сейчас хочется от мужчин — восхищенных взглядов. По дороге от вокзала до ларька я, сквозь темные очки, вглядывалась в лица прохожих. Впервые в жизни моя внешность вызывала женскую зависть и мужское желание. Именно сейчас, после двух лет тирании в браке, после унижений и оскорблений, мне хочется почувствовать свою истинную стоимость как женщины. Я потеряла веру в свою привлекательность, и теперь черпаю ее из взглядов окружающих. Мечтаю навсегда разделаться с прошлым, надеть коротенькую юбку и гулять по городу. Подкрепляться уверенностью от встреченных мужчин и вселять желание меняться к лучшему в женщин.

Господи, о чем я думаю?! Вчера убили Катю, а у меня в голове мужики и гулянки. Отрываю от рулона кусок туалетной бумаги и стираю помаду с губ. Надо сосредоточиться на расследовании. Пусть Игорю достаточно его глупого эксперимента с куклой, чтобы поверить в мою невиновность. Я должна узнать наверняка. В любом случае, даже если Катя не могла умереть от моей пощечины, я больше всех виновата в ее смерти, поэтому именно я должна найти убийцу.

Мои мысли прерывает возбужденный голос Игоря:

— Он и правда уходит!

Выхожу из ванной и надеваю туфли.

— Думал, я шучу?

Игорь оборачивается в мою сторону и замирает. Его взгляд останавливается на моих губах. Неужели помада стерлась не до конца?

— Не заметил у тебя чувства юмора, — сглатывает он. — Спрашиваю в последний раз: мне пойти с тобой?

— Нет, я справлюсь, — убеждаю скорее себя, чем Игоря.

Выхожу из дома и забегаю за угол, чтобы не попасть на глаза соседям. Трава возле забора примята, но яма все еще невидна. Аккуратно подлезаю под забор, одной рукой придерживая подол платья. Не хватало еще, чтобы Игорь принял меня за грязнулю. На этот раз все должно пройти идеально. Высовываю голову — все чисто. Подтягиваюсь на локтях. Чувствую себя девушкой Бонда, или даже самим Джеймсом Бондом. Поднимаюсь на ноги, спина разгибается, одно движение головой и волосы ложатся на место. Я собираюсь двинуться вперед, когда за домом раздается топот. Отпрыгиваю и прижимаюсь к стене. Из-за угла на меня несется столб пыли. Сначала мне удается разглядеть в нем черную точку, потом она расплывается в глянцевое пятно и, наконец, превращается в собаку. За долю секунды вырисовывается злобная морда. Бешеный оскал приближается, из пасти брызжет слюна. Жилистые лапы упираются мне в живот. Я сгибаюсь пополам от боли. Пасть, полная сверкающих на солнце зубов, оказывается прямо возле лица.

— Песик! Свисть-свисть! Хочешь кусочек сочного мяса?

Из пасти высовывается язык, розовый с черным пятном посередине. Кончик носа морщится, как будто псина собирается зарычать, но вместо этого она поворачивает голову в сторону голоса и принюхивается.

— На, песик! — Игорь идет со стороны калитки, размахивая куском мяса. — Вкусно! Ммм…

Собака подбегает к нему и, как дрессированный пудель, подпрыгивает на задних лапах к мясу. Да, агент Ноль-ноль-семь из меня не вышел.

— Пойдем за мной, — машу Игорю. — Надо обойти дом вокруг, чтобы соседи не заметили.

— Здесь забор выше меня, а во мне метр восемьдесят пять. Кто тебя увидит?

— Пошли! — жестом командира морских котиков зову его за собой. — Земля бугристая, через впадины видно ноги. Посмотри, сколько ямок. Думаешь, у меня подкоп только под твой дом?

Уголки губ Игоря приподнимаются, но он тут же отворачивается, чтобы скрыть улыбку. Игорь знает, как появилась яма под забором! Вряд ли он собирается мне об этом рассказать. Ничего, я же девушка Бонда, выужу ценную информацию сама. Открываю дверь ключом, который достала вчера из водостока, и приглашаю Игоря войти.

— Странно, что он не сменил замки после твоего первого визита.

— Наверно, ждал меня в гости.

— Где Катьку… — впервые не находит при мне слов Игорь. — Ну…

— Убили? — стараюсь держаться как можно увереннее. — Скорее всего, в спальне. Там она оставалась после моего ухода.

Мы подходим к Катиной комнате. Натянув рукав рубашки на ладонь, Игорь медленно открывает дверь.

— После вас, — говорит он охрипшим голосом.

— Как это по-джентльменски, — замечаю я и осторожно переступаю порог.

В центре ковра, неподалеку от района, в котором упала кукла, распластался меловой трупик. Я отворачиваюсь, стараясь не расплакаться.

— На спинке кровати крови не видно, — поворачиваюсь к переминающемуся с ноги на ногу в дверях Игорю.

— Я же говорил, — нехотя переступает порог он, — эксперимент не врет.

— Пойду в кабинет, поищу вырезку. Осмотри пока место преступления.

— Постой! — срывающимся голосом окликает меня Игорь. — Разве ты не хочешь проверить комод и столик?

— Я тебе доверяю, — говорю я, еще раз обводя комнату взглядом. — Начинай.

— Слушаюсь, сэр! Я не подведу моего командира.

Даже в такое время, а главное в таком месте, он продолжает шутить. Мне бы тоже не помешало научиться легкому отношению к жизни. И к смерти…

В кабинете я по очереди открываю ящики стола. Копаюсь в бумажках, выбрасываю на пол ненужные, не пытаясь скрыть следы погрома. Пусть Олег знает, что я была здесь. Пусть думает, что за ним следят. На пороге появляется Игорь. Губы растянуты в слабоумной улыбке, глаза в кучу, на носу очки с толстенными стеклами.

— Соломинка, тебе их не хватало?

— Они не мои.

— Тогда чьи? Я нашел их на месте преступления!

— Свекровь, наверно, забыла.

— Так вот кто убил Катьку! Это же улика! Еще, возле контура тела, между досок в полу, дырка от каблука. Тебя я на каблуках до сегодняшней ночи не видел, значит, бабка продырявила пол, когда убивала внучку.

— Не придумывай. Она старушка — божий одуванчик.

— Ольга Семеновна — божий одуванчик?! Не смеши меня! Она нас с тобой в легкую завалит, ни то, что пятилетнего ребенка.

— Откуда ты знаешь маму Олега?

— Она всю жизнь в этом доме жила. Переехала в квартиру, когда Олег в первый раз женился. Кстати, она всегда ходила на каблуках. Цок-цок!

— Не думала, что вы с Олегом вместе выросли. Мне казалось, вы совсем не общаетесь.

— Мы разные люди. Здороваемся по-соседски, но не дружим. Так, не сбивай меня! Выходит, бабуля завалила внучку.

— Игорь, не убивала Ольга Семеновна Катю. Она нормальный, адекватный человек. Очки, скорее всего, забыла, когда приходила проведать сына.

— Адекватный человек?! Она всю жизнь проработала учителем. Ты знаешь хоть одного адекватного учителя? Мы у нее пятерки получали раз в год — после ремонта класса за родительский счет.

— Это еще не значит, что она способна на убийство.

— Ты просто не видела, как она рубила линейкой тараканов!

В глазах Игоря появляется мальчишеский азарт. Я с улыбкой пытаюсь его урезонить.

— Каждый человек хоть раз в жизни убивал таракана.

Он вытягивает губы в трубочку и, хватая ртом воздух, выдает:

— А потом она отрывала им лапки!

— Ужас! — соглашаюсь я, еле сдерживая смех. — Мне кажется, или я слышу в твоем голосе детскую обиду?

— Ты права. Она была моей классной руководительницей. Я всегда получал у нее одни двойки, за пение.

— Неужели так плохо пел?

— Нет, она вела географию.

Я заливаюсь смехом и шлепаю Игоря по голове картонной папкой. Он неожиданно хватает меня за руку. Неужели не понял, что я в шутку? Его взгляд становится напряженным.

— Дай-ка, — выдергивает торчащую из папки бумагу. — Несчастный случай на производстве… Ага, то, что надо!

Вглядываюсь в текст. Та самая вырезка! Я чуть было ее не выбросила. Игорь прав, от меня никакой пользы. Нельзя расстраиваться и опускать руки. Надо стараться сильнее.

— Ладно, — серьезно говорит он и протягивает мне вырезку, — продолжаем развивать версию с работой. Но бабулю со счетов не сбрасывай! Очки я, на всякий случай, конфискую. Улика, как-никак.

С улицы доносится скрип калитки. Раздаются шаги. Я кладу вырезку обратно в папку и оборачиваюсь к Игорю. Его взгляд не кажется испуганным, это придает мне уверенности. Шаги приближаются. Слышно, как поворачивается в замке ключ. Я подбегаю к окну на кухне, пытаюсь открыть — бесполезно. В детской то же самое. Похоже, Олег подготовился к моему визиту и забил окна гвоздями. Тащу Игоря за руку в спальню.

— Шкаф! — кричу я.

— Нет, я не хочу в шкаф.

— Отодвинь его, — пытаюсь говорить как можно спокойнее. — Олег не сменил замки, зато забил гвоздями все окна, чтобы из дома можно было выйти только через дверь.

— Через дверь в шкафу?! С детства мечтал побывать в Нарнии.

— Отодвигай!

Он с силой толкает шкаф вбок, тот покачивается и отъезжает. В середине яркого прямоугольника обоев сияет полуденным светом окно. Я подбегаю к нему. Щелчок шпингалета и окно распахивается. Все-таки я Бонд, Джеймс Бонд! Мы по очереди вылезаем на улицу. Внизу уже поджидает собака. Смотрит на Игоря влюбленным взглядом и облизывается, не забывая при этом скалить зубы.

— Чего ты ждешь?

— Ничего. Мяса у меня больше нет.

Мы переглядываемся и со всех ног бежим к забору. Игорь лезет в дыру первым. Его ноги проскальзывают под забор, но когда дело доходит до ягодиц, Игорю приходится вырывать траву и разгребать землю. Теперь Олег наверняка заметит подкоп и заделает лазейку. Прижимая папку к груди, я пролетаю в разинувшую рот яму следом за Игорем и приземляюсь прямо в его объятия. Секунду привыкаю к теплу его тела, ощущаю спиной, как подрагивает его живот. Игорь заходится смехом, который тут же передается мне. Его прерывистое дыхание щекочет мне ухо. Я чувствую, как играют мускулы на его груди, ощущаю легкие толчки живота. Неуклюже поворачиваюсь в его объятиях. Как будто назло он еще сильнее прижимает меня к себе. Я вижу его губы, розовые и горячие, поднимаю взгляд и жалею, что не оттолкнула Игоря, пока была еще в состоянии от него оторваться. Он наклоняет голову, касается кончиком носа моей щеки и…

— О господи! — вскрикиваю я. — У тебя кровь!

— Где? — выдыхает он.

— На лбу!

Игорь проводит ладонью по красной полоске и подносит руку к глазам.

— Ерунда, шрамы украшают мужчин. Но если ты хочешь поиграть в медсестричку — я не против.

— Не думала, что ты любишь ролевые игры.

— Обожаю. Так на чем мы остановились?

— Мы нашли статью о несчастном случае.

Игорь разочарованно вздыхает и выпускает меня из неприлично тесных объятий. Я стараюсь не смотреть в его сторону. Он подает мне руку. Я, не глядя, принимаю помощь и поднимаюсь на ноги. Поправляю платье и, вслед за Игорем, захожу в дом. Он идет на кухню заваривать чай, а я усаживаюсь в кресло и читаю вслух:

— Несчастный случай с девятнадцатилетним установщиком спутниковых антенн, который проигнорировал требования безопасности и продолжил работу во время непогоды, произошел десятого мая. Гуренков Артур Аркадьевич поскользнулся и упал с крыши. По дороге в больницу он скончался. Трагедия случилась в рабочее время. Родители погибшего, пенсионеры, несколько лет назад потерявшие старшего сына во время военных действий в Чечне, требуют правосудия. Руководство предприятия утверждает, что Гуренковым была нарушена техника безопасности.

— Вот видишь, родители требовали правосудия и не дотребовались, — говорит Игорь, заходя в комнату с кружками, — а потом решили сами восстановить справедливость.

Я делаю глоток чая и, собравшись с мыслями, начинаю спорить:

— Это предположение, догадки. У нас нет ни единой улики.

— Значит, надо их достать.

— Откуда? Из-под земли?

— Если хочешь, — пожимает плечами он, — но я предпочитаю проведать родителей парня.

— Где ты собираешься их искать?

— Гуренковы — не такая уж популярная фамилия. Уверен, адрес стариков найдется в телефонной книге.

— Может, они вообще не из нашего города? Вдруг он был гастарбайтером, приехал на заработки в Россию и…

— О, нашел! Гуренков А. С.

— Он Артур Аркадьевич.

— А его папа Аркадий Сергеевич, или еще какой-нибудь Семенович. Кстати, ты права, Артур не из нашего города. Его родители живут в поселке, часа полтора езды на мотоцикле.

— Мы поедем на мотоцикле?!

— Если у тебя есть машина, поехали на ней.

— Постой, — у меня перехватывает дух. — Предлагаю вообще никуда не ехать, пока не обдумаем все хорошенько.

— А что тут думать? Ты под подозрением, у родственников есть мотив. Можно попробовать свалить все на них. Заодно докажем, что Олег угробил подчиненного.

— Погоди-ка, — заглядываю в папку, — здесь есть что-то еще.

— Соломинка, хватит тянуть время.

— Я нашла еще одну вырезку.

— Дай посмотреть! — выхватывает у меня из рук бумажку Игорь.

— Что там написано?

— Программа передач первого канала. Может, Олег боялся пропустить «Поле чудес»?

— Переверни ее, — подсказываю я и наблюдаю, как улыбка на лице Игоря сменяется озабоченным выражением.

— Почему ты молчишь? Читай вслух.

— Местного жителя подозревают в непреднамеренном убийстве жены. Следственный комитет возбудил уголовное дело в отношении Паукова Олега Борисовича, подозреваемого в избиении жены, которая скончалась в областном роддоме при преждевременных родах. Состояние ребенка, появившегося на свет на тридцать шестой неделе, акушер-гинеколог называет «тяжелым, но стабильным». По факту гибели матери проводится судебно-медицинская экспертиза. Прощание с Еленой Пауковой состоялось семнадцатого мая на Вознесенском кладбище.

— Почему никто не рассказал мне, что Олега подозревали в убийстве первой жены?

— Я не знал, — разводит руками Игорь.

— Сосед убил жену, а ты об этом даже не слышал?

— В то время я окончил институт и работал в Москве.

— Кем?

— Специалистом в области финансовых операций, — губы Игоря вытягиваются в вымученную улыбку.

— Наверно, хорошо зарабатывал?

Игорь пожимает плечами.

— Почему ушел?

— Понял, что это не мое. С детства мечтал гонять на мотоциклах. Ну что, поехали?

— Сначала дай мне вырезку, — протягиваю руку. — Я плохо воспринимаю на слух.

— Боишься мотоцикла — так и скажи! Только не тяни время, ехать в темноте опасно.

— Впереди еще весь день, а до поселка часа полтора езды, ты сам сказал.

Игорь пожимает плечами и протягивает мне вырезку программой передач вверх. Я переворачиваю листок и охаю, увидев под заголовком фотографию с похорон Лены.

— Ты посмотри, — указываю пальцем на лицо Олега. — Он же весь в синяках, и переносица заклеена пластырем. Кто-то избил его прямо перед похоронами Лены. Что если этот кто-то посчитал Олега виновным в смерти жены и наказал? Возможно, Катю убили, чтобы отомстить за Лену.

— Через пять лет? Брось! Кто бы стал ждать так долго? В статье черным по белому написано: менты подозревали Олега в убийстве. Вот ему на допросе нос и расквасили.

— Возможно. Непонятно только, как ему удалось избежать наказания, да еще после допроса с пристрастием. Может, Олег был невиновен?

— Сомневаюсь. Скорее мамаша отмазала. Виновен Олег или нет должна была выявить судебно-медицинская экспертиза. Дети врачей тоже учатся в школе. Сама подумай.

Игорь прав, Олег не так прост. Если он избил беременную жену, значит, мог и столкнуть с крыши помощника. Вряд ли, спустя пять лет, кто-то стал бы мстить ему за смерть первой жены. Родственник или друг Лены скорее убил бы самого Олега, чем их с Леной дочь. Получается, гибель Артура Гуренкова — единственная зацепка. Надо ее проверить. Я киваю и плетусь к гаражу вслед за Игорем. Тяжесть предстоящих испытаний давит на грудь. Страшно представить, сколько сложностей ждет впереди, а еще неизвестно, чем все это может закончиться. Надо собраться с силами и сделать первый шаг. Всего один, а за ним следующий. Главное, не смотреть на дорогу целиком.

— Если боишься мотоцикла, — обнимает меня за плечи Игорь, — я могу съездить один.

— Нет, — от его крепкого объятия становится спокойнее на душе, — я должна сама поговорить с родителями Артура.

Больше всего на свете мне хочется вернуться вместе с Игорем в дом. Вот бы провести остаток дня в объятиях сильного мужчины, по привычке переложить все заботы на другого человека. Потом я, конечно, пожалею, зато сейчас отключусь от проблем. Отключусь. Какое правильное слово. Кажется, за последние два года я вообще впервые включила мозг. Хотя, почему за два? Это первая попытка подумать со дня смерти родителей. Я должна научиться самостоятельно справляться с трудностями. Руки Игоря, вместе с голосом совести, подталкивают меня вперед. Он выгоняет из гаража мотоцикл. Закрыв ворота, Игорь подходит ко мне и протягивает шлем.

— Надень, в платье и шлеме тебя никто не узнает.

— Что значит «в платье не узнает»? Как будто я мужик, переодетый в женскую одежду!

— Не знаю, шанс проверить мне не представился.

Пока я не успела ответить, Игорь надевает на меня шлем. На мгновение мир сужается до размеров металлической полусферы на голове. Звуки извне отдаляются, видимость притупляет пластик перед глазами. Я поднимаю забрало. Паника и желание снять шлем постепенно отступают. Нужно собраться с духом и сесть на мотоцикл. Не ехать, пока только закинуть ногу и сесть. После аварии, в которой погибли родители, я ни разу не ездила на машине. Садиться в автобус было не страшнее, чем зайти в комнату на колесах. Но мотоцикл… Жутко даже смотреть, как эта железяка носится по дорогам, наклоняясь на поворотах, как будто вот-вот уляжется на бок. Сейчас она спокойна и не представляет угрозы, но через мгновение заревет и рванет вперед. Игорь быстрым, естественным движением садится за руль. Я даже не успеваю разглядеть, как он это делает. Тело отказывается слушаться, нога нехотя поднимается, каблук цепляет зад мотоцикла. Неуклюже взбираюсь на сидение, оттягивая подол платья.

— Держись крепче.

Осторожно обнимаю Игоря за талию. Перед тем, как завести мотоцикл, он в последний раз поворачивается. Сквозь шлем доносится приглушенный голос:

— Четыре колеса возят тело, а два — душу!

Мотоцикл между ног начинает вибрировать, подвывая в такт. Кажется, сейчас он сорвется с места, и я свалюсь. На самом деле мотоцикл мягко катится вперед. Игорь осторожно прибавляет скорость. Ветер поглаживает мои обнаженные ноги, щекочет волосами плечи. Незаметно для меня Игорь разгоняется так, что стволы деревьев по бокам от дороги сливаются в один большой столб. В животе фейерверком разлетаются искры удовольствия. Страх заставляет сильнее прижаться к его спине, но чем выше скорость, тем быстрее хочется нестись вперед.

Мы сворачиваем на проселочную дорогу. Мотоцикл подпрыгивает на кочках, я еще крепче обхватываю талию Игоря. Из его груди доносится стон, но разжать железную хватку моих рук мольбами не получится. Ряды деревьев сменяются домами с огромными огороженными участками вокруг. После городской улицы с построенными один на одном домиками, на которой я жила, эта местность кажется нелюдимой. Соседи на таком расстоянии могут не видеть друг друга неделями. Неудивительно, что люди со всех участков отвлекаются от грядок и выглядывают из-за заборов, покрашенных только с лицевой стороны, когда мы проезжаем мимо. Дома стоят далеко от дороги, если к ней подходит такое определение. Трудно разглядеть таблички с номерами, не говоря уже о названиях улиц. Мы проезжаем с десяток домов и останавливаемся неподалеку от кирпичной оштукатуренной церквушки с деревянной колокольней над аркой ворот.

Игорь снимает шлем и кивает в сторону следующего участка.

— Нам туда. На случай, если хозяева окажутся дома, ты Наташа, бывшая однокурсница Артура.

— С чего ты взял, что у Артура была однокурсница Наташа?

— Где-то же он учился после школы, значит, были и однокурсницы, а в каждой группе найдется хотя бы одна Наташа.

— А если хозяев нет дома?

— На этот случай у меня в кармане отвертка.

— Где ты научился вскрывать замки отверткой?

— У меня свои источники, — подмигивает он.

Я слезаю с мотоцикла и поправляю прическу. Игорь размашистым шагом идет к дому.

— Подожди! Допустим, я однокурсница Наташа. Что мне понадобилось в доме родителей Артура?

— Придумай сама, — останавливается он. — Неужели так трудно?

— Хочешь, чтобы я соврала родителям погибшего парня?

— Не ври, скажи правду: скоро вечер встреч выпускников, а тебя подрядили всех пригласить.

— Но это ложь!

— Почему? Встречи выпускников проходят каждый год.

Я мотаю головой, а Игорь закатывает глаза.

— Да ладно! Тоже мне, святоша нашлась. Она не хочет врать!

— Не хочу. Эти люди потеряли сына, а я приду к ним в дом и буду нести ахинею про какой-то вечер встреч?

— Нет, ты заявишься к ним на порог со словами: «Здрасте, это не вы, случайно, завалили мою падчерицу?». Так?

Я снова мотаю головой.

— Тогда пошли, — говорит Игорь и направляется к дому.

Я плетусь следом. Когда-то зеленая, теперь грязно-серая облупившаяся краска покрывает стены колючей чешуей. Темная крыша грозовой тучей висит над домом, готовым вот-вот сложиться под ее тяжестью. Если потеря молодого хозяина так сказалась на доме, страшно представить, что могло случиться с остальными жильцами. Только бы никто не открыл. Лучше залезть в чужой дом как воровка, чем соврать, глядя в глаза людям, потерявшим двух сыновей.

Возле крыльца Игорь пропускает меня вперед. Еле слышно стучу в дверь. Внутри тишина. Набравшись смелости, принимаюсь бить в дверь кулаком. Замираю в ожидании ответа. По-прежнему тихо. Опершись ладонью о стену, колочу ногой в дверь с грохотом, который невозможно не услышать. В полной уверенности, что дома никого нет, я спускаюсь с крыльца и, стряхивая с ладони налипшую краску, уступаю место Игорю. С отверткой в руках он сначала нагибается к дверному замку, потом садится на корточки и уже через минуту, кряхтя, опускается на колени.

— Хороший замок, не открывается совсем…

— Пока ты возишься, могу я забежать в церковь?

— Хочешь, чтобы я в одиночку залез в дом к незнакомым людям? Даже не думай!

— Мне нужно.

— Нужно? — поворачивается ко мне Игорь. — Звучит так, будто ты школьница на контрольной, и тебе приспичило в туалет.

— Катя умерла, а я даже не поставила свечку за упокой.

Игорь отводит взгляд и машет на меня рукой.

— Черт с тобой, иди.

Я бегу до самых ворот и замедляю шаг только на пороге церкви. В нос ударяет запах ладана. Покрытые коричневой краской деревянные доски скрипят под ногами. Перекрестившись, я подхожу к столу и покупаю три свечки. Оглядываюсь по сторонам, не зная, куда их поставить.

— Вы не подскажите… — обращаюсь к служительнице церкви.

— Ты во здравие хочешь поставить, или за упокой? — спрашивает худощавого телосложения женщина. Загорелая кожа, видимо от многолетней работы на открытом воздухе, покрыта сеткой мелких морщинок. Рукава платья закатаны до локтей, руки кажутся нездорово тонкими, усохшими.

— За упокой, — отвечаю я, глядя в выцветшие, с пожелтевшими белками глаза.

— Пойдем, поставим вместе.

Она выходит из-за стола с тремя свечками в руке и жестом указывает направо.

— Ты, наверно, дедушке с бабушкой ставишь? — спрашивает она по дороге к заупокойному каноннику.

— Нет, маме с папой.

— Ну что ж, — вздыхает она, — так бывает. Правильно когда дети ставят родителям, а не наоборот, как я… А третью кому?

— Ребенку, — с трудом сглатываю слезы.

— Маленький совсем был? — обводит меня увлажнившимися глазами она.

Я киваю, отводя взгляд.

— Мои сыновья до совершеннолетия дожили. Думала, все у них только начинается, но Господь решил по-иному.

— Как они умерли? — настораживаюсь я.

— Оба не своей смертью. Что случилось с твоим ребенком? Болезнь?

— Травма головы.

— Бедный малыш. Как его угораздило?

— Не знаю, — вытираю сгибом локтя набежавшие слезы, — меня даже не было рядом. Ребенок умирал, а я в это время спокойно спала. Когда меня разбудили и сказали, что произошло, я даже не поняла, о ком идет речь.

— Я тоже была далеко от своих мальчиков и ни о чем не подозревала, когда они умирали. Старший сын попал в горячую точку, больше я его не видела. Сказали, подорвался на мине. Не представляю, чем я занималась в тот момент, когда его не стало. Мне даже не разрешили открыть гроб, не дали по-человечески проститься.

— А младший?

Женщина отводит глаза, задетая моим любопытством. Осознав свою ошибку, я стараюсь поддержать разговор:

— Если бы у меня один из сыновей погиб на войне, я ни за что не отпустила бы второго в армию.

— Я и не отпустила, — качает она головой, снова глядя мне в глаза, — а зря. Он погиб на работе. Устанавливал антенну, упал с крыши двухэтажного дома прямо на недостроенный гараж. Напоролся на арматуру. Прожил еще полчаса, но нам с его отцом сообщили уже после.

— Какой ужас… — придумываю, как подвести разговор к Олегу, но отбросив нескладную ложь, приходящую на ум, спрашиваю напрямик: — Виновного в его смерти наказали?

— Разве кто-то виноват? Бог дает человеку жизнь и забирает ее, когда посчитает нужным. Он знает, что лучше для моего сыночка.

— А как же его напарник? Разве кто-то не должен был его подстраховывать.

— Мастер сидел в доме, проверял сигнал на телевизоре. Муж хотел подать на предприятие в суд. В тот день шел сильный дождь, а нашего Артура все равно отправили на крышу.

— Почему не подал? Возможно, мастер заставил Артура рисковать жизнью.

— Не успел. Сердце не выдержало. Аркаша пережил обоих детей, как и я. Схоронил младшенького и сам отправился следом, в лучший мир. Думала, Бог и меня заберет на небеса, ан нет, два месяца уже живу одна, как перст. Да разве живу? Пережидаю.

— Вы правы, — поджигаю по очереди свечи и, подержав над огнем, ставлю перед распятием на квадратный канонник, — ваш муж сейчас в лучшем месте.

— Он там не одинок. Рядом оба сына. Настанет мой черед, и я присоединюсь к ним. Остается только ждать, когда Господь позволит мне воссоединиться с семьей.

Я глажу мать Артура по плечу и всматриваюсь в ее умиротворенное лицо. Каждая складка на нем кажется смирившейся с неизбежностью. Возможно, ее психика не перенесла потери сыновей и мужа, женщина погрузилась в религию и отгородилась от реальности, но она точно не сошла с ума настолько, чтобы убить пятилетнего ребенка. Стоя рядом с ней, я кожей чувствую исходящее от нее спокойствие. Теория Игоря абсурдна. В детективном романе написали бы, что мы пошли по ложному следу. Игорь зря взламывает замок — в этом доме нам делать нечего. Нужно срочно его остановить.

— А ты, милая моя, — берет меня за руку мать Артура, — должна жить! Слышишь?

Я киваю, стараясь высвободить ладонь. Она принимает мой жест за рукопожатие и притягивает меня к себе, чтобы прошептать на ухо:

— Ты должна произвести на свет еще одного малыша и начать жизнь заново. Ты же еще такая молоденькая! Я вообще родила Артура в тридцать семь. Правда, зачать получилось не сразу. Мне помогла одна молитва. Пойдем, я тебе ее дам.

Она тянет меня за руку через весь храм обратно к столу.

— У родителей Александра Свирского было много отпрысков, — говорит она, листая толстую книгу, — но однажды их деторождение прекратилось. Они стали молить Бога, чтобы Он даровал им сына на утешение и поддержку в старости лет. Плодом их молитв был Александр Свирский. Этому святому молятся, чтобы иметь сыновей. Вот, перепиши!

Она поворачивает ко мне книгу. Я беру листок и ручку со стола и собираюсь наскоро переписать текст, когда взгляд цепляется за незнакомые символы, то и дело мелькающие среди обычной кириллицы. Мать Артура замечает мое замешательство.

— Это церковно-славянский язык. Дома у меня есть эта молитва, напечатанная русскими буквами, да еще с кратким толкованием на обороте. Пойдем, здесь недалеко.

Она захлопывает книгу и торопится на улицу. Мне остается только молиться, чтобы Игорю не удалось взломать замок. Выйдя следом за ней на улицу, я с надеждой оглядываюсь на мотоцикл, но рядом никого нет. Я уже представляю себе Игоря с застрявшей в замке отверткой, когда из-за косматых ветвей плакучей ивы показывается крыльцо. Слава Богу, пусто! Мать Артура открывает дверь, пропуская меня вперед. В доме сильно пахнет чем-то сладковатым. От дурманящего аромата голова идет кругом, но постепенно я привыкаю.

Женщина берет меня за руку и ведет через весь дом в угловую спальню. Каблуки стучат по вымытым до блеска полам. Хочется снять туфли, но я не рискую отклониться от курса. Обстановка спальне, как и в других комнатах, бедная. На самодельной деревянной мебели ни пылинки. Странно смотреть на вещи и понимать, что человека, создавшего их, уже нет. Мать Артура открывает шкаф и достает старенький картонный альбом со сложенными внутри детскими фотографиями. Мельком я оглядываю немногочисленную одежду хозяина комнаты: аккуратно сложенные футболки и единственные джинсы на вешалке.

— Это спальня одного из ваших сыновей?

— Да, сначала здесь жил Егор, — кладет альбом на стол и склоняется над черно-белыми фотографиями женщина, — а когда брата не стало, спальню занял Артур.

Я осматриваюсь. В комнате нет привычного для большинства сверстников Артура компьютера и, судя по расстановке мебели, никогда не было. Слева над входом висит икона, а из-за двери выглядывает прижатый к стене Игорь. Я чуть не вскрикиваю от неожиданности, но успеваю вовремя прикрыть ладонью рот.

— Вот она, — отрывает взгляд от альбома мать Артура и протягивает мне листок с молитвой. — Берите, мне она больше не пригодится.

— Спасибо, — сглатываю ком в горле. — Можно посмотреть фотографии? Кто на них?

— В основном Артур, — вновь склоняется над альбомом она. — Фотографий с Егором совсем мало. Когда рос старший сын, мы не задумывались о том, как быстро все проходит.

Я кладу левую руку матери Артура на плечо, а правой машу Игорю.

— Какой красавчик! — говорю я, стараясь заглушить шаги за спиной. — Девочки его, наверно, обожали.

— Я бы не сказала, — качает головой женщина. — Артур тяжело сходился с людьми. В школе его не любили, в колледже он не завел ни друзей, ни подружки. На работе отношения тоже не ладились.

— Он всем с вами делился?

— Нет, никогда. Я сама замечала. Не трудно догадаться, когда твой сыночек приходит из школы в синяках, или сидит вечерами после колледжа дома. Пока маленький был, мы с его папой хотели заступиться, но Артур не выдал обидчиков. Пришли в школу, а кого ругать — не знаем.

— С синяками сразу понятно, но почему вы решили, что у него не ладились отношения с коллегами?

— Не знаю на счет коллег, но вот с мастером у него были проблемы. Однажды я даже слышала, как Артур, в телефонном разговоре, повысил на него голос, — кивает она на мобильный, лежащий на краю стола.

— Артур кричал на мастера?

— Не кричал, скорее, грозил.

— Чем подчиненный может грозить начальнику? — улыбаюсь я, косясь на дверь.

— Да ерундой, — пожимает плечами она, — обещал позвонить его жене. Я растолковала ему, что так с начальством не разговаривают. Думаю, он понял и больше себе такого не позволял. По крайней мере, я не слышала.

Зачем Артур собирался мне позвонить? Вопрос чуть не слетает с губ, но я успеваю опомниться. Из-за двери больше никто не выглядывает. Надеюсь, Игорю удалось выйти из дома. Еще раз обвожу комнату взглядом. Несколько книг на полке, потрепанная одежда в шкафу, икона на стене и… мобильный телефон современной модели на столе. Сколько, интересно, может стоить такой аппарат? Вряд ли он по карману хозяину этой комнаты. Возможно тот, кто подарил ему мобильный, мог отомстить Олегу. Хорошо бы просмотреть телефонную книгу и узнать, с кем общался Артур. Пока женщина перелистывает оставшиеся фотографии, я незаметно подхватываю телефон и прикрываю его листком.

— Мне пора. Большое спасибо за молитву.

— Да, да, — кивает женщина. — Если понадобится что-нибудь еще — приходите, не стесняйтесь.

— Обязательно, — иду к выходу.

— И просто так заходите, — добавляет она уже на пороге. — У меня редко бывают гости.

Обнимаю женщину на прощание и отворачиваюсь, чтобы не встретиться с ней взглядом. Стремительным шагом направляюсь к мотоциклу. Я приеду, обещаю. Как только разберусь в этой страшной истории, приеду и все верну. Слезы застилают глаза, все вокруг кажется искаженным и размытым. На ощупь добираюсь до мотоцикла и падаю на сиденье.

— Я думала, нет ничего страшнее смерти родителей, но похоронить двоих детей…

Влага переливается через край. Руки сами тянутся к Игорю. Он прижимает мою голову к своему плечу и гладит по волосам. Рукав его рубашки промокает, я прилипаю к ней щекой. Становится легче, вылившиеся слезы больше не давят, омытые глаза снова видят мир светлым. Отстранившись, протягиваю Игорю листок с молитвой и телефон. Он раскрывает рот от удивления и с минуту решает, стоит ли шутить в такой момент.

— Да ты настоящая домушница! Зашла в гости с пустыми руками, а вышла с мобилой.

— Гореть мне за это в аду. Украла у бедной женщины последнее напоминание о сыне. Мать Артура не убивала Катю, точно.

— Откуда ты знаешь, на что способен человек, потерявший двоих сыновей? Вдруг она сдвинулась?

— В другую сторону.

— В какую еще другую сторону?

— Подалась в религию.

— В религию? После такого… — качает головой Игорь. — Я бы скорее проклял всех и вся…

— Она верит, что Бог забрал сыновей ради их же блага. Молится и ждет, когда сможет к ним присоединиться.

— Это она тебе сказала про благо?

— Главное не то, что она сказала, а то, что я сама в ней разглядела. Я уверена, она не убивала Катю. Иначе она давно наложила бы руки и на себя.

— Тогда кто мог отомстить за Артура? Отец?

— Он собирался подать в суд, но не на Олега, а на предприятие.

— Почему? Разве он не хотел наказать убийцу?

— Олег не мог столкнуть парня с крыши. Он сидел в доме и настраивал телевизор.

— Допустим, с судом ничего не вышло. Тогда отец Артура решил…

— Ничего он не решил. Отец Артура умер два месяца назад. Мать сказала, что осталась совсем одна. Получается, никто из родственников не мог отомстить за парня.

— Значит, у нас нет никаких зацепок, — складывает руки на груди Игорь.

— Кое-что есть, — оглядываюсь на дом я. — Мать слышала, как Артур ругался по телефону с Олегом.

— Думаешь, парень записывал разговоры?

— Дело не в этом. Артур грозился позвонить мне.

— Она так и сказала?! Что ты ей наговорила?

— Только правду.

— Тогда надо сматываться. Она уже сто раз могла позвонить в полицию.

— Успокойся, я не представилась. Она всего лишь слышала, как Артур говорил мастеру, что позвонит его жене.

— Интересно, зачем?

— Меня больше интересует сам телефон.

— Смартфон, последняя модель, — поворачивает мобильник в руке Игорь. — Дорогая штучка.

— Вот именно! Похоже это единственная ценная вещь в доме.

— А я-то думаю, почему ты телек не вынесла.

— Судя по комнате, с деньгами у Артура было худо. Откуда навороченный телефон?

— Может, он зарплату год откладывал?

— Он работал месяца три, не больше. С зарплатой помощника такой мобильник не купишь. Даже Олег столько не зарабатывает.

— Откуда ты знаешь? Вдруг он тебя обманывает, — говорит Игорь, но, увидев, как изменилось выражение моего лица, меняет тему: — Надо отсюда валить. Сомневаюсь, что тебе удалось столько всего узнать и не спалиться.

— Можешь не сомневаться, — уступаю место на сиденье Игорю.

— И тебе ни разу не пришлось соврать?

— Ни разу.

— Ты и правда не дура, — качает головой Игорь и садится на мотоцикл.

Я надеваю шлем и сажусь сзади. Прижимаюсь грудью к спине Игоря, чувствуя сквозь тонкую рубашку, как бьется его сердце. От шеи пахнет загорелой кожей. Рукам, сцепленным у него на животе, передается вибрация. Кажется, рев двигателя доносится из груди Игоря, а не из мотоцикла. Плавное движение резко прерывается. Ноги Игоря опускаются на землю, он снимает шлем и поворачивается ко мне.

— Вставай.

— Зачем?

— Вставай с мотоцикла!

Его глаза полны уверенности, голос непреклонен. Остается только повиноваться. Я встаю и жду дальнейших указаний.

— А теперь садись на мое место. Обратно повезешь нас ты.

— Но я не умею водить, а еще у меня правая ладонь не сжимается…

— Мы ехали сюда полтора часа, я устал. Предложишь отдохнуть по-другому? Заодно можешь отработать потраченный бензин, — вокруг его глаз собирается стайка игривых морщинок, ямочки на щеках подмигивают в такт смеху. — Везешь, или отрабатываешь?

— Везу! Только предупреждаю: если разобьемся, в ад отправишься следом за мной.

— За тобой хоть в тюрьму, моя хрупкая домушница!

Я уверенным движением заправской байкерши закидываю ногу, усаживаюсь на мотоцикл и… даже не представляю, что делать дальше.

— Эй, погоди! Меня не забудь, — садится сзади Игорь. — Выпрями спину, положи руки на рукоятки руля. Вот так.

Я ощущаю нагретую ладонями Игоря поверхность, поглаживаю рукоятки.

— Согни локти, прижми немного к груди. Поставь ступни на подножки. Молодец!

Благодаря его подбадриваниям я чувствую себя за рулем удобно. Тело расковано, мысли спокойны.

— Что дальше? — спрашиваю я в нетерпении.

Игорь поворачивает ключ, мотоцикл начинает вибрировать и издавать приятные моему слуху звуки.

— Видишь под левой рукой рычаг сцепления? Выжимай, не бойся. Теперь плавно, носком туфли, включи первую передачу. Вот так. Поставь ногу на землю.

— Ух ты, получилось! Даже на каблуках!

— Поверни правую ручку. Совсем чуть-чуть!

— Не могу, пальцы не слушаются.

— Давай вместе.

Игорь кладет ладонь на мою руку. Мотоцикл ревет в предвкушении поездки.

— Теперь медленно отпускай сцепление.

Неожиданно мотоцикл дергается, как будто собирается вот-вот из-под меня выскользнуть.

— Все хорошо, — успокаивает Игорь. — Прибавь газу.

Мотоцикл медленно едет вперед. Я отпускаю сцепление. Игорь сжимает мою ладонь, мы снова поворачиваем ручку газа. Мотоцикл набирает скорость. Ветер гонит раскаленные докрасна облака, как будто старается приблизить сумерки. Солнце, как кусок растопленного на сковородке масла, плывет по фиолетовому небу. Пыль от проселочной дороги дробью ударяется о голые ноги. В очередной раз, поворачивая ручку газа, я сжимаю пальцы ног, чтобы удержать туфли. Сначала Игорь, напряженный и сосредоточенный, держится левой рукой за мотоцикл. Постепенно он расслабляется и кладет руку мне на талию. В его объятиях я кажусь себе еще тоньше. Для него я настоящая соломинка. Этим мощным, крепким рукам ничего не стоит переломить меня пополам. Но сила, заключенная внутри тела Игоря, пугает меньше слабости духа Олега.

Я оглядываюсь по сторонам, на мелькающие один за другим стволы деревьев, и понимаю, что на этот раз не жизнь проносится мимо, а я двигаюсь ей навстречу. Нужно ехать еще быстрее, чтобы обогнать неудачу и самой выбрать свою судьбу. Дорога полностью захватывает мое внимание, заставляя забыть о страхе. Я больше не боюсь скорости. Мне хочется кричать об этом в лицо будущему. Поднимаю левую руку, крик свободы вырывается из груди. Я пересекаю черту прошлого. Теперь моя жизнь изменится. Все пойдет по-другому. Я стану другой. Я буду счастлива!

