Николай Векшин

Эликсир жизни

Мемуарно-приключенческий, документально-романтический, научно-иронический триллер ☺

Жизнь – она короткая, как афоризм.

© ООО «Фотон-век»

© Векшин Н.Л., текст

© Змеевская О.В., обложка

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес, 2014

Пролог

Вот вы скажете мне: «А к чему всякие такие прологи? Зачем время-то терять? Говори нам сразу по существу, если есть что сказать. А нечего сказать – не марай бумагу и не отнимай у нас драгоценное время. У нас вон – газета „Совковский костомолец“ не читана, кроссвордишко не разгадан (кстати, журнальные кроссворды позволяют забыть о кроссвордах жизни), телек зазря надрывается, закуска не приготовлена, бутылка не почата». Правильно. Более чем согласен с вами. Так уж устроен мир, что нет на свете более важных дел, чем перечисленные. Это вехи мелочей жизни, из которых-то она и складывается. Не мы делаем жизнь, а она нас.

Вот сижу сейчас я, Викентий Никишин, один-одинешенек. Морщу лоб, мучительно вспоминаю фрагменты жизненной мозаики и набираю буковку за буковкой на компьютере. Между делом недоумеваю: зачем тут так много дублирующихся команд? Это всё равно, как если бы строители проложили меж двух городов не одну удобную широкую дорогу, а много узких запутанных тропинок. Вообще программы Microsoft вызывают во мне ощущение хаоса бытия. Все эти окошки и окошечки, выскакивающие как кролики из-под шляпы, ярлычки и папочки в папочках, бесконечные опции, кодировочки и перекодировочки, зависающие файлы и тормозные программы, глюки и вирусы, размножающиеся как тараканы… – виртуальный дурдом.

Впрочем, я отвлекся. Для чего пишу эту книгу – сам толком не понимаю. Чтобы вас развлечь? Так у вас развлечений и так хватает; один только телевизор чего стоит: и гонки там, и стрельба всякая, и мордобой, и речи зажигательные, и танцы живота, и штучки всяческие, и шуточки. Куда уж мне с телевизором тягаться! Разве можно заставить читателя думать, если он непрерывно смотрит телевизор? Сейчас почти каждый взрослый человек убежден, что чтение – занятие для школьников, пенсионеров и импотентов. Брысь, писатель! Современное поколение духовного убожества в книгах не нуждается. Писатель – молчаливый болтун, разговаривающий сам с собой.

Если же сделаете вы предположение, что распирает меня жажда творчества, то ответствую: вряд ли в этом дело. Давно нет во мне такой глубокомысленной мысли, чтоб всех облагородить и осчастливить экскрементами своего творческого поползновения. Нет такого зуда в душе моей. А ежели б и был, то почесать-то всё равно бы не удалось: зуд душевный не в теле располагается, а в чакрах. Только вы меня про чакры не спрашивайте. Всё равно ни я, ни кто другой вам не растолкует, что есть чакра. А слово полезное: сказал «чакра», всё ясно, нет вопросов. Величайшие вопросы тем и отличаются от простых, что не имеют ответов.

В роду у меня ни Макаренко, ни Сухомлинских не было. Поэтому вашу догадку о педагогической направленности моего бумагомарания начисто отметаю. Не мне учить вас жизни. Она сама вас учит. А чаще не учит. Не замечали? Ну и правильно. Живите себе как живете. Если вас жизнь ни разу не била, значит, еще ударит. А если уже била, значит, ударит еще. Так уж она устроена; обижаться не на кого.

Может, не дает мне покоя тщеславие, желание похвастаться? Хвастун – посмешище тщеславия. Тщеславие – опьянение возможностью успеха, а успех – опьянение ядом тщеславия. Написал, издал, прославился. Только не ясно, в какое место эту самую славу засунуть. Вот ежели б у меня хобот был, как у слона, я бы туда засунул. И трубил бы призывно, слоних зазывал на случку, как приспичит пообщаться. Нет, не жрет меня крокодил тщеславия. Тщеславие – тщетный успех. Хотя тщеславие пронизывает почти каждого от головы до пят: ученого – «сколько я открыл!», художника – «как я нарисовал!», поэта – «как я сказал!», политика – «как я соврал!», и даже бомж тщеславно восклицает – «как я наср@л!». Извиняюсь за неприличное слово, но ведь что с бомжа взять, ежели даже наш брат, весь из себя интеллигент и интеллектуал, не гнушается расцветить свою речь или книгу доходчивыми народными выражениями. А народ наш в массе своей – люмпен-пролетариат; двух слов не свяжет без непечатных связок. Многие его представители вообще мыслят исключительно при помощи матерных слов. Поскольку я тоже не с помойки, то не вижу ничего зазорного махнуть правду-матку: мол-де мне на славу наср@ть. Тщеславие должно служить для нас уздой, а не седлом. Но наше тщеславие желает покорить весь мир, а не только пару собутыльников. Хотите стать всемирно известным? Найдите гигантскую кувалду, занесите ее над головами миллионов, а затем, выдержав паузу, быстро опустите себе на голову.

Ладно, пусть не для тщеславия пишу; предположим, для гонорара. Так на авторские гонорары не уедешь на Канары. Не секрет, что деньги прельщают тех, кто не умеет получать удовольствие от жизни. Великие перестраивают жизнь; остальные зарабатывают на жизнь. Деньги это сила для того, кто слаб. Истинная цена богатству – грош. Всё стоит денег, но сами деньги не стоят ничего. И если вы радуетесь зарплате больше, чем работе, то мне вас очень жаль. Впрочем, каждый, кто сидит без денег, доказывает, что деньги – зло. Как только у меня появляются деньги, сразу начинаю чувствовать себя дерьмом; потому что налетевшие приятели и подруги начинают кружить вокруг меня словно мухи. Кстати, почти каждый порыв щедрости начинается с тщеславия и заканчивается сожалением.

Быть может, кто-то подумает, что мне охота такие мемуары написать, чтоб каждому видно было, какой я умный, а все дураки (между прочим, дураки – как тараканы: многочисленны, нечистоплотны и суетливы). Нет, я себя среди прочих придурков в особый статус не выделяю. Я называю умным того, кто осознал, что он такой же дурак, как и все. Слово «дурак» – приемлемая литературная форма, позволяющая выразить наше отношение к каждому. И каждый из нас пытается при знакомстве навесить на другого ярлык «дурак» или «умный», «хороший» или «плохой», но впоследствии мы переклеиваем ярлыки по многу раз; а было бы уместней прилепить все ярлыки сразу; тогда мы бы не огорчались необходимостью менять мнение.

Вот еще, пожалуй, могла бы быть у меня причина для писанины: желание высказаться. С людьми выговориться сложно: долго это, муторно, беспокойно, с опаской не успеть досказать. Да и не всё сразу упомнишь, не всё объяснишь. А с бумагой или компьютером удобно: они всякую глупую мысль терпят, не прекословят, не перебивают, не зевают от скуки. Опять же, где много треплешься, там трудно не соврать, а вот когда пишешь – взвешиваешь каждое слово, укладываешь, словно патроны в обойму, прицеливаешься, чтоб – точно в сердце или хотя бы в голову.

Вы приведете теперь мне такой аргумент: а затем писатели книжки пишут, чтоб на бумаге жить в веках. Это вроде виртуальной вечной жизни. Конечно, каждый раз, когда читатель открывает книгу, душа писателя воскресает. Но самому-то писателю-горемыке от этого не легче. Пока он дышит и пишет, мучают его критики и геморрой. Когда он помирает, вгрызаются в его тело червячки и микробы всякие, а в душу лезут все, кому не лень: литераторы, комментаторы, махинаторы, если писателя в классики записали. А ежели, не дай бог, попал он в школьные учебники, то даже двоечники будут над ним изгаляться. Не, я так не хочу, ни при жизни, ни после. Замечу мимоходом, что классиков читать почетно, но скучно. Пусть классику изучает тот, кто ее пишет! Разумеется, приятно думать, что эту книгу будут читать даже тогда, когда меня на свете уже не будет. Тогда я с вами, дорогие читатели, буду с того света разговаривать. Каждый из нас знает, что конец неотвратим, как курьерский поезд, летящий под откос. Предположим, меня уже нет (это случится неизбежно), а вы читаете книгу, общаетесь с флюидами мыслей и чувств, которые теперь живут сами по себе. Удивительно! Душа моя вот здесь: в буковках запечатана и между строк притиснулась.

Так что простите меня, граждане, не знаю, зачем пишу. Вот муха жужжит целый день, бьется, бьется об стекло, а зачем – не знает. Просто по-другому жить не может. По-другому ей скучно. Вот и я наверно так. Но постараюсь жужжать не слишком занудно, чтоб не возникло в вас желание прихлопнуть меня моей же книгой. Буду стараться помнить правило: не зуди как муха – не получишь в ухо. Быть забавным – главнейшая задача любого серьезного автора. Но я бы очень сожалел, если бы мое повествование всего лишь развлекало читателей, не утруждая их хоть немного напрягать мозги. Впрочем, для тех, кто не склонен напрягаться, нынешняя литература может в широком ассортименте предложить горяченькие шедевры про сексуальные вершины и натуралистические похождения «сиси-писи».

«А не молод ли ты, дяденька, мемуары писать?», – спросит иной читатель. «Ну, не моложе Лермонтова или Экзюпери», – ответствую я ему. Они ведь по молодому задору эвон сколько опусов понакропали! А мне что – нельзя? Чем моя фамилия Никишин звучит хуже, чем, например, Пушкин или Шукшин? Вы спрашиваете, почему у меня нет пиетета к гигантам? Я не карлик. Хотя, конечно, сколько ни пиши, больше классиков не напишешь. Великим писателем мы называем того, кто сочинил так много, что нам проще согласиться с тем, что он великий, чем прочитать всё написанное. Загляните в публичную библиотеку: сколько книжек! Сотни тысяч! Конечно, библиотеки – хранилища человеческой мудрости, но не в меньшей степени – и глупости. И пишут, и пишут… А все-таки не случайно слово «литература» рифмуется со словами «халтура» и «макулатура». Суть всякой писанины есть словоблудие и словомания плюс славострастие. Возьмите любую книгу и повычеркивайте всё лишнее: останутся одни афоризмы. Большинство книг скучны, поверхностны и мелочны; а посему полезно избегать обильного чтения. Хотя книги вероятно для того и существуют, чтобы мы почувствовали вкус к жизни. Приключения книжных героев создают страну возвышенного; приключения живых людей образуют страну смешного. Если к сотням тысяч книг добавить одну мою книжонку, то мир не перевернется, люди не заживут счастливо, маразм не исчезнет, вражда не кончится, чакры не просветлеют, увы, увы. Печальна судьба отчаянной обреченности жизнеутверждающего искусства. В книжках всяческая мораль была пересказана по сто раз. Но какая польза в морали там, где нет законов?

Ну, есть ли смысл в еще одной книге, пусть даже хорошей? Хорошая книга состоит примерно из того же набора слов, что и плохая, отличаясь лишь их расстановкой. Иногда слова можно переставлять как угодно. Вещи обретают в словах свое бессмертие. Бессмертие свое вещи в словах обретают. Обретают вещи бессмертие свое в словах… Не важно, какими словами и о чем именно говорит писатель, но важно, чтобы они были искренни как дети, ярки как молнии, сильны как шквальный шторм, свежи как розы, бездонны и таинственны как звездное небо. Что ж, буду стараться…

Итак, сижу сейчас, вспоминаю свои подвиги, извлекаю призраки из памяти, пыль с них отряхиваю, воспоминание за воспоминание цепляю; как клубок киноленты разматываю. Воспоминания – вот чем человек воистину обладает; всё остальное ему не принадлежит.

Как я жил? Материал богатый: тянет на телесериал. Вспоминаю и сам себе удивляюсь. Неужели это всё приключилось со мной? Как же я дошел до такого? Каким местом думал? И не спрашивайте меня, какой главный орган человеческой мысли. Кто сказал «голова»? Тот, кто это сказал, он каким местом думал?

Кстати, ежели кто-нибудь вдруг начнет в моих персонажах себя или кого другого узнавать, то это не что иное как удивительное совпадение. Ничего более, ибо большинство персонажей – образы собирательные. Но такова, как говорится, сила искусства. Не смотря на это предупреждение, предвижу, что после выхода книги некоторые типические персоны начнут возмущаться, кричать, визжать, брызгать слюной и выливать на автора ушаты помоев. Пожалуйста. Я привычный. Не боюсь. Пусть боятся те, кто боится правды. Кто ненавидит правду? Тот, кто ее хотя бы раз предал. Кто утаивает правду, подобен страусу, сунувшему голову в песок.

А правда в том, что хотя персонажи собирательные, но все описываемые события действительно имели место быть. Друзья мои! Никогда не лгите, всегда говорите правду. Вот вам надежный рецепт одиночества…

За сим заканчиваю затянувшийся пролог и приступаю к полнокровному изложению. С искренним почтением ко всем, умеющим читать, ваш не покорный и не слуга:

Викентий Никишин

Детство

Всё начинается с детства. Все корни здесь. Все причины здесь. А впоследствии только следствия. В детстве все чувства и ощущения остры как откровение и сконцентрированы в яркий теплый солнечный день, а с годами чувства и ощущения притупляются, становятся как пасмурный холодный вечер, так что начинаешь зябнуть и засыпать на ходу. Детство поет песни и поэтому оно бессмертно; зрелость забывает петь и поэтому становится старостью. В молодости все задают два вопроса – «как?» и «почему?», а в старости только один – «сколько?». Ребенок подобен дивному саду с волшебными цветами, а взрослый – унылому полю с сорняками. Дети видят мир таким, каким он должен быть, взрослые – таким, каков он есть, старики – таким, каким он быть не должен.

Мне повезло с родителями, а им – со мной: они родили меня здоровеньким и не лезли в мои мальчишеские приключения, а я не доставал их нытьем и не доставлял хлопот. Каждая мать заботится о ребенке с такой же теплотой, с какой солнце согревает землю; но почти каждый ребенок возвращает матери меньше, чем отсвечивает луна. Я был, пожалуй, исключением. Бежал к родителям по первому зову. Испытывал к ним восторженную любовь и огромное уважение. Почтительность к родителям – единственное, что может отличить ребенка от поросенка. Я обожал маму и папу. Считал их непогрешимыми. С годами я понял, что заблуждался и что непогрешимы только боги, начальники и женщины. Но в своем заблуждении не раскаиваюсь, ибо был тогда счастлив. Для ребенка мать и отец – боги, с каждым годом опускающиеся в его глазах с небес на грешную землю всё ниже и ниже… Если воспитывать в ребенке любовь и уважение к родителям и окружающим, то всё равно есть вероятность, что в юности его постигнет разочарование, а в зрелости – равнодушие; но если с детства культивировать разочарование и равнодушие, то, что его постигнет потом?

Заботливые родители должны наказывать детей в двух случаях: за наглое непослушание и за чрезмерное послушание. Лет до восьми меня никогда не наказывали. Умело не давал повода. В плохую погоду тихо сидел дома над книжками или разбирал по частям игрушки, пытаясь уразуметь – что же там внутри? А внутри ничего особенного, кроме ваты, пружинок и железок, не обнаруживалось. Я разочарованно выбрасывал сломанные игрушки через форточку, а дворовая ребятня их подымала.

В хорошую погоду любил ходить с приятелями на тихоокеанский берег; ловил рыбу, крабов и креветок. Лазил по чердакам, крышам и подвалам, как все нормальные пацаны. Однажды я звезданулся-таки с крыши сарая, но весьма удачно: не головой об асфальт, как могло бы случиться, а всего лишь пропорол ногу гвоздем, торчавшим из доски на земле. Гвоздь был здоровенный; он как по маслу вошел снизу в подошву, пробил стопу насквозь и гордо вышел сверху, пригвоздив меня, как жука в гербарии.

Детство мое было радостным и радужным, как в сказке. Небо, солнце, простор, морской воздух, друзья, свобода. Что еще нужно мальчишке, чтобы чувствовать себя счастливым? Летом вокруг благоухали фиалки; на клумбах алели тюльпаны, между которыми порхали ажурные бабочки. Среди бабочек особенно красивы были махаоны – огромные, разноцветные, величественные. Зимой бабочек, конечно, не было, зато летали волшебные узорчатые снежинки, искрился снег; и на санках я летел с горы вниз, замирая от восторга. Если есть на свете где-то рай, то это детство. Детство – утренняя улыбка радости навстречу жизни. Беспечный смех не сходил с моих губ. На детских фотках у меня всегда рот до ушей. Я любил жизнь, обожал людей, летал во сне и грезил наяву.

Улыбнитесь жизни, и – она ухмыльнется вам. Обожание человечества закончилось у меня ровно в 7 лет. Я пригласил на День рождения всех друзей и был бесконечно счастлив их приходу. Мы уже начали веселье, как раздался еще один звонок в дверь. Я открыл. Никого. Я стал озираться и увидел на двери рисунок, приколотый кнопками. Взглянул и обомлел. Цветными карандашами был нарисован я. Хотя физиономия была изображена в виде зверской рожи, а ручки и ножки в виде палочек, но сомнений не было, что это именно я: короткая стрижка, серо-зеленые глаза, маленькие уши, толстые губы, рот до ушей. Под рисунком большими буквами было выведено «КЕША ДУРАК», чтоб не оставалось сомнений. Кто это сделал, было не ясно. Но своей цели этот кто-то достиг. В тот день я уже не смог улыбаться. Комок обиды застрял в горле. Если бы я был девчонкой, то заплакал бы. Я скомкал рисунок, выбросил в мусорное ведро и никому ничего не сказал. У меня даже не было в голове подходящих слов, чтобы как-то назвать это. Впоследствии я узнал, как это называется: человеческая подлость. Впрочем, прилагательное излишне, ведь подлыми бывают только люди.

В тот же год со мной случилось событие, которое перевернуло окружающий мир; вернее, случилось оно не со мной. Случилось это страшное «что-то» с кем-то, кого я живьем в глаза не видел. Мир обрушился. Небо рухнуло. Рай стал адом. Это была обычная похоронная процессия, которых на земле было столько же, сколько исчезнувших миров – миллиарды. Но в моей жизни это было первое событие, в котором я узрел зловещий оскал смерти. Я стоял у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, смотрел на улицу, на вереницу людей в черном, на жуткие венки, на пышный гроб, глядел во все глаза, замерев от ужаса. Я осознал происходящее в один миг.

Конечно, я видел раздавленных червяков на асфальте после дождя, видел красноперку, бьющуюся в предсмертных судорогах на крючке, видел дохлую кошку, от которой воняло, но всё это было не то. Червяки, рыбы и кошки не были люди; ко мне их печальная судьба отношения не имела. Когда родители купили мне позже ружье «воздушку», то в первый же день я подстрелил синичку. Пулька разворотила ей живот, и красивая птичка превратилась в кроваво-кишечное месиво. Стало тошно, как будто я совершил непоправимую гадость. Больше в детстве я по птичкам не стрелял, а лупил по консервным банкам. И никогда, в отличие от многих мальчишек, не издевался над кошками, собаками и прочей живностью. Если визг и муки животного не вызывают в вас сострадания, значит, сами вы животное.

Ребенок воспринимает гибель животных как норму, как данность, как фон, на котором происходит жизнь бессмертных людей. Но вдруг, в один миг, при виде похоронной процессии, мне пришло озарение, что люди – это почти те же червяки и что я – один из них. И что совсем не обязательно упасть с крыши или с моста, чтобы сравняться с дохлым червяком. Достаточно просто жить себе и жить, чтобы дожить до гроба. Кстати, на грани гибели я был в детстве не раз. Однажды сорвался с обрыва, когда полез за цветком. А как-то глупая нянечка в отместку за шалости выставила меня через форточку на подоконник, а затащить обратно не смогла (снял меня с 3-го этажа храбрый матрос). А то еще в квартире был ночной пожар… Вообще жизнь – чрезвычайно опасное мероприятие, причем, со смертельным исходом.

Не всё, что зародилось, рождается, но всё, что родилось, умирает. Умирает в боли, в страхе, в судорогах, в мучениях. Неизбежно. Каждый. И – в гроб, под землю, навсегда. Жуть. Мрак. Ужас. Нет на земле адекватных слов, чтобы передать хотя бы часть того чувства, которое овладело мной в детстве в миг прозрения. Мне открылось, что жизнь смертельна, а смерть бессмертна. Так скоротечно кончилось детство.

Смерть стала моим смертельным врагом. Она была врагом моих родителей, друзей, всех людей. Я решил объявить ей войну. Только пока не знал – как. Но чувствовал, что должен найти «эликсир жизни». Я интуитивно поставил перед собой некую цель. Я тогда еще не осознавал, что целью жизни должна быть жизнь, а не цель.

Родня

Отец по нескольку месяцев не появлялся дома, так как служил офицером-подводником. В капитанской форме, в черном кителе с позолотой, он смотрелся героически: красавец-мужчина с пышными буденновскими усами над тонкими губами, большими серо-синими глазами и классическим носом с горбинкой. Был всегда аккуратен, гладко причесан, чисто выбрит, наодеколонен и одет в сияющий мундир. В любом мундире любой мужчина неотразим. На парадном кителе красовался иконостас орденов и медалей, приводивший меня в восторг. Повзрослев, я осознал, что у кого мундир в орденах, у того руки в крови. Но в детстве особенным счастьем было в отсутствие родителей надеть на себя огромную отцовскую фуражку с кокардой, необъятный черный китель с золотыми погонами и кортик в инкрустированных ножнах. И играть в бравого капитана.

Мать моя была домохозяйка. Радушная, гостеприимная, чадолюбивая, но с огромными амбициями. В молодости она была хорошенькой журналисткой с изящной фигуркой на каблучках. Носик маленький, аккуратненький, губки пухленькие, щечки кругленькие. Она была маленькая, кареглазая и чернобровая. Она была бы красавица, если бы не следы оспинок на лице, из-за которых она страшно комплексовала. Из-за своих двух малых чад она располнела и одомашнилась.

Он был типичный флегматик и пофигист, а она – холерик и сублимированный карьерист. В отличие от большинства офицеров, отец не стремился к продвижению по службе. Он считал, что каждый, кто собирается делать карьеру, должен помнить простую истину: солнце с утра поднимается в небо всё выше и выше, а ближе к ночи опускается за горизонт… Его товарищи поступали в Академию, получали звание капитана 1-го ранга и даже выходили в адмиралы. Мать изо всех сил старалась помочь ему преуспеть в службе, но он уклонялся от любых лишних движений. В те короткие часы, которые он проводил дома после походов на подлодке, мать неустанно пилила его и патетически восклицала: «Ты же фронтовик, с ранением, награжденный орденами и медалями, давно бы мог стать на флоте человеком!». Он, лежа на диване и уткнувшись в газету, отвечал, позевывая: «Я и так человек». Это выводило ее из себя.

Они взаимно не переваривали друг друга. Она была ему всегда героически верна. С годами ее верность превратилась в верность-ненависть. Есть три вида женщин: те, которые мужа любят; те, которые к нему безразличны; и те, которые его ненавидят; только в чувствах последних можно не сомневаться. Временами мать провоцировала скандалы. Отец в ответ подавал самозащитные реплики. Находчивый муж всегда найдет что в ответ на лай жены мяукнуть. Отцовские оправдания и отговорки вызывали у матери еще большую ярость.

Муж – мужчина без чина. Когда впоследствии отец в 45 лет ушел на пенсию и стал целыми днями бездельничать, ходить на рыбалку и пялиться в телевизор, мать этого безобразия вынести не смогла; ее честолюбие было уязвлено до крайности; безудержный гнев был подобен клокочущей буре. Она подала на развод. Развод – всё, что остается делать, если нет патронов. Оставшись в 12 лет без отца, я не почувствовал его отсутствия. Зря говорят, что безотцовщина завидует тем, кого отец порет.

Отцовскую родню я знал плохо, так как виделся с ней лишь раз в жизни, в белорусском поселке, куда был шестилетним привезен родителями на одну неделю. Мать моего отца была тихая забитая женщина. До 1917 года, будучи дочерью фабриканта, училась в гимназии, знала латынь и греческий. Революция надломила ее и лишила всего, а муж – отпетый бабник и ворюга – добил окончательно. Кстати, настоящий вор не тот, кто украл кошелек, а тот, кто обчистил все кошельки, не прикасаясь к ним. Вор оправдывает себя тем, что почти все воруют. Вот характерный пример неправильных выводов из правильных наблюдений. Воровал ее муж втихую (заведовал базой и слыл подпольным миллионером), а шлялся в открытую. Он принадлежал к той породе одомашненных человекообразных скотов, которые размышляют посредством желудка, а действуют только одной, самой низкорасположенной, частью туловища. За ту неделю, что я малышом провел в его доме, дед ни разу не удостоил меня своим вниманием; игнорировал, как пустое место.

Материнскую родню я знал хорошо, так как часто гостил на Урале у бабушки – Натальи Ивановны, которая была простой крестьянкой, безграмотной, но от природы мудрой и великодушной. В молодости она не была красавицей, но к старости расцвела светом благородной седины. Уверен, что это не случайно. Добрые люди с годами хорошеют. Как мне убедить в этом тех, кто не был знаком с моей бабушкой? А, вот. Все помнят фильм «Мимино». Кикабидзе в молодости был неказистый, смешной «чита-брита», а к старости стал красавцем. Почему? Потому что добрый и великодушный, то есть мудрый. Вообще синоним к слову «мудрый» не «умный», а «умный плюс добрый».

К бабушке всегда шли люди: за помощью, за советом. Она никогда ни о ком, даже о самом последнем деревенском забулдыге, не молвила плохого слова. Кто бы ни зашел в ее избу, накормит, поговорит «про жисть». Родом она была из семьи сосланного старовера, женившегося на местной хантыйке. В 16 лет она убежала из дома к парню-удальцу Ивану, от которого потом родила пять детей.

Он тоже был из ссыльных. Характером был крут и внешностью неординарен: высокий, крепкий, круглолицый, высоколобый, черноволосый, толстогубый, густобровый, кареглазый, с крупными припухлыми веками; сильно смахивал лицом на известный портрет Радищева. Человек он был не простой, читал Карамзина и Кропоткина, играл на аккордеоне, гитаре и мандолине. Думаю, что он был из дворян. Да и откуда мог взяться в глухой уральской деревне интеллигент с некрестьянским отчеством Евгеньевич?

Красный партизан

Бабушка рассказывала мне, постреленку, как тяжело народ жил до революции. Работали с рассвета до заката, это не присказка, это быль. Никаких выходных. Деревня стояла на берегу огромного озера. Крестьяне артельно ловили сетями рыбу, причем, и женщины тоже. Потом у них всё скупалось за бесценок. Голодать не голодали, но и не жировали. Рядом в Златоусте, Алапаевске и других фабричных городах и поселках рабочим жилось гораздо тяжелее, впроголодь. А в это время капиталисты, помещики и чиновники вели праздную сытую жизнь: долгие дачные чаепития на террасах с душещипательными беседами о русском народе, шумные вечерние застолья в просторных гостиных с радостными восторгами по поводу и без повода, бесконечные танцульки и маскарады в шикарных залах, торжественные собрания и заседания в помпезных апартаментах, ежегодные поездки на отдых в Ниццу-заграницу… Кстати, тебе читатель, это ничего из нынешней жизни не напоминает?… И всю эту зажравшуюся свору царской дворни, спекулянтов, грабителей и лживых слуг отечества народ безропотно вез на своей шее.

В Первую мировую Ивана Евгеньевича забрали на флот. Иван, как многие, сразу увидел, что война народу не нужна. А кому нужна? Да тем господам, что сидят (за спинами солдат и матросов) в штабах и дворцах. Война – кровавый гордиев узел экономических неудач и политических провокаций. Война это кровь и грязь, зверство и страх…

Иван понял, что надо сделать так: кто объявил войну, тот пусть за нее и воюет! В 1915-м начались массовые братания русских и немецких солдат. Что может быть более великого, чем братание врагов? Вот ярчайший пример того, как должны поступать люди, если они не варвары. Не бойтесь врагов, но бойтесь вражды. Твой штык побеждает врага лишь до следующей битвы; твоя улыбка покоряет его навсегда. Интернационал – величайшая общечеловеческая идея всемирного братства. Ручейки, соединяясь один с другим, превращаются в полноводную реку; народы, объединяясь друг с другом, становятся цивилизованным человечеством.

А вот противоположный пример. За одну ночь в апреле 1915 года турки-мусульмане вырезали 1 миллион армян-христан, причем, своих же мирных сограждан. По улицам Отоманской империи кровь лилась рекой, это не преувеличение, это факт. Такое нельзя назвать зверством. Звери на подобное не способны. Такое творят только люди, причем, с одобрения своих религиозных пастырей. Любой священник, благословляющий солдат на войну, есть иуда, оборотень, переодетый черт – кто угодно, но только не посланник Бога.

В октябре 1917-го Иван оказался в Питере, на крейсере «Аврора», среди тех матросов, кто пальнул по Зимнему. Гнилая империя взорвалась; пришло долгожданное народное насилие. Революции совершаются не столько потому, что народ бедствует, сколько потому что лицезреет пред собой нагло жирующих богатеев.

Когда народ сбросил зажравшихся нахлебников, они завопили о несправедливости, о насилии, о красном терроре. Справедливость – резиновое прокрустово ложе. На флаге «справедливости» виднеется череп с костями. Белые устроили кровавый террор. Против собственного народа. За возвращение своей прежней преступной развратной жизни.

С дюжиной товарищей-матросов Иван воевал на бронепоезде «Смерть Каледину!», а потом партизанил в тылу Колчака. Дважды бежал из плена.

Один раз было так. Сводный брат из соседней деревни выдал его колчаковцам. Ивана и его друга Горского пытали. Рвали рот и ногти. Мучили просто так, для утехи. А потом, ближе к ночи, повезли в санях к лесу на расстрел. Колчаковцы по дороге пили водку и складывали пустые бутылки в сани. Ночь была звездная, морозная. Когда приехали, белые развязали друзей и приказали раздеться. Иван и Горский скинули на снег одежду и сапоги. На теле остались только тельняшка и кальсоны. Колчаковцы приказали положить всё снятое в сани. Иван и Горский положили одежду в сани и схватили оттуда бутылки. С криком «ложись! гранаты!» швырнули бутылки в пьяных колчаковцев. Те с испугу попадали в снег, а друзья рванули в лес что было силы. Вслед раздались выстрелы, но ни одна пуля их не задела. Друзья босиком прибежали в другую деревню, к Наталье Ивановне. В этой деревне колчаковцев в тот момент не было. Какой бы выдуманной ни казалась эта история, в ней всё правда.

Когда народ победил, то турнул нахлебников и их прихлебателей из страны, а они стали в эмиграции лить слезы: «Ах, Россия! Ах, любимый русский народ!». Лицемеры. Поделом вам. Конечно, каждого по отдельности жаль: ведь люди. Но всех скопом – нисколько не жаль: ведь класс паразитов.

Бабушка часто рассказывала мне об Иване Евгеньевиче, о революции, показывала побелевшие фотографии. На этих фотографиях меня поражали лица: серьезные, мужественные, прекрасные, устремленные в будущее.

Конечно, не всегда нужно доверять внешности. Приведу пример: фильм «Чапаев» – легенда, придуманная для будущего. Это – почти единственное хорошее, что досталось нам от гражданской войны. В детстве я смотрел фильм много раз, на одном дыхании, переживал, восхищался мужественным обликом легендарного комбрига. А нынче понимаю, что на самом-то деле он – придурок с саблей. Ведет себя как хам. Кичится своей славой. Пренебрежительно относится к интеллигенции, причем, ясно осознавая, что сам недоучка. Похваляется, что смог бы командовать всеми вооруженными силами Республики, хотя не имеет военного образования. Беспочвенно обвиняет комиссара в желании примазаться. В припадке ярости рвет на себе рубаху и бросает табуретку об пол (как говорится, разъяренный слон в шахматы не играет). Громко поет песню, не обращая внимания на спящего ординарца, а потом грубо кричит ему «да спи ты, черт!». Безжалостно расстреливает струсивших солдат, без суда и следствия. Учит подчиненных «правильной» тактике боя, а сам эту тактику грубо нарушает. Короче говоря, ведет себя как бандит-анархист (анархисты – головорезы, отрицающие власть, потому что она им не досталась). Не знаю, каков был реальный Чапаев (книга Фурманова не документ), но его художественный образ при логическом анализе производит тягостное впечатление и теперь уже не вызывает симпатии. И всё же. И всё же… Когда смотрю кадры чапаевской конной атаки, то чувствую в крови адреналин. Когда слушаю призыв Чапаева к солдатам, то начинаю понимать, что такое «железные батальоны пролетариата»; именно такие слова сделали революцию, ибо от них мурашки по спине, счастье в сердце, шаг чеканный, жизнь копейка.

Чапаев, Петька и Анка отважны и обаятельны. Обаяние и смелость – два великих качества неординарных натур. Смелый покоряет любые горы (боязливый покоряется малой кочке). К смелому победа приходит сама. Сплав обаяния и отваги – таково основное свойство большинства героев шедевров мировой литературы и кино, начиная от д’Артаньяна и кончая Остапом Бендером. Для них доброта и порядочность – качества излишние. Эти качества, к сожалению, не обязательны и в жизни. (Кстати, среди так называемых «порядочных людей» встречаются зачастую порядочные мерзавцы).

Впрочем, я отвлекся. Иван Евгеньевич много белых порубал и пострелял. Он был яростный борец за советскую власть. По духу – типичный революционер. Революционер – человек, борющийся против людей за свободу идей.

После гражданской войны Иван Евгеньевич служил в ОГПУ. Ненавидел «контру», вследствие чего у него были постоянные стычки с Натальей Ивановной, пытающейся защитить всех и вся. «Да ить разве ж можно так с людьми-то: в ссылку и тюрьму, однако!?», – возмущенно говорила она мужу. Он морщился и, кривя порванный рот, зло отвечал: «А они как с нами?! Давить их, гадов, надо всех до последнего. Их бы не на лесоповал, а сразу к стенке!». Наталья Ивановна пророчески предрекала: «Вот сейчас вы, коммуняки, у них всё отбираете, сажаете и убиваете, а опосля их дети будут то же самое-то делать с вашими, однако». Сбылось, однако…

В 1937-м Ивана Евгеньевича арестовали. Его должны были отправить по железной дороге в Свердловск и там расстрелять как врага народа. Наталья Ивановна собрала всех пятерых детей и поехала в станционный поселок. Рано утром двое конвоиров вывели Ивана Евгеньевича из амбара, где он сидел под замком. Жена и дети бросились к нему со слезами, облепили со всех сторон. Конвой пытался их оттащить, но не смог справиться: двум старшим пацанам было уже 13–15 лет, да и Наталья Ивановна была крепкая баба. Один из конвоиров для острастки выстрелил из винтовки в воздух. Жена и дети обхватили Ивана Евгеньевича еще крепче. Конвоиры растерялись. Им было как-то неловко. Да и жаль семью. «Черт с вами! Проваливайте!», – вдруг крикнул один конвоир и отвернулся. Второй тоже смущенно смотрел в сторону. Так Наталья Ивановна с детьми отбила мужа. Она привезла его в деревню и спрятала у соседей. А потом поехала в НКВД к начальству. На счастье начальником оказался один из бывших партизан – тот самый Горский, с которым ее муж удрал однажды от колчаковцев. Горский хорошо помнил Ивана Евгеньевича по гражданской войне и закрыл дело. Иван Евгеньевич перешел на работу на лесозаготовки. Вечерами он задумчиво бродил по избе, мрачно напевая «Плещут холодные волны».

Школьные зигзаги

Учителя – ломовые лошади просвещения. В советской школе при всех ее недостатках большинство учителей относилось к делу с полной самоотдачей. А какие замечательные были учебники по математике, физике, органической химии! А по истории средних веков! (кстати, каждый наступающий век принято называть просвещенным, а прошедшие века – средневековьем). В этих учебниках всё было просто и понятно, без лишних заумностей. Нынешние же учебники вызывают у школьников тоску и аллергию. Причем, в учебниках истории сейчас описывается преимущественно не то что было, а то что хотелось бы. С другой стороны, историк не может не быть поэтом и фантазером; в противном случае он станет смакователем человеческой мерзости. История представляет собой не более чем сборник пристойных анекдотов.

В наш суетный XXI-й век бедняги педагоги на уроках отдыхают, чтобы по вечерам оставались силы на репетиторство, а замученные школьники вынуждены учиться дважды в день. Как можно помочь российской школе? Элементарно. Хотя бы на месяц посадить правительство и депутатов на учительскую зарплату. А еще лучше – выдавать им зарплату почетными грамотами. К сожалению, во все времена правительство кормит сытых…

Учитель от чистого сердца вываливает на ученика весь груз своего невежества. Нет бездарных учеников, но бывают бездарные учителя. В 1-м классе моя первая учительница, престарелая дурында в калошах, пыталась добиться, чтобы я выводил в тетрадке палочки и закорючки и чтобы вместе с классом дружно повторял буквы «а» и «б». Я не хотел этого делать, ведь в 7 лет свободно читал и писал. Учительница была не в курсе. На уроках мне было скучно, поэтому я шалил и резвился. Дурында скрипучим голосом озвучивала цифры и буквы, долдонила на уроках одно и то же, ходила между партами с линейкой в руках и больно ударяла нерадивых по рукам. Если учитель не вооружен современными знаниями, ему ничего не остается, как вооружиться старорежимными розгами.

Двойки у ученика возникают либо из-за неумения учителя объяснить, либо из-за нежелания ученика понять; в первом случае исправить ситуацию может другой учитель, а во втором – родительский ремень. Дурында была уверена, что в моем лице она имеет дело именно со вторым. Она вызвала в школу мою мать и начала объяснять, какой Никишин никчемный ученик, оболтус, и что пора применить радикальные родительские средства воспитания. Когда они вдвоем вышли из здания школы, я как раз носился по школьному двору, перескакивая через цветочные клумбы и с разгону запрыгивая на забор. Они подозвали меня. Я стремглав прибежал – веселый, подвижный и легкомысленный, как Буратино. Мать в сердцах отвесила мне подзатыльник. Это было впервые в жизни и потому неожиданно. Я тогда еще не знал, что подзатыльник – традиционный способ передачи информации от поколения к поколению. От подзатыльника мозги не заклинит. Я не обиделся, потер затылок и улыбнулся: «Мам, ты чего?!». «Кеша, почему ты не выполняешь задания?!», – крикнула она. Можно сказать так: мать не орет – дитя не разумеет. Учительница вставила шпильку: «Все ребята в классе уже выучили алфавит, а Ваш сын нет». «Как это – не знает алфавит?! – изумилась мать, – он ведь знал его еще в шесть лет, когда прочитал и выучил наизусть „Бородино“». У дурынды от изумления отвисла челюсть.

Во втором классе у меня была другая учительница и другая школа, так как отца перевели на Черноморскую военную базу. Эта учительница тоже была старенькая, но совсем не походила на дурынду. Самое главное, чему она учила детей на уроках, это ответственности. Она не нравоучала, а обучала, и поэтому учиться было радостно. Дети лепят из пластилина добрых человечков; так же должен поступать с детьми учитель. Так поступала она. Проучился я у нее всего год, так как отца снова перевели в другой город. У нее и у других учителей я учился на пятерки. До 7-го класса был отличник, чему мать несказанно радовалась. Она гордилась мной до неприличия. Все знакомые были уверены, что ее старший ребенок – гений, пуп вселенной. Слава богу, мать создавала такой имидж только для других, а мне объясняла, что я придурок. Если же вы хотите испортить ребенку жизнь, убедите его, что он гений. Почувствовав себя гением и не повзрослев до седин, он станет клиентом психиатра. Вообще-то между любым ребенком и гением есть некоторое сходство: до поры до времени их никто не воспринимает всерьез.

В старших классах, когда у меня появились четверки и даже тройки, мать продолжала делать вид перед другими, что ее сын отличник. Когда после школы я не поступил в МГУ, она не смогла смириться с этим фактом и упорно говорила всей родне и знакомым, что Викентий поступил. Остановить ее в этой глупой выдумке было невозможно.

Учитель. Он из лучших чувств заводит блуждающего не на ту дорогу. Педагог обязан превратить одно заблуждение в 30. Как это ни грустно, в школе детям часто прививают не столько любовь к знаниям, сколько привычку к верхоглядству и обману. Школа это место, где взрослые приучают детей бояться сказать «не знаю». Сказал честно «не знаю» – получи пару! Соврал, списал или зазубрил – молодец, получи пятерку! Юность, столкнувшись с ложью, становится зрелостью и начинает лгать сама.

Врать я не умел, списывать не хотел, а зубрить считал ниже своего достоинства. В старших классах учился неровно. Математичка спрашивала: «Никишин, почему ты не стараешься? Некоторые решения задачек у тебя оригинальны, а некоторые – полная чушь. Почему так?». Учительница по русскому языку тоже удивлялась: «Викентий! Как ты умудряешься писать грамотно, не зная правил?».

А я увлекался космосом. В старших классах был победителем городской олимпиады по астрономии. И даже стал призером Всесоюзной космической олимпиады; меня вызвали в Москву, показали по телевидению. Так в 16 лет я стал знаменитым. И даже географичка, ставившая мне тройки, стала ставить пятерки.

Она раньше ставила мне тройки не случайно. Однажды, готовя дома урок по географии, я обратил внимание на то, что контуры материков на глобусе совпадают друг с другом. Если мысленно совместить Америку с Африкой и Европой, а потом с Азией, Австралией и Антарктидой, то получится огромный супер-континент. Не означает ли это, что когда-то на планете был гигантский материк, по какой-то причине треснувший и расползшийся по кускам? На уроке я спросил учительницу об этом. Она вытаращила на меня глаза и завопила, что это полный бред, ибо земная твердь не может плыть по океанам. Я не успокоился, а стал читать про материки и вскоре нашел, что когда-то один немецкий ученый выдвинул именно такую идею о расколовшемся супер-материке. Тогда ученый был осмеян, но сейчас признан. Континенты дрейфуют всего по нескольку сантиметров в год, но за сотни миллионов лет набегают многие сотни километров. Я показал этот материал учительнице. Она раздраженно фыркнула и заявила, что это всего лишь дурацкая гипотеза, противоречащая учебникам и здравому смыслу. Обычно здравым смыслом мы называем то, что наши потомки назовут старыми бреднями.

По биологии в школе я не блистал. Все эти пестики с тычинками и жабры с челюстями наводили на меня тоску. Я по-честному пытался выучить зоологию и ботанику, но каждый раз был побежден зевотой. В 10-м классе, решив стать биофизиком, чтобы найти «эликсир жизни», ездил в читальный зал городской библиотеки и брал «Биологию» Вилли. Через час усердного чтения этой капитальной книги я начинал сонно клевать носом. Однажды сквозь дремоту услышал чью-то насмешливую реплику: «Зубрил студент, но захлебнулся жаждой знаний и уснул». Я тут же очнулся и хотел ответить, что я пока еще не студент, но смутился и промолчал.

Мое решение пойти в биологию, принятое в 10-м классе, было неожиданным для всех – учителей, друзей, моей матери. Для всех, но не для меня. Я понимал, что космос – всего лишь полигон, на котором природа экспериментирует с такой странной и таинственной штукой как жизнь (тайна это не просто неизвестное; это неизвестное, от которого захватывает дух). Космические корабли предназначены не столько для перенесения людей в пространстве, сколько для утверждения могущества человеческой мысли. Но что такое мысль и как устроен человек – не ясно. Когда задумчивому юноше попадает в руки научно-популярная книжечка вроде «Природа и старение», она делает его фанатиком. Так случилось и со мной. Страстно захотелось найти «эликсир жизни». Желание – вечный двигатель, преобразующий мир. Из желания произрастает сила; желание укрепляется надеждой; надежда возникает сама по себе. Фанатик – человекообразное средство для достижения вожделенной цели.

Васькин урок

Много было в школе уроков. Но один запомнился навсегда. Однажды на уроке математики в пятом классе я почувствовал, как в затылок ударилась горошинка; не слишком больно, но неприятно. Это кто-то начал плеваться горохом через трубочку. Хорошо, что не пластилином. Я оглянулся, но все склонились над тетрадями и усердно писали. Через пару минут – снова горошинка в затылок. Обернулся – никого. Я отвернулся и сосредоточился, приготовившись к очередному попаданию. Бац! Я резко обернулся и успел заметить как дернулся над партой второгодник Васька, матерый хулиган. Я пристально посмотрел на него. Он оторвал блуждающий взгляд от тетради, и наши глаза встретились. Глаза у него были светло-болотные, узкие, наглые. У каждого наглеца змеиные глаза и ослиные повадки.

Я отвернулся, думая что теперь обстрел закончен. Ничего подобного. Снова – бац! Я встал из-за парты, подошел к Ваське, схватил лежащий перед ним учебник и хлопнул им его по башке. Такого оборота он не ожидал и растерялся. Класс захихикал. Многие посмотрели на меня с удивленным уважением. Учительница выставила меня за дверь. Прозвенел звонок, и Васька с десятком приятелей подошел ко мне. Мы отправились на задний школьный двор выяснять отношения.

Пацаны обступили нас и ободрили Ваську: «Давай!». Они не сомневались, что он уложит меня с нескольких ударов. Кулаки у Васьки были будь здоров. Сначала Васька не сильно, для разгона, но хлестко ударил меня по щеке. Как известно, не отвечают на удар трое: трус, подлец, мудрец. Я не был ни первым, ни вторым, ни третьим. И уже был знаком с аксиомой, что кто ударил тебя в правую щеку, тот ударит и в левую. Поэтому прикрыл лицо и стал в боевую стойку.

Васька бил злобно, но расчетливо, стараясь попасть в висок, но я прикрывал голову. После нескольких полученных ударов в корпус я разгорячился и стал переходить в контратаки, чего Васька никак не ожидал и потому разок получил в нос. Он сразу стал более осторожен. Он был опытный боец; выше меня, крупней и тяжелей. С каждым его ударом мне становилось всё хуже и хуже, особенно когда он попадал в голову. А Васька бил всё злей и злей. Я слабел. Не зря говорят, что ничто так не прибавляет сил противнику, как наша слабость. Васька провел серию ударов. Я отбивался как мог. Было ясно, что он побеждает. Раздались голоса: «Хватит!». Но некоторые пацаны провокационно кричали: «Кеша, давай, бей!». Им захотелось посмотреть на самое интересное: когда вдруг победит аутсайдер. Я всё еще держался на ногах, прикрывал лицо и гордо махал кулаками, не желая сдаваться и признавать, что я слабее. Признавшись в своей слабости, человек становится бессильным. Васька резко ударил под дых. Я скрючился. Перед глазами поплыли круги, но я опять устоял, хотя по щекам уже текли непрошенные слезы. «Еще хочешь?», – грозно спросил он. Я выдохнул: «Да пошел ты!». Душила обида, хотя злобы не было. Несправедливость вызывает в одних злобу, в других – обиду и стремление к справедливости. Возмущение несправедливостью без ненависти к обидчику – вот индикатор человечности.

Васька придвинулся вплотную и врезал мне в челюсть со словами: «Тут тебе никто не поможет!». Я рухнул. И неожиданно для себя самого выкрикнул в остром детском приступе инстинктивного желания защиты от боли и обиды: «Мама!». Лучше бы я раньше упал. Лучше бы он бил меня ногами. Лучше бы он поуродовал меня, чем я крикнул это. «Кешенька Никишин – маменькин сыночек!», – свысока бросил он и ушел, гордый победитель, с ватагой пацанов. Пацаны не понимали, что не тот силен, кто сильней, а тот, кто не станет побеждать более слабого.

Спасибо тебе, Васька, за урок: малодушие ни от чего не спасает, но приводит к такому сокрушительному поражению, которого не случилось бы даже при самом неблагоприятном исходе сопротивления. Этот урок я усвоил на всю жизнь. Всякое поражение является плодом воображения; в действительности же есть только одно: приобретенный опыт. Побеждает тот, кто не обращает внимания ни на какие удары.

Первая любовь

Считается, что первая любовь приходит в период полового созревания. У меня всё было наоборот: первая любовь случилась в детстве, а в юношеские годы не было почти ничего. В раннем детстве я избегал девчонок и не интересовался ими ничуть. Но во втором классе обратил внимание на одну девочку. Она хорошо училась и сидела на первой парте. Гладкие темные волосы были собраны в короткую косичку с белым бантом на затылке; по сторонам оттопыривались милые ушки. Глаза у нее были светло-карие. Она была умненькой девочкой, никогда не участвующей в школьных буйствах, склоках и перебранках. Когда она впервые взглянула на меня, сердце мое забилось и я от волнения онемел. Я не смел к ней подойти. Разве можно поймать синицу в небе? Разве можно представить журавля в руке? Эта девочка казалась мне волшебной и недосягаемой. Я был оглушен любовью. Она, по-видимому, даже не догадывалась. Любовь не дружба: она не обязана быть взаимной.

Одухотворенная любовь – бессмертный голос человеческой природы, божественный инстинкт, возвышающий нас над четвероногими. Я смотрел на эту девочку и млел от восторга. Мне грезилось, как спасаю ее от разбойников и как мы с ней, взявшись за руки, счастливо идем по цветочному лугу. Не усмехайтесь. Это была самая настоящая любовь. То, что люди обычно именуют словом «любовь» к истинным чувствам отношение имеет весьма косвенное. Многие вообще склонны путать чувства с органами чувств. Не всё, что называют любовью, заслуживает этого названия. С годами я усвоил истину: «И пресытится тело телом, но не насытится дух духом».

В сексуальном плане я был попервоначалу совсем дремучим. Почему-то в детстве совсем не интересовался, откуда и как берутся дети. Я изредка видел весной на улице спаривающихся собачек, но никак не переносил это на людей. Когда в 13 лет впервые услышал от приятелей подробности об интимных отношениях, то сначала не поверил: «Как же это мужчина и женщина будут вместе голые? Ведь это стыдно!». Приятели покатились со смеху. Когда на 14-м году я, наконец, начал созревать, то стал осознавать, что приятели правы. Тут я чуть не влюбился в красивую армянскую девочку с двумя длинными косичками. Черты лица у нее были яркие, филигранные. Но через год, повзрослев, она подурнела и расплылась; лицо стало приторным, чувственным. И чувства мои угасли.

В наш 9-й «Б» пришла новенькая: синеглазая принцесса с длинной косой. Неожиданно ее посадили за парту со мной. Я не смел верить в такую удачу. Вот только удачей этой никак не удавалось воспользоваться: не мог набраться храбрости. Сидя за партой, боялся шевельнуться, чтобы случайно не задеть девушку локтем. Максимум, на что я за год решился, это сочинить и озвучить при ней такую фразочку: «Девушки хороши, когда любят от души». Она невозмутимо посмотрела на меня своими очами и равнодушно отвернулась. Я почувствовал, что сморозил чушь, вспыхнул от смущения и готов был от огорчения провалиться под парту, под пол и даже под школу. Когда юноша решает поразить воображение девушки, он не находит ничего лучшего как брякнуть какую-нибудь глупость. Впоследствии я понял: не пытайся поразить воображение девушки; у нее его нет.

Лаокон

Я задумчиво сидел на берегу и лениво бросал камушки в воду. Море было теплым, спокойным, тихим, бескрайним. Ни души. Ранее утро. Прохлада. Соленый запах обрывков водорослей. Солнышко вставало над горами. Было так тихо, что аж звенело в ушах. Только слышался шелест легких волн, омывающих обеленную гальку. В тишине раздались чьи-то неторопливые шаги. Я обернулся. По краю берега в мою сторону неспешно шел мужчина. Галька со скрипом уползала из-под ног. У него было тело атлета, русые волнистые волосы и бородка. Он был похож на ожившую статую отца из скульптуры «Лаокон». Не хватало только сыновей и удава. Он шел величественно, спокойно. В нем была какая-то сила, мощь. Я ощутил некоторое беспокойство: от атлета исходила неуловимая угроза.

Его взор был светел и невозмутим. Ни слова не говоря, он подошел вплотную и обхватил меня сильными руками. Я попытался освободиться. Ничего не вышло. Хватка у него была железная. Я сделал еще одну попытку. Безрезультатно. Я был крепкий юноша, но он был явно сильнее. Он с силой дернул меня, чтобы бросить наземь. Я чудом устоял на ногах и, собрав силы, обхватил его за шею. Он попытался освободиться. Для этого ему пришлось расцепить руки, и мой корпус получил свободу. Тогда я уперся коленом ему в живот и рванул за шею вниз. Он перехватил рукой мою левую ногу и хотел оторвать от земли. Я вывернулся, уперся в гальку ногами поплотнее и сильно толкнул его в грудь. Он даже не качнулся и снова обхватил меня. Он боролся как робот: бесстрастно и мощно. Я сопротивлялся так, как будто речь шла о жизни и смерти, хотя он собирался меня всего лишь побороть, ничего более.

Солнце поднималось всё выше и выше. А мы всё боролись и боролись, молча, в полной тишине. Стало жарко. Я сильно устал и взмок от пота. Почти выдохся. Мой противник выглядел таким же свежим, как вначале. Пот со лба заливал мне глаза, мышцы гудели от натуги, сердце билось гулко. Но я не собирался сдаваться. Я почувствовал, что он не сможет меня победить до тех пор, пока сам не признаю себя побежденным. Главное не терять хладнокровия. Кто стремится к победе, должен сделать сердце горячим, как пламя, а разум – холодным, как сталь. Конечно, разумные люди не борются, если знают, что не способны победить. А неразумные борются и – побеждают.

Когда солнце поднялось в зенит, я держался уже только на силе воли. Тут сверху послышался голос: «Зря стараешься. Всё равно не осилишь». Я глянул вверх, но никого не увидел; и продолжил поединок. Опять раздался голос: «Перестань. Знаешь, с кем борешься?». «Какая разница! Всё равно не поддамся», – проронил я сквозь зубы. И вновь услышал предостерегающий голос: «Это ведь Бог!». «Ну и что!», – упрямо промычал я.

И проснулся. И подумал: «А вдруг Бог есть? Чем черт не шутит!?». И удивился этому сну. В свои 16 лет никогда не задумывался о Боге, поскольку был воспитан родителями и школой как 100 %-ный атеист. Хотя, как ни странно, родители меня еще в младенчестве зачем-то крестили. Я не только в глаза не видел Библии, но вообще не знал никаких библейских сюжетов. Позиция властей и КПСС была такова: Библия – священный сборник древнееврейских анекдотов. В дни моей юности молодежь знала только одного бога – Ленина. Мы помнили имена секретарей компартий всех государств, но ничего не знали о религии, кроме того, что она опиум. Не исключено, что именно безбожие позволило мне во сне не спасовать, когда вдруг открылось, что предо мной Бог. Перед безбожниками боги бессильны.

Почему-то я запомнил этот сон навсегда. Немало было в юности снов, но мало какие так хорошо запомнились. Спустя много лет, когда в нашей стране на смену воинствующему атеизму пришла не менее воинствующая религиозность, я с удивлением узнал, что борьба человека с Богом – известный библейский сюжет. Тот, кто смеет бороться с Богом, не обязательно черт. Сейчас, читая Библию, вижу, что Бог – маньяк, провокатор и зануда. А я-то представлял его добрым дядькой, парящим над радугой и радостно смеющимся солнечному утру.

И еще был один сон, связанный незримыми нитями с первым. Как будто я стою перед входом в главный корпус МГУ и понимаю, что это не просто здание. Вверху корпуса, где башня, я вижу человеческий лик, размером с саму башню. Лицо не было нарисованным, но пронизывало и просвечивало башню насквозь. Голова была объемная, как голограмма. Глаза смотрели сквозь меня, длинные волосы слегка развевались. У него была бородка и усы. Лик Христа. Плечи сливались с правым и левым фасадом здания. МГУ мне приснился вероятно потому, что в выпускном классе я решил, что буду туда поступать. Но откуда там взялся Христос – загадка. Суеверный человек сказал бы: «Это тебе было провидение Божие». Суеверия смешны, но они придают жизни аромат значимости. Я до сих пор уверен (особенно когда всё идет хорошо), что Бога нет. Бога придумали затем, чтобы при случае было на кого всё свалить. Бога нет, но Что-то есть.

В направлении к МГУ

Жизнь подобна разгоняющемуся поезду: в детстве мы любуемся открывающимся пейзажем, в зрелости отворачиваемся и желаем быстрее достичь станции, а в старости движение действительно ускоряется, и мы тщимся замедлить его, но неизбежно прибываем на конечный пункт, где нас ждет крушение. Невеселая перспектива. Но тогда, в 17 лет, сидя в поезде «Симферополь-Москва», жарким летом, я ни о чем таком не думал. Просто сидел, глазел в окно на проплывающую мимо степь, грыз яблоки и мечтал о том, что будет. Мечта – самое сильное наркотическое средство. Поезд вез меня туда, куда нужно. Всё было впереди. Если бы я тогда знал – что будет! Будущее это воздушный шелк, по которому воображение вышивает золотые узоры надежд. Жаль только, что жизнь грубыми портняжными ножницами нарезает всё на серые никчемные лоскутки. Трамплин в будущее строится всю жизнь. Иллюзия – вот мудрость жизни! Рай фантазий парит над адом реальности.

Я сидел, смотрел в полуоткрытое вверху вагонное окно, жевал яблоки, бросал огрызки в степь и щурился от встречного ветра и яркого солнца. В купе заглянула молодая красивая цыганка и заговорила нараспев, с заменой некоторых «о» на «а»: «Э, залатой, хароший, зачем грустный такой сидишь? Давай пагадаю, дарагой!» – «Спасибо, не нужно» – «Пачему не нужно, ненаглядный? Ты что – уже всё знаешь?». Я смутился. Цыганка рассмеялась и попросила: «Дай яблоко!». Я протянул ей. Она взяла яблоко и проворковала: «Ах, добрый ты юнош, счастье тебе будет. Дай 10 рублей!». Я потянулся было к карману, но сообразил, что если дать, она попросит еще. «Не могу, мне на жизнь надо в Москве» – «Да я верну, не бойся, дай! Пагадаю. А то счастья не будет» – «Правда не могу» – «У-у, ты жадный что ли? Дай!» – «Нет» – «Смотри, жалеть будешь! Дай, а то беда придет» – «Не могу». Цыганка была сильно раздражена. Ее лицо стало вдруг безобразным и как будто старым, покрылось морщинами и позеленело от злобы: «Ну, пеняй на себя. Жить хорошо не будешь. Кровью харкать будешь. Мучиться будешь. Мочиться песком станешь. Поносом к смерти изойдешь». Я растерялся. Сколько бы классики ни писали, что врут цыганки, но душа к столь ужасным словам спокойно отнестись не может. Злобные слова шипят, извиваются и жалят.

Цыганка увидела мою растерянность. Усмешка превосходства скользнула на ее мрачном лице. Она схватила мою руку и поднесла к своим пронзительным глазам. Затем отпустила руку, вопросительно на меня вытаращилась и быстро вышла из купе. Я тупо уставился на ладонь. И, конечно, ничего не увидел.

Столица встретила меня белой метелью. Я обалдел: «Тут зима что ли?!». Но это летел тополиный пух. Порывы ветра мели и вздымали вокруг тучу снежинкоподобных хлопьев. Куда ветер дует, туда все пылинки и летят. С тех пор каждый год, когда в июне начинается тополиная карусель и все клянут службу озеленения, я вспоминаю тот день приезда в столицу.

Я подал документы на биофак МГУ и поселился в общаге. Конкурс был 9 человек на место. Генетика, биохимия и биофизика – вот где я видел надежду разобраться с самым главным, что есть на свете – с феноменами жизни и мысли. Я хотел выучиться и открыть «эликсир».

Первым экзаменом была биология. Мне достался билет с вопросами о питании растений, о дыхании рыб и об устройстве дождевого червя. Я мучительно пытался воскресить в памяти то, что читал в «Биологии» Вилли, но вспоминались лишь смутные картинки: какие-то цветочки и чьи-то кишки. Я призвал на помощь логику. Вот какие получились ответы. Растения питаются путем извлечения питательных веществ из воды, падающей на листья. У рыбы есть зубы, чтобы пережевывать пищу, и мощные легкие, чтобы дышать под водой. А у червя есть маленькое сердце – чтобы гонять кровь по всей длине, мышцы – чтобы быстро ползать под землей, а также два мозга – спереди и сзади – чтобы не нужно было разворачиваться при смене направления движения на противоположное. От таких ответов лица у экзаменаторов вытянулись. «А Вы, молодой человек, ничего не перепутали?», – деликатно спросил пожилой профессор. Я задумался. Тогда его помощница вытащила из своей большой сумки школьные учебники по зоологии и ботанике и открыла их на нужных страницах, чтобы я увидел, на сколько далеки мои ответы от истины. Экзаменаторы стали спрашивать что-то из анатомии. С каждым моим ответом они растерянно переглядывались. Я смутился и замолк. «Молодой человек, а Вы уверены, что правильно собрались именно на биофак?», – спросил профессор. «Да, уверен», – промямлил я неуверенно. «Но ведь Вы не знаете элементарных вещей! Может быть, Вы забыли всё из-за волнения?», – попытался помочь мне профессор. Я потерянно молчал. «Ну, хорошо, расскажите нам хоть что-нибудь – что Вы знаете». Я вспомнил то, что читал в «Генетике» и других книжках. И начал рассказывать, сначала путано и сбивчиво, а потом всё уверенней и всё более и более увлекаясь. Я говорил про дезоксирибонуклеиновую кислоту (ДНК), хромосомы, ферменты, про живую клетку. Сам не заметил, как заговорил в полный голос, встал и начал оживленно жестикулировать. Теперь лица у экзаменаторов вытянулись, но уже в другом направлении, не вниз, а вширь: они блаженно улыбались. Потом они приостановили мой монолог и попросили на время выйти за дверь. Совещались долго. Я нервно ходил взад-вперед перед дверью аудитории и страстно желал, чтобы не влепили двойку. Наконец вызвали. «Уважаемый молодой человек, – обратился ко мне профессор, – мы впервые оказались в столь щекотливой ситуации, когда не вполне ясно, как поступить. Ваши познания в зоологии, анатомии и ботанике, как бы это помягче выразиться, не привели нас в восторг. С другой стороны, Вы недурственно знаете кое-что из генетики, биохимии и биофизики. Кроме того, нам понравилась, что Вы умудряетесь сочетать логику и увлеченность. Поэтому мы решили поставить Вам четверку. И желаем успешной сдачи других экзаменов!». Я онемел от счастья.

Перефразируя Вольтера, можно сказать, что счастье прилетает на крыльях, а уходит на костылях. В тот год, чтобы поступить, нужно было набрать все 15 баллов из 15. Узнав это, я забрал документы сразу же, как только сдал последний экзамен. А через неделю на биофаке объявили дополнительный набор и приняли почти всех. Я огорчился своему поспешному шагу, но было уже поздно.

МБИ

Неудача это такая удача, смысл которой тебе пока не понятен. После неудачи в МГУ я подал документы на факультет биофизики Медико-биологического Института (МБИ). Конкурс был всего 3 человека на место. При этом на факультете биохимии конкурс был 8 человек. Причина такой разницы была в том, что на биофизике не было абитуриенток. Девушки опасались сдавать физику, предпочитая химию на факультете биохимии. А те редкие девушки, которые хорошо знали физику, на биофизику всё равно не принимались. В приемной комиссии им доходчиво объясняли, что пришлось бы иметь дело с радиацией, а это пагубно для женского здоровья. Формально это звучало вполне убедительно. Но это было не законно. Некоторые девушки попытались бунтовать. Их быстренько усмирили.

На самом же деле причина была в том, что декан факультета биофизики профессор Владимир Андреевич Юрьев на дух не переносил женский пол в науке (только в науке). В приватных мужских беседах он декларировал следующее: «Один мужчина – одна проблема; одна женщина – проблем не сосчитать. Женщин нельзя пускать в лаборатории; от них только вред и суета. Им ведь нужно произвести впечатление, очаровать каждого, будь даже этот каждый телеграфным столбом. А кого они не в состоянии очаровать, того начинают ненавидеть. Никогда никакой истины не услышите от того, кто озабочен тем, чтобы хорошо выглядеть. Не случайно среди великих ученых не было женщин; и не будет, какие бы социальные условия не создавались. В науке женщины никогда не вытеснят мужчин, ибо даже лучшая дюжина куриц не заменит в курятнике одного дрянного петуха».

Юрьев был заражен духом великомужского шовинизма. Но все-таки в чем-то он был прав. Количество женщин в лаборатории не должно превышать критическую массу. Иначе будет взрыв похлестче атомного. Зачем в лабораториях все-таки нужны девушки? Для привлечения молодых талантливых специалистов. Многие биологические лаборатории напоминают гаремы: десяток наложниц, парочка евнухов и самец – хозяин гарема. «Кот ученый»: научный руководитель четырех аспиранток.

Первым экзаменом в МБИ была письменная математика, гораздо более крутая, чем на биофаке МГУ. Тут на математике срезался почти каждый второй. Большинство получило тройки. Четверок было всего три. Пятерок не было. Поскольку из пяти задач я решил до конца только две, а третью – только в общем виде, то даже не пошел смотреть результаты. Был уверен, что пролетел. Пошел устраиваться на работу. Случайно забрел в какое-то КБ на Зубовской площади. Это было очень серьезное КБ: посулили отсрочку от армии, жилье и прописку. Назначили трехдневный испытательный срок, дали ватман, карандаш и задание: нарисовать по эскизам чертеж ворот с дистанционным управлением. Я потел над чертежом с утра до вечера… Взяли!

Я зашел в общагу МБИ за чемоданом с вещами. Двое абитуриентов, живших со мной в одной комнате, получили за математику «четверку на двоих». Они сидели грустные и пьяные. Я удивился: «Вы же говорили, что решили все пять задач!» – «Мы решили все пять, да оказалось, что все пять неправильно. Кстати, твою фамилию мы в списке двоечников не видели». – «Вы серьезно?» – «Да. Ты бы поехал на факультет, посмотрел». Я поехал. Оказалось, что математику я не завалил! До экзамена по биологии оставалось всего два дня. За два дня я умудрился худо-бедно проштудировать два учебника – по ботанике и зоологии. Сдав биологию, взялся за физику. Четыре дня на подготовку? Да это просто роскошь!

Я стал студентом МБИ. Факультет располагался в здании, которое когда-то было протестантской церковью. Это единственный известный мне случай удачного единения науки и религии. Наука есть храм, в котором человек славит Вселенную.

Набор предметов в течение шести лет был таков: от математического анализа до физ-химии, от анатомии до иммунологии, от теории вероятностей до электроники, от спектроскопии до фармакологии. Студентов нафаршировывали знаниями, как чесноком колбасу «студенческая, высший сорт». Голова студента подобна пустому чемодану; приходит преподаватель и запихивает туда всякий хлам.

В нашей группе было 18 человек, причем, ни одной девушки. Через год половина студентов отсеялась. В МБИ шел очень жесткий отбор. В первую сессию я тоже чуть не вылетел. Хотел учиться без двоек, но преподаватели не дозволяли.

Клявикуля

Особенно трудно давались мне биология и латынь. Впрочем, латынь была почти неприступной крепостью для многих. В нашей группе был один отличник, Сережа, зубрила из зубрил. Причем, память феноменальная, работоспособность зверская, хватка мертвая. Мы подтрунивали: «Эй, отличник! Зубрить не вредно, но усердствовать в этом стыдно. Зубри не зубри – мозгов не прибавится!». Он сопел, кряхтел, потел, но на провокации не поддавался. Когда он отвечал латынь, то почему-то произносил слова торопливо-протяжно, с каким-то английским прононсом, с идиотским акцентом. Он очень старался говорить правильно, но ничего не выходило. При каждом его слове мы лопались от смеха. Преподаватель Вольц, педантичный немец, типичный учитель – олицетворение поучения – каждый раз поправлял его. «Клявикуля (ключица)», – мягко произносил Вольц. «К-к-лэви-кула», – заикаясь и тужась повторял Сережа, косясь на наши хихикающие физиономии. «Клявикуля», – спокойно повторял Вольц. «К-к-к-лэв-викула», – еще хуже произносил Сережа, красный как рак. «Клявикуля, клявикуля, клявикуля», – методично повторял немец. Мы замирали в предвкушении и ложились на парты. «К-к-к-лэв-в-вик-кул-лэ, к-к-к-лэв-в-вик-кул-лэ, к-к-к-лэв-в-вик-кул-лэ!», – с энтузиазмом вторил ему бедняга, сопровождаемый нашим гоготом. Хотя мы жалели Сережу, но не падать от смеха на парты было невозможно. Зато он вызубрил столько латинских слов, сколько не знали мы вместе взятые. Выучил он латынь блестяще, но нормально говорить не мог. Вольц был непреклонен.

И вот в ноябре вместо Вольца пришла старушка лет 75. То ли Сереже просто повезло, то ли он накапал на Вольца в деканат… Это была замечательная старушка, из бывших гимназисток. В молодости она, вероятно, была красавица. Чудесные голубые глаза, благородная седина, правильные черты лица, хорошая осанка. Приятная и опрятная, она сразу получила у нас признание, а вместе с ним ласковое прозвище «Княгиня Божий Одуванчик». Она была чуть менее требовательна, чем Вольц: не так сильно мордовала за произношение. Сережа стал получать по латыни желанные пятерки.

Выучить кучу слов и освоить латинскую грамматику было делом нешуточным. Многие студенты старались вызубрить, ненормальные. Некоторые умудрялись списать. Я был не способен ни на первое, ни на второе. Правда, один-единственный раз все-таки списал. Почти вся группа уже давно получила по латыни зачет, а я нет. Я никак не мог взять в толк: зачем знать язык, на котором давным-давно никто не говорит? Княгиня Божий Одуванчик каждый раз сокрушенно отправляла меня доучивать. И вот перед самым Новым годом я в очередной раз пришел на зачет. Она дала задание и вышла из аудитории, на пороге предупредив: «Вернусь через полчаса. Не торопитесь». Решила дать мне шанс. Минуту моя гордость боролась с искушением. Наконец, гордость жалобно мяукнула и спряталась под парту. Я вытащил из-под парты учебник и первый раз в жизни (первый и последний!) списал. Старушка вернулась, послушала мои ответы и ободряюще молвила: «Ну вот, видите, Никишин, Вы все-таки кое-что знаете. Ставлю Вам зачет. А Вы когда-нибудь поставьте за меня свечку». Прошло много лет, но до сих пор свечку в церкви я так и не поставил.

Чистый цирк и половой процесс

С биологией было не проще. На занятиях мы вскрывали лягушек и аскарид, учили систематику животного царства, изучали строение миноги, паука и прочих тварей. Систематизация дает успокоение, но порабощает.

Как может нормальный человек запомнить 200 названий костей или мышц млекопитающих? А знать названия всех органов? Да еще по латыни? Оказалось, что среди студентов ненормальных гораздо больше, чем нормальных. Я старался выучивать, но мозги отказывались бездумно запоминать; они требовали понять, найти причины и следствия.

Кто ищет, тот всегда блуждает. А кто не блуждает, тот не найдет. Читая учебники, я подолгу застревал на каждом интересном вопросе, а если было не интересно, то пропускал. Получалось, что некоторые вещи знал неплохо, а многие никак. Преподавательница по биологии смотрела на меня как на недоумка. Полугодовой зачет она мне все-таки поставила: сразил ее ответом на вопрос о стадии личинки в цикле развития ленточного червя. Когда она спросила, как называется эта личинка, я по ошибке вместо слова «цистицерк» (вот придумают же биологи подобное словечко!) брякнул «чистыцырк». Она заливисто засмеялась, как будто ее защекотали: «Что? Чистыцырк?! Ха-ха-ха! Вот уж действительно – чистый цирк!».

Экзамен по биологии был зимой. Мне сильно не повезло: попал к Рданскому, завкафедрой. Он слыл одним из самых крутых экзаменаторов. Пятерок обычно не ставил. Четверки ставил нехотя. Двойки влеплял каждому второму. Он читал нам замечательный курс; даже я на лекциях не дремал. На занятиях же многих других преподавателей я замечал, что лекция вдохновляет лектора, но усыпляет аудиторию.

Рассказывая на лекциях о питании хищников или пауков, Рданский причавкивал и причмокивал от удовольствия. Он пел гимн великой природе. Вообще-то «театр природы» состоит всего из двух действий: «актеры появляются» и «актеры пожирают друг друга». Когда Рданский восторженно тыкал указкой в плакат с какими-нибудь челюстями или кишочками, то многие в аудитории, особенно девушки, замирали от восторга. Рданский был великолепен: строен, подтянут, с изящным резным римским носом, коротко стрижен, с легкой проседью, и с зоркими глазами, скрытыми очками в золотой оправе. Всегда в строгом костюме, выбрит и причесан, аккуратен и точен.

На экзаменах у него была такая система: если хорошо отвечаешь на первый вопрос билета, то приступаешь ко второму, а если нет – сразу гудбай. Если хорошо ответишь на второй вопрос, то приступаешь к третьему, а если плохо – опять-таки гудбай. Экзамен он принимал в своем кабинете. Я зашел, чувствуя волнение и некоторый страх. Билет попался удачный, в том смысле, что первые два вопроса я знал, а о третьем и четвертом имел представление. Рданский задумчиво смотрел в окно, слегка покачиваясь на стуле. Я ответил на первый вопрос. «Что ж, давайте второй», – с некоторым сомнением в голосе произнес он. Я ответил на второй. «В общем, правильно. Странно. Ведь Вы не очень-то прилежно посещали мои лекции… Ну, ладно, давайте третий». Третьим был вопрос «половой процесс и его роль в эволюции». Надо сказать, что о самом этом процессе я в свои неполные 18 лет имел весьма туманные представления, преимущественно теоретические. Что касается роли в эволюции, то здесь чувствовал себя уверенней. Я пересказал то, что вспомнил из учебника: о том, что половой процесс нужен для отбора самых сильных особей и для обмена генофонда популяции. Рданский вполоборота повернулся ко мне. «Всё это так. Но Вы забыли упомянуть один важный момент, о котором я рассказывал на лекции. Зачем нужен половой процесс еще?». Я мучительно не мог вспомнить. Рданский пристально взглянул в упор и повторил: «Подумайте, зачем еще?». Я растерялся, наморщил лоб и вдруг ляпнул: «Может, для взаимного удовольствия?». Он выпучил глаза, откинулся на спинку стула и начал отрывисто хохотать, как булькающий засорившийся унитаз. Ни я, ни другие студенты никогда не видели его смеющимся. Он и улыбался-то редко и скупо. Рданский, наконец, перестал смеяться, отер выступившую от смеха слезу и, не приступая даже к четвертому вопросу, поставил в зачетку «уд». Я не осмелился переспросить: на самом деле – зачем еще? И остался в неведении.

Хвосты и обезьяны

Много лет тому назад французский ученый Ламарк, наблюдая огромное разнообразие и удивительную приспособленность животных к среде обитания, предположил, что приобретенные в ходе жизни признаки могут наследоваться. Ему казалось логичным, что у жирафа шея длинная потому, что многие поколения жирафов тянули шею вверх.

Научные открытия делаются гениями, заимствуются коллегами и закрываются новыми гениями. Немецкий ученый Вейсман опроверг Ламарка. Для доказательства Вейсман рубил крысам хвосты и смотрел: станут ли они короче через несколько поколений? Хвосты не укоротились. Хорошо, что он не рубил крысам шеи и, слава богу, не доказывал свою правоту на жирафах или удавах.