Игорь подстраховывает меня — вовремя кладет руку на руль. Но только я выхожу из приступа эйфории, он снова обнимает меня за талию. Я впервые управляю своей жизнью и могу изменить ее. Поверну туда, куда захочу. Стоит приложить достаточно усилий, и я доберусь до любой цели. Больше никаких сомнений. Я оставляю их позади, а с собой беру только уверенность в успехе.

Мы подъезжаем к основной дороге. Я поворачиваю голову и стараюсь перекричать рев мотора:

— Хочу еще!

Игорь помогает мне развернуть мотоцикл, и мы едем в обратную сторону. Я продолжаю наслаждаться только что приобретенной уверенностью, самостоятельно выбираю, в какой поворот свернуть на этот раз. Все выходит само собой, мотоцикл не просто слушается, он продолжает любое мое движение. Постепенно я привыкаю к управлению, получается одновременно вести мотоцикл и оглядываться по сторонам. Несмотря на большую протяженность, местность становится знакомой. Теперь я без труда ориентируюсь в поворотах и, когда вокруг угрожающе темнеет, направляюсь в сторону главной дороги.

— Останови! — кричит Игорь.

Тормозить я пока не умею, но Игорь без труда руководит моими движениями. На секунду мне становится обидно. Я хорошо справилась с сельской дорогой и не подвела бы Игоря в городе. Но он, конечно, прав. Мне еще рано выезжать на оживленную трассу.

— Хочу кое-куда заглянуть, — оправдывается Игорь, садясь за руль.

Я пересаживаюсь назад и продолжаю наслаждаться поездкой. Быть пассажиром не так уж плохо. В этом есть свои плюсы. Например, я могу без риска для жизни любоваться отголосками заката. Мы заезжаем в город, но вместо того, чтобы свернуть в поворот к нашей улице, направляемся в центр. Мотоцикл маневрирует между стоящими в пробке у сломанного светофора машинами и, сделав небольшой круг, оказывается во дворе жилой пятиэтажки.

— Зачем мы сюда приехали? — спрашиваю Игоря, не снимая шлем.

— Сказал же, хочу кое-куда зайти, — кивает он в сторону крайнего подъезда.

— Я туда не пойду!

— Брось, мы на минутку. Что тебе стоит?

— Ты знаешь!

— Тише! — шепчет он с таким видом, как будто это я веду себя неадекватно.

— Здесь живет моя свекровь. Может, ты забыл?

— Конечно, я помню. Иначе, зачем нам сюда приезжать?

— Понятия не имею, что тебе от нее надо, но я в этот подъезд не войду.

— Как хочешь, — пожимает плечами Игорь. — Можешь оставаться здесь и ждать, пока мимо не проедет полицейская машина.

Вряд ли они меня узнают. Но проверять это еще раз мне совсем не хочется, поэтому я снимаю шлем и плетусь вслед за Игорем. В конце концов, что может угрожать мне в подъезде? Свекровь почти наверняка сидит дома и смотрит телевизор, а Игорь хоть и без тормозов, но не настолько отмороженный, чтобы звонить ей в дверь. По крайней мере, я на это надеюсь.

— Стой здесь, — говорит он, когда мы поднимаемся на пятый этаж.

Я замираю на верхней ступеньке, в шаге от двери в квартиру свекрови. Нога зависает над ее ковриком. Коричневый лоскут из ковровой дорожки, которую я подарила ей в первый год брака с Олегом. Удивительно, как она вообще сохранила это напоминание обо мне. Наверно ей доставляет удовольствие каждый день представлять на месте коврика мое лицо и вытирать об него ноги. В груди холодеет, когда я поднимаю глаза на Игоря. Он открыл электрический щит и голыми руками берется за провода.

— Что ты делаешь?!

— Не знаешь, где ее пробки? — спрашивает он и, не дожидаясь ответа, вырубает ближние. — Надеюсь, это они.

Игорь захлопывает щит и отпрыгивает ко мне на ступеньку. За дверью раздаются торопливые шаги и недовольный голос свекрови. Я закрываю лицо ладонями, но Игорь берет меня за запястья и опускает мои руки. Щелчок замка, дверь открывается. Игорь прижимает меня к стене и впивается губами в мой приоткрытый от изумления рот. От прикосновения его языка у меня перехватывает дыхание.

— Молодежь! — выходит на площадку свекровь. — Совсем стыд потеряли!

Она с размаху захлопывает дверь. Краем глаза я вижу, как Игорь успевает просунуть в щель руку. Его зубы впиваются мне в нижнюю губу, из груди доносится тихий стон. Боль, сквозь опухоль в губе, пронзает передние зубы. Свекровь стучит в соседнюю дверь и, вталкивая опешившую хозяйку вглубь прихожей, заявляет:

— Я досмотрю у тебя сериал. В моей квартире отключили электричество.

— Твою свекровь! — вытаскивает прижатую руку Игорь, когда за соседкой закрывается дверь.

— Так тебе и надо, — облизываю ноющие то ли от поцелуя, то ли от зубов Игоря губы.

— Зато замок не захлопнулся, — открывает он дверь в квартиру свекрови. — Пошли.

— Нет! — упираюсь в дверной косяк. — Вдруг она вернется?

— Не вернется. Сериал начинается сразу после выпуска новостей. У нас есть минимум полчаса.

— Для чего?

— Для поиска улик.

Поднимаю глаза к потолку, но захожу в квартиру. Какой смысл отступать? Пусть лучше Игорь раз и навсегда убедится, что моя свекровь не убивала Катю, и больше не пристает ко мне со своей дурацкой теорией.

В квартире свекрови я была всего пару раз. Заходила в прихожую, когда приводила Катю в гости к бабушке. Мне знакомы красные с золотом обои и декоративный электрический камин советского образца, который свекровь использует вместо тумбочки. Следующая комната, служащая в квартире одновременно гостиной и спальней, кажется инородной. Обстановка здесь скорее напоминает салон светской дамы восемнадцатого века, чем зал семидесятилетней старушки. Но, стоит присмотреться, предметы интерьера оказываются всего лишь дешевой стилизацией под старину, как и камин из советских времен.

На каждой плоской и твердой поверхности, включая журнальный столик и даже подлокотники дивана, стоят рамки с фотографиями. Это не привычная галерея бабушки, с детьми и внуками, или давно умершим мужем. На всех фотографиях только одно лицо — молодой Ольги Семеновны. Вот она в юности. Вот уже повзрослевшая, но все еще не утратившая детской миловидности. Вот и единственная групповая фотография, где она окружена десятками малышей. Наверно, ее первый выпуск. На этой фотографии ее нос уже заострился, так же, как и посуровел взгляд. Несмотря на правильные черты лица, внешность молодой матери Олега кажется непривлекательной, даже отталкивающей. Наверно, наружу пробивается отвратительный характер, а может это только мое, предвзятое мнение? В любом случае, Ольга Семеновна считала себя красавицей, раз каждый день продолжает любоваться безвозвратно утерянной молодостью.

— Только погляди! — сует мне в лицо целлофановый пакет Игорь. — Это же Катькин цвет волос!

— Да, это ее волосы, — нехотя беру в руки пакет с локонами.

— Она убила внучку и вырвала у нее клок волос. Чертова фетишистка! Вот и первая улика.

— Это волосы новорожденной. Их сохраняют на случай порчи. По ним снимают сглаз, или что-то вроде того. Обычное суеверие. Знаешь, что странно?

— Ну?!

— В квартире нет ни одной семейной фотографии. Допустим, Ольга Семеновна не хочет видеть себя постаревшей, поэтому прячет снимки с сыном и внучкой, но где, в таком случае, свадебные фото?

— Откуда им взяться? — пожимает плечами Игорь. — Свадьбы-то не было.

— Разве папа Олега не умер во время медового месяца?

— И да, и нет.

— Как это?

— Легенда гласит, что перед свадьбой жених заболел, поэтому торжество пришлось отменить. Молодые расписались и уехали на воды. Там мужу Ольги Семеновны стало еще хуже. Домой она вернулась в черном и с животом.

— Бедная…

— Еще бы, в те времена это называли «принести в подоле».

— Не правда, она же вдова!

— При живом муже.

— Не понимаю.

— Точнее, вообще без мужа. Когда нам было лет по десять, покойный папа Олега вернулся в город за наследством, живой и невредимый.

— Ничего себе! Выходит, он не умер на водах?

— Выходит, его там и не было. Развел невесту перед свадьбой, заделал ребеночка и свалил. По тем временам, неслыханный позор. Представляю, как Олег расстроился, когда встретил мертвого папашку.

— Скорее обрадовался. Какой-никакой, а отец.

— Сомневаюсь. Дело даже не в отце. Олег так превозносил мать, разве что не молился на нее. Вряд ли он обрадовался, когда узнал про ее грехопадение. Ладно, — Игорь забирает у меня пакет с волосами, — пойду искать дальше. Ты, между прочим, тоже могла бы помочь.

— Чем? Рыться в грязном белье Ольги Семеновны?

— Корзина в ванной, — показывает он пальцем на дверь.

Я качаю головой и нехотя иду в ванную. Теперь понятно, почему Ольга Семеновна не одобрила выбор Олега. После перенесенного позора, стерильная репутация для нее важнее счастья сына. Поэтому же Олег до сих пор от меня и не избавился. Что может быть хуже невестки из детдома? Только разведенный сын. Страшно представить, с какими противоречиями Ольга Семеновна жила последние два года, мечтая одновременно избавиться от меня и боясь скандала из-за развода. После смерти Кати, я больше не член семьи, а авантюристка, которая втерлась в доверие и убила ребенка.

Ванная комната с первого взгляда производит впечатление не старинной, а старой. Если бы ни ряды кремов в полке над умывальником, она могла бы соответствовать возрасту свекрови. Я поднимаю плетеную крышку пластмассовой корзины, пальцы прилипают к подъеденной временем поверхности. В нос ударяет кисловатый запах нестиранного белья. Меньше всего хочется прикасаться к одежде свекрови. Хитрец Игорь подсунул мне самую грязную работу. Заматываю руку в подол Ириного платья и бесцельно ворошу ею в корзине. Сверху лежит серая вязаная кофта, под ней юбка того же цвета, но на тон темнее. Меня начинает подташнивать, когда я добираюсь до слоя с нижним бельем. Первой замечаю сорочку, а из-под нее высовывается лямка бюстгальтера. Наверно это вся одежда, которую она надевала в день смерти Кати. Будь у меня возможность, я бы тоже скинула с себя платье, в котором провела последние дни, но не оставила бы его в корзине, а сожгла.

В глаза бросаются бурые пятна на бледно-розовой выцветшей от частых стирок сорочке. Отдергиваю руку и всем телом отстраняюсь от корзины с бельем. Непонятно, откуда у меня появляется такая уверенность, но я не сомневаюсь — это пятна Катиной крови. Перебарываю отвращение и, подцепив мизинцем лямку, вытаскиваю сорочку из корзины. Кровь подчеркивает текстуру шелка и узор кружева, окантовывающего лиф. Если бы пятна остались на подоле, этому можно было бы найти логическое объяснение. Свекровь могла встать на колени рядом с телом Кати и запачкаться. Но как кровь добралась до лифа сорочки? Я кладу находку на пол и вытаскиваю из корзины вязаную кофту. Она совершенно чистая. Получается, Ольга Семеновна сняла ее и прижала мертвую Катю к груди?

— Ничего себе! — раздается голос Игоря у меня за спиной. — Сколько кровищи! После этого ты будешь говорить, что бабка не при делах?

— Буду, — стараюсь придать голосу больше уверенности, чем есть на самом деле. — Она нашла мертвую Катю и целый день провела возле ее трупа. У нее был миллион возможностей испачкать одежду.

— Только не нижнее белье!

— Почему нет? Может, она специально сняла кофту перед тем, как обнять Катю.

— Захотела приласкать труп? Как же!

— Даже у самого бесчувственного человека может проснуться сострадание при виде убитого ребенка.

— Думай, как хочешь, — протягивает мне листок Игорь и, нагнувшись, поднимает сорочку, — но я возьму это с собой, пока она не успела избавиться от главной улики.

— Что за бумажка?

— Квитанция от юриста, — кивает он на листок. — Бабка заранее наняла себе адвоката.

— Скорее изменила завещание. Она составила его перед нашей с Олегом свадьбой. Сообщила мне перед росписью, что квартира, дом и остальное имущество достанутся Кате. Наверно надеялась, что я передумаю выходить за Олега, когда узнаю, что дом записан не на него.

— С чего бы ей теперь включать тебя в завещание?

— Она меня и не включала, а переписала на Олега. Внучка умерла, все переходит к сыну.

— Что и требовалось доказать! Квитанция оплачена два месяца назад, значит, бабка заранее планировала убить внучку.

— Постой, — пробегаюсь взглядом по листку. — Свекровь составила завещание у знакомого нотариуса, а фамилию на квитанции я вижу в первый раз.

— Значит, все-таки наняла адвоката.

Я качаю головой и замираю. Игорь собирается выйти из ванной, но, посмотрев на меня, останавливается. Из прихожей доносится протяжный скрип. На секунду все затихает, а потом повторяется скрип и щелкает дверной замок. Я вжимаю голову в плечи, ожидая услышать шаги. В квартире становится так тихо, что даже в ванной слышно, как во двор заезжает машина. Игорь выглядывает в коридор.

— Никого нет, — говорит он, переступая порог. — Наверно ветер гуляет.

— Ага, сквозняк сначала приоткрыл, а потом тихонько закрыл дверь. Ольга Семеновна не дура, — поднимаюсь с пола и выхожу в прихожую. — Она наверняка сразу почувствовала неладное и вызвала полицию, а теперь приходила удостовериться, что в квартире кто-то есть.

— Вряд ли. Но мы все равно нашли, что хотели. Пора смываться.

Игорь медленно открывает входную дверь, и я убеждаюсь в своей правоте — снова повторяется тот же скрип. Мы выглядываем на лестничную площадку и, убедившись, что там никого нет, выходим из квартиры. Игорь закрывает дверь, внутри срабатывает автоматическая защелка. Если бы такой же замок стоял в двери Олега, Катя сейчас была бы жива. Не время об этом думать. Мы несемся вниз по лестнице, когда дверь в подъезд с грохотом ударяется о стену. С первого этажа доносятся навсегда врезавшиеся в память голоса двух полицейских.

— Старая маразматичка, — говорит тот, что запомнился мне длинными, не под стать телу, руками. — Говорит, кто-то вырубил электричество и забрался к ней в квартиру. Небось, пробки выбило, а ей уже привидения мерещатся.

Мы останавливаемся, но голоса с каждой секундой приближаются.

— Надо п-переквалифицироваться в т-таксисты, — вздыхает его напарник, поднимаясь к нам на площадку. — Им всегда п-платят за ложные в-вызовы.

На этот раз я сама прислоняюсь к стене и притягиваю к себе запаниковавшего Игоря. Полицейские замедляют возле нас шаг. Что, если свекровь рассказала им про целующуюся парочку? Стоило придумать что-то новое. Почему Игорь не предусмотрел это заранее? Зачем вообще надо было меня сюда приводить? Пока я думаю об этом, губы Игоря, поначалу напряженные, смягчаются. Кажется, он вовсе забыл, где мы находимся и, не замечая проходящих рядом полицейских, наслаждается поцелуем. То ли от ощущения опасности, то ли от ласковых прикосновений губ Игоря, у меня захватывает дух.

— Вот и мы с Галькой так же зажимались, — поднимается на следующий лестничный пролет длиннорукий. — Бывало, по-тихому, чтобы соседи не увидели, просуну ей руку под блузку… Эх, молодость! А теперь дети, служба. Никакой романтики.

Напарник поднимается следом и оба полицейских скрываются из виду. Я с трудом отстраняю Игоря и, взяв его за руку, тащу вниз. Лучше не дожидаться, пока свекровь расскажет полицейским все подробности, включая влюбленную парочку. После такого, они могут ей поверить. На свежем воздухе Игорь приходит в себя и садится за руль мотоцикла. Мы быстро едем в сторону дома. Дома… Интересно, какое из двух соседних зданий стало для меня роднее? Дом Олега, в котором я прожила два напряженных, полных страха года, или Игоря, в котором провела всего одну ночь? Ответ выдает мое сердце, когда мы подъезжаем к нужной улице. При виде железного забора оно начинает отбивать африканский ритм и успокаивается, только когда мы сворачиваем к гаражу.

Пока Игорь возится с замком, я гадаю, почему он все-таки ввязался в мои неприятности. Может, я ему нравлюсь? Или настолько отвратителен Олег, избивающий жену? Вдруг он просто не решается мне отказать? Конечно, я навязалась на его голову, а он стесняется послать меня куда подальше. Бедняга. Если меня поймают, Игоря могут посадить за укрывание преступника, или даже за соучастие в убийстве. Он хороший человек и не должен из-за этого страдать. Что делать? Мне больше некуда идти. Не представляю, как справиться в одиночку. В любом случае, моя беспомощность — не повод ломать Игорю жизнь.

— Верни мне, пожалуйста, телефон Артура, — говорю я.

— Он разряжен. У меня где-то была зарядка от плеера. Будем надеяться, подойдет.

— Если можешь, одолжи мне ее на пару дней.

Игорь отворяет дверь и оглядывается.

— Куда это ты собралась?

— Я и так отняла у тебя целые сутки. Ты, наверно, должен работать…

— Я хозяин, могу и прогулять.

— Пойми, это очень опасно. Полицейские ищут меня по всему городу и если найдут…

— В моем доме не найдут.

— Почему ты так уверен? Вдруг кто-то из соседей меня видел?

— Ну и что? Я к себе в дом никого не впущу.

— А если придут с обыском?

— Для обыска нужен ордер. Чтобы его получить одних сплетен мало.

— Если меня поймают, ты станешь сообщником.

— Дин, завязывай лицемерить.

— Что?! Я не лицемерю, я за тебя переживаю!

— Тогда, ты все-таки дура, — качает головой Игорь. — То боишься обмануть мать Артура, то волнуешь, что я стану сообщником. Мы с ней взрослые люди, способные позаботиться о себе сами. Не думай о нас, побеспокойся лучше о себе. Не жди, пока кто-то сделает это за тебя.

Собираюсь что-то ответить на необоснованные обвинения, но последние слова Игоря лишают меня дара речи. Он прав. Я думаю о ком угодно, кроме себя. Пора окончательно принять ответственность за свою жизнь. Я должна научиться в первую очередь заботиться о себе, а уже потом об окружающих.

— Я знаю, — сжимает мои плечи Игорь, — ты не убивала Катьку. В каком преступлении я могу стать сообщником?

— Господи, даже я в этом не уверена…

— А вот это уже преступление, — поднимает указательный палец он. — И тебе придется понести за него суровое наказание.

Его губы сжимаются в строгую полоску, и только уголки глаз выдают усмешку.

— Марш в дом! Ужин сегодня готовишь ты.

— Хорошо.

Я с облегчением вздыхаю и переступаю порог. Даже не представляю, где бы я ночевала, если бы ушла из этого дома. Кого бы я стала винить, оказавшись ночью одна на улице: мужа-садиста, погибших родителей, бестолковых полицейских или Игоря? Всех, кроме себя, а зря.

— Вот так улов, — Игорь выкладывает все наши сегодняшние находки на стол в центре комнаты.

— Может, не стоит класть ее на стол? — поднимаю за лямку окровавленную сорочку.

— Не трогай, пусть пока лежит. Завтра утром отвезу ее в полицию.

— В полицию?! — опускаюсь на диван. — Как ты объяснишь, где ее взял?

— Не знаю, — зевает Игорь. — Напишу анонимную записку и подброшу под дверь.

— Проще сразу выкинуть в мусорный бак. Думаешь, в полиции станут проверять, чья это сорочка?

— Твои предложения?

— Давай оставим в покое мою свекровь и просмотрим телефон Артура.

— Мало того, что дура, еще и трусиха!

— Зато ты чересчур смелый.

— По крайней мере, я не теряю сознание при виде собственной свекрови.

Игорь прикладывает ладонь ко лбу и валится на диван. Раздается душераздирающий вопль. Игорь с визгом подскакивает на ноги, из-под его поясницы выкатывается рыжий меховой клубок. Кот сверкает зелеными фонарями глаз и шипением осуждает его легкомысленное поведение.

— Байк!!! Я кому говорил, не смей спать на диване! Марш в корзинку.

Кот, подметая хвостом пол, плетется в сторону ванной.

— Байк?

— Я люблю мотоциклы, — разводит руками Игорь и кричит Байку в след: — а кошек терпеть не могу!

— Зачем, тогда, завел?

— Ни кого я не заводил. Он сам завелся, меня не спрашивал.

— Как это?

— «Кладбище домашних животных» смотрела?

— Читала.

— Вот и у меня так же. На дороге, возле мотосервиса, какой-то придурок на шестерке сбил кота. Тетка из дома напротив взяла и кинула мне его под дверь. Говорит: это твои клиенты задавили, ты и хорони. Идиотка, не может машину от байка отличить. И что ты думаешь? Засунул труп в мешок для мусора, за спину закинул, понес закапывать, а котяра по дороге пришел в себя. Всю спину мне, засранец, расцарапал.

Вместо того чтобы посочувствовать Игорю, я сгибаюсь пополам от смеха и валюсь на бок.

— Ладно, пойду искать зарядку.

Игорь выходит из комнаты, а я осматриваю стол с находками. Чувство удовлетворения от проделанной работы сменяется ужасом, когда взгляд снова натыкается на пятна крови. Зажмуриваюсь, в надежде, что кровь исчезнет сама собой. С закрытыми глазами все ощущения обостряются: уставшие ноги гудят, руки болят от напряжения при вождении мотоцикла, в ушах стоит гул. Я стараюсь расслабиться, веки на секунду размыкаются, в глаза проникает свет. Я моргаю и снова погружаюсь в полумрак.

Бессовестные солнечные лучи лезут в глаза, сонные веки размыкаются. Я оглядываюсь по сторонам, взгляд бегает по опрокинутой вверх ногами комнате в поисках знакомых предметов. Понять, где нахожусь, удается только сидя, когда пол и потолок снова меняются местами. Свежий воздух и физические усилия промотали вчера всю мою энергию. За ночь разум отдохнул, а тело на изгибистом диване только сильнее разнылось. На часах девять утра. Самое время встать и приготовить для Игоря благодарственный завтрак, раз уж обещанный ужин я проспала. Вряд ли мне удастся блюдо, способное окупить все неудобства, которые я ему причинила. Интересно, что он любит? Хорошо бы для начала узнать, какие продукты есть в доме.

На кухне я была дважды, но так толком и не осмотрелась. Пора наверстать упущенное. Стены, обшитые пластиком, по-настоящему белоснежны. Не ожидала такой аккуратности от холостяка. Темный, в контраст стенам, гарнитур нашпигован современной техникой. Верхние полки забиты причудливой кухонной утварью. Можно было бы сделать вывод, что хозяин — фанатичный кулинар, если бы не слой пыли на новых, кажется даже не испробованных приборах. Крышка газовой плиты опущена, вытяжка даже не подключена к розетке. На противни в духовом шкафу ни царапинки. Чувствую себя как в магазине. Из всей техники ярлык «Бывшие в употреблении» заслуживают только микроволновая печь и электрический чайник. Хотела было добавить к ним холодильник, но засомневалась — внутри оказался кусок сливочного масла и три десятка яиц. На столе заполненная до краев сахарница и блюдо с яблоками. Осталось найти немного муки и можно испечь яблочный пирог.

Это первое блюдо, которое я научилась готовить. Обычно люди начинают экспериментировать на кухне еще в детстве, чаще всего с яичницы, или макарон. Я впервые подошла к плите в восемнадцать лет. Это не преувеличение. Покидая стены детского дома, я даже не умела зажечь конфорку. Помню, в первый раз опалила пальцы и не поняла, что произошло. Ира приютила меня у себя в общежитии, я изо всех сил старалась отблагодарить ее: стирала, убирала, ходила в магазин. Последнее было настоящим испытанием. Я с трудом понимала назначение денег, и тем более не умела с ними обращаться. В день первой зарплаты потратила все до копейки, а потом целый месяц сгорала от стыда, питаясь Ириными запасами. Однажды подруга предложила вместе приготовить яблочный пирог. Рецепт запомнился на уровне рефлекса, как чиркнуть спичкой и зажечь газ.

Я дотошно проверяю полку над холодильником. Ничего, кроме пустых пачек от кукурузных хлопьев. Над раковиной только посуда. Нужно двигаться быстрее, пока Игорь не проснулся. Яблочный пирог — не самое изысканное блюдо, пусть хотя бы будет для него сюрпризом. Открываю по очереди все полки, только мельком заглядывая внутрь. Пачки с лапшой быстрого приготовления, банки от растворимого кофе, сникерсы, бисквиты в шоколаде, зефир. Значит, Игорь сластена! Тем лучше. Несколько полок с пыльной, давно не используемой посудой. Перехожу к ящикам. Вместо верхнего оказывается встроенная разделочная доска, в среднем — столовые приборы. Открываю нижний ящик и среди груды отверток и гаечных ключей замечаю то, что меньше всего ожидала увидеть — пилочку для ногтей. Не веря своим глазам, беру ее в руки и поворачиваюсь к окну, чтобы при дневном свете убедиться в реальности находки. Взгляд цепляет движение за стеклом, я тут же бросаюсь на пол. Только лежа на кафеле, понимаю, что так сильно меня напугало. Перед глазами стоит лицо свекрови.

Все пропало! Сердце бешено колотится, по горящим от ужаса щекам бегут слезы. Два самых страшных дня в моей жизни были пережиты зря. Все пройденные испытания оказались напрасными. Вместо того чтобы доказать свою невиновность, я еще больше себя подставила. Теперь точно никто не поверит, что я не убивала Катю. Иначе, зачем надо было скрываться двое суток, да еще прятаться в доме малознакомого мужчины.

Слышу стук каблуков по крыльцу и от безнадеги закрываю лицо руками. Шаги приближается, я сквозь пальцы вижу, как дверная ручка делает четверть оборота. Дверь закрыта на замок. Ура, я спасена! Но уже через мгновение в замке щелкает ключ. Из груди вырывается стон разочарования. Я опускаю голову и ударяюсь лбом о плитку. Холодный кафель отрезвляет, на ум приходит логичный вопрос: откуда у свекрови ключи от дома Игоря? Я снова поднимаю голову и, упираясь подбородком в пол, наблюдаю за медленным движением двери. Петли издают протяжный скрип, сквозняк шевелит волосы на макушке. За дверью раздается последний уверенный стук каблука, и нога в черном ботинке переступает порог. Я с мольбой поднимаю глаза на потертые джинсы, синюю толстовку и, наконец, озабоченное лицо Игоря.

— Мне лечь сверху или пристроиться рядом?

— Тише! — шепчу я.

— Прости, — отвечает он так же шепотом. — Я думал, ты изображаешь коврик.

— Там! — киваю в сторону окна.

— Там коврик, или ты хочешь, чтобы я забил соседскую собаку на подстилку?

— Моя свекровь!

— Я ее с детства терпеть не могу, но это же не повод пускать ее на коврик. Может лучше по старинке, пойдем в лес за медведем?

— Она за окном.

— Соломинка, — садится возле меня на корточки Игорь, — вставай с пола.

— Говорю тебе, за окном моя свекровь. Она меня заметила. Все пропало!

— Тебе нужно поесть. Голодные обмороки — страшная вещь. Я купил хотдоги, — протягивает ароматно пахнущий пакет Игорь.

— Ты что, меня не слышишь?! — шепотом кричу я. — За окном только что была моя свекровь. Она меня видела!

— Только что?

— Да.

— Прямо сейчас?

— Да!

— За этим окном?

— Да, да, да!

— Соломинка, я минуту назад проходил мимо окна. Там никого нет.

— Я видела ее собственными глазами.

— Ты уверена? Может, это был соседский пес? Я уже давно пожалел, что не поставил нормальный забор. Каждая собака в округе ходит в туалет на моем участке.

Наверно, Игорь прав? Стоило увидеть движение в окне, как я упала на пол. Что, если свекровь мне только померещилась? Я могла увидеть движение, а воображение дорисовало страшную картину.

— Успокойся. Наверно лицо свекрови у тебя ассоциируется с собачьей мордой.

— Думаешь, у меня галлюцинации? — опираюсь на локти.

— Думаю, тебе надо подкрепиться, — помогает мне подняться Игорь.

Усаживаюсь на пол и выглядываю в окно. На самом деле — никого.

— Я хотела испечь пирог, — замечаю, как Игорь осматривает расставленную посреди стола посуду. — Ты ешь что-нибудь кроме сосисок и яиц?

— Чизбургеры. Сам их готовлю в микроволновке. Вкуснотища, пальчики оближешь!

В животе урчит от одного упоминания еды.

— У тебя есть мука?

Игорь бросает в мою сторону надменный взгляд.

— У меня? Мука?!

В этот момент я вспоминаю про находку и поднимаю с пола пилочку.

— Я думала, раз у тебя есть это, найдется и мука.

— А ты не думала, что рыться в чужих вещах — признак плохого воспитания? — выдергивает у меня из рук и бросает обратно в ящик пилку Игорь. — Думаешь, раз у меня нет грязи под ногтями, я не мужик?

Перед глазами всплывают неухоженные кулаки Олега. По такой логике он должен быть настоящим мужчиной, но в жизни Олег мерзкий трус, способный поднять руку на женщину. Признаю, что не имела права копаться в вещах Игоря, пусть даже из лучших побуждений. Только ему об этом, конечно, не скажу.

— Куда ты ходил с утра пораньше?

— На рынок. Возле него закусочная с самыми вкусными в городе хот-догами, — показывает мне пакет Игорь. — И газетный киоск.

Рука уже тянется к источающему аромат колбасы пакету, но в последний момент нехотя меняет траекторию. Я беру у Игоря газету и принимаюсь читать вслух статью, напечатанную под моей паспортной фотографией:

— Полиция продолжает розыск двадцатипятилетней Дины Пауковой, подозреваемой в убийстве пятилетнего ребенка. Последний раз ее видели возле места преступления в предполагаемый момент убийства. По словам свидетелей, торопясь скрыться, женщина несколько раз спотыкалась и упала на колено. По данным следствия, Паукова не выезжала за пределы города. Несмотря на это, поиски подозреваемой ведутся на территории всей области.

Я моргаю, надеясь избавиться от газетных строчек, как от зависших перед глазами солнечных бликов.

— Бред какой-то, — откладываю газету в сторону. — Во-первых, мне двадцать четыре.

— Это, конечно, снимает с тебя все подозрения.

— Во-вторых, я не скрывалась с места преступления, а уходила из дома. В-третьих, я не торопилась, а уж тем более не спотыкалась, и не падала.

— В-четвертых, я не я и Катька не моя. Ничего удивительного, что убегала — от такого мужа давно пора было сбежать. Упасть с высоченных каблуков тоже немудрено.

— Я уходила спокойным шагом, в кедах. Кто-то сочинил эту историю, чтобы выставить меня виноватой.

— Прелестно, — кладет пакет с хот-догами на газету Игорь. — Осталось узнать, кому это понадобилось.

Чувствую себя героиней иронического детектива. Всегда мечтала написать книгу, но если бы это был детектив, я бы не ставила героев в идиотские положения. Впрочем, такие фантазии не воплощаются в жизнь. Какая девочка не мечтает стать балериной? Но мало кому даны пластичность и легкость фигуры. Вряд ли я отношусь к тем особенным людям, способным создавать интересные окружающим вещи. Для того чтобы писать книги, надо быть незаурядной личностью, обладающей большим жизненным опытом. Кого могут заинтересовать произведения женщины, не способной разобраться с собственными проблемами?

— Ты зарядил мобильный Артура?

— Еще вчера, — разворачивает ароматный хот-дог Игорь. — Бесполезная штука, если, конечно, ты не собираешься его продать. Я просмотрел номера в записной книжке — ничего необычного. Все сообщения стерты. От мобилы никакого толка. Предлагаю взять сорочку и поехать в участок. Расскажешь полицейским свою версию событий, подкрепишь ее уликой.

— Какую версию? Скажу, что ударила Катю по щеке и сбежала из дома?

— О пощечине можно и умолчать. Мы же с тобой провели эксперимент, который доказал…

— Ничего он не доказал!

— Тебе даже не придется врать. Просто молчи. Сорочка с пятнами Катькиной крови — лучше слов. Но если ты предпочитаешь и дальше отсиживаться в моем доме — пожалуйста, я тебя не гоню.

Я наклоняюсь к руке Игоря и откусываю хот-дог по самые его пальцы. Пока Игорь осматривает остатки булки, поднимаюсь на ноги и иду в ванную. Сзади раздается недовольное бурчание и тяжелые, шаркающие шаги. В ванной, замазывая следы побоев и прибавившийся к ним сегодня синяк на лбу, борюсь с желанием попросить у Игоря пилочку. Рука, поднявшаяся на ребенка, не заслуживает маникюра.

— Дина, иди сюда! — кричит Игорь. — Дина!

Что еще случилось? Тюбик с тональным кремом выпадает из рук, слезы наворачиваются на глаза. Только бы не полиция, и не Олег. Господи, только бы не Олег…

Игорь ждет меня в прихожей, сжимая в руках телефонную трубку.

— Это тебя.

— Меня?! Кто?

— Говорит, подруга.

— Ира! — выхватываю трубку из рук Игоря. — Как ты узнала номер?

— Ты же мне с него звонила, забыла, что ли?

— Да, точно. Что случилось?

— Я тоже рада тебя слышать.

— Извини. Просто я хочу знать, что произошло.

— Ничего. И кое-что. Только сильно не обнадеживайся. Вести не из приятных.

— Не понимаю. Ир, хватит меня пугать!

— Не телефонный это разговор, — понижает голос она. — Давай встретимся, и я тебе все объясню.

— К тебе я не пойду — кто-нибудь из общаги может меня узнать. Встретимся в парке?

— Лучше на стадионе. Мне через час на работу, оттуда ближе добираться.

— Ир, хоть намекни! Узнала что-то про Олега? Я теперь тоже многое о нем знаю.

— Что ты имеешь в виду?

— Длинная история. При встрече все расскажу.

— Договорились.

Ира кладет трубку, а я раздумываю, слушая гудки. Если она прослышала о том, что Олега обвиняли в убийстве первой жены, мы зря подвергнем друг друга опасности. Лучше бы ей не появляться радом со мной на людях. Да и мне не помешало бы избегать общественных мест. Но если я позову подругу в дом к Игорю, следом за ней могут прийти полицейские.

— Надо ехать, — объявляю о своем решении Игорю.

— В участок?

— Нет, на стадион.

— Зачем?!

— Я должна встретиться с подругой.

— Может, перенесешь игру в бадминтон до лучших времен? Нам, вообще-то, надо расследовать убийство!

— Ира что-то знает, а у нас все равно нет зацепок.

— У нас есть вещественное доказательство! — поднимает со стола сорочку и трясет ею у меня перед лицом Игорь. — Тебе этого мало?

— Не мне. Тряпку с пятнами крови, добытую незаконным путем, не станут рассматривать в суде.

Руки Игоря опускаются, он тяжело вздыхает и кладет сорочку обратно.

— Ты готова?

К стадиону мы подъезжаем через считанные минуты. Когда мотоцикл приближается к въезду, я хлопаю Игоря по плечу. Он останавливается возле ворот и снимает шлем.

— Ты чего?

— Дальше я сама.

— Я подвезу тебя прямо к трибуне.

— Не надо. Сторож может услышать рев мотоцикла, крику не оберешься.

— Черт с ним! — поднимает шлем к голове Игорь — Что он нам сделает?

— Привлечет внимание. Мне оно сейчас ни к чему.

Игорь кивает и вешает шлем на рукоятку руля. Я обхожу стадион снаружи, чтобы не бежать через все поле к трибуне. С утра в будний день на стадионе бывает немного народа, но и одного человека достаточно, чтобы позвонить в полицию. Правда, шум от мотоцикла не единственная причина, по которой я попросила Игоря остановиться у въезда. Мне нужно поговорить с Ирой наедине, а Игорю обязательно захотелось бы услышать все подробности. Сейчас, оглядываясь на проезжающие машины, я уже жалею, что не попросила его подвести меня к главному входу.

Арку ворот украшают три гласные буквы: «а и о». От согласных в слове «стадион» остались только ржавые столбики. Я пересекаю лестничную площадку и опускаюсь на одну ступеньку, когда сзади раздаются шаги. Неожиданно человек у меня за спиной переходит на бег. Я собираюсь обернуться, когда руки незнакомца с силой упираются мне в лопатки. Верхняя часть туловища наклоняется, а ноги быстро пересчитывают ступеньки, стараясь ее догнать. Я оступаюсь и лечу вниз. Правая нога приземляется на следующую ступеньку, левая летит следом, но опускается слишком близко к краю. Мысок по инерции соскальзывает. Взметнувшись над головой, руки цепляются за воздух. Сжав до боли зубы, я изо всех сил стараюсь устоять на одной ноге. Стоит покачнуться, и мое тело кубарем покатится вниз. Я так явно представляю свой последний полет, что в ушах раздается хруст позвонков. Руки, вместо того, чтобы удерживать равновесие, тянуться к голове. Перед тем, как провалиться на очередную ступеньку и скатиться вниз, я замечаю идущего впереди мужчину с лыжными палками в руках и отталкиваюсь мысками туфель от брусчатки. Мужчина на шаг отдаляется, но я успеваю ухватиться за рукав его ветровки. Ноги мужчины подгибаются, и он валится на бок, замедляя мое падение на следующую лестничную площадку.

— Ты обалдела?! — поворачивается ко мне он.

— Простите! — поднимаюсь на ноги и протягиваю ему руку. — Извините, пожалуйста! Я не нарочно. Меня толкнули.

Мужчина смотрит на меня, как на сумасшедшую и, отказавшись от помощи, встает сам. Я поворачиваюсь, чтобы разглядеть виновника происшествия, но сзади никого нет. Из детектива мой сюжет превратился сначала в триллер, а теперь в роман ужасов. Либо меня преследует призрак, либо напавший на меня человек успел спрятаться в кустах за трибунами.

— Коза драная! Нацепила ходули, — тычет лыжной палкой мне в туфли мужчина, — и давай людей сбивать! Чокнутая!

— Сам ненормальный, — еле сдерживая слезы, отпрыгиваю от палки. — Летом на лыжах пришел кататься.

Боковым зрением я замечаю движение в кустах и застываю. Ожидая увидеть убийцу, отступаю еще на шаг и еле удерживаюсь на ногах, когда из кустов вылезает полицейский. При виде формы на автомате разворачиваюсь и сбегаю с лестницы.

— Это роликовые лыжи, тупица! — кричит мне в след мужчина.

Не оглядываясь, я несусь через весь стадион к въезду. Огибаю футбольное поле, чтобы не застрять каблуками в земле. В горле пересыхает, боль в груди не дает вздохнуть, но я скорее свалюсь замертво, чем остановлюсь. Когда до ворот остается пара метров, я пытаюсь зацепиться взглядом за мотоцикл, но дорога подпрыгивает перед глазами и не дает сосредоточиться. Добежав до калитки, я висну на металлической дверце и вместе с ней выезжаю за пределы стадиона. Игоря нигде не видно. Руки обхватывают голову с такой силой, что на проборе трещат волосы.

Оглядываюсь, ожидая увидеть за спиной полицейского. Сзади никого. На нижней ступеньке лестницы мужчина в ветровке надевает лыжные ботинки, а на лавке страж порядка отбирает у парочки подростков полторашку пива. Я оглядываю трибуну в поисках подруги. Ира сидит в дальнем углу и зажимает ладонями рот. Среди шума машин на дороге, отделяется рев мотоцикла. Я машу Ире и скрещиваю над головой руки. Только бы она поняла и убежала, пока убийца не добрался и до нее. Кажется, подруга правильно понимает мой жест и, подскочив с лавки, бежит к выходу. Я оборачиваюсь к подъехавшему сзади Игорю.

— Ты где был?!

— Ездил за сигаретами, а что, нельзя?

— Черт с тобой, можно. Только увези меня отсюда, скорее!

— Что случилось?

— Меня столкнули с лестницы, а на трибуне сидит полицейский.

— Кто столкнул? Мент?!

— Не знаю кто. Но он попробует сделать это еще раз. Поехали, быстрее! Я потом все тебе объясню.

Оглядевшись по сторонам, Игорь все-таки заводит мотоцикл. Мы едем очень быстро, но сейчас скорость пугает меньше, чем человек, который остался сзади. Хочется реветь в голос с мотоциклом, чтобы приблизить укрытие. Игорь въезжает во двор, мы стягиваем шлемы и спешим в дом. Он запирает дверь на все замки и вместо того, чтобы сразу начать меня расспрашивать, идет на кухню заваривать чай. Горячий напиток унимает дрожь.

— Я жду, — стоит надо мной Игорь, скрестив руки.

Страшно представить, как он отреагирует, когда узнает, что я умолчала о нападениях. Скорее всего, откажется мне помогать. Правильно сделает — все это время, по моей вине, жизнь Игоря была в опасности, а он об этом даже не знал.

— Меня, кажется, хотят убить. Уже три раза пытались.

— Кажется, значит!

— Первый раз на вокзале, когда я решала: садиться в поезд или нет. Меня толкнули прямо под колеса, но я упала в другую сторону. Второй раз возле библиотеки. Туда я пошла вечером, перекусить и хорошенько все обдумать.

— Не знал, что в библиотеке открылась закусочная, да еще и круглосуточная.

— Я купила еды в ларьке, в котором посмотрела новости. В третий раз — только что. Кто-то столкнул меня с лестницы. Я схватилась за мужика с лыжами и упала ему на спину. Обернулась, а сзади никого.

— Мистика!