Вейсман, Морган, Дубинин и другие генетики доказали, что информация, образно говоря – о длине шеи жирафа, содержится в жирафовой ДНК и что выживают в природе именно те особи, у которых исходно, еще в эмбрионе, закодирована наиболее длинная шея, а не те, которые ее сильнее тянут. Откуда же берется разнообразие кодировок? За счет мутаций – изменений в кодах ДНК под действием тепла, радиации и т. д. Многие мутации смертельны (ученые предпочитают выпендриться: «летальны»). Зато те животные, которые после мутации выжили, оставляют после себя хорошо приспособленное потомство.

Хотя такая точка зрения в науке является общепринятой, я думаю, что Ламарк был не совсем неправ. Моя точка зрения не простирается в бесконечность и не претендует на вечность. В пользу нее говорит открытие одного американского нобелевского лауреата, что информация может считываться не только в направлении от ДНК к белку, но и наоборот: от белка к ДНК. Некоторые приобретенные признаки могут наследоваться (почитайте книжку Харриса «Ядро и цитоплазма»). Только признаки эти не внешние, а внутренние. Например, если ежедневно бриться, бороды не будет до тех пор, пока бреешься. И такая безбородость, конечно, не наследуется. А вот если принимать гормоны, препятствующие росту бороды, то в конце концов она перестанет расти. И поскольку гормоны действуют на белки, а через них на ДНК, то не исключено, что возникнет наследственное закрепление безбородости. Многие северные азиатские и южные африканские народы безбороды. Вряд ли это результат случайной мутации, подвергшейся отбору, ибо никакого толка человеку ни от бородатости, ни от безбородости нет. Другой наглядный пример: быстрое увеличение людей в росте за последние века. Петр Первый считался очень высоким, а по нынешним меркам он среднего роста. Наиболее высоки жители крупных городов. Это трудно объяснить случайной мутацией. Причем, дети высоких родителей наследуют этот признак и передают потомству.

Мы изучали в МБИ теорию эволюции очень основательно. То, что человек произошел от какого-то обезьяноподобного предка вроде неандертальца, это было понятно. Из человекообразных обезьян получились обезьяноподобные человеки, то есть мы. Не ясно было только, зачем Дарвин всю жизнь собирал доказательства и написал капитальную книгу о происхождении человека из обезьяны. Мудрец бы сказал ему: «Чарльз! Не будь ослом: не доказывай баранам, что они бараны». Доказательство – пространное рассуждение, делающее вывод о малопонятном через непонятное. Чтобы утвердиться в своей правоте, Дарвину достаточно было посмотреть в зеркало. И, кроме того, по-моему, не труд создал человека, а наоборот: ничего не делая, обезьяны научились думать.

У обезьяны 48 хромосом (хромосомы состоят из ДНК и белков, покрывающих снаружи эту самую ДНК), а у человека 46. Легко можно представить, что две хромосомы куда-то делись, но трудно – что появились откуда ни возьмись. Поэтому весьма правдоподобно, что человек произошел от обезьяны, а не наоборот. Обезьяна почему-то утратила две хромосомы. Но здесь есть парадокс: совершенный человек имеет меньше хромосом, чем примитивная обезьяна. А может, рассуждения о происхождении человека из обезьяны, при всей своей логичности, не верны? Логика спасает от мелких ошибок, но не от крупных заблуждений. Нельзя исключить другой путь прогресса: виляя хвостом перед вожаками стаи, обезьяны утеряли хвостатость и превратились в людей.

Шутки шутками, но современная генетика доказала, что ДНК человека совпадает с ДНК обезьяны на 98 %. Не удивительно, что люди ведут себя часто скорее как обезьяны, чем как люди. Вы еще более удивитесь, если узнаете, что ДНК человека на 90 % совпадает с ДНК свиньи! Хотя если рассматривать не всю ДНК, а только ее активные участки, то совпадений гораздо меньше. Но всё равно их слишком много. Против такого факта не попрешь. Человеку по природе свойственно жить по-свински. Вот что понаоткрывали своей генетикой дотошные вейсманисты-морганисты!

Грань между заблуждением и истиной столь неприметна, что мы по многу раз переходим туда и обратно, не замечая этого. Истина – не более чем общепринятое заблуждение, а заблуждение – отправная точка к новой истине. Время шлифует истину до тех пор, пока от нее не останется ничего, и тогда оно начинает шлифовать новую. А вдруг Дарвин и генетики что-то напутали? Ведь никто ни разу не видел, чтобы в зоопарке или джунглях обезьяна превратилась в человека. А вот человек легко превращается обезьяну; каждый видел это на примере мутных алкашей, напыщенных актеров и резвящихся юнцов-оболтусов. Вообще-то, если обезьяна будет подражать человеку, то превратится скорее всего, извиняюсь за выражение, в свинью. Высокомерное мнение человека о свинье проистекает из трех причин: человек считает себя чище и умнее; человек ест свинину; человек не во всем и не всегда похож на свинью.

Кстати, недавно я задумал новую книгу, под названием «Свиноферма». Сюжетец вот какой. Жил-был один доктор всяческих наук, лысый головастик по имени Борис Берездинский. И с помощью физики, математики и генной инженерии наловчился он встраивать человеческие гены (фрагменты ДНК) в ДНК зародышей свиньи. У свиноматок стали рождаться полулюди-полусвиньи. Причем, новорожденные на вид как поросята, а когда подрастают, то превращаются в людей. Только что-то свинское проглядывает. Тельце упитанное (только тронь – сало так и брызнет!), нос пятачком, глазки щелочками, щечки булочками. Но даже не во внешности дело. За всякой внешностью скрываются внутренности… С помощью инъекций Берездинский так имидж своих питомцев откорректировал, что сам черт не разобрал бы сходу, человекохряк перед ним или обычный человек. И вели себя человекохряки временами совсем нормально. Только иногда вдруг, но непременно, в них свинское естество пробуждалось. И тут начиналось! Как станут дружно хрюкать, визжать и жрать, пихаясь у кормушки, так сразу видно, кто они на самом деле. Самого напористого и отважного из первого приплода Борис вдохновенно назвал своим же именем, то есть Борькой. Самого бойкого и прожорливого (из того же приплода) – звучным именем Даргай, что означало «Даром г@вно? Йес!». Еще в приплоде был башковито-хитрющий Байсуч («байский сучок») и несколько других колоритных экземпляров. И всё это поголовье Берездинский выпустил на волю, в люди… А если человекохряк из новорожденного не получался, Берездинский, кормя его вволю и нежно поглаживая по холке, приговаривал с акцентом: «Кушай, кушай, дарагой. К пасхе зарэжем!».

Адам и Ева

Известно, что население Земли в 2000 году составляло 6 миллиардов человек; в 1900 году – 1,6 миллиарда; в 1800 году – 1 миллиард; в 1700 году – 0,6 миллиарда и т. д. Гиперболическая зависимость населения от времени хорошо известна на протяжении двух тысяч лет. Ее можно аппроксимировать на времена до нашей эры. Человечество усердно размножалось, интуитивно надеясь, что количество перейдет в качество. Если «плясать от печки», от Адама и Евы, то 2 нужно умножить на 2 (как минимум двое детей), затем результат снова умножить на 2 (у каждого из них хотя бы по двое детей) и т. д. В общем, геометрическая прогрессия. Двойка в энной степени. Чтобы получить 6 миллиардов достаточно 32-х удвоений. Однако реальное удвоение происходило не раз в 20 лет, как можно было бы подумать, а раз в 250 лет, из-за высокой смертности. Если помножить 250 лет на 32 удвоения, то получается 8000 лет. Вот примерный возраст человечества. Эта цифра близка к той, которую дает Библия. От Адама и Евы до нас сменилась всего сотня поколений. Человечество – супер-молодой вид. Наиболее древние археологические находки, оставленные на земле разумным человеком (посуда, статуэтки, оружие) датируются VIII тысячелетием до н. э.

Итак, был момент, когда на Земле имелись всего две человекообразные особи. Как их назвать – Адам и Ева или Первомужчина и Первоженщина, или Первообезьян и Первообезьяна – вопрос риторический (одинаково нелепо: называть разные вещи одним именем или одну вещь – разными именами). А вот откуда они взялись – вопрос вопросов. Послужили ли «материалом» для возникновения человека какие-то первочеловеки вроде кроманьонцев, неандертальцев или синантропов? Не факт. Их возраст наука датирует сотнями тысяч лет. Эти виды давно вымерли.

Человек как вид homo sapience возник резким скачком, по-видимому, всего около 8-10 тысяч лет назад. Скачок произошел в результате мутации ДНК в одной человекообразной особи. Не исключено, что это была самка. Наукой установлено, что митохондриальная ДНК, передающаяся потомству только от матери, одинакова у всех людей на планете. Эта самка стала той самой Евой. По неизвестной причине возникла мутация, изменившая весь организм. К чему именно привела мутация? К появлению интеллекта? Хитрости? Агрессии? Плодовитости? Трудолюбию? Не известно. Но, скрестившись с обычным самцом, Ева дала потомство, унаследовавшее эту мутацию. Возможно, что мутировала именно митохондриальная ДНК.

Ядерная ДНК клеток мужчины мало чем отличается от ядерной ДНК женщины. Из 46 хромосом отличается лишь одна – «игрек» хромосома мужчины. Она на четвертушку меньше, чем «икс». Вряд ли могла произойти «достройка» «игрек» до «икс». Скорее, мужчина возник как результат утраты кусочка женской «икс» хромосомы.

Либо мужчина когда-то «отпочковался» от женщины, либо она от него, «плоть от плоти». Библия излагает историю в пользу первенства мужчины. Если же принять гипотезу о Боге, то возникает вопрос: как Бог создал человека? Думаю, так: почесал в башке, поплевал на руки, замесил глину и слепил наскоро натурального обормота, по своему образу и подобию. Бог сотворил человека прямоходящим, чтобы тому легче было ходить перед ним на задних лапках. Господь сделал человека несовершенным, чтобы выглядеть на его фоне божественным. Творец дал людям жизнь, а зачем – не объяснил…

Поскольку результат не помнит средств, то в наше время предлагается компромисс науки и религии: Адам произошел от обезьяны. Адам был первым трижды счастливым человеком: первый раз он был счастлив, пока был один; второй – когда получил в подарок первую женщину; в третий – когда Бог заменил ее на другую. Забавно, что Бог заменил несовершенную женщину совершенной, а Адама оставил прежним, недоделанным. Первомужчина был скромен: когда Бог сотворил женщину из его ребра, Адам не решился намекнуть, что ребер еще много… И возблагодарим Господа за то, что он, сотворяя женщину, забрал у мужчины ребро, а не мозги.

Зареченская клубничка

После второго курса деканат (по советской халявной традиции) отправил летом студентов на подмогу совхозникам. Совхоз «Заречье» был процветающий. Поля и теплицы обширно зеленели и обильно краснели в полном соответствии с решениями партии и правительства. Нам выдали болотную форму и поселили в палатках. Днем мы ударно прокладывали траншеи для труб и ремонтировали всё подряд, а вечером после скудного ужина тут же в столовой устраивались ударные танцульки под магнитофон. По указке начальства поварихи в компот добавляли бром, чтобы студенты поменьше общались по ночам. Но то ли кто из поварих проговорился, то ли кто из стройотрядовцев оказался наблюдательным, но после каждого ужина на столах выстраивалась сотня стаканов нетронутого компота.

Самое трудное для студентов в «Заречье» было то, что кругом была тьма помидоров, огурцов, клубники, но рвать с грядок запрещалось. Однажды во время дождя все тетки и студенты попрятались по теплицам, а я с приятелем выбрался втихаря на клубничное поле. Мы ползком двинулись в междурядьях, срывая самые крупные спелые ягоды и набивая ими рот настолько, сколько можно было прожевать, не рискуя подавиться. Хлынул ливень. «Вот теперь клубничка совсем чистая», – радостно заметил мой напарник, усиленно чавкая. Мы промокли до нитки, но не обращали на это внимания. Мы наслаждались. Это был пир богов. Пир двух очень голодных студентов. Мы очнулись только в тот момент, когда услышали над собой смеющиеся голоса. Мы приподнялись и обалдели. Вокруг стояла толпа хохочущего народу. Дождь-то уже кончился. Мы оба были мокрые, замерзшие, грязные как хрюшки. И получили от начальства выговор.

Девушек в отряде было завались, даром что набрали со всех факультетов. Жили они в отдельных палатках. Головы всех парней непроизвольно поворачивались в ту сторону. Как говорится, казарма напротив балетного училища: ничего особенного, но что-то в этом есть… Я тоже изо всех сил пялил глаза, но взор ни на ком не зацеплялся. Поэтому в вечерних танцульках не участвовал. Посиживал на веранде и покуривал. Но однажды углядел Лиду, и сердце мое затрепетало. Она танцевала с каким-то обалдуем, норовившем подержать ее пониже талии. Милое личико девушки было грустное. Она была в синеньком платьице в горошек, ладненькая, кареглазая, темноволосая, с пучком на затылке. Обалдуй во время танца пытался прижимать ее к себе, а она отстранялась, стараясь держать его на дистанции. Когда очередной танец кончился, я двинулся к ней и успел подойти раньше обалдуя. «Можно Вас пригласить?», – робея и потому не слишком решительно спросил я. «Да, конечно!», – обрадовано воскликнула она и положила руки мне на плечи, хотя музыка еще не заиграла. Ее бывший партнер подошел и с вызовом произнес: «Лидочка, я ведь забил следующий танец!». Она промолчала. Тогда я ему посоветовал: «Отдохни». Девушка взглянула на меня благодарно и шепнула: «Спасибо. А то уж не знала, как от него отделаться».

Когда в лагере раздался сигнал «отбой», стройотрядовцы нехотя разбрелись по палаткам, а мы с Лидой сумели незаметно выскользнуть к каким-то деревянным домишкам для отдыхающих. Пошел дождь. Мы спрятались под навес флигеля. Стояли рядом, прижавшись друг к другу, и нам было тепло. Вскоре хлынул ливень, от которого козырек флигеля не спасал. Обнялись еще плотней. Целовались и не замечали ни шквального ветра, ни ливня, ни темноты, ни времени. Наконец ливень кончился, ветер утих, мы выбрались из-под навеса и вернулись в лагерь. Но было поздно: нас давно хватились. Наутро перед строем нам объявили строгий выговор за самовольную отлучку после отбоя. Начальник лагеря оповестил меня, что сегодня вечером руководство рассмотрит мою персону и что могут отчислить из отряда.

Но никакого рассмотрения не состоялось. Когда я днем, торопясь с обеда на работу, выходил из столовой, начальник лагеря крикнул: «Эй, Никишин! Постой-ка». Я ожидал нахлобучки, но неожиданно он произнес тихо и мягко: «У Лиды умер отец. Она уезжает. Только что пошла на автобусную остановку». Я бросился бежать. Успел. Она одиноко стояла на пыльной стоянке. Я подбежал. Она прислонилась ко мне и зарыдала. Тут подошел автобус. Она уехала, попросив меня приехать в выходные.

Миг неповторимый

Никогда еще трудовые будни не тянулись так долго. Наконец выходные настали. С утра я явился к командиру и выпросил отгул. Сначала долго добирался на автобусе до Москвы, потом на метро доехал до Курского вокзала, сел на электричку, доехал до Ногинска; там протиснулся в переполненный автобус. День был солнечный и жаркий. Водитель врубил радио. Магомаев пел «Я видел Вас всего лишь только раз. Но мне открылся миг неповторимый…». Мое сердце пело вместе с ним. Когда я выбрался из автобуса, то быстро нашел нужный дом – двухэтажный, каменный, сталинский. Меня встретила маленькая пухлая женщина в черном. «Дочка, это к тебе!», – крикнула она. Лида тоже была в трауре. Они оставили меня на ночь, постелив отдельно в маленькой комнате. В воскресенье вечером я вернулся обратно в «Заречье».

После стройотряда я поехал со своей матерью на Урал в деревню к бабушке, на целый месяц. Писал оттуда Лиде длинные письма чуть ли не через день. Ответов не было. Переживал, томился, страдал и снова отправлял письма. Уральская родня посмеивалась: «Ишь, писатель! Все тетрадки на любовь извел».

Когда я вернулся, то сразу поехал к Лиде. Она открыла дверь и, внимательно посмотрев, спокойно пригласила: «Что ж, заходи». Я удивился холодному приему, но потом причина выяснилась: за весь месяц Лида не получила ни одной весточки. Оказалось, что я перепутал адрес и слал письма не туда. Она сначала не очень-то в это верила. Но потом поверила или сделала вид, что поверила.

Вечером ее мать вернулась с работы и разрешила мне погостить у них недельку. Утром она уходила на работу, а мы с Лидой сидели дома, разговаривали ни о чем или шли гулять. Иногда Лидия позволяла себя целовать. От этого я стал совершенно хмельной. Однажды, когда в очередной серии объятий я распалился как утюг, она спросила: «Ты хочешь, чтобы я стала твоей?». «Да, само собой», – брякнул я, не совсем ясно осознавая смысл этих слов. Она неторопливо постелила, спокойно сняла с себя одежду и легла. Я быстро сделал то, что требовала природа, но почему-то без особых эмоций. Она тоже не проявила к процессу интереса, резюмировав его завершение фразой: «Я боялась, что ты меня проткнешь!». Одевшись, она воскликнула с воодушевлением: «Теперь я твоя!». «И я твой», – вздохнул я грустно. Я был не просто разочарован. Было хреново. Тот, кто гордится тем, что никогда не врет, пусть вспомнит свой ответ на вопрос «ваш первый сексуальный опыт?». Сразу после близости мне стало как-то погано, причем, даже физически: подташнивало и возникла резь в глазах. Лида пожалела: «Бедненький! Не горюй. Это может потому так, что у тебя в первый раз». У нее до меня был взрослый мужчина. Она встречалась с ним два года, с 17 лет. Это оказалось для меня неприятным сюрпризом.

Еще сюрпризы

Вторым сюрпризом явилось то, что старший брат Лидии находился не на комсомольских стройках Сибири, как было сначала сообщено, а в тюрьме. Впрочем, тюрьма находилась в Сибири. Так что если брат за решеткой не просто сидел, а что-нибудь строил, то нельзя сказать, что меня сильно дезинформировали. Он получил срок за изнасилование. Как поведали Лида и ее мать, парня посадили ну совсем ни за что. Он был спортсмен и шофер. Однажды проезжал на грузовике через соседний двор. Там шмоналась девушка, которой он давно нравился. Она тормознула его и попросила покатать. Как джентльмен, не мог отказать. Она захотела, чтобы прокатил к лесу. Там начала кокетничать, показывать ножки и лезть целоваться. Ясное дело, что при таком раскладе любой сдуреет (кстати, вообще говоря, кокетка сводит с ума того, у кого его нет). А мальчик был совсем еще ребенок, всего 25 годков. Вот и поддался. А она, подлая, потом пошла в милицию и заявила, что он ее изнасиловал. Вот и влепили мальчику ни за что ни про что 10 лет.

Я принял эту историю такой, как мне поведали; ведь это могло быть правдой, почему бы нет? Не зря говорят, что голая правда – это ложь после стриптиза.

В ходе следствия и суда Лидин брат сильно ссорился с отцом, вплоть до драки. Отец не выдержал всего этого и, спустя несколько месяцев, умер. Пламя ссоры обжигает и правых, и неправых.

По-моему, отец Лидии был хороший человек. Он был работяга, как большинство жителей той улицы, но не алкаш, как то же самое большинство, а ДОСААФовец. Совершил много прыжков с самолета. Но однажды парашют не раскрылся. И он стал инвалидом. Но не потерял бодрости духа. По словам Лиды, у него была такая поговорка: «Нам, авиалайнерам, кораблекрушения не страшны!». Мать Лиды поставила его на ноги, но в полную силу на заводе он работать уже не мог. Многие вещи в доме были сделаны его руками: стол, стулья, табуретки, антресоли, шкаф; даже радио и маленький телевизор были им собраны из отдельных деталей.

Мать Лиды всю жизнь трудилась на заводе. Она была добрая женщина, но интеллектом не блистала, мягко говоря. Лида была в мать. Каков уровень мыслей и интересов моей избранницы, это я осознавал постепенно, то есть сюрприз был не мгновенный, а порционный. Ей нравилось танцевать, крутить веселые грампластинки, кушать конфеты, ходить в кино про любовь и смотреть по телеку комедии. Была ленива, но всё время что-то делала. Парадокс: даже если женщина супер-ленива, натура у нее всё равно деятельная. Готовила Лида из рук вон плохо; все блюда были почти смертельные. Коронным обедом были подгоревшие сырники. К этому лакомству я постепенно привык.

Труднее было привыкнуть к двум ее дядьям, братьям матери. Они заходили в гости регулярно, выкушивали водку, затем портвейн, дымили «Беломором», потом бежали в магазин за новой порцией счастья, после чего орали матерные частушки. Алкоголики – это такие люди… нет, это уже не люди. Они каждый раз зазывали меня в застолье и никак не могли взять в толк, почему не присоединяюсь. «Ему милее Лидку лапать, чем водку хавать», – хихикал младший, мелкий узкоглазый черноволосый мужичонка, похожий на японского китайчонка. «Ты, небось, не русский», – обижаясь на мой отказ, заявил как-то старший, смуглый грузный мужик цыганского вида. «Я русский, но пить не буду», – твердо отрезал я, хотя понимал, что мой нос с горбинкой самостоятельно намекает окружающим о не чисто русском происхождении владельца. «Правильно, пьянство – грех…», – сыронизировал младший, налил еще по стопке и добавил нравоучительно: «… для тех, кто не умеет пить». Старший запихнул в рот сразу два сырника, пожевал лениво и уточнил: «Пьяницами становятся не те, кто пьют, а те, кто не закусывают». На это я философски заметил: «Вам видней. Сколько бутылок, столько и мнений». «Чего?! Чего он такое щас квакнул?», – вытаращился старший, переводя мутный взгляд с меня на собутыльника. Алкоголик – заспиртованный мычащий обезьян. Пьянство будет существовать не до тех пор пока есть вино, а пока есть пьяницы.

До и после ЗАГСа

На 4-м курсе в зимние каникулы мы поехали с Лидой на неделю в Ленинград. Это он теперь Санкт-Петербург, а при Советской власти был Ленинград, в революцию – Петроград, а при царях – Петербург и Санкт-Петербург. Это такая наша давняя русская традиция: название поменять, устроив при этом шумную заваруху, потом отпраздновать годовщину победы перенаименования, повесив новые вывески, но всё в жизни оставить по-прежнему, затем переименовать снова и налепить новые вывески, устроив новую заваруху, еще раз отпраздновать и опять оставить всё как есть: в разрухе, грязи, разгильдяйстве и воровстве.

Впрочем, я отвлекся. Мы с Лидой гуляли по набережным, ходили в Эрмитаж, Русский музей… А ночевали в Петергофе у моего приятеля Саши, знакомым мне еще со школьной Всесоюзной космической олимпиады. После победы в олимпиаде Саша поступил на физфак ЛГУ и занялся лазерной оптикой. Он был невысокий, худощавый, аккуратный и молчаливый.

Как-то мы вчетвером – Саша с женой и я с Лидой – сидели вечером в общаге, ужинали и понемногу выпивали. Вдруг дверь отворилась и в комнату ввалился какой-то амбал. Огромный рыжеволосый детина с физиономией пьяницы на бычьей шее. Его мощное тело облегала красная футболка 60-го размера. Он был навеселе и вел себя очень развязно. Саша и его жена были с верзилой приветливы. Я подумал, что это их приятель. Но амбал, присев к столу, пожрав и выпив, начал хамить Саше и клеиться к его жене. Саша нерешительно пытался образумить нахала: «Пожалуйста, перестань!». Но верзила вел себя как хозяин. Я решил вмешаться: «Эй, парень, закругляйся!». Амбал выпучился: «Чего?!». «А того. Тебе пора», – спокойно сказал я. Амбал обвел всех вопрошающим взглядом, рыгнул и вызывающе заявил: «А мне здесь нравится! И бабы эти мне нравятся!». Я встал, шагнул к нему: «Пойдем-ка выйдем». Он недоуменно уставился на меня, но не встал. Я положил ему руку на плечо: «Пошли, поговорим». Верзила нехотя поднялся. Он был на голову выше, а ручищи вдвое толще. Я отворил входную дверь и обернулся к амбалу со словами: «Мужчина, обижающий женщину, плюет в лицо самому се…». Оглушенный ударом кулака я не успел досказать свой афоризм и улетел поперек коридора к противоположной стенке. Удар был сильнейший. Хорошо, что амбал попал не прямо в лицо, а в левое ухо, а то бы вряд ли бы я смог рассмотреть дальнейшее. Меня спасла мгновенная реакция: за долю секунды отклонил голову. А быть может, спасло и то, что верзила был изрядно пьян. Вложив во внезапный удар всю силу, он не удержался на ногах и шумно рухнул на пол; но тут же стал подыматься. Из комнат повыскакивали студенты. Одни облепили амбала, другие меня, чтобы поостыли. Пришел комендант. Саша объяснил ситуацию; амбала увели. Больше этот зверюга у Саши не появлялся. В каждом человеке сидит зверь; но в одном – домашний ласковый зверек, а в другом – дикий кровожадный звероящер.

Лида забеременела, и мы собрались пожениться. Не всякой женщиной можно восхититься, но на всякой можно жениться, коли уж пришла такая блажь. Когда мужчина женится, он меняет много возможностей на одну реализацию. Цепи гименея? К ним люди приковывают себя сами.

Вздохи при луне заканчиваются стонами в роддоме. Вскоре у нас появилась дочурка. Она вдохновенно сосала мамино молочко, после чего сыто отваливалась и засыпала. Пеленки мы стирали вручную. Памперсов тогда еще в помине не было. Мы не забросили учебу, а сидели с ребенком попеременке: с утра я, а после обеда и в выходные – Лида. В это время я делал диплом; график на кафедре был свободный.

Однажды утром, когда я сидел с дочкой, в дверь постучали. Открыл. На пороге стоял парень с сумкой и картонными коробками. «А Вы не знаете, студенты в соседней комнате скоро появятся?», – спросил он. «Они на занятиях. Скорее всего, будут к вечеру», – предположил я. «Прошу прощения, а нельзя ли у Вас на время оставить сумку и коробки с тортом и пирожными? Чтобы мне их с собой не таскать», – попросил он. «Конечно. Поставьте здесь в прихожей», – согласился я.

Вскоре я накормил дочку молочной смесью и уложил спать. Лиды пока не было, но должна была появиться с минуты на минуту. Я не стал дожидаться, так как спешил в лабораторию. Тихо оделся и ушел, закрыв дверь на ключ.

Вечером Лидия встретила меня радостно, обняла и крепко чмокнула в щеку: «Спасибо, милый!». «За что?», – не понял я. «Как за что? За торт и пирожные!», – пояснила она. Я похолодел. В мусорном ящике лежали смятые картонные коробки. Она съела всё, подчистую. «Это не я принес пирожные. Это нам оставили на хранение», – растерянно присвистнул я. «Ой! Я ведь не знала. Они были такие вкусные!», – в испуге воскликнула Лида. Раздался стук в дверь. Это пришел тот парень. Я извинился за недоразумение и предложил деньги. Он ошалело посмотрел на меня, взял сумку и ушел, не сказав ни слова. Сейчас эта история вызывает у меня улыбку, но тогда было не до смеха.

Жертва воображения

Жизнь каждого человека контролируется мафией в белых халатах: акушерами, врачами, продавцами, поварами, ангелами… На первом курсе на занятиях по анатомии и биологии мы впервые одели белые халаты. Сначала было такое ощущение, что за спиной выросли крылышки. Однако крылышки эти быстро отвалились, как только я попал в морг. В морг живым лучше не попадать.

В морге выдавали трупы и органы для уроков анатомии. С тремя приятелями-студентами я спустился в подвал, где в ваннах, заполненных вонючим формалином, лежали трупы. Вдоль коридора стояли пакеты с внутренними органами. Зрелище и запах не для слабонервных. Мы замерли на месте в полном ступоре и испуганно озирались. Голова кружилась, к горлу подступала тошнота. Один из напарников, став белым как халат, прислонился к кафельной стенке. Собрав всю силу воли, мы втроем подошли к одной из ванн. Кто хочет быть мужественным, тот уже почти достиг этого. Мобилизовали в себе крупицы мужества и выловили из ванны труп. С трудом погрузили на носилки; и потащили в аудиторию на 3-й этаж (лифт не работал). С трупа стекал формалин, прямо нам под ноги. Это первое посещение морга произвело на меня жуткое впечатление. Надеюсь, что когда случится последнее посещение, я ничего не почувствую…

Странно устроена клиника: сначала врач лечит, а потом патологоанатом устанавливает диагноз. На одном из занятий по хирургии нашу группу повели в прозекторскую. На столе лежал мужчина, вернее – то, что было мужчиной еще вчера. Теперь это было всего лишь тело. Я подумал: «Когда-нибудь и я буду вот так лежать…». Наверное, не один я так подумал. У большинства студентов глаза в прозекторской стали круглые. Патологоанатом, крепкий пожилой мужик в халате и фартуке, орудовал быстро и уверенно, как автомат. За считанные минуты он распилил череп, вынул мозг, вскрыл живот, выпотрошил внутренности, взвесил сердце и печень, положил их в пакет и зашил разрезы на теле. Те из нас, которые не сползли без чувств по стенке на пол, от удивления разинули рты на это первоклассное страшное «патанатом-шоу». Вернувшись в класс, мы постарались побыстрее забыть увиденное и с облегчением продолжили занятия с гистологическими препаратами.

Уроки по патфизиологии и хирургии начались на 4-м курсе и проходили в клинике. Как многие студенты, я находил первое время у себя сотню несуществующих болячек. Однажды, возвращаясь из клиники на трамвае, стал вспоминать симптомы рака, о которых шла речь на занятии. Движимый поиском болячек, стал ощупывать себя, и вдруг показалось, что где-то в животе рука прощупывает малюсенькую выпуклость. «А, чепуха, – подумал я, – наверно это просто кусочек пищи в кишечнике». Но какая-то едва различимая тревога во мне появилась. Еще через неделю, по дороге в клинику, поймал себя на мысли, что неплохо было бы прощупать то место. К моему огорчению выпуклость укрупнилась. Проступил холодный пот. Еще через неделю уже четко ощущалась припухлость величиной с полкулака. «Это конец», – в страхе подумал я. Сказать сокурсникам? Будут насмехаться: «Жертва воображения!». Сообщить врачам? Упекут в клинику, проведут химиотерапию, положат на операцию, зарежут и отнесут в морг. Обратиться к родне? Будут жалеть и плакать, скинутся на венок. «Стоп, давай рассуждать логически, – постарался я сосредоточиться, – Во-первых, опухоль может быть не злокачественная. Во-вторых, нет болезненных симптомов, тошноты и слабости. В-третьих, уж слишком быстро она выросла. В-четвертых, не было никаких причин: я молод, гастрита и язвы не было. И, наконец, опухоль росла тогда, когда я о ней думал. Вот-вот! Значит, первым делом нужно перестать о ней думать и прекратить трогать. Как сама появилась, так сама и рассосется. Логично? Логично. Другого выхода всё равно нет». У всякой логики есть признаки безумия. Кстати, человеку вообще свойственно рассуждать много и логично, а делать мало и сумбурно.

Легко сказать – «забыть и не трогать»! Мои мысли были только об этом. Тогда я решил, что нужно быть всё время чем-то занятым, каким-нибудь развлечением, чтобы не вспоминать о возможной болезни. Я пристроился во все студенческие компании: спортивные, культурно-массовые, вплоть до карточных и алкогольных. Отрок прекрасен напором пороков. Что может быть азартней покера и преферанса!? Вместо учебников я стал читать забавные книжки вроде «4-й позвонок». Вот только детективчики почему-то не читались. Мне не нравилось, что как только где-нибудь появляются эти любопытные ищейки Эркиль Пуаро или мисс Марпл, там обязательно кого-нибудь убивают.

Прошло три месяца, в течение которых я почти не думал о своем животе. И вот однажды, вдруг вспомнив, с опаской дотронулся до него. Ничего не выпирало. Прощупал как следует. Ничего! Ошалел от радости. Когда спустя много лет я услышал от медиков пренебрежительные отзывы об одном известном психотерапевте, то заметил им: «Врачуя душу, он устраняет причины болезни. Врачуя тело, вы устраняете лишь последствия болезни». Они высокомерно засмеялись: «Ну, это философия! Если пациенту после общения с врачом вдруг стало легче, значит это не больной, а симулянт». Я поведал им свой случай с опухолью. Они изрекли: «Чепуха, не может быть!». Так уж люди устроены: чушью они называют непонятное. Если бы медики занимались политикой, то несомненно все вступили бы в партию консерваторов (кстати, не странно ли, что заниматься врачеванием имеет право только врач, заниматься наукой – только ученый, а заниматься политикой – любой, у кого есть амбиции).

С другой стороны, воображение – штука не бесполезная. Однажды на занятии по хирургии, когда нам рассказывали об операциях по удалению камней из почек и мочевого пузыря, мне пришла мысль: а если обойтись без операции? С помощью шприца надо ввести растворитель прямо в то место, где образовались камни. Они рассосутся!. Преподнес эту идею преподавательнице. Она выслушала вполуха и с сомнением спросила: «А как же добраться шприцом до нужной точки вслепую?». – «Под рентгеном», – предположил я (томографов тогда еще не было). «А откуда уверенность, что камни растворятся в воде?». – «А кто сказал, что нужно вводить воду? Нужно взять смесь воды с органическими веществами». – «Ну, это пока одни Ваши фантазии», – подвела она черту. Спустя много лет я по телевизору увидел репортаж о шприцевом методе удаления камней. Большой коллектив медиков был за это удостоен Госпремии.

Кванты и время

Чем отличается умный от дурака? Тем, что умный частенько ощущает себя дураком, а дурак никогда. Умный – тот, кто не боится делать глупости. Люди делятся на умных, видящих в себе глупое, и дураков, уверенных в своем уме. Первые три года в МБИ я чувствовал себя полным придурком, поскольку учился слабо. Например, зачет по матанализу (поясняю для гуманитариев: по математическому анализу, а не по анализу мата) пересдавал трижды, экзамен – дважды, хотя учебник был мной зачитан до дыр. В конце концов почувствовал, что в математике есть поэзия (но в поэзии, слава богу, нет математики). Математика нужна уже хотя бы затем, чтобы невежды относились к наукам с должным почтением.

На экзаменах я чувствовал себя букашкой под промокашкой. Малейшая оплошность вызывала во мне растерянность и неспособность к дальнейшему ответу. Мучила неуверенность в себе и одолевали сомнения в изучаемом. Неуверенность проистекала как из юношеской застенчивости, так и из фрагментарного характера знаний. Сомнения же были обусловлены тем, что я часто не находил ни в учебниках, ни у преподавателей ответов на важные вопросы. Плоды познаний пожирались червями сомнений. Радость познания уравновешивалась его же горечью.

Например, я никак не мог уразуметь, каким же образом квант света одновременно является и частицей, и волной. У нас был прекрасный курс физики. Оптику нам читал Л.Л.Грушков, ученик знаменитого Ландау. В оптике есть некое эстетическое начало, красота. Красавец Грушков соответствовал своему предмету. Он считал, что если вместо ста балбесов пришел один прилежный студент, это достаточная аудитория. Редкие девушки сидели в первых рядах и тихо млели. Лекции он читал так, как будто презирал аудиторию. Да так оно и было. Когда он исписывал доску кучей формул, едва ли два-три студента понимали, о чем речь. Большинство бездумно быстро-быстро переписывало. Иногда он отворачивал голову от доски и спрашивал: «Ну что – списали?». Если раздавалось дружное «да», он стирал; и начинал новые выкладки. После первого часа он выходил из зала. Ни для кого не было секретом, что Грушков в перерывах баловался рюмочкой коньяка. Возвращался в приподнятом настроении и строчил на доске еще быстрее.

Учись как хочешь, но знай как следует. Ни в лекциях, ни в учебнике по оптике я не смог найти объяснений корпускулярно-волновому дуализму. Вернее, объяснения были, но они меня не удовлетворяли. Грушков, которому я этим морочил голову, в конце-концов строго отрезал: «Теории не бывают ни истинными, ни ложными, а лишь полезными или бесполезными. Не нужно требовать истины в последней инстанции. Наука ставит только те вопросы, на которые надеется получить ответы. Смотрите на физическую модель просто как на удобный инструмент. К дуализму нужно привыкнуть». – «Получается, что истина – всего лишь правдоподобная выдумка, которая устраивает всех? И к этой выдумке нужно привыкнуть, то есть попросту – поверить?». – «Да, поверить в правильность современных представлений. Ибо они подкреплены опытом». – «Но ведь опыт и его интерпретация это не одно и тоже. Опасно путать истину с обычаем…». Он усмехнулся: «Вот Вы спорите, спорите, а подумать-то и некогда. У нас тут не парламент; давайте не будем устраивать дискуссию, а то у меня появляется желание не ставить Вам зачет». Теперь я понимаю, что он был прав и что ВУЗ тем и отличается от парламента, что в ВУЗе дискуссии не уместны. Сначала надо научиться плавать по-собачьи, а уж потом щеголять вольным стилем.

Было много вопросов, которыми я мучился. Время, энергия, пространство, материя. Эти абстрактные понятия физики основаны, как оказалось, лишь на туманных ощущениях, но, как ни странно, именно они составляют фундамент науки. Например, время. Казалось бы, чего проще: время оно и в гробу время. Но ни в одном учебнике физики не смог я найти – что же это такое? Самое смешное, что понятием «время» все пользуются, а его строгого определения нигде нет. Максимум что есть – что измеряется оно в секундах или минутах, или часах; а что это за «оно» не ясно.

Спросите любую заурядность: «Сколько будет дважды два?». И в ответ услышите безапелляционное: «Четыре!». Спросите о том же человека незаурядного, и он скажет: «А это как посмотреть». И тогда толпа засвистит и заулюлюкает: «Вот невежда! Не знает, сколько будет дважды два!». Мой приятель и сокурсник Владимир Червенко был парень незаурядный. Имел привычку задумываться. Но даже он на мой вопрос о времени ответил легкомысленно. «Ну что ты мудришь? Вот часы. Стрелочки идут. Вот оно время», – объяснил он, поднеся руку с часами к моим глазам, как будто я слепой. Когда люди называют нечто каким-нибудь словом, у них возникает ощущение, что они полностью исчерпали познание предмета. Почти в любом вопросе важна не столько истина, сколько определенность.

«Это ты мне часы показываешь. А время-то где?», – с подковыркой спросил я. «Да разве это не одно и то же!?», – изумился Вова. «А как по-твоему: время можно остановить?», – коварно закинул я удочку. «Конечно нет», – убежденно изрек он, не понимая, что попался. Я взял его за запястье и оттянул винтик часов до упора. Часы встали. «Вот видишь: время остановилось», – усмехнулся я. «Ерунда! Не важно, что они сейчас стоят. Если вернуть винтик на место, то часы снова пойдут. Время оно есть само по себе», – теряя терпение возразил Вова. «Тогда покажи мне его», – попросил я. Вова взглянул на циферблат и с сомнением в голосе задумчиво произнес: «А вообще-то действительно: где оно? Ведь часы можно разбить. Получается, что либо время существует само по себе, независимо от часов, Солнца и планет, либо никакого времени в природе вообще нет». Крутое умозаключение. Часы показывают время, но не властны над ним. Это вроде того, что мы живем, но не властны над своей жизнью.

«Время не может быть отождествлено с каким-либо физическим телом, в противном случае разрушение этого тела означало бы исчезновение времени», – изрек я. «Но тогда, значит, время – чистая абстракция? Время – всего лишь субъективное ощущение?», – удрученно удивился Вова. Правильная постановка вопроса создает предпосылку для правильного ответа. Я согласился лишь отчасти: «В каком-то смысле это так. Вот утром мы не чувствуем, что сон длился 8 часов; обычно нам кажется будто прошло несколько минут. С другой стороны, за эти 8 часов в мире происходили разные события…». «Эге! Вот-вот-вот! – прервал меня Червенко, – там, где ничего бы не происходило, времени бы не было, но поскольку в мире всегда что-то происходит, значит, время есть. Время – это показатель насыщенности событиями. А для удобства люди выбрали не просто события, а регулярные события: движение часовой стрелки, вращение Земли и планет». Я развил его мысль дальше: «Стрелки часов можно не только остановить, но даже заставить вращаться назад. Вращение Земли мы не можем изменить, но теоретически тут запретов нет. Если бы у человечества был гигантский архимедов рычаг, то достаточно было бы приложить нужную силу в нужном направлении, и Земля бы начала вращаться по-другому». И тут у меня возникла идея – смутная, манящая, волнующая, но вероятно ошибочная, как почти все новые идеи: «Получается, что время можно направить вспять; достаточно обратить назад все события. Никаких принципиальных запретов нет. Дело за малым – за реализацией технического решения». Вове эта грандиозная мысль понравилась, но он усомнился в возможности реализации: «Можно обратить какие-либо события, но невозможно повернуть назад все события во Вселенной». Я тут же придумал выход: «А зачем поворачивать все события? Достаточно сделать это локально, на Земле, чтобы земное время потекло вспять. А для начала можно сделать опыт в малом пространстве. Обратить время – значит запустить все процессы, например биологические, в обратную сторону. Так можно вернуть молодость». Червенко одобрительно кивнул: «Сначала нужно это сделать на одном простом объекте – на мышке. Вот не ясно только, как именно можно заставить мышку не стареть, а молодеть». Я согласился, что с мышкой придется повременить. Тогда я еще не понимал, что в стареющем организме накапливается огромное количество молекулярных дефектов (в ДНК, белках и липидах). Организм сам устраняет многие из них, но не полностью. С годами их накапливается слишком много. Тогда наступает конец.

Вскоре я пришел к заключению, что время дискретно. Непрерывность времени – вещь кажущаяся, так как на молекулярном уровне энергия передается квантовано и все события тоже квантованы. Если взять молекулу и возбудить квантом света, то ее пребывание в электронно-возбужденном состоянии (ЭВС) в течение нескольких наносекунд – это и будет элементарным событием, «временем жизни» ЭВС. После испускания энергии молекула возвращается в исходное состояние. Это эквивалентно тому, как если бы время для данной молекулы вернулось к исходному моменту, до поглощения кванта. Когда я внимательней почитал оптику, выяснилось, что «переоткрыл Америку»: наличие «времени жизни» являлось давным-давно известным параметром, хотя почему-то никем не обсуждаемым с подобной позиции. А спустя много лет в одном зарубежном физическом журнале мне попалась статья английских теоретиков об обратимости времени.

Свечение

На кафедре биофизики МБИ сотрудники традиционно занимались так называемым сверхслабым свечением. Это очень слабое свечение, исходящее от живых объектов, связано с жизнедеятельностью клетки. При повреждении клеток свечение резко возрастает: внутренняя энергия теряется в виде световых квантов. Свечение сильно активируется ионами железа. Такое свечение, получившее название «хемилюминесценция», можно в темноте видеть невооруженным глазом. Механизм свечения заключается в стимуляции ионами железа кислород-зависимых свободно-радикальных цепных реакций с участием клеточных липидов.

На 5-м курсе я выполнял работу по изучению свечения плазмы крови человека. Как обнаружили ранее сотрудники кафедры, плазма самопроизвольно испускает кванты света, в отсутствии клеток. Это казалось странным. Но всё то, что странно, заслуживает изучения. Ученый должен иметь нюх на невероятное и уметь отличать его от невозможного. Сотрудники кафедры выяснили, что свечение плазмы крови возгорается в присутствии ионов железа. В моих опытах оказалось, что свечение плазмы онкологических больных сильней, чем здоровых. Поскольку в клинике здоровых нет, то в качестве нормы пришлось брать плазму собственной крови.

Интенсивность свечения была низкой. Приходилось брать много проб крови у себя и у больных, чтобы набрать достоверную статистику. Добавление ионов железа увеличивало свечение, но хотелось усилить еще. Однажды в химической аудитории я взглянул на таблицу Менделеева и там рядом с железом увидел кобальт. «Ага, у них сходные электронные оболочки; значит, ион кобальта тоже мог бы индуцировать хемилюминесценцию!», – пришла догадка. Первая же проверка была успешной: при добавке кобальта к плазме возникало сильное свечение. Я изучил его свойства. Когда я показал результаты сотрудникам кафедры, они от радости буквально встали на уши и потащили меня к Юрьеву. Профессор тоже пришел в восторг и тут же дал дюжину советов. Как говорится, кто умеет делать, тот делает; а кто не делает, тот дает дельные советы.

По легкомыслию я даже не подумал опубликовать результаты. А вскоре увлекся другой работой, под началом Евгения Геннадиевича Бубрецова, переманившего меня к себе. Не знаю, делали ли что-либо после меня с кобальтом сотрудники кафедры или нет, но спустя 10 лет на международной конференции я услышал доклад одного американского профессора об открытии им свечения под действием кобальта. Рано или поздно ученые открывают всё, что только можно открыть.

Бубрецов был по образованию физик. Он возглавлял активно работающую лабораторию. Там было много аппаратуры для регистрации люминесценции (молекулярного послесвечения под действием сильного света). Бубрецов завлек меня тем, что посулил свободу творчества и лаборантские полставки. К тому времени я успел окунуться в литературу по хемилюминесценции и люминесценции, следствием чего явилось возникновение в моей разгоряченной голове переизбытка разнообразных идей, иногда почти сумасшедших. Я поведал Бубрецову о некоторых и заявил, что до открытий рукой подать. Он посмотрел на меня участливо, вздохнул, сравнил научные проблемы с горами, которые нужно преодолевать, и процитировал пословицу, гласящую, что горячая лошадь хороша на скачках, а в горах хорош осторожный мул. Я гордо ответил, что не хочу быть ни мулом, ни осторожным и что каждый осторожный чикиляет по жизни как пингвин с яйцом по ледяным торосам. Бубрецов снова вздохнул и спросил, сколько же нужно времени, чтобы реализовать грандиозные замыслы. Я с энтузиазмом заверил, что справлюсь за месяц. «Только давай, Викентий, уговогимся, что если за месяц не получится, то начнем ту габоту, котогая утвегждена в плане лабогатогии», – предложил Бубрецов, глотая букву «р» как черт вареники. Картавил он нещадно. «Идет», – согласился я.

Я вкалывал как одержимый. «Кто пашет глубоко, тот пойдет далеко», – подбадривал меня Бубрецов. Я приходил в лабораторию рано-рано утром, а уходил поздно-поздно вечером. Частенько недосыпал. Ни на кого и ни на что не обращал внимания. Временами был рассеян. Лида подозрительно посматривала на меня: не завел ли любовницу. Вот глупости. Я умордовывался на более интересном, на науке. Наука подобна красавице: не жалует того, кто не готов пожертвовать ради нее своею жизнью.

Однажды ближе к ночи я, уставший до тошноты, возвращался пешком в общагу и вдруг увидел, что фонари вдоль дороги качаются. Я остановился. Земля тоже покачивалась. «Вот, придурок, доработался!», – воскликнул я в сердцах с испугом и дал себе зарок передохнуть пару деньков. Нетвердой походкой дошел до общаги. Около входа толпились студенты. Я прошел мимо. Лифты не работали. Я стал подниматься на 9-й этаж пешком. Лестница начала дрожать. Я ухватился за стенку и, шатаясь и оступаясь, добрался до своей комнаты. Дома никого не было: ни жены, ни дочки. Это меня удивило. Лампочка в комнате раскачивалась. Я в растерянности лег на кровать. Вскоре качка прекратилась. Оказалось, что дело было не во мне: до Москвы докатилась волна румынского землетрясения. Назавтра я снова с утра побежал в лабораторию.

Прошел месяц. Мои опыты не дали результатов. Бубрецов подошел, когда я в очередной раз измерял свечение митохондрий, и шутливо спросил: «Ну, Кеша, как великие откгытия?». Я со вздохом признал, что нужно еще немного времени. «Еще месяц хватит?», – иронично спросил он. «Пожалуй, хватит. Надеюсь», – уже без прежнего апломба ответил я. Прошел еще месяц. Успеха не было. Я признался в этом шефу и попросил еще месяц. Он разрешил. И вновь мои надежды оказались напрасными. Большие начинания всегда кончаются либо успехом, либо крахом (кстати, малые начинания всегда кончаются одним и тем же – ничем). «Давай отложим откгытия на потом, а пока сделаем запланигованную габоту. Договогились? Только одно условие: никаких условий», – предложил Бубрецов. «Договорились», – безутешно согласился я.

Злополучное открытие

Бубрецов был мелкий, щуплый, конопатый, очень подвижный и веселый. Над его картавостью коллеги потешались в открытую, но он не обижался, смеялся вместе с ними. Все они были физики и биофизики, энергичные и задорные. Занимались применением люминесценции в биологии. В то время возник сильный интерес к биомембранам. Одним из объектов были мембраны из мышц кролика. Эти мембраны – ретикулум – нам привозили с биофака МГУ, где кто-то из биохимиков наладил их выделение. Как выяснилось через несколько лет, этим биохимиком была моя будущая вторая жена. Расчет и случай правят миром.

Моя работа с ретикулумом началась с открытия, точнее – со злополучного открытия. Случилось это так. Как-то вечером подошел Бубрецов и протянул маленькую пробирочку с раствором: «Вот нам пгивезли из МГУ свежие мембганы гетикулума. Нужно посмотгеть их белковую люминесценцию». В тот же вечер я начал делать прикидочные опыты. Они оказались ошеломляющими. К полуночи, когда в лаборатории уже не было ни души, я нехотя завершил работу, убрал ретикулум в холодильник, выключил аппаратуру и счастливый потопал в общагу спать.

Рано утром снова был за прибором и работал до позднего вечера, почти не отрываясь. Коллеги каждый час пили кофе или ходили в буфет. Я за весь день оторвался от работы только на короткий скудный обед. Надо мной шутили: «Эй, Никишин! Хватит насиловать аппаратуру! Дай ей отдохнуть». Но зуд открытия не давал мне покоя. Несколько дней я азартно ставил опыты. Всё повторялось в лучшем виде. Единственное, что смущало, это то, почему до меня никто не видел такого: белок излучал ультрафиолетовый свет дискретно, узкими полосами. Это было похоже на известный эффект дискретных энергий у молекул в замороженных углеводородах. Тот эффект имел ясную физическую природу. Мой же эффект объяснить было невозможно.

Наконец я показал свои результаты Бубрецову. Он в замешательстве смотрел на узкие линии, записанные прибором на бумажной ленте, и бормотал: «Ничего не понимаю. Этого не может быть. Откуда такое?». Я стал его убеждать, что это – открытие. Бубрецов резонно заметил мне: «Викентий, если хочешь убедить, то не тужься убеждать, а потгудись объяснить». Разумных объяснений у меня не было.

Вдруг Бубрецова осенила догадка: «А на каком пгибоге ты это измегял?». Я кивнул на установку, стоящую в углу. Бубрецов присвистнул и засмеялся: «А ты не обгатил внимание, какая там стоит лампа?». Я в замешательстве подошел к прибору и посмотрел. Это была ртутная лампа. Я всё понял. Такая лампа дает не сплошную полосу ультрафиолета, а отдельные линии. Краска стыда бросилась мне в лицо, ибо, как говорится, каждый имеет право на ошибку в высшей математике, но никто не имеет права на ошибку в таблице умножения. Это было фиаско. Бубрецов, видя мою подавленность, перестал смеяться и попытался подбодрить: «Не пегеживай! Не ты пегвый так накалываешься. Я сам, будучи студентом, сделал примегно такую же ошибку и чуть не отпгавил статью об „откгытии“ в жугнал. Спасибо, что шеф вовгемя вегнулся из командиговки…».

Я понял, что к научной истине приходят последовательно: ошибка за ошибкой. И я был признателен Бубрецову за то, что он уберег меня от публичного позора; коллеги ничего не узнали о злополучном открытии. Я получил урок: повторяемость результатов не есть гарантия правильности опыта. И еще: торопись без суеты. Когда торопишься, вспомни, сколько раз ты куда-нибудь спешил и что из этого выходило.

Дипломная работа занимала почти всё мое время и мысли. Иногда я так глубоко погружался в размышления, что не замечал ничего вокруг. Однажды рано утром, еще не совсем проснувшись, шел из общаги в лабораторию и думал о предстоящем эксперименте. Шагал прямо по шоссе, так как тротуара тут еще не было, кругом велась стройка. Погрузившись в мысли, не сразу обратил внимание на какие-то звуки позади. Хотел было отодвинуться не оборачиваясь, как вдруг ощутил сильнейший толчок в плечо, от чего вмиг пробудился от своих дум. Возмущенно развернулся, желая врезать грубияну как следует, и замер в изумлении. Меня толкал автобус! Водитель сигналил и крутил указательным пальцем у головы, а пассажиры дружно смеялись, видя мое намерение пободаться с автобусом.

Наука божественна, но храмы науки населены отнюдь не богами. Эту истину я понял на дипломе. Бубрецов предупредил, чтобы я ни в коем случае не распространялся на кафедре о результатах. После конфуза со злополучным открытием у меня и в мыслях такого не было. Как потом выяснилось, Бубрецов опасался не нового конфуза, а утечки информации. Результаты оказались достаточно важными. Их приняли в журнал «Доклады Академии».

Доцент А.Я.Потапов, выступая в качестве рецензента на защите, отметил, что диплом Никишина вполне может рассматриваться как фундамент кандидатской диссертации. Пожурил меня за не слишком аккуратное оформление, но похвалил за стремление докопаться до сути. При этом умудрился выронить диплом из рук. Диплом был не переплетен, так как я допечатывал последние фразы накануне ночью. Диплом, ударившись о голову сидящего профессора Юрьева, рассыпался по полу на отдельные листы. Все бросились под столы собирать. Профессор потер ушибленную лысину и воскликнул весело: «Да, очень весомый диплом!».

Биогавань. Речные рога

После окончания МБИ мне предложили в Москве аспирантуру. Но я не хотел жить в сумасшедшем мегаполисе. Объездив Подмосковье, остановился на Биогавани. Во-первых, тут было пять институтов биологического профиля, и, во-вторых, очень понравился сам академгородок. Он красиво стоял на холме, на берегу реки, а вокруг простирались поля и леса. Никакой гавани на самом-то деле не было, если не считать пристани, куда причаливали рыбацкие моторки.

Я спешно организовал переезд моей матери и брата из Крыма в Биогавань. В результате мы с Лидой и дочуркой поселились в Биогавани в маленькой двухкомнатной материнской квартирке. Было тесновато. Кроме того, между женщинами началась позиционная война в рамках классических отношений «сварливая свекровь – нахальная сноха». Сорок мужчин могут мирно жить в одной казарме, а две женщины на общей кухне начнут войну. Вообще нет большей ненависти в мире, чем ненависть соседей по квартире. Причем, чем крепче позиция, тем слабее нервы. Я подал заявление в профком на отдельное жилье. И, конечно, вопрос был решен типично по профкомовски: мне с Лидой выделили комнату в коммуналке.

Между прочим, известно, что в коммуналках рождаемость выше… В доме жило много таких же молодых семей. Все были нищие, но веселые. По вечерам часто собирались шумные компании. По утрам я разгребал мусор и грязную посуду. Процесс мытья посуды меня не угнетал. Наоборот, тупая размеренная деятельность над раковиной под шум воды из крана наводила на глубокомысленные размышления.

В один из летних вечеров компания ринулась на речку купаться. Вдвоем с Лидой мы идти не могли: кому-то надо было сидеть с дочкой. Я остался. Лидия вернулась за полночь, радостная, разгоряченная и необычно страстная. Через три дня повторилось то же самое. Я доверчиво полагал, что она просто ходит купаться. Женская верность – миф, в который наиболее охотно верят рогоносцы.

Как-то вечером раздался стук в окно (мы жили на 1-м этаже). «Ой! Это меня! Зовут на речку!», – крикнула мне Лида. Я выглянул и увидел под окном кучерявую голову соседа с 3-го этажа. Этот сосед был известный хохмач и бабник. Ситуация показалось мне скользкой. «Может, не пойдешь?», – спросил я Лиду. Она горячо возразила: «Пойду-пойду! Я мигом! Искупаюсь и вернусь». Вернулась снова за полночь; скромненько, смиренными шажками, вошла и стала тихо раздеваться, не включая свет. От нее несло духами и помадой; и еще изменой. Шлындра. Дешевка.

Когда через день всё повторилось, я взял рюкзак, покидал в него немногочисленные шмотки и пошел на выход. Дочка сладко спала в кроватке. «Ты куда?!», – демонстрируя удивление вскрикнула Лида. «У матери пока поживу», – буркнул я глухо. Лида заплакала. Я терпеливо дождался, пока ручьи высохнут, а всхлипы стихнут. «Значит, уходишь?», – уточнила она, перестав сморкаться в ночной халатик. «Значит, ухожу», – эхом отозвался я, грустно подумав: «Муж плохой – уходит достаток; жена плохая – уходит муж». Лида оправила халатик и кивнула: «Ладно, иди. Только давай сразу договоримся на счет алиментов». Я тут же сочинил афоризм, что алименты – это штраф с нас, мужчин, за легкомысленный секс с тяжелыми последствиями, но не решился озвучить вслух. «Мне нужно купить чешскую стенку. Оплатишь?», – продолжила Лидия свою мысль. «А куда ж я денусь», – согласился и ушел. Как говорится, ушла любовь, ушел и я.

Лида сделала попытку меня вернуть. Мы с ней даже сошлись на пару недель, но ничего не вышло. Оказывается, я не умею прощать. И еще. Я вдруг осознал, что Лида – не единственная на планете женщина, обладающая всеми прелестями слабого пола. У меня наметилась новая привязанность, к которой я потянулся, как сиротливый теленок к грудастой буренке.

Вскоре Лидия вышла замуж за соседа. Но не за кучерявого с 3-го этажа, а за другого – лысого, с 5-го. Кстати, очень положительный мужик.

Эффект Мыранова

В Биогавани я долго искал по институтам подходящую лабораторию. Особенно интересной показалась та, которая называлась лабораторией биоэнергетики. Я решил, что там занимаются молекулярными механизмами преобразования энергии в живой клетке. Жизнь это энергия. Есть энергия – есть жизнь. Мне хотелось узнать, как в клетке возникает жизненная энергия и как она расходуется.

Проблема была только в том, что заведующая этой лабораторией профессор Кондрашкина пользовалась в МБИ дурной славой. «Если хотите в чем-либо запутаться, поговорите с Кондрашкиной», – смеялся профессор Юрьев, не рекомендуя мне идти под начало этой властолюбивой дамы. Я не послушал его. А зря.

Кондрашкина, узнав что я из МБИ, поморщилась: «Уж больно там все умные, злоупотребляют физикой да математикой. А ведь биология – наука о живом, тут негоже циркулем махать». Она не очень-то хотела меня брать. Предпочитала молодежь с периферии. Возьмет вытащит в академгородок малограмотного мальчонку из какого-нибудь козлохердинского сельхозинститута – и он ее не просто слушается, он ее боготворит. Но на мое счастье (или несчастье) один из коллег Кондрашкиной, некто П.Г.Мыранов, заявил, что готов сделать из Никишина настоящего ученого. Она отдала меня под его начало и на время забыла о моем существовании.

Мой новый шеф Петр Геннадиевич Мыранов оказался не просто старшим научным сотрудником, кандидатом медицинских наук. Он был большая шишка: ученый секретарь академгородка и член горкома партии. Типичный «член», и этим всё сказано. Перебравшись с помощью партийных связей из далекого Ашхабада в академгородок, быстро продвигался по служебной лестнице. Везунчик, он был суетлив и трусоват. Успешная карьера позволила ему уверовать в свою значимость и могущественность. Не зря говорят, что если человек идет по жизни легко, значит, он попал на плохую дорогу. Баловень судьбы – ничтожество, которому не мешают ни люди, ни боги. Карьерист, начиная как трусливый заяц, постепенно становится опытным лисом, приобретающим всё более волчьи черты на более высоких должностях. Вообще карьеры пробиваются тремя способами: хитрыми головами, толстыми задами, сладкими словами.

В науке Мыранов разбирался ровно столько, чтобы среди неучей слыть знатоком или, если выразиться образно, среди импотентов бабником. Всегда стильный, в импортном элегантном костюме, при ярком галстуке, в белоснежной рубашке со сверкающими запонками, он производил неизгладимое впечатление на различные делегации и депутации. Хотя, по моему мнению, пижон в шикарном костюме, с серебряными запонками, в солидных очках в золотой оправе, есть всего лишь пижон, и никто более.

Он месяцами не вылезал с совещаний и заседаний. Кто хочет стать начальником, тот должен распрощаться со своей свободой. Таким образом, как вы поняли, Петр Геннадиевич был очень занятой человек. Однако нашел для меня пару часиков, чтобы сформулировать те великие научные проблемы, которыми я обязан буду заниматься под его чутким руководством. В ходе беседы мне показалось, что это не проблемы, а проблемки. Причем, сделанные шефом указания носили ультимативный характер. Мыранов, как любой начальник-выскочка, игнорировал в отношениях с коллегами три важные вещи: что он руководит людьми; что обязан управлять ими по совести; и что помыкать ими он будет не вечно.

Когда я вторично зашел в шикарный кабинет шефа, он достал из ящика стола пухлую папку, вытащил из нее длинную ленту бумаги, сложенную гармошкой, и показал несколько графиков. Как выяснилось, сколько-то лет назад он сам ставил опыты и обнаружил необычный эффект. В митохондриях (мельчайших внутриклеточных органеллах, ответственных за синтез богатого энергией аденозинтрифосфата – АТФ) Мыранов вроде бы нашел «ключевую энергетическую точку». И теперь он хотел, чтобы я, опираясь на его открытие, продолжил изучение этой «точки». Причем, предупредил, чтобы я, не дай бог, не проговорился кому-нибудь об этом. Изображая повадкой важную научную фигуру, строго-настрого запретил мне общаться с сотрудниками других лабораторий. Недвусмысленно дал понять, что любое неповиновение будет строго караться. Титулы превращают невежду в невежу. Невежество – подмастерье хамства.

Через месяц работы над «эффектом Мыранова» я понял, что это не эффект, а ошибка, грустный артефакт (слово «артефакт» используется в науке в двух смыслах: как синоним ошибки или археологической находки). Ошибка заключалась в неселективности рН-электрода. Мыранов думал, что электрод реагирует только на концентрацию протонов (рН), тогда как электрод чувствовал также ионы калия и натрия. Когда я объяснил это Мыранову, он не поверил и начал было хорохориться, но после дискуссии смирился и скис. Кстати, если ученый не сделал в науке ничего нового, он может утешиться тем, что никогда не будет опровергнут.

ЭВС

Поскольку своих идей у Мыранова больше не было, он спросил: как же теперь найти в митохондриях «главную энергетическую точку»? Я радостно раскрыл ему идею, что такими «точками» могли бы служить ферменты дыхательной цепи, способные переходить в электронно-возбужденные состояния (ЭВС). Если воздействовать мощным светом, например лазерным, то ферменты перейдут в ЭВС. При этом в дыхательной цепи возникнет перенос электронов, протонов и синтез АТФ. Мыранов удивился: «Причем тут ЭВС и зачем тут свет? В живой клетке никакого света нет, в ней абсолютно темно. Это ведь любому дураку ясно». «Дураку может и ясно, – не удержался я от выпада, – но вообще-то в живой клетке, а точнее – в ее митохондриях, происходит сжигание кислородом продуктов расщепления сахара. Этот процесс похож на сгорание бензина в двигателе автомобиля. Разница лишь в деталях. В митохондриях сгорание идет так, что энергия тратится не на расширение газа и толкание поршня, как в двигателе, а на перенос электронов, протонов и синтез АТФ. В митохондриях потери энергии в тепло составляют 70 %, но температура клеток человека не превышает 37 градусов, в то время как температура в камере сгорания двигателя достигает тысячи градусов. В любой химической реакции в молекулах происходит перераспределение энергии. Часто порции энергии столь велики, что молекулы переходят в ЭВС, как при облучении мощным светом. Когда энергия ЭВС не используется, а теряется, то наблюдаются излучение и разогрев. В живой клетке есть свечение, хотя оно в миллион раз слабее, чем пламя при сгорании бензина».

«Разве свечение митохондрий или клетки можно увидеть?», – в замешательстве спросил Мыранов. Я пояснил: «Свечение уже давно наблюдается Юрьевым и другими. Оно регистрируется в ультрафиолетовой, видимой и инфракрасной области. Его можно обнаружить с помощью детекторов – фотоэлектронных умножителей. Такое излучение сходно с тем, которое зачастую наблюдается в химических реакциях. Высвобождение энергии в реакциях не обязательно связано со сгоранием. Например, если слить вместе кислоту и щелочь, то возникнет сильнейший нагрев раствора. Здесь часть химической энергии при нейтрализации зарядов теряется в виде тепла. При этом можно наблюдать сильное свечение в инфракрасной области, а также слабое – в видимой и ультрафиолетовой».

Мыранов спросил: «Так, по Вашему, Викентий, получается, что по клетке энергия гуляет в виде света?» – «Нет. В виде света и тепла она только теряется. А передается она двумя способами: на большие расстояния – с помощью веществ, богатых химической энергией, а на маленькие – с помощью ЭВС». Мыранов с сомнением покрутил головой, повздыхал, но мой уверенный тон все-таки как будто убедил его. «Если всё это так, то тут открываются большие перспективы. Так и быть, начинайте опыты, а через 3 месяца доложите о результатах», – решил он.

В лаборатории я собрал установку, позволяющую проводить опыты по световой стимуляции митохондрий, а также детектировать люминесценцию, рН и кислород. Три месяца пролетели мгновенно. Я показал Мыранову результаты: под интенсивным синим светом в суспензии митохондрий возникало потребление кислорода. Стоило выключить освещение, и процесс тут же прекращался. Мыранов сначала не понял, о чем речь, но после разъяснений обрадовался и предоставил мне полную свободу. В течение двух лет я выяснил, что свет активирует в дыхательной цепи потребление кислорода, перенос электронов, изменение рН и синтез АТФ.

Крошка Цахес

Однажды на доске объявлений я увидел информацию о том, что сегодня некий заезжий доцент прочитает лекцию «Клеточный свет». Название было столь привлекательным, что я отставил все дела и пошел. Народу было битком. На трибуну вышел маленький плешивый человечек с пронзительными глазками и роскошной марксовской бородой. Доцент был прирожденный оратор. С первых же слов заинтриговал всех. Он рассказал о том, что обнаружил свет, исходящий из живых клеток. Ностальгически вспомнил, как давно в одиночку начал эту работу и как было трудно. Открыл всем глаза на то, что все ученые, работающие в это области, оказывается, питались исключительно его идеями и просто шли по его стопам, не более того. Почему-то мне вспомнился гофмановский крошка Цахес. Доцент рассказывал так, будто пел арию. Деменуэндо сменялось аллегро; стоккато переходило в легато; и под конец – мощное крещендо. Он владел ритмом. Умел делать многообещающие паузы. Мастерски держал слушателей в напряжении, волнении и ожидании почти два часа. Он говорил, говорил и говорил. Все внимали. Докладчик это болтун, которого никто не имеет права прерывать.

Чем длительней говорильня, тем сильнее чувство, что всё уже сделано. Но чем дольше он говорил, тем больше я ощущал какую-то неудовлетворенность. Когда наступило финальное крещендо, я начал осознавать причину беспокойства: за все два часа доцент не показал ни одного графика, ни одной таблицы, ни одного результата. Но вот, в самом конце, когда все затаили дыхание, крещендо достигло высшей точки, он показал два слайда. На первом была его собственная улыбающаяся физиономия. На втором был показан результат одного эксперимента, из которого следовало, что живые клетки способны поглощать свет и люминесцировать – излучать свет. Зал разразился шквалом аплодисментов. Шквал быстро перешел в овации. Кто-то, не удержавшись, крикнул «браво!» На него зашикали: все-таки подразумевалось, что мы не в театре.

Расходились все небольшими группами, возбужденные и радостные, как после хорошего пикника. Но я так и не врубился: с чего радость-то? То, что живые клетки могут поглощать свет, так это было известно давным-давно, когда докладчик еще не появился на белый свет. Простейший пример – зеленый лист, в котором солнечный свет преобразуется в энергию химических веществ. То, что излучают свет все, кому не лень (светлячки, медузы и др.), это тоже было установлено наукой задолго до доцента. От любого живого организма есть свечение, только очень слабое, не видимое глазом. Физический механизм люминесценции тоже известен. Жаль, что ни доцент, ни его слушатели ничего этого не знали.

Ультиматум

На основании полученных данных я подготовил две статьи для публикации. В конце каждой статьи выразил благодарность П.Г.Мыранову за поддержку. Перед тем, как отправить статьи в журнал, дал их шефу почитать. Назавтра он вызвал меня и, пристально глядя мне в переносицу, пробормотал: «В нашей лаборатории есть традиция: молодежь сама от себя статьи в журналы не посылает». – «Почему?» – «Потому что нет имени. Кто-то из известных ученых должен быть соавтором». – «По-моему, таких правил в науке нет. Ведь статью отправляют на рецензию специалистам; их положительные отзывы достаточны для публикации». – «А Вы уверены, что сумеете получить такие отзывы? У меня ведь в редакции журнала „Биофизик“ есть свои люди…», – грубо намекнул Мыранов. Я прямолинейно возмутился: «Разве это правильно, если в соавторах будет тот, кто не вложил в работу реального труда?». – «Викентий, Вы еще слишком молоды, чтобы судить о таких вещах. Короче, я запрещаю Вам посылать статьи в журнал. И буду вынужден предупредить руководство Института, чтобы Вам не подписывали акты экспертизы. Кроме того, на сколько я в курсе, Вы сейчас ожидаете квартирку в доме аспирантов. Так вот: ее не будет, пока Вы не примете правильного решения». Это был ультиматум. Ультиматум бездушного нахального чиновника. Чиновник не умеет ничего, но может всё.

Я безуспешно пытался отправить свои статьи в печать. В Институте не подписали акты, мотивируя отказ тем, что результаты не апробированы на семинаре (хотя обычно акты составляются формально). Я пошел к Кондрашкиной с просьбой провести семинар. После долгих проволочек семинар был, наконец, назначен. Мыранов на него не пришел. Зато явился доктор биологических наук А.Э.Биркштейн, из другой лаборатории. Оказалось, что Кондрашкина пригласила его в качестве эксперта.

Для доклада мне дали 15 минут. Я изложил суть проблемы, показал данные, сделал выводы. Коллеги стали спрашивать. Поскольку все они были биохимики, то многие вещи приходилось объяснять с нуля, буквально из курса общей физики. Кондрашкина задала парочку вопросов и, не дожидаясь ответов, недовольным тоном заявила: «Это всё какая-то ерунда», после чего предоставила слово эксперту.

Биркштейн разбил меня в пух и прах. Надо сказать, что из всех присутствующих он единственный был в теме не совсем профан. Его работы по белковой люминесценции, выполненные в 60-е годы совместно с Юрьевым, в СССР были пионерскими, хотя отставали от Запада. С годами наука ушла вперед, а старый Биркштейн топтался на месте, пытаясь кормиться на былой славе. Но слава его улетучилась. Слава подобна воздушному шару: вверх, ввысь, за облака… б-бум-м! Кто стар, а славы не обрел, тот вроде никогда и не рождался. Бедняга Биркштейн очень мучался этой мыслью. Страдал манией величия и комплексом гения. Держался солидным мэтром. Смотрелся монументально. У него был прекрасно поставленный бархатный голос. Всегда выступал бескомпромиссно и красиво. Проблема была только в том, что аргументы зачастую были поверхностны. Биркштейн плохо знал физику, хотя работал в той области биофизики, которая скорее относится к физике, чем к биологии.

Я начал было дискутировать с Биркштейном, но он был настолько уверен в своей правоте, что даже не снизошел до каких-либо разъяснений. Кондрашкина с удовлетворением резюмировала: «Столь сомнительную работу Никишина наш семинар рекомендовать для публикации не может».

Такого оборота я не ожидал. Что делать? Перейти в другую лабораторию? Во-первых, нигде нет вакансий, а, во-вторых, даже если вакансия найдется, придется уйти без собранного мной прибора. А может все-таки согласиться взять Мыранова в соавторы? Черт с ним. В конце концов, главное – опубликовать результаты. И работать дальше. Через несколько дней я принес Мыранову обе статьи, поставив его фамилию рядом со своей. Он ухмыльнулся, наложил визу и произнес: «Вот так-то лучше. Отправляйте в журнал».

Три богатыря: Гера, Ося и Илья

Поскольку на работе я был предоставлен сам себе, то первые пару лет активно бродил по лабораториям, легкомысленно нарушая мырановский запрет, но осваивая новые методы и аппаратуру. Однажды кто-то из биохимиков посоветовал мне пообщаться на счет энергетики митохондрий с физиком Осей Фишкиным.

Я спустился в подвал. Блуждая в полумраке по переходам, набрел на нужную комнату. Когда вошел, две пары глаз уставились на меня. Один глаз вдруг подмигнул, а его обладатель – черноволосый усатый мужчина – пригласил: «Заходи! Мне уже позвонили, что ты придешь». Он улыбнулся и протянул руку: «Привет! Я Ося. Садись. Извини, у нас тут не жарко». Он был невысокий, худощавый, кареглазый, горбоносый. Второй – маленький, ушастый, лысый, курносый – подвинул мне стул. Ося и Илья были старше меня, работали здесь давно и были друзьями. Меж собой они разговаривали на английском. Как пояснил мне Илья Мефский, это не из пижонства, а по научной необходимости, для тренировки – чтобы выучить английский.

Фишкин порасспросил меня о работе и около, а я осмотрел его аппаратуру и стал задавать вопросы. Он отвечал с удовольствием. Ося занимался синтезом АТФ. Он был на том моем разгромном семинаре, но я не обратил на Осю внимания, так как он тихо сидел в самом конце аудитории. «Ну, ты боец! Не спасовал перед Кондрашкиной! Твои результаты по активации светом дыхания и синтеза АТФ в митохондриях очень интересны. Не огорчайся, что биохимики плохо воспринимают это. Что касается Биркштейна, то он вообще человек непредсказуемый. Не горюй. Со временем у тебя всё получится», – подбодрил он меня.

Присмотревшись, я обнаружил, что в комнате есть еще третья пара глаз, в дальнем затененном углу. В старом разломанном кресле сидел толстяк. Он задумчиво уставился в потолок и, казалось, не замечал никого вокруг. Он был бледный, с длинными светлыми волосами, в потертых джинсах, рваных кедах и желтой женской куртке, накинутой поверх клетчатой рубахи, короче – типичный претендент на должность очередного непризнанного гения советской науки. Между прочим, гений – это трудяга, свихнувшийся на работе и померший от натуги.

Я подошел. Он привстал и представился сухо: «Георгий Беляев». Я ответил в тон ему: «Викентий Никишин». Рукопожатие у него было неожиданно крепкое. Приятели обращались к нему коротко «Гера» или в шутку «Герундий» – за пристрастие к английской грамматике. Он держался со мной и друзьями невнимательно, рассеянно. О чем-то размышлял, время от времени что-то быстро записывая шариковой ручкой в маленький блокнотик и ручкой же время от времени задумчиво ковыряя в ухе. В отличие от своих обаятельных товарищей, Гера мне не понравился.