— Никакая не мистика. Видно убийца успел спрятаться в кустах.

— Я про лыжи в июне. Почему ты не побежала за убийцей?

— Там был полицейский. Да и что я могла сделать?

— Как это что? Ты же в детдоме росла! Неужели тебя там не учили за выбитые зубы выкалывать глаз? Пихнула бы в ответ.

— Но он сильнее меня!

— Откуда ты знаешь?

Я пожимаю плечами.

— У него был пистолет, нож или какое-то другое оружие?

— Не знаю, я не видела…

— Тогда почему ты решила, что он сильнее тебя?

— Хочешь, чтобы я побежала за ним и меня, также как Катю, нашли с разбитым черепом?

— Думаешь, тебя пытается убить тот же человек, что завалил Катьку?

— Не вижу других мотивов. Пока меня не найдет полиция, я главная подозреваемая. Убийце это выгодно. Если я попадусь полицейским, у меня будет шанс доказать свою невиновность. Тогда начнут искать другого человека.

— Если ты попадешься ментам, у тебя будет шанс до конца жизни просидеть в тюрьме. Поэтому постарайся больше не привлекать к себе внимание в общественных местах.

Я делаю глоток горячего чая и чувствую, как от обиды дрожит подбородок.

— Меня чуть не убили, а я, по-твоему, еще и виновата?

— Любишь ты себя жалеть.

Место обиды занимает ярость.

— Я?! Себя жалеть?!

— Соломинка, посмотри правде в глаза. Если бы это было не так, ты побежала бы за убийцей, а не ко мне, жаловаться и скулить.

Еще, я бы смогла постоять за себя в детдоме, а не пряталась за Ириной спиной. Не терпела бы столько лет издевательства мужа. Не потеряла бы контроль над собой и отвела Катю к бабушке. Игорь прав. Вместо того чтобы действовать, я привыкла себя жалеть.

— Принеси мне телефон Артура.

— Я его уже просмотрел. Там нет ничего полезного. Что тебе рассказала подруга?

— Ничего, меня толкнули раньше, чем я успела с ней поговорить. Принеси мне мобильник.

— Говорю тебе, там ничего…

— Игорь!

Он выходит из комнаты, пожимая плечами, но уже через минуту возвращается с телефоном. Экран мобильного чист, как девственный противень в духовке Игоря. Я нажимаю единственную заметную кнопку внизу экрана, но ничего не происходит. Игорь, со сладкой улыбкой, зажимает кнопку вверху телефона. На экране появляется белый фон с серым надкушенным яблоком в центре. Следом высвечивается куча непонятных иконок, среди которых мне знакома всего парочка. Несмотря на кажущуюся безнадежность этого занятия, уже спустя пять минут я открываю фотогалерею и поворачиваю телефон экраном к Игорю.

— Смотри!

— Хочешь показать, какой Артур был красавчик? Девчонки сходили от него с ума! — передразнивает он меня.

— Это последняя фотография, снятая на телефон.

— И что?

— Во-первых, снято за день до гибели Артура. Во-вторых, он сам на фото, значит, снимал кто-то другой. В-третьих, оцени машину, на капоте которой он сидит. Как думаешь, чужой человек позволил бы ему взобраться на капот иномарки?

— В этом что-то есть, — отбирает у меня телефон Игорь. — Мазда три, новая модель.

— Откуда ты знаешь? Здесь видно только перед машины, и то не полностью.

— Посмотри, — увеличивает двумя пальцами низ фотографии Игорь. — Радиаторная решетка без верхней накладки.

— Тебе лучше знать.

— Получается, у Артура был друг, или подружка при деньгах.

— Либо так, либо его скинули с крыши за то, что он помял чей-то капот, — улыбаюсь я в ответ.

— Не смешно, — надувает губы Игорь.

— Может, чувство юмора у тебя лучше, зато я нашла новую зацепку.

— Молодец Шерлок, возьми с полки печенку.

— Бонд, — поправляю я.

— На что тебе сдался этот Бонд?

— Не люблю детективы. Триллеры интереснее.

— Оно и видно. Про покушения на убийство ты тоже из интереса молчала? Любишь острые ощущения? Ладно, — переводит тему, разглядев обиду на моем лице он. — Предлагаю съездить ко мне на работу. Там я узнаю, у кого есть такая машина. Для нашего города с грошовыми зарплатами стоит она прилично.

— Думаю, в городе таких немало. Это не самый быстрый способ узнать, кто ее владелец. Посмотри лучше, где припаркован автомобиль.

— Бар «Замок…», — с трудом разбирает надпись на заднем фоне Игорь.

— «Замок снежной королевы».

— Допустим. Нам от этого какая польза?

— Ты не хуже меня знаешь, что «Замок» находится далеко за чертой города. Вряд ли Артур и его богатый друг…

— Или подруга, — перебивает меня Игорь.

— Не нашли места поближе, чтобы припарковаться.

— Вот и не знаю! Я не посещаю такие злачные места, — сжимает губы в полоску Игорь.

— Если это камень в мой огород, то я была там всего пару раз, когда познакомилась с будущим мужем.

— А у Олега случайно не завалялась красная Мазда?

Как ему удается так ловко уходить от моих подколок и каждый раз задевать меня настолько, что я начинаю скрежетать зубами? Я отворачиваюсь к телефону, стараясь срыть раздражение.

— Посмотри, на пассажирском месте кто-то сидит.

— Похоже на то, — заглядывает мне через плечо Игорь. — Жалко, не видно водительского сидения.

— Приблизь пассажира, вдруг получится рассмотреть лицо.

Игорь, прижавшись щекой к моему уху, растягивает изображение.

— Блик на стекле, виден только овал лица.

Он продолжает рассматривать фотографию. Несмотря на покалывающую ухо щетину, мне хочется, чтобы он как можно дольше оставался в таком положении. Осознав это, я тут же встаю с дивана и протягиваю телефон Игорю.

— Возьми его с собой.

— Ты на самом деле хочешь поехать в бар?

— Я больше не хочу себя жалеть.

Хотя, может и стоит. Наверно, это единственный шанс что-то узнать. Если я расскажу одной из официанток, как тяжело мне приходилось последние два года, сколько испытаний выпало на мою долю в детстве, она сжалится и назовет мне имена друзей, с которыми Артур приезжал в бар. А если официант окажется мужчиной, попробую с ним пококетничать, и он обязательно позвонит в полицию. Никогда не умела заигрывать с мужчинами. Однажды Ира показала мне, как правильно строить глазки, но первый и единственный парень, на котором я опробовала свои чары, подумал, что у меня нервный тик. Надеюсь, в баре работает хотя бы одна женщина.

Игорь останавливает мотоцикл возле одноэтажного здания из красного кирпича, с тремя остроконечными башенками на крыше. Я слезаю с мотоцикла и направляюсь к белой пластиковой двери. Игорь собирается идти следом за мной.

— Не надо, оставайся здесь. Вряд ли у меня что-то получится, когда ты будешь стоять за спиной.

— Предпочитаешь встретиться с убийцей один на один?

— Лучше наблюдай за входом. Вдруг он и правда нас преследует. Если кто-то зайдет в бар, ты сможешь пойти за ним и проследить.

Игорь недовольно качает головой, но присаживается на мотоцикл и остается ждать меня на улице. Я захожу в полутемное помещение. На пустых столиках танцуют лучи прожекторов. Атмосфера напоминает фильм ужасов, в котором все жители города вымерли. За стойкой тоже никого. Я специально с силой захлопываю дверь, но громкая музыка заглушает все звуки.

— Есть здесь кто-нибудь? — выкрикиваю шаблонную для этого жанра фразу.

«Бабамс!» — отзываются колонки по обе стороны от входа.

Я выглядываю наружу, чтобы прочитать, во сколько открывается бар. Игорь встречает меня недовольным взглядом. Он прав, нечего ждать с моря погоды. Закрываю дверь и прохожу вглубь зала. Взгляд пробегает по пустым столикам и останавливается на угловом. За ним, два с половиной года назад, я впервые увидела Олега. Ира силком притащила меня в «Замок снежной королевы», а когда в баре не оказалось свободных мест, принялась уговаривать подсесть к двум симпатичным парням. Олег вежливо пригласил нас за свой столик, а Ира, встретившись взглядом с серыми глазами его друга Сергея, не смогла отказаться. Я поддалась на уговоры подруги, хотя оба парня меня не заинтересовали.

Субботний вечер прошел хорошо, а в воскресенье Ира пошла на свидание с Сергеем. Вернулась подруга под утро. Всю рабочую неделю она ждала звонка, но к телефону, почему-то, позвали меня. Олег предложил повторить субботнюю встречу, и я снова согласилась на двойное свидание, чтобы помочь Ире. Каково же было наше изумление, когда Сергей появился в баре не один, а с новой подружкой. Нам бы развернуться и уйти, но Ира решила не подавать виду и бороться за расположение парня. Через пару месяцев Сергей с подружкой пригласили нас на свадьбу, Олега в роли шафера, а меня — шаферины. На одном из конкурсов мы впервые поцеловались, но это было уже далеко от «Замка снежной королевы» и злополучного столика в углу зала.

Я подхожу к стойке. За ней никого. Присев на барный стул, стучу по деревянной столешнице. Звук тонет в музыкальном хаосе. В двери за стойкой, через овальное стекло, просматривается крупный силуэт. Похоже, мужчина. Ничего не поделаешь, раз больше никого нет, надо постараться привлечь хотя бы его внимание. Оглядываюсь по сторонам. Протягиваю руку за рюмкой и, как судья молотком, стучу дном о стойку. Из-за двери выплывает макушка с темными волосами, завязанными в конский хвост, за ней смуглый высокий лоб и, наконец, два шустрых карих глаза.

— Вам чего? — выходит высоченная девица с пышными формами и надевает барменский фартук.

— Стакан апельсинового сока.

Она поднимает глаза к потолку. Не оборачиваясь, барменша открывает дверцу холодильника и на ощупь достает пакет сока. Молниеносным движением подхватывает стакан левой рукой, большим пальцем правой открывает крышку. Трюк выглядит особенно зрелищным благодаря длиннющим, расписанным замысловатее яиц Фаберже, ногтям.

— Вы видели здесь этого молодого человека? — быстро выхватываю мобильный из сумки, опасаясь, что девушка в таком же темпе скроется за дверью.

— Я вам что, бюро знакомств? — отвечает она, бросив беглый взгляд на фотографию, но ее рука замирает на полпути к стакану.

Шестое чувство подсказывает мне, что говорить правду этой девушке не стоит. Придется соврать. Игорь прав, я должна заботиться о своих интересах, к тому же барменше от этого хуже не станет.

— Понимаете, это мой муж, — начинаю душещипательный рассказ и, заодно, пытаюсь подмазаться, протягивая ей пятисотрублевую купюру. — Сдачи не надо. Он уже два месяца не появляется дома. Подруга видела его в этом баре с какой-то девицей. Я должна его вернуть.

— А я здесь при чем? — пожимает плечами барменша и, забрав деньги, поворачивается к двери. Задевая массивным задом холодильник, она одной ногой переступает порог. Я готова завыть в голос от безысходности.

— Может и при чем! — поднимаюсь на стуле и грудью опираюсь о стойку.

Барменша от удивления открывает рот и возвращается.

— Что?! — напирает с другой стороны она. Ее грудь заполняет все свободное пространство.

— То! Подруга видела моего Артура в компании с брюнеткой. Глаза у нее карие, а на голове высокий хвост, как у тебя! Признавайся, ты увела моего мужика?

Барменша с минуту хлопает глазами, а потом взвывает как автомобильная сигнализация:

— Ты оборзела, швабра?! Я сейчас охрану позову, живо тебя выкинут.

Барменша отступает и складывает на груди руки. По крайней мере, мне удалось привлечь ее внимание.

— Нет здесь никакой охраны.

Оглядываю зал и, подтянувшись на руках, перелезаю через стойку, чтобы преградить барменше путь к отступлению.

— А ну говори, где мой мужик?! — истеричным голосом визжу я, заметив, что девушка в пять раз шире меня.

Не хватает только сломанного носа для полного счастья. Спокойно, главное не показывать свой страх. Я пытаюсь изобразить бешеный взгляд и хватаю со стойки бутылку с жидкостью зеленого цвета.

— Ты офигела?! Это же чешский абсент! — кричит барменша.

Кажется, я задела ее за живое.

— Он одиннадцать тысяч стоит! Разобьешь — будешь платить.

— Сама заплатишь.

— Я сейчас хозяину позвоню!

— Звони, звони. Я весь бар разнести успею, а потом спокойно уйду, — перебрасываю из руки в руку тяжеленную бутыль, каждый раз рискуя ее уронить. — Говори, знаешь моего мужа?

— Видела. Раньше по будням частенько в баре зависал. Только я здесь ни при чем!

— А кто при чем? Мне подруга сказала, он на красной Мазде приезжал. Твоя?

— Торчала бы я здесь, будь у меня Мазда, — нервно смеется она. — Поставь абсент, а?

Я от греха подальше опускаю бутылку на стойку, но все еще держусь рукой за горлышко.

— Не было с ним никаких баб, придумала все твоя подруга. Он приезжал сюда с мужиком. На красной Мазде, это правда. Мы думали, он того, альфонс. Баб не снимал, на нас внимания не обращал, — встряхивает хвостом она. — Лапочка, но какой-то странный.

— Понятно, — отпускаю бутылку и вытираю пот со лба. — Значит, они отдыхали вдвоем?

Барменша кивает.

— И никого не клеили?

Снова кивок. Она ставит бутылку на место, а я, от греха подальше, выхожу из-за стойки.

— Так зачем они вообще сюда приезжали?

— Сидели рядышком, выпивали, слушали музыку, шептались… Как голубки, честное слово. Однажды мы, было, засомневались: твой благоверный полвечера пялился на аппетитную бабенку за соседним столиком. В итоге, подошел к ее мужику. Тут мы и поставили на лапочке крест. Ты извини, если лишнего сказала…

— Это ты меня прости, — выставляю вперед руки. — Подруга, видно, наврала.

— Да ладно, — отмахивается она. — Знаешь, сколько жен в бар приходят, мужей своих забирать? Потому мужики и шляются, что бабы их разбаловали. Ходят за ними по пятам, умоляют домой вернуться. Дуры! Погулял бы кабель день, неделю, месяц…

— Год, — подсказываю я.

— Хоть и год. Обратно бы приполз, как миленький. Не пускать! Чтоб знал, чего баба стоит. Приходят тут, рыдают, драться лезут. На себя посмотрите, кому вы такие нужны? Вы себе не нужны! Себя уважать надо, чтоб мужик зауважал, понятно?

Киваю и плетусь к выходу. На улице меня охватывает мелкая дрожь, кожу покрывает испарина — заторможенная реакция на страх. Голову заполняют уже совсем другие мысли, а тело только начинает осознавать опасность.

Барменша права: я виновата в том, что позволяла Олегу себя бить. Нужно было прекратить это после первого же раза. Надо самой себя ценить, чтобы заслужить уважение окружающих. Это правило действует даже в детском доме. Я с самого начала не должна была идти на поводу у заводил. В детстве я сильно испугалась, а потом перестала верить в себя. Мир вокруг, каждый человек рядом казались гораздо важнее меня самой. Всю жизнь я выполняла чужие планы и никогда не обращала внимания на свои желания и мечты. Однажды Ира уговорила меня сбежать из детского дома. Ей некуда было пойти — мать-алкоголичка ее даже не узнавала, а у меня из родственников осталась одна тетка, видеть которую я не хотела. Но подруга так сильно мечтала о свободе, что я поверила в ее идею. Мне даже показалось, будто это моя собственная мечта. Больше всего я боялась, вдруг тетка обидит Иру, обзовет, не пустит в дом. О себе я даже не думала, как и о том, чем может закончиться это путешествие.

Тетка, хоть и неохотно, все же впустила нас в дом. Даже налила чаю, который мы так и не успели допить — люди из социальной службы приехали быстрее. В тот же день нас отвезли обратно в детдом. Наказание от воспитателей было ерундой по сравнению с тем, что устроили нам другие девчонки, лишившиеся из-за нашего проступка телевизора. Ире досталось больше меня — ее привязали к кровати и били табуреткой по животу. Меня заставляли наблюдать за ее мучениями. Они кричали: «Смотри, что мы сделаем с твоей защитницей! В следующий раз получишь ты, а она не сможет заступиться». От страха я потеряла сознание. Меня не смогли сразу привести в чувства и отправили в лазарет.

Я винила себя за то, что подруге пришлось отвечать за нас обеих. Несмотря ни на что, жизнь Иры вошла в нормальное русло, и она опять стала одной из заводил, крутых девчонок. Моя жизнь в детдоме с того момента превратилась в настоящий кошмар. Подруга обо всем забыла и стала снова меня защищать, а я каждую ночь просыпалась в холодном поту, вспоминая душевные муки, которые испытывала той ночью вдвойне — за себя, и за Иру. Наверно именно с того момента я боялась сказать «нет» и позволяла любому себя унижать. Ужас, который этот случай породил в моей душе, был страшнее ударов табуреткой. Но еще больший ущерб принесло мне чувство вины. До сих пор я ни разу не задумывалась, была ли на самом деле в случившемся моя вина. Как ни страшно это осознавать, но Катина смерть помогла мне разобраться в себе. Я задумалась, и многое поняла, переосмыслила свое прошлое и сделала правильные выводы. Теперь я знаю секрет и никому не дам себя унижать.

— Почему так долго? — поворачивается ко мне Игорь — Допросила весь бар?

— Какая разница? Главное — есть результат.

— Ты чего рычишь? Я же пошутил, — встает с мотоцикла он.

— Артур — голубой.

— Чего? — садится обратно. — У кого ты выпытала такую информацию?

— Сама догадалась.

— Фу, — облегченно выдыхает Игорь.

— Артур приезжал сюда на красной Мазде, за рулем которой был мужчина. Они сидели вдвоем, выпивали и о чем-то шептались. На женщин внимания не обращали.

— Из этого ты сделала вывод, что они голубые?

— Не только я. Так считает барменша и, если верить ее словам, все работницы «Замка».

— Бред! Может, он приезжал сюда с лучшим другом. Сидели, разговаривали по-мужски.

— Интересно, откуда у его друга такая машина?

— Раз у парня нет денег, так и богатых друзей быть не может?

— Допустим, может. Давай узнаем, кто этот богатый друг. Есть предложения?

— Есть. Поедем ко мне на работу. Там я за полчаса узнаю, у кого в городе имеется красная Мазда тройка.

— Боюсь, список будет не маленький.

— Ничего, ты всех допросишь. Расколются, как миленькие, дня не пройдет. Интересно, чем ты их берешь?

— Отверткой, — припоминаю его недавний промах.

Игорь надевает шлем, и то ли не слышит, то ли игнорирует мое последнее замечание. Мотоцикл оживает. Я прижимаюсь щекой к плечу Игоря. В ноздри проникает горьковатый аромат его кожи. Я так глубоко втягиваю носом воздух, что голова идет кругом. Приходится сильнее прижаться к спине Игоря, чтобы не свалиться с мотоцикла на повороте. Мы останавливаемся возле странного двухэтажного здания, больше напоминающего кирпичную коробку. Я снимаю шлем чтобы убедиться, что зрение меня не подводит: к стене прибиты два настоящих мотоцикла. Игорь сидя осматривает здание так, будто, как и я, видит его впервые. Картина ему явно нравится. Он довольно кивает и, раскинув руки, объявляет:

— Добро пожаловать в святую святых байкерского движения! Батон, открывай! — кричит двустворчатым металлическим дверям.

Полминуты спустя одна из створок открывается и на пороге нас встречает кучерявый парень в огромных пластиковых очках и комбинезоне. Улыбаясь во все тридцать два зуба, он кричит:

— Батон, Батон! Чё сразу Батон…

Увидев меня, он замирает на полуслове. Игорь отодвигает окаменевшего парня в сторону и пропускает меня вперед. Батон неожиданно приходит в себя и, подпрыгивая, убегает вглубь здания. Через минуту оттуда доносится крик:

— Мужики, шеф модель притащил!

— Какую? Серия? Номер? — раздаются голоса в ответ.

— Топ модель, самую настоящую, одни ноги 2 метра!

Игорь пропускает крики мимо ушей и подталкивает меня вперед. Мы проходим по коридору вдоль расставленных вряд мотоциклов.

— Это трупы, — машет в их сторону Игорь. — Что у нас здесь? — приподнимает полиэтиленовый чехол на одном из мотоциклов, — Тоже труп. — переходит к следующему и чуть не подпрыгивает от радости: — Смотри, какая красота! На прошлой неделе покрасили.

Я нехотя наклоняюсь и заглядываю под чехол. С языка почти срываются слова «мы не за этим сюда приехали», но тут я замечаю яркий глянцевый бок мотоцикла и охаю от восхищения. Он на самом деле прекрасен: оранжевый корпус подсвечивает стальное обрамление, как заходящее солнце морскую воду. Рука сама тянется потрогать эту красоту, но Игорь тащит меня в комнату, вдоль стен которой выстроились мотоциклы. В промежутках виднеются компьютерные столы, Игорь подводит меня к самому большому из них. На кожаном кресле возле стола висит настоящая байкерская куртка. Именно этой детали не хватало, чтобы представить Игоря в образе байкера, только не настоящего, а неправдоподобно гламурного, как будто с обложки модного журнала.

— Это мое кресло, — хвалится он.

— Я думала, у тебя личный кабинет. Ты же начальник!

— Я не конторская крыса. Я сам, этими руками, — подносит чистые пальцы с ухоженными ногтями к моему лицу он, — копаюсь в мотоциклах.

— Сколько человек здесь работает?

— Со мной пять, а без меня никто не работает.

— Шеф, у нас будет секретарша? — заглядывает Батон, пританцовывая под звуки старого рок-н-ролла, доносящегося из огромных, словно в кинотеатре, колонок. Следом за ним, хихикая как маленькие дети, на пороге появляются еще трое мужчин.

— Вот это цыпа, — присвистывает качок в костюме цвета хаки.

— Родион, — с самым серьезным видом протягивает мне руку мужчина в вязаной шапочке.

— Мы его рабы, — говорит высоким, почти детским голосом низенький полный паренек в джинсах с оттянутыми коленками. — А вы кто будете?

— Мужики, это Дина, — объявляет Игорь. — Дина, это мужики. И нет, Батон, она не будет работать у нас секретаршей. Я вообще никогда не приведу женщину-секретаря в ваш дружественный рукоблудный коллектив. Будешь ко мне с этим приставать — уволю.

— Я думал, рабов не увольняют, а продают…

— Покажите гостье, чем вы здесь занимаетесь, когда я за вами наблюдаю. А я пока отлучусь. Надо навести кое-какие справки.

— Раньше он сюда подружек не приводил, — замечает Батон, когда за Игорем закрывается дверь.

— Я не подружка.

— Да, а кто? — спрашивает мужик в шапочке.

— Любовница? — предполагает коротышка.

— Нет, — стараюсь сохранять невозмутимый вид, — соседка.

Мужчины переглядываются.

— Другое дело, — замечает качок.

— Соседка — это уже серьезно, — качает головой коротышка.

— Игорь помогает мне разобраться с одним делом, — непонятно с какой стати оправдываюсь я.

— Это многое объясняет, — смеется Батон.

Кажется он, как и я, не понимает, чему так удивляются остальные.

— Он нам всем в свое время помог разобраться с делами, — говорит мужик в шапочке.

Я вспоминаю слова коротышки о рабах, и мне становится не по себе.

— Ты чего так испугалась? — ни то спрашивает, ни то наезжает качок. — Помог в хорошем смысле!

— Прямо на душе полегчало.

— Я к нему пришел бабла просить, а он мне предложил заработать самому.

— Ничего себе, помог, — говорю я.

— Конечно, помог! Ходил бы я до сих пор и просил, а так сам зарабатываю, ни от кого подачек не жду. Лехину семью он вообще от голодной смерти спас, — кивает качок в сторону коротышки.

— На заводе сократили, работы в городе нет, жена в декретном отпуске. То там починю, то там донесу — вот тебе и копейка. У старшего от недоедания рахит начался. Если б Игоря не встретил… — машет рукой он.

— А мне он душу спас, — признается мужик в вязаной шапочке.

— Из запоя он тебя вытянул! — смеется коротышка.

— Говорю же, — кивает мужик, — душу спас.

— А ты? — качок толкает в бок Батона.

— А что сразу Батон? — пошатывается от удара тот. — Я его племянник.

— Игорь, оказывается, настоящая мать Тереза, — говорю я.

— А ты не знала? — удивляется коротышка.

— Что же ты тогда здесь делаешь? — наезжает качок.

— Ты не достойна! — вносит свои пять копеек Батон.

— Я уже начала догадываться и скоро наверстаю упущенное.

— Другой разговор, — кивает мужик в шапке.

— Только сильно не обольщайся, — говорит коротышка. — В жизни Игоря уже есть настоящая любовь. Это место тебе не занять.

— Какая же?

— Его мотоцикл. Ни одному из нас, своих лучших друзей…

— Его рабов! — перебивает Батон.

— Он не дает даже пальцем притронуться к этой реликвии.

Нет, вы ошибаетесь. Игорь доверил мне самое ценное — позволил управлять своим мотоциклом. Рискнул не только самой большой любовью, но и собственной жизнью. Игорь по-настоящему в меня верит. Он единственный убежден, что у меня все получится и подпитывает меня своей уверенностью. Рядом с ним я на самом деле могу многое.

— Или у нас в городе подпольный завод Мазда, — с порога кричит он, — или люди живут не так бедно, как говорят. Нашел девять красных машин этой модели, — протягивает мне распечатку. — Жалко, на фотографии не видно номера. Разглядеть бы хоть кусочек…

Я пробегаю глазами по бумаге.

— Угораздило же Артура стать геем. Лучше бы он встречался с женщиной. Их в списке всего две.

— Это что ж получается, — обращается к Игорю качок, — твой сосед — голубок?

— Артур не мой сосед, и считать его геем нет никаких оснований.

— Дорогие подарки и посиделки без женщин в баре — не основания? — бросаю вызов Игорю.

— Может, они по-мужски разговаривали, без баб, — встревает в спор Батон.

— Именно, — поддерживает его Игорь. — Например, обсуждали моторные лодки и ружья для подводной охоты.

— Да, — киваю я, — и для этого ездили в бар по будням, чтобы меньше народу видело, как они сидят в обнимку и загадочно шепчутся о рыбалке.

— А телефон Артуру, — игнорирует мое замечание Игорь, — подарили на день рождения.

— По-моему, ты отрицаешь очевидные факты.

— То, что Артур якобы был гомосексуалистом, ты называешь очевидным фактом?

— Принимая во внимание все обстоятельства дела, да. Вспомни, что сказала его мать: несмотря на внешнюю привлекательность, девочки Артура недолюбливали.

— Смазливая мордашка — еще не залог успеха у противоположного пола.

— Погоди! — перебивает коротышка. — Может, ваш Артур и не был голубым.

— Вот и я говорю, — кивает Игорь.

— Просто переспал с мужиком.

— Да е-мое! — хватается за голову Игорь. — Вы что, сговорились?!

— В городе такая безработица, многие были бы рады сходить в бар на халяву. Про подарки вообще молчу. Если бы не ты, я не знаю, какой стороной повернулась бы ко мне жизнь…

Игорь закатывает глаза и, снимая со стула кожаную байкерскую куртку, кивает в сторону выхода:

— Поехали.

— Погоди, — останавливает его коротышка. — У тебя мотор трещит, отсюда слышно. Давай починим.

— Сам займусь.

— Не бойся — не сломаем! — кричит вдогонку Батон.

— Как же, не сломаешь ты.

Мы, в сопровождении всего рабочего коллектива, покидаем мастерскую. Друзья Игоря наблюдают за тем, как я перекидываю ногу через сиденье мотоцикла. Плохо в коротком платье, зато хорошо в шлеме — не видно, как я краснею. По дороге домой Игорь то и дело качает головой. Он явно не согласен с моими выводами и зол на друзей, которые меня поддержали. Чувство безысходности мешает мне радоваться победе. Я стараюсь как можно быстрее двигаться к разгадке, но чем ближе подбираюсь, тем хуже видно дорогу. Кажется, убийца на расстоянии вытянутой руки, но непонятно, куда надо повернуть, чтобы поймать его, и самой не попасться в ловушку. Боюсь, впереди не дорога, а целое поле, по которому можно кататься бесконечно, так и не приехав к цели.

Игорь заезжает во двор. Мотоцикл останавливается, а земля, кажется, продолжает двигаться под ногами. Я пытаюсь сохранить равновесие и удержать хотя бы одну мысль в голове. Чувствую себя опустошенной. Игорь выносит из гаража какие-то инструменты, а я стою и наблюдаю за каждым его движением.

— Что дальше? — спрашиваю я, когда он ловит на себе мой взгляд.

— Дальше я буду чинить мотоцикл. В это время ты могла бы обзвонить мужчин из списка.

— Что мне у них спросить: «Вы бывший любовник Артура Гуренкова?»

— Вряд ли кто-то из них признается в гомосексуализме.

— Только настоящий гомосексуалист. Факты на лицо: у Артура был состоятельный любовник.

— Допустим, ты права. Но он должен скрывать свою любовь к мужчинам, если хочет выжить в нашем городе.

— Вполне возможно. Состоятельные люди всегда на виду…

— Значит, договорились.

Игорь опускается на корточки возле мотоцикла и в ту же минуту забывает о моем существовании. До чего же он становится вредным, когда я оказываюсь права. Стоило притвориться, что ему удалось меня переубедить. Тогда бы Игорь не потерял интерес к расследованию. Я промахнулась, теперь придется действовать самой.

Дом заполнен переливающейся на свету пылью и тишиной. В воздухе витает дух одиночества, от которого по коже пробегает холодок. С телефоном в руках я перебираюсь на кухню, где из окна могу видеть Игоря. Думаю начать обзвон, но рука застывает на полпути к телефонной трубке. Допустим, сейчас я наберу номер и сразу же попаду на нужного человека. Как он отреагирует, когда незнакомая девушка, да еще с неизвестного номера, начнет его расспрашивать о погибшем любовнике? Предсказуемо — положит трубку. А если увидит на экране телефона номер Артура? Непредсказуемо. В таком случае у меня хотя бы будет шанс вычислить его по реакции. Вынимаю из сумочки мобильник и сажусь за стол. Набираю номер первого мужчины из списка. После четвертого гудка трубку поднимает женщина.

— Алло?

— Александров Александр Вячеславович? — выпаливаю заготовленные заранее слова и зажимаю рот ладонью, чтобы не выпустить из себя еще какую-нибудь глупость.

— Издеваетесь? — серьезно спрашивает женский голос.

— Извините, а господин Александров дома?

— Господин Александров на работе, как обычно в полчетвертого дня.

Точно, сейчас же рабочий день! Кого я собралась расспрашивать в такое время? В списке, как назло, одни домашние номера. Далеко не на всех стационарных телефонах есть определители номера, поэтому нужный мне мужчина может и не узнать, что звонят с телефона Артура. Набираюсь наглости, чтобы задать вопрос, на который при обычных обстоятельствах никогда бы не решилась:

— А вы кто?

— Я?! — голос женщины переполнен возмущением. — Я жена! А вы кто такая?!

— Извините, — говорю я и кладу трубку, понимая, что испортила Александровым вечер.

Зато Александра Вячеславовича можно вычеркнуть из списка. Или нет? Наличие жены — достаточное алиби? Допустим, любовник Артура материально обеспечен и занимает высокое положение в обществе. В нашем городе, с пуританскими нравами жителей, гею трудно достичь успеха. Скорее всего, любовник Артура скрывает свою ориентацию и, вполне возможно, прикрывается фиктивной женой. Как все запутано!

Я встаю из-за стола и кругами хожу по комнате, пока мой взгляд не прилипает к окну. За ним Игорь, стоя возле мотоцикла, плавным движением стягивает рубашку. Он наклоняется за щеткой. Мышцы на животе напрягаются, влажная кожа блестит на солнце. Смахнув пыль, он бросает щетку и опускается за шлангом. С распущенных волос стекают капли. Наверно облился, когда откручивал кран. Зажав пальцем край шланга, он медленно водит по мотоциклу струей воды. Живот Игоря снова напрягается. Он отпускает шланг и поднимает щетку. Уверенными плавными движениями он полирует корпус мотоцикла. Я перевожу взгляд на лицо Игоря, сосредоточенное и угрюмое. Его приоткрытые губы выглядят напряженными и соблазнительными. Капли с волос стекают на плечи и скатываются по широкой груди. Хочется дотянуться и губами собрать эту влагу, запустить пальцы в сверкающие на солнце волосы. Игорь снова берется за шланг и одним движением руки смывает с мотоцикла остатки грязи. Он наклоняется вбок, джинсы опускаются на пару сантиметров, оголяя соблазнительно округлый, но при этом упругий низ живота. Бляха на ремне всей тяжестью давит на ширинку. Канистра с бензином закрывает самый интересный вид. Я готова расплакаться от обиды. Руки Игоря напрягаются, проступают вены, пальцы бережно откручивают крышку. Канистра отстраняется от джинсов и летит на траву. В это мгновение Игорь разворачивается и бежит к окну. Крик «Открывай!» выводит меня из пьянящей фантазии. Щелчок щеколды и Игорь забирается в комнату. Он оказывается так близко, что я чувствую жар, исходящий от его тела. Игорь рывком поднимает меня на руки и несет вглубь комнаты.

— Отойди от окна! Менты!

— Что?! — удивляюсь скорее его тону, чем смыслу слов.

— Полицейская машина возле дома.

Новость отрезвляет. Бог наказывает меня за бесстыдные желания. Волосы на затылке стягивает холодок, в животе образуется неприятная пустота. Через секунду я вообще престаю чувствовать свое тело. Игорь ловит его на полпути к полу.

— Соберись, — встряхивает меня за плечи он. — Главное ничем себя не выдать.

— Все пропало! Они навсегда закроют меня в тюрьме, а я так и не узнаю, кто на самом деле убил Катю.

— Не закроют. Я им тебя не отдам, обещаю.

Стук в дверь.

— Открывайте, полиция! — раздается еле слышный голос.

Расстояние до прихожей меня ободряет. Хочется верить обещанию Игоря.

— Но что ты можешь сделать?

— Это они ничего не могут сделать. Чтобы зайти в дом, им нужен ордер на обыск. Поверь, его у них нет.

Я перевожу дух. Прижимаю руку к груди, чтобы приглушить стук сердца.

— Главное сиди тихо. Все будет хорошо, — отпускает мои плечи и идет к двери Игорь.

— Кто там?

— Полиция!

Стоит Игорю выйти из комнаты, как голос снаружи начинает казаться громче, чем есть на самом деле.

— Что вам нужно?

— Панин Игорь Дмитриевич?

— Да, это я.

— К нам поступили сведения, что вы укрываете гражданку Паукову. Она подозревается в убийстве.

— Вас обманули, никакой Пауковой здесь нет.

— У нас есть постановление о производстве обыска. Если вы не откроете, нам придется выбить дверь.

Больше всего на свете я хотела, чтобы слова Игоря оказались правдой, поэтому поверила, что ордера быть не может. Теперь голос полицейского кажется ненастоящим. К сожалению, это не кошмарный сон, а реальность, в которой меня вот-вот посадят в тюрьму. Я вскакиваю с кресла и оглядываю комнату. Что делать? Куда бежать? Где спрятаться?

— Подождите. Найду ключи и открою, — отвечает Игорь.

Он забегает на кухню и хватает меня за локоть.

— Вылезай в окно.

— Они меня заметят!

— Не заметили же, как я сюда запрыгнул.

— А дальше? Куда мне бежать?

— Спрячься в сарае. Они осмотрят дом и уедут. Не трясись! Я тебе обещаю: все будет хорошо.

Ты обещал, что у полицейских не будет ордера на обыск, думаю я, но беспрекословно подчиняюсь приказу Игоря. Сажусь на подоконник и свешиваю ноги. Пусть это и первый этаж, но выпрыгивать из окна все равно страшно.

— Нам долго ждать? — подгоняет голос снаружи.

— Иду, иду! — отзывается Игорь и, подбадривая, гладит меня по спине.

Я поднимаю глаза к небу в молитве и спрыгиваю вниз. Почти бесшумно приземляюсь на ноги. Дожидаюсь, пока Игорь откроет дверь и впустит полицейских в дом. На корточках проползаю под окном и заглядываю за угол: снаружи никого. Привстаю и на полусогнутых ногах бегу к сараю. Замираю возле двери. Только бы не заскрипела! Тише милая, тише… Дверь приоткрывается, я боком пролезаю внутрь. Сердце колотится так громко, что, кажется, его стук слышен даже в доме. Колени дрожат, то и дело касаясь друг друга. Последние силы уходят на удержание равновесия. Я медленно опускаюсь на пол. От напряжения ноет каждая мышца. Закрываю глаза и стараюсь сосредоточиться на глубоком дыхании. Постепенно стук в груди затихает, как и все звуки вокруг. Угрожающий мир отдаляется, а я погружаюсь в успокоительную дрему.

Сквозь сон до меня доносится приглушенный голос Игоря:

— Я же говорил — никого, кроме меня, здесь нет.

Следом раздается хлопок двери. Сквозь бревна в темноту сарая пробивается свет. То ли медитация, то ли сон, что бы это ни было, оно помогло разложить мысли по нужным полкам, в голове прояснилось. Я поворачиваюсь к стене, глаза сужаются до размеров щелки между бревнами. Игорь с двумя моими старыми знакомыми спускается с крыльца. Высокий полицейский с руками до колен направляется в сторону мотоцикла. Игорь что-то рассказывает его молодому напарнику и идет следом. Они подходят ближе, и я слышу, как Игорь расписывает достоинства своего мотоцикла. Полицейские, кивая, рассматривают байк со всех сторон. Молодой, с полными зависти глазами, проводит ладонью по полированному боку мотоцикла. На лице Игоря отражается недовольство. Он с трудом сдерживается, продолжая заговаривать полицейским зубы. Длиннорукий, как орангутанг пальмовой веткой, ковыряется в зубах сигаретой и безрезультатно щелкает зажигалкой. Игорь закуривает сам и подносит зажигалку к лицу полицейского. Тот недовольно косится на дорогой аксессуар, но подкуривает.

— Это Зиппо?

— Небось, п-подделка? — спрашивает молодой.

Игорь только пожимает плечами.

— Давайте отойдем от мотоцикла, — предлагает он.

— Что, боишься? — ухмыляется длиннорукий.

Лицо Игоря передергивается от злости.

— Знали бы вы, сколько стоит этот мотоцикл, — отвечает он на удивление спокойным голосом, — не стали бы возле него курить.

Длиннорукий пренебрежительно пожимает плечами, но отходит от мотоцикла.

— Эй, хозяин, — говорит он, глядя в сторону сарая. — Что у тебя там?

Я не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть. Хватаю ртом воздух, но вместо того чтобы дышать, только надуваю щеки. Идиот! Цел бы остался твой мотоцикл, а мне теперь крышка. Стараюсь снова прищуриться так, чтобы разглядеть, что творится на улице. Оба полицейских идут прямо на меня. Я надеюсь на чудо, но его не происходит. Игорь, вместо того, чтобы спасать положение, снова щелкает зажигалкой. Я перевожу взгляд с приближающихся ментов на подставившего меня Игоря и замечаю что-то неладное в его поведении. Он украдкой оглядывается на мотоцикл и, сделав шаг вперед, бросает горящую зажигалку в его сторону. Валяющаяся рядом канистра с бензином, которую Игорь выбросил при появлении полицейской машины, вспыхивает как факел у циркача.

— Вашу мать! — кричит Игорь. — Я же говорил, нельзя курить возле мотоцикла!

Менты останавливаются в метре от сарая, а Игорь спешит к ним.

— Пять литров бензина! Кто теперь за это запла…

Голос Игоря заглушает громовой раскат. Столб огня накаляет воздух вокруг, трое мужчин падают на землю, я пригибаюсь и накрываю голову руками. Когда звук окончательно затихает, в тишине раздается голос полицейского:

— Так с-сколько он с-стоил, ты г-говоришь?

Я поднимаюсь на локтях, пытаясь разглядеть, что произошло. Одного взгляда на Игоря достаточно, чтобы понять: мотоцикла больше нет.

— Я вас в долговую яму засажу, — широким шагом направляется к останкам мотоцикла Игорь.

— Да пошел ты, — догоняет его обезьяноподобный, молодой коллега плетется следом. — Нас здесь и близко не было. Сам виноват! А будешь возникать, я тебе пятнадцать суток устрою, за хулиганство. Вон, соседей напугал.

В поле зрения появляется Петр Васильевич. Он тут же присоединяется к спору и сам чуть не зарабатывает пятнадцать суток, но вместо них получает кулаком по голове от жены Мани и уходит восвояси. Игорь продолжает крыть садящихся в машину полицейских и, даже когда они скрываются за поворотом, все еще посылает вдогонку угрозы подать в суд. Он долго стоит без движения, как будто в мире не осталось ни одной цели, к которой ему стоит идти. Я, выжидая, постепенно принимаю его потерянную сгорбленную позу. Так не пойдет. Теперь моя очередь действовать. Вернуть мотоцикл вряд ли удастся, но привести Игоря в чувства я могу. С трудом поднимаюсь на отекшие ноги и потихоньку выхожу из сарая.

— Игорь! — зову громким шепотом.