Говорят, что первое впечатление самое верное. Но не всегда нужно полагаться на то, что говорят. Вскоре с Георгием мы стали закадычными друзьями, хотя он был намного старше. Нас притянуло друг к другу. Железо притягивается магнитом в той же степени как магнит железом. С другими двумя обитателями подвала я остался в поверхностно-приятельских отношениях, не более.

Бравый Герундий

Он презирал деньги, а они – его. И поэтому Георгий Беляев всю жизнь был нищим (нищий воистину презирает богатство не на словах, а на деле): одевался во что попало и питался чем придется. Но при этом ему было жутко интересно жить, ведь наукой он занимался так страстно, как будто это был вопрос жизни и смерти. В нем была одна характерная черта – чертовская упертость, в чем он меня превосходил. Кроме того, он успел многое повидать. Родившись в Киеве в семье летчика и эвакуировавшись с матерью во время войны в Таджикистан, провел там голодное детство. Танцевал гопака за кусок хлеба на городском рынке. В 16 лет удрал из дома и поступил в Одесское военно-морское училище. Ходил курсантом в кругосветку на огромном паруснике. Причем, был единственным среди курсантов, кто не переносил качку. Его на море мутило даже в штиль. Услышав команду боцмана «лево руля!», бледный Гера героически отзывался «есть лево руля!» и метал харч в левый рукав, а после команды «право руля!» бравый курсант отвечал «есть право руля!» и блевал в правый рукав (извиняюсь перед нежными читательницами за такие подробности, но факты есть факты). Это было одной из причин, почему после окончании училища Беляев служить не пошел, а поступил на физфак МГУ. С 5-го курса его выперли за аморалку: связавшись с негритянкой из УДН, танцевал с ней в пьяном виде нагишом ночью у памятника Ломоносову около главного корпуса МГУ, вследствие чего ему пришлось два года преподавать физику в школе на Камчатке. Потом вновь поступил в МГУ, но уже на биофак. По окончании биофака случайно попал в медицинскую лабораторию спортобщества «Динамо», где со своим вредоносным характером быстро надоел начальству, которое отправило его в длительную командировку, с глаз долой, в Биогавань – налаживать научные методы допинг-контроля для спортивной медицины, к которой Гера, увы, не имел никакого уважения. Увлекшись методами как таковыми, забыл про допинг-контроль и с треском вылетел из «Динамо». Из жалости его приютила М.М.Кондрашкина, впоследствии пожалевшая о своем сострадательном порыве, но сначала не чаявшая души в найденном самородке, который начал свою деятельность в Институте с совершения грандиозного открытия (а так поступают все дилетанты-энтузиасты). Суть открытия состояла в том, что многие митохондриальные ферменты якобы способны заменять друг друга. Это было нахальным вызовом всей классической биохимии, согласно которой ферменты очень специфичны. Например, сукцинатдегидрогеназа окисляет только сукцинат, но не глутамат, то есть, как образно говорят биохимики, окисляемый субстрат входит в свой фермент как ключ в замок. Беляев обнаружил будто один «ключ» подходит ко многим «замкам». На семинаре он показал коллегам свои данные, неопровержимо говорящие в пользу схемы «один ключ – много замков». В ходе дискуссии сумел логикой и напором убедить всех в своей правоте. Это был триумф. Но тут случилось нечто: когда семинар закончился и народ повалил на свежий воздух, один из дремавших профессоров очнулся и спросил: «Георгий, а скажите, пожалуйста, субстраты какой фирмы Вы использовали в опытах?». На что Герундий удивленно произнес: «Я брал субстраты Ереванского фермзавода, но – какая разница?». А чуть позже выяснилось, что разница большая: когда Гера взял для опытов импортный субстрат, то никакой «неспецифики» у ферментов он не увидел, вследствие чего с ужасом осознал, что «открытие» было страшной ошибкой, обусловленной присутствием примесей в препаратах Ереванского завода. На что Герундий в сердцах воскликнул «проклятые халтурщики армяне!». И честно проинформировал коллег о закрытии открытия. Коллеги долго-долго смеялись. А Гера с той поры стал тщательным и осторожным. Не случайно ученые являются одновременно и самым прогрессивным, и самыми консервативным сообществом; прогрессивность выражается в виде многочисленных открытий, а консервативность – в виде почти такого же количества закрытий.

С утра до вечера в темной комнате Герундий пялился в микроскоп, восхищаясь красотой микромира и созерцая сказочную жизнь, что творится в лейкоцитах и других клетках, особенно в их органеллах – митохондриях, плохо видимых, ибо микроскоп был плохонький и не позволял разглядеть те частицы, размер которых был меньше микрона. На что я посоветовал: «Герундий, возьми лампочку помощнее». Но когда он сделал это, то оказалось – еще хуже: сильный свет, выходящий из окуляра микроскопа, ослеплял. И тут Гера сообразил, что нужно не усилить освещение, а наоборот ослабить. Достиг он этого весьма остроумно: взял копейку и положил ее на зеркальце под конденсором (получилось классическое темнопольное освещение), в результате чего стали видны мельчайшие частицы, вплоть до 0,1 микрона. Коллеги-биохимики усомнились: разве в световой микроскоп можно видеть частицы, размером меньше длины световой волны (0,4–0,7 микрон)? Они не знали, что ограничение светового микроскопа состоит не столько в размерах частиц, сколько в том, что нельзя различить частицы, находящиеся друг от друга на расстоянии меньше длины световой волны, но ежели расстояние больше, то обнаружить можно даже мельчайшие частицы, хотя, конечно, они имеют искаженный вид из-за аберраций микроскопа. Поскольку Гера был очень наблюдательным, то он увидел многое, чего коллеги не могли или не хотели видеть.

В Беляеве была одна опасная черта: он пренебрежительно пренебрегал опасностью. Тот, кто пытается избегать опасностей, подобен трусливому зайцу, а тот, кто смело шагает им навстречу, становится любимцем богов. Но нельзя этой благосклонностью злоупотреблять. А Гера не знал меры. Он был слишком смел. Смелость – это мужество минус благоразумие. Тропинка благоразумия – удел посредственности; дорога к безумию – судьба гения…

В Гере таилась страсть пробовать себя на излом. Например, как-то раз он на спор проплыл 12 км по реке при температуре 10 градусов. Где-то на шестом километре у него от холода случился почечный приступ. Но он не вылез на берег, доплыл до конца. А спор-то был всего на бутылку пива. Он вообще любил рискнуть. Говорил: «Кто не рискует, тот не танцует. Кто не рискует, тот сидит и тоскует». Например, мог залезть без страховки на какую-нибудь верхотуру – мост или башню – просто так, чтобы плюнуть вниз. Мог сесть за руль мотоцикла в нетрезвом виде. Не боялся ввязаться в дурацкую драку с хулиганами. Гера был склонен к самоуверенности, переоценке своих сил и неоправданному геройству. И однажды от этого случилась беда: у него погиб сын.

Мальчику было 9 лет. Это был жизнерадостный пацаненок, веселый и сообразительный. Но в нем была та же наследственная черта: недооценка опасности. Он носился на велосипеде по шоссе и столкнулся лоб в лоб с автомобилем. Через три дня он скончался. Когда его хоронили, отец и мать молча замерли над безжизненным тельцем. Они были в ступоре от нахлынувшего, но еще не осознанного, горя. Солнечный летний день был равнодушен. Мы, несколько Гериных приятелей, опустили гробик в глинистую яму и забросали комьями земли и дерна.

Самое ужасное заключалось в том, что в гибели сына был виноват, прежде всего, отец: не научил мальчика кататься как следует и не объяснил, что по шоссе ездить нельзя. Более того, сыну было трудно справиться с управлением, поскольку это был огромный взрослый велосипед, не подростковый. Я встретил Геру с этим велосипедом на улице буквально за пару дней до несчастья. Герундий шел радостный, катя велосипед одной рукой. «Наконец-то купил?», – спросил я, так как знал о мечте его сынишки. Беляев отрицательно мотнул головой: «Нет, не купил, денег нет. Вот пришлось взять напрокат, а то пацан буквально задолбал „папа, купи, купи!“». «А не слишком ли велика ему эта бандура?», – с сомнением спросил я. «Ничего, просунет ногу под раму и будет ездить. Пару раз куда-нибудь влепится – быстро научится», – легкомысленно ответил Гера.

Вскоре после первой беды к Гере пришли новые. Уж если беда приходит, то со всех четырех сторон. Заболела дочь: эпилепсия. Отец не мог поверить в случившееся. Пытался объяснить ее припадки школьным переутомлением; не хотел вести к врачам. У него ведь не случайно была поговорка: «Тот, кто хочет быть здоров, пусть плюет на докторов». Но симптомы были столь ясные, что пришлось-таки к медикам обратиться. Другая беда проявилась в том, что жена Геры впала в депрессию, обвинила мужа во всех бедах, хлопнула дверью и уехала в туманную даль. Гера остался с больной дочерью. Через несколько лет бывшая супруга забрала дочь к себе.

Белясомы. Превращение

Жестокие несчастья, свалившиеся на Беляева, не сломали его сходу по одной причине: у Геры был сильный характер. Несчастья укрепляют сильных (но сокрушают слабых). Не время лечит, а работа и воля. Воля – стальная пружина, позволяющая подняться после того, как ты был повержен или даже убит. Чтобы боль от пережитого притупилась, Гера погрузился в науку. И стал потихоньку приходить в себя. Хотя какой-то надлом в нем остался. Он вкалывал как одержимый, стараясь максимально тратить время на реальную работу. Экономить время – любимое занятие таланта (убивать время – любимое занятие посредственности).

Через несколько лет Георгий выяснил, что в живых клетках малюсенькие митохондриальные частицы возникают как бы из ничего, потом вырастают во взрослые митохондрии размером 1–2 микрона, после чего приобретают новые свойства, увеличиваясь при этом до 6 микрон. Эти большие частицы собираются в кучки и затем исчезают. Гера научился выделять 6-микронные частицы из клеток. До него этого никто не делал.

Гера изучал свойства этих больших частиц, но никак не мог придумать им название. Ведь одна и та же вещь, названная по-разному, это уже не совсем одна и та же вещь. Например, если писатель назовет свою книгу «Одержимые делом», это будет просто название книги, а если «Одержимые страстью», то это будет название бестселлера. Сначала Беляев хотел назвать большие частицы митохондриосомами, но это название ему не нравилось: длинно и, кроме того, легко спутать с митохондриями. «Назови их белясомы», – посоветовал я, – «беля» – от твоей фамилии, а «сома» по латыни – «тело». Тут наш приятель Андрей Дрынов не удержался и поправил: «Лучше так: блясомы!». Мы вместе, и даже Гера, уже несколько оправившийся от всех бед, грохнули от смеха. Гера, быстро перестав смеяться, сказал: «Да ну вас на фиг с вашими шуточками! Назову, пожалуй, просто: пост-митохондрии. Тогда сразу будет ясно, что это не митохондрии, а то, что из них возникает. Вот только не ясно: если изолировать митохондрии из клетки, то будут ли они превращаться в пост-митохондрии?».

Однажды Георгий примчался ко мне весь взъерошенный, возбужденный и закричал с порога: «Кеша! Послушай, чего сейчас я в микроскоп видел!». Я не удержался, чтобы не прокомментировать: «Чтобы увидеть то, что и так видно, достаточно иметь глаза. Чтобы увидеть то, чего не видно, нужен разум». Гера не обратил на эти слова никакого внимания и стал рассказывать: «Сижу сегодня в темной комнате, рассматриваю в микроскоп выделенные митохондрии, пытаюсь заставить их превращаться в пост-митохондрии. Ничего не выходит. Я на подобные опыты уже три месяца потратил впустую: менял температуру, рН и прочее – ничего, не превращаются, хоть ты тресни! И вдруг сегодня, ты представляешь, одна митохондрия взяла да и начала бегать как микроб!». Я скептически ухмыльнулся: «Герундий! Это у тебя глюки, от чрезмерного усердия». Гера нетерпеливо махнул рукой: «Да я и сам понимаю, что это какая-то вердыщенка. Но все-таки – вдруг?! Не случайно митохондрии похожи на бактерии: имеют свою ДНК, двойную оболочку, дыхательную мембрану. Ты ведь знаешь гипотезу, что митохондрии эволюционно произошли от бактерий. А вдруг некоторые микробы могут возникать из митохондрий?!». Беспочвенный Герин оптимизм начал меня раздражать, и я изрек: «Гипотезы – мыльные пузыри, радующие легкомысленных. Герундий, кончай пудрить мне мозги. Если тебе охота дурью маяться – пожалуйста. Но выслушивать эти бредни меня уволь. Вместо того, чтобы тратить время на глупости, лучше заверши важное: напиши статью о пост-митохондриях». Глупостью мы называем чье-то действие, которое мы не одобряем.

Гера ушел раздосадованный, что друг не поддержал его энтузиазма. Я не сомневался, что он не последует совету. Тот, кто прислушивается к чужим советам, никогда никого не удивит. Хорошая чужая мысль все-таки не так хороша, как глупая своя. А если посоветуешься со всеми, то окажешься в затруднении.

Через месяц раздался телефонный звонок. В трубке слышался взволнованный голос Геры: «Приходи побыстрее. Увидишь митохондриальные микроорганизмы!». Я нехотя согласился и неспешно пошел в подвал. По дороге встретил Андрея Дрынова, и мы начали обсуждать разные разности. В конце разговора я вспомнил про звонок Геры и поведал Андрею новость. Он рассмеялся: «Это невозможно! ДНК митохондрий в тысячу раз меньше, чем ДНК бактерий». Я попытался возразить: «Микробы и бактерии не одно и тоже. Кто сказал, что речь идет о бактериях? Вдруг из митохондрий могут получаться какие-то небактериальные микроорганизмы?». Андрею захотелось посмотреть на то, чего там странное творится у Геры под микроскопом. Он пообещал вскоре тоже спуститься в подвал.

Когда я наконец пришел, Гера закричал: «Ну, где ты ходишь?! Просил же – побыстрее! Превращение ты уже пропустил. А микробы, возникшие из митохондрий, бегают недолго». Я съехидничал: «Они что – уже все разбежались?». Гера посадил меня за микроскоп. Я взглянул. В поле зрения виднелись точки (митохондрии), их было полсотни, и какие-то кружочки, их было столько же. Все были неподвижны. «Да нет тут никаких микробов», – констатировал я. Гера отстранил меня, глянул в окуляры и огорченно произнес: «Да, теперь не двигаются. А каких-то полчаса назад быстро бегали. Просил же тебя прийти поскорее!». Я не знал, что и думать. С одной стороны, никаких движущихся микробов не было. С другой стороны, я хорошо знал Беляева: он врать не будет. В это время в подвал ввалился Дрынов. Увидев, что микробов нет, он ухмыльнулся и удовлетворенно хмыкнул: «Чудес на свете не бывает». Я возразил: «Чудо это реальность, к которой еще не привыкли. Мы не верим в невероятное до тех пор, пока не увидим, что в это поверили все». Дрынов хитро взглянул на Беляева и произнес с намеком: «Чудеса случаются не там, где их ждут, а там, где их тщательно готовят». Георгий стал растерянно оправдываться: «Ей-богу, всего лишь час назад многие митохондрии превратились в микробы! Не понимаю, почему микробы перестали двигаться».

Спустя две недели Гера позвонил снова: «Они бегают! Давай ко мне побыстрей!». Через пять минут я был у него в подвале. В микроскоп хорошо были видны неподвижные точки и подвижные кружочки. Кружочки быстро бегали взад-вперед, замирали и снова двигались. «Послушай, Герундий! Может, это просто какие-то микробы, попавшие сюда извне? Ты уверен, что они образовались из митохондрий?». – «Абсолютно уверен! Из одной митохондрии – один микроб. Вот взгляни сюда». Гера сместил препарат немного в сторону. Я увидел кучку из точек и кружочков. «Утром в этой кучке были только митохондрии, а теперь, видишь, появилось много микробов. Сначала они неподвижны, потом начинают бегать, а затем снова замирают», – пояснил Гера. Я спросил: «А может это не сами митохондрии превращаются? Может в каждую митохондрию внедряется какая-то ДНК, утерянная разрушившимися микробами? Тогда митохондрия – просто „питательный бульон“. Даже в чистом воздухе и дистиллированной воде всегда можно найти если и не сами микробы, то следы их присутствия, в частности ДНК и белки». Гера возразил: «Во-первых, невозможно объяснить, почему в каждую митохондрию проникает какая-то сторонняя ДНК. Во-вторых, митохондрия окружена двумя плотными мембранами, через которые огромная молекула ДНК не способна проникать. В-третьих, не понятно, почему превращение происходит в строго определенных условиях. В-четвертых, даже если ты прав, всё равно – превращается именно митохондрия, а чья-то ДНК служит только стимулом».

Величайший дар ученого это способность ваять статую истины из обломков разрушенной материи. Исследователь – храбрец, дерзнувший бросить вызов природе, людям, богу и своему невежеству. Каждый настоящий ученый – математик, физик, химик, биолог – подобен божественному творцу. Ученый – тот же поэт, но влюбленный не в чувства, а в смысл. Он всегда пытается что-либо доказать опираясь на одни факты и – вопреки другим фактам. Причем, факты являются фактами не сами по себе, а в силу аргументов. Аргументы Беляева показались мне убедительными.

Ответы «да» и «нет» – из словаря глупца; «всё может быть» – вот фраза мудреца. Поэтому ученые обожают делать невозможное; при неудаче есть оправдание, что это было невозможно, а при удаче есть гордость, что это было невозможно.

Дрынов

Андрей Дрынов был под стать своей фамилии: огромный как медведь, длиннорукий, крупноголовый, со всклокоченной шевелюрой; рожа небритая, глаза болотные, на носу треснувшие очки, напоминающие старомодное пенсне. Одет был обычно в коричневую кожаную куртку, светлую рубашку и широкие темно-синие штаны, заправленные в краги. В таком виде смахивал на интеллигентного анархиста времен гражданской войны. Голова у него была не просто толковая, а светлая. Соображал так быстро и точно, что рядом с ним я чувствовал себя интеллектуальным «черепахом». Между прочим, с годами я убедился, что ум состоит не столько в том, чтобы соображать быстро, сколько в том, чтобы соображать постоянно. Интеллект заключается не в количестве мыслей или быстроте мышления, а в умении каждую мысль додумать до конца.

Андрей никогда ни с кем не спорил, действуя по принципу: проиграть в споре не зазорно; победить в споре – почетно; уклониться от спора – мудро. Андрей никогда никому ни в чем не отказывал. Он всем – сослуживцам, начальникам, друзьям, жене, любовницам – на любую просьбу отвечал примерно так: «Да, конечно, сделаю с удовольствием. Вот только закончу одно небольшое дельце и непременно сразу же возьмусь за Ваше». Человеку становилось приятно, что к просьбе относятся так душевно. Проходили дни и месяцы, но Андрей ничего не предпринимал. Если человек напоминал, Дрынов в самых изысканных выражениях извинялся и клялся выполнить. И вновь не делал. Со временем человек забывал о своей просьбе или находил иной способ решения. К Андрею коллеги относились очень хорошо. Я никак не мог взять в толк, в чем дело? Ведь он сачковал и дурил всех много лет подряд. А я пахал, как трактор, но попал под сокращение. Впоследствии я осознал, что начальников и женщин (и особенно женщин-начальниц) можно удовлетворять не столько исполнением, сколько демонстрацией исполнительности.

Андрей говорил: «Если каждого похвалишь трижды, то и тебя похвалят не однажды. Умный хвалит начальника, полоумный подчиненного, а глупец сам себя. Скажи женщине, что она уродина, а мужчине, что он глупец, и ты услышишь от них правду о себе». Не считайте Андрея подхалимом (подхалимом мы называем того, кто вместо нас хвалит другого). Просто он умел вовремя похвалить любого, хотя бы за пустяк.

Андрей был неплохим другом. Неплохим в том смысле, что не был врагом или предателем и частенько выручал меня. Однажды на праздновании защиты докторской его шефа я наклюкался так, что меня развезло как наши российские дороги по весне. Двигаться не мог, хотя был в полном сознании. Андрюха и Ося потащили меня с банкета под руки. «Не туда. Направо!», – корректировал я маршрут. «Ишь ты, гляди-ка! Он еще и командует!», – удивился Ося, подставивший мне плечо (не зря мудрецы говорят: «Подставляй другим плечо, а не спину»). «Держи его крепче! Смотри не урони!», – приказал Осе Андрюха, поддерживая с другой стороны. Они вдвоем заботливо перли меня на себе через ночной город. Когда добрались до дома, то не нашли ничего лучшего как внести меня в квартиру за руки и за ноги, так как мы вместе – трое обнявшихся поддатых приятелей – никак не могли протиснуться в дверной проем.

С Андреем мы много трепались по науке и около, а летом вместе шабашили на стройках Сибири. В шабашках он никогда не сачковал. Когда мы подымали бревна, то упирался до упора, потел и кряхтел от напряжения. Как-то раз таскали кирпичи. Загружали их в носилки и относили к строящемуся дому. Он нес носилки сзади, наступая мне на пятки. Я, как мог, старался идти с ним в ногу (пинки сзади помогают чеканить шаг). С каждым разом мы клали кирпичей в носилки побольше, чтобы уложиться в меньшее число ходок. Кто взваливает груз на себя, тот крепнет, и потому может взять еще больше, а кто сачкует, тот слабеет, и вскоре уже не может ничего. В конце концов мы так переусердствовали с грузом, что он стал неподъемным. Мы взялись за ручки носилок, но поднять сходу не смогли. Тогда поднатужились и дернули вверх на счет раз, два, три, приподняли! Но тут я почувствовал, что внутри как будто чего-то оторвалось, заныло в груди и закружилась голова. Андрюха тоже аж замычал от перенапряжения и, скрипя зубами, пробормотал: «А вот с натуги как начну сейчас пердеть, вонять и пукать!». Мы тут же с хохотом и грохотом бросили носилки, устало свалились на них, тяжело дыша, отдуваясь и нервно смеясь. Я выдавил сквозь смех: «Андрюха-ха-ха! От метеоризма хорошо помогают какао, шоколад и молоко с блинами. Прими вечерком, а то не дашь никому заснуть». Андрей огрызнулся: «Тот, кто храпит, засыпает первым». «Это придумал тот, кто пердит и засыпает вторым», – грубовато прокомментировал я. И мы повторно грохнули от смеха. Он спросил: «А я не храплю как свинья?» – «Нет, – ответил я, – свиньи не храпят. Ты во сне не храпишь, а повизгиваешь». И мы опять грохнули.

Дрынов был очень хваткий. Хотя мы были почти друзья, но он несколько раз поступал со мной так, что я остро чувствовал это самое «почти». Однажды мне предложили подработку в МГУ. Нужно было вести семинары и практикум для старшекурсников. Я согласился с удовольствием, так как это был неплохой способ подзаработать, совмещая приятное с полезным. Случайно встретив на улице Андрея, я радостно рассказал об этом (вот трепло!). Каково же было мое недоумение, когда мне в МГУ вдруг отказали, сославшись на то, что уже взяли преподавателем другого. Недоумение перешло в изумление, когда выяснилось, что этот другой – Дрынов.

Почему-то Андрей всегда был сексуально озабочен. Весь его рассудок временами перемещался в штаны. Он любил женщин вообще, но ни одну в частности. Кто любит женщин, тот не насытится ни одной. У ловеласа сердце находится ниже пояса. Андрюха не мог спокойно пройти мимо любой юбки. Каждую смазливую особь в момент знакомства начинал осыпать комплиментами: «Красавица! Афродита! Королева!». Эта примитивная чушь действовала безотказно. У Андрея была поговорка: «Хвали мужчин за ум, а женщин за красоту, и в их глазах ты всегда будешь самый умный и красивый». Причем, восхищался он женщинами совершенно искренне: расплывшись в похотливой улыбке и пуская слюни предвкушения.

Почему женщины обожают выслушивать комплименты? Потому что у всех слепых, как известно, тонкий слух. Комплименты подобны ароматным духам, к которым женщины даже не принюхиваются, а пьют залпом, трясясь от возбуждения, как алкаши от барматухи. Каждую женщину Андрей при знакомстве спрашивал: «Тр@хнуться не интересуетесь?». Не знаю, получал ли он когда-нибудь по физиономии, но во многих случаях получал, что хотел. Обычно ограничивался одной-двумя встречами. Ловелас – одноразовый шприц многоразового пользования. Бабник – романтик промежности. У Дрынова были две любимые поговорки: «У всякого свой вкус и свои прибабахи: кто любит баб, а кто вздохи-ахи» и «От греха воздерживается тот, кому уже всё равно». Андрей поучал: «Знаешь, Кеша, какие есть три бесценных сокровища у мужчины? Жена, любовница и много женщин. Хочешь соблазнить женщину? Тогда подари ей сочный комплимент, букет цветов и пачку презервативов, а юбку она задерет сама». Он так и приходил на свидания: в руках цветы, в штанах презервативы.

Дрынов считал, что самое лучшее – это соблазнять жен приятелей: быстро, удобно и никаких обязательств. «Жена друга – самая перспективная любовница, а своя жена – самая неперспективная. Любовный треугольник – всего лишь частный вид многоугольника», – любил говорить он. Если муж узнавал об измене жены и приходил выяснять отношения, Андрей, улыбаясь, говорил ему: «Твоя супруга – просто класс! Хвалю твой выбор. Кстати, она говорила, что обожает тебя. Просто на нас с ней помутнение нашло. Извини. С кем не бывает!». Муж глубокомысленно чесал в затылке, мучительно раздумывая: то ли поблагодарить за комплимент, то ли дать в глаз? Дрынов дружественно добавлял: «Мы с тобой – два берега у одной реки». Обычно всё заканчивалось мирно. Андрей смущенно изображал угрызения совести. Как говорится, когда у шкодливого кота наконец заговорила совесть, он с ней спорить не стал, поскольку к тому моменту был уже и сыт, и удовлетворен. Когда кто-нибудь говорил Дрынову о том, что он ведет себя непорядочно, он усмехался: «Я порядочный: меня порядком интересуют женщины».

АТФ и странные флуктуации

Работа по ЭВС в митохондриях шла своим чередом. Я обнаружил, что под действием света мощной лампы в митохондриях возникает синтез АТФ (как в хлоропластах листьев на солнце). Это был интересный результат. Надо сказать, что идея о возможности появления АТФ при освещении митохондрий была высказана не мной. Это предсказание сделал один американский физик. В его теоретической работе была развита гипотеза о том, что в ходе переноса электронов в дыхательной цепи митохондрий происходит высвобождение энергии в виде колебательных квантов; эта энергия могла бы расходоваться на синтез АТФ, частично уходя в тепло. Биохимики не восприняли эту гипотезу. А мне она была понятна до очевидности. Причем, я сообразил, что энергия нужна не для самого акта синтеза, а для десорбции АТФ с фермента в раствор.

Обнаружить «фотосинтез» АТФ в митохондриях мне удалось далеко не сразу. Сначала столкнулся с двумя проблемами. Первая заключалась в том, что митохондрии способны синтезировать АТФ без света, в темноте. Этот процесс, хорошо известный биохимикам, осуществляется за счет энергии субстратов. Я подавлял темновой синтез АТФ охлаждением и изымая субстраты. Так была решена первая проблема.

Вторая проблема оказалась сложнее. В ходе опытов обнаружилось, что концентрация АТФ в темновой суспензии митохондрий непредсказуемо изменялась на 20–30 % от опыта к опыту. Эти странные «флуктуации» очень мешали. Когда я поведал о них Осе Фишкину, тот воскликнул: «Да ведь это у тебя такие же флуктуации, которые изучает профессор Семен Яковлевич Шмунь!». Я побежал в лабораторию Шмуня, но он был как назло в отъезде. Тогда я разыскал в библиотеке журналы со статьями Шмуня и стал читать. Оказалось, что много лет назад Шмунь открыл флуктуации АТФ в белковых препаратах из мышц, а потом обнаружил, что флуктуации присущи многим ферментам. На первый взгляд всё выглядело убедительно. Шмунь считал, что ферменты участвуют в коллективном взаимодействии, синхронизирующим их активность. Попервоначалу я восхитился трудоемкостью экспериментов и смелостью идеи.

Однако чем больше я читал и анализировал, тем больше набирали силу сомнения. Во-первых, смущало то, что контрольные опыты были проведены Шмунем не корректно. Во-вторых, в статьях не было сведений о температурном режиме; а ведь непостоянство температуры может вызывать разброс в скорости. В-третьих, флуктуации имели место только при «точечных» измерениях; при непрерывной же регистрации реакций никаких флуктуаций не наблюдалось. И, наконец, в-четвертых, статистическая обработка данных была недостоверна. Шмунь пользовался статистикой как юнец презервативом: торопливо и бездумно. Он словно задался целью продемонстрировать, что статистика – самая точная из лженаук.

Настоящий ученый не перестает удивляться достижениям природы; невежда же торопится удивить мир собственными достижениями. Каждый торопливо кует свою Нобелевскую премию. Все спешат… А ведь известно, что дальше всех уйдет тот, кто не спешит. Что делается впопыхах, не живет в веках. Что делается наспех, вызывает смех.

Шмунь слишком торопился всех удивить. Не случайно лишь на 20-м году исследований выяснилось, что флуктуации присущи не только ферментам, но и обычным химическим реакциям; например, наблюдался разброс скоростей при окислении красителем аскорбиновой кислоты.

Я повторил опыт Шмуня с красителем и аскорбатом. В итоге выявилось несколько причин разброса: неоднородность распределения красителя и аскорбата в воде при их смешивании; температурные флуктуации в малом объеме из-за нагрева приборной лампой; конвекция тепла; дискретность из-за «порога чувствительности» прибора. Более того, в своих опытах с суспензией митохондрий я нашел те же причины разброса уровня АТФ и постарался устранить их. Флуктуации исчезли.

Я собрался идти к Шмуню разбираться, но его опять не оказалось на месте. Он всё время где-то заседал и выступал. Вообще в науке есть эдакая категория «почетных научных артистов», ежедневно курсирующих с конференции на юбилей, с юбилея на семинар, с семинара на презентацию, с презентации на лекцию, забросивши реальную работу. На этих мероприятиях они неустанно вещают о своих «открытиях» – метят территорию, как дворовые коты, ревностно шипя на конкурентов или наоборот лестью превращая конкурентов в соратников. Как правило, они шустро кучкуются и образуют мафиозные структуры, удерживающие в своих руках всю научную и административную деятельность институтов. Именно про таких говорят: «Толпа ученых затоптала истину и двинулась дальше…».

Наконец мне удалось застать Шмуня на конференции, посвященной юбилею академгородка. От каждого Института речь держал директор, рассказывая о достижениях. От нашего Института почему-то докладывал Шмунь. Львиную долю времени он потратил на живописание своих «флуктуаций». Его речь звучала так, что именно этот «феномен» и есть главное достижение Института. Меня это покоробило. Когда после доклада начали задавать вопросы, я заявил: «Уважаемый Семен Яковлевич, мягко говоря, переоценивает роль своего „феномена“. И вообще это не феномен, а артефакт». Обрисовал ситуацию и озвучил результаты своих проверочных опытов. Аудитория забурлила. Председательствующий, ссылаясь на нехватку времени, приостановил дискуссию и объявил следующий доклад.

Планетарнологический фактор икс

Впоследствии Шмунь выдвинул новую сногсшибательную идею: существует планетарный космический «фактор икс», синхронизирующий любые процессы: биологические, химические и даже радиоактивный распад! Если ученый постоянно выдвигает сумасшедшие гипотезы или ставит бесконечные однообразные опыты (как это много лет делал Шмунь руками своих лаборанток), значит, ему не хватает времени на осуществление мыслительного процесса. В наше суетное время некоторые ученые продвигаются вперед столь стремительно, что думать им уже некогда.

Я многократно выступал на семинарах с опровержениями, но Шмунь был непотопляем, как всё то, что плавает на поверхности… Размышляющие ныряют в неизведанные глубины; поверхностные барахтаются в лужах. Шмунь со своими «планетарнологическими флуктуациями» барахтался бодро и шумно. Однажды после очередной баталии со Шмунем ко мне подошел один из его сотрудников и шепнул: «Викентий! Пойдемте, я Вам сейчас кое-что покажу». Он привел меня в кабинет Шмуня, открыл ключом сейф и достал оттуда кипу оттисков статей некоего Мураямы на японском языке и их переводы на английский. Я взглянул на заголовки и ахнул. Все статьи были посвящены флуктуациям и «фактору икс», их вызывающему, причем, опубликованы они были в японских журналах давным-давно. Шмунь хранил их в сейфе и никогда никому не показывал. Его сотрудник обнаружил их случайно, когда искал спирт и наткнулся в столе на ключ от сейфа. Он вручил мне оттиски, сопроводив это такими словами: «Даю только на сегодня, пока шефа нет. И, пожалуйста, Викентий, никому ни звука обо мне!».

В первых статьях Мураяма описал флуктуации в биологических и химических системах. Сначала искал «фактор икс» внутри самих систем, а потом вовне, вплоть до космоса. Однако в конце концов пришел к тривиальному выводу, что «фактором икс» являлся нагрев растворов солнечным светом, когда пробирки стояли на окне.

Как-то раз Шмунь организовал конференцию, посвященную «флуктуациям». В первый день он сделал блестящий доклад, столь увлекательный, что у публики дух захватило. Он показал такую массу данных, что у неискушенного слушателя непроизвольно возникла уверенность, что вот, вот оно эпохальное научное открытие! Когда после доклада Шмуня я принародно спросил про Мураяму, Семен Яковлевич на мгновение лишился дара речи, но, быстро оправившись, заявил: «Мураяма – великий ученый, предвосхитивший мое открытие». В тот же день он сделал доклад «памяти Мураямы», в котором поведал биографию «великого японского ученого», положившего свою жизнь на поиски космического «фактора икс». С тех пор Шмунь стал в своих статьях ссылаться на Мураяму.

Публика на той конференции собралась экзотическая: все энтузиасты, все в оппозиции к официальной науке, почти все с периферии. Доклады были про «фактор икс», влияние звезд, телепатию, телекинез, лозоходство и т. п. При массе амбиций уровень образования у большинства участников был очень низким, а стремление к познанию океана знаний – минимальным. Как говорится, если кружкой зачерпнуть из океана, для нее это будет достаточно.

К примеру, один старичок пафосно поведал с трибуны публике, что музыка вызывает рост растений. Из зала к докладчику посыпались деловые вопросы: какая лучше – попсовая или классическая, лирическая или патриотическая? И т. д. и т. п. и п.б. (сокращение «п.б.» означает «прочая бредятина»). Я не удержался и невинно спросил: «Какова была мощность музыкальной аппаратуры?». Докладчик удивился: «А зачем Вам это нужно знать?». Я ехидно заметил: «Это не мне нужно знать, а Вам. Аппаратура мощностью свыше 100 ватт заметно нагревает за день воздух в закрытом помещении. А Вы ведь работали в небольшой теплице…». Тут на меня зашикали из зала. И председательствующий Шмунь объявил перерыв.

После перерыва некая экзальтированная особа из Томска долго и с жаром рассказывала слушателям о том, что солнечная активность влияет через «фактор икс» на протекание химических реакций. Когда же я спросил ее, с какой точностью термостатировались пробирки, она искренне удивилась: «А какое это имеет значение?». Я пояснил, что скорость химической реакции, как известно из уравнения Аррениуса, зависит от температуры, и поэтому температурные флуктуации неизбежно служат источником разброса скоростей. Она наивно воскликнула: «Ой, Вы меня извините! Я по образованию не химик, а зоолог: не знаю, что такое уравнение Аррениуса». Это был, что называется, полный приезд. Шмунь на правах председателя тут же закрыл дискуссию. А спустя год эта энтузиастка по его протекции защитила в нашем ученом совете кандидатскую. Кстати, вероятно именно эта особа послужила прообразом героини фильма «Солнечный ветер». Это увлекательнейший телесериал. Но основан на лженаучной интриге о влиянии «икс-фактора» Солнца на химические реакции. Почему лженаучной? Потому что игнорируются известные научные знания: об активации реакций светом, теплом, радиацией.

Однажды после очередной стычки со Шмунем ко мне подошли два инженера, Получертов и Иванчук, проводившие для него измерения флуктуаций радиоактивности. Они заявили, что ручаются за достоверность своих измерений. Я напросился посмотреть. Придя к Получертову, убедился, что он правильно проводит измерения в режиме совпадений (это когда свечение, вызываемое одной пролетающей радиационной частицей, детектируется двумя фотоумножителями одновременно). Однако я обратил внимание на то, что фотоумножители не были термостатированы. Получертов отреагировал спокойно: «Вот кондиционер; поддерживает в комнате постоянство температуры». Я заметил: «Но ведь он держит среднюю заданную температуру, периодически то достигая ее, то уходя на 0,1 градуса. А включенные в комнате приборы имеют мощность около киловатта; от них происходит конвекция нагретого воздуха…». Получертов тут же сообразил, о чем речь. Он взял два ватника и накрыл ими фотоумножители. Флуктуации исчезли. А в это время Иванчук на другом приборе нашел еще три причины «планетарнологических флуктуаций радиоактивности»: сетевые наводки, дрейф аппаратуры и некорректность статистической обработки данных. Когда Иванчук и Получертов сообщили обо всем Шмуню, тот заявил: «А я уверен, что измерения были вами проведены правильно!». И продолжил свои публичные выступления, как ни в чем ни бывало.

Иванчук до сих пор пытается дискутировать со Шмунем. Весь смысл его жизни– припереть Шмуня к стенке; и расстрелять из крупнокалиберного пулемета. А тот отбрыкивается и отнекивается. Выкручивается, как угорь. В общем, им обоим не скучно.

Шмунь с неизменным пламенным энтузиазмом вещает с трибуны смачные анекдоты из истории науки. Чем более история лжива, тем более увлекательна. Правдивые истории скучны, как моросящие дожди. Семен Яковлевич решительно навешивает ярлыки: кто был хороший, а кто гад, по принципу «кого захочу – как снег обелю». Чем дела хуже, тем речи зажигательней.

Вопреки расхожему мнению о том, что ученые ищут истину, на самом-то деле, как правило, ищут не истину, а подтверждение своим бредовым догадкам. Но настоящие ученые, набив себе шишек, находят объяснение в столбах и граблях, а не в круговращении планет и движении звезд, как делают астрологи и шмунь-подобные. Данные Шмуня по флуктуациям радиоактивности были опровергнуты публикациями физиков из Дубны и Санкт-Петербурга в журнале «Успех физики».

Почему со Шмунем произошел столь печальный казус? Ведь он являлся неординарной личностью, природным умницей, энтузиастом науки. Я вижу три причины в нем самом: торопливость, жажда славы и непрофессионализм. Чем меньше профессионализма, тем больше оптимизма. Слава приходит к тому, кто громко бьет в барабан. Были также две внешние причины: нежелание коллег тратить время на перепроверку и попустительство со стороны высоких покровителей. И, конечно, была одна объективная причина: природа любит поводить чудаков за нос; тем более, когда нос длинный.

Сокращение

При изучении «фотосинтеза» АТФ в митохондриях я делал много контрольных опытов. Один из них был в том, чтобы показать отсутствие возникновения АТФ на свету в «дохлых» митохондриях. С этой целью я поместил митохондрии на шпатель и стал снизу нагревать на горящей спиртовке. Этот опыт оказался роковым. Не для опыта роковым, а лично для меня: кто-то из коллег тут же накапал Кондрашкиной, что Никишин поджаривает митохондрии. Она была вне себя от ярости; ее чуть кондрашка не хватила. Она относилась к митохондриям как к живым организмам. В ее глазах я совершил кощунство. Кроме того, открою вам секрет, она была женой Шмуня…

И она решила покончить со мной. Для этого как раз сложились все обстоятельства. Во-первых, дирекция Института по указивке Президиума Академии проводила очередное сокращение штатов. Во-вторых, представители дирекции выразили неудовольствие по поводу моих выступлений против Шмуня. В-третьих, Мыранов по болезни лег в больницу, перепоручив все дела своей жене, энергичнейшей женщине, которой давно надоело наблюдать в лаборатории мою самодеятельность.

Как-то утром жена Мыранова положила мне на рабочий стол бумажку, в которой были сформулированы предстоящие задачи, для выполнения под ее началом. Они не имели никакого отношения к тому, чем я занимался раньше. Я спросил: «Почему так вдруг? Без обсуждения? А Вы с Петром Геннадиевичем это согласовали?». Она благостно засмеялась: «Всё согласовано. И даю Вам полезный совет: немедленно приступить к выполнению». Полезный совет – то, что доставит удовольствие удаву, но может повредить кролику.

Я не хотел быть проглатываемым кроликом и решил всё выяснить, пойдя в больницу к Мыранову. Он встретил меня в приемном покое; взял фрукты, сухо поблагодарил (благодарность – чувство, испытываемое удавом к съеденному кролику). И, отведя глаза, промычал: «Есть мнение, Викентий, что Вам пора работать не в одиночку, а в коллективе». Я нахально ответил: «Килограмм мнений не перевесит грамма знаний. Меня волнуют знания, а не мнения. Разве может коллектив рожениц совместными усилиями родить ребенка? Между тем, многие чудаки верят, что открытия рождаются коллективами». Он промямлил, что есть приоритеты, но ЭВС туда не входят. Мне показалось, что он что-то недоговаривает. Впоследствии выяснилось, что он знал, что меня подают на сокращение. Не зря говорят: скажи мне, кто над шефом подшутил, и я скажу, кого сократят.

По Институту на сокращение было подано 18 человек. Из них 16, припертые к стенке, подали заявление по собственному желанию. Меня тоже стали уговаривать сделать это. Отказался. Состоялось заседание ученого совета. На нем выступил директор И.В.Ицкий и заявил, что вот, дескать, есть два упрямца, которые не написали заявление и теперь отнимают у занятых людей драгоценное время. Поскольку первый упрямец был как раз из директорской лаборатории, то Ицкий с него и начал. Портрет упрямца был таков: глуп, своенравен, бесперспективен. Упрямец вышел на трибуну и начал оправдываться. Ученый совет проголосовал за сокращение. Против был только Биркштейн, бесстрашно заявивший, что сокращаемый – кристально честный человек и что такого он готов взять к себе. И взял-таки. И через несколько лет тот защитил докторскую. Вот вам и «бесперспективный».

Когда начали обсуждать меня, слово взяла Кондрашкина. Выступала мучительно долго и эмоционально, выпучивая глаза и патетически восклицая об ужасных издевательствах Никишина над живыми митохондриями. В ее интерпретации мой портрет был поразительно похож на упрямца из директорской лаборатории. Когда она закончила, Ицкий удовлетворенно крякнул и призвал: «Ну, давайте голосовать!». Тут кто-то из членов совета напомнил, что (по протоколу) сокращаемому должны дать слово. «Да к чему тут церемонии разводить!?», – поморщился Ицкий, но все-таки дал мне 5 минут. Я вышел на трибуну и, проигнорировав выпады Кондрашкиной, сформулировал суть своей работы и показал опубликованные статьи. Ученый совет начал совещаться. Зал был полон, народ замер; почти все в зале были на моей стороне. У нас любят пожалеть гонимых. Все ожидали, что сейчас на мою защиту встанет очень смелый Биркштейн или чрезвычайно порядочный Шмунь. Но мало кто знал, что у них обоих на меня был зуб, причем, у каждого свой. Воцарилась тихая пауза. Мне вдруг вспомнилась фраза из «Маугли»: «Кто защитит человеческого детеныша?». Пауза затянулась. И тут встал профессор Эйтис: «Послушайте, коллеги! Я что-то не понимаю: как можно сокращать такого молодого энергичного сотрудника? Зачем вообще нужен наш Институт, если в нем не будет таких, как Никишин?». Зал взорвался аплодисментами. Ицкий растерялся и разволновался: «Я вижу, тут образовались разные мнения, но мы должны провести сокращение, как положено, а не устраивать спектакль! Давайте голосовать! Кто за сокращение?». И первый поднял руку. Некоторые члены совета тоже подняли. «Ну, давайте, поживее!», – поторопил Ицкий. Поднялась еще одна рука. «Что ж, кто против?», – многозначительно спросил директор. Несколько рук отважно поднялось. Остальные сидели, уткнувшись взором в колени. «Воздержавшиеся?», – раздраженно спросил Ицкий. Воздержались семеро. Сокращение не состоялось. Зал встретил это овациями.

Лестное предложение

После заседания ученого совета ко мне подходили люди, часто незнакомые, поздравляли и выражали поддержку. Один из них предсказал тоном пророка: «Вы, молодой человек, далеко пойдете!». Кондрашкина тоже подошла и уважительно изрекла: «А Вам, Никишин, оказывается, хребет не сломать!». «Майя Михайловна, а зачем – ломать?», – усмехнулся я и подумал, что если удав не сожрал кролика, это вовсе не из-за отсутствия аппетита, а просто пасть не сумел пошире раскрыть.

Из лаборатории Кондрашкиной мне пришлось, конечно, уйти. Надо сказать, справедливости ради, что Майя Михайловна вовсе не была удавом или монстром. Она была фанаткой: обожала митохондрии, яростно вступала в научные баталии, круто руководила кучей сотрудников и аспирантов, активно пропагандировала использование субстратов в медицине. При этом ходила в старой кофте и рваных чулках, не обращая внимания на имидж. Всё это внушало уважение. Но наука есть наука; в ней важны не уважение или неуважение, не симпатии или антипатии, а объективные истины. Кстати, спустя сколько-то лет Кондрашкина была вынуждена признать, что облучение митохондрий светом – занятие отнюдь не бессмысленное. Она заинтересовалась фотодинамической терапией рака и направила ко мне своих сотрудниц для консультации. В науке это типичнейшая ситуация: сначала ломают хребет, а потом, если не сломали, идут за помощью.

Через месяц после несостоявшегося сокращения меня вызвал к себе на беседу директор. Это было странно. Он был слишком крупной фигурой, чтобы тратить время на какого-то там младшего научного сотрудника. Когда я вошел в кабинет, Ицкий дружественно протянул руку, усадил меня в кресло напротив и озарился приветливой улыбкой: «Викентий Леонидович! Вы произвели на меня очень хорошее впечатление на заседании. Не подумайте, что я хотел Вам зла. Просто из Президиума пришла разнарядка. Кого-то нужно было сокращать. И я рад, что всё так счастливо обернулось. Теперь у меня к Вам есть деловое предложение». Я удивился: «Ко мне? Какое?». Ицкий выдержал паузу и веско заявил: «Нужно сделать биологический регенератор кислорода для подводных лодок. Дам Вам людей, закупим оборудование, сделаем макет и будем иметь финансовую поддержку от Минобороны». «Но ведь я никогда не занимался этим!», – изумился я. «Ну, так займитесь!», – широко улыбнулся Ицкий. «Но нужно сначала хотя бы ознакомиться с темой, почитать, подумать. И, кроме того, жалко бросать то, что уже наработано», – нерешительно возразил я. Директор встал, давая понять, что беседа окончена, и резюмировал: «Даю неделю. Ознакомьтесь. И напишите краткий проект».

Конечно, предложение от директора было не просто лестное, но сулило завидные перспективы. В случае успеха. Если же не справлюсь, у Ицкого появится повод от меня избавиться. При любом раскладе директор выигрывал. Отказаться от его предложения? Уклониться? Сделать вид, что согласен? Рискованно. С научным флибустьером такого ранга, как Ицкий, «сыграть в поддавки» не выйдет. Я начал «ковырять» предложенную тему. Литературы по теме было мало, причем, многое шло под грифом «секретно». Я читал, размышлял, делал прикидки. В итоге пришел к выводу, что биорегенератор будет слишком громоздким, энергоемким, непродуктивным и экономически не выгодным в сравнении с химическими регенераторами. Я почувствовал, что меня пытаются втянуть в авантюру, и написал отчет, в котором дал критический анализ проблемы, а в конце заключил, что в нашем Институте начинать работу по биорегенератору нецелесообразно. Решать проблемы можно двумя способами: преодолевать или пренебрегать. Первый способ – самый почетный, второй – самый эффективный.

Настучав текст на печатной машинке, я отнес его секретарше в приемную директора. Понимал, что отнес свой приговор. И мрачно ожидал, что Ицкий меня вызовет, устроит разнос и как-то накажет или даже уволит. Прошла неделя, но никакой реакции с его стороны не было. Оказалось, что как раз в эти дни его сняли с работы за административные нарушения. Это меня спасло.

Милена

До того как мы познакомились Милена один раз была в законном браке и два раза в гражданском. Женщина втайне всегда мечтает о браке, даже когда находится в браке или уже пять раз была в браке. Если девушка жениха выбирает слишком долго, то замуж выйдет уже в раю.

Известно, что женщина радуется дважды: первый раз – когда выходит замуж, второй – когда муж уезжает в командировку. Поэтому от каждого из трех любимых мужчин у Милены осталось по ребенку. Старший учился в третьем классе, средний в первом, а младший ходил в детсад. Она гордилась своими мальчуганами: беленьким старшим, черненьким средним и рыженьким младшим. Милена стеснялась своего вычурного имени, а потому звалась просто – Мила. Она была старше меня на пять лет. Она была среднего роста, крепкая, скуластая, с серыми глазами и чувственным ртом. Длинные русые волосы собраны на затылке в пучок с хвостиком. Она была натуральная хохлушка, в высшей степени женственная. Как выразился облизывающийся Дрынов: «Она такая сладкая и с такой фигурой, что ей лучше было бы родиться грушей». На что я добавил шутливо: «Фигурой женщина напоминает грушу, в которой ищем мы родную душу».

Мои отношения с Миленой долго были платоническими, а точнее – служебными. Когда-то она закончила харьковский авиационный институт, а в биологическую лабораторию попала случайно и поэтому шарахалась от таких слов как «дезоксирибонуклеиновая кислота» как лошадь от автомобиля. Мне пришлось быть для нее на первых порах ходячим биологическим справочником. Частенько мы перескакивали в беседах от ДНК к житейским темам, ходили вместе обедать в буфет. Однажды летним вечером я вызвался проводить Милену домой. Во мне помимо симпатии уже созревала любовь. Любовь – гремучая смесь инстинкта и воображения. Любовь всегда заблуждение; но не минуй никого из нас это волшебное заблуждение!

Вечер был теплый, тихий, томный. Во дворе 9-этажного дома, где Милена жила, была детская площадка. Когда мы проходили через двор, Мила вдруг предложила: «А давай, Викентий, прокатимся с горки!?». Двор уже обезлюдел. Поэтому некому было видеть странную картину: два взрослых человека залезают на детскую горку. Мила села у края и скомандовала: «Давай вместе!». Я послушно плюхнулся сзади, деликатно стараясь не касаться своей спутницы. Она обернулась: «Держи меня!». Я ватными руками дотянулся до ее талии. Мы оттолкнулись и «на пятой точке» скатились. Внизу ткнулись в кучу песка. Я быстро встал и подал Миле руку. Она приблизила свое лицо к моему и проворковала: «Кеша, ты такой чистый…». Я смущенно стал отряхивать со своих джинсов песок со словами: «Да нет, я весь в песке».

Мы подошли к подъезду и сели на лавочку. Стало совсем темно. Я нерешительно привлек к себе Милу и поцеловал. Она прижалась к мне. Я был поражен своим достижением. Мила села ко мне на колени. Ее решимость меня смутила. Я вообще не люблю в женщинах напор и чрезмерную инициативу. Но тут Милена впилась в меня поцелуем буквально как пиявка. В это время в прогалах туч проглянула луна. В ее мерцании лицо моей подруги высветилось бледно-землистым пятном с закрытыми глазами. Как гоголевская панночка-ведьмочка. Мне стало как-то не по себе. Мила открыла глаза и увидела, что я смотрю на нее настороженно. «Ты что?», – спросила она, облизывая губы. «Извини», – буркнул я, вдруг охладев. «Нет, это ты извини. У меня на мужиков матка выпадает, – нервно засмеялась она и добавила многозначительно, – Со всеми вытекающими последствиями…». От этих слов мне стало противно. Я быстро распрощался и ушел.

Через неделю мы случайно встретились на улице. Вид у Милены был удрученный. «У тебя проблемы? Могу помочь?», – спросил я, чувствуя как в груди снова затеплилась нежность. Она посмотрела на меня внимательно и произнесла задумчиво: «Кажется, я сделала вчера большую глупость…». Я не посмел спросить, какую именно глупость, так как почувствовал, что она не захочет об этом говорить. Впоследствии я узнал от Милы, что она, истосковавшись по мужской ласке, привела домой одного бабника, получила долгожданный оргазм и тут же с отвращением выставила этого плэйбоя за дверь со словами: «Спасибо, больше не надо», подумав при этом: «Одним козлом меньше». Женщина радуется любовнику два раза: когда приходит и когда уходит. Кстати, про любвеобильную женщину принято говорить с презрением: «ну и сук@!», а про любвеобильного мужчину обычно говорят с восхищением: «ну и кобель!». Двойной стандарт.

Почти по Гоголю

Однажды Милена пригласила меня к себе домой. Своих мальчишек спровадила к подруге. На Миле была болохонистая куртка. Под ней она была совершенно нагая. Это открытие я сделал, когда в прихожей снимал ботинки, а Мила стояла надо мной с тапочками в руках. Я наклонился, развязывая шнурки, а подняв глаза офонарел. В прихожей было сумрачно, но всё же были видны не только крепкие ножки, но и то великолепие, к которому они прикреплялись. Я замер с разинутым ртом. Мила, смеясь, обняла меня: «Кешенька, соображай побыстрей, кто из нас двоих мужик – ты или я». И тут она разделась до самых вечных ценностей.

Мила была женщина страстная, опытная. В ней бурлила южная украинская кровь. Она быстро сумела превратить меня из рядового диванного флегматика в передового постельного бойца. Успеху способствовали два фактора. Во-первых, Милена была словно спелый персик. Ее бедра сводили меня с ума. Она шутила: «Ну, Кеша, после меня ты будешь ухлестывать только за такими дамами, у которых попка – центр тяжести». Боги и женщины знают всё наперед. Кстати, бывают ли женщины, которые всегда верны, это спорный вопрос, но то, что женщины всегда правы, это бесспорно. Во-вторых, наши телесные откровения подпитывались моей любовью и желанием Милены заниматься любовью. Любовь – взлет на вершину блаженства минуя ступени благоразумия. Страсть сильней рассудка из-за того, что рассудок помещается в мозгу, составляющим лишь 3 % веса тела, а страсть заполняет всё тело. Благоразумие – глупое качество скучных людей. Между мужчиной и женщиной должно быть страстное влечение, иначе это не любовь, а панихида. Но в бурных реках страстей нас подстерегают ненасытные крокодилы желаний. Пасть крокодила гостеприимна и открыта для всех. Раз уж крокодил открыл пасть, то найдет, кого проглотить.

Немаловажным фактором, привязавшим Милу ко мне, было то, что ее пацаны радостно приняли меня за своего. Старший просил: «Дядя Кеша, помоги решить задачку!». Помогал. А младшие требовали: «Дядя Кеша, почитай сказку!». С радостью читал. Однажды, когда сказки затянулись до полуночи и младший попросил еще: «Расскажи: жили-были три поросенка…», я не выдержал и брякнул: «Хороший шашлык получился из трех поросят». Старшие засмеялись, а младший заплакал.

Детишки постоянно тащили домой всякую живность: котят, щенков, жуков… Но мать всё это безжалостно ликвидировала. Когда она начинала на эту тему возмущаться, дети уговаривали: «Мамочка, ну не ругай нас! Жуки ведь такие красивые!». Она в сердцах восклицала: «Сколько ж можно домой всякую гадость тащить!? Вот ремень сейчас достану…». Я в шутку поддакивал Милене: «Знайте, дорогие дети, что плохие слова лучше хорошей порки». Тут она переходила от сердитости к смеху: «Правильно, Кеша. Убеждением можно добиться большего, чем угрозой, а ремнем – еще большего. Дети чувствуют, если их порет человек с принципами».

В квартире жил только один зверь – большой черный таракан, гроза детей. Ребятишки были замечательные: умненькие, бойкие, открытые. Мне вообще общаться с детьми обычно комфортно. Замечу попутно, что разница между детьми и взрослыми не в килограммах и сантиметрах, а в уровне искренности. Искренние не подозревают других в неискренности. Дети от природы правдивы. Как говорится, дети и боги предпочитают правду. Дети часто фантазируют, но лишь до тех пор, пока взрослые не приучат их врать.

Милена захотела выйти за меня замуж. Вообще говоря, женщины бывают только двух сортов: замужние и мечтающие о замужестве; при этом первые ругают свое замужество, а вторые свое одиночество. Почему женщины избегают одиночества? Потому что сами себе они не интересны. Все незамужние с завидным мужеством мечтают о замужестве (мужество это то качество, которым мы больше всего восхищаемся в женщинах). Мужчина женится на женщине, потому что он ее любит; женщина выходит замуж по той же причине: что он ее любит. Мы с Миленой были близки почти год (после ухода от Лиды), и я любил, но связывать себя браком не спешил. Почему? Боялся потерять обретенную свободу. Холостяк – человек, женатый – полчеловека; незамужняя – полчеловека, замужняя – два человека. Кстати, одинокая вызывает сострадание, одинокий – зависть.

Женщина выходит замуж за Васю лишь потому, что мечтает о Грише и никак не может женить на себе Петю. Помни, женщина: всех мужчин на себе за один раз не женишь! Я был не единственный, кто приходил к Милене. Иногда у нее на кухне посиживали и другие; например, мой основной конкурент – сосед из того же дома. Он приходил под разными предлогами: то книжку взять почитать, то трешку на бутылку стрельнуть до получки, то еще что. Он, как и я, был биофизик, причем, постарше и поопытней. Умный и обаятельный. И язык подвешен что надо. Так что, как ни крути, он был соперник серьезный. Мы с ним за Милу как бы состязались. В то время я еще не понимал, что мужчинам не стоит соперничать, ибо женщины больше всех любят самих себя; такова их природа.

Единственное, что перевешивало чашу весов сердца Милены в мою сторону, было то, что сосед был алкаш. Если быть точным, он был еще не совсем алкаш. Но Мила своим проницательным женским взором видела, куда его несет. Не знаю, были ли у них близкие отношения. Я был так доверчив и так влюблен, что мне даже не приходила в голову крамольная мысль о вечной актуальности гоголевской Солохи.

Любую последовательность событий можно выразить двумя междометиями: сначала «ух!», потом «ох!». Дальнейшие события заставили меня задуматься. Виновником этого стал, однако, не злополучный сосед, а другой ухажер. Как-то я пришел к Милене поздно вечером без предупреждения. Она удивилась моему появлению и, позевывая, провела на кухню. Дети в комнате уже спали. Я извинился за поздний визит и стал объяснять причину. В это время в дверь позвонили. «Подожди здесь», – попросила Мила, пододвинула мне табурет и пошла открывать. Я услышал мужской голос. Через минуту Мила вернулась, сунула мне в руки большую чашку и скомандовала: «Попей чайку, а я скоро приду». – «Ты куда-то уходишь?». – «Нет. Только выйду ненадолго в коридор. Пришел один случайный знакомый. Не хочу пускать его домой». Я заварил чай, налил в чашку, положил три куска сахара и стал медленно помешивать ложечкой, философски наблюдая за круговращением чаинок на поверхности. За входной дверью слышались приглушенные голоса, но я не прислушивался, поглощенный созерцанием того, как чаинки сначала вращаются по кругу, а потом, теряя скорость, собираются в центре. Очень похоже на солнечную систему: планеты кружат по орбитам, постепенно стягиваясь к Солнцу.

Выпив чашку, налил вторую. Шум за дверью стал громче. Я услышал голос Милы: «Перестань!». Я подошел к двери. Послышался игривый мужской тенорок: «Разве ты не хочешь убедиться, что я мужчина?». Мила крикнула: «Прекрати!». В ответ раздалось: «Не строй из себя целочку!». Послышалась возня. Я распахнул дверь. Финальная сцена из гоголевского «Ревизора» – ничто в сравнении с моим появлением. Милена и ухажер застыли в позах, которые великий Николай Васильевич вряд ли был в силах описать. А я попробую. Представьте себе роскошную панночку с распущенными длинными русалочьими волосами, полнокровную от избытка сил и раскрасневшуюся от излишка разнообразных чувств. Ясные очи сверкают гневом и готовы к слезам, алые губки полны презрения, грудь вздымается от волнения, белые рученьки в ямочках возмущенно упираются в плечи обидчика, а непослушные пышные бедра сами льнут к этому нахалу. Ухажер тоже был хорош: весь взъерошенный, красный от натуги, с бледными пятнами на лбу от любовного переполнения, глаза шальные, рубаха расстегнута, галстук на плече, пиджак в левой руке, правая рука – на талии панночки. Две пары глаз уставились, будто я был привидением или космическим пришельцем. Два рта – в изумлении распахнуты настежь. Надо сказать вам, любезные моему сердцу читатели, что и сам я был изумлен не в меньшей степени. Но поскольку душа из моего тела в тот момент не вылетела и, значит, не могла разглядеть меня со стороны, то ничего определенного о своем тогдашнем внешнем виде сказать не могу. А выдумывать не хочу. Пусть выдумками занимаются те, кому вспомнить нечего. Я пришел в себя первым и спокойно предложил ухажеру: «Пойдем, поговорим». Он, отпустив Милу, отрицательно мотнул головой: «Еще чего! У меня что – нет права прийти к знакомой женщине?!». В это время Милена тихонечко скрылась за дверью. Я ответил с нажимом: «У тебя есть право к женщине прийти, но нет права ее оскорблять!». «Бл@дь?», – переспросил он, ухмыльнувшись. Оскорбление – последний довод негодяя. Я ударил его по лицу. Он схватил меня за руку и стал выворачивать. Я стукнул его другой рукой в нос. Он охнул, но тут же ухватил меня за рубашку и дернул. Рукав порвался. Наплевать! Не стоит обращать внимание на то, на что не следует обращать внимания. Я ударил его в грудь. Он обхватил меня, пытаясь бросить. Наверно забавно это выглядело со стороны: сцепились два умника, один из которых пытается боксировать, а другой бороться. Как потом выяснилось, мой соперник был неплохой спортсмен: самбист, лыжник, пловец. На его стороне были сила и опыт, на моей – молодость и характер. Ему удалось-таки, подставив подножку, швырнуть меня на пол. Но я успел после падения выставить вверх ноги, упереться сопернику в живот и крепко прижать его к стенке коридора. Он тяжело дышал, и из разбитого носа на его белую рубашку капала кровь. На шум выбежали соседи. Ухажер ушел, оборачиваясь, выкрикивая угрозы и вытирая кровь носовым платком.

Возврата нет

Доверие и нежность – как лепестки розы: одно неосторожное движение – и шипы уже вонзились. Мила потеряла мое доверие. А чувство нежности к ней в моей душе стало замещаться жалостью. Милена, несомненно, была моей «половинкой», но только подгнившей, к сожалению.

Одна из подружек Милы как-то, уже после истории с ухажером, спросила: «Викентий, а когда же вы с Миленой поженитесь?». Не знаю, сама ли подружка сгорала от любопытства или это Мила попросила провентилировать ситуацию. Не люблю, когда в душу настырно лезут в валенках; поэтому отшутился: «Женитьба – замена порывов души навыками тела. Если бы мужчина женился каждый раз, когда влюбился, то и разводиться бы ему пришлось ежедневно. Если бы я женился на каждой женщине, которая хотела выйти за меня замуж, то сейчас мог бы быть обладателем небольшого гарема». Ответ мой был встречен удивленным взлетом бровей: «Вы с Милой так долго дружите… Не пора ли пожениться?». Я немного разозлился от такого беззастенчивого нажима и сурово изрек: «Если уж жениться, то на такой, чтоб не хотелось застрелиться».

Не сомневаюсь, что подружка передала Милене этот разговор, ибо сразу после этого Милена пропала на две ночи, поручив ей своих пацанов. Я спросил ее: «Где Мила?». Та тут же ее заложила: «Ночует у отца младшенького сына». У меня потемнело в глазах. Несколько дней ходил, как замороженный. Мир вокруг стал холодным и пустым. Нет преступления страшнее измены. Вы можете возразить, что есть: убийство. Ерунда. Умереть человек рано или поздно всё равно должен (если не выпьет волшебный эликсир). А вот изменившая женщина убивает бессмертное: она убивает любовь. Любовь подобна азартной карточной игре, в которой всё ставится на кон; остановиться в ней невозможно, и в ней не существует никаких правил, кроме одного: мухлевать и жульничать нельзя.

Раскаяние бывает трех видов: со слезами, без слез, без раскаяния. Через пару недель, когда я уже очухался, на пороге лабораторной комнаты вдруг появилась раскаявшаяся, но бодрая Милена: «Привет, Викентий! Как поживаешь?». Я ответил философски: «Дни заполнены, но жизнь пуста». Мила мило улыбнулась. Помолчали. «У тебя не найдется хорошего учебника по молекулярной биофизике?», – спросила она, не выдержав затянувшейся паузы. Протянул ей книгу. Она выразила радостную благодарность: «Спасибо большущее. Почитаю, а завтра принесу. Ладно?». Я заметил: «Тут 500 страниц. Вряд ли ты прочтешь даже за неделю». Она пришла через два дня, ничего не прочитав. Возвращая книжку, ждала, что я что-нибудь скажу. Я молча поставил книгу на полку. Мила обронила проникновенно: «Что ж. Пока. Лучшего человеческого отношения я не встречала». И стремительно ушла, махнув лисьим хвостом.

Гэля. Спор с Бубрецовым

Победить женщину – в этом нет славы. Быть побежденным женщиной – в этом есть позор. Хочешь быть победителем – избегай женщин. Без женщин жить скучно, но жить для них – глупо. Именно такие слова сказал бы какой-нибудь древний грек, глядя на мое самочувствие. Я был побежден, разбит, раздавлен. Вспоминая Милену, уныло думал: «Сначала я ее добился, потом она меня добила».

После разрыва с Миленой мне было противно даже думать о женщинах. Но так уж устроена природа мужчины, что избыток гормонов рано или поздно толкает его на поиск очередной принцессы. Я начал поиск в Казани, куда поехал на научную конференцию. Там встретил Гэлю – миниатюрную умненькую татарку, ничуть не похожую на восточную женщину. У нее были светлые волосы, курносый носик, серые глазки и стройные ножки. Гэля потчевала меня татарскими сладостями, названия которых так же невозможно запомнить, как латынь. А я угощал Гэлю конфетами, вином и своими очередными научными идеями. Через неделю уехал и написал Гэле письмо. Она ответила, что рада будет снова встретиться, так как вскоре собирается в Москву в связи с подготовкой к защите кандидатской.

Я встретил Гэлю в Москве на Казанском вокзале. На ней была коротенькая кожаная куртка, из-под которой волнительно топорщилась пышная юбка. Рыбу ловят удочкой, собаку булочкой, а мужчину юбочкой.

Я стал водить Гэлю по музеям, а она меня по институтам, где работали ее оппоненты. Кроме того, мы посетили лабораторию Бубрецова, где я раньше делал диплом. Бубрецов пообещал написать Гэле отзыв.

Я поведал Бубрецову о своих последних изысканиях. Суть результатов сводилась к тому, что молекула, находящаяся в ЭВС, способна передать энергию другой молекуле только при контакте их электронных облаков, при столкновении. Этот вывод противоречил не только тем результатам, которые получал Бубрецов, но и общепринятому мнению, что энергия может легко перескакивать с молекулы на молекулу на расстояние 100 ангстрем. Я показал Бубрецову свои данные. Он долго рассматривал графики и придирчиво выспрашивал о деталях эксперимента. Я подробно рассказывал и объяснял. Бубрецов заволновался: «Наши данные пгямо пготивоположны». Я попросил: «Покажите их, пожалуйста». Он обиделся: «Викентий, ты что – не вегишь мне?». Я уперся: «Верю, но, как говорится, не доверяй своим двум чутким ушам, а верь единственному кривому глазу». Однако Бубрецов свои данные не показал, а снова начал смотреть мои. Наконец, не найдя ошибки, заявил: «Это пгосто частный случай. Не более чем стганное исключение, которое жаждет стать пгавилом». Я возразил: «Мы обычно пытаемся свести всё к законам и правилам, ибо это дает чувство удовлетворения упорядоченностью бытия; однако реально сталкиваемся только с примерами и исключениями. Использование правил – скорее исключение, чем правило. На правила нужно смотреть всего лишь как на речные бакены, обозначающие нужный курс». Бубрецов разозлился: «Твои данные пготивогечат основам науки. Значит, они ошибочны». Спор начинается с недоразумения, переходит в ожесточение и заканчивается остервенением. Я рассердился: «Это не случайные наблюдения, а специальные опыты. Я привел Вам факты. Они не противоречат основам, а лишь уточняют некоторые существенные детали». Факты это булыжники, которые спорщики швыряют друг в друга до тех пор, пока у обоих хватает воображения. У Бубрецова аргументов не было, и он бодренько прокартавил: «Кто знает основные пгинципы, тому факты не помеха». Поскольку наша дискуссия перешла от конкретики к философии, то я перестал спорить. Прекращает спор тот, кто устал.

Был уже поздний вечер, и нам с Гэлей предстояло тащиться в Биогавань, чтобы наутро вновь ехать в столицу. Узнав об этом, бубрецовский аспирант Миша Спицин предложил свою квартиру: «Ночуйте сколько хотите. Я сегодня уезжаю в командировку. Вот ключи». Мы обрадовались такому обороту, поблагодарили Мишу и поехали. В просторной спицинской квартире поужинали принесенными с собой бутербродами и разошлись на ночь по разным комнатам. Вскоре из-за двери раздался голос Гэли: «Викентий, ты спишь?». «Нет. А ты?», – задал я дурацкий вопрос. Короче говоря, мы тут же перебазировались в общую постель… Всё было бы прекрасно, но оказалось, что пышная юбка ввела меня в обман; прелести Гэли оказались более чем скромными. Я сумел скрыть свое разочарование и мысленно признал: «Предсказание Милены на счет моей тяги к дамам с тазобедренным центром тяжести сбывается».

Защита Бубрецова

Спустя год мне позвонил профессор Берестов: «Викентий, тут у меня докторская Бубрецова; он попросил прооппонировать. Ты ведь в материале разбираешься лучше; почитай, помоги составить отзыв». «С удовольствием! Бубрецов был моим руководителем», – обрадовано согласился я. Берестов дал мне толстенный манускрипт в синем переплете. Я трепетно открыл и начал читать. Вскоре глаза мои полезли на лоб. И чем дольше читал, тем больше изумлялся. Это была халтура. Никаких сомнений. Единственно, что было не ясно: Бубрецов схалтурил намеренно или просто в спешке наляпал кучу ошибок? Как говорится, все врут или ошибаются.

Основная мысль, которая красной нитью проходила через манускрипт, была абсолютно неверной. Бубрецов утверждал, что с помощью теории переноса энергии ему удается измерять расстояния в клеточных мембранах с точностью выше 1 ангстрема. При этом использовались красители размерами 10 ангстрем. Локализация красителей, движущихся в мембранах и неоднородно распределенных в них, была Бубрецовым оперделена (я не оговорился; он именно оперделил, а не определил) «от фонаря». Диссертация была испещрена математическими формулами, придававшими ей некое наукообразие. Бубрецов декларировал, что сумел измерить толщину биомембран с точностью 0,1 ангстрем! И весь этот бред сопровождался «доказательствами», представляющими на самом деле кучу артефактных курьезов и заведомой неправды; 600 страниц брехни. Ложь способна в какой-то степени заменить правду во всех сферах жизни, кроме одной – науки. Никакой модели, проверенной опытом, в диссертации не было. Не зря ученые в шутку говорят, что фундаментальная теория выражается одной строкой, прикладная – статьей, а никчемная – диссертацией.

Закончив чтение, я позвонил Бубрецову: «Евгений Геннадиевич! Мне Берестов дал почитать Вашу докторскую. У меня возникла масса вопросов. Есть большое сомнение в основном постулате о точном измерении расстояний в живой клетке». В ответ услышал: «Викентий, мне сейчас некогда. Чегез месяц защита. Давай побеседуем после». Тогда я высказался в более резкой форме: «Такую работу нельзя защищать. Когда покажу конкретные замечания, Вы поймете». «Не собигаюсь ничего подобного обсуждать», – отрезал Бубрецов и бросил трубку.

Тогда я позвонил Володе Червенко, который часто бывал у Бубрецова, и попросил передать тому мои замечания. Напечатал на машинке рецензию в пять страниц и отдал. Ни ответа ни привета. Кто не отвечает на нашу критику, вызывает подозрение (а кто отвечает на нашу критику, вызывает раздражение). Я укрепился в мысли, что Бубрецов не ошибается, а врет. Тогда я отправил рецензию в ученый совет МГУ, принявший диссертацию к защите. Никакой реакции.

Дождавшись дня защиты, поехал в МГУ. Народу в зале было полно. Бубрецов сделал блестящий 40-минутный доклад, с показом цветных слайдов с рисунками, таблицами и формулами. Доклад заслужил овации. Это не новость, что если пройдоха сулит золотые горы, ему аплодируют.

Когда секретарь стал зачитывать отзывы, оказалось, что отзыва от Никишина нет. В ответ на мой вопрос секретарь заявил, что ничего такого в ученый совет не приходило. Я разозлился и попросил слова. Председатель разрешил и пригласил на трибуну. В течение получаса, безжалостно утомив аудиторию, я живописал те ошибки, которые имелись в диссертации. Когда закончил, воцарилось молчание, прервавшееся свистом и возмущенными криками бубрецовских соратников. Шум стоял немалый. Это не новость, что когда ученый рассматривает проблему по-честному, критически, то его освистывают. Хочешь быть услышанным? Тогда отбрось все доказательства. Хочешь быть осмеянным? Тогда доказывай.

Посовещавшись с членами совета, председатель объявил перерыв. Ко мне подошел профессор Юрьев: «Привет, Викентий! Я внимательно слушал твою речь. Ты во многом прав: диссертация слабая, сырая. Я советовал Бубрецову защищать не этот материал, а другой, по применению красителей в медицине. Но он меня не послушал». Я кивнул: «Правильно. Владимир Андреевич! Диссертацию нужно снять с защиты». Юрьев возразил: «Видишь ли, Викентий, диссертация и диссертант не одно и то же. Откапывая ошибки, не закапывай того, кто ошибся. Не тычь другого в ошибки, а похвали за то место, где их нет, и ошибку он исправит сам. Противоречить другим это путь невоспитанности; противоречить самому себе – вот путь мудрости». Я пояснил: «Задолго до защиты я предложил Бубрецову обсудить диссертацию, но он не захотел. Решил скрыть свои ошибки. А кто пытается скрывать ошибки, вместо того, чтобы исправлять, понаделает ошибок еще и еще».

Юрьев перевел разговор в другую плоскость: «Согласись, Викентий, что Бубрецов много сделал для применения люминесценции в медицине. Он человек увлекающийся, энтузиаст. У него много заслуг. И поэтому он достоин присуждения докторской степени. Он искренен в своем увлечении. А во мнениях зачастую важна не истинность или ошибочность, а искренность. Мнения сходятся благодаря доброжелательности и вопреки доказательствам». На что я ответил: «Бубрецов не просто ошибается. Он лжет! Я не считаю возможным закрывать глаза на его халтуру. Что же касается доказательств, то их у него нет». Юрьев пожал плечами и отошел.