Не дождавшись ответа, бросаю в него камушек. Жестоко, но эффективно. Игорь оглядывается, а я машу рукой в сторону крыльца. Первая захожу в дом. По дороге на кухню подхватываю оставшиеся на столике чашки. Крепкий чай и бутерброды с колбасой — лучшее лекарство. Когда Игорь, наконец, добирается до дома, я уже встречаю его с едой в руках. Он проходит мимо и садится на диван, даже не замечая моего присутствия. Одними бутербродами здесь не обойтись. Бегу на кухню и возвращаюсь с бутылкой водки. Сажусь на диван и протягиваю наполненную до краев рюмку. Игорь без возражений опрокидывает в себя содержимое. Выражение лица остается безразличным, как будто он не почувствовал вкуса, но когда я протягиваю тарелку с бутербродами, он берет только ломтик колбасы. Хороший признак.

— Ты настоящий герой! — говорю, пока Игорь жует колбасу.

— Я идиот.

— Не правда! Ты меня спас.

— По моей вине тебя чуть не поймали.

— Зато ты сдержал слово и не отдал меня полицейским.

— Я взорвал собственный мотоцикл.

— Пожертвовал им ради моей свободы!

— После того, как чуть тебя не подставил. Из-за меня у тебя одни неприятности. То ломаю замок, когда хозяйка дома, то упускаю самую важную улику в телефоне, а теперь лишил нас единственного средства передвижения.

— Зато ты узнал адрес матери Артура.

— Ерунда, ты с ней поговорила и получила нужную информацию, а я тебя тормозил. Ты прекрасно справилась сама.

— Без тебя мне не хватило бы храбрости к ней поехать, — признаюсь в том, что при других обстоятельствах предпочла бы скрыть.

— Правда? — поднимает голову Игорь.

— Да, — киваю в ответ. — Без тебя я бы даже не вспомнила об Артуре и никогда бы не вышла на след убийцы. Эксперимент с куклой вообще исключительно твоя идея.

— Вместе мы сила! — улыбается Игорь. — Столько всего разузнали за какие-то два дня. Главное — выяснили, что ты не убивала Катьку. Остальное уже детали.

Я снова киваю, радуясь отходчивости Игоря. Но, решив одну проблему, я тут же перехожу к следующей.

— Что нам теперь делать?

— Не переживай, — отмахивается Игорь, — завтра возьму на работе другой мотоцикл. Такого красавца, конечно, не достать, но ездить на чем-то надо.

— Я о расследовании. Где теперь искать убийцу?

— В телефонном справочнике. Ты обзвонила всех из списка?

— Нет, и не вижу в этом смысла. Вряд ли бывший любовник Артура и предполагаемый убийца Кати захочет разговаривать об этом с незнакомым человеком. Вот если бы незнакомец позвонил с телефона Артура…

— Так в чем проблема? У нас же лежит его мобильник.

— В том, что звонить придется на домашние номера, а стационарные аппараты чаще всего без определителя. Где можно раздобыть их мобильные номера?

— Один из них в телефоне Артура, — улыбается Игорь.

— Точно! Номер любовника должен быть в памяти телефона!

— Жалко только, мы не знаем, под каким именем он забит.

— Зато у нас есть список владельцев Мазд, в котором должно быть это имя.

— К чему ты клонишь?

— Ты же сам говорил, что в телефонной книге Артура нет необычных записей.

— Правильно, — кивает Игорь. — Все номера записаны под обычными именами и фамилиями.

— Вот и хорошо! Надо сравнить эти имена и фамилии со списком владельцев красных Мазд.

— Молодец, Бонд!

— Напарница Бонда, — ободряюще улыбаюсь я.

Плечи Игоря окончательно распрямляются, на лице появляется довольная улыбка.

— Где ты оставила мобильный Артура?

— На кухне.

Не успеваю договорить, как Игорь уже срывается с места. Хорошо иметь дело с отходчивым человеком.

— Диктуй мне по порядку фамилии из списка, — возвращается с мобильным телефоном в руках Игорь и садится рядом со мной на диван.

— Александров, у него есть жена.

— Ты с ним знакома, или женщины умеют определять холостяков по инициалам?

Не без удовольствия отмечаю в голосе Игоря нотки ревности.

— Я ему звонила, трубку подняла жена.

— Значит, его можно вычеркнуть.

— Если бы все было так просто… — вздыхаю я и подгоняю: — Давай, ищи!

— Следующий, на А такого нет.

— Поищи на В.

— Он же Александров Александр, — Игорь заглядывает через мое плечо в список.

— Вячеславович! — поднимаю указательный палец.

Он закатывает глаза, но прокручивает список на экране до буквы В. Мы тысячу раз просматриваем телефонную книгу Артура, довольно объемную, для необщительного девятнадцатилетнего парня. Я с закрытыми глазами могу назвать очередность записанных в ней фамилий, но ни одна из них не совпадает с фамилиями из списка владельцев красных Мазд.

— Может, проверим совпавшие имена? — предлагаю я. — Возможно Артур специально записал любовника под другой фамилией.

— Тогда давай лучше сразу обзвоним всех его знакомых. Вдруг, кто-нибудь сам признается в убийстве Катьки.

— Я же не детектив, ничего лучше придумать не могу. У тебя есть предложения?

— Я тоже не Шерлок Холмс, но если бы им был, предложил бы тебе отдохнуть.

— Серьезно, что сделал бы на нашем месте книжный сыщик?

— Почему именно книжный? Я больше уважаю телевизионных детективов.

— По-моему, — улыбаюсь я, — ты просто не любишь читать.

— Не скажи! Наблюдать за расследованием по телевизору куда интереснее.

— Что может быть интереснее мыслей сыщика? Разве в фильме покажут, как они складываются в логические цепочки и приводят к убийце?

— Даже больше! В фильмах видно, как эти мысли попадают сыщику в голову. Объяснить словами кто и зачем совершил преступление проще простого. Сложно показать, как это произошло.

— А как же логика? Ее тоже видно на экране?

— Чтобы разгадать фильм-детектив одной логики мало. Нужна еще наблюдательность. В книжке тебе черным по белому напишут: на столе стояла треснутая ваза. В фильме эту вазу ты должна заметить сама.

— Для этого ее покажут крупным планом.

— Я понял, ты просто смотрела не те детективы.

Игорь хватает пульт и зачем-то поднимается с дивана. Подходит ближе к телевизору, как будто от этого он станет работать лучше, и нетерпеливо переключает каналы.

— Вот что нужно смотреть! — как вождь народу, указывает на экран рукой с пультом Игорь. — «Коломбо»!

— Я, кажется, когда-то видела пару серий.

— Тогда тебе тоже нужно было расследовать убийство?

— Нет.

— То-то же, смотри и запоминай!

На экране разворачиваются действительно неординарные события. Женщина отталкивает бывшего мужа, он ударяется о кофейный столик и умирает. Казалось бы, несчастный случай. Но ей и ее любовнику зачем-то понадобилось избавиться от трупа. Эту процедуру снимает папарацци, и теперь парочке приходится идти на настоящее убийство. Из такой истории мог бы получиться замечательный детектив, если бы все самое интересное не показали в первые пятнадцать минут фильма.

— Не понимаю, в чем смысл, если с самого начала известно, кто убийца?

— Главный вопрос не кто убил, а как его разоблачат. Разве тебе не все равно, кто завалил Катьку? Главное — доказать, что ты этого не делала.

Я качаю головой. Посмотрим, вдруг случится чудо, и лейтенант Коломбо подскажет, что нам делать дальше. Пока косоглазый старичок только нюхает труп и вылавливает что-то голой рукой из унитаза. Надеюсь, мне не придется прибегать к таким суровым методам.

— Нет, так не пойдет, — Игорь встает с дивана и выходит из комнаты.

Хотела бы узнать, куда он пошел, но фильм заинтриговал меня больше. Коломбо уже нашел достаточно улик, чтобы заподозрить в подстроенном самоубийстве настоящее преступление. Доносящийся из кухни писк на секунду отвлекает мое внимание, и я не успеваю разглядеть, что на этот раз детектив положил в карман.

— Представляешь, — говорю я, когда Игорь возвращается, — он уже разговаривает с убийцей!

— Держи.

Игорь ставит теплую миску мне на колени и идет к окну.

— Попкорн? Мы же преступление расследуем, а не просто так фильмы смотрим!

— Правильно, — кивает он, завешивая шторы. — Серому веществу полезно подкрепиться.

Я пожимаю плечами и зачерпываю горсть попкорна из пластмассового тазика.

— Ммм… Солененький.

— На, запей, — садится рядом Игорь и протягивает мне алюминиевую банку.

Не разглядев в темноте названия напитка, я опрометчиво делаю большой глоток.

— Пиво?! А оно для чего полезно?

— Для сердца, пищеварения. Даже цвет лица улучшает, но у тебя с этим и так порядок.

— Это что, комплемент?

— Ну… — кладет руку мне на плечо Игорь.

Я прикрываю рот ладонью, чтобы не прыснуть со смеху. Кино, приглушенный свет, попкорн и пиво. Могла бы сразу догадаться, что он ко мне клеится. Такой самоуверенный, даже жесткий с друзьями мужик, теряется как ребенок рядом со мной, слабой женщиной. Приятно чувствовать свою власть, особенно над таким сильным мужчиной. Делаю еще один жадный глоток и поворачиваюсь к Игорю.

— Нет, так преступления не расследуют. Разве в этом я похожа на сыщика? — провожу руками по платью.

— Хочешь его снять? — сглатывает Игорь.

— Можно я возьму кое-что из твоих вещей?

— Да, конечно, — трижды кивает он.

— Смотри внимательно, — машу в сторону телевизора. — Потом расскажешь.

С этими слова я открываю дверь и захожу в спальню. С первого взгляда кажется, что в комнате вообще нет шкафов, но я уже достаточно хорошо узнала ее хозяина, чтобы в это не верить. Игорь любит вещи. Он часто переодевается, причем обычно в спальне. Его одежда всегда выглажена, но на домашние дела в последние дни у него нет времени. Значит, Игорь не запихивает вещи в шкаф, а хранит их в просторном гардеробе. Осталось только найти, где именно. Я прохожу вдоль стен, поглаживая шероховатые обои. В самом центре стены замечаю крошечное отверстие и, вставив туда палец, открываю одну из створок встроенного шкафа. Такое ощущение, будто Игорь специально оклеил его обоями, чтобы скрыть свою любовь к красивой одежде. Со мной такое не пройдет — теперь я опытный сыщик.

Вещи внутри не слишком различаются по цвету, в основном преобладает черно-белая гамма. Это мне и нужно. Выуживаю из шкафа наверно великолепно сидящий на Игоре, но для меня слишком длинный серый плащ. Шляп в его гардеробе нет, но пойдет и летняя панама цвета хаки. Среди висящих на двери шейных платков выбираю самый светлый, чтобы образ не казался мрачным. Разве сыщики ходят босиком? Примеряю громадный по сравнению с моей ступней ботинок Игоря. Значит, теперь будут ходить. Не хватает самого главного атрибута — трубки, или сигары. На худой конец подойдет и сигарета из пачки на прикроватной тумбочке. Получилось неплохо. Я распахиваю дверь. С сигаретой в одной руке и концами завязанного на талии пояса в другой, выхожу к Игорю.

— Ого! — подскакивает на диване он. — Лейтенант Коломбо, как вы вошли в дом? Что вам здесь понадобилось?

— Прифол арефтовать ваф, — зажав сигарету в зубах, шепелявлю я.

— Не курите в моем доме!

— Профтите, — кладу сигарету на стол.

— Так за что вы меня арестовываете?

— Сразу по трем статьям, сэр: распитие алкогольных напитков, поедание попкорна, просмотр фильма, и все это в одиночку.

— Да, серьезное обвинение. Может, вы выручите меня и присоединитесь?

— С удовольствием!

Присаживаюсь на краешек дивана. Рука Игоря тут же ложится мне на талию.

— Сэр, что вы делаете?!

— Лейтенант Коломбо, у вас подозрительно тонкая талия. Наверно, мне стоит попросить вас предъявить полицейский жетон.

В ответ я развязываю узел на поясе.

— Так лучше?

— Гораздо, — кивает он. — Но сомнения все-таки остались. Слишком красивые у вас глаза.

— Как я могу развеять ваши сомнения?

— Предъявите жетон, или признайтесь, кто скрывается под маской Коломбо.

— К сожалению, полицейского жетона у меня нет, — встаю с дивана. — Придется раскрыть свою настоящую личность.

Начиная с верхней пуговицы, я медленно расстегиваю плащ. Рот Игоря приоткрывается в ожидании, в глазах блестит огонек надежды. С каждой новой пуговицей пальцы двигаются все медленнее. Расстегнув последнюю, пальцы скользят вверх по ткани. Я распахиваю плащ.

— Пфф! — откидывается на спинку дивана Игорь, разглядев под плащом платье.

— Здорово получилось, правда? — зачерпываю горсть попкорна и высыпаю в рот я.

— Да, многообещающе…

— Как думаешь, я смогла бы перевоплотиться в свекровь?

— Если родишь сына, лет через двадцать, наверняка.

— Да нет же, в Ольгу Семеновну!

— Слушай, — закидывает руки за голову Игорь, — а ты не пробовала переодеваться в кого-нибудь более сексуального? То старикашка-следователь, то свекровь… Хочешь навсегда отбить у меня вкус к женщинам?

— Причем здесь твой вкус? Мне надо узнать, для чего свекровь обращалась к адвокату.

— Давай запишемся к нему на прием и спросим.

— Так он нам и рассказал! Слышал об адвокатской тайне?

— Типа врачебной?

— Типа да. Если ты подберешь мне что-нибудь из обуви, я закутаюсь в твой плащ, повяжу платок на голову, надену очки, которые ты конфисковал на месте преступления, и зайду в таком виде в приемную к адвокату. Попрошу копии бумаг, скажу, что свои потеряла. Вряд ли секретарша запомнила мою свекровь. Для молодых все бабки на одно лицо.

— Но ты-то не бабка! Хоть запереодевайся, лицо у тебя молодое.

— Ерунда! В детском доме постоянно ставили спектакли, а я боялась выходить на сцену. Пришлось научиться гримировать других, чтобы самой оставаться за кулисами. Баба Яга всегда была моим любимым персонажем.

— Твоя свекровь страшнее, придется повозиться.

— Погоди-ка, — копаюсь в сумке. — Ага, у меня есть карандаш для бровей. Им я нарисую морщины и подведу губы, чтобы они казались тоньше. Хорошо, что у меня тусклые пепельные волосы — сойдет за седину.

— Главное, чтобы тебе нравилось, — пожимает плечами Игорь.

— Думаешь, это плохая идея?

— Идея супер! Я рад, что мой метод сработал: ты посмотрела «Коломбо» и вдохновилась. Говорил же, киношные детективы рулят!

— Вообще-то, мне помог книжный сыщик. Я вспомнила Шерлока Холмса и его уловки с переодеванием.

— Туфли будешь искать сама, — отворачивается Игорь.

Меня охватывает воодушевление. Рука с карандашом порхает возле лица, прорисовывая морщинки и растушевывая тени. Пятнадцать минут спустя я уже начесываю волосы на макушке и укладываю сзади в пучок. Голову не узнать, а если поджать губы и нахмурить брови, получается вылитая Ольга Семеновна. Игорь все-таки приносит мне самые маленькие ботинки, в которые, кроме моих ступней, помещаются еще три пары шерстяных носков. Борясь с желанием почесать пятки, я рисую на голенях пигментные пятна. Покрываю голову фиолетовым платком — этот цвет меня старит, и отправляюсь на кухню.

— У-у-у… — кривится Игорь, выкидывая недоеденный сникерс. — Вот такой она запомнилась мне на последнем вечере встреч выпускников.

— Отлично! У тебя есть лук?

— Да, сейчас достану.

Игорь открывает холодильник и копается в контейнере для овощей, заполненном пустыми целлофановыми пакетами. В одном из них оказывается луковица.

— Что будешь делать? — Игорь наблюдает, как я очищаю луковицу. — Дай угадаю: сваришь что-нибудь с шелухой, как яйца на Пасху?

— Нет, — впиваюсь в луковицу зубами, — съем.

— Успокойся, я не собирался сегодня целоваться!

— Это не для тебя, — закидываю остатки в рот, — а для тех, кто подойдет слишком близко. Сценический грим выглядит реалистично только на расстоянии.

— Умно! Значит, ты не против моих поцелуев?

— А ты? — выдыхаю в лицо Игорю.

— Погнали, — хватает со стула куртку и бежит к выходу он.

— Подожди!

Догоняю его уже на улице.

— Давай вернемся в дом. Я еще не готова…

— Оставь все, как есть, — Игорь выходит со двора, — переделывать некогда. Мотоцикла больше нет, поэтому придется идти пешком. Уже десять минут шестого. Нам повезет, если контора не закроется раньше.

— Игорь!

— Ну что еще? — оборачивается он.

— Не знаю, — качаю головой. — Грим — это вся моя работа. На сцену я не выходила. Как быть дальше?

— Ты же сама продумала план: придешь в приемную, скажешь, что потеряла бумаги…

— Вдруг мне не поверят?

— Это еще почему? Тебе на вид лет шестьдесят, не меньше.

— Спасибо, — оглядываюсь, чтобы удостовериться, что меня никто не узнает. — А как на счет голоса? Разговариваю я как молодая, и жесты у нас с Ольгой Семеновной совсем не похожи.

— Ну не знаю. Представь, что ты старая и больная. У тебя то спина болит, то ноги ломит…

— То хвост отваливается, — заканчиваю я за Игоря. — Знаешь, а ты прав!

— Да, «Трое из Простоквашино» — великий мультик.

— Когда в ларьке мне пришлось разговаривать с продавщицей, я представила себя Ирой. У меня даже получилось скопировать ее жесты и интонации, хотя раньше я не пробовала никого пародировать.

— Когда это ты заходила в ларек?

— Неважно. Давай быстрее, — на этот раз я подгоняю Игоря, — а то контора закроется.

Мы приходим по адресу, напечатанному на квитанции. Вывеска из зеленого пластика с выведенным золотыми буквами словом «Адвокат» прибита над обшарпанной деревянной дверью. Само здание скорее отпугивает, чем внушает доверие: побуревшие от сырости деревянные стены, низкая накренившаяся крыша. На соседнем участке раздается кукареканье. Я озираюсь по сторонам.

— Наверно, мы ошиблись. Сомневаюсь, чтобы моя свекровь обратилась к адвокату в такой конторе.

— Адрес совпадает, фамилия юриста Мирченко. Вот, держи.

Игорь протягивает мне квитанцию и достает из кармана кожаную книжечку.

— Это что?

— Паспорт, на случай, если попросят показать документы.

— Ты украл паспорт Ольги Семеновны?

— Постарайся им не светить. Все-таки, вы со свекровью не очень похожи.

— Договорились, воспользуюсь только при крайней необходимости.

Я улыбаюсь Игорю и, спрятав документ в нагрудный карман, бегу к двери. На крыльце вспоминаю, что мне уже за шестьдесят и перехожу на шаг. Внутри меня поджидают никогда не крашенные деревянные полы и запах затхлости. Входная дверь захлопывается, и я бреду в полумраке, ориентируясь на пробивающийся из-под внутренней двери электрический свет. Чтобы не споткнуться, мне приходится идти медленно, шаркая огромными ботинками по полу. Звук старческих шагов подготавливает находящихся в приемной к моему появлению.

Скрючившись в поисках ручки, я открываю дверь и переступаю порог. За столом, возле окна, сидит женщина лет сорока пяти, с коротко стриженными фиолетовыми волосами, а рядом, на диване, головой к входу, лежит молодой мужчина. Растянувшись во весь рост, он почти умещается на двуместном диване. Оба смотрят телевизор и даже не оборачиваются в мою сторону. Интересно, что бы в таком случае сделала свекровь? Развернулась и ушла? Видно, я плохо ее знаю, раз она все-таки обратилась в эту контору и даже оплатила услуги адвоката.

— Добрый день, — приподняв уголки бровей, от чего на лбу должны проступить морщины, а лицо принять обычное осуждающее выражение Ольги Семеновны, говорю я. — Две недели назад я обращалась к Мирченко.

— Адвокат свободен, — кивает на мужчину секретарша.

Он нехотя поднимает голову и, бросив на меня короткий взгляд, поворачивается обратно к телевизору.

— Мне нужен не адвокат, — возмущаюсь хорошо поставленным голосом свекрови, — а копии подготовленных документов. У меня пропали оригиналы, теперь придется заново заверять у нотариуса.

Удивительно, но мой обвиняющий тон работает. Секретарша чувствует себя виноватой и лезет в стол за бумагами. Никогда не понимала, как Ольге Семеновне удается внушать окружающим чувство вины. Оказывается, все дело в мимике и голосе.

— Как ваша фамилия?

— Паукова.

— Ольга Семеновна? — достает из стола файл с бумагами секретарша.

Я чуть было не поправляю ее, произнеся свое настоящее имя, но успеваю прикусить язык.

— Да, это я, — протягиваю квитанцию.

— Давайте паспорт.

— Зачем?! — снова возмущаюсь я.

— Как это зачем? — отвечает мне в тон опытная секретарша. — Я, кому попало, документы не отдаю.

— Я тоже, — все-таки вынимаю из кармана паспорт свекрови.

— Бабуля, давайте скорее, — подгоняет с дивана адвокат, — рабочий день заканчивается.

Секретарша протягивает руку и в нетерпении наклоняет голову. Я в последний раз поглаживаю большим пальцем кожу на обложке и, помолившись про себя, отдаю паспорт. Секретарша перекладывает его в левую руку и, подняв со стола ручку, правой нацеливается на тетрадную строку. На автомате женщина раскрывает паспорт. Взгляд переходит с тетради на документ. Ее брови ползут вверх, глаза распахиваются.

— Что вы мне дали?!

— А? — пытаюсь изобразить старческую глухоту.

— Вот, глядите, — тянется ко мне через стол она. — Здесь одна обложка, паспорта нет.

Ну Игорь, ну шутник… Наставил на меня ружье, чуть не довел до инфаркта своей умной куклой, расхаживал по дому матери Артура, пока я отвлекала ее разговорами, натравил полицейских на сарай, в котором я пряталась, а теперь еще и подсунул пустую обложку от паспорта. Только выйду из конторы, все ему припомню!

— И паспорт пропал! — хватаюсь за грудь я. — Все пропало!

— Да не волнуйтесь вы так, — подает голос адвокат. — Может, куда-нибудь спрятали и забыли.

— Куда ж я паспорт без обложки спрячу?

— Дома поищите, куда могли положить, — встает из-за стола секретарша, — а завтра приходите с паспортом.

— Люди добрые! — начинаю в голос причитать я. — Что ж это делается? Все документы украли!

— Бабуля, зачем кричать? — поднимается с дивана адвокат. — Лежит где-нибудь ваш паспорт, целехонек. Шли бы лучше домой, да поискали.

Он берет меня под руку и ведет к выходу. Я пригибаюсь, чтобы не казаться на его фоне слишком высокой. В два шага адвокат преодолевает половину пути, мне приходится семенить следом. Зажимаю коленями полы плаща, чтобы не выставить на обозрение голые ноги, и валюсь назад.

— Бабушка! — подскакивает сзади секретарша. — Вам плохо?

— Ой! — кряхчу я, хватаясь за сердце. — Ой, ой, ой!

— Надо скорую вызывать, — подхватывает меня под руки она и тащит к дивану.

— Может, обойдется? — склоняется надо мной искаженное страхом лицо адвоката.

— Воды… — выдыхаю в его сторону.

Адвокат отшатывается и идет к кулеру.

— Мои документы… — вздыхаю я, указывая рукой в сторону стола. — Где мои документы?

— Вот они, бабуля, — протягивает мне бумаги секретарша. — Видите? Ничего с ними не случилось. И паспорт ваш найдется.

Делая вид, будто хочу убедиться в подлинности документов, я забираю у секретарши бумаги и отталкиваю предложенный адвокатом пластиковый стаканчик. У меня в руках оказывается всего два листка. Я быстро пробегаю взглядом из-под полуопущенных век страницы, выхватывая куски текста: «Исковое заявление о расторжении брака и взыскании алиментов на содержание ребенка. Истец: Пауков Олег Борисович. Ответчик: Паукова Дина Александровна. Наша семья с первого апреля две тысячи тринадцатого года фактически распалась. Восстановление отношений невозможно. Споров о разделе совместно нажитого имущества нет. Судебные издержки прошу возложить на Паукову Дину Александровну. Предоставление срока на примирение нецелесообразно. Прошу наш брак между мной и ответчиком расторгнуть. Взыскать в мою пользу алименты на содержание Пауковой Екатерины Олеговны».

Теперь мне на самом деле становится нехорошо. Неделю назад я бы посчитала такой документ запоздалой первоапрельской шуткой. После Катиной смерти я готова поверить во что угодно, но заявление на развод все равно бьет под дых.

— Ну что, убедились?

Я киваю и с трудом приподнимаюсь на мягком диване. Секретарша убирает бумаги в стол. Адвокат помогает мне встать на ноги. Скрючившись, я шаркаю к выходу.

— Найдете паспорт — приходите, мы сделаем вам… — кричит мне вслед секретарша, но ее голос заглушает хлопок двери.

В нос ударяет запах сырости. Я выбираюсь из смрадного коридора на улицу, но воздуха все равно не хватает.

— Что с тобой? — подхватывает меня под руки Игорь. — Тебе плохо?

Я качаю головой и окончательно теряю почву под ногами. Игорь усаживает меня на куртку и машет перед лицом ладонями, стараясь нагнать воздуха. Отвернувшись, я концентрирую взгляд на грязной двери.

— Бумаги достать не удалось?

— С пустой обложкой от паспорта? Кстати, я забыла ее в конторе.

— Ничего, я давно хотел новую.

— Меня больше волнует адвокат и его секретарша. Пошли отсюда, пока они не заметили обложку. Чего доброго, решат догнать старушку.

По дороге, каждый раз, как Игорь пытается со мной заговорить, я ускоряю шаг. Идти в туфлях без каблуков, пусть даже на пять размеров больше моей ступни, получается гораздо быстрее, чем на Ириных шпильках. Возле дома Игорь так сильно отстает, что мне приходится ждать его на крыльце.

— Ну так что? — открывает он дверь и пропускает меня вперед. — Адвокат отказался дать тебе бумаги без паспорта, и ты ушла?

— Нет, я забилась в припадке и потребовала показать мне бумаги.

— Я серьезно.

— Я тоже. Мне даже удалось прочитать документ по диагонали. Это оказалось заявление на развод.

— Ольга Семеновна замужем?!

— Она вдова, а я, как оказалось, без пяти минут разведенная женщина.

— Да ладно! Олег что, не мог сам сходить к адвокату?

— Видно, мама не дала. Побоялась огласки.

— По крайней мере, это объясняет, почему она обратилась в шарашкину контору. Какие они выдвинули условия? Может, стоило подписать бумагу, пока не поздно?

— Без раздела совместно нажитого имущества, и с взысканием алиментов на Катю.

— Я ж говорил, дочка так достала Олега, что он готов был на все, лишь бы от нее избавиться. Сначала попытался сплавить ее тебе, а когда не получилось…

— Ты не понял. Катя должна была остаться с Олегом, а от меня требовались только деньги.

— Олег хотел получать с тебя алименты?! Вот уж точно, наглость — не порок, а способ выживания.

— Я бы платила, только бы Катя оставалась жива…

— Ты хоть представляешь, сколько потребовалось бы денег, чтобы ее прокормить? Ты бы всю жизнь ей на сало работала! Кстати, а раньше про заявление на развод ты ничего не знала?

Я закрываю лицо ладонями и опускаюсь на диван. Игорь садится рядом и поглаживает меня по спине.

— Дин, ты что, обиделась?

Я качаю головой.

— Не плачь, — Игорь обнимает меня за плечи и целует в макушку. — Твой Олег — козел, его мамаша — волкодав, а ты в этой ситуации — невинная овечка. Смирись и живи дальше.

Он убирает ладони и заглядывает мне в глаза. Лицо Игоря оказывается так близко, что я чувствую на губах его дыхание. По коже пробегают мурашки, и я отворачиваюсь.

— Включи телевизор, — вытираю слезы рукавом плаща. — Скоро начнутся местные новости.

Продолжая меня обнимать, Игорь нажимает кнопку на пульте.

— Я больше не хочу быть овечкой.

— Вот это правильно. Ты уже изменилась. Разве овечка смогла бы переодеться в волчью шкуру?

— В волкодавью, — улыбаюсь я. — Ты сказал, моя свекровь — волкодав. Знаешь, чего я не пойму?

Игорь качает головой.

— Почему Олег не подал на развод в апреле? Зачем понадобилось ждать два месяца?

— Загадка, — еще крепче прижимает меня к себе Игорь. — Может, передумал?

— Раз уж Олег обратился к матери, значит, решил наверняка.

— Тогда постарайся вспомнить, какое событие должно было произойти в ближайшие месяцы. Кто-нибудь из родственников мог оставить тебе наследство?

— Нет, я совсем одна.

— Должна быть какая-то материальная выгода: банковские проценты, денежная компенсация, выигрыш в лотерею…

Я толкаю Игоря локтем в бок и киваю на телевизор. Он увеличивает громкость, чтобы расслышать голос диктора местных теленовостей.

— Завтра, в одиннадцать часов утра, состоятся похороны пятилетней Кати Пауковой, зверски убитой в прошлую субботу. Подозреваемая, двадцатичетырехлетняя Дина Паукова, мачеха убитой, до сих пор скрывается от следственных органов. В интервью нашему корреспонденту следователь заявляет, цитата: «Мы уже вышли на след подозреваемой, в ближайшее время будет проведена процедура задержания. Виновная в смерти ребенка будет поймана и наказана по всей строгости». Конец цитаты.

Я отодвигаюсь от Игоря.

— Не волнуйся, — гладит меня по завернутому в плащ колену он. — Следователь врет, успокаивает общественность. Ему тебя не найти. Полицейские не справились, даже имея на руках ордер на обыск. Второго шанса они не получат.

— Я знаю.

— Тогда почему ты так напряглась? — Игорь озабоченно всматривается в мое лицо. — Только не говори, что собралась на похороны!

— Я должна там быть.

— Кому должна? Олегу? Или ментам? Они будут рады тебя видеть.

— Кате. Я ее мачеха и должна с ней проститься. В конце концов, именно я виновата в ее смерти.

— Решать тебе, но я считаю посещение похорон неоправданным риском.

— Я уже решила, — сама удивляюсь уверенности, звучащей в моем голосе. — Я пойду на похороны, с тобой, или без тебя.

— Думаешь, я отпущу тебя одну?! Забудь об этом, мы идем вместе.

Игорь снова придвигается, а я не удерживаюсь и кладу голову ему на грудь. Твердые с виду мышцы под ухом оказываются теплыми и мягкими, как пуховая подушка. Размеренное движение вверх вниз при дыхании меня убаюкивает. Как же приятно ощущать его поддержку…

Открываю глаза и оглядываю спальню Игоря. Не могу понять, какое сейчас время суток. Шторы раздвинуты, в комнате не темно, но мрачно. В первый раз со дня смерти Кати я встаю без боли. Спать совсем не хочется. Скорее всего, уже утро. В доме тишина. Я на всякий случай зову Игоря — ответа нет. Наверно, он пошел на работу, за новым мотоциклом. Вчера я заснула у него на плече. Должно быть, он перенес меня в спальню, а сам ночевал на диване. Эта догадка успокаивает.

Быстро умываюсь. В доме так холодно, что я не могу заставить себя залезть в ванну. Волосы примяты и трудно расчесываются, но мыть голову выше моих сил. Влажной ладонью приглаживаю торчащие пряди. Теперь прическа выглядит прилично. В любом случае, лучше, чтобы сегодня меня никто не видел. Игорь прав, я сильно рискую, отправляясь на похороны. Это может выйти мне боком, но хочется верить, что после похорон на душе станет легче. Я должна проститься с Катей, попросить у нее прощения за пощечину и, самое главное, за слабость. Если бы тогда я была сильна так же, как сейчас, мне удалось бы сдержать эмоции и отвести падчерицу к бабушке. Но я была сломлена. Отчасти обвинения Игоря справедливы, Олег виноват в смерти дочери, была ли это месть за Артура, или нет. Если бы Олег не довел меня до того жалкого состояния, в котором я оставила Катю, трагедии бы не произошло. Если бы…

Теперь не стоит об этом думать. Надо забыть о прошлом, поэтому я должна проститься с Катей. Раскрыть преступление мне не удалось. Не осталось зацепки, способной привести к убийце. Этого следовало ожидать. С чего я взяла, будто способна провести расследование? Три дня глупой игры. Нужно было послушаться Иру и уехать в Москву. Нет, я сама себе вру. Мне совсем не жалко последних трех дней и, в глубине души, я рада, что осталась. Иначе я бы не смогла разобраться в себе. Лучше обрести себя и потерять свободу, чем наоборот. Жизнь на автомате хуже неволи. Что дальше? Мне придется уехать, других вариантов нет. Не буду думать об этом сейчас. Сначала надо пережить похороны.

Немного подкрасившись, я иду на кухню. На экране микроволновой печи высвечиваются цифры: девять сорок пять. Значит, полумрак за окном — плохая погода. Игоря до сих пор нет. Поскорее бы он вернулся. Не хватало еще опоздать на похороны. Похороны и Катя. Несмотря на то, что в последние дни я только и думаю о ее убийстве, смерть Кати до сих пор кажется мне сюрреалистичной. Как такое возможно, чтобы здоровый, полный энергии ребенок умер раньше меня? После детского дома, я ни разу не проходила обследование. Не потому, что не болела. Побои постоянно давали о себе знать: шла кровь из носа, случались сбои менструального цикла, по ночам ныла спина. Теперь я частенько замираю, когда боль пронзает левый бок — результат нашей с Олегом последней встречи. Я уже давно наплевала на свое здоровье. Неудивительно, если бы в один прекрасный день я свалилась замертво. Думаю об этом и прихожу в ужас. Раньше мне было все равно. Я заботилась об Олеге, водила Катю на прививки, жила чужими переживаниями и даже не могла подумать, что бывает по-другому. Моя жизнь была не бесценным даром, а расходным материалом. То, что так считал Олег, теперь меня не волнует. Главное — я сама так к себе относилась.

Входная дверь открывается. Я смахиваю с ресниц набежавшие слезы.

— Доброе утро!

— Доброе, — появляется на пороге Игорь, — надеюсь.

— Приготовить тебе завтрак?

— Ты не передумала ехать?

— Конечно, нет! — говорю преувеличенно веселым голосом. — А что, ты передумал?

— Не представляю, как ты собираешься оставаться незамеченной на кладбище. Там же негде спрятаться.

— Думаю, там есть деревья.

— Соломинка, ты конечно стройная, но, боюсь, меня с мотоциклом из-за дерева будет видно.

— Значит, пойду пешком. Одна.

— Поехали, а то пропустим похороны.

— Ты что, игнорируешь меня?! Я же сказала, что пойду пешком!

— Я слышал, — отвечает Игорь спокойно. — Нет, я тебя не игнорирую. Я за тебя боюсь.

Чувствую себя дрянью. Повысила на Игоря голос, а он в это время искренне обо мне беспокоился. Все-таки Игорь необыкновенный. Подобных мужчин я еще не встречала. Может быть, мне просто не везло на людей? Какая теперь разница. Главное, я не имею права потерять его поддержку, поэтому не должна считать его обязанным и чего-то требовать.

— Все будет хорошо, — подхожу к нему, но, когда он протягивает руки, чтобы меня обнять, уворачиваюсь. — Поехали!

На улице меня ждет сюрприз. Возле крыльца стоит тот самый оранжевый мотоцикл, которым Игорь хвалился вчера в мотосервисе.

— Мы поедем на этом?

— Да. Я думал, он тебе понравился.

— Еще бы. На него сложно не обратить внимание.

— Черт! Давай я быстренько съезжу, поменяю его на что-нибудь неприметное.

— Уже поздно. Если не выедем прямо сейчас, не успеем даже к концу похорон.

Я надеваю шлем и поторапливаю Игоря. Мотоцикл выезжает на дорогу и плавно скользит по блестящему асфальту. Ездить на мотоцикле в дождь мне еще не приходилось. Кажется, страх перед дорогой вернулся и даже стал сильнее. Но проходит пара минут, и я снова чувствую себя в безопасности. Игорь прибавляет газу, и скоро мы оказываемся на кладбище. Мне не приходится показывать, где, скорее всего, должны похоронить Катю — подъезд к этому месту загорожен машинами. Игорь останавливает мотоцикл неподалеку и снимает шлем.

— Никогда бы не подумал, что у Катьки было столько друзей, — говорит он, но тут же замолкает, заметив выражение моего лица.

— Полгорода собралось ее проводить. И все они считают меня убийцей.

— Не бери в голову.

— Почему? Может, так и есть?

— Сколько раз мы об этом говорили? Ей раскроили череп. От пощечины такого не бывает.

— Видишь крышку от гроба?

— Красивая, денег Олег не пожалел.

— Катю хоронят в открытом гробу. Если бы ей раскроили череп, крышку бы закрыли.

— Наверно, дырка в затылке, — Игорь передергивает плечами.

Не только ему становится дурно от этих слов. Меня с самого утра подташнивает. Наполненный озоном воздух бодрит, но от запаха влажной свежевскопанной земли мутит еще сильнее. Хочется быстрее уйти отсюда, но совесть уговаривает остаться и пережить это испытание до конца. Я поднимаюсь на мыски и смотрю поверх толпы. Со стороны я, наверно, кажусь обычной зевакой. Хорошо бы, так думали все вокруг. Темные очки остались дома, вместе с сумкой. Дома… Забавно. Мои мысли уходят в другом направлении, когда глаза встречаются с напряженным, даже суровым взглядом. Я мгновенно опускаюсь на всю ступню и даже пригибаюсь, пока мозг не подает сигнал: это Ира. Я снова аккуратно приподнимаюсь и наблюдаю, как подруга обводит толпу взглядом. Она стоит возле Олега и поддерживает его под руку. Удивительно, как только мамочка уступила кому-то место возле сына. Теперь понятно: свекровь подходит к гробу и откашливается, готовясь произнести речь. Можно было бы обойтись и без этого, но она не могла упустить шанс снова оказаться в центре внимания.

— У каждого человека есть два главных события в жизни, — громче, чем нужно, говорит она. — Это рождение и смерть. Между ними находится жизнь. Страшно, когда расстояние от рождения до смерти измеряется пятью крошечными шагами.

— Такое ощущение, что она готовилась по учебнику, — замечает Игорь. — Как к школьным урокам.

Я киваю и продолжаю слушать.

— Большинство собравшихся здесь задаются вопросом: зачем Бог забрал к себе ни в чем не повинного ребенка? Почему первыми из жизни уходят хорошие, чистые душой люди? Там, на небесах, Господу нужны именно такие. Он призывает к себе самых лучших, самых достойных.

При этих словах многие из присутствующих начинают всхлипывать. Выражение лица свекрови и ее голос остаются спокойными. Знаю, она никогда не любила Катю, но даже у посторонних людей сердце обливается кровью при виде детского гроба. Красивые слова проходят мимо моих ушей. Свекровь мастерски играет на чувствах присутствующих, но я не вникаю в смысл ее речи, а вместо этого оглядываю стоящих неподалеку людей. На некоторых лицах вижу отчуждение, кто-то явно скучает, большинство же по-настоящему переживает. Многие не сдерживаются и даже не пытаются скрыть слез. С каждой минутой голос свекрови становится все громче, не смотря на то, что присутствующие на похоронах соблюдают тишину. Кажется, она вот-вот сорвется на крик, не имеющий ничего общего с выражением горя.

Мне хочется заткнуть уши. Я поворачиваюсь к Игорю, чтобы предложить ему уйти. В этот момент взгляд ловит какое-то движение справа. Мы одновременно оглядываемся и, пораженные увиденным, охаем. Стоящие неподалеку люди оборачиваются, но, не заметив ничего особенного, продолжают слушать затянувшуюся речь. Тем временем Игорь хватает меня за локоть и спрашивает:

— Видишь?

— Да, — киваю, радуясь, что это не мираж, вызванный желанием узнать правду, а материальный объект, который вижу не я одна.

Объезжая выстроенные вдоль дорожки машины, к Катиной могиле приближается красная Мазда. Сквозь стекла я различаю два силуэта. Стискиваю зубы и сжимаю ладонь Игоря, дожидаясь, пока автомобиль остановится, а из него выйдут водитель и пассажир.

— Какой наглый, — замечает Игорь. — Подъехал к самой могиле.

— Не удивительно, — отвечаю я, когда распахивается дверца, и из машины вылезает мужчина средних лет. — Это начальник Олега.

— И бывший шеф Артура.

— Думаешь, он…

— Это многое объясняет.

— Например, что? — окончательно запутываюсь.

— Например, почему Артур проводил вечера с мужчиной, вместо того, чтобы клеить девчонок.

— Думаешь, он спал с начальником ради работы?

— А у него был выход? Престарелые родители, которых надо обеспечивать, безработица в городе, да еще мобильный телефон хочется…

— Так не пойдет, — вытащив каблуки из размякшей земли, направляюсь в сторону машины.

— Ты куда?! — хватает меня за запястье Игорь.

— Надо кое-что проверить.

— С ума сошла?! Тебя ж повяжут! Вон, за Олегом, два мента стоят.

— И правда, — удивляюсь, почему не заметила их раньше. — Садись на мотоцикл и жди. Если что, будь готов удирать.

— Постой! Зачем это? И так все ясно.

— Надо. Я должна быть хоть в чем-то уверена.

Вместо ответа Игорь надевает шлем.