После перерыва председатель дал слово Бубрецову для ответа. Тот вышел на трибуну и начал свою речь: «Глубокоуважаемый пгедседатель!». Прозвучало это как «Ваше Величество!». У Бубрецова было испуганно-нагловатое выражение лица и уверенный тон. Далее он продекламировал следующее: «Уважаемые члены совета! Не буду отнимать у вас вгемя, гассматгивая каждое из замечаний Никишина. Эти замечания можно газделить на два типа: пгавильные, но не существенные и существенные, но не пгавильные. На пготяжении многих лет моя лабогатогия занимается люминесценцией в биологии. Нами получены пгинципиально новые гезультаты, котогые пгедставлены в диссегтации. Я глубоко пгизнателен пгофессогу Владимигу Андгеевичу Югьеву за поддегжку нашей габоты». На этом Бубрецов кончил свою речь, даже не коснувшись существа дела. У болтуна ответ вопросу не товарищ.

Я не удержался и выкрикнул: «Евгений Геннадиевич, Вы не ответили ни на один вопрос!». Председатель махнул рукой, что, дескать, поехали дальше, и предоставил слово Юрьеву. Тот вышел на трибуну и стал рассказывать, какой Бубрецов хороший человек и как его любят коллеги. А еще Бубрецова очень уважает медицинская наука. И далее в том же духе. О самой диссертации Юрьев даже не обмолвился.

Потом стали выступать оппоненты. Первый был некий математик, ничего не смыслящий ни в физическом эксперименте, ни тем более в биологии. Он радостно обратил внимание присутствующих на то, что диссертант развил его (то бишь оппонента) теорию, а значит Бубрецов молодец. Вторым вышел некто Ю.А.Морозкин (кстати, лучший друг Биркштейна, с которым я ранее схлестнулся). Бубрецов недавно выполнил с Морозкиным совместную работу, поэтому меня не удивило, что этот оппонент заявил о выдающемся и приоритетном характере диссертации.

Третьим выступал Берестов. Он начал свою речь так: «Рассмотрим, не спеша, одну сущность с десяти сторон, а рассмотрение десяти сущностей с одной стороны оставим торопливым». В отличие от предыдущих ораторов, он подробно проанализировал фактический материал и сделал дюжину серьезных замечаний. Некоторые из замечаний совпали с моими. Тон Берестова был сердитый. Всем было видно, что он от диссертации не в восторге. Однако в заключение он резюмировал, что несмотря на сделанные замечания диссертант всё же заслуживает присуждения ученой степени, так как проделана большая работа.

Ученый совет проголосовал «за». Все поздравили диссертанта с успехом. Секретарь с деловым видом стал складывать в стопочку всяческие бумаги и документы (официальные бумаги придают пустым делам отпечаток важности). И тут «вдруг» у него в папке среди прочих отзывов обнаружился мой. Меня вся эта жульническая игра разозлила и я написал письмо в Высшую аттестационную комиссию (ВАК). Никакого ответа не последовало. Как потом выяснилось, Морозкин был членом экспертного совета ВАК и сумел ловко замять дело.

Сейчас, когда после этой истории прошло много лет, я вижу, что ни в одной современной книге или статье бубрецовская теория переноса энергии реально не используется. Она умерла в день защиты. Бубрецов вскоре перестал заниматься фундаментальной наукой и ушел в область медицинской фармакологии. И, по слухам, сделал там много полезного.

Надцы

Однажды я договорился с Владимиром Червенко, жившем в соседнем городке, о том, чтобы поехать летом на месяц в шабашку, подзаработать денег. В условленный день приехал к нему домой. Червенко, увидев меня на пороге с рюкзаком за плечами, удивился: «Ты куда собрался? В турпоход?». «В какой еще турпоход? – изумился я, – Мы же договорились ехать в шабашку». «Ах, черт! – хлопнул он себя по лбу, – Забыл! Извини. Погоди, сейчас только рюкзак найду». По его тону я понял, что он действительно забыл, а не придуряется. Его мама и бабушка заволновались: «Володечка, куда это ты собираешься?». Он объявил им, что едет на заработки, так как обещал. Они попытались отговорить, но он упрямо стал искать рюкзак. После полуторачасовых безрезультатных поисков было решено, что надо пойти в спортивный магазин, купить новый. Пошли. Рюкзак взяли добротный. Пока мы ходили, бабушка напекла пирожков и приготовила кучу другой снеди на дорогу. Пока складывали в рюкзак еду и теплые вещи, наступил вечер. Ехать было уже поздно.

Утром мы отправились на электричке в Москву. «А в какое именно место едем?», – вдруг спросил Володя. «В Сибирь», – коротко ответил я. Володя засомневался: «А не слишком ли там будет холодно?». – «Чудак, летом там жарко. И, главное, всегда можно найти работу». «А может лучше поехать в Крым?», – предложил он. «Мы же не на отдых едем. Все шабашники едут в Сибирь», – стал я его убеждать. «Давай сделаем так. Возьмем карту и ткнем пальцем. Куда попадем, туда и поедем», – предложил он. Сколь ни абсурдной казалась мне такая идея, но другого способа договориться не было. В киоске на вокзале в Москве купили карту СССР. Страна была огромная. Володя зажмурил глаза и, поводив указательным пальцем, ткнул. Слава богу, палец попал в Тобольск, а не в Ялту.

В Тобольске мы долго ходили по строительным конторам, но ничего подходящего не было. «Может, вернемся?», – засомневавшись в успехе предприятия, спросил Володя. «Ага, пешком. На обратный билет денег ведь нет», – выдвинул я аргумент. Вскоре нам повезло: в деревне Надцы нужно было построить котельную. Деревня находилась недалеко от Тобольска и тоже стояла на берегу Иртыша. Когда мы приехали, оказалось, что с деньгами у заказчика туговато. Я предложил вернуться в Тобольск, но Володя не согласился и стал торговаться с заказчиком. В конце концов, сумел худо-бедно договориться.

Нам выделили под жилье комнату в бараке и выдали лопаты, ведра, молоток и ножовку. Лопатами мы размешивали в огромной бадье опилки с песком и цементом, заливали эту смесь водой, а затем ведрами наливали полужидкий опилобетон в опалубку. Опалубку в виде передвижных щитов делали из досок, плотно подгоняя доски друг к другу, чтобы не было щелей. За ночь опилобетон схватывался. Поутру снимали опалубку и переставляли выше. Работали с утра до вечера, без выходных. Через две недели были готовы фундамент, стены и пол. Оставались потолок и крыша. Фундамент и пол сделали бетонный, с гравием, без опилок.

Мы сильно измотались. Один раз у моего напарника пошла носом кровь. Володе пришлось полежать, запрокинув голову. После этого он заныл: «На потолок и крышу нам еще две-три недели понадобится. Может, хватит? Возьмем деньги за сделанное и – домой!?». – «Нет, нельзя работу бросить. Во-первых, не получим премиальные, а во-вторых, деревне без котельной зимой будет туго. Если ты устал, то отдохни пару дней или поезжай один». Он не уехал, но продолжал ныть. Я не удержался и воскликнул: «Что ж ты ноешь над работой, словно мулла над усопшим?!». Тут он снова стал трудиться в полную силу. С потолком и крышей мы справились за неделю.

Получив расчет и премиальные, мы решили уехать назавтра, а в последний день отправились за грибами. Белых грибов в тех местах была тьма, особенно на другой стороне реки. Один из деревенских переправил нас на лодке на другой берег и заверил, что вечером будет ждать. Мы углубились в лес. Комаров тоже была тьма. Стоило остановиться на месте, как туча кровопивцев облепляла с ног до головы. Володя сломал ветку и стал обмахиваться. Комары озверели. Я стал быстро двигаться между деревьями, так что комариная туча следом не поспевала. Когда я наполнил грибами рюкзак и ведро, у Володи было только полведра. Начало смеркаться. Приятель вытащил компас и указал, в какую сторону нужно идти к реке. Я засомневался: «Это ведь совсем не туда, откуда мы пришли». Володя был уверен в обратном. Начали спорить. Наконец я согласился: «Ладно, давай по компасу». Лучший способ доказать свою правоту в споре – предоставить спорщику свободу действия. Мы долго шли по лесу. Стемнело. Мы с трудом разбирали путь. «Еще немного, скоро придем», – бодренько бормотал Володя. И мы шли еще, уже в полной тьме. «Ну что, Иван Сусанин, заночуем на деревьях?», – съязвил я и молча повернул назад. Володя поплелся за мной. Уже в кромешной тьме мы вышли на берег точно в том месте, где зашли в лес. На другой стороне Иртыша виднелись огоньки деревни. Кричать было бесполезно: никто не услышит; ширина реки здесь огромная. Комаров поубавилось, так как стало зверски холодно. Мы поняли, что к утру задубеем. Через час увидели баржу, идущую нашим берегом. Стали орать изо всех сил и махать руками. Нас заметили. Баржа причалила, и нас перевезли.

Назавтра до станции нужно было ехать на автобусе, который ходил только раз в день. Мы загодя подошли к зданию сельсовета. До отправления было еще полчаса. А в это время на станцию собрался грузовик. Несколько местных решили ехать на нем. Мы упросили захватить и нас. Грузовик пополз по проселочной дороге. Пошел дождь. Мы спрятались в грузовике под тент. Дождь усиливался. Скоро он превратился в ливень. Машина, натужно ревя, ползла по грязи и хляби. Мы рисковали не успеть к поезду. Вскоре заметили, что нас медленно нагоняет автобус. Он бойко вихлял по грязевым колдобинам. Дороги у нас в стране с колдобинами, чтобы регулировать скорость движения.

Когда автобус почти настиг нас, он завалился. Мы забарабанили нашему водителю по крыше кабины. Грузовик остановился. Под шквальным ливнем лежал на боку несчастный автобус. Мы молча глазели. Никому не охота было вылезать из-под тента под ледяной поток. Наш шофер высунул на миг голову из кабины и крикнул: «Ну что?!». Все молчали. «Ладно, давай поезжай!», – скомандовал шоферу один из пассажиров. Остальные промолчали. Грузовик двинулся. Дополз до станции буквально за минуту до отхода поезда. Мы с Володей влетели в вагон и уселись у окна. Дождь всё лил и лил. Мы избегали глядеть друг другу в глаза.

Спустя год я напомнил Владимиру про случай с автобусом. Он удивился: «Какой еще автобус? Не было такого!». «Как это не было?! Перевернулся автобус, на котором мы должны были ехать!», – горячился я. Все эти годы меня мучила совесть, что не помог тем, кто там был. Пытался самооправдаться тем, что мы с Володей опаздывали на поезд и что мы не врачи, и что авария была не опасной, и что вылезти под ливень означало простудиться, и что все, кто сидел в грузовике, поступили как и мы. Ладно, хватит. Приберегу свои оправдания для входа в Рай. Совесть можно успокоить, но нельзя пристрелить. Совесть, будь мне другом, а не палачом!

Правдолюбие, обращенное к себе – благо; правдолюбие, обращенное к другим – зло. Я попытался напомнить Володе подробности, но он только рассердился и заявил, что история с автобусом – просто выдумка. На этом наша дружба кончилась. Считается, что залог дружбы – правда; но это не правда. По реакции Червенко я понял, что он действительно ничего не помнит. Его мозг услужливо вычеркнул из памяти этот неприятный эпизод. Интересная эта штука – мозг. Странная эта штука – совесть. Хотя совесть является самым строгим судьей, она же является самым ловким адвокатом. Не зря говорят, что чистая совесть поддерживается плохой памятью.

Баку. Железный Феликс добродетели

Ее звали Инга. Она была старше меня на два года, но выглядела очень молодо. Мы познакомились в Баку на молодежной научной конференции (вот для чего, помимо науки, существуют конференции!). Жарким августовским днем около входа в гостиницу стояла, с недовольной миной на лице, красивая девушка в костюме сафари, облегающем великолепную фигуру. Пышные русые волосы были рассыпаны до плеч. Высокий лоб, мягкий овал лица, проницательные светло-карие глаза, изящный ротик, ровные зубки, гордо вздернутый носик. В ней чувствовалась порода. Так и оказалось. Судя по древу предков, в ней смешалась кровь русского адмирала, украинской профессорши, итальянского врача и английской коммерсантки. Она гордилась своим происхождением. Я впоследствии пошутил: «Гордясь предками не забывай, что ты тоже будешь чей-то предок».

Все говорят о добродетели, но я раньше такую даму не встречал. Инга была такая правильная и добродетельная, что в этом чувствовалось что-то нехорошее. Добродетель – порочная наклонность быть лучше всех. Добродетель должна быть кладом, а не знаменем или оружием. Инга была в своей нравственности агрессивна. Строгая нравственность в водовороте жизни – как камера пыток в доме удовольствий. Не зря говорят, что грех лучше, чем добродетель: во-первых, сознание греха смиряет человека; во-вторых, сам грех приятнее; в третьих, грех разнообразит нашу серую добродетельную жизнь. Добродетель – позолоченная медаль сожалений.

Инга была до того разумной, до того высоконравственной, что хотелось влить в нее бутылку коньяка и посмотреть, чего получится. Я так и попытался сделать: купил коньяк и пришел на вечернику в гостиничный номер, где собрались приезжие участники конференции. Пить коньяк она отказалась. Тогда я с одним знакомым прибалтом прикончил бутылку, осмелел и попытался завязать с Ингой беседу, начав с фразы: «То, что жизнь короткая, это еще куда ни шло, но она еще и бессмысленная, а это уже слишком». Инга усмехнулась: «Ну, если переделать крылатые слова Шекспира, то можно сказать так: жизнь человеческая это много шума из ничего. Кстати, чем человек ничтожней, тем мучительней его жизнь». Я согласился, но продолжил грустное излияние: «Жизнь – всего лишь сиюминутная победа невероятного над неизбежным». Инга тоскливо вздохнула и строго молвила: «Неизбежность – слово из лексикона слабаков. Жить надо так, чтоб не хотелось умереть. Конец жизни не смерть, а никчемная жизнь. Жизнь не свеча, а факел». Я мысленно ее расцеловал, а вслух провокационно изрек: «Прошлое – гигантский молох бесконечности; будущее – такой же молох; настоящее – яичная скорлупа между ними. Мы приходим из мрака неизведанного, живем во мраке непознанного и уходим во мрак безвестности. Прошедшее? Его уже нет. Настоящее? Оно исчезает. Будущее? Его пока нет. Итак, мы живем в мире, где на самом деле ничего нет». Инга спросила: «Вы с самых пеленок такой пессимист?». Я парировал: «Оптимистами рождаются, пессимистами умирают. Детский оптимизм сменяется юношеским пессимизмом, взрослым алкоголизмом и старческим маразмом». Инга усмехнулась: «Прошлое должно быть не носовым платочком сожалений, а космодромом надежд». Как это ни удивительно, но впоследствии от этой оптимистичной женщины я заразился пессимизмом.

Инга не долго терпела мое брюзжанье, скорчила недовольную гримаску, молча развернулась и вышла на балкон. Прибалт срочно отправился туда же. Через окно я увидел, как он положил ей руку на плечо. Какова же была моя радость, когда она решительно убрала руку. Я тоже вышел на балкон. Звезды над нами ждали, что же будет дальше. Они сияли так, что дух захватывало и хотелось к ним лететь. Облокотившись о балконные перила, я глубокомысленно молвил: «Перед каждым человеком жизнь хотя бы раз ставит выбор: лететь к звездам или возделывать огород. И почти каждый, считающий себя разумным, выбирает огород. Как говорится, Господь подарил нам Вселенную; а смотреть на нее или на свеклу – это мы решаем сами». Инга загадочно улыбнулась и пошутила: «Свекла не сорняк. Вот сорняку до огорода дела нет». Много лет спустя я осознал, что наши фразы про огород были пророческими и что Инга сыграет тут немаловажную роль. Но тогда, воспаряя к звездам на балконе в Баку, я от ее многозначительной улыбки воодушевился: «Мудрец, глядя на звезды, размышляет о бесконечности Вселенной и вздыхает о бренности жизни, а обыватель размышляет о хорошей погоде и вздыхает, что такая погода не навсегда». Инга заметила иронически-нравоучительно: «О, велик был мудрец, осознавший, что он глупец! Вообще-то мудрый не мудрствует. А погода – любая хороша, лишь бы строго следовала предсказаниям гидрометеоцентра. Вам бы, Викентий, в астрономы податься!». Я отшутился: «Звездное небо даруют нам не астрономы, а поэты. Астроном откроет одну звездочку на небе и всю жизнь кричит об этом на весь мир, а я вечерами открываю коньяк „пять звездочек“ прямо у себя на столе и ничуть этим не чванюсь». Инга усмехнулась, а затем поежилась: «Здесь прохладно». Пока прибалт медленно соображал, как надо реагировать, я снял свой пиджак и накинул ей на плечи. Прибалт в раздумье потоптался на месте и обиженно ушел.

В ходе дальнейшей беседы выяснилось, что именно Инга наладила выделение кроличьего ретикулума на биофаке МГУ, то есть как раз на ее препаратах я делал диплом у Бубрецова. Нас обоих это обстоятельство поразило. Инга тут же взяла надо мной шефство. Именно так. Следила, чтобы не перепил, не свалился с балкона и не поддался пагубному влиянию других девушек. Когда к нам на диван подсел один усатый азербайджанец и стал зазывать меня к себе на дачу (не подумайте чего лишнего; просто он хотел выудить информацию), Инга отрезала, что никуда Никишина одного не отпустит. Тогда усатый пригласил нас обоих. Инга заявила, что к незнакомым дядькам в гости не ходит. Дядька предложил взять всю компанию. Но народ уже так набрался, что предпочитал сидеть или лежать, а не тащиться неизвестно куда. Инга прошептала мне на ухо, что азиаты жутко прилипчивые и что белой женщине вообще невозможно спокойно пройти по знойным улицам Баку: «Каждый клеится, с расстегнутой ширинкой». «А ты бы предпочитала – с расстегнутым кошельком?», – глупо съехидничал я.

Дядька весь вечер крутился около меня, задавая вопросы по биолюминесценции. Инга усердно толпилась около нас и ревниво останавливала его: «Дайте же Викентию отдохнуть!». Я объяснял дядьке, что отсутствие интенсивного свечения вовсе не означает отсутствия ЭВС, поскольку клетки животных обычно не имеют функции передавать световые сигналы, но должны трансформировать ЭВС в энергию разделенных зарядов на мембранах (подобно электрическому конденсатору) или в энергию химических связей (например, в АТФ) или в тепло (для поддержания температуры тела). «А откуда же берутся ЭВС? Вот в зеленом листе, там понятно: на лист падает солнечный свет, который индуцирует ЭВС в хлорофилле. А ведь ткани животных находятся в полной темноте», – недоумевал он. «Для возникновения ЭВС не обязательно нужен свет. ЭВС могут возникать за счет разрыва или образования химических связей», – пояснял я. «Но для того, чтобы разорвать химическую связь и получить при этом энергию, надо сначала затратить энергию на разрыв», – резонно возражал усатый. «Конечно. Нужна энергия активации». – «А где ж ее взять?» – «Для этого есть такая штука как нейтрализация зарядов. Например, сливая вместе кислоту и щелочь мы получаем много энергии (возникает разогрев раствора). Ферментативные реакции в клетке идут при наличии тепловой энергии. Хотя большинство молекул имеют энергию 1 ккал/моль, но многие – 10 ккал/моль и выше. А энергия активации ферментов не превышает 10–15 ккал/моль».

Вечерами после конференции молодежь небольшими группками бродила по бакинским улочкам, рассматривая витрины. Увидев огромное шикарное блюдо с нарисованными фруктами, мы с Ингой скинулись по десятке и купили. Каждый вечер вдвоем гуляли по набережной. Каспийское море излучало в темноте тепло и негу. «А выходи-ка ты за меня замуж», – вдруг на третий день брякнул я, неожиданно для себя самого. «Тебе, умненький, головку на солнышке напекло», – иронично фыркнула она. Я стушевался: «Извини». Инга нравоучительно изрекла: «Когда мужчина предлагает женщине руку и сердце, то под „рукой“ обычно подразумевает свое волосатое тело, а под „сердцем“ – свои низменные желания». Почему красавица должна быть с колючками? А потому же, почему у розы колючий стебелек: слишком много к ней тянется рук. Но всё же «нет» красотки звучит приятней, чем «да» уродки.

Конференция закончилась. В кафе в бакинском аэропорту в ожидании самолета я развлекал Ингу своими афоризмами. По-видимому, перестарался. Когда выдал фразочку: «О, женщина! Пусть твои уста твердят „нет“, а глаза – „да“, но не наоборот», Инга съязвила: «Любая женщина понимает, что на самом деле есть лишь два вида мужчин: глупые и неумные». И многозначительно на меня посмотрела. Я почувствовал, как мои уши запылали от стыда. Решил сменить тему и стал рассказывать о рыбалке: «На Черном море в детстве я ловил с лодки ставриду и кефаль на самодур. Самодур это длинная леска со свинцовым грузилом и десятком пустых крючков, а около каждого крючка привязано селезневое перышко. В воде крючки с перышками блестят, и хищная рыба думает, что это мальки. Когда водишь спиннингом вверх-вниз, то несколько рыбин из стаи попадаются». Инга недоверчиво поморщилась: «Ага, рыбы они ведь дуры. Ловятся, как женщины, на пустое». Тут я не удержался от комментария: «Умная женщина – хорошо; глупая женщина – тоже по-своему хорошо. Умная женщина – та, которая не требует от мужчины быть на высоте ежедневно все 24 часа в сутки». Инга сверкнула сердитым взглядом, поджала губки и демонстративно отвернулась. «Прости. Это ведь просто шутка», – попытался я неуклюже пояснить неудачную фразу. «Ну да, знакомая песня: все бабы дуры!», – резко бросила Инга и отошла за соседний столик.

«Кто обижается на шутку, тот по уму похож на утку», – подумал я. Женщина подобна музыкальному инструменту: настроить трудно, расстроить легко. Беседовать со вспыльчивой женщиной – то же самое, что ворошить пчелиный улей. С другой стороны, хотя у пчелы ядовитое жало, но пчела дает мед (трутень не имеет жала, но и меда от него не дождешься). Инга была типичная пчелка. Я понял, что с ней нужно быть поаккуратней в словах. И захотел как-нибудь загладить свою вину. Вышел из зала аэропорта и, рискуя попасть в кутузку, сорвал у входа несколько цветочков с клумбы. Вернувшись, вручил букетик Инге. Она бросила его в мусорную корзину. Я был уничтожен. И понял, что не случайно Инга на биофаке МГУ была старостой курса и носила кличку Железный Феликс.

Женщина смахивает на птичку, когда знакомится, и на танк, когда уже знакома. Инга мне разонравилась. В самолете мы сидели молча. Она глядела в иллюминатор. Я пялился на стюардессочку, которая зачем-то долго талдычила пассажирам об аварийном запасном выходе. Глупая! Куда ж мы выйдем-то без парашютов!?

Когда прилетели в Москву, Инга вдруг приветливо заговорила со мной, как будто ничего не случилось. Оказалось, что ее никто не встречает и нужно помочь с неподъемным чемоданом. Я допер чемодан до автобуса, потом до метро, снова до автобуса, потом до дома на Ленинском проспекте, донес до квартиры, сухо распрощался и уехал, не взяв у Инги ни телефона, ни адреса. Вскоре я позабыл о ней. Но она не забыла меня.

Инга приезжает в Биогавань

Сколько бы вы ни дарили женщине цветов, ни уверяли в своих чувствах, ни прыгали с моста… ничто это не окажет никогда такого мощного эффекта как одно лишь магическое слово: «замуж». После Баку прошло две недели. И на пороге моей квартиры неожиданно появилась Инга (кстати, только неожиданные события составляют жизнь). Под мышкой у Инги было зажато огромные бакинское блюдо. «Вот, ты забыл у меня. Это твое», – заявила она, протягивая блюдо. «Да нет. Хотя мы покупали его вместе, но оставили тебе. Мне оно ни к чему». Инга упорно хотела, чтобы я взял блюдо. Я отнекивался, но понимал, что сопротивляться бесполезно. В это время подошла моя мать. Она восхитилась и блюдом, и той, которая его привезла. «Вы кто?», – спросила мать. «Человек», – с достоинством ответила Инга. «Ну, человек, заходи и давай вместе будем пить чай!», – пригласила мать. За чаем женщины разговорились и уже не обращали на меня внимания. Я вышел, оделся и незаметно ушел в Институт.

Каждая женщина в душе – актриса, причем, играет она для себя самой с не меньшим упоением, чем для окружающих. Вернувшись вечером, я с удивлением застал двух подруг – молодую и молодящуюся. Они обе по натуре были склонны к блефу. Каждая превосходно играла свою роль и обе были в восторге друг от друга. Вообще, как известно, восторженность может проистекать от молодости, от избытка чувств, от трезвого расчета.

Инга произвела на матушку самое лучшее впечатление, а та с энтузиазмом продемонстрировала ей мои детские фотки и умудрилась вспомнить, как непросто дались ей роды. Гордилась тем, что рожала после тридцати и что мучилась три дня и три ночи, и что весь цвет города принимал участие в ее судьбе. Почти каждая женщина воспринимает свои роды как чудесное событие, рассказ о котором должен всех изумлять.

Вечерело (прошу прощения за книжный штамп, но короче и лучше не скажешь). Оказалось, что Инга прибыла в Биогавань, переправившись с противоположного берега на попутной лодке, и теперь ей надо вернуться обратно к родителям, снимающим дачу в деревне на том берегу. «Куда же ты поедешь на ночь глядя, Ингочка!? Оставайся. Место есть. Мы освободим Кешину комнату», – предложила мать. Инга охотно согласилась. В итоге она осталась на целую неделю, поскольку нашелся благовидный предлог: в Биогавани началась конференция по биомембранам.

На конференции мне нужно было вывесить стенд. Времени было в обрез, и поскольку Инга обмолвилась, что хорошо рисует, я попросил ее помочь оформить стенд. Привел Ингу в лабораторию, усадил за свой письменный стол, дал лист ватмана, фломастеры, карандаши, клей и распечатанный текст, а сам ушел по делам. Вернувшись через час, я застал Ингу в сильном раздражении. Она успела нарисовать на ватмане только заголовок. «Здесь невозможно работать. Каждые пять минут кто-нибудь заходит и начинает меня отвлекать», – сердито отметила она. Как потом выяснилось, весь лабораторный контингент, причем не только женский, сгорал от любопытства (что это за красотку привел к себе Никишин?) и поэтому вереницей валил поглазеть. Каждый здоровался, спрашивал Ингу, кто она, откуда и почему здесь, и тому подобное. Инга под конец озверела и стала ехидно спрашивать входящих: «У вас тут сумасшедший дом каждый день или всегда?». Любопытствующие малость перепугались. Женщина сама выбирает, кем быть: кошкой, которую все любят, или львицей, которую все боятся. Инга по натуре была львицей. В то время я еще не знал, что смельчак, взявшийся проскакать верхом на львице, будет думать не об удовольствии от этого, а о том, как бы остаться в живых.

Инга была польщена тем, что наш стенд на конференции пользовался успехом. Причем, успех имел не только стенд. К примеру, к стенду подошла одна девица в гигантских очках, с которой я беседовал на бакинской конференции. Специально приехала в Биогавань, чтобы пообщаться еще раз. Не исключено, что она имела не только научный интерес. Я мысленно отметил, что если снять с нее очки-велосипеды, подкрасить губки и одеть в сафари, то будет очень даже ничего. Мода и косметика делают с женщиной то, на что у Бога с Евой не хватило времени. Грубо говоря, ежели накрасить да нарядить, то даже швабра станет королевой красоты. А всё же рядом с Ингой девица в очках выглядела безнадежной серой мышкой.

Но фокус в том, что мне в это время нравилась другая девушка – Таня, высокая блондинка, с которой случайно познакомился на молодежной вечеринке. Нравилась – не то слово; я был влюблен. Перефразируя пословицу, можно сказать: «На одну мужчина поглядывает, о второй думает, с третьей спит; кто же ему мил?». Таня была красива и скромна, редкое сочетание. Эта девушка не лезла из кожи вон, чтобы захомутать ухажера. Порядочная девушка – цветочная клумба, ожидающая солнца.

Кажется, Таня была ко мне не равнодушна. Во всяком случае, охотно ходила со мной в кино, на речку купаться и играть в настольный теннис. Она была аспиранткой и проживала в студенческом общежитии. Вот в общагу к ней я и ввалился с Ингой. А получилось это так. У меня после игры в теннис с Таней осталась ее ракетка. Вернуть ракетку – это был удачный повод увидеться. Я заявил Инге, что мне нужно сходить в общагу. Инга, нутром почуяв опасность, вызвалась идти вместе. В общаге я хотел было оставить ее ждать меня на вахте, но она решительно двинулась вслед. Когда я вошел, Таня обрадовано шагнула ко мне, но увидев Ингу, замерла. «Вот, принес твою ракетку…», – обратился я к Тане. Она ответила с дрожью голосе: «Спасибо, Кеша». Я переминался с ноги на ногу, не зная что сказать. «Ну, я пойду?», – наконец, выдавил из себя. «Да, иди», – грустно кивнула она. Когда я с Ингой вышел в коридор, то тут же получил ревнивый вопрос: «Это твоя пассия?». Женщина – крепость, которой нравится или быстрая атака на нее, или длительная осада, или мирные переговоры, но не нравится, когда завоевывают другую крепость. Чтобы завоевать женщину, требуется усилие; чтобы удержать – внимание; чтобы потерять – равнодушие (кстати, если сначала женщину завоевывают, то потом сталкиваются с борьбой за независимость). Инга стала сердита. Я малодушно промычал в ответ: «Нет, это просто знакомая».

Больше я Таню не видел. Было стыдно к ней зайти. Так собственной дуростью убил настоящее чувство. Любовь подобна облаку, которое зарождается на поверхности, поднимается в небо и уносится ветром.

По Биогавани Инга ходила в ярко-красной водолазке, зеленых джинсах и золотистых туфельках. Участники конференции, во всяком случае мужской состав, рисковали свернуть себе шеи. Мужчинам нравится, когда женщина одета классически, то есть как семафор: красный, желтый, зеленый; тут мужики газуют не разбирая дороги. Но не тут-то было: Инге нравилось врубать перед носом у мужиков красный свет…

Инга собралась на день в Москву, чтобы сдать экзамен по биохимии кандид-минимума. Поскольку она толком не готовилась, то забеспокоилась: «Со мной перед экзаменами это впервые, что боюсь». «В такой потрясной яркой водолазке можно не бояться», – приободрил я ее. «Мне было бы спокойней, если бы ты поехал со мной», – предложила она. Я бодро согласился. Экзамен она сдала на отлично. Мы отметили этот успех у нее дома. Поскольку ее предки были на даче, то… сами понимаете… Женщина притворяется недотрогой лишь до тех пор, пока до нее не дотронулись.

Качество брака

Вскоре после сближения с Ингой я уехал с Дрыновым и другими приятелями в шабашку на Обь. За месяц отсутствия я Ингу почти не вспоминал. Разок позвонил ей, чтобы не быть невежливым. Осознал, что мы не созданы друг для друга. Инга была другого мнения. Когда вернулся, она заявила, что хочет быть со мной. Я возразил, что никакой любви между нами нет. Тогда Инга начала плакать. Женщины всегда начинают с плача, а кончают рыданиями; такова их природа. У обычных женщин истерические рыдания являются самым последним, самым веским логическим аргументом. Но Инга была женщиной необычной. Когда слезы высохли, оказалось, что имеется еще один аргумент, супер-мощный: она беременна.

Красивыми женщинами мужчины любуются, глупышек обожают, в коварных влюбляются, но женятся только на тех, которые уверяют, что они безгрешны. Инга была почти святой. Бросить ее было бы безнравственно.

Женщинам нравятся мужчины мужественные, то есть такие, которые не струсят перед ЗАГСом или пузом. Я не струсил. Однако когда мы подали заявление, с удивлением увидел, что Инга в графе о своей будущей фамилии написала свою же: Андреева. «А ты не хотела бы взять мою?», – спросил я. «Нет. Я прожила со своей 28 лет и не собираюсь ее менять», – веско позиционировалась она. Почему-то мне стало обидно. Попытался шутливо вырулить из ситуации: «На свете слишком много Андреевых. По законам статистики редкие фамилии будут постепенно исчезать, заменяясь Андреевыми и Ивановыми. Нужно спасать страну от их нашествия». Инга рассердилась: «А тебе не кажется, что это мое право – брать или не брать твою фамилию?». Я сделал вид, что разозлился: «А мое право – вступать или не вступать с тобой в брак». Тут Инга испугалась, что дело принимает скверный оборот, и согласилась стать Никишиной.

Важным фактором, скрепляющим брачный союз, является близость интересов. Биохимия и биофизика – науки смежные. Нашей паре всегда было о чем поговорить. Если быть точным, то нам вдвоем было очень интересно вне постели, но как-то нескладно в. Конечно, приятно, когда женщина с высшим образованием и хорошо соображает, но в кровати это, как ни странно, не помогает. Мужчина познается в деле, женщина – в постели. Инга была жуткая ханжа. К сексу она сначала относилась свысока, как опальная княгиня к неизбежной трудовой повинности. Брак без ответной любви – мертвый однокрылый ангел. Наш союз был для Инги желанным законным мероприятием, придающим ей некий новый статус, создающий комфорт морального удовлетворения. Инга искренне считала, что брак по расчету хорош потому, что всё продумано и что со временем может возникнуть любовь, а брак по любви плох, так как в нем ничего не продумано и со временем любовь может только угаснуть.

Как говорится, нет ни одной такой хорошей женщины, которая не могла бы со временем стать плохой женой. И нет двух более разных людей, чем женщина, которая собирается замуж и – которая вышла замуж. Инга не была исключением. Вскоре после свадьбы разругалась с моей родней – матерью, дядей и братом, а также разогнала всех моих друзей и приятелей. При этом свою родню и подружек тащила в дом; и я мирился с этим. Образно говоря, сложился традиционный семейный расклад: родня жены это «мама, папа, тетя, дядя, сестра и брат», а родня мужа это «ведьма, старпер, дура, козел, шлюха и алкаш». Общеизвестно, что когда кто-либо говорит о себе и своей родне, то из слов складывается песня, а когда о чужих – нецензурный пасквиль. Было чертовски обидно, хотя я понимал, что моя родня далеко не ангелы. Но не зря говорят, что даже дворняжка обидится, ежели сказать, что у нее плохая родня. Если начать семейную жизнь с компромисса, то на этом она и закончится. Как говорится, не пеняй на женщину, коли сам как баба.

Инга по натуре была неуживчивая и настырная. В науке это ценные качества, а в личной жизни – отнюдь. И, что самое ужасное, у нее был поганый язык. Не язык, а помело. Всё сметает на своем пути поганый язык. Таким бы языком гвозди заколачивать! Не зря считается, что кто злословит, тот делает это вместе с сатаной. Злой язык вертится, в узел не завязывается. Есть женщины наподобие сельскохозяйственных молотилок: вечно что-то перемалывают, вечно что-то доказывают с железным грохотом и лязгом; вечно у них страда. Такие женщины любят создавать себе трудности, которые потом преодолевают с завидным мужеством.

У женщин есть два охотничьих сезона: отлов женихов и отстрел мужей. Супруга начала меня перевоспитывать. Если жена начала воспитывать мужа, значит, готовит его для новой жены. Капля долбит камень, а жена – мужа. Все жены пытаются перевоспитать своих мужей, но никому из них сделать это до развода не удавалось. Процесс перевоспитания меня Ингой заключался в массе запретов. Нельзя во время еды класть локти на стол, нельзя резать котлету вилкой, нельзя возвращаться домой поздно… Под пристальным взглядом Инги я был как микроб под микроскопом: беспомощен и мелок. В принципе, все «нельзя» были правильные. Беда только, что все они носили ультимативный характер; а если не слушаешься, то скандал. Есть четыре способа существования женщины в семье: в кухне, в ванной, в постели, в скандалах. Инга поспевала везде. Я старался быть послушным, так как жена была то в положении, то становилась кормящей матерью. Муж и жена – два каторжника в рудниках семейного быта. Для женщины сделано недостаточно, если не сделано все. Но, как говорится, уступками не сделаешь стерву довольной, а только увеличишь ее притязания. С каждым годом Инга становилась всё несносней. Я бы предпочел ворочать каменные глыбы, чем выполнять бесконечные директивные указивки своей супруги. Жениться это вам не в бане помыться.

Инга постоянно инициировала ссоры. Вообще ссоры возникают по трем причинам: из-за плохого настроения, из-за плохого самочувствия; из-за желания хорошей ссоры. Плохих людей не бывает, но бывает плохое настроение. Ссора – огненная бездна: сколько туда словесных дров ни бросишь, всё будет мало. Супруги ссорятся, соседям весело. Супружество – мирный союз двух воюющих держав. Муж на цепи, а гавкает жена. Собачья жизнь.

Редкий день обходился без выяснения отношений. Причем, жена всегда была в роли прокурора, а я подсудимого. Замечать недостатки и не замечать достоинства могут себе позволить критики, ибо такова их суть, генералы, ибо такова их должность, и супруги, ибо такова их судьба. Нет ничего бессмысленней порицания недостатков, ибо они – то единственное, что делает человека рельефным. Вообще люди склонны воспринимать свои пороки как достоинства, а чужие достоинства как пороки.

Ребенок. В этом слове, как отметил Гера Беляев, первая буква поставлена для приличия. Экономящие на противозачаточных разорятся на подгузниках. Одна жена разорит быстрее, чем десять содержанок. У нас с Ингой за семь лет родилось подряд пять детей. Кто женился, но не заводит детей, похож на того, кто пашет, но не сеет. «Будь смелее», – говорила зайцу зайчиха; и семья у зайца увеличивалась.