Я в последний раз оглядываю толпу, загородившую тропинку к Катиной могиле. Чтобы очистить себе дорогу придется толкаться. Слишком опасно. Лучше обойти. Захожу в узкий лабиринт между оградами соседних могил. Ступаю как можно тише, хотя вряд ли звук моих шагов перекроет голос свекрови и гомон толпы, нарастающий с каждой минутой нудной лекции. Я все больше смещаюсь влево. Придется переступить через ограду, чтобы подобраться ближе к машине. Одной ногой я ступаю на чью-то могилу, вторая, от неожиданного крика, замирает на полпути.

— Тишина! — привычным учительским тоном приструнивает толпу свекровь.

По выработанному годами рефлексу взрослые, давно окончившие школу, люди замолкают и с виноватым видом опускают головы. Свекровь с довольной ухмылкой секунду наслаждается всеобщей покорностью. В этот момент установленную ею тишину нарушает скрип. До меня не сразу доходит, почему он кажется таким громким. Только когда все присутствующие на похоронах поворачиваются в мою сторону, чтобы посмотреть, кто, кроме них, посмел нарушить порядок, я замечаю, что зацепилась ногой за калитку. Она со скрипом поехала, ухватив меня за туфлю, а я по инерции продолжаю двигаться вперед.

Приходится смириться с судьбой. Я выставляю вперед руки, чтобы смягчить падение, а голову поворачиваю в сторону машины. Так и есть! Мои догадки подтвердились. Будет особенно обидно сесть в тюрьму, когда финал расследования так близок. Земля приближается, я отворачиваюсь, взгляд цепляется за гроб с телом Кати. Детское личико кажется старше, кожа натянута, как после неудачной пластической операции. Теперь понятно, почему гроб открыт: скорее всего, бумажный венчик на Катином лбу закрывает дыру в голове.

Колени опускаются на скользкую землю, пальцы утопают в грязи. Два полицейских переглядываются за спиной Олега. Ближний поворачивается к тропинке. Как легкоатлет с низкого старта, я вырываюсь из топкой грязи. Бегу по могилам, перепрыгивая ограды. Параллельно мне, по тропинке, несутся полицейские. У них на пути нет препятствий, зато меня подгоняет инстинкт самосохранения. Я во что бы то ни стало должна остаться на свободе. Непостижимым образом мне удалось добраться до убийцы. Осталось протянуть руку и схватить его за горло. Никто не помешает мне очистить свое доброе имя. Я перепрыгиваю последнюю калитку и оказываюсь в пяти метрах от мотоцикла. Впереди ждут препятствия сложнее могильных оград: люди в хвосте толпы оторопели, увидев несущуюся на них перепачканную женщину. На долю секунды я робею, но тут же расставляю локти, готовая растолкать всех на своем пути.

— Держите ее! — кричит свекровь.

Люди либо издалека не слышат ее крик, либо после нудной лекции потеряли доверие к ее голосу. Никто даже не пытается меня задержать. Я готова сесть на мотоцикл и поехать праздновать победу, когда неожиданная заминка чуть не срывает мое торжество. Сидение, на которое я сходу собралась запрыгнуть, занято. В том же положении, в котором я его оставила, лежит шлем. Сейчас некогда его надевать. Я хватаю его и сажусь на мотоцикл. Игорь ждет меня с уже заведенным мотором, но заминка со шлемом позволяет одному из полицейских подобраться слишком близко. На бегу, он тянется, собираясь схватить меня за ногу. Недолго думая, я бросаю шлем ему под ноги. Полицейский валится на землю, касаясь вытянутой рукой заднего колеса.

Мотоцикл рвется вперед, выплевывая из-под колес серые брызги. Мы выезжаем на дорогу. Земля раскачивается, колеса скользят по глазированному дождем асфальту. Сзади нас подгоняет рев полицейской сирены. Игорь прибавляет газу. Мотоцикл набирает такую скорость, что контуры окружающего мира смазываются. Постепенно деревья, земля и небо сливаются в одно цветовое пятно. Рев мотоцикла напрасно старается перекричать сирену. Зачем полицейским понадобилось ее включать? Кроме нас на дороге никого нет. Наверно, они пользуются ею как психологическим оружием. Пусть даже не мечтают. Несмотря на все потрясения прошедших дней, я стала сильнее духом. Такой ерундой меня не сломить.

Мы едем так долго, что, несмотря на запредельную скорость, я начинаю скучать. Оглядываюсь. Полицейская машина подмигивает мне фарами. Как бы ни выжимал газ Игорь, нам вряд ли удастся оторваться. Нужно придумать маневр. На меня в этом деле мало надежды. Даже Игорь, опытный байкер, вряд ли сможет что-то предпринять на абсолютно прямой, ровной дороге. Хотя не такая уж она ровная. Мотоцикл то и дело подпрыгивает на ухабах. А еще говорят: чем больше скорость, тем меньше кочек. Вот и теперь впереди нас поджидает огромная лужа. Брызгами обдаст с ног до головы. Мы промокнем, а полицейским в машине ничего. Только если в яму сядут.

Яма! Это слово срабатывает как запрограммированный в мозгу код. Мысленно произнеся его, я оказываюсь на заднем сидении машины. Впереди сидит мама. Ее голова медленно наклоняется. Коснувшись ухом плеча, мама просыпается и встряхивает волосами. Минуту спустя ее голова снова начинает клониться набок. Папа тихонько насвистывает «К Элизе», стараясь не уснуть в дремотной тишине. Машина плавно катится по сверкающему в свете фар мокрому асфальту. Лужа впереди отражает огни дальнего света. Я зажмуриваюсь и, открыв глаза, упираюсь взглядом в затылок Игоря. Страшная картина из воспоминаний возвращает меня к действительности. Я заглатываю полные легкие воздуха и, что есть мочи, кричу:

— Сворачивай!

Мой голос тонет в реве двигателя и вое сирены. Дергаю Игоря за подол куртки, но он только недовольно ежится в ответ. В настоящем ветер перекатывает по поверхности лужи рябь, а в прошлом машина проваливается колесом в глубокую яму и переворачивает мой мир вверх дном. Сейчас другие обстоятельства. Я взрослая и смогу все изменить. Я не позволю року снова покалечить меня и лишить близкого человека. Не самый удачный момент, чтобы разбираться в чувствах, но так уж устроены люди: что имеем — не храним, потерявши — плачем. Труднее всего убрать руки с талии Игоря. Всем телом тянусь к рулю, щека прижимается к его шее. Ладони, как могут, обхватывают свободные концы рукоятей. Направляю все жизненные силы на одно, судьбоносное движение. Руль поворачивается, мотоцикл на огромной скорости съезжает с дороги.

Спина Игоря каменеет от напряжения. Наклоняясь всем телом, он старается выровнять мотоцикл. Колеса буксуют, отбрасывая комья влажной земли с сочными прожилками зеленой травы. В самом слякотном месте мотоцикл почти ложится на бок, но Игорь силой своего тела удерживает нас от падения. Мощный двигатель как будто взбесился, Игорю приходится бороться с дикой машиной, а мне остается только мысленно передавать ему свою энергию и ждать. Петля, другая, наклон влево, теперь вправо. Мотоцикл проносится в десяти сантиметрах от ствола березы. Машинально я отрываю руки от Игоря и скрещиваю их над головой. Мотоцикл так резко принимает нормальное положение, что я еле удерживаюсь на сидении. Игорю удается выехать на дорогу. Неожиданно наше движение выравнивается. Я могу перевести дух и оглянуться. Полицейская машина осталась позади. Она провалилась передними колесами в лужу и села на днище. Игорь наклоняется к рулю и оглядывается через плечо. Картина должна его порадовать. Интересно, о чем он подумал, когда я повернула руль? Наверно, мне об этом лучше не знать.

Игорь снова сосредотачивается на дороге и набирает скорость. Постепенно полицейская машина отдаляется и, наконец, скрывается из виду. Впереди и сзади картина кажется одинаковой. Несмотря на запредельную скорость, я начинаю подозревать, что мы стоим на месте. При первой же возможности мотоцикл сворачивает с дороги. Колеса подпрыгивают на бугристой тропинке. Мы маневрируем между кустами и, наконец, останавливаемся на пригорке в тени берез. Игорь поднимается, опускает подножку мотоцикла и снимает шлем. Я продолжаю сидеть и чего-то ждать. Он оправдывает мои ожидания: бросает шлем в траву и садится напротив.

Мы оказываемся так близко друг к другу, что я чувствую его дыхание на своем лице. Опускаю глаза, Игорь приподнимает мою голову за подбородок. Стоит встретиться с ним взглядом, как я пропадаю, тону в его глазах. Теперь они не просто голубые и выразительные. Взгляд Игоря, полный нежности и надежды, поглощает меня. Он ждет, но не просит. Ожидание становится болезненным для нас обоих. Игорь запускает руку мне в волосы и притягивает к себе. Его губы с легкостью раскрывают мои. Я еще пытаюсь высвободиться, но отступать уже некуда. Поцелуи выходят страстными, даже жадными. Может быть, дело в пережитом вместе испытании, а может, в сдерживаемых все эти дни желаниях, но мне хочется быть еще ближе, прижаться к нему еще сильнее.

Губы Игоря скользят по моей щеке, подбираясь к шее. Горячее дыхание щекочет и распаляет фантазию. Моя кожа покрывается мурашками. Бедра подаются навстречу Игорю. Он наклоняется, левая рука ныряет под платье, ладонь скользит по внутренней стороне бедра. Я утыкаюсь носом в его шею. Запах загорелой кожи сводит с ума, язык тянется попробовать ее на вкус. Пальцы Игоря пробираются глубже, у меня перехватывает дыхание. Ладонь скользит по шелковому треугольнику и собирается протиснуться глубже. Стон, больше похожий на мольбу, доносится из глубины моего тела. Игорь отстраняется, проводит ладонью по моему животу снизу вверх, большой палец приближается к торчащему под платьем соску, но не ласкает, а только дразнит его легким касанием. Игорь медленно, с наслаждением, обводит мое тело взглядом и опускает обе руки к бедрам. Я привстаю, стараясь помочь. Поднимаю руки, но он не собирается стягивать платье через голову. Оно, собранное на поясе, остается на мне.

Я тяну руки к ремню, Игорь бесцеремонно отстраняет их. Его пальцы в нетерпеливой лихорадке справляются с ремнем и расстегивают молнию на джинсах. Ключи и монеты со звоном высыпаются из карманов на землю. Подхватив мои ноги под колени, Игорь притягивает меня к себе. Я опускаюсь на сидение, голова запрокидывается. Перед глазами только верхушки деревьев и бесконечное небо, сплошь серое от туч. Неожиданно между двумя облаками — великанами показывается крошечная щель. Сквозь нее желтеет мутное пятно света. Чем больше раздвигаются тучи, тем ярче становится свет. Наконец край облака истончается настолько, что солнечному лучу удается ворваться в пасмурный день и осветить наши тела. Игорь опускается на меня, его волосы щекочут мне лицо. Желанные губы так близко и далеко одновременно, что мне хочется впиться ногтями в его плечи и притянуть к себе. Он видит мое нетерпение и специально замирает, а я стоном умоляю его продолжить. Слышу биение своего сердца, но стук раздается в самом неожиданном месте. Ритм ударов подстраивается к толчкам. Плоть Игоря пульсирует в такт. Мы с жадностью наслаждаемся друг другом, но не можем утолить голод. Только когда наступает физическое насыщение, нам с трудом удается оторваться друг от друга.

Я встаю, чтобы привести себя в порядок. Игорь тоже поднимается и застегивает джинсы. Собрав высыпавшуюся из карманов мелочь, он поднимает подножку и толкает мотоцикл. Оранжевый красавец заваливается набок.

— За что ты его пинаешь?

— Теперь от него никакой пользы. Менты, скорее всего, уже объявили мотоцикл в розыск.

— Жалко, — склоняюсь над оранжевым красавцем и замираю. — А как же мы теперь доберемся до дома?

— На автобусе, соломинка, — Игорь подходит ко мне и целует в губы. — Общественный транспорт еще никто не отменял.

— Да, но мы же за городом!

— Не совсем.

Он берет меня под руку и ведет между березовых стволов. Мы выходим к изгибистой тропинке, и мой взгляд упирается в пятиэтажное здание из белого кирпича.

— Как?!

— Лесопосадка, — пожимает плечами Игорь. — От дома до ближайшей остановки метров двести, не больше.

Дальше мы идем молча. Игорь пытается меня обнять, но я повожу плечами, отстраняя его руку. Я не имела права заниматься с ним любовью, да еще на улице, в городе, где в любой момент могли пройти люди…

— А если бы там гуляли дети?! — спрашиваю, когда мы подходим к синей будке остановки.

— Получили бы самый интересный урок биологии в жизни. Расскажи лучше, — протирает лавочку носовым платком Игорь, — зачем тебе понадобилось лезть через полкладбища к Катькиной могиле?

— Не к могиле, а к машине. Хотела узнать, кто сидел на пассажирском месте.

— И как, рассмотрела? — присаживается на платок он.

— Да, это была панда.

Игорь, молча, поднимает на меня глаза.

— Автомобильный чехол: голова на подголовнике и туловище на спинке сидения.

— Ради такой ерунды мы рисковали жизнью?!

— Это не ерунда, а доказательство.

— Панда на кресле даже не доказывает, что шеф Артура голубой. Обычный мужик, не любит ездить в одиночестве.

— И поэтому возит подчиненного на своей машине в бар, — заканчиваю я.

— Это мы еще проверим.

— Уже проверили. Помнишь фотографию в телефоне Артура?

— С тобой забудешь, — смотрит на дорогу Игорь.

— Так вот, за спиной Артура, на пассажирском месте, никого не было. За овал лица мы приняли голову панды.

— Все равно, не верится мне, что Артур голубой.

— Возможно, твои друзья правы. Артур мог сойтись с начальником ради денег. Безработица — страшная вещь. Не представляю, где искать работу, когда все это закончится. Если, конечно, закончится в мою пользу.

— Кем ты работала раньше?

— Последние два года я была домохозяйкой, а до этого — библиотекарем.

— Да, не самая востребованная профессия. Хотя, в этом есть и плюс.

— Думаешь, мне разрешат стирать пыль с книжек в тюремной библиотеке?

— Тебе не за что цепляться, проще начать все сначала. Ты кем хотела стать в детстве?

В детстве я хотела стать второй Джейн Остин. Нет, даже первой. Хотя бы на один день поменяться с ней местами. Научиться взмахом пера создавать целый мир, придумывать персонажей и превращать их в настоящих людей. Однажды даже представила, что я и есть Джейн. Села за стол в углу читального зала и целый день писала. Какой был сюжет, точно не помню. Знаю только, что рассказ был о любви. Весь день я чувствовала себя счастливой, впервые после смерти родителей. От воодушевления дрожали руки, трудно было усидеть на месте, хотелось вскочить со стула и объявить всем, что я стала настоящей писательницей.

Вечером, когда читальный зал закрылся, а рассказ был дописан, я вышла из библиотеки совсем в другом настроении. Работа целого дня показалась мне бесполезной. Кому интересно читать сочинения детдомовской девочки, ничем не примечательной сироты, не сумевшей завоевать даже внимание сверстников? Я испугалась, вдруг кто-то увидит мой рассказ. Листки жгли руки, и я постаралась как можно быстрее от них избавиться. Ветер растерзал порванную в клочья бумагу и утопил в грязных лужах обрывки моей мечты. Всю дорогу до детского дома я проплакала. Тихонько проскользнула в ванную и умылась. Пугали не столько издевки, сколько жалость. Меньше всего хотелось попасться на глаза Ире. Я всегда доверяла ей секреты, но этот был слишком личным, даже постыдным. Игорю тоже лучше о нем не знать.

— Никем не мечтала, — насколько могу, непринужденно пожимаю плечами. — Что мы имеем против шефа?

— Красная Мазда тройка, чехлы в виде панд, — загибает пальцы и поворачивается ко мне Игорь, — бабский костюм в полосочку…

Это говорит мужчина с гардеробной и пилочкой для ногтей. Я машинально закатываю глаза, но тут же исправляюсь. Игорь не должен заметить насмешку, у меня на его счет большие планы.

— Вот, вот! — киваю, с трудом сдерживая улыбку.

— Весомые аргументы, ничего не скажешь. Что будем делать?

— Есть у меня одна идея…

В свежий воздух лесопосадки вторгается запах бензина и выхлопных газов. Во рту появляется горьковатый привкус, я замолкаю. К остановке подкатывает автобус. С опаской оглядываю пассажиров. Никого подозрительного.

— Поехали!

Игорь поднимается и, положив платок в карман, медленно идет к автобусу. Я запрыгиваю на ступеньки и жестом его подгоняю. Вместо того чтобы ускорить шаг, он на секунду останавливается. Может, в автобусе полицейский? Я оглядываюсь: все пассажиры одеты в гражданское. Игорь, тем временем, подходит ближе. Его взгляд, полный ужаса, останавливается на поручне. Вот в чем дело! Общественный транспорт — рассадник бактерий. Ничего, дома помоет руки.

Прохожу вглубь, расчищая Игорю путь. Он залезает в автобус, не касаясь поручня, и неохотно идет следом. В салоне его мощное тело кажется неуместным, как пупс в домике для барби. Интересно, когда Игорь в последний раз ездил в общественном транспорте? Наверно давно, раз один вид поручня ввел его в ступор. Бедняга, из-за меня он лишился уже двух мотоциклов. Я устраиваюсь на сидении и похлопываю по дерматину. Игорь подходит, но, перед тем как сесть, расстилает носовой платок. Автобус трогается, платок соскальзывает на пол, а Игорь еле успевает ухватиться за поручень.

— Не бойся, — снова похлопываю по дерматину. — Здесь до тебя уже сидели.

Игорь пожимает плечами, как будто не понимает, о чем я говорю, но, перед тем как усесться, проводит рукой по кожзаменителю и осматривает ладонь. Чем дольше я наблюдаю за поведением Игоря, тем больше убеждаюсь в успехе своего плана.

Мы выходим на одну остановку раньше и добираемся до дома через дворы. Полицейским вряд ли удастся достать новый ордер на обыск. Доказать причастность Игоря к моему побегу с кладбища невозможно — мотоцикл зарегистрирован на другого человека. Несмотря на это, проследить за домом они могут. Поэтому я останавливаюсь на заднем дворе, а Игорь отправляется на разведку. Секунду спустя кто-то хватает меня за запястье. Я взвизгиваю от ужаса, но испуг тут же переходит в ярость.

— С ума сошел?!

— Тише, — шепчет Игорь. — Всех соседей на уши поднимешь.

— Ты зачем меня за руки хватаешь?!

— Думала, наручники наденут?

Скорее, боялась встретиться с убийцей. Сказать это — значит признать, что он сильнее. Лучше промолчу. Мне надо верить в себя, чтобы победить.

— Не волнуйся, кроме кота, нас никто не ждет. Пойдем, — обнимает меня за плечи Игорь, — я вас обоих накормлю.

Пока Игорь жарит сосиски, а кот трется о его ноги, я в очередной раз просматриваю записную книжку в телефоне Артура. Все сходится. Ни одно имя из списка владельцев красных Мазд не забито в телефон. Номер начальника, значащегося в списке как Григорий Борисович Шавлюк, Артур записал под именем «шеф».

— Посмотри, — протягиваю я трубку Игорю.

— Хочешь позвонить?

— Хорошо бы договориться о встрече…

— По какому поводу? — переворачивает колбасу на сковородке он. — Предложишь обсудить убийство падчерицы?

— Не я.

Игорь отрывает взгляд от сковородки. На его лице появляется недоверчивое выражение. Кажется, он начал догадываться, о чем я собираюсь его попросить.

— А кто?

— Может быть, ты с ним поговоришь?

— Нет, давай лучше ты, — снова сосредотачивает все внимание на сковородке Игорь. — Женское обаяние и все такое.

— На него скорее подействует мужское обаяние…

На этот раз он распрямляет плечи и всем телом поворачивается ко мне.

— Хочешь сказать, я должен прикидываться голубым?!

— Не должен, — качаю я головой, плечи Игоря расслабляются. — Но мог бы, ради меня.

— Ты хоть представляешь, о чем меня просишь?! — подбоченивается он. — Это же… мерзко!

— Что мерзкого в разговоре двух людей? — хлопаю я ресницами.

— Ничего, если это мужчина и женщина.

— Какая глупость.

— И правда! Подумаешь, закадрить мужика. Ерунда! А о моем психическом здоровье ты подумала?

— Подумала.

— Тебе все равно, — скрещивает на груди руки и отворачивается к окну он.

— Вот и нет, — просовываю руку ему под мышку и грудью прижимаюсь к локтю. — Я залечу все твои раны. Обещаю, я буду очень заботливая и нежная со своим любимым пациентом.

— Предлагаешь поиграть в медсестричку? — деланно равнодушным голосом спрашивает Игорь, но блеск в его глазах выдает интерес.

Я киваю и кладу голову Игорю на плечо так, чтобы мое дыхание касалось его шеи. Никогда раньше мне не приходилось прибегать к таким приемам. Что там, я даже не знала об их существовании. Последние два года я мечтала оказаться на месте мужчины, чтобы обладать его силой, а теперь почувствовала преимущества женственности. Секс с Игорем из проявления слабости превращается в потенциальную власть. Эта метаморфоза одновременно вселяет уверенность и чувство вины.

— Надеюсь, ты понимаешь, что это неравноценный обмен?

Его голос звучит мягче, чем того требует смысл слов. Я пытаюсь собраться с мыслями и ответить, но навязчивый запах гари мешает мне сосредоточиться.

— Чем это пахнет?

— Пахнет? — отвлекается от грез Игорь. — Черт!

Пока Игорь отковыривает пригоревшую колбасу, мы с котом тремся об него с двух сторон и с надеждой заглядываем ему в глаза.

— Сначала поедим, — говорит Игорь и, пока я не запрыгала от радости, добавляет: — а потом все обсудим.

Я тут же подключаюсь к процессу готовки: мою овощи, нарезаю салаты, высыпаю коту полпакета сухого корма и выдавливаю два пауча вискаса. Втроем, как настоящая семья, мы принимаемся за еду. Несмотря на голод, я почти не чувствую вкуса еды и, не жуя, заглатываю содержимое тарелки. Игорь же отрезает крошечные кусочки и хорошенько прожевывает каждый из них, как будто тщательно обдумывает детали предстоящего разговора. Наконец, я не выдерживаю.

— Поговори с шефом, пожалуйста! Ты же знаешь, как это важно.

Я замолкаю, а Игорь, сосредоточенно жуя, крутит в воздухе вилкой. Я принимаю этот жест за поощрение.

— Тебе не обязательно представляться голубым. Достаточно только намекнуть на интерес.

От моих слов у Игоря кусок застревает в горле, он начинает кашлять. Я заботливо похлопываю его по спине и жду. Наконец, он откашливается и спрашивает:

— Как ты говоришь, его зовут?

— Шефа? — на радостях не сразу понимаю, о чем речь. — Шавлюк Григорий Борисович. Гриша, — протягиваю Игорю мобильный.

— Не так быстро, — отстраняет он трубку. — Для начала надо найти информационный повод для звонка.

— Что найти?

— Повод. Пойдем ко мне на работу. Пробью по своим источникам, — Игорь встает из-за стола и выходит в прихожую. — Хм… Гриша…

Я покрепче сжимаю мобильный телефон Артура и вприпрыжку бегу следом. Как приятно добиваться своего! Полдела сделано. Осталось выманить шефа и подобрать Игорю правильный костюм. К сожалению, до мотосервиса придется идти пешком. Лишние полчаса потерянного времени. На окольных тропках меньше шансов встретить знакомых или попасться на глаза полиции, но и они не дают стопроцентной гарантии. Интересно, у Игоря на работе еще остались бесхозные мотоциклы?

На этот раз, вместо улыбки, на лице Батона появляется хмурая гримаса. Остальные «рабы» тоже не проявляют особой радости при нашем появлении.

— Она еще жива, — говорит, увидев меня, мужик в шапке.

Я безрезультатно пытаюсь вспомнить, как его зовут. Суровые испытания вытеснили из головы все имена.

— И вам добрый день, — говорю, переступая порог. — Почему должно быть иначе?

— Из-за вас Игорь потерял свой мотоцикл. Думаете, этого мало?

И не только свой, думаю я, но вместо ответа хлопаю ресницами.

— Поверьте, это шок. Скоро он отойдет и все вам припомнит.

— Мстя его будет сурова, — кивает Батон.

— А мы ему поможем, — проходит мимо качок.

— Добро победит зло, — раздается за стеной голос коротышки, высокий, как у вдохнувшего гелия. — Поставит его на колени и зверски убьет.

Похоже, друзьям не удалось отговорить Игоря помогать мне, поэтому они решили надавить на меня. Интересно, чем я им так не угодила? Скорее всего, именно благодаря опеке друзей Игорь до сих пор один. Конечно, из-за меня он подвергается опасности, но они-то об этом не знают. А может уже весь город в курсе, кто я такая? Что, если они считают меня убийцей? Кошмар! Вполне возможно, в словах, которые я приняла за шутку, на самом деле была угроза. Зря стараются. В последнее время меня так часто пытались убить, что угрозы я как-нибудь переживу.

— Мужики! — обрывает разговоры Игорь. — Займитесь делом.

— А сам? — выглядывает коротышка. — Давно делом занимался?

— За меня не переживай, я наверстаю.

— Я за себя переживаю, — он снова исчезает за дверью.

Игорь берет меня за руку и ведет к своему столу.

— А я за Петькин мотоцикл переживаю, — вставляет свои пять копеек Батон. — Смотрю, вы пешком пришли.

— Не Петькин, а дяди Пети, — поправляет его мужик в шапке. — Как пешком? Почему?!

— Пешие прогулки полезны для здоровья.

Игорь пододвигает для меня второй стул и включает компьютер. В комнате становится так тихо, что слышен скрип кулера и каждый шаг коротышки.

— Игорь? — то ли спрашивает, то ли умоляет он. — Скажи, что у Петькиного мотоцикла бензин кончился, и тебе денег жалко заправить, а?

— Наверно кончился, — берется за мышку Игорь.

— Что значит «наверно»?

— Я не проверял.

— Фух, — вытирает пот со лба коротышка.

— Зачем ему в лесу бензин? — пожимает плечами Игорь.

Коротышка с минуту заглатывает слова вместе с воздухом. В комнату подтягиваются остальные члены инквизиции.

— В лесопосадке, — пытаюсь смягчить удар я.

— Да хоть на луне, — перечеркивает все мои старания Игорь. — Он сто пудов в розыске.

Коротышка на ощупь добирается до ближайшего стула. Кажется, ничто не способно поразить его сильнее, пока Игорь не добавляет:

— В этот раз надо взять байк поскромнее. На вид, конечно. Внутри должен быть зверь, на случай погони.

— Игорюха, — говорит мужик в шапке. — На свою жизнь тебе наплевать, это мы уже поняли. Ты хотя бы о деле подумай. Сколько лет пахал как проклятый, а теперь ради какой-то… — встречается взглядом с Игорем и мгновенно находит подходящее слово: — соседки все спустишь?

— Ничего я не спущу.

— Как же! Петькин мотоцикл уже спустил. Он нам за него бошки поотрывает! Всю оставшуюся жизнь на таблетки работать будем.

— Не будем. Я такой же пригоню, заново перекрасим, он и не узнает.

— А бабло? — вскакивает со стула коротышка. — Мне на что семью кормить прикажешь?

— Причем здесь твоя семья? Я сам за все заплачу.

— Дядь Игорь, — говорит Батон, — а что я мамке скажу, если ты расшибешься? Почему я тебя не остановил?

— Я тебя что, в няньки нанимал?! А ну марш работать! Все пошли отсюда! Придумали мне морали читать. Сам разберусь.

Друзья Игоря разбегаются по рабочим местам. Сердце подсказывает, что они правы. Я приношу Игорю слишком много неприятностей: из-за меня он потерял деньги, поставил под удар свою репутацию, лишился единственной страсти в жизни — мотоцикла. Нас в любой момент могут поймать. Меня посадят, а его обвинят в укрывательстве преступницы. Страшно представить, какое за это могут назначить наказание. Но еще страшнее риск, которому я подвергла нас во время погони. Чудо, что мы вообще остались живы, не говоря уже о том, что оба до сих пор на свободе.

В душе мне хочется встать и уйти. Оставить Игоря в покое и самой встретиться лицом к лицу со своими проблемами. Совсем недавно я бы так и поступила. Но в экстремальной ситуации, в которой люди часто теряют самообладание, я впервые в жизни начала думать. Как будто один из ударов по голове пришелся на кнопку, включающую мозг. Теперь я понимаю, что уйти — значит сдаться. Наконец я взяла ответственность за свою жизнь в собственные руки и не собираюсь перекладывать ее на плечи Игоря. Хорошенько все обдумав, я поняла, что не справлюсь без его помощи. Раньше я бы, не размышляя, пожертвовала собой, а потом винила бы в своих неприятностях кого угодно, кроме себя. Теперь я знаю, что моя судьба зависит от моих собственных решений. Поэтому не только останусь, но и промолчу.

Пока я борюсь с голосом совести, Игорь открывает браузер и вводит в поисковую строку имя шефа.

— Шавлюк Григорий Борисович… Посмотрим, что про тебя можно узнать.

— Интернет? Это и есть твой «источник»?

— Интернет — всемирная помойка. Но я умею доставать из нее полезную информацию.

Воображение тут же рисует мне картину: Игорь копается в мусорном баке в поисках Шавлюка. Трясу головой, чтобы вернуться к действительности, но здесь меня ждет не менее странная картина. Байкер и интернет в моем понимании вещи несовместимые. Игорь каждый день расширяет мое представление о мире.

— Так что мы ищем? — пытаюсь вникнуть в происходящее на мониторе.

— Да что угодно. Не суть. Главное, найти зацепку. Любой повод для звонка. Вот, пожалуйста, его страничка «Вконтакте».

— Где?

— В социальной сети, — закатывает глаза Игорь. — Посмотрим, в каких группах он состоит. Ага, то, что надо!

— Ты нашел группу детоубийц?

— Почти, клуб любителей Мазд. Наш Шавлюк в нем активно общается. Даже тему открыл, для новичков. Пишет: «Если нужна помощь, обращайтесь». Так мы и сделаем. Дай-ка мобильник.

Игорь переписывает номер из списка контактов Артура в свой телефон и жмет кнопку вызова. С полминуты я вслушаюсь в тишину. Наконец раздается громкий женский голос: «Телефон абонента выключен, или находится вне зоны действия сети».

— Приехали.

В голосе Игоря я улавливаю нотки облегчения. Это заставляет меня думать быстрее, пока он совсем не отказался встречаться с шефом.

— В этом твоем «контакте»…

— «Вконтакте» — это одно слово.

— В этой социальной сети можно отправить ему сообщение?

Игорь отвечает мне взглядом ребенка, которому рассказали, что Деда Мороза не существует. Он нажимает на ссылку «Отправить Григорию сообщение» и отъезжает на кресле вбок.

— Пиши.

Думает, напугал. Писать — это единственное, что я умею делать лучше других. Правда, понятия не имею, как принято писать сообщения в интернете, но ничего, классическое письмо всегда к месту. Тема: «Здравствуйте, уважаемый Григорий Борисович». Нет, «уважаемый» не подойдет, лучше «дорогой». Отчество лишнее, хватит одного имени. Получается: «Здравствуйте, дорогой Григорий».

— Пиши сразу «Гриша», — говорит Игорь, но когда я тянусь к мышке, хватает меня за руку. — Стой, я пошутил!

Так и быть. Переходим к сообщению. «Я собираюсь купить машину марки „Мазда“. Нашел группу, посвященную автомобилям этой фирмы, и среди участников заметил земляка. Вы любезно предлагаете новичкам помощь. Я хотел бы встретиться и обсудить особенности автомобилей „Мазда три“. Жду ответа. Игорь».

— Жду ответа, как соловей лета. Кто так пишет?

— Ага, — раздается голос у меня за спиной. — Неправильно написано.

Сзади уже собрался почти весь рабочий коллектив. Старшие не взяли с собой в разведку только Батона.

— Вот и я говорю, — кивает Игорь.

— Надо больше секса! — говорит коротышка.

Игорь закрывает лицо ладонью.

— Григория меняем на Гришу. Вместо «встретиться» надо «назначить свидание». Не забудь добавить «симпатичного» к слову «земляка». Подпись: «Ваш Игорь».

— Другое дело! — кивает мужик в шапочке.

— От таких предложений не отказываются, — еле сдерживает смех качок.

Игорь бьется лбом о стол. Пока он не задел клавиатуру, я жму кнопку отправить.

— Осталось только дождаться, когда ваш голубок зайдет на сайт.

— Я бы на твоем месте сменил аватарку, — говорит качок. — У тебя есть фотки на байке?

— Руки прочь от аватарки! — поднимает голову Игорь, стараясь спасти остатки достоинства.

— Вас по телеку показывают, — забегает в комнату Батон. — В местных новостях.

— Почему так мелко? — говорит коротышка. — Неужели вы не заслужили криминальной хроники по федеральным каналам?

— Еще немного, и их в международный розыск объявят, как Бен Ладена.

— Петькин байк нашли, в лесопосадке. А еще, говорят, задержали подозреваемого в укрывательстве особо опасной преступницы.

— Петька даже не узнает, говоришь? — спрашивает коротышка у Игоря и толкает меня в бок. — Исправь подпись на «С любовью, Игорек» и отправь заново.

— Чем быстрее мы выведем Шавлюка на чистую воду, тем раньше отпустят вашего Петю.

— А можно как-нибудь вернуть письмо? — говорит Батон, отступая на шаг назад. — Я не хочу, чтобы его выпускали…

— Проверь входящие, — советует качок. — Петька нам каждую минуту в изоляторе припомнит.

— Пойду, узнаю, может за него залог внести надо, — разворачивается коротышка.

— Не торопись, — кладет руку ему на плечо качок. — Менты сами придут и все тебе расскажут.

— Вашу мать! — подкидывается Игорь. — Батон, садись на мое место! Обновляй страницу. Как придет ответ, крикни, — поворачивается к остальным: — Айда выбирать байк!

От мысли, что с минуты на минуту в мотосервис могут нагрянуть полицейские, меня охватывает озноб. Я поднимаюсь с нагретого места — надо проконтролировать, чтобы на этот раз Игорь выбрал обычный мотоцикл.

— Может, вот это? — приподнимает чехол коротышка.

— Это?! — округляет глаза Игорь. — Откуда у нас такой металлолом?

— Ты сам говорил не выбрасывать, — пожимает плечами мужик в шапке.

— Я ж не говорил, что на этом можно ездить.

— Тогда возьми тот, что не забрали в прошлом месяце.

— У нас есть нормальный байк на ходу?

— Тебе еще и на ходу подавай?! Ты к ним когда в последний раз притрагивался? Помнишь, вообще, как их ремонтировать? Или только взрывать и бросать можешь?

— Игорюха, — говорит мужик в шапочке, — может тебе с мотоциклами пора завязывать?

— Родька, а ты прав! Дай мне свою машину. На пару дней.

— Издеваешься?!

— Будь другом! Я верну.

— А я сяду вместо Петьки?

— Не сядешь, я аккуратно. На мотоцикле Дину после новостей каждый узнает, а в машине…

Игорь не успевает договорить, его перебивает истошный крик Батона.

— Сюда!

Игорь хватает меня под руки и, оглядевшись по сторонам, заталкивает в шкаф. Сквозь стеклянные дверцы я наблюдаю, как вся толпа бежит на крик Батона.

— Письмо пришло! — доносится до меня его голос.

Никто не догадывается вернуться и мне приходится самой выбираться из шкафа.

— Рад знакомству, Игорь, — читает Батон. — С удовольствием с тобой встречусь. Как на счет «Замка снежной королевы»? Сегодня в девять, пойдет?

— Он не изменяет привычкам, — Игоря передергивает.

— Вам пора рвать когти, — говорит коротышка.

— Осталось только решить на чем.

Взгляды всех присутствующих сходятся на мужчине в шапочке по имени Родион. Он оглядывается, как будто ищет путь к отступлению, но, в конце концов, сдается и протягивает Игорю ключи.

— Но если за мной придут!..

— Придут, Родик, — похлопывает его по спине качок, — за всеми нами вот-вот придут.

— Мужики, вы знаете что делать, — машет на прощание Игорь и, схватив меня за руку, тащит к выходу. — Быстрее, пока Родька не передумал.

Мы садимся в машину. Игорь заводит двигатель и резко трогается с места, чтобы Родик, бегущий с воплями за машиной, не успел ухватиться за бампер. В машине Игорь смотрится гораздо лучше, чем в автобусе, но все равно не так гармонично, как на мотоцикле. Он прирожденный байкер, любящий свободу и свежий воздух. Надеюсь, мне удастся доказать вину Шавлюка, иначе Игорь может надолго лишиться этих благ. Насколько я помню прочтенный когда-то уголовный кодекс, его могут обвинить даже в соучастии в преступлении, если объявят, что он заранее обещал мне убежище. Хватит! Ничего они не докажут, потому что никакого преступления я не совершала, а Игорь не укрывает преступника.

Машина подъезжает к дому. Игорь заранее замедляет ход.

— Посмотри-ка, там кто-то есть.

— Не вижу, — наклоняюсь к лобовому стеклу.

— Только что прыгнул за гараж.

— Ты уверен?

— Сейчас проверим.

— Давай развернемся и уедем отсюда, — на всякий случай вжимаюсь в кресло.

— Не пойдет, — качает головой он. — Это мой дом. Только здесь мы в безопасности.

— Можно остановиться в гостинице.

— Проще сразу зарезервировать нары.

— А если это полицейский? У нас хотя бы будет шанс уехать из города.

— Дина, у тебя здесь нет ни дома, ни семьи, но ты все равно осталась, чтобы бороться за свою жизнь. Я тоже должен бороться. Я здесь родился, провел лучшие и худшие дни. Мой дом — это моя жизнь. Отказываться от нее из-за какой-то тени за гаражом я не собираюсь.

Игорь распахивает дверцу и выходит из машины. Мне ничего не остается, кроме как выйти за ним. Подойдя ближе, я замечаю странное ответвление от тени гаража. С каждым шагом оно все больше напоминает человеческую фигуру. Так и есть, за гаражом кто-то прячется. Если это полицейский — все пропало. А вдруг там Олег? Сердце колотится так быстро, что становится трудно дышать. Кто бы это ни был, вряд ли он пришел с добрыми намерениями. Кажется, Игорь об этом не думает. Он широким, уверенным шагом идет прямо к гаражу. Я семеню сзади. В голову лезут мысли о том, кто поможет, если нас обоих арестуют. Надо было оставаться в машине. Нет, лучше бежать, как можно дальше от этой улицы.

Игорь разгоняется и слету запрыгивает за угол гаража. Оттуда доносятся шорохи и женский крик. Голос кажется не просто знакомым, а родным.

— Ира! — бегу на помощь подруге. — Отпусти ее, Игорь!

Широко распахнутые глаза Иры стекленеют от навернувшихся слез. Прижатая к стене, она громко выдыхает и садится на землю. Игорь замирает в позе ястреба, подлетающего к жертве. Я осторожно кладу руку ему на плечо. После двух лет жизни с мужем, склонным к насилию, я боюсь подходить близко к разъяренному мужчине. От моего прикосновения Игорь опускает руки, но все его тело по-прежнему остается напряженным.

— Это моя лучшая подруга, Ира. Я тебе о ней рассказывала, помнишь?

— Как же, — он разворачивается и идет в дом. — Что замерли? Проходите. Лучше времени прийти в гости не нашла…

Я помогаю Ире встать и, обняв ее, веду в дом.

— Не бойся, он хороший. Просто перенервничал.

— Динка, нам бы поговорить, с глазу на глаз. Может, здесь останемся?

— Здесь нас могут заметить, а меня ищут, ты знаешь. Давай лучше пойдем в дом, там много комнат, есть, где уединиться.

— А вдруг он услышит?

— Если так боишься, закроемся в ванной и включим воду. Пошли!

— Динка, — упирается Ира, — я тебе такое расскажу, сама из этого дома пулей вылетишь!

— Расскажи и посмотрим, а пока пошли в дом, а то соседи в полицию позвонят.

Ира неохотно переступает порог, с опаской озираясь по сторонам. Игорь, заметив из кухни ее испуганный взгляд, машет зажатым в руке ножом. Я подталкиваю подругу к двери ванной.

— У нас женский разговор, — улыбаюсь Игорю и закрываю дверь. — Есть новости? Нашли убийцу?

— Включи воду!

Я поднимаю ручку и поворачиваю кран, чтобы брызги летели в другую сторону.

— Да. Нет, — отвечает на вопросы по порядку Ира. — Я тут такое о твоем блондинчике услышала! Ты его хорошо знаешь?

— Достаточно, — оглядываюсь на дверь.

— Достаточно для чего?

Не знаю, что на это ответить.

— Понятно, — хмыкает Ира. — Так вот, оказывается, твой красавчик терся возле вашего с Олегом участка, когда убили Катьку.

В желудке начинает неприятно ныть, к горлу подступает тошнота. Я пытаюсь понять, что случилось, но в голову лезут только самые страшные догадки. Вместе с ними приходит единственно возможная спасительная мысль.

— Ну и что?

— Как что?! — громче, чем собиралась, говорит Ира и съеживается от звука собственного голоса.

— Он живет по соседству. Почему ты решила, что он ходил именно возле нашего участка? Может, он гулял вокруг своего дома.

— Наверно я неправильно выразилась. Он ходил возле вашей калитки, и поговаривают, даже заходил внутрь.

— Поговаривают? Ира, ты пришла сюда, чтобы передать мне сплетни? Откуда у тебя вообще такая информация?

— Сегодня ко мне в ларек приходили два постоянных клиента. Твои соседи, кстати. Пока они выгребали из карманов мелочь на бутылку, обсуждали ужасы нашего городка. Так вот, один рассказал, что видел, как блондинчик в этот день выходил из вашей калитки. Был он в доме, или не был — решай сама, но я бы, на твоем месте, отсюда ушла.

— Не верю, — качаю головой я. — Почему тогда этот сосед не пошел в полицию и не рассказал все об Игоре?

— Вот и я его об этом спросила. Оказывается, красавчик местным алкашам деньги на водку дает. Они не выживут, если его посадят.

Я вспоминаю пьяного соседа в сарае Игоря, лоб покрывается испариной, а боль в желудке сгибает меня пополам.

— Дин, что с тобой? — голос Иры смягчается. — Успокойся, может он по-соседски за солью забегал. Но все равно, на всякий случай, будь осторожна.

— За два года ни разу не забегал, а тут ему вдруг соль понадобилась, — меняемся мы с Ирой ролями. — Может выйти и спросить, зачем он приходил?

— С ума сошла?! Вдруг это он Катьку завалил!

— Да не стал бы он. Знаешь, какой он добрый…

— Помнится, ты то же самое и про Олега говорила.

— Помнится, это ты уламывала меня начать встречаться с Олегом, — говорю я и тут же осекаюсь.

Ира самый близкий мне человек. Если она пришла, то только с самыми лучшими намерениями, а я лезу к ней с дурацкими упреками. Но на кону мое будущее. Не смотря ни на что, я должна настоять на своем.

— Извини, Ира, но я не собираюсь никуда бежать. Мне нужно во всем разобраться, и Игорь готов пойти на многое, чтобы мне помочь, — говорю я и открываю нараспашку дверь.

Ира без слов разворачивается и выходит. Мне хочется окликнуть ее, еще раз извиниться, но вместо этого я только провожаю подругу взглядом и вздыхаю с облегчением, когда за ней захлопывается входная дверь. На этот раз Ира не права. Я смогу доказать свою невиновность, и Игорь мне в этом поможет.

— Вы закончили? — он заглядывает в ванную комнату.

Я киваю и иду на кухню. Беру один из приготовленных Игорем чизбургеров. Второй раз за день еда кажется безвкусной. На вокзале, чудом избежав смерти, я поклялась себе наслаждаться каждым мгновением жизни. Радоваться любому ее проявлению. Я больше никому не позволю портить мне жизнь. Пусть люди говорят все, что им хочется. У меня своя голова на плечах. Я способна без чужой помощи разобраться, кто враг, а кто близкий мне человек.

Игорь выходит из ванной, а я прячусь за дверью, чтобы не видеть его обнаженный торс и обтянутые полотенцем бедра. От одной мысли об этом внизу живота теплеет. Если в таком виде Игорь окажется рядом, в бар мы сегодня не попадем. В одном Ира права: нельзя идти на поводу у чувств. Сейчас надо думать о расследовании. Быстро принимаю душ. Разгоряченное тело отражается в зеркале. Невольно замираю, изучая его: небольшие упругие, с торчащими розовыми сосками, груди, плоский живот, длинные стройные ноги и аккуратный, покрытый светлым пушком, треугольник между ними. Взгляд, мельком брошенный в чужое зеркало, дает возможность оценить себя со стороны. Тело в отражении выглядит до головокружения соблазнительным. Растрепанные влажные волосы спадают на лицо, придавая мне вид коварной соблазнительницы, но, стоит притронуться к ним расческой, иллюзия сразу же исчезает. Челка — вот что мне нужно. Я всегда мечтала остричь свисающие вокруг лица пряди, но Ира говорила, что челка мне не пойдет. Сегодня наши мнения разошлись, я не совершу преступления, если проигнорирую еще и этот совет. Беру с полки ножницы и, не раздумывая, отрезаю лишнее. В руке остается шелковистая прядь. Я без сожаления высыпаю волосы в ведро. Взбиваю кончиками пальцев челку и, натянув платье, выхожу из ванной.

Игорь уже ждет в прихожей. Его взгляд загорается, он разводит руки, приглашая меня в свои объятия. Я не могу отказать себе в минуте самого большого наслаждения и прижимаюсь к его груди.

— Соломинка, ты красавица, — шепчет он и целует меня в губы.

Я зажмуриваюсь от удовольствия, но как только набираюсь сил, отстраняю Игоря, оглядывая с головы до ног.

— Ты тоже хорош, но такой прикид нам не подойдет.

— Почему не подойдет? Джинсы новые, второй раз надеваю, рубашка фирменная. Фейсконтроль точно пройду.

— Джинсы на тебе висят, а из-под рубашки не видно ни сантиметра кожи. Нам нужно что-то более… — пытаюсь подобрать подходящее слово, — сексуальное.

— Сексуальное?! — таращит на меня глаза Игорь. — Я что, по-твоему, должен совратить мужика?

— Я тебе покажу совратить! — в шутку грожу пальчиком. — Только привлечь внимание.

Тащу Игоря за рукав в спальню.

— Ты передумала? Мы остаемся?

— Раздевайся!

— Хочешь поиграть?

— Нет, собираюсь тебя переодеть.

— Что значит «нет»?! Не забывай, ты должна мне медсестричку!

Отыскиваю в шкафу самые узкие брюки и, пока Игорь их натягивает, достаю тонкую летнюю футболку.

— Я же в этом замерзну! — ноет он по пути в прихожую.

— Надень кожаную байкерскую куртку. Она выглядит очень соблазнительно.

— Ни за что! — надувает губы Игорь.

Я готовлюсь к скандалу, но он добавляет:

— Ты не умеешь себя контролировать. Вдруг я ее надену, а ты на меня накинешься и изнасилуешь?

— Обещаю, я буду сдерживать себя.

Вкладываю куртку Игорю в руки и выталкиваю его за двери. Он собирается снять машину с сигнализации, но я трогаю его за плечо. Мы замираем и прислушиваемся. Из-за забора доносится голос свекрови:

— Останься дома, у тебя был тяжелый день. Похоронить ребенка — не шутка.

— Если бы ты не отговорила меня разводиться, мне бы не пришлось ее…

— Тише! Зайди в дом.

Дверь захлопывается. Мы переглядываемся и садимся в машину. Игорь закидывает куртку на заднее сидение и трогается с места. Удивительно, что свекровь упустила шанс от меня избавиться. Зачем, тогда, ходила к адвокату, оформляла заявление на развод, если собиралась отговорить Олега со мной расходиться? Черт с ней, сейчас есть дела важнее.

— Когда подсядешь к Шавлюку, — наставляю я Игоря, — двигайся плавно.

— Подсяду?!

— Закури, сигарету держи между указательным и средним пальцами, ни в коем случае не зажимай в зубах.

Игорь закатывает глаза.

— Может, еще мизинец отставить?

— Говори мягко, растягивай звуки.

— Короче, вести себя как настоящий гей?

— Короче, да.

— Не переживай, справлюсь и без твоих наставлений, — он останавливается у входа в бар.

— И последнее, — снимаю с головы платок и повязываю ему на шею.

Игорь в возмущении открывает рот, пытаясь что-то возразить, но вместо слов из него вырываются только нечленораздельные звуки.

— Обещаю, дорогой, — успокаивающе поглаживаю его по руке, — я залечу все твои душевные раны.

— Не уверен, что вообще возможно настолько хорошо сыграть медсестричку.

Мы заходим в бар. Пока Игорь старается развязать платок, я осматриваюсь в поисках Шавлюка.

— Вот он! — кричу на ухо Игорю, оглушенному колонками возле входа. — За стойкой.

Игорь еле заметно кивает и с загадочным прищуром, как у киношного спецагента на задании, идет к дальнему концу барной стойки. Я сажусь чуть ближе к входу, но на таком расстоянии от шефа, чтобы слышать их разговор. Игорь подходит к Шавлюку и протягивает ему руку. Тактильный контакт, хорошо. Наклонившись в его сторону, садится на стул. Шавлюк слегка поворачивается к Игорю, наблюдая, как тот достает сигарету. Игорь небрежно бросает пачку на стойку.

— Аккуратнее, — шепчу я.

Он тут же исправляется и манерно закуривает. Шеф синхронно с Игорем приоткрывает рот и, кажется, даже выпускает вымышленный дым. Не успевает Игорь докурить, как шеф окончательно поворачивается в его сторону и что-то говорит. Музыка становится громче, как будто специально, чтобы заглушить разговор. Мне приходится пересесть еще ближе. В это время между ними происходит заминка. Игорь украдкой бросает взгляд в мою сторону, и тут я понимаю, что произошло. Шеф заказал ему выпить. Бедный Игорь, держись! Их головы склоняются друг к другу, завязывается разговор. Ну почему в зале так шумно? Было бы легче пережить ожидание, зная, о чем они говорят. Я наклоняюсь в их сторону и подпираю щеку ладонью, чтобы поза казалась естественной.

— Решил брать Матрешку? — говорит Шавлюк.

— Не знаю пока, — пожимает плечами Игорь. — Выбираю между ней и Фордом Фокусом.

— Да ну! Ты Фокусы нашей сборки вблизи видел? Одни дверные петли чего стоят. Ветер подует, и прощай дверь.

Начало разговора вполне мужское. Во внешнем виде Шавлюка тоже ничто не выдает гомосексуалиста. Обычные черные брюки, серая рубашка. Разве что галстук. Сам факт его наличия вечером в баре вызывает подозрения, да еще сиреневый цвет. В остальном шеф выглядит даже более нормальным, чем Игорь. Кажется, я слегка перестаралась с выбором экипировки.

— Разве это проблема? Достанем американскую машинку.

— Черт с ней, со сборкой! Там внешний вид подкачал. Сравни лапочку Мазду с чудовищем Фордом Фокусом! Поверь мне на слово, за такие деньги красивее Матрешечки ничего не найдешь.

Лапочка, Матрешечка. Галстук отходит на второй план.

— Альфа Ромео получше будет.

— И подороже. Еще с обслуживанием проблемы. В России даже дилеров Альфы нет.

— Тогда этот вариант отпадает. А как на счет допов для Мазды?

— Бери задние разбрызгиватели. Коврики, если хочешь, прикупи. Сигналку не забудь.

— На что там брызговики? Будь они нужны, их бы на заводе поставили.

— А ты попробуй без них техосмотр пройти! Небось, первую тачку покупаешь?

— С мотоцикла пересаживаюсь, — расчесывает пятерней волосы на макушке Игорь. — Ты круто в машинах шаришь. Работаешь в автомастерской?

— Нет, — сглатывает Шавлюк, наблюдая, как шелковистый каскад возвращается в прежнее положение, — я директор компании.

— Ого! Начальник, в машинах разбираешься. Жена, наверно, за тебя держится?

— Я не женат.

— Тогда просто партнер?

— У меня никого нет.

Я с нетерпением жду ответа Игоря, но пауза в разговоре затягивается. Игорь оглядывается в мою сторону. Видно, выражения моего лица достаточно, чтобы заставить его действовать. Он со вздохом закидывает ногу на ногу и наклоняется к Шавлюку.

— Неужели? Такой мужчина и одинок! Наверно, недавно расстался с пассией?

— Были отношения, — кивает шеф, — на работе.

— Служебный роман, какая прелесть! Почему не сложилось? Коллектив помешал?

— Да нет, просто не повезло…

— Не понимаю, — секундная пауза. — Таких мужчин не бросают. Как он упустил свое счастье?

Игорь идет ва-банк. Оправдан ли риск? Остается только ждать реакции Шавлюка. Он молчит, как будто взвешивает, стоит ли ради флирта с незнакомцем рисковать репутацией. Отнекиваться уже нет смысла. Либо он признается, либо встанет и уйдет.

— Произошел несчастный случай, — говорит Шавлюк. Игорь молодец, сумел его завлечь. — Артур был моим подчиненным и погиб в рабочее время.

— Чувствуешь себя виноватым?

— Жалею, что взял его на работу. Но кто знал, как все обернется?

— Из-за чего он погиб? Может, виноват кто-то из сослуживцев? Таких… — Игорь запинается, но, покосившись в мою сторону, продолжает: — как мы, часто подставляют.

— Нет, в нашем деле каждый сам отвечает за свою жизнь.

— Чем занимается твоя компания?

— Вообще-то, она не моя… Я только директор филиала.

— Все равно интересно, расскажи!

— Ничего интересного, обычная рутина…

— У вас люди на работе погибают, а ты говоришь рутина!

— Наша служба и опасна и трудна! — напевает Шавлюк. — Монтаж и настройка спутникового телевидения. Говоря человеческим языком, мы вешаем тарелки. Точнее, мои подчиненные.

— Значит, твой Артур погиб, устанавливая антенну. Он что, повесился на проводе?

Шавлюк качает головой.

— Полез на крышу, несмотря на плохую погоду. Поскользнулся, упал, напоролся на арматуру. Живот насквозь, кишки наружу… Кошмар, одним словом. Мастер рассказывал, он до приезда скорой в сознании оставался, даже разговаривал, пока со штыря не сняли…

— Может, этот самый мастер его на крышу и загнал? Какой нормальный человек по доброй воле стал бы рисковать жизнью?

— Мастер опытный, я поэтому к нему Артура и прикрепил. Правда, частенько он к Артуру цеплялся, но заставить лезть на крышу в дождь… Вряд ли. Артур мог отказаться.

— Почему ты так уверен? Может, он побоялся перечить начальнику?

— С чего вдруг? Мне бы пожаловался, в крайнем случае. Я сразу хотел вмешаться, но Артур пообещал, что сам разберется. Сказал, у него есть управа на мастера. Так что силком его на крышу никто не тянул.

— Интересно, какая у помощника может быть управа на мастера?

— Чего не знаю, того не знаю.

— Может, этот мастер подкатывал к твоему парню, а Артур его обломал? Рассказать всему коллективу — чем не управа?

Я закатываю глаза. Подозревать Олега в убийстве у Игоря были хотя бы какие-то основания, но считать его геем…

— Нет, мастер женатый. Бабенка у него аппетитная такая.

Я аппетитная? Спасибо, конечно, за комплимент, но он плохо вяжется с моим худощавым телосложением.

— Откуда ты знаешь, фотки видел? Может, он пыль в глаза пускал.

— Куда там! Встретили их как-то раз в баре. Артур ее приметил. Полвечера сидел, косился. Я ревновать даже начал, но он меня успокоил. Сказал, она его дальняя родственница.

Вот так новости! В последний раз я была в баре больше двух лет назад. Выходит, если Шавлюк не врет, Олег завел любовницу. Теперь понятно, зачем ему понадобилось со мной разводиться.

— Ты, наверно, после смерти Артура чувствуешь себя одиноким? — продолжает расспрашивать Шавлюка Игорь.

— Всегда чувствовал. И с ним, и без него. Разве можно мечтать о серьезных отношениях такому, как я? Особенно в нашем городе.

— Почему? Ты замечательный мужчина! — в голосе Игоря слышится знакомая издевка. — Может, сам не хочешь серьезных отношений?

— Хочу! Как же не хотеть? По ночам в подушку плачу. А как увижу красивую пару… Эх! В эту субботу был на свадьбе племянницы. Море цветов, белые голуби, обнимашки, поцелуйчики. Романтика! Я так раззавидовался, что даже подарок обратно забрал перед уходом.

— Как?! Никто не заметил?

— Все у входа толкались, прощались с женихом и невестой. Я руку протянул и вытащил свой конверт. Стыдно! Пригласят на новоселье, подарю обратно.

Получается, во время Катиной смерти Шавлюк гулял на свадьбе? Если верить ему на слово, он пробыл там до самого конца, пока жених и невеста не собрались уезжать. Но вот с начала ли? Может, он опоздал в ЗАГС? Или роспись была назначена на вечер? Такое случается, наша с Олегом церемония, например, началась в половине шестого. Кажется, я цепляюсь за соломинку. Хоть бы Игорь догадался спросить, во сколько Шавлюк поехал в ЗАГС.

— Почему такая красотка сидит одна? — раздается сзади.

Даже меня, неискушенную в амурных делах женщину, воротит от подобных фраз. Оглядываюсь. В нос ударяет запах дешевого одеколона. Справа, вплотную ко мне, стоит полноватый брюнет. Поворачиваюсь, чтобы отшить нахала, но за его спиной замечаю знакомый ежик каштановых волос и плотно прижатые к голове уши. Это же Олег! Раз он пошел в бар после похорон дочери, значит, Шавлюк не соврал. Олег на самом деле продолжал захаживать в злачные места после нашей свадьбы.

— Потому что не было тебя! — расплываюсь в фальшивой улыбке. — Присаживайся, не стесняйся, — подталкиваю брюнета под локоть к соседнему стулу.

Он на меня косится, явно жалея, что подошел, но, глянув на мои ноги, все же забирается на стул. Его спина закрывает мне обзор, теперь Олега не видно. Брюнет ставит ноги на подножку и продолжает на меня смотреть. Интересно, чего он ждет? Сам же ко мне подошел. Надо что-то сказать, иначе он уйдет, и Олег точно меня заметит.

— Ты часто здесь бываешь? — произношу еще более избитую, чем он при знакомстве, фразу. Брюнет воспринимает мой вопрос как проявление нормальности. Вздохнув с облегчением, он говорит:

— Частенько. Приходим сюда с друзьями, отдыхаем душой и телом. Понимаешь?

— Понимаю!

Брюнет говорит что-то еще, но визг из колонок заглушает его голос.

— Разреши тебя угостить! — наклонившись ко мне, кричит брюнет.

От прикосновения его влажных губ и носа к моему уху меня передергивает. Парень принимает судорогу за пожатие плечами и заказывает две стопки коньяка. Я подношу рюмку к губам, запах спирта пробивает на слезу. Заглатываю коньяк, стараясь не распробовать его на вкус. Игорь бросает в мою сторону ревнивый взгляд. Не хватало еще, чтобы он оборвал разговор с шефом из-за какого-то приставалы. Нет, брюнет здесь не причем. Все дело, как обычно, испортил Олег.

— Мои друзья и сейчас здесь, — продолжает брюнет. — Пойдем, познакомлю!

Одна нога опускается с подножки на пол, когда я хватаю брюнета за рукав.

— Нет, постой! Я жутко стеснительная. Давай лучше останемся здесь.

— Да ладно! Они нормальные ребята, будет весело.

— Думаю, вдвоем нам будет веселее, — с трудом изображаю улыбку.

— Тогда еще по одной!

Брюнет снова ставит ногу на подножку и усаживается поглубже. Он явно польщен и уже не собирается никуда уходить. Краем глаза замечаю, как Игорь ерзает на стуле и оглядывается. Шавлюк, размахивая руками, в лицах изображает какую-то забавную сценку, но Игорь уже не обращает на него внимания и явно собирается уходить. Понятия не имею, как выйти из бара и не попасться Олегу на глаза. Челка, короткое платье и туфли на каблуках — хорошая маскировка, но вряд ли она обманет моего мужа. Выглядываю через плечо брюнета: Олег сидит за крайним столиком и не отводит глаз от двери. Наверно ждет любовницу. Вот бы на нее поглядеть. Черт! Поворачивается в мою сторону. Еле успеваю спрятаться за брюнетом. Боковым зрением замечаю, как Игорь протягивает Шавлюку руку. Тот пожимает ее, накрывая сверху другой ладонью. Брюнет поднимает рюмку:

— За знакомство!

Мы чокаемся, я снова заглатываю вонючую жидкость, на этот раз ощущая ее приторный вкус. Так называемый коньяк подступает обратно к горлу.

— Что-то мне нехорошо.

— Коньяк не пошел?

— Нет, коньяк отличный! — улыбаюсь, потирая лоб. — Голова заболела.

— Пойдешь домой? — спрашивает парень разочарованным голосом.

— Может, лучше пойдем вместе? — говорю, глядя на него из-под ресниц.

— Даже не знаю…

— Пойдем! Мне с тобой так весело, а на улице еще и голова пройдет. Прогуляемся, расскажешь мне о себе.

Глаза брюнета загораются воодушевлением, как будто он всю жизнь мечтал кому-нибудь о себе рассказать. Мы поднимаемся, голова идет кругом. Цепляюсь за его локоть. По дороге к двери, пригибаю колени, чтобы скрыться за низкорослым ухажером. Когда брюнет кивает друзьям, висну на его руке и в таком положении выползаю из бара.

— Ну все, пока! — выпрямляюсь, покачиваюсь на каблуках.

— Но мы же…

— Извини, голова совсем разболелась. Не могу терпеть.

Машу ему на прощание и поворачиваю налево. Парень провожает меня до угла озадаченным взглядом. С трудом удерживая равновесие, огибаю здание и прижимаюсь к стене. Выглядываю только после хлопка двери. Похоже, брюнет зашел внутрь. Иду дальше во двор. На улице свежо. Обнимаю себя за плечи, чтобы хоть немного согреться. Свет от единственного фонаря у входа сюда не попадает. На улице темно, а благодаря тени от здания совсем ничего не видно. Приходится ориентироваться на ощупь. Зато, если кто-нибудь из посетителей решит облегчиться на свежем воздухе, у меня будет шанс остаться незамеченной.

За баром раздаются шаги. Наверно это Игорь, ищет меня. Надеюсь, он догадался спросить, во сколько началась свадьба. Хотя, где доказательства, что шеф на нее не опоздал? А может, он вообще не был ни на какой свадьбе. Вдруг он понял, что Игорь специально расспрашивает его об Артуре, и на ходу сочинил себе алиби? Хорошо, если так. Иначе не представляю, что делать дальше…

Тело наливается тяжестью, глаза слипаются. Алкоголь и свежий воздух действуют на меня как снотворное. Шаги приближаются и затихают. Мне хочется позвать Игоря, но лучше не рисковать. Не хватало еще нарваться на какого-нибудь пьяницу. Снова слышатся шаги, переходящие в бег. К ним присоединяется шорох кустов. Что-то не так. Надо бежать! Я успеваю сделать всего один шаг, как что-то летит мне вслед. Предмет со звоном разбивается о стену, по щиколоткам стекают липкие капли. Я машинально их стираю и оглядываюсь. Возле стены валяются осколки бутылки. Подношу к носу пахнущие спиртом пальцы. Из кустов доносится шорох. С каждой секундой звуки отдаляются. Убийца снова промахнулся и опять убегает. Игорь прав: если бы убийца был сильнее меня, он не стал бы убегать, а довел начатое до конца.

Я сажусь на корточки возле разбитой бутылки. Возможно, у него есть оружие. Теперь у меня тоже. Поднимаю самый большой осколок, с приклеенной этикеткой, и иду на шорох. Пока я дохожу до угла, шорох переходит в шаги. Убийца вышел на асфальт и, если я не потороплюсь, снова скроется. Я крепче сжимаю осколок в левой руке. Мне нечего бояться. Будь у него пистолет, он давно бы меня пристрелил. От этой мысли все тело передергивает. Мурашки, давно бегающие по коже, застывают на месте. Я его одолею. Одним ударом избавлюсь от этого кошмара. Я одержу победу, потому что борюсь за свою жизнь. То, чего хочет он, не может быть так же сильно, как мое желание выжить. Мне вообще все равно, чего он хочет. Пусть сдохнет, а я помогу избавить мир от детоубийцы. Я глубоко вдыхаю и с криком, полным ненависти, выпрыгиваю из-за угла. Взглядом встречаюсь с глазами, полными страха и недоумения. Осколок стекла врезается в ладонь.

— Соломинка, ты что делаешь? — раздается в темноте голос Игоря.

— Защищаюсь.

— Господи! — берет меня за руку Игорь и пытается разжать мои пальцы. — От кого?!

— Зачем ты бросил в меня бутылку?

— С ума сошла?

— Я?! Это ты сошел с ума!

— Выкини стекло, ты же им ладонь порезала.

Только после его слов я замечаю острую боль, пронзающую всю руку, от кончиков пальцев, до плеча. Ладонь с трудом разжимается. Надеюсь, это последствия напряжения, а не травмы мышц. Не хватало еще покалечить единственную здоровую руку.

— Значит, это не ты пытался меня убить?

— Конечно, нет! С чего ты вообще взяла, что кто-то хочет тебя убить? И откуда у тебя это стекло?

Игорь забирает у меня осколок. Я машу окровавленной рукой в сторону разбитой бутылки. Он заходит за угол, а я осматриваюсь, на случай, если убийца еще не успел сбежать. Ни тени, ни шороха. Если бы не куча битого стекла, я бы тоже засомневалась, на самом ли деле на меня напали. Убийца действует очень аккуратно. Возможно, я еще жива не потому, что он слабее, а из-за его осторожности. Похоже, ему нужно не просто меня убить, он хочет подстроить несчастный случай. Зачем ему это надо? Чтобы спихнуть на меня убийство Кати и замести следы. Если меня убьют, то первым подозреваемым станет Олег. Отец мстит за смерть дочери — все логично. Неужели это он убил Катю?! Нет, не верю. Он любил ее, как самого себя. От такой любви не убивают.

— Как ты вообще здесь оказалась? — возвращается Игорь. — И кто тот парниша, с которым ты кокетничала, пока я изображал из себя гея?!

— Потом поговорим, — беру его под руку и веду к машине. — Поехали быстрее.

— Я с тобой четверо суток вожусь, помогаю. Имею я право…

— Имеешь. В баре Олег. Давай обсудим все дома.

Игорь нажимает на кнопку сигнализации и садится за руль. Всю дорогу я трясусь в мелком ознобе. Закрываю глаза и вижу Олега, сидящего за столиком, слышу звук бьющегося стекла. Прижимаюсь к плечу Игоря, но он смотрит вперед и не обращает на меня никакого внимания. На глаза наворачиваются слезы. Он старался ради меня, даже согласился заигрывать с мужчиной, а я не оправдала его доверия. Несмотря на ужасные события, страшные обвинения и непредсказуемый исход дела, я второй раз в жизни почувствовала себя счастливой, и во второй раз появился Олег, чтобы все испортить. Машина останавливается возле гаража. Игорь обходит сзади, открывает дверцу с моей стороны и тянет меня в дом. Привычным движением закрывает дверь на все замки. Я пытаюсь что-то сказать, но чувствую, как дрожит подбородок и подступают слезы. Игорь кладет руки мне на плечи и спрашивает:

— Кто тот парень из бара?

— Понятия не имею, — срывающимся голосом отвечаю я, глядя Игорю в глаза.

Его зрачки сужаются, а вокруг глаз собираются морщинки. Он надо мной смеется! Ситуация на самом деле идиотская. Я улыбаюсь и плачу одновременно. Игорь, сотрясаясь всем телом, прижимает меня к стене и целует в заплаканные глаза. Я тянусь к соленым от моих слез губам. Прижимаюсь к нему, чтобы почувствовать стук его сердца и успокоить барабанную дробь собственного. Подстраиваюсь под его дыхание. Хрупкая, в сильных руках Игоря, я защищена от любых угроз из внешнего мира.

— Только не отпускай меня, — шепчу ему на ухо.

Удары в дверь переводят мое сердцебиение в прежний ритм. Я подпрыгиваю от неожиданности, но при этом сразу же перестаю плакать. Машинально пытаюсь сжать ладони в кулаки, левую руку снова пронзает боль.

— Это Олег!

— С чего ты взяла?

— Чувствую. Пожалуйста, не открывай!

Игорь не слушает. Он обнимает меня за плечи и ведет в спальню.

— Побудь здесь, — усаживает меня на кровать.

— Игорь, пожалуйста! — вскакиваю и хватаю его за руку.

— Посиди, я разберусь, — он возвращает меня обратно.

— Не надо! Олег постучится и уйдет, — мертвой хваткой держусь за его запястье. — Не открывай, у меня плохое предчувствие.

— Прекращай его бояться, — присаживается на корточки возле моих ног Игорь. — Доверься мне. Разве я когда-нибудь тебя подводил?

Игорь встает, я тянусь за рукой, но, заглянув ему в глаза, отпускаю. Он выходит из комнаты, а я остаюсь совсем одна. Озноб усиливается настолько, что меня начинает подкидывать на кровати. Забираюсь под одеяло и, затаив дыхание, жду.

— Где эта сука?! — раздается на весь дом пьяный крик Олега.

Я зажмуриваюсь и глубже залезаю под одеяло.

— У меня нет собак, — спокойным голосом отвечает Игорь.

— Не придуривайся! Я знаю, моя жена у тебя. Я видел, как она села к тебе в машину.

— Дина в доме, — так же спокойно говорит Игорь.

— Веди ее сюда!

— Захочет, выйдет сама.

— Эй ты, шлюха! Иди сюда!

Голос Олега приближается. Слезы брызжут из глаз. Я накрываюсь с головой одеялом, но все равно отчетливо слышу шум из прихожей.

— Ты что делаешь? — взвизгивает Олег. — Пусти!

— Это мой дом, и я тебя сюда не звал.

— В твоем доме моя жена!

— Это потому, что у тебя ей было плохо.

— Не твое дело, плохо ей было или хорошо. Отдай мне ее, я сам разберусь.

— Одну уже отдал, — голос Игоря становится тише, но, несмотря на это, злость в нем только усиливается, — и помню, как ты с ней разобрался.

— Ах ты падла!

Крик Олега тонет в оглушительном грохоте. Среди шума я различаю звон стекла, наверно разбилось зеркало, и приглушенные удары о стену. Ловлю каждый звук, но при этом не хочу ничего слышать. Зажимаю рот ладонью, чтобы не разреветься в голос. Звуки приближаются, кто-то возится рядом с дверью. Громкий удар и хрип. Грохот, как будто с плеча на пол сбросили мешок картошки. Теперь этот мешок тащат к выходу. Из моей груди сам собой вырывается стон, но его заглушает звук захлопывающейся входной двери. Тяжелые шаги приближаются к спальне. Я пытаюсь вздохнуть, но не могу. Откидываю одеяло, чтобы вырваться на воздух. Все волоски на теле то ли от ужаса, то ли от холода, становятся дыбом. Дверь распахивается, громко ударяясь о стену.

— Все в порядке, — объявляет Игорь. — Олег выпил лишнего, и я проводил его домой.

Руки Игоря в крови, но на теле не видно ран.

— Он жив?

— Ты все еще за него переживаешь? — улыбка Игоря пугает меня сильнее, чем окровавленные кулаки.

Я качаю головой.

— Жив.

Игорь достает из шкафа полотенце и, вытирая руки, идет ко мне. Я закрываю лицо ладонями и опускаю голову на подушку.

— Не плачь, — садится с другой стороны кровати он, — твой муж этого не стоит.

Стараюсь дышать медленнее, чтобы успокоиться, но, стоит мне немного прийти в себя, в голове начинают прокручиваться звуки драки и предшествовавшего ей разговора.

— Мне показалось, или ты припомнил Олегу, что кого-то ему отдал?

— Показалось. Боюсь, с шефом мы прогадали.

— Я слышала почти весь разговор с Шавлюком, пока не увидела Олега.

— Или пока не начала флиртовать с незнакомым парнем?

— Думаешь, Шавлюк сказал правду?

— Зачем ему врать? — Игорь вытягивается на кровати и закидывает за голову руки. — По-моему, он на меня запал.

— Не сомневаюсь. Вдруг он догадался, зачем ты расспрашиваешь его об Артуре?

— Я не расспрашивал, он сам о нем заговорил. Мог бы просто сменить тему.

— Может, он специально о нем рассказал, чтобы всучить нам ложное алиби?

— Вряд ли. Его алиби легко проверить. С ним, как я понял, было человек двести.

— Допустим, он на самом деле был в субботу на свадьбе. Возможно, он даже оставался там до конца. Где доказательства, что он не опоздал, или свадьба не началась уже после того, как убили Катю?

— В двухстах километрах отсюда.

— О чем ты?

— Брак регистрировали в областном центре. Чтобы туда попасть, ему пришлось выехать рано утром. А если он опоздал, мы без труда об этом узнаем. Надо только позвонить кому-нибудь из его родственников. Можно даже жениху и невесте. Если хочешь, завтра к ним съездим.

— Обязательно. Что будем делать дальше?

— Как на счет обещанной медсестрички?

— Я про расследование.

Не хочу, чтобы Игорь касался меня руками, испачканными в крови Олега.

— Завтра проверим алиби Шавлюка. Но перед этим надо хорошенько выспаться, — потягивается он. — Иди ко мне, соломинка.

— Допустим, шеф не убивал Катю, — сажусь и спускаю ноги на пол. — Тогда, кто мог убить?

— Предлагаю вернуться к версии с бабкой, — зевает он.

— Я серьезно.

— Зря ты списываешь ее со счетов, — говорит Игорь с закрытыми глазами и начинает монотонно посапывать.

Я встаю с кровати и хожу по комнате кругами. Вспоминаю, как мы с Игорем проводили эксперимент. Мысленно возвращаюсь в Катину спальню. Взгляд гуляет по стенам, но глаза ничего не различают вокруг. Непослушное, как будто чужое тело задевает мебель, сбивает все, что встречается на пути. Игорь поворачивается во сне. Я выхожу из спальни, чтобы его не разбудить, и продолжаю сновать по дому так же бесцельно, как движутся мысли в голове.

Войти в дом и убить Катю мог любой человек, потому что я не закрыла дверь. Вот только кому это было нужно? Врагов у меня нет. Кроме собственного мужа, но он больше всего на свете любил дочку. Хотя нет, больше всего на свете он любил самого себя. Катя была его продолжением, поэтому ее он любил заодно. Возможно, кто-то отомстил Олегу. Не думаю, что у него много врагов. Муж умеет производить хорошее впечатление на полезных людей. Если же человек ему не нравится, он никогда не полезет в драку и не скажет гадости в лицо. Скорее, напакостит за спиной, да так, что неприятель никогда его в этом даже не заподозрит. Но один раз Олег все-таки перестарался.

Чем ему насолил молодой помощник? Скорее всего, однажды вечером, когда я думала, что мужа вызвали на работу, Олег отправился в бар, на свидание с любовницей. Там он увидел Артура в компании с шефом. Артур мог пригрозить, что все расскажет жене Олега. Теперь понятно, зачем он собирался мне звонить. Не сложно догадаться и почему муж прицепился к помощнику. Гомосексуализм для Олега — смертный грех. Он всегда считал себя настоящим мужиком, а тех, кто придерживался иных взглядов о мужественности, мечтал поставить к стене и расстрелять. Например, Игоря, регулярно принимающего душ, с его чистыми волосами и ухоженными ногтями, Олег не считал за человека.

Впрочем, в отношениях Олега и Игоря не все так просто. Игорь говорил, что они с Олегом выросли в соседних домах, но при этом никогда не были друзьями и мало общались. Что означают слова: «Одну уже отдал»? Вряд ли Игорь имел в виду машинку, которую Олег отобрал у него в детстве. Еще этот странный подкоп под забором. И потом, не стоит забывать об информации, которую мне подкинула Ира. Любой мог зайти в дом и убить Катю, но заметили там только Игоря.

Господи, что за кошмар? Нельзя просто так обвинять человека, который мне помогал. Хотя, помогал ли? Вместо того чтобы найти убийцу, Игорь повел меня по ложному следу. Да, Олег заставил молодого помощника залезть на крышу в дождь, тот упал и разбился насмерть. Но ни мать Артура, ни его начальник, по совместительству любовник, не причастны к смерти Кати. С одной стороны, это расследование выглядит как ошибка, без которой не найти убийцу, с другой — как продуманный ход, позволяющий увести меня подальше от разгадки.

Как я могла настолько потерять от Игоря голову, чтобы не разглядеть очевидных фактов? Неужели влюбилась? Раньше со мной такого не случалось. Олег, например, первым проявил ко мне интерес. Именно этим он привлек мое внимание. С каждым днем я все больше к нему привязывалась, но влюбленностью я бы это не назвала. Возможно, чувства к Игорю — это всего лишь результат пережитых вместе событий. Мы не расставались четверо суток, и все это время я испытывала сильнейшее напряжение. Говорят, в экстремальных условиях даже заложники влюбляются в своих похитителей.

Стоит ли сравнивать Игоря с преступником? Я не имею права навязывать ему ярлык убийцы, основываясь на сплетнях. Зачем Игорю понадобилось убивать Катю? Даже если местный алкаш сказал правду, это еще не доказывает, что Игорь действительно был в доме и убил ребенка. Может быть, стоит спросить Игоря напрямую: что он делал на участке Олега в день убийства Кати, и откуда появилась яма под забором? Даже если он и есть убийца, все равно не признается. В лучшем случае что-нибудь соврет, в худшем — убьет и меня. Игорь может меня убить? Бред. Невозможно в это поверить.

Ложусь на диван и закрываю глаза. Сомнение крошечной язвочкой терзает меня изнутри. Так не пойдет. Я должна все проверить, прямо сейчас. Сажусь, ноги уже собираются в очередной хаотичный путь по дому, но я сдерживаюсь и продолжаю сидеть. Надо собрать мысли воедино, чтобы оценить весь лес, а не рассматривать каждое дерево по отдельности. Только факты и никаких чувств. Яма под забором Олега — факт. Для чего она могла понадобиться? Чтобы с участка Игоря забраться во двор Олега, или наоборот. Такие размышления еще больше меня запутывают. Игорь, скорее всего, был возле нашего с Олегом дома во время убийства. Не хочется верить пьянице-соседу, но дыма без огня не бывает. Значит, это тоже факт, но, как и в предыдущем случае, этому факту тоже можно найти объяснение. Чему трудно дать внятное толкование, так это словам Игоря в прихожей. Кого он мог отдать Олегу? Очень странный, но тоже факт. Если разобраться, фактов не так уж мало.

Осматриваю разложенные на столе улики: мобильный телефон Артура, окровавленную сорочку свекрови, квитанцию от адвоката, вырезки из газет. Взгляд останавливается на фотографии с похорон Лены, первой жены Олега. Кто мог избить скорбящего вдовца? И чем закончилась история с подозрением в убийстве? Если ответа на первый вопрос не найти, то на второй стоило бы поискать. Этим я бы и занялась в первую очередь, если бы Игорь меня не отговорил. Раз дело о смерти Лены начали освещать газеты, значит, из них можно узнать, к чему пришло следствие. Дизайн колонки похож на местную «Правду». Лена умерла при родах, Кате полтора месяца назад исполнилось пять лет. Во время расследования я уже работала в библиотеке и, скорее всего, читала эти статьи. Даже если и так, их содержание я забыла уже к моменту знакомства с Олегом. Вот бы снова очутиться на своем рабочем месте и поднять подшивку «Правды» пятилетней давности. Библиотека закрыта на ремонт, но мне это может сыграть на руку. Убийца без проблем залез на крышу. Надо сходить и посмотреть, вдруг удастся пробраться внутрь.

Я убираю осколки зеркала и безуспешно осматриваю прихожую в поисках фонарика. Кладу в сумку телефон Артура. Потихоньку, чтобы не разбудить Игоря, открываю входную дверь. Прохладный ветерок забирается под платье. Обхватив себя за плечи, я на цыпочках выхожу из переулка. На улице никого. Добравшись до брусчатого тротуара, опускаюсь на всю ступню. Стук каблуков заполняет тишину. Мимо проезжает черный джип. Водитель притормаживает, опуская стекло. Я перехожу через дорогу и сворачиваю к библиотеке. Джип с ревом трогается с места. Кроны сосен защищают покой здания от света фонарей. Тропинка, по которой я четыре дня назад убегала от убийцы Кати, еле различима в темноте. Пахнущие хвоей ветви царапают мне щеки. Я достаю из сумочки телефон, чтобы подсветить путь, когда с крыльца доносится шорох. Замираю и прислушиваюсь. К шороху присоединяется мужской голос:

— Черт, я в цемент влез! Как назло кроссовки новые надел.

— А я занозу посадила, — отвечает женский голос. — Далось тебе это пиво на свежем воздухе, лучше бы в кафе коктейлей попили.

— Сама кричала: «Хочу романтики!». Скажи спасибо, что перила не покрасили.

Осторожно выглядываю из-за ветвей сосны. Парочка, задрав ноги, ерзает на поручнях пандуса для инвалидных колясок.

— Сам скажи, а то бы фирменными джинсами к ним прилип. Я и так твою попу с дивана еле оторвала…

Пока влюбленные пререкаются, я захожу за угол. Служебный вход, само собой, заперт. Дверь осталась прежняя, а вот старые деревянные окна заменили на пластиковые. Это только часть преобразований, главный сюрприз ждет меня дальше: за каждой оконной рамой на первом этаже установили решетку. Два года назад, когда я увольнялась из библиотеки, директриса собиралась заказать решетки, но пожарная инспекция не дала разрешение на их установку. Интересно, как моей бывшей начальнице удалось обойти правила безопасности?

Одно из окон приоткрыто настолько, насколько это позволяет расстояние до решетки. Я залезаю на выступающий край фундамента и просовываю руку в щель. Левый край решетки сдвигается на полсантиметра. Незначительное на первый взгляд достижение предвещает успех. Свободной рукой включаю на мобильнике Артура подсветку и поворачиваю телефон экраном к окну. Из темноты выступают книжные стеллажи. Подсвечиваю край решетки. Как я и думала, слева она не вмонтирована в стену, а закрыта на задвижку. Встаю на мыски и просовываю между прутьями неестественно сложенную ладонь правой руки. Ощупываю стену в поисках открывающего механизма, когда между стеллажами проплывает тень человека. Отшатываюсь, ноги соскальзывают с фундамента, а рука застревает между прутьями. Тень минует окно и направляется к двери. Держась левой рукой за решетку, я пытаюсь высвободить правую ладонь. В проржавевшем дверном замке лязгает ключ. Я упираюсь ногами в стену, ладонь с хрустом выдергивается из прутьев. Завалившись спиной на асфальт, я пытаюсь подняться на ноги.

— Дина! — склоняется надо мной тень. — Ты что здесь делаешь?

— Тетя Женя?

— Дай-ка я тебе помогу, — тяжело дыша, она протягивает ко мне руки.

Экран телефона освещает напряженный взгляд голубых глаз и морщинку на лбу.

— Тетя Женя! — захлебываясь то ли слезами, то ли смехом, висну на ее шее.

— Что ж ты делаешь, бессовестная? Пощади старую женщину!

— Какая же ты старая? — смеюсь я, поднимаясь на ноги.

— Такая, — улыбается она, сверкая золотым зубом. — Четыре года до трудовой пенсии осталось. Ты как, живая?

— Живая, — вглядываюсь в лицо тети Жени, пытаясь понять, что ей известно об убийстве Кати.

— Пойдем внутрь, пока тебя не заметили, — подтверждает мои опасения она.

— Не пойду. Тебя из-за меня могут уволить.

— Заходи без разговоров, — берет меня под руку и тянет к двери она. — Если бы не ты, я бы здесь вообще не работала. Сидела бы до сих пор со своей астмой на пособии по инвалидности, макароны жевала.

Тетя Женя включает свет. Я переступаю порог и попадаю в свою библиотеку, такую, какой видят ее работники, а не посетители. Вместо застекленного гардероба на входе железная вешалка; вместо яркого освещения — тени от книжных стеллажей; вместо перемешанных ароматов духов читательниц — кисло-сладкий запах старых книг с примесью затхлости. Я здороваюсь с друзьями, поглаживая шершавые корешки книг, погружаюсь в целебную для измученного духа медитацию.

— Я тебя еще в прошлый раз из окна приметила, когда ты ночью шум подняла. Испугалась, вдруг бандиты, а как по телевизору новости посмотрела…. Ну, думаю, точно Дина прибегала! Вот, держи, — касается моего плеча тетя Женя, — семьсот рублей. Больше с собой нет. Дома еще три тысячи лежат.

— Деньги у меня есть, спасибо. Лучше найди кое-что в читальном зале.

— Нет уж, я сторож, а не библиотекарь. В этом деле ты мастер, — протягивает она связку с ключами. — Иди и ищи.

— Спасибо, — смахиваю набежавшие слезы. — За помощь, и за доверие. Не спросишь, хотя бы, я убила падчерицу, или нет?

— Зачем спрашивать, когда я и так знаю?

Целую тетю Женю в щеку и бегу к лестнице. Поднявшись на второй этаж, на ощупь пробираюсь по темному коридору к входу в читальный зал. Внутри наталкиваюсь на столы, задеваю стенд. Включаю свет только в хранилище. Стопку местной «Правды» нахожу в самом углу. Чтобы до нее добраться, приходится отодвинуть ящик с агитационными брошюрами, хранящимися здесь с прошлых выборов. Найти выпуски нужного года оказывается легче, чем вытащить их из стопки. Вся в пыли и паутине, я присаживаюсь на лицо главе города. Газетные листы шуршат в руках, оставляя порезы между пальцами, столбцы текста окрашивают ладони в черный цвет. Наконец, перевернув очередную страницу, я встречаюсь взглядом с женщиной, с которой не была даже знакома, но умудрилась породниться, причем не только по документам, но и по несчастью быть женой садиста. Под заголовком «Суд вынес обвинительный приговор» напечатана фотография Лены, а ниже — цитата, от которой у меня начинают трястись руки. Кладу газету на колени, чтобы строчки перестали прыгать перед глазами, и вчитываюсь в текст:

«Производство в суде первой инстанции

Сведения о лице: Пауков Олег Борисович, пол мужской, на момент совершения преступления не судим, обвиняется в умышленном причинении тяжкого вреда здоровью, повлекшем по неосторожности смерть потерпевшей Пауковой Елены Владимировны.

Приговор: Паукова Олега Борисовича признать виновным в совершении преступления, предусмотренного ст. 111 ч. 4 УК РФ, и назначить ему наказание в виде лишения свободы на срок пять лет. На основании ст. 73 УК РФ назначенное наказание считать условным с испытательным сроком три года».

Новость о судимости Олега пугает меня не так сильно, как упоминание в пояснениях к приговору фамилии Игоря: «Свидетель Панин И. Д. пояснил, что был женат на Пауковой Е. В., с которой и после развода поддерживал отношения. По характеру Паукова Е. В. была спокойная, уравновешенная, уступчивая, избегала конфликтных ситуаций». Получается, Игорь не только знал о судимости Олега, но и свидетельствовал против него в суде. Лену, вот кого Игорь отдал Олегу. Теперь понятно, кому понадобилось избивать вдовца перед похоронами. Игорь наказал Олега за смерть бывшей жены. Он внушил мне: никто не стал бы ждать пять лет, чтобы отомстить. Никто, кроме соседа, который следил за домом, за ребенком, за новой женой и, наконец, дождался удачного момента. Все сходится. Олег увел у Игоря жену, она умерла во время родов, а Игорь, убив Катю и переспав со мной, отомстил Олегу, на этот раз по-настоящему. Больше не может быть никаких сомнений и оправданий.

Единственное, чего я до сих пор не могу понять, кто пытался убить меня, если Игорь все это время находился рядом? Хотя нет, когда я была вместе с ним, на меня никто не нападал, но стоило мне отойти, как в первый раз меня чуть было не сбросили с лестницы. Причем, когда я вернулась, Игоря не было на месте. Во второй, я выпрыгнула из-за угла и вместо убийцы встретила Игоря. Вместо… Что заставило меня поверить каждому его слову? Как ему удалось меня обмануть? Какие понабилось покупать сигареты, когда дома у него лежал целый блок? Зачем ему обходить бар с другой стороны? Да еще мотоцикл. Я поверила, что Игорь ради меня пожертвовал самым дорогим, а он, как выясняется, просто спасал свою шкуру. Мало ли что могли подумать полицейские, найди они меня в сарае. Непонятно только, почему он не убил меня сразу же, как затащил к себе в дом. Как долго он собирался оставлять меня в живых? Не стоит это выяснять. К Игорю я больше не вернусь.

Куда теперь идти, в полицию? У меня нет доказательств, только догадки. Нужно все обдумать, а лучше обсудить с кем то, кто знает всю историю. Ира единственная, кому я доверяю, но сегодня она может работать в ночную смену. Надо проверить, чтобы не рисковать напрасно, появляясь возле ее дома, но как? У меня же с собой телефон Артура! Номер Ириного мобильного я помню наизусть и, несмотря на дрожь в руках, с первой попытки правильно его набираю.

— Алло? — раздается в трубке недовольный голос подруги.

— Ира, ты где?

— Дома, где еще я могу быть в три часа ночи?

— Никуда не уходи, слышишь?!

— И не собиралась.

— Я сейчас к тебе приду, жди.

— Динка, ты что ли? У тебя все в порядке?

— Все нормально. Оставайся дома.

Нажимаю «Завершить вызов» и кладу телефон в сумку. Спустившись на первый этаж, обнимаю на прощание тетю Женю. Тяжело дыша, она выбегает за мной на улицу и пытается всучить деньги. Когда я снова отказываюсь, тетя Женя перечисляет все имеющиеся в ее распоряжении блага, включая дом в деревне, квартиру сестры в областном центре и машину сына. На секунду я представляю, как было бы здорово поехать в деревню, хорошенько выспаться на печке и провести завтрашний день на свежем воздухе, созерцая умиротворяющую рябь местного водоема. Нельзя расслабляться, даже мысленно. Я должна быть собранной, чтобы справиться с предстоящими испытаниями, какими бы трудными они ни были.

Расцеловавшись на прощание с тетей Женей, я быстрым шагом иду к общежитию. Неправдоподобная тишина настораживает, шорох целлофанового пакета заставляет поежиться, а от скрипа гуляющей на ветру калитки по спине пробегают мурашки. К концу пути я успокаиваюсь, привыкнув к раздутым воображением опасностям. Когда я поднимаюсь на крыльцо общежития, сзади раздается очередной шорох. Оглядываюсь, из-за угла вытягивается человеческая тень. Хватаюсь за дверную ручку и забегаю в подъезд. Жму на кнопку вызова лифта. Кабинка со старушечьим стоном медленно опускается на первый этаж. Дверь, как обычно, открыта. Запрыгиваю в лифт, не дожидаясь, пока он окончательно остановится. Жму кнопку с номером Ириного этажа и, пока кабинка раздумывает, двинуться ли с места, перевожу дух. На площадке раздается топот. Нехотя механизм медленно меня поднимает. Шаги замирают неподалеку. Я с ужасом смотрю в сжимающийся проем. Щель внизу становится такой узкой, что сверху мне практически не видно этажа. Вздох облегчения комом застревает в горле, когда в кабину через щель закатывается дымящаяся пластиковая бутылка. Я на автомате отфутболиваю ее обратно. Вместо того чтобы выкатиться наружу, бутылка пружинит и отлетает в угол.

В панике я жму на кнопку остановки. Вместе с замедлением хода, лифт закрывает двери. Изо всех сил я стараюсь разжать их руками, но старая ржавая конструкция не поддается на мои махинации. Секунды до взрыва зажигательной смеси тянутся в моей голове как часы. Приходит осознание, что это, скорее всего, последние мгновения моей жизни. Вместо того чтобы прокручивать воспоминания, разум проясняется и подает молниеносные команды. Я подпрыгиваю, упираюсь ладонями в потолок возле лампочки. Люк открывается и тут же ударяет меня по пальцам. Я не даю ему шанса закрыться. Непонятно откуда взявшиеся силы помогают мне подтянуться и по пояс вылезти из кабинки.

После ярко освещенного лифта, шахта кажется неправдоподобно черной. Отталкиваюсь руками и сажусь на крышу. Ноги выпрыгивают из кабинки с такой скоростью, что все тело покачивается. Вряд ли я когда-то была напугана сильнее, чем сейчас. Еще никогда меня так не переполняло желание жить. Я пытаюсь рассмотреть, как далеко дно шахты, но взгляд упирается в крышу грузового лифта. Кажется, она близко. На раздумья нет даже секунды. Я спрыгиваю на грузовой лифт. Вместо того чтобы упереться в крышу, ноги пролетают в пустоту. Угол громадной металлической коробки ударяет меня в грудь. В последнее мгновение я успеваю вытянуть руки и ухватиться за железную перекладину пальцами левой ладони. Закидываю правый локоть на крышу и пытаюсь подтянуться. Шахту заполняет убийственный грохот. Я вздрагиваю всем телом, правая рука соскальзывает с крыши. Подтягиваясь всей левой стороной, я пытаюсь сжать непослушную ладонь правой руки. Пальцы скользят по пыльной поверхности. Мне снова удается закинуть правый локоть на крышу. Остается только подтянуться, когда… Случается то, что заставляет меня потерять веру в спасение — лифт дергается и медленно ползет вверх. Дно кабинки пассажирского лифта приближается.

Растягиваю левый бок и пытаюсь отпружинить всем телом, чтобы закинуть правую ногу на крышу. Удается зацепиться каблуком за перекладину, но туфель соскакивает с ноги и, ударив меня носком в макушку, улетает в темноту. Занемевшие, как будто отмороженные пальцы продолжают удерживать меня на весу, угол крыши врезается в правую подмышку. Надо отстраниться от боли, совершить рывок. Только он может спасти мне жизнь. Только я способна себе помочь. Незнакомая раньше сила помогает раскачаться и согнуть тело пополам. На этот раз босая ступня пяткой упирается в край крыши. Я переношу вес на колено и стараюсь подтянуть вторую ногу. Боль сквозь пятку пронзает все тело. Кабина пассажирского лифта, как огромный каблук с металлической набойкой на паука, надвигается на меня и грозит перерубить пополам. Закрываю глаза, с воплем переваливаюсь на крышу. Жива? Цела? Открываю глаза, пассажирский лифт проезжает мимо, а я, теперь уже на крыше грузового, поднимаюсь все выше. От медленного монотонного движения меня начинает мутить. Потолок приближается. Я опускаю голову на крышу и раскидываю в стороны руки и ноги, готовясь превратиться в блин. Господи, миленький, останови этот чертов лифт, пожалуйста! Я больше не доверюсь ни одному мужчине и буду самой осмотрительной женщиной в мире, только не дай мне умереть. Лифт, услышав мои мольбы, что-то бурчит в ответ и замирает.

— Остановился. Спаслась. Жива!!!

Радостный вопль разлетается по всей шахте. Пытаюсь приподняться, но тело, будто магнит, притягивается к металлической крыше лифта. Надо отдохнуть, сейчас полежу минутку и… Что дальше? Осматриваюсь, двигая одними глазными яблоками. Только чудо могло спасти меня в такой ситуации, но даже оно не способно помочь выбраться из шахты самостоятельно.

— Есть кто живой? — раздается голос снизу.

— Я здесь! — отрываю голову от крыши. — На грузовом лифте! Помогите!

— Сейчас спасатели приедут, помогут.

— А заодно и полиция… — бьюсь лбом о холодный металл.

— Чистосердечное признание, гражданочка, облегчает понимание.

Глядя на меня из-под полуприкрытых век, следователь улыбается во все тридцать два белоснежных зуба. Рубашка с короткими рукавами обтягивает накачанный торс, выставляя на обозрение напряженные бицепсы. Слегка взъерошенные волосы придают образу искусственную небрежность. Складывается впечатление, будто он вылез из телевизора. Хотя нет, скорее я попала в детективный сериал.

— Мне признаваться не в чем, — серьезным взглядом отвечаю на заигрывания следователя.

Неужели он и правда думает, что я поведусь на красивые глазки и тут же подпишусь под любым преступлением? Наверно встречаются дуры, которые так и поступают, раз он выбирает эту тактику допроса.

— Ну как же? — распахивает глаза следователь. — Убийство несовершеннолетней, произведенное с особой жесткостью. От восьми до двадцати пяти лет. Это в случае чистосердечного признания, а будете отрицать вину при таких неопровержимых доказательствах, получите пожизненное.

— При каких «неопровержимых доказательствах»?

— Наличия отпечатков пальцев на месте преступления вам недостаточно? — съезжает на стуле он, расслабляя руки.

— Она умерла в моем доме. Там повсюду мои отпечатки, и не только пальцев.

— Как насчет свидетелей?

— Свидетелей чего?

— Побега с места преступления.

— Послушайте, а разве вы не должны начинать допрос с выяснения моей личности, паспортных данных? Вести протокол, в конце концов?

— Разве это допрос? — снова улыбается следователь. — Пока мы с вами просто мило беседуем, — обводит сальными глазками мои ноги и, чтобы лучше их разглядеть, отъезжает на стуле подальше от стола.

Спасибо Ире, ну и натерпелась же я с ее коротеньким платьицем.

— Кстати, что случилось с вашей обувью?

— Кстати, после предъявления обвинения вы, кажется, должны были начать допрос, — выуживаю из памяти полезные сведения, почерпнутые из какого-то учебника для юристов, а может из детективного романа. Без разницы, главное, чтобы написанное было правдой.

— Хорошо, — подкатывает стул обратно к столу он. — Допрос, так допрос.

Следователь берется за ручку и листок и, полностью погрузившись в кропотливую работу, мелким почерком исписывает половину страницы.

— Что это вы пишите?

— Как что? Протокол. Разве не этого вы хотели?

— Погодите, но я же еще ничего не сказала.

— Думаете, последние полчаса я беседовал сам с собой?

— Не знаю, с кем вы беседовали, но допрос еще не начался. Записывайте мои показания по ходу дела, а не вспоминайте, о чем мы беседовали. Свои мемуары я как-нибудь напишу без вас.

Следователь, явно с сожалением о проделанной работе, мнет листок и кидает в стоящую за моей спиной корзину. Бумажный шарик пролетает рядом с моим ухом. Если до этого я тратила все силы на изображение агрессии, то теперь у меня по-настоящему вскипает кровь. Следователь снова опускается над бумажкой.

— Можно я?

— Что вы? — гримаса раздражения на его холеном лице проявляет первые морщины.

— Буду вести протокол.

— Зачем?! — его глаза окончательно распахиваются, а брови ползут на лоб.

— Разве я не имею права записывать свои показания сама?

— Имеете, — встряхивает волосами он. — Только я не пойму, для чего вам это нужно? Когда протокол будет подписан, вы сможете указать на все неточности и потребовать внести дополнения.

— Когда пишу, мне легче вспоминается, — улыбаюсь следователю, всем видом показывая готовность сотрудничать.

Как же, внести изменения. Когда протокол будет подписан, все домыслы следователя станут неопровержимыми доказательствами моей вины.

— Пожалуйста, — он подталкивает листок ко мне. — Хотя нет, подождите. Вопросы я буду записывать сам. Не возражаете?

— Пожалуйста, — тем же жестом возвращаю бумажку.

— Паукова Дина Александровна, семнадцатого мая тысяча девятьсот восемьдесят девятого года рождения. Правильно? — снова подталкивает ко мне листок он.

— Да, — медленно вывожу каждую букву, — все верно.

— Кем вам приходилась убитая, Паукова Екатерина Олеговна?

— Приемной дочерью, — отдаю листок следователю.

— Падчерицей? — наносит ответный удар он.

— Разве это не одно и то же?

— Как вы к ней относились?

— Хорошо. Как могла, заботилась о ней.

— А она к вам?

— Не очень хорошо. Думаю, даже плохо.

— Почему?

— Наверно ревновала ко мне отца.

— Мысль избавиться от падчерицы пришла к вам спонтанно, или вы давно планировали убийство?

— Я ее не убивала.

— Ну конечно, — закатывает глаза следователь. — Она сама размозжила себе голову.

— Этого я не говорила.

— Тогда, если не вы, кто, по-вашему, ее убил?

Рассказать об Игоре? Какой в этом смысл? Следователь не только мне не поверит, но еще и постарается исказить мои слова и использовать их против меня же. Лучше держать язык за зубами.

— Не знаю.

— Вы бывали на месте преступления после убийства?

— Нет, — ложь во спасение.

— Искали там улики?

— Говорю же, нет.

— А каким-нибудь другим способом пробовали найти убийцу?

— Нет.

— Хорошо, — потягивается следователь, треща костяшками пальцев.

Кажется, он доволен. Плохой знак.

— Вы присутствовали на похоронах падчерицы?

— Нет, — на следующий вопрос, для разнообразия, надо ответить правду, — я о них не знала.

— Чем же вы, интересно, были заняты, если не поиском убийцы, что даже не слышали о похоронах собственной приемной дочери?

Теперь не падчерица, а приемная дочь.

— Я…

— Вы скрывались от следствия, вот чем! — переходит на крик следователь. — Вы были в бегах!

— Я не от кого не скрывалась, — отвечаю спокойным голосом. — Даже не знала, что меня ищут.

— Не знали о похоронах падчерицы. Не знали, что вас разыскивает полиция. Может, вы не знали, что убивать плохо? Незнание закона, солнышко, — наклоняется ко мне следователь, — не освобождает от ответственности.

— Я вам не солнышко, а Дина Александровна, и законы знаю достаточно хорошо.

— Может, мне с тобой поговорить вне закона? — упирается руками в стол он.

— Может, вам стоит записать этот вопрос в протокол? — скрещиваю руки на груди и откидываюсь на спинку стула.

— Значит, вы утверждаете, что не убивали Паукову Екатерину Олеговну? — садится на место и тяжело вздыхает.

— Утверждаю.

— В таком случае, для чего вам понадобилось убегать из дома в предполагаемое время преступления?

— Вы правы, из дома я убежала, но Катя в это время была еще жива.

— В побеге значит, вы признаетесь, а в убийстве нет. Хорошо. Если вы не убивали падчерицу, зачем вам понадобилось убегать из дома?

— Меня избил муж.

— Насколько я знаю, в это время ваш муж был на работе.

— Да. Я дождалась, пока он уйдет на работу и ушла из дома.

— Вы не ушли, вы убежали. Для чего такая спешка?

— Я сильно нервничала и больше не могла оставаться в этом доме.

— Тогда почему не ушли следом за мужем, а задержались белее, чем на полчаса?

— Хотела закончить домашние дела.

— Хотела закончить домашние дела… Так вы называете убийство падчерицы?

— Я ее не убивала.

— Это я уже слышал. Хорошо, какие домашние дела вы хотели закончить?

— Помыть посуду после завтрака, одеть и отвести Катю к бабушке.

— Что вам помешало?

— Катя капризничала.

— Как именно?

— Она плюнула мне в лицо и обозвала словами, которыми часто ругался ее отец.

— Но ему вы за это голову не пробили?

— Кате тоже.

— Тогда что вы сделали в ответ?

— Убежала из дома.

— А до этого вы ее ударили. Вот заключение судмедэкспертизы, — из внутреннего кармана пиджака, висящего на спинке стула, следователь вытаскивает сложенную вчетверо бумажку. — Здесь черным по белому написано, что на теле Екатерины Пауковой найдены следы вашей ДНК, которые могли появиться только в результате удара.

— Я дала ей пощечину и убежала. Не знаю, что произошло дальше, но когда я выходила из дома, она была жива.

— Собираешься косить под несчастный случай?! — выхватывает у меня листок, не дав дописать ответ следователь. — Не выйдет. Все, чего ты этим добьешься, это потянешь время следствия. Любой дурак поймет, что это убийство, стоит только посмотреть на тело.

Из того же кармана, откуда недавно появилось заключение судмедэкспертизы, следователь достает пачку фотографий. Я с нетерпением жду, когда снимки окажутся на столе, но достаточно мельком взглянуть в их сторону, как все вокруг начинает расплываться перед глазами, а во рту появляется отвратительный привкус. На фотографии, повторяя позу контура на полу в спальне, запечатлено безжизненное тело Кати. Обычно пылающие румянцем щеки отливают синевой того же оттенка, что и надетое на ней джинсовое платье. Получается, после моего ухода и до появления убийцы Катя успела одеться? Но как ей удалось снять платье с антресоли? Ну конечно! Вот почему сорочка свекрови была в крови. Она нашла обнаженный труп внучки, сняла с себя верхнюю одежду, одела Катю в первое попавшееся платье, и только приведя себя в порядок, вызвала полицию. Поразительное хладнокровие!

— Невооруженным глазом видно — это мокруха. Благо убийцу долго искать не пришлось. Одного я до сих пор понять не могу: чем ты ее забила? Ночами не сплю, гадаю, от какого металлического предмета может остаться такое узкое и глубокое отверстие в черепе? — вытаскивает из стопки фотографию с крупным планом верхней части тела Кати. — Похоже на отвертку, но патологоанатом сказал, что у основания инструмент расширяется.

Я смотрю на отверстие в области виска. Взгляд опускается на шею. Сначала фотография внушает непреодолимый ужас, но постепенно мне удается переключиться на другой способ видения. Теперь я не смотрю на Катин труп, а изучаю отдельные части изображения. На одном из фрагментов мой взгляд непроизвольно застывает. Сначала я не могу понять, что именно настораживает в этой области снимка. Приходится снова посмотреть на все фото целиком. Неожиданно даже для самой себя вскакиваю со стула.

— Я не могла ее убить, у меня больная рука!

— А у меня ухо чешется, так что я теперь, допрос вести не могу? — пожимает плечами следователь.

— Дайте мне чистый лист бумаги.

— Я не задавал вопрос. Что ты собираешься писать?

— Чистосердечное признание.

— То не могла, то признание… — недоверчиво смотрит на меня следователь, но все равно протягивает листок и ручку.

— Я, Паукова Дина Александровна, — записываю и одновременно озвучиваю заявление, — полностью отрицаю свою вину в предъявленном мне обвинении. Прошу приложить к материалам дела справку об инвалидности, доказывающую мою невиновность.

— Что за бред ты несешь?! — хватается за голову следователь. — Какая еще справка? Причем здесь инвалидность?

— Вот, смотрите, — указываю пальцем в заинтересовавший меня фрагмент фотографии. — На шее четко видны следы пальцев. Для того чтобы удержать Катю, убийца, стоя сзади, схватил ее за шею правой рукой, а левой ударил непонятным предметом.

— Ты решила рассказать, как убила падчерицу?

— Не могла я ее убить, из-за перенесенной в детстве травмы. Моя правая рука не способна сжаться настолько, чтобы оставить синяки на шее ребенка. Я могу согнуть только кончики трех пальцев — среднего, безымянного и мизинца. А на фотографии явно видны следы от большого и указательного пальцев.

— Откуда мне знать, вдруг ты врешь?

— Говорю же вам, у меня есть справка об инвалидности, еще об этом написано в моей больничной карточке. Я чисто физически не могла оставить такие синяки на шее Кати. Значит, это сделал кто-то другой, — медленно выдыхаю и откидываюсь на спинку стула.

Следователь, открыв рот, продолжает изучать фотографию.

— Возьми ручку в правую руку, — поднимает на меня полный надежды взгляд.

— Я ею даже кружку удержать не могу, не говоря о том, чтобы писать.

Лицо следователя сереет и окончательно теряет какое-либо выражение.

— Подпиши протокол, — пододвигает ко мне бумагу. — На каждой странице.

Соглашаюсь, лишь бы скорее отсюда выбраться.

— Теперь я могу идти?

— Куда идти? — на лице следователя снова появляется улыбка. — Твои показания, как и любую другую улику, надо проверить. К тому же, хватала свою падчерицу за шею или нет, это еще не доказывает, что ты ее не убивала. В своих показаниях ты сама призналась, что ударила ребенка.

— Я призналась?

— Да, ты, — в голос смеется он. — Повелась на бумажку от судмедэксперта. Я ее сам полчаса назад на компьютере напечатал.

— Не может быть. Я такого не говорила!

— Как же не может быть? Вот, смотри, — протягивает мне протокол следователь.

— Где?! — наклоняюсь и выхватываю бумагу из его рук.

В миг от злосчастной записки остаются одни лоскутки.

— Что ты делаешь?! — машет руками следователь.

— Выбрасываю мусор, — еще раз для подстраховки рву остатки протокола и высыпаю бумажное конфетти в мусорное ведро.

Как же я устала! Нервное напряжение и бессонная ночь дают о себе знать. Тело ноет, сознание то и дело отключается, но через мгновение я прихожу в себя. Самое заветное желание сейчас — десять часов сна в удобной кровати. Об этом не стоит даже мечтать по дороге в камеру. Темно-зеленая краска на стенах и коричневые, выстроившиеся в ряд двери, быстро возвращают к действительности. Я останавливаюсь возле одной из дверей и ожидаю увидеть за ней все, что угодно, кроме того, что на самом деле предстает перед моими глазами, когда меня впихивают в камеру. Белокурый малыш с зареванным личиком испуганно смотрит на меня из коричневой колыбельки. Дверь за мной с грохотом закрывается, сквозняк шевелит спутанные кудряшки на голове ребенка. Рот мальчика растягивается, но вместо улыбки на личике появляется обиженная гримаса. Пронзительный вопль, удвоенный эхом, заполняет камеру. Звон в ушах выгоняет последние здравые мысли из моей головы. Глухой монотонный стук усиливает эффект. Что это, камера пыток?

Я оглядываюсь, чтобы понять, куда попала. Крашеные в светло-коричневый цвет стены с нацарапанными кое-где нецензурными выражениями, бетонный пол, замурованное окно, одна лампочка на побеленном потолке и двухъярусные кровати возле стены. Ага, вот и источник монотонного стука. На верхней наре — кажется так в тюрьме называют эти полки — в самом углу, прижав к груди колени, сидит молодая женщина. Ее голова, с такими же светлыми и спутанными волосами, как у малыша, раскачиваясь как маятник, с одинаковыми временными интервалами ударяется о стену.

— Это твой ребенок? — обращаюсь к девушке, внешне похожей на мою ровесницу.

Вместо ответа она продолжает биться головой о стену. Может, девушка уже оглохла от ударов? Или сошла с ума от прерывающегося только на вдох детского крика? Я подхожу к колыбельке, но стоит рукам потянуться к ребенку, как девушка тут же приходит в себя.

— Не трогай! — ее крик перекрывает даже вопль малыша.

— Значит, твой, — сама отвечаю на свой вопрос я. — Он же мокрый, неужели не видишь? Надо переодеть.

Она равнодушно отворачивается к стене и продолжает дубасить ее лбом. Я беру на руки ребенка. Он тут же замолкает, как будто только этого и ждал. Доведенными до автомата движениями переодеваю его в сухое. Когда я вышла за Олега, Катя была слишком большой, чтобы менять ей пеленки, поэтому в семейной жизни навык мне не пригодился. Ухаживать за детьми я научилась в интернате. Воспитательницы с радостью перекладывали на нас такие обязанности. Старшие девочки брали шефство над малышами. Каждая выбирала себе по одному и называла его своим ребенком. Старалась урвать для сыночка или доченьки самое лучшее. Тем малышам, которым не доставалось «мамочек» приходилось несладко. Мне было их особенно жалко, поэтому я возилась именно с такими. Кажется, этому мальчику тоже не повезло.

— Ты его грудью кормишь? Он голодный.

На этот раз ребенок начинает тихонько хныкать. Мать оборачивается на плач и протягивает руки. Я подаю ей малыша и сажусь снизу. Как хочется завалиться и проспать до следующего утра. Голос совести останавливает голову на полпути к подушке. Ничего, кровать все равно слишком жесткая, а по наволочке ползают крошечные черные клопы. Лучше доведу дело до конца, а потом придумаю, как отдохнуть и не делить ложе с насекомыми.

— Ты здесь за что?

— За мужа, — забота о ребенке, кажется, вернула девушке дар речи.

— Убила его?

— Нет, — доносится сверху нервный смешок. — Он открыл свое дело и что-то напутал с налогами.

— И ты согласилась за него отсидеть? С ребенком?!

— Ни на что я не соглашалась. Он меня не спрашивал. Оформил на мое имя все бумажки и даже не сказал.

— Кошмар! — поражаюсь я, но тут же беру себя в руки. — Зачем тогда головой о стену бьешься? Соображать от этого она лучше не станет. Трезвый ум тебе еще пригодится.

— Знаешь, как говорят: если долго биться головой о стену, или голова сломается, или стена. Хочу пробить перегородку, чтобы вылезти из этой гребаной камеры.

— Думаешь, в соседней камере будет лучше?

Девушка громко всхлипывает, а я понимаю, что перестаралась. С трудом залезаю на верхнюю полку.

— Не плачь, — забираю у нее малыша. — Соберись. У тебя же ребенок, тебе нельзя раскисать. Борись, если не ради себя, то ради сына.

Девушка в последний раз всхлипывает и вытирает рукавом слезы со щек.

— А ты? За что здесь? — шмыгает она носом. — В чем тебя обвиняют?

— В убийстве.

— Кого?

В ее голосе появляется тревога. Мне ничего не остается, как сказать правду:

— Приемной дочери.

Девушка тут же поднимается и забирает у меня из рук ребенка. Я, с чувством выполненного долга, слезаю с кровати. Пока я в камере, она не сможет думать ни о чем, кроме безопасности малыша. Надеюсь, забота о сыне отрезвит горе-мамашу.

Я сажусь на кровать, если можно так назвать настил из досок с тонким, почти не ощутимым матрасом. Из последних сил выбиваю непомерно тяжелую подушку. Руки сами собой опускаются, подушка падает на пол. Я уже не в состоянии ее поднять. Глаза слипаются. Мозг до последнего противится, но тело побеждает и с облегчением опускается на матрас. Как же хорошо лежать! Нет, биться головой о стену и впадать в истерики я не стану. Может и к лучшему, что меня не выпустили. Здесь я в безопасности. Отлежусь. Заодно все хорошенько обдумаю. Только немного вздремну.

Мозг отказывается отключаться надолго, в полудреме ворочаюсь с боку на бок. Передо мной появляется Игорь. Я стою возле окна, а он, выбросив канистру с бензином, что-то мне говорит. Пытаюсь разобрать слова, но звук не проникает через стекло. По движению губ читается то ли «Я убил!», то ли «Я любил!». Открываю глаза и упираюсь взглядом в волнистую поверхность стены. В голову лезет навязчивая мысль: чем Игорь пробил Кате голову? Это должно быть что-то длинное и округлое, похожее на стержень отвертки, только немного расширяющееся к основанию. На фотографии рана в Катиной голове смахивает на пулевое отверстие, каким его показывают в детективных сериалах. Меня передергивает от мысли, что я так хладнокровно рассуждаю о смерти приемной дочери. Гадать бесполезно — в автосервисе Игоря может быть миллион инструментов, способных нанести такую травму. Перед глазами встает картина: Игорь, с окровавленной отверткой в руках, стоит над Катиным телом. Ужас! Отгоняю мысли, от которых можно сойти с ума. Заснуть больше не удается. Самое время подумать о чем-то дельном. Только ничего полезного в голову не приходит.

Благодаря Игорю, большую часть времени я провела, расследуя совершенно другое преступление. Ну вот, опять виню в своих бедах другого человека, в этом Игорь не ошибся. Где была моя голова? Версию с несчастным случаем на работе у Олега стоило проверить. Но только до того момента, когда выяснилось, что Артур был на крыше один, и у него не осталось родственников, способных отомстить. Почему я стала копать дальше? Пошла на поводу у Игоря? Нет, скорее заинтересовалась, для чего Артур собирался мне позвонить.

Судя по рассказу Шавлюка, заявлению на развод и словам барменши, Олег встретил в баре Артура и шефа. Парень узнал женщину, с которой сидел Олег. Историю с дальней родственницей Артур, скорее всего, выдумал, чтобы успокоить ревнивого любовника, но это не имеет значения. Главное, он знал, что женщина не замужем, или замужем за другим, значит, Олег пришел в бар с любовницей. Вряд ли Артур собирался шантажировать мастера, скорее предложил ему баш на баш: Олег молчит на работе про помощника и шефа, а парень не докладывает его жене о любовнице. Скорее всего, в баре Олег сделал вид, будто согласен, поэтому Артур и попросил Шавлюка не вмешиваться. Помощник посчитал, что владеет компроматом на мастера. Олег дождался подходящего момента и объявил, что собирается развестись. Компромат потерял значение, Артуру пришлось подчиниться и залезть на крышу в дождь.

Эти выводы могли бы стать огромным достижением, если бы имели хоть какое-то отношение к смерти Кати. Единственное, что доказывает история с Артуром — Игорь мстил Олегу не зря. Муж на самом деле способен на убийство. Вот только ребенок ни в чем не виноват.

Тяжелые шаркающие шаги за дверью отвлекают меня от размышлений. Ключ с преувеличенным грохотом поворачивается в замочной скважине.

— Паукова, на выход.

— Опять на допрос?

— Нет, на свободу.

Я не в настроении смеяться над шутками надзирателя, поэтому нехотя плетусь к двери.

— С вещами, за тебя залог внесли.

Это не шутка! Ира! Какая же она умница! Где только денег взяла? Я-то ее заначку оставила у Игоря.

Несусь по коридору быстрее надзирателя. Не глядя, подписываю все бумажки и распахиваю дверь в свободную жизнь. Но за ней меня встречает не Ира. Вместо нее на пороге стоит распростерший руки Игорь. Он улыбается так радостно, как будто только что выиграл миллион. Еще бы, ставка на кону не меньше — его свобода. Мне почти удалось сделать то, чего он так боялся — доказать свою невиновность. Ну почему я ни слова не сказала следователю про Игоря? Может, тогда меня бы не выпустили к нему под залог, или хотя бы проследили, куда он меня отвезет.

— Соломинка! — подбегает Игорь и стискивает меня в крепких объятиях.

— Мне тяжело дышать, — с трудом выдавливаю из себя слова.

От запаха его кожи в горле пересыхает. Сердце то ли от страха, то ли от воспоминаний бьется сильнее.

— Почему ты босиком? Где твои туфли?

— Потеряла, — изображаю спокойствие я.

— Давай я отнесу тебя к машине на руках! — еще не договорив, он нагибается и протягивает руку к подолу моего платья.

— Нет! — я подпрыгиваю, как от удара током. — Мне хочется пройтись.

— Хорошо, пойдем к машине, — говорит он и целует меня в лоб. — Дома я тебя накормлю, отогрею, — гладит меня по волосам и заглядывает в глаза. — Забудешь тюрьму, как страшный сон.

Тебе бы только увезти меня подальше от людей. Что теперь делать? Попроситься обратно в камеру? Нет уж. Игорь обнимает меня за талию и слегка подталкивает, я поддаюсь, но иду как можно медленнее, стараясь собраться с мыслями.

— Не пойму, что с тобой случилось ночью? — сцепляет пальцы в замок на моей талии он.

— Нервы сдали.

— Ладно, не будем об этом. Главное, теперь все хорошо.

Игорь подводит меня к машине и сам закрывает за мной дверь.

— Пока ты там отдыхала, — садится он на водительское сидение и заводит мотор, — я проверил алиби шефа. Съездил к его племяннице. Сказал, что он забыл пиджак, когда уезжал. Она заверила меня, что сама видела, как дядя садился в машину в пиджаке. Новобрачные как раз сами собирались уезжать. Я спросил, точно ли в своем пиджаке он уехал. Племянница сказала, что утром, на росписи, он был одет так же. Получается, во время убийства, шеф был в другом городе.

— Не сомневаюсь, — сам собой вырывается ответ, пока я обдумываю, как быть дальше.

— Мне казалось, вчера ты не хотела в это верить, — поворачивает к дому Игорь.

— Я смирилась.

— Правильно. Пора переключиться на другую версию. Что на счет твоей свекрови?

Игорь выходит из машины, а я жду, пока он откроет мне дверь. Бежать сейчас нет смысла. Оторваться не хватит сил, а даже если удастся спрятаться, из рук убийцы я, скорее всего, попаду в пасть к собственному мужу. Неизвестно, что хуже.

— Помнишь, я нашел очки в комнате Кати? — берет меня под руку Игорь и ведет в дом. — Ты уверена, что они принадлежат свекрови?

— Конечно, уверена. Она не первый раз забывает их у нас в доме, — говорю я и осекаюсь. Надо срочно сменить тактику. — А что ты говорил про дырку в полу?

— Дырку? — тянет меня в дом Игорь. — Ах, да! Щель между досок, от женского каблука.

— Почему ты думаешь, что каблук именно женский? — наблюдаю, как он запирает дверь.

— Каблук должен быть совсем тонким, чтобы проскочить между досок, — говорит Игорь и последний раз поворачивает ключ.

— Насколько тонким? Таким, — большим и указательным пальцами показываю ширину каблука, — или вот таким?

— Тоньше! — отворачивается от двери Игорь. — Вот таким.

Он сдвигает мои пальцы так близко, что они вот-вот соединятся. От прикосновения его руки меня передергивает, с трудом удается скрыть непроизвольную реакцию тела. Терпи, Дина, тебе удалось его отвлечь. Я киваю, а Игорь, оставив по привычке ключи в замке, берет меня под руку и ведет на кухню. Господи, спасибо! Получилось!

— Ты наверно голодная?

— Зверски! — от мысли о еде меня начинает подташнивать. — Сделаешь мне омлет?

— У меня нет муки.

— Есть, я нашла вчера утром. Она где-то внизу, точно не помню. Поищи, а я пока разогрею сковородку.

Игорь наклоняется и по очереди открывает нижние полки. Когда с первого взгляда не удается найти муку, он садится на корточки. Я открываю полку со сковородами и достаю самую маленькую. Ею легко замахнуться, а веса хватит, чтобы оглушить. Я поднимаю сковороду, но рука сама собой опускается. Светлые волосы на затылке Игоря гипнотизируют, к ним хочется прикоснуться, погладить, запустить в них пальцы.

— Ты уверена, что видела у меня муку? — оглядывается Игорь. — В остальных шкафах только посуда.

— Уверена, — киваю я и ногтем ковыряю несуществующую грязь на сковороде, — причем именно в этой полке. Кажется, в дальнем левом углу.

— Придется все достать. Ты сильно хочешь омлет?

— Ужасно! Только о нем и мечтала в камере.

— Тогда поехали, — Игорь снова поворачивает к полке и начинает по очереди вынимать из нее содержимое.

— Даже в тюремной вони мне чудился запах жареного, — под ритм собственного голоса раскачиваю сковороду в руке. — Ты не представляешь, как смердело в камере. Накрой там самый изысканный стол в мире, кусок не полезет в горло.

Продолжаю нести ахинею и, замахнувшись во второй раз, снова опускаю руку.

— Бедняжка, — оглядывается Игорь и наблюдает, как я включаю плиту.

— Пойду в туалет. Сил больше нет терпеть. Представляешь, — кричу я Игорю уже из прихожей, — в камере не было унитаза! Вместо него дыра в полу, из которой до того воняло… Я побоялась даже подойти, не то, что присесть! Теперь я понимаю, почему туалеты в тюрьме называют парашами.

Чем ближе подхожу к входной двери, тем громче кричу. Осторожно берусь за ключ и делаю первый поворот. Заглушить разговором щелчок замка не получается. Из кухни тут же доносится грохот, а следом за ним шаги. Повороты ключей набирают скорость пропорционально шагам. Я пытаюсь открыть дверь, но ничего не выходит. Нижний замок тоже заперт. Судя по отверстию, может подойти только самый большой ключ. Господи, хоть бы это был он! Шаги приближаются, я уже чувствую, как дыхание Игоря шевелит волосы у меня на затылке, когда дверь все-таки поддается. Выдергиваю ключ и выбегаю на улицу. Оборачиваюсь, взглядом встречаюсь с глазами Игоря. Его рука тянется к ручке, когда я со всей силы толкаю дверь вперед. Она бьет его в лицо и отскакивает обратно. Дверь захлопывается, я поворачиваю ключ. Одного замка хватит, чтобы ненадолго задержать Игоря. Закрывать остальные нет смысла — в это время он может вылезти в окно. Теперь бежать.

— Куда ты? — доносится из-за двери. — Дина, стой!

Не в этот раз! Сначала я убегаю от Игоря, а когда голос затихает, забываю, куда и для чего направляюсь. Изматывающий допрос выжал из меня последние силы. Мозг уже не способен трезво соображать, ноги сами несут меня в нужную сторону. Сзади раздается топот. Игорю ничего не стоит запустить в меня камнем, или еще чем-нибудь тяжелым, но вместо этого он продолжает за мной гнаться. Нет, сейчас меня никто не догонит! Как бы быстр и силен не был Игорь, под угрозой смерти тело способно на невозможное. Шестое чувство заставляет свернуть за угол, на узкую тропинку между заборами. Ветки кустарника, тянущие из-за досок скрюченные пальцы, обдирают мне щиколотки, но я рада, что выбрала именно этот путь. Здесь мало места даже для меня, а Игорю пробираться будет особенно сложно. Чем дольше я бегу, тем сильнее сужается тропинка, и с каждым шагом шорох сзади отдаляется. От холодного воздуха болит горло и хрипит в груди. Дышать тяжело. Кажется, еще немного и я упаду в обморок. Постепенно мир теряет реалистичность. Наверно, только отстраненный взгляд на происходящее помогает не сойти с ума от страха.

Узкий коридор между заборами заканчивается, впереди тротуар. Второе дыхание я уже использовала, теперь бегу скорее по инерции. С каждым шагом мои движения все замедляются и замедляются. Больше не могу. Вместо того чтобы бежать по брусчатке, я резко сворачиваю и кубарем лечу в кусты. Кажется, все вокруг переворачивается и трясется, острые ветки больно впиваются в бока. Ничего, я справлюсь. Сейчас главное встать. Сквозь заросли, поднимая до ягодиц ободранные лодыжки, несусь к общежитию. Догнать меня в окружную не выйдет. Прямой путь — самый короткий.

Только открывая дверь в подъезд, я набираюсь храбрости оглянуться. Игоря не видно. Надеюсь, он споткнулся в кустах и сломал себе обе ноги. От представленной картины мне становится не по себе. Миллион чувств охватывает меня одновременно. Я боюсь Игоря, но при этом презираю за то, что он убил ребенка. Я ненавижу его, ведь он разрушил мою жизнь, но глубоко внутри испытываю странное притяжение. Этот человек для меня отвратителен и желанен в равной степени. Разве можно любить того, кого ты всей душой ненавидишь? Или в душе у меня только любовь, а ненависть в голове? Чем больше меня к нему тянет, тем сильнее я злюсь на саму себя. Не лучшее время для самокопания.

Забежав в подъезд, я бросаю взгляд в сторону лифта. Или того, что от него осталось. Уверена, его не могли восстановить за один день, и вряд ли починят даже в ближайший год. Если все обойдется, мне предстоит каждый день забираться на восьмой этаж по лестнице. Господи, клянусь, я буду без единой жалобы сутки напролет бегать вверх вниз, только помоги мне выжить! Уже на четвертом этаже я начинаю сомневаться в собственной клятве. Дышать становится все тяжелее, капли пота щекочут виски, но я не только не замедляю шаг, но продолжаю наращивать темп. Еще немножко, совсем чуть-чуть и я буду в безопасности.

Ира, только будь дома, иначе я пропала! Знакомая музыка разносится по всему подъезду. Надеюсь, в доме нет еще одной такой же преданной фанатки Жанны Фриске, как моя подруга. Свернув на лестничную площадку восьмого этажа, больно ударяюсь животом о перила и с лету бью голой ступней по двери. Жанна, пожалуйста, пой тише! За соседней дверью раздаются шаги. Я отступаю к лестнице, но соседи, вместо того чтобы выйти, закрывают дверь на замок. Возвращаюсь и, повернувшись спиной к двери, стучу пяткой с такой силой, что с потолка сыпется побелка. Где Ира?! Она что, оглохла? Стучу еще и еще. Музыка в квартире затихает. Странно. Обычно Иру не допросишься выключить магнитофон, а дверь она открывает под музыкальное сопровождение.

— Кто там? — раздается настороженный голос.

— Ира, открывай быстрее, это я! — поворачиваюсь лицом к двери.

— Динка?

— Да я, кто же еще?

Дверь приоткрывается, Ира замирает на месте. Я толкаю ее вглубь прихожей и, войдя, захлопываю за собой дверь.

— Замыкай на все замки, там убийца!

— Кто?! — она прижимается к стене.

— Убийца!

— Динка, разве ты не?..

— Что?

— Тебя же вроде поймали. Ты разве не должна сидеть в тюрьме?

— Брось, Ир. Выпустили меня. Закрывай быстрее дверь.

Она медленно, как будто нехотя поворачивает ключ.

— Проходи, — подталкивает меня к двери в комнату, но, бросив взгляд на мои ноги, останавливается. — А почему ты босиком? Где мои туфли?!

Я опускаю глаза на зеленые от травы ступни. У них такой странный вид, что мне кажется, будто я вижу их впервые.

— Потеряла. Обещаю, когда выберусь из ада, куплю тебе новые, лучше прежних.

— Надевай тапки, ноги грязные, — Ира вынимает из шкафа заношенные тапочки, а сама, в пушистых туфельках на каблуках и шелковом халатике, идет на кухню. — Заходи в комнату, я сейчас приду.

Я с минуту стою возле входной двери и прислушиваюсь. Снаружи тихо. Вместо того чтобы пойти в зал, сворачиваю на кухню. Не время Ире стесняться грязной посуды. Распахиваю дверь и замираю от ужаса. За столом, на моей табуретке, сидит Олег. У меня перехватывает дыхание. Брови Олега сдвигаются, морща пластырь на переносице. Напряженный взгляд подсвеченных снизу фиолетовыми полукружиями глаз переходит от меня к Ире. Она кладет руку Олегу на плечо, и только тут я понимаю, что происходит.

— Ира, ты с ним?!

— Дин, ну честное слово, что ты думала? Будешь вести себя как отмороженная королева, а мужик налево не пойдет?

— Про Олега я ничего не думала, но ты, Ира…

— А что Ира? — подбоченивается она. — Сама мужика захомутала, а другим, думаешь, семейного счастья не надо?

Олег переводит взгляд с нее на меня и обратно.

— Какое семейное счастье? Ты же мне всегда сочувствовала, развестись советовала.

— Я? Развестись? Да ты знаешь, какого мужика оттяпала? С домом, с работой хорошей, с приличной зарплатой, — загибает пальцы Ира.

Олег скрещивает на груди руки и хмыкает.

— А еще с тяжелым кулаком.

— Знаешь, Дин, на хорошую бабу мужик кулака не поднимет.

Я захлебываюсь от возмущения, но это помогает сделать передышку и собраться с мыслями. Ира присаживается на подоконник и кладет ногу на ногу. Полы ее халата распахиваются, оголяя ссадину на правом колене. В памяти всплывает сообщение из вчерашней газеты. Как ингредиенты в рецепт, факты складываются в картину преступления. На этот раз я уверена — таких совпадений не бывает. Что делать с этим открытием? Как выйти живой и невредимой из ситуации, в которой слишком много знаешь, но ничего не можешь доказать? Остается надеяться на помощь истинного врага в борьбе с мнимым другом.

— Да, Ира, я его недостойна, раз позволяла над собой издеваться. Если бы у Олега была такая жена, как ты, он бы вел себя по-другому. Ты, в отличие от меня, смогла бы ему соответствовать. Правду говоришь — я такого мужика ничем не заслужила.

— Дин, не переживай, — сменяет гнев на милость Ира. — Найдешь и ты себе подходящего. Олег не для тебя, ты сама это понимаешь.

— На что мне, Ира, надеяться, если такая как ты другого не нашла.

— Мне не везло, — отмахивается она, — а тебе всегда везет. Знаешь, каково мне было, когда ты первая замуж выскочила, а я в общаге прозябать осталась?

— Главное, теперь у вас с Олегом все будет хорошо. Я вам палки в колеса ставить не собираюсь. Никто вам не помешает, даже Кати больше нет.

— Катьку жалко конечно.

— Да чего ее жалеть, Ир? Ты ж сама говорила, она Олегу не давала личную жизнь устроить.

Олег сжимает кулаки.

— Разве я такое говорила?

— Говорила, и была права. Я тебе тогда не верила, а сейчас все поняла. Не будь Кати, Олег бы другим человеком стал, а ты бы направила его в нужную сторону. Ты, Ира, вообще такая умница и красотка, так за собой следишь. Ногти красишь, маски делаешь, на каблуках даже дома ходишь. Я-то, дура, всю жизнь в кедах проходила. Мне бы с тебя пример брать. У тебя, кстати, дырки в полу от каблуков не появляются?

— Нет, конечно! — Ира снова кладет руку Олегу на плечо, не замечая, как он косится на ее тапки. — И ноги не устают, все это ерунда. Я тебя давно уговаривала кроссовки на шпильки сменить. Ты четыре дня в моих туфлях отходила и ничего, жива осталась.

— Я жива, а Кати больше нет. Что ж ты, заботливая подруга, заставила меня четыре дня проносить туфли, которыми Катю забила?

Олег вскакивает из-за стола. Табурет падает на пол, Ира отступает в противоположный угол.

— Ты что такое говоришь? — почему-то шепотом спрашивает она.

— Правду. Ты Катю каким каблуком в висок стукнула: левым, или правым? Скорее всего, левым, раз ссадина у тебя на правой коленке. В одной туфле далеко не убежишь.

— Динка, что ты несешь?! Это ты Катьку убила! Тебя за нее в тюрьму посадили. На меня сваливать не надо. Как ты вообще оттуда выбралась?

— Меня под залог выпустили, а твои туфли забрали на экспертизу. Думала, на них за четыре дня крови не останется?

— Они не мои!

— Твои. Ты сама только что призналась. Я не просто так к тебе пришла. У меня каждое твое слово на диктофон записано — не отвертишься.

— Они были моими, пока я не подарила их тебе, за день до смерти Кати.

— Тогда зачем ты сказала полицейским, что не видела меня больше недели?

— Потому, что хотела помочь лучшей подруге!

— Поэтому ты уговорила меня скрыться от полиции? Хороша подруга!

— Ты сама виновата! Надо было отпустить Олега, а не удерживать хитростью.

— Ира! — наконец подает голос Олег.

— Я удерживала? Да еще хитростью!

— Это Олег думал, что ты не знаешь про гимназию, а я твой план сразу раскусила. Хотела мужика к себе на пять лет приклеить, а там, глядишь, и свои дети появились бы.

— Какие еще дети? Какие пять лет?!

— Те, что Катька на стипендию в гимназии должна была учиться, по твоей справке об инвалидности.

— Олег уже заплатил за подготовительный класс. Причем здесь моя инвалидность?

— Ну башмак, ну дурища! Олег хотел с тобой развестись, а когда узнал про стипендию для детей инвалидов, передумал. Он все документы оформил, а ты даже не поняла!

— Сама ты дура, Ира. Не было никакой стипендии. Гимназия частная, а квитанцию за подготовительный курс я сама в банке оплачивала.

— Неправда, — качает головой Ира. — Почему тогда…

— Олег передумал разводиться? — заканчиваю за нее вопрос. — Из-за мамочки. Такой вариант тебе в голову не приходил?

— Нет, Ольга Семеновна была за развод, даже документы собирала.

— Пока не узнала, что сынок встречается с тобой. Знакомая ситуация, правда?

— Зачем ты мне врешь? — смахивает выкатившуюся слезу Ира. — Мы же как сестры!

— Кирпичи с бутылками ты в меня как сестра бросала? Я тебя разглядела возле бара, когда ты на свидание к моему мужу торопилась.

— Я мимо бросала, — трясет головой Ира. — Я только хотела тебя напугать, чтобы ты уехала.

— И поэтому столкнула с десятиметровой лестницы на стадионе. Ай да сестричка, ай да молодец!

— Ты самый близкий мне человек. Вспомни, сколько я для тебя сделала: защищала в детдоме, делилась последним куском хлеба, дала крышу над головой. Теперь твоя очередь мне помогать.

— Интересно, если бы я не восхищалась тобой каждую секунду, ты бы поселила меня в своей комнате? Или кто-то все равно должен был стирать твои вещи? Я исправно платила за гостеприимство, отдавала все заработанное. Ничего я тебе не должна.

— Ты обязана мне жизнью! Поняла?! — брызжет слюной мне в лицо Ира. — Без меня ты бы и дня в детдоме не протянула. И во взрослой жизни оказалась дура дурой, шагу ступить боялась. Не управляй я каждым твоим движением, давно бы лапки сложила. Да если бы не я, ты бы уже сдохла!

Если бы не Ира, я бы пошла своей дорогой и совершила свои ошибки. Самое страшное даже не ее вера в собственную непогрешимость, а то слепое доверие, с которым я подчинялась каждому ее приказу. С благодарностью перенимала ее жизненный опыт. Донашивала судьбу, как платье с чужого плеча.

— Ошибаешься, я выжила. Но в одном ты права, я на самом деле вела себя как дура, раз боготворила тебя. Принижала собственные достоинства, считала тебя самой мудрой. А ты оказалась в миллион раз тупее меня!

— Ты мне завидуешь, потому что я красивее и желаннее! Это в меня Олег влюбился.

— А женился он на мне.

— Из жалости. Тебе никогда не стать такой, как я, поняла?

— Такой идиоткой?

— Умницей! — встряхивает волосами Ира, а я понимаю, что нащупала ее слабое место.

— Тупая идиотка, — качаю головой. — Даже если бы умная пошла на убийство, она никогда бы не ударила ребенка каблуком собственной туфли.

— А что мне оставалось? Сама знаешь, в доме ни одного ножа не было — все в мастерской, на заточке! — выкрикивает Ира и зажимает ладонями рот.

Я оглядываюсь на Олега. Тяжелый взгляд из-под опухших век следит за Ирой. Она прижимает меня к стене и открывает ящик стола. Я выдергиваю шнур чайника, тройник с искрами вылетает из розетки. Ира морщится, но не отступает. В наступившей тишине слышится металлический звон. Лезвие свежезаточенного ножа сверкает в ее руке. Я приседаю, чтобы выскользнуть из Ириных объятий. Ползком пробираюсь между ее ног. Поднимаюсь с пола так быстро, что темнеет в глазах. Ира оборачивается и, замахиваясь, кричит:

— Лежать, тварь!

Сердце стучит в висках. Ирины губы сжимаются, теряя цвет. Она выставляет вперед руку с ножом и наваливается на меня всем телом. Страх замораживает изнутри. Я зажмуриваюсь и падаю. Голова бьется о пол, пружиня как мячик. От удара глаза открываются. Подо мной растекается лужа крови. Я не чувствую боли, только тяжесть. Видно, Ира попала мне в легкое, а может так трудно дышать из-за ее веса. Почему она не встает? Приподнимаю голову и давлюсь криком. Из Ириной спины торчит рукоятка ножа. Голова снова бессильно падает. Я вижу силуэт Олега, сначала четкий, а потом отдаляющийся и тающий в темноте.

Глубокий вдох. От прилива кислорода я прихожу в сознание. Олег вытащил меня из-под тела Иры и держит на руках.

— Спасибо, — то ли шепчу, то ли стону я.

— За что? — пожимает плечами Олег и кладет меня на пол возле кровавой лужи.

— Ты спас мне жизнь.

— Я ничего не делал.

Олег открывает окно. Раньше я не замечала за ним ложной скромности.

— Ты правильно поступил, — пытаюсь поддержать его в тяжелую минуту. — Она убила ребенка и, если бы не ты, зарезала бы меня. Ты должен был ее остановить.

— Ты что, глухая?! Я ничего не делал!

И слепая, если сразу не разглядела, что он испугался.

— Хочешь сказать, она сама напоролась на нож?

— Конечно, нет. Ты ее зарезала, — спокойная интонация, с которой он это говорит, поражает меня сильнее смысла самих слов.

— Что?!

— Сама знаешь, что, — Олег склоняется надо мной и снова поднимает на руки. — Ты убила Иру, а потом решила покончить с собой.

Я, как перепуганный котенок, верчусь в его руках, стараясь, если не освободиться, то, хотя бы, понять, что он собирается со мной сделать. Господи, когда закончится этот кошмар?! Видимо, скоро. Олег подносит меня к окну. Боженька, разве стоило заставлять меня так долго бороться за жизнь, чтобы теперь позволить Олегу выкинуть из окна? Для чего надо было прятаться от полиции, уворачиваться от кирпичей и бутылок, уходить от погони на мотоцикле и прыгать по крышам лифтов? Почему ты не дал мне умереть раньше, под колесами поезда? В чем смысл? Заставить меня хорошенько помучиться? Господи, не верю, что ты можешь быть так жесток. Если ты послал мне такое испытание, значит, я в силах его пройти. Осталось только понять, как.

— Олег, послушай, — обхватываю руками его шею и шепчу на ухо, — закон будет на твоей стороне.

— Обо мне не волнуйся, — он ворочает головой, стараясь высвободиться. — Подумай лучше о себе. В какой позе ты будешь смотреться красивее, когда приземлишься на асфальт? Или тебя это не волнует? Может, ты собираешься насладиться полетом?

— Пошел ты в зад! — срываюсь на крик я. — Это ты виноват в Катиной смерти! Если бы ты не придумал сказку о стипендии, Ире и в голову бы не пришло убивать ребенка.

— Что ты несешь? — оглушенный криком, Олег пытается оторвать мои руки от шеи. — Хватит строить из себя психолога. Я тебе не Ирка. Меня, как эту лохушку, не разведешь. Была бы моя воля, я б тебя давно из дома вышвырнул.

— Думаешь, тебе мама помешала развестись? Ольга Семеновна не святая, но ты сам принял решение…

— Мама святая! Поняла?! Это вы с Иркой давали направо и налево. Я, как дурак, повелся на недотрогу, думал ты чистая. Мама видела, чего ты стоишь. Она предупреждала, что все бабы прошмандовки, а я не поверил.

Вот в чем дело. Раз мама святая, она не могла согрешить, поэтому за ее грехи расплачивались жены. Сначала Лена, потом я. Ира, которая мечтала о замужестве, расплатилась, так и не дождавшись свадьбы.

— Бабы, может, и прошмандовки. Только я женщина, а не баба, — говорю и, несмотря на опасность, добавляю: — а ты не мужик.

За эти слова я тут же получаю удар кулаком в ухо. Вот она, старая добрая семейная жизнь. Даже полицейские преследования и покушения на убийство меньше расшатывают психику, чем ежедневные издевательства мужа. Лучше вечное одиночество, чем такой брак. После двух лет страданий я не подпустила бы к себе ни одного мужика. Игорь — другое дело. Он настоящий мужчина и совсем не похож на Олега. Как я могла усомниться в его честности? Не такая уж Ира лохушка, раз ей удалось настроить меня против любимого человека.

Пока я, под звон в голове, вспоминаю об Игоре, Олег без труда отрывает мои руки от шеи и бросает обмякшее тело на подоконник. Ему приходится снова прижать меня к груди, чтобы раскрыть окно нараспашку. В комнату врывается свежий ветер, наполненный запахами трав и цветущих деревьев. Снаружи доносится щебет птиц и стрекотание кузнечиков. Впереди почти все лето. Природа только-только пробудилась и готовится пережить самое плодотворное время года. Для меня же все закончится, так и не начавшись. Несмотря на непогоду, я сумела взрастить сад, но с него не вкусить плодов. По щекам бегут слезы, ни то от обиды, ни то от ощущения беспомощности. Если бы я могла хоть как-то повлиять на ситуацию! Моих физических сил недостаточно, чтобы бороться с Олегом. На все разговоры он отвечает кулаком.

— У тебя психическое заболевание, — снова пытаюсь достучаться до мужа. — Суд признает тебя невменяемым и отправит на лечение, а не в тюрьму.

— Я самый адекватный человек в мире, — ухмыляется Олег.

— Ты убил четверых, а теперь собираешься выкинуть меня из окна. Ты маньяк!

— Кого это я, интересно, убил? Ссучку Ирку? Ее зарезала ты, запомни!

— До Иры — Лену, Катю и Артура. Не своими руками, но убил.

— Значит и до пидорка докопалась. Он тоже хотел навешать мне лапши, как и ты. Размечтался! Думал, стал начальской подстилкой — все можно. Я его быстро осадил.

— Как?

Сейчас для меня уже не имеет значения, как Олегу удалось заставить Артура рисковать жизнью, но я все равно спрашиваю, чтобы потянуть время.

— Сказал, что позвоню в головное отделение, расскажу про их с Шавлюком шашни. Посмотрим, сколько еще тот проходит в начальниках. Пидорок тут же на крышу полез, как миленький. Тьфу!

Плевок улетает за подоконник. Я выглядываю в окно, чтобы примериться, как долго падать. Внизу, у подъезда, сидят старушки. Их головы задраны вверх. Почему они не вызывают полицию? Может, не понимают, что задумал Олег? Я набираю в легкие воздуха и, что есть силы, кричу:

— Полиция! Помо…

Очередным ударом Олег обрывает мой крик. На этот раз кулак приходится ниже, и моя челюсть съезжает вбок. Я пытаюсь открыть рот, чтобы еще раз крикнуть, но ничего не выходит. Двигаю нижней челюстью влево вправо. Со щелчком она становится на место. Не реагируя на мой вопль, бабки на лавочке продолжают глазеть в окно. Вывих челюсти зазря. Во что же превратится мое тело, когда повстречается с асфальтом? От одной мысли об этом сводит живот. Как же страшно умирать! Я хочу жить! Руки цепляются за оконные откосы, пятки вжимаются Олегу под колени. Он упирается мне в плечи. Вытолкнуть меня в окно не удается, поэтому Олег по очереди отцепляет мои руки. Это конец. У меня больше нет сил сопротивляться ни ему, ни судьбе. Он хватает меня за оба запястья. Я делаю последний глубокий вдох. Вместо свежего, наполненного ароматами цветения воздуха, в нос ударяет запах пота.

— Мерзкий кабан! Ты даже не пахнешь, как мужчина, а смердишь, как свинья!

— А кто пахнет мужиком? — я пропускаю вопрос Олега мимо ушей, наблюдая, как открывается кухонная дверь. — Твой гомик с хвостиком?!

— Игорь!

— Игорь-пидор, — передразнивает меня Олег. — Что ж ты его с собой к подружке не притащила? Побоялась, что и его Ирка уведет? Надо было привести. Я бы этого петушка быстро разделал!

— Разделай.

Игорь кладет руку Олегу на плечо и поворачивает его к себе лицом. Ноги разжимаются, я теряю равновесие и еле успеваю ухватиться за оконную раму.

— Смотри-ка, — ведет плечом Олег, — не успел зайти, уже руки распускает.

— Я вижу, тебе в прошлые два раза не хватило.

— Пьяного бить — дело нехитрое. Ты попробуй с трезвым справиться.

— Справлюсь, будь уверен.

— Что, трахнул мою жену и осмелел? Свою ты, помнится, отдал без боя.

— И до сих пор жалею. Стоило расквасить тебе рожу, пока она была жива. Давно пора исправить…

Игорь не успевает договорить, как я подтягиваю ноги к животу и изо всех сил толкаю Олега в бок. Он падает, ударяясь виском о край кухонного стола. Хорошо, что не об угол. Череп взрослого человека крепче, чем у пятилетней девочки, но даже ничтожный риск убить человека вызывает у меня приступ паники.

— Ты прав, — через силу улыбаюсь Игорю, — давно пора, тем более что я пока жива. Правда, не знаю, сколько еще продержусь.

— Извини, — протягивает ко мне руки Игорь. — Ты в порядке?

— Нормально, — киваю, но не могу разжать пальцы.

Он снимает меня с подоконника. Я стону от боли при каждом движении. Тело ноет так сильно, как будто все-таки упало с восьмого этажа. Игорь усаживает меня на табурет, я облокачиваюсь о стену. На лице Игоря сохраняется угрюмое выражение. Видно, стоило дать ему договорить и самому вырубить Олега.

— Что с тобой?

— Еще спрашиваешь?! — его брови поднимаются, на лбу появляются морщины. — Сначала ты вскидываешься среди ночи, прибегаешь сюда и сдаешься ментам. Потом я вызволяю тебя из полиции, а ты, ничего не объяснив, снова бежишь в эту хренову общагу. Тебе здесь что, медом намазано?!

— Не намазано.

— Тогда, может, расскажешь, какого хрена происходит?

— А ты ничего не хочешь мне рассказать? Например, про суд. Я читала выдержки из приговора.

— Что рассказывать? — пожимает плечами Игорь. — Там и так все доступно написано.

— В таком случае, мне тоже нечего тебе объяснять.

— Я соврал про суд потому, что это могло сбить тебя с толку.

— Но почему не рассказал о Лене?

— Ты ею не интересовалась.

— Не прикидывайся дурачком. Я имела право знать, что ты бывший муж первой жены Олега.

— Ты сама поняла, что сейчас сказала?

— Не переводи тему!

— Хорошо. Допустим, я бы рассказал тебе об этом еще до того, как ты убежала от Олега. Вспомни, я с первых дней пытался объяснить тебе, какое говно твой муж. Стала бы ты прислушиваться к моим словам?

— Я и так не прислушивалась.

— Пока не попала ко мне в дом. Я увидел, что ты на грани, и решил помочь тебе порвать с Олегом. Боялся, что утром ты передумаешь и вернешься к нему.

— Как я могла вернуться, когда он считал меня убийцей ребенка?!

— Но я-то об этом еще не знал…

— А когда узнал? Что потом помешало тебе признаться?

— Ложные выводы, к которым ты пришла, как только увидела фотографию избитого Олега. Ты только начала мне доверять, я хотел тебе помочь.

— И заодно отомстить моему мужу.

К горлу подкатывает ком. Неожиданно до меня доходит смысл собственных слов. Получается, я никогда не нравилась Игорю. Он связался со мной только назло Олегу.

— Отчасти. Я был уверен, что в Катькиной смерти виноват Олег. Если он не прибил ее собственными руками, то подкинул убийце повод. Кстати, кто из этих двоих убил ребенка?

— Она, — киваю в сторону распластавшейся на полу Иры.

— Дай угадаю: хотела замуж за Олега и решила одним махом избавиться от жены и дочки?

— Вызови полицию.

— Думаешь, стоит? Кто внесет залог, если нас обоих арестуют?

— Не арестуют, у нас есть доказательства. Ира убила Катю каблуком собственной туфли. На нем должны остаться следы крови. Правда, туфли сейчас на дне шахты лифта. Еще, она призналась, и Олег это слышал.

— Вряд ли он теперь захочет это подтвердить.

— Ему придется. Для него Ирино признание — смягчающее обстоятельство. Олег умеет сотрудничать со следствием, как ты помнишь.

— А нож? — морщится Игорь, глядя на торчащую из спины Иры рукоятку. — Ты к нему прикасалась?

— Думаешь, это я ее убила?!

— Самозащита, — пожимает плечами Игорь.

Качаю головой. Удивительно, как плохо меня знает мужчина, которого я люблю. Или это я недостаточно хорошо знаю себя обновленную? На что способна новая, сильная Дина, которая не прячется за чужими спинами? Возможно, ей хватит мужества убить, защищая собственную жизнь.

— Значит, на нем отпечатки Олега?

— Да. Он зарезал Иру и собирался подставить меня.

Игорь тянется к телефону и набирает ноль два. Объяснив диспетчеру, что произошло, указывает мыском туфли на неподвижного Олега:

— Как на счет этого? Боюсь, менты не поверят в несчастный случай.

— Вот это уже самооборона. Бабки на лавочке видели, как он пытался выбросить меня из окна.

— И?!

— И ничего. Кому охота влезать в чужие дела? Не понимаю, зачем тебе понадобилось меня спасать?

— К чему такие вопросы? Ты сама прекрасно знаешь зачем.

— Ничего я не знаю, — голос предательски дрожит.

Игорь садится на корточки возле моих ног и, положив голову мне на колени, говорит:

— Ты знаешь.

— Если все это ради мести, то Олегу пришлось бы куда хуже, убей он меня на глазах у бабок. За Иру ему могут скостить срок.

— Причем здесь твой муж?! — Игорь подскакивает на ноги и начинает ходить кругами возле Олега. — Зачем ты вообще о нем вспоминаешь, когда речь о нас?! Надо было ударить его посильнее, чтобы навсегда закрыть тему.

При этих словах Олег приподнимает голову, а Игорь отводит назад ногу.

— Стой! — кричу я. — Не бей его.

Голова Олега опускается на пол, Игорь отступает на шаг.

— Как скажешь.

— Ты хотел поговорить о нас…

— Даже не знаю, что теперь сказать, — снова начинает ходить кругами он.

Я смотрю на его растрепанные, свисающие на лицо волосы, и слезы застилают мне глаза. Больше всего на свете мне сейчас хочется запустить пальцы в эти пряди, прижаться щекой к его щетине, согреться теплом его тела. Момент сладких грез, когда убийца наказан, а моя жизнь в безопасности, и в целом мире мы с Игорем одни, превратился для меня в самое тяжелое испытание. Я потратила все силы на выживание и теперь просто не способна бороться. Может быть, когда я отдохну и забуду об этих страшных днях… Нет, даже тогда я не смогу построить новые отношения. Сблизиться с Игорем меня заставила безвыходная ситуация. Надеюсь, таких обстоятельств в моей жизни больше не будет.

— Вру, — качает головой Игорь. — Я знаю, что должен сказать, но не знаю, как. Много лет я корил себя за скупость на слова, из-за которой потерял Лену. Когда мы поженились, я пахал день и ночь, чтобы дать ей все, чего она достойна. Старался выполнить любое ее пожелание, заботился о ней, но так и не смог показать, как сильно ее люблю. Пока я торчал на работе, она скучала дома. Поначалу увлекалась готовкой, но я вечно опаздывал к ужину и возвращался домой, когда Лена уже спала. Ей надоело меня ждать. Олегу ничего не стоило втереться к ней в доверие и соблазнить. Вряд ли он сделал это из большой любви, скорее для того, чтобы насолить мне, — Игорь останавливается и, глядя в окно, потирает виски. — У нас давняя вражда, еще с детства. Мы жили в соседних домах, учились в одном классе. Он был учительским сыном, а я шалопаем, которого терпеть не могла классная руководительница. Как-то раз я так сильно на нее рассердился, что решил отомстить единственным доступным способом. Олег был слишком правильным, за это его недолюбливали одноклассники. Он обрадовался, когда главный заводила позвал его погулять. Я подговорил Олега разбить окно в школе, а сторож его заметил. Всю ночь из соседнего дома доносились завывания. Мать отлупила его и с месяц не обращалась к нему на уроках. Скорее всего, она с ним вообще не разговаривала.

Игорь замолкает и садится на корточки возле Олега. Я жду, когда он соберется с мыслями и продолжит.

— Однажды я пришел домой, а Лена встретила меня не в халате и тапочках, как обычно, а в выходном платье и туфлях на высоких каблуках. Я спросил, куда мы сегодня идем, но вместо ответа Лена усадила меня на диван. Она долго собиралась с духом и, наконец, сказала, что беременна. Я обрадовался, хотел ее обнять. Она отстранилась и сказала, что ребенок не от меня, а от соседа. Сначала я принял это за шутку, анекдот. Начал сомневаться, не пошутила ли она и про беременность, но по выражению ее лица понял — все серьезно. Лена взяла собранный заранее чемодан и ушла.

Я тянусь, чтобы погладить Игоря, но он отшатывается от моей руки и прячет лицо в ладонях. Его тело напрягается, а голова вжимается в плечи. Он прикладывает все силы, стараясь сдержать слезы.

— А потом Олег стал ее бить. Сначала я заметил ссадины на коленях, которые Лена назвала пустяками, потом на ее шее появился отпечаток руки, а она намекнула на экстремальный секс и попросила меня не лезть в чужие дела. Я так и сделал, а по-настоящему испугался только после того, как не встречал ее больше недели. Все это время она просидела дома, залечивая синяк под глазом. Тогда я в первый раз предложил ей вернуться. Потом был сломанный нос, и я умолял ее пойти со мной. До этого гордость не позволяла мне опускаться на колени, но страх за ее жизнь пересилил. Она не хотела даже думать о возвращении. Говорила, что не имеет права лишать ребенка отца. Дошло до того, что я сделал подкоп под забором, настолько глубокий, что даже беременная Лена со своим огромным животом могла без проблем перебраться на мой участок. Замаскировал его травой, чтобы Олег не заметил. Но она не успела им воспользоваться. В больнице я узнал, что преждевременные роды начались из-за травмы. Она произвела на свет очень крупного ребенка, несмотря на ранний срок. Обрадовалась дочке, выбрала ей имя. Медсестры с трудом забрали у нее ребенка и уговорили поспать. Ночью она умерла от потери крови.

При этих словах у меня в животе все сжимается. Несмотря на то, что мы с Леной никогда не были знакомы, я физически ощущаю наше родство. Кроме общих мужчин, нас связывают пережитые эмоции: страх перед кулаком Олега и нежность, порожденная заботой Игоря. Мы обе испытали влияние двух крайностей, только она начала на пике и медленно спустилась в пропасть, а я вылезла из ямы насилия и почти добралась до вершины.

— Как думаешь, мы с Леной похожи? Не внешне, конечно, она была гораздо красивее…

— Нет, вы разные. Она была фаталисткой. Верила в любовь до гроба, в половинки, предназначенные друг для друга, в единственно возможный ход событий. Она смирилась с судьбой, а ты пытаешься изменить себя и свою жизнь.

— Ты все еще любишь ее?

— Дина, — поднимает на меня глаза он, — если бы я думал, что можно любить одновременно двоих, то не отпустил бы Лену. Я смирился с потерей, когда понял: мое место занял другой.

— Я спросила, любишь ли ты ее.

— Люблю, но…

Голос Игоря перекрывает шум в прихожей.

— Хозяева, у вас дверь сломана!

На пороге появляются два полицейских. Тяжелой поступью, как будто специально оббивая грязь о линолеум, они проходят на кухню.

— Смотри, — поднимает длинную, как у орангутанга руку, старший, — мокруха!

— Что ты сказал? — переспрашиваю я Игоря.

— Люблю, но не ее! — громче повторяет он.

— А кого? — мой голос дрожит от сжавших горло эмоций.

— Ага! — потирает длинные руки полицейский.

— Что? — на этот раз переспрашивает Игорь.

— Кого?! — кричу я.

— А вот и п-подозреваемые, — толкает длиннорукого в бок его круглощекий, похожий на подростка напарник. — Знакомые все лица!

— Тебя! — перекрикивает его Игорь.

У меня из глаз брызжут слезы. Тело окончательно обмякает на табурете, но внутри бушует энергия, способная сворачивать горы. Молодой полицейский оглядывается на Игоря.

— Что м-меня? — его круглые щеки покрываются багровыми пятнами. — Не н-надо угроз, гражданин. В-вставайте!

— Я хочу знать, ты…

— Нет, это мы хотим знать, — перебивает Игоря длиннорукий, — по какому случаю резня?

— Заткнись! — поворачивается к нему Игорь. — Ты выйдешь за меня?

— Что?! — спрашиваем мы в один голос с длинноруким.

— Я тебя люблю! — на этот раз в полной тишине звенит голос Игоря. — Выходи за меня замуж!

— Что это?! — вытаращив от удивления глаза, спрашивает Игорь.

Я сама поражаюсь переменам, которые со мной произошли. То ли виной всему пережитые испытания, то ли сотрясение поставило какие-то винтики в моем мозгу в правильное положение. Многое в жизни пошло по-другому. В первую очередь, я развелась с мужем. Сделать это оказалось проще простого — развод с заключенным оформляется без его согласия. Вместе с приговором суда к Олегу пришло осознание вины в смерти дочери. Он отбывает наказание за свои прошлые грехи: за беременную жену, которую отправил на тот свет; за помощника, которого убил своим приказом; за дочку, которую погубил ложью; за любовницу, которую заколол ножом. Но не за меня. Я могу за себя постоять, и всегда могла, только не верила в свои силы.

Теперь я знаю, что ни при каких обстоятельствах не имею права давать себя в обиду. Сегодня утром, например, во время ремонта в моей квартире, монтажники окон привезли слишком короткий подоконник. Полгода назад я бы побоялась сказать даже слово против и довольствовалась тем, что есть, а сегодня не только отвоевала новый подоконник, но и получила скидку за моральный ущерб. Квартиру, кстати, мне выдало государство. Сначала я хотела вернуть родительский дом, но, как выяснилось, он сгорел много лет назад. Пока бегала по судам как свидетель убийства, разузнала у адвокатов, что имею право на жилплощадь до двадцати пяти лет. На разбирательства оставалось меньше года, но я управилась всего за семь месяцев. До этого жила на даче у тети Жени. Она уговаривала задержаться подольше, но я поставила себе цель переехать до конца лета и достигла ее в срок.

Раньше я плохо понимала значение этого слова — цель. Жила себе без всяких устремлений и была уверена, что никогда ничего не достигну. Первую цель поставила передо мной жизнь. Только выполнив ее — разоблачив убийцу Кати — я поверила, что чего-то стою и поняла: после этого я смогу все. Эта догадка не просто развязала мне руки, она дала повод мечтать. Мой детский опыт показал, что мечты без реализации — горькое дело, поэтому теперь все свои желания я исполняю сама. Следующим на очереди был роман.

— Что это такое? — выводит меня из раздумий Игорь.

— Сам видишь, — пожимаю плечами, стараясь изобразить равнодушие. — Книга.

— Дина Башмакова «Судьба с чужого плеча», — читает он надпись на обложке. — Это ты?!

— Кто же еще? — гордость все-таки прорывается наружу.

— И ее напечатали?

— Ты даже не заглянул внутрь! Почему думаешь, что ее не должны были издавать?

— Я не про книгу, а про фамилию Башмакова. Тебе срочно надо выбрать псевдоним, а лучше, вообще поменять фамилию на какую-нибудь благозвучную.

— Например?

— Дина Панина звучит намного поэтичнее.

— Я подумаю.

— Ты уже полтора года думаешь, — бурчит Игорь и снова переключается на обложку. — Почему ты раньше не сказала, что пишешь книгу? Я бы помог.

Поэтому и не сказала, думаю я, но вслух говорю:

— Боялась сглазить, вдруг из этой затеи ничего бы не получилось.

Отчасти, это правда. Те из друзей, кто знал о моей затее, советовали устроиться на нормальную работу. Прежняя Дина наверняка бы послушалась, но сегодняшняя только тщательнее просчитывала расходы до очередной пенсионной выплаты и продолжала писать.

— У тебя всегда все получается, — отвечает он, и я ловлю себя на мысли, что так и есть. — А там про меня что-нибудь написано?

— Почитай, узнаешь.

Игорь тут же садится на диван и открывает первую страницу.

— Сначала посмотри, как застеклили балкон. Вдруг я что-нибудь упустила?

— В балконах я понимаю не больше твоего, — кладет книгу на столик и идет за мной Игорь. — Одно могу сказать наверняка: если он на месте, значит, все в порядке.

Мы выходим на балкон, я раздвигаю створки. Порыв ветра приносит россыпь листьев, только что золотыми монетками поблескивавших на ветвях тополя. После лета, три месяца придавливавшего жарой к земле, хочется упиваться свежестью осеннего воздуха. Но я не для этого вытащила сюда Игоря.

— Смотри, — высовываюсь с балкона и показываю пальцем на стоящий под окнами мотоцикл. — Ничего не напоминает?

— Похож на моего красавца, — вздыхает Игорь.

— Как это похож?! — возмущаюсь я. — Они же братья-близнецы!

— Может быть, — пожимает плечами Игорь и отворачивается. — Откуда он только появился в нашем городе?

— Доставили из Америки. Три недели по морю.

Игорь замирает и во второй раз за вечер поворачивается ко мне с открытым ртом. Каждую секунду на его лице меняется выражение, от удивления, до безграничного счастья. Наконец, брови его сходятся на лбу в глубокой складке, и Игорь спрашивает:

— Сколько же тебе заплатили за книгу?!

— Кучу денег! — развожу руки в стороны. — Хватило даже заправить бак. Предлагаю обновить покупку и съездить в пиццерию.

Игорь вытирает вспотевшие ладони о джинсы и спешит открыть передо мной дверь.

— Кстати, — останавливаю я его на пороге. — Не мог бы ты оплатить ужин? У меня небольшие денежные затруднения.

Игорь заливается смехом, но не замедляет шаг. Обнявшись, мы выходим из подъезда. Сначала я собиралась потратить гонорар на памятник Артуру и помощь его матери, но Игорь меня опередил. Видимо, я хорошо на него влияю.

— Теперь я готова, — замедляю шаг, глядя в глаза Игорю.

— К чему? — поднимает брови он.

— Замуж.

— Замуж? — как ни в чем небывало продолжает идти он. — Нет, я не хочу.

— Ты расхотел на мне жениться? — спрашиваю с плохо скрываемой обидой в голосе.

— Нет, я не хочу замуж, — останавливается Игорь. — А жениться готов прямо сейчас!

— Не надо прямо сейчас! У меня другие планы на вечер.

Content

Судьба с чужого плеча
Анна Иванова