Каждый раз мы спорили, как назовем мальчика. Спор – состязание в невежественном упорстве. Первые четыре раза рождались девочки. И каждый раз Инга сама выбирала имя. Старшую назвала в честь своей бабушки, вторую дочь – в честь подружки, третью – ни в честь кого, а так, от фонаря, а четвертую – в честь своей прабабушки. Мое мнение игнорировалось. И я смирился с тем, что у нас одни девочки. Наверно какой-то у меня дефект в игрек-хромосоме, думал я. И вдруг пятым родился мальчик, увесистый младенец с большими серо-зелеными глазами. Завернутый в пеленки он сосредоточенно смотрел на меня: разглядывал. Я носил его на руках по комнате и прихожей, пел песенки, чтобы он засыпал. И бесконечно удивлялся тому, что маленький человечек рождается со своей душой. Дух мужчины роднится с духом женщины, а два их тела нужны лишь затем, чтобы в новых телах расселить родные души.

Зачем нужны мозги

То, что душа расположена в голове, а не в сердце, не в желудке и не между ног, наука доказала однозначно. Когда много лет назад профессор Демихов пересаживал головы собакам, он наблюдал, что собака с новой головой помнит и знает только то, что помнила и знала та собака, у которой была взята голова. Если кто из читателей скажет: «Ну, подумаешь, собака! У собаки нет души», то я такому отвечу: «Это у тебя, придурок, нет ни души, ни мозгов. Душа есть у всех добрых существ, а у собак тем более». Пересадка головы – реальный способ продления жизни. Беда только в том, что ряд важнейших гормонов вырабатывается гипофизом мозга, то есть старый мозг будет собой старить молодое тело. Кстати, уверен, что Демихов решился на подобные эксперименты благодаря известной книге «Голова профессора Доуэля». Это лишь один из многих примеров, когда фантаст определяет путь развития науки. Вообще, если бы не книги по научной фантастике, ученые вряд ли бы изобрели что-нибудь, кроме диссертаций.

А где конкретно в голове находится душа? В какой части? Не ясно. Но похоже, что в лобной части мозга. У человека лобные доли особенно сильно развиты. Если душа там, то в каком виде? Никто не знает. Что там с душой происходит при жизни? Не известно. Везде: в тебе, во мне, во всех – одна единая душа. Но во многих она замутнена. Во что душа превращается в момент смерти? Куда девается? Вопрос вопросов. Всю жизнь человек заботится о своей одежде, теле и удовольствиях, забывая что одежда превращается в лохмотья, тело – в прах, удовольствия – в ничто. Лишь о душе он не заботится, хотя никто не знает, во что превращается она. Душа, как птичка в силках, рвется из тела в небо. Иногда чтобы ублажить душу, достаточно ублажить тело; но, сколько ни ублажай тело, ему всё мало.

Ну, ладно, душа – материя тонкая, эфемерная. А вот хотя бы – мысль. Что за штука такая? Мысль – единственный вид энергии, который не подчиняется закону сохранения. И где она, мысль, рождается конкретно? Откуда? Уж не спрашиваю – куда пропадает. Вот мелькнула мысль, сдуру или от мысленного напряжения, а то – словилась или родилась сама по себе, ага, мелькнула мысль, шмыг – и нет ее. Попытки разума понять с помощью слов, что такое разум, смелы, но неразумны. Слова выражают мысль не более, чем выпрыгивающие из болота лягушки.

Как функционирует мозг, науке известно только в общих чертах. И есть куча гипотез, то есть домыслов, а также теорий, то есть мифов. В теориях всё правдоподобно, но почти всё неправда. В природе всё правда, хотя почти всё неправдоподобно. Когда-то один ученый (самоуверенный, но недалекий – типичнейший представитель нашего научного сословия) безапелляционно заявил, что память бывает долговременная и кратковременная. И все другие, как попугаи, стали эту глупость за ним повторять. И повторяют до сих пор. И превозносят этого выскочку, который гордо квакнул первым. Меня всегда поражает людская самоуверенность. Причем, чем глупей человек, тем больше пыжится и тужится. Свое умственное превосходство демонстрируют преимущественно глупцы (признак реального превосходства: отсутствие напоминаний о своем превосходстве). Глупость это не столько неумение мыслить и поступать логично, сколько убогость самих мыслей и дел. По-моему, дурак не тот, кто совершает глупости, а тот, кто делает это с победоносным видом. Дурак – глупец с инициативой. Когда человек дурак, это печально только для окружающих. Глупость не знает выходных. К ученым это относится в той же мере, как ко всем иным.

Какие же аргументы существует в пользу наличия двух видов памяти? Да никаких, кроме одного: какие-то события человек запоминает надолго, а какие-то на короткое время. «Ну вот, – заметят торопливые, – всё правильно: долговременная память и кратковременная». А теперь эти торопыги пусть вспомнят, например, какой эпиграф поставлен в этой книге перед прологом? Не получается? Когда читали пролог, помнили, а прочитав восемь десятков страниц – забыли. Вроде бы – вот она кратковременная память. А теперь даю подсказку: «Жизнь – она короткая…». Теперь вспомнили? Вспомнили концовку: «…как афоризм». Правильно. Молодцы. Значит, эта фраза где-то в мозгах у торопыг все-таки хранилась. Причем, в долговременной памяти. Проблема не в том, что афоризм не запомнился надолго, а в том, что не сразу вспомнился. Человеческий мозг фиксирует всё. Практически всё. Причем, мгновенно. Трудность только в одном: не так-то просто сразу отыскать нужное среди кучи разного запомненного хлама. Особенно – с годами: крутишь-вертишь киноленту обрывков воспоминаний взад-вперед, вперед-взад: всё не то, не то, не важное. И вдруг – бац! Нашел, вспомнил. А где нашел и как вспомнил – черт его знает.

А вот еще один расхожий миф: дескать, память обусловлена образованием контактов между нервными клетками. Разные умники из научной среды, видя в микроскоп более развитую нейронную сеть у высших животных и человека начинают пудрить подобной ерундой мозги себе и людям. Конечно, нейронная сеть должна быть развита. Но нервная клетка не способна за долю секунды вырасти в нужном направлении и установить контакт с другой клеткой. Для этого нужно время. А запоминание-то происходит за долю секунды. К примеру, Вы читаете сейчас фразу «Ослу мозги не помеха». Как быстро Вы ее запомнили? Да моментально, как только прочли, за секунду. Как произошло столь быстрое запоминание? Где теперь эта фраза в Вашем мозгу? В каком виде? Никто из ученых не имеет ответов на это. Некоторые делают вид, что имеют (им ведь надо имидж блюсти и гранты получать). Единственное, что тут очевидно: мозг работает как компьютер, запоминает информацию в электронно-подобном виде, записывая ее «электризацией» каких-то мозговых микро-структур.

Когда глаза закрыты, мозг всё равно «видит»: представляет образы. Каким образом (как и из чего) мозг восстанавливает картинку не известно. Один ученый выдвинул идею, что мозг запоминает, формируя голограмму: информация записывается во всей мозговой коре в волновом виде, а при вспоминании эта голограмма восстанавливается до реального изображения.

Только сколько наш брат ученый разных штуковин в мозги кроликам, обезьянам и себе ни втыкал, но до сих пор вразумительного ответа не получил. Конечно, нельзя сказать, что ничего не получил. Плоды изрядных трудов предъявить можно. Вот вам, господа, энцефалограмма; по ней сразу видно, если в мозгах дырка образовалась. А вот сигнал от нейрона; тут ионы втекают и вытекают. В нейронах и других клетках есть ДНК. В ДНК всё записано: и цвет глаз, и объем мозгов, и наличие всяческих членов, и как с помощью оных членов эту самую ДНК приятно передавать от поколения к поколению, наподобие полезной инфекции. Вот сколько головастики-ученые понаоткрывали! Но что со всеми этими плодами трудов дальше делать, как-то не вполне ясно. А душа-то – где? И что она такое?

Мать-героиня и отец-кобелец

Известно, что украшение дома – муж, украшение мужа – жена, украшение жены – ребенок. Матерью Инга была превосходной: вынашивала легко, рожала без проблем, выкармливала грудью, растила младенцев крепенькими пупсиками. Малыши были славные, но с характером. Младенец – какающий и писающий ангелочек с дьявольскими запросами. Как гласит пословица, в семье с пятью сыновьями будет полный достаток, с одной дочерью – одно разорение. Можете себе представить, что творится в семье, где один мальчик и четыре девчонки!

Кучу наших детей Инга в шутку называла на западный манер: «Никишин-продакшн». За них она получила от государства медаль «Мать-героиня». «Эх, жалко мне медаль не положена», – иронично посетовал я. «Женщины рожают, мучаются, а за что же вам-то, мужикам, медаль давать? За удовольствие?!», – возмутилась Инга. «За усердие», – пошутил я. «Ага, медаль „Отец-кобелец“», – съязвила она.

Женщины склонны хвалить мужчин как таковых и ругать их в каждом отдельном случае. Так они охраняют семью (мужчины же наоборот: ругают женщин вообще, но хвалят каждую в отдельности; так они завоевывают женщин). Почти каждая жена жалуется на мужа подружкам и соседкам. Инга не была исключением. Все вокруг были убеждены, что идеальная Инга создает своему супругу рай на земле, а он – придурок придурком, да еще и кочевряжится. На самом же деле я был (не буду скромничать; пусть скромными будут те, кому нечего предъявить) образцово-показательным мужем: не пил, не курил, не сквернословил, не шлялся, не дрался; вместо отпусков ездил в шабашку на заработки; зарплату – в семью; высаживал детей на горшки, катал их на санках, варил кашу… И всё время внимательно следил, чтобы детки были здоровенькие и целехонькие.

Как-то раз я спас нашу дочурку-первенца, когда ей был почти годик. Супруга, покачивая коляску, вдохновенно болтала с приятельницей, а я скучающе стоял в сторонке. Вдруг краем глаза увидел, что малышка приподнялась, перевалилась через бортик и вывалилась. Я прыгнул и чудом поймал ее за ножку, в последнюю секунду, когда она уже летела вниз. Если бы не среагировал, она ударилась бы головой об асфальт.

Хозяйкой Инга была хорошей: великолепно готовила, заботливо обвязывала и обстирывала детей и меня, поддерживала во всех трудностях. При этом, однако, не забывала подчеркивать свою хозяйственность. Например, подметая пол, жена всегда смотрела на меня с таким многозначительным видом, будто веник проглотила.

Инга не стремилась к роскоши, шикарным шмоткам, золотым украшениям и дорогим безделушкам, но выглядела всегда по высшему разряду. С каждыми родами ее фигура становилась всё фигуристее. Она могла бы быть идеальной женой, но характер не позволял. Инга вечно чем-то была недовольна. На мои шутки сердилась и огрызалась. Из нее отовсюду перло излишнее рвение, причем, часто по пустяшным делам. Наш брак не был счастливым. Счастливый брак тот, где слышен смех. В нашей семье смеялись только дети.

Есть женщины, взбалтывающие свои чувства как газированную смесь перед употреблением. В характере Инги сочеталась удивительная смесь холодной расчетливости сангвиника, кипучей энергичности холерика, заторможенной нерешительности флегматика и плаксивой обидчивости меланхолика. Я никак не мог привыкнуть к катастрофическим перепадам ее поведения. То она ссорилась со мной по пустякам, с криками, укорами, оскорблениями, бранью, слезами, то вдруг мирилась, с улыбкой, нежностью, поцелуями, объятиями и всем последующим. И так чуть не каждый день. Я много лет жил в полном семейном дурдоме. Не зря говорят, что женщина согласна предложить мужчине страсть на одну ночь, а взамен требует пожизненного супружества и ежедневного восхищения. Женщина всегда или рабыня, или рабовладелица. Жена – царствующая рабыня.

Я был у Инги в еще большем рабстве, чем она у меня. Мои робкие попытки бунтовать пресекались на корню, как рост пырея на грядках. Одни мужья рычат, другие ходят на задних лапках, а некоторые – самые смешные – ходят на задних лапках и рычат. Я относился к последним.

SLM

Когда Инга была в положении, то капризничала напропалую. Не зря говорят, что если женские капризы загрузить в самосвал, то колеса отвалятся.

Один из капризов Инги оказал, как ни странно, огромное позитивное влияние на мою научную деятельность. В какой-то из мартовских дней, когда супруга была уже на 9-м месяце, мы в выходные прогуливались по Москве и собирались было пойти в кино. Увидев кинотеатр, Инга вдруг передумала: «Нет, не хочу в кино». Я спросил: «А куда ты хочешь?». Она азартно огляделась по сторонам и, увидев рекламу об открытии выставки «Оптика» на Красной Пресне заявила: «Хочу на выставку!». Я попытался ее отговорить: «Там наверняка толпа народа. Тебе сейчас туда лучше не ходить». Супруга от этих слов только раззадорилась: «Кеша, давай пойдем! Тебе непременно нужно посмотреть на новые оптические приборы!».

На выставке было много чего интересного, но наибольшее впечатление произвел на меня американский прибор SLM (Sensitive Luminescence Measurements) для измерения люминесценции. Изюминка прибора была в том, что он был сконструирован по блочному принципу и позволял детектировать не только интенсивность люминесценции, но и время жизни ЭВС. За прибором сидел оператор и демонстрировал посетителям прибор в том или ином режиме. Я не удержался и попросил показать режим разделения двух центров люминесценции с помощью фазового подавления. Такой режим на самом-то деле не был американским изобретением, а был придуман ранее в ленинградском оптическом институте, сотрудники которого опубликовали в журнале схему прибора. Ушлые буржуи, прочитав статью, сварганили у себя такой же прибор. И застолбили патентом. А потом стали прибор серийно выпускать и продавать.

Оператором на SLM был не американец, а Дима – молодой человек моих лет, из Физического института. Дима был профессионал. Перестроил прибор в требуемый режим и показал в действии, попутно объясняя неясные моменты. И разрешил мне провести измерения самому. Я провозился на приборе до вечера. Инга всё это время терпеливо гуляла по выставке. В тот же вечер я уехал в Биогавань за белковыми препаратами, так как Дима разрешил поработать на приборе все дни, пока открыта выставка. Десять дней я провел в обнимку с SLM, получая такое количество результатов, которые не смог бы добыть в Биогавани за год.

Перед закрытием выставки Дима предложил мне купить SLM. Прибор стоил сто тысяч долларов. Таких денег не было не только в моем Институте, но даже во всем академгородке. Тогда Дима великодушно предложил: «Викентий, возьми себе SLM бесплатно до следующей выставки, а то всё равно он будет это время пылиться на складе». Я от счастья готов был подпрыгнуть до потолка.

Это была сказка наяву. SLM обосновался в Биогавани. Изредка, 2–3 раза в год, я отвозил его в Москву на выставки. За два года я сильно продвинулся в исследованиях. Вместе с тем, в ходе работы обнаружил у прибора два небольших дефекта. Один из них заключался в том, что монохроматоры имели спектральный «провальчик» в красной области, что было обусловлено неудачным способом изготовления голографических решеток. Второй дефект обнаруживался при измерении времени жизни ЭВС, когда напряжение на фотоумножителях превышало 1,5 киловольт: время жизни изменялось с ростом напряжения, что было вызвано отсутствием в приборе блока компенсации. Когда я поведал Диме об этих дефектах, он сначала не поверил, а потом проверил и убедился, что так оно и есть. Потом нам удалось найти способы обходить в опытах эти небольшие дефекты.

Слух об SLM достиг ушей А.В.Печаткина, бывшего тогда ученым секретарем Института. Заодно он возглавлял лабораторию, использующую люминесценцию для изучения АТФазы ретикулума. Он попросил померить ему ряд белковых препаратов. Получив результаты, он дико обрадовался и загорелся мыслью купить SLM. Запросил денег у директора, но тот смог выделить только 20 тысяч долларов. Тогда Печаткин и директор подключили влиятельных людей в Президиуме Академии, в результате чего раздобыли еще 40 тысяч. Я позвонил Диме и сообщил, что мой Институт хочет купить SLM, но денег не хватает. Дима через академика Галашкина, возглавляющего лабораторию люминесценции в его Институте, помог наскрести еще 30 тысяч. Оставалось найти где-то недостающие 10 тысяч. Время шло, но ничего не получалось.

В это время представительница американской торговой компании Кэтрин, дочка главы фирмы, находилась в Москве. Дима позвонил ей и сообщил, что для покупки прибора имеется 90 тысяч долларов. На что Кэтрин заявила, что прибор стоит 100 тысяч. Я позвонил Кэтрин и попросил аудиенции. Она согласилась, но предупредила, что прибор дешевле не отдаст.

Я приехал в гостиницу «Международная», островок сытой западной роскоши в насквозь дефицитном СССР. Кэтрин, крупная полнокровная темноволосая молодка, похожая на какую-нибудь пышную Катьку с одесского привоза, встретила меня как родного. Она ослепительно улыбалась и быстро-быстро что-то говорила. Я едва улавливал, о чем речь, так как познания в английском были скудны. Катька усадила меня на огромный диван и села рядом, придвинув столик с яствами. Чего тут только не было! Черная икра, балык, ветчинка, сервелат, виноград… Не буду всего перечислять, а то читатель сглотнет слюну, закроет книгу и пойдет на кухню подкрепиться. Катька налила два фужера вина, белоснежно улыбнулась и предложила выпить за сотрудничество. Я сначала было стеснялся, а потом приналег и на вино, и на закуску. Тем временем американка спросила, готов ли я купить прибор. Я объявил, что готов, вот только не хватает каких-нибудь жалких 10 тысяч долларов. Своя в доску Катька тут же превратилась в строгую холодную неулыбчивую Кэтрин и четко отрубила: «Прибор стоит ровно 100 тысяч». Понимая, что упрашивать бесполезно, я мгновенно принял правильное решение и фыркнул: «А у приборчика-то Вашего есть два дефекта…». Кэтрин напряглась и отчеканила строго: «Наши приборы – самые лучшие в мире». Рискуя быть невежливым и с трудом подбирая английские слова, я заметил: «Во-первых, в приборе есть один блок, который изобрели наши советские ученые, а ваши только воспользовались. Во-вторых, прибор уже не новый. В-третьих, есть дефект монохроматоров. В-четвертых, нет компенсационного блока для измерений при высоком напряжении». Кэтрин воскликнула: «Никаких дефектов там нет и быть не может!». «Откуда Вам знать? Умеете работать на SLM? Разве Дима не говорил Вам об обнаруженных мной дефектах?», – хитро спросил я, понимая, что Кэтрин, ни фига не понимающая в оптике, умеет только очаровательно улыбаться и прибыльно торговать. Прибыльно торгует тот, у кого улыбка на устах.

Кэтрин набрала Димин телефон. Ее лицо в ходе разговора постепенно теряло свою розовощекость. Окончив беседу с Димой, Кэтрин пропела сладким голосом: «Викентий, я постараюсь что-нибудь для Вас сделать, а Вы с Димой, пожалуйста, не афишируйте негативную информацию о приборе». Она тут же позвонила в Америку папе, объяснила ситуацию и получила разрешение продать прибор за 90 тысяч.

Сразу после свидания с Кэтрин меня вызвал к себе в кабинет начальник 1-го отдела, ответственный в Институте за сохранение местных государственных тайн и прочих жутко секретных сведений. Он устроил мне втык по поводу несанкционированного контакта с американкой, да еще в «Международной», да к тому же тет-а-тет, да с выпивкой и закуской, да плюс с разговором о 90 тысячах долларов. Я понял, что он не зря получает свою зарплату. Мне не пришлось разыгрывать из себя перед ним наивного дурачка, ведь нарушил я инструкции не по умыслу, а по незнанию. Увидев мою неосведомленность, начальник смягчился и стал разъяснять что к чему. Я заверил его, что тайн не открывал, в шпионскую сеть не вовлекался, выпивши был умеренно и никаких 90 тысяч долларов из кармана американке не давал, поскольку живу на зарплату в 100 рублей. Он попенял мне за легкомыслие. Пообщавшись с директором и ученым секретарем, он благословил покупку прибора, а на меня махнул рукой и более не цеплялся.

SLM решено было установить в спектральном кабинете. Попервоначалу я был полным хозяином прибора; но вскоре заведующий кабинетом Ю.А.Лизарев и его зам В.М.Комаряк предприняли попытку оттеснить меня. Ни тот ни другой не умели работать на SLM, поскольку первый, будучи начальником, давно отвык работать, а второй был теоретиком, не знающим, с какого конца к SLM подойти и что куда совать. Как говорится, страус знает семь способов полета, но не пользуется ни одним.

Понимая ценность купленного прибора, Лизарев и Комаряк имели неуемное желание возглавить, руководить и стричь купоны. При этом всячески мешали, придираясь то к тому, что Никишин работает по выходным в их отсутствие, то к тому, что Никишин без их согласия изменяет конфигурацию блоков, то к тому, что Никишин приводит посторонних и чего-то им меряет без высочайшего разрешения. Конфликт с Лизаревым и Комаряком был длительным, но они ничего не могли сделать, поскольку директор и ученый секретарь были на моей стороне.

Не исключено, что Лизарев хотел, чтобы я наработал ему кусок для докторской. Когда его сотрудники сделали ему диссертацию по инфракрасной спектроскопии белков, Лизарев успешно защитился. Одну из слагающих успеха обеспечил ему Ю.А.Морозкин (приятель Биркштейна и Бубрецова). Общеизвестна формула успеха: энтузиазм плюс самоуверенность, плюс глупость. Всем этим Лизарев обладал в полной мере. Поскольку Морозкин был алкаш, то трезвеннику Лизареву пришлось нелегко: нужно было по дружбе выпить столько же водки, сколько мог Морозкин. Однажды после конференции, стараясь угодить будущему благодетелю, Лизарев налакался до состояния полной невменяемости. Хватаясь за стенки, падая и ползая по полу на карачках близ сидящего с бутылкой Морозкина, Лизарев бормотал: «Ты – Юра и я – Юра. Тебе – ура! И мне – ура!». А крепкий Морозкин, опрокидывая в себя очередную рюмку, философски отвечал: «Давай, тезка, проведем совместный опыт: возникает ли свечение организмов после приема трех бутылок? Опыт! Его не пропьешь».

Битва одуванчиков

Вообще-то по легкомыслию молодости я не собирался защищать кандидатскую. Мне казалось это бесполезной тратой времени (впрочем, так оно и есть). Я считал, что кандидат наук это всего лишь звание, претендующее на знание. Но Инга резонно заявила: «Ученым можешь ты не быть, но кандидатом быть обязан!». Я вышел на тропу защиты. Поскольку работал много, получал интересные результаты и публиковался даже за рубежом, то мне представлялось, что защита будет формальностью. Я не просто ошибся, но ошибся стратегически. Когда исходят из желаемого, то получают неожиданное. Я не учел того, что если ученому удается получить важные результаты, то он, как правило, начинает сильно бодаться с рецензентами и оппонентами.

На апробационном семинаре я изложил результаты работы. Суть состояла в том, что ЭВС способно передаваться от одной молекулы к другой только на малых расстояниях, соизмеримых с размерами самих молекул, около 10 ангстрем. Я в пух и прах раскритиковал теорию Форстера, говорящую о «перескоке» энергии на 50-100 ангстрем, а также показал те ошибки, которые были сделаны экспериментаторами, якобы подтвердившими эту теорию. В то время я еще не осознавал, что разрушить что-либо очень легко: всё равно как толкнуть камень с горы вниз; а вот создать что-либо – очень трудно: всё равно как затащить огромный камень наверх. Критик! Когда захочешь критиковать чужое, то сначала представь на секунду, что это твое.

В ходе прений Комаряк, заумный теоретик, голова которого была нафарширована сведениями из учебников как карманы школяра резиновой жвачкой, выразил о диссертации негативное мнение. Главное возражение заключалось в том, что вот, дескать, теория Форстера и ее подтверждения излагаются многими маститыми учеными в серьезных книжках, а тут какой-то молокосос пытается ниспровергнуть основы науки. Однако никаких конкретных замечаний Комаряк сделать не смог. «Большинство ученых приняли теорию Форстера, значит она верна!», – патетически воскликнул он. Я, в тон ему, заметил: «Ну да, по Вашему получается, что критерием истины служит количество людей, уверовавших в нее. Мнение толпы это мнение одного, которому поверили все. Если бы в науке всегда побеждало большинство, то оно до сих пор кроило бы головы меньшинству каменным топором». Комаряк позеленел. Забавно, но спустя сколько-то лет он на одной из конференций начал (вслед за другими) восхвалять доклад одного профессора из Томска, который подверг форстеровскую модель жесткой критике. Более того, Комаряк заявил, что всегда не доверял теории Форстера и неустанно выступал с противоположных позиций. В оправдание Комаряка можно привести поговорку, что тот, кто хвалится, что никогда не изменял своих взглядов, похож на осла, никогда не изменяющего своему упрямству.

После семинара мой руководитель Михаил Вадимович Волькин врезал мне по-отечески: «Викентий, Вы ведете себя как дурак! Вам нужно защищаться, а не нападать. Не будьте как козел, начавший бодать скалу и свернувший себе шею. Диссертация это квалификационная работа, а не заявка на открытие». Я ядовито возразил: «Получается, что диссертация и открытие не просто вещи разные, они – несовместные». Хотя я, конечно, уже был в курсе, что большинство диссертаций таковы, что если из них исключить оглавление, предисловие, введение, литобзор, заключение, благодарности и ссылки, то за содержательную часть можно было бы присуждать звание «кандидат ничегонесделавших наук». В науке так: умеешь смелость защитить – защищай, не умеешь – виляй хвостом, если есть.

Не смотря на свой преклонный возраст, профессор Волькин сам-то был боец хоть куда. Всегда боролся за истину; спорил четко и логично, выдвигая мощные аргументы. Молодых коллег он наставлял так: «Кто не знает наук, тот при желании может их постичь. Но кто не знает любви к истине, тот никогда не постигнет ничего. Иди к истине, а удача придет к тебе сама. Учись по 24 часа в сутки, чтобы совершенствовать себя, а удивлять других будешь в свободное время. Трудности? Это шлифовальные камни кристального характера. Слабый отступает перед препятствием и слабеет; а сильный преодолевает и становится сильнее. Кто не готов бороться за правое дело вплоть до эшафота, тот не интересен».

У Волькина, помимо фундаментальных знаний в различных разделах физики, химии и биологии, был большой опыт работы в области оптики и спектроскопии. Когда-то он написал по оптике прекрасную книгу, ставшую учебником для целого поколения советских физиков. Волькин был человек незаурядный. Владел несколькими иностранными языками, писал стихи, книги и рисовал картины. В общении был доброжелателен и порядочен. Не переваривал халтуру и лженауку; более того, вел с ними непримиримую борьбу. Сначала я тоже воевал против лженауки, но с годами понял: не нужно с ней бороться; когда придет время, она умрет сама, бесплодная, не дав потомства. Верная теория строится сама по себе, в силу красоты своей; ложная теория рушится сама по себе, от тяжести своей.

Когда заходила речь о лысенковщине, Волькин говорил так: «Николай Вавилов сам взрастил Лысенко. А потом, когда понял, чего натворил, перепугался. Если бы трусливые интеллигенты не спасовали перед крестьянским напором „народного“ академика, не стали бы кляузничать друг на друга и посыпать голову пеплом, то никакого разгрома генетики бы не было. Кстати, у физиков тоже появлялись свои „лысенки“, но у них хватило мужества и разума не скатиться до такого позора. А биологи устроили внутри себя битву одуванчиков. Белок объявил желтку войну и – яйцо протухло».

К Волькину я попал не случайно. Когда Кондрашкина выперла меня из своей лаборатории, другие завлабы побоялись меня взять. Одни опасались директорского недовольства; другие понимали, что управлять Никишиным будет нелегко. Волькин же нисколько не боялся ни директора, ни моего упрямого характера. С директором он был в приятельских отношениях; а упертость характера у нас с ним была примерно одинаковая. То, что Кондрашкина меня выгнала, было для Волькина самой лучшей рекомендацией, поскольку и саму Кондрашкину, и ее мужа Шмуня он считал если и не шарлатанами, то завиральщиками. Порасспросив подробно, чем я занимался в науке, Волькин охотно принял меня в свою лабораторию и предоставил полную свободу действий. Изредка заслушивал результаты и давал полезные советы. Он придерживался лозунга: «Свобода это значит: говорить, что хочешь и выполнять, что сказано».

Волькин в дискуссию со Шмунем брезгливо не вступал, поскольку в свое время у них состоялась такая беседа. Шмунь: «Я открыл дискретность в природных процессах». Волькин: «Дискретность в природе давно известна. А Ваше „открытие“ противоречит основам статистической физики». Шмунь: «Тем хуже для физики!». Волькин: «Нет, тем хуже для Вас». Шмунь: «Вы не вникли во все мои результаты и не выслушали все аргументы!». Волькин: «Те Ваши доводы, которые я смог уразуметь, ошибочны, а значит и то, чего я не выслушал, тоже сомнительно». Шмунь: «Я получаю воспроизводимые данные!». Волькин: «Вы всё время воспроизводите один и тот же артефакт». Шмунь: «Ну, если Вы утверждаете, что это артефакт, тогда найдите ошибку!». Волькин: «Прошу прощения, мне недосуг разгадывать Ваши ребусы. Если Вы честный человек, идите и сами найдите ошибку». Семен Яковлевич откланялся и хлопнул дверью. А Волькин пробурчал себе под нос: «Противен дурак, отвратителен хам, но всех гнусней – умный и вежливый лгун». Думаю, что Волькин был не совсем прав. Во-первых, он не захотел тратить время, хотя мог бы помочь Шмуню найти ошибку. Во-вторых, в то время Шмунь еще не успел завраться, но честно ошибался.

Волькин не одобрял моих стычек со Шмунем, потому что считал это пустой тратой времени. Но я делал по-своему. На это Волькин говорил в шутку: «Если у вас есть идея и у меня есть идея, то после дискуссии на две идеи может стать меньше. Прежде чем ударить, посмотрите на Солнце. Прежде, чем нанести сильнейший удар, подумайте, выдержит ли такой же ответный удар Ваша неразумная башка?». Он был прав: от Шмуня, его жены и сортаников мне не раз икнулось.

Поскольку в Институте у меня образовалась целая когорта яростных «доброжелателей» (Комаряк, Лизарев, Биркштейн, Шмунь, Кондрашкина…), то защищать диссертацию пришлось на стороне, в МГУ.

За два дня до защиты мне позвонили оттуда и сообщили, что в ученый совет поступили три отрицательных отзыва: от Бубрецова и двух его аспирантов. Неприятный сюрприз. Ознакомившись с отзывами, я облегченно вздохнул: большинство замечаний были ошибочны, сильно эмоциональны и слабо аргументированы. В отличие от Бубрецова и его аспирантов, я не поленился изучить публикации 50-60-х годов Форстера и Галашкина, на которые принято ссылаться, но которые, увы, не принято читать за давностию лет. В отличие от бубрецовской компании, поверившей Форстеру как богу, я осуществил проверку основных положений теории по принципу «теория, не насилуй действительность!». Образно говоря, теория сказала опыту: «Я завлеку тебя своими прелестными гипотезами и буду делать, что захочу», а опыт ответил: «Но прежде я подчиню тебя мускулатуре моих экспериментов, а затем пойду искать новую теорию».

Не ритуальный обряд

Защита кандидатской – ритуальный обряд посвящения рыцаря науки в лакеи чиновничьей инквизиции. Обычно обряд происходит так. Диссертант подает в ученый совет пухлый манускрипт, который никто, кроме него самого, руководителя и пары оппонентов, не читал и читать не будет. К манускрипту он прилагает кучу справок и документов. На защите делает коротенький доклад; за критику и похвалы благодарит, в баталии не вступает, в общем, ведет себя предельно скромно (Скромность – кокетливая гордость. Некоторые скромники напоминают клопиков: им и жрать хочется, и страшно, что могут быть раздавлены). Ученый совет видит, что защищающийся – приятный приличный молодой человек; поэтому в суть работы никто глубоко не вникает, полагаясь на мнение руководителя, оппонентов и ведущей организации. Вникать в суть – мудро, но ждать, что все будут делать то же самое – глупо. Вообще-то когда о ком-то говорят «приятный молодой человек», мне представляется трусливая мартышка, танцующая на задних лапках всем на потеху за кусок сахара.

Официальные оппоненты, подобранные руководителем из друзей, изображают беспристрастных судей, критикуя диссертанта по мелочам и восхваляя актуальность, новизну и практическую значимость работы. Также оглашается несколько отзывов от специалистов (эти отзывы частенько заготавливает в виде «рыбы» сам соискатель) из числа приятелей. В заключение диссертант благодарит всех и вся. Ученый совет благодушно голосует «за» и отправляет диссертацию в ВАК, приложив к ней ворох бумаг. ВАК автоматически выдает диплом кандидата наук.

Иногда случаются отклонения от этой схемы, а изредка бывает захватывающий спектакль. У меня на защите и после состоялся спектакль, в двух актах.

На защите сначала была бурная, но вполне конструктивная дискуссия, поскольку диссертацию читали многие специалисты. Потом секретарь зачитал вслух поступившие отзывы, в том числе – три отрицательных от бубрецовской группы. Бубрецов на защиту не пришел, но прислал аспиранта – Мишу Спицина. Надо сказать, что Миша был парень особенный: учился блестяще, соображал хорошо, говорил четко, держался уверенно и, кроме того, был чертовски обаятелен, чему нисколько не мешал его рост «метр с кепкой». Миша бодро вышел на трибуну и заявил, что на самом деле всё совсем не так, как тут Никишин рассказал, и что все сейчас увидят, что теория Форстера верна, потому что это единственно правильная теория. И стал показывать свои результаты, судя по которым все должны были убедиться, что можно измерять расстояния в мембранах с точностью 0,1 ангстрем.

В своем ответе я сделал акценты на следующем. Во-первых, на моей защите нужно обсуждать мои материалы, а не Миши. Во-вторых, его данные никоим образом не являются подтверждением теории Форстера. Физическую теорию нужно проверять не на живых клетках, а на простом физическом молекулярном объекте, где промеряны все расстояния, известна ориентация молекул и динамика их столкновений. В-третьих, Миша в своих опытах отождествлял уменьшение интенсивности люминесценции с эффективностью переноса энергии. Это не корректно, так как снижение люминесценции имеет место во многих процессах: при столкновении молекул, при их агрегации, при перепоглощении света. В-четвертых, размеры люминесцирующих молекул – порядка 10 ангстрем. Невозможно, используя такие крупные молекулы в качестве «линейки», измерить что-либо с точностью лучше 10 ангстрем. В-пятых, теория Форстера содержит ряд упрощений и допущений, причем, Форстер и Галашкин сами указывали на приближенный характер своих построений.

Миша Спицин статей Форстера и Галашкина не читал, в физических теориях был профан, спектроскопию знал слабо. Поэтому на мои аргументы ничего внятного ответить не смог (впоследствии он разочаровался в науке и стал работать воспитателем в детском садике). Но тут ему на помощь пришел один из членов совета. Он был убежденным сторонником форстеровской модели и лично уважал Бубрецова, о чем и поведал присутствующим с большим пафосом. Убеждения – заградительные форпосты окопавшихся. Твердые убеждения обычно черпаются не из твердых знаний, а из твердых лбов.

Я начал с этим твердолобым спорить, забыв правило: спорь с дураками почаще, чтобы понять, каким не нужно быть. Не знаю, куда бы это меня завело, но тут вмешался Волькин, исповедовавший мудрый принцип: на добро отвечай добром, на смех – смехом, на удар – ударом, вот только на глупость не отвечай. Волькин попросил слова и вышел на трибуну. Он кратко обозначил в чем ограничена форстеровская теория, привел наглядные примеры, а в заключение заявил, что отрицательные отзывы бубрецовцев являются актом мести Никишину за его недавнее критическое выступление на докторской защите Бубрецова. Авторитет Волькина был столь велик, что члены совета тут же дружно начали хвалить мою работу и проголосовали «за». Однако двое всё же высказались «против».

Обычно ВАК не обращает внимания на пару голосов «против» и утверждает присуждение кандидатской степени. Но в моем случае было по-другому. Тот самый Морозкин, который нахваливал докторские диссертации Бубрецова и Лизарева, оказался в ВАКе рецензентом моей кандидатской (бывают же в жизни такие «случайности»!). Он написал разгромный отзыв. Как говорится, деготь найдет средство сделать белое черным. Обычно рецензент охаивает чью-либо диссертацию или статью в трех случаях: если ни фига не понял или если материал противоречит его собственным взглядам, или если требуется время, чтоб украсть.

Экспертный совет ВАКа вызвал «на ковер» меня, оппонентов и председателя ученого совета. Состоялся второй акт спектакля, в котором я был проходной пешкой, окруженной сильными фигурами – слонами и королями научного мира. На заседание пришел академик Галашкин – последователь Форстера и член Президиума ВАК. Академик – университетская мумия, мнящая себя живее всех живых.

Мне дали выступить 10 минут, после чего начали задавать вопросы. Затем меня попросили выйти. Как потом выяснилось, Галашкин заявил присутствующим, что пропустит диссертацию только через свой труп. Мои оппоненты (один – доктор физико-математических наук, другой – биологических) и председатель совета пытались его разубедить. Большинство членов совета ВАКа тоже были на моей стороне. Но Галашкин уперся. Создалась патовая ситуация, и решение было отложено.

«Ход конем» Галашкина

В молодости, в середине 50-х годов, Галашкин был рядовым научным сотрудником Физического института. Прочитав первые работы Форстера о возможности «перескока» энергии на 100 ангстрем, Галашкин опубликовал сходную статью. Все ученые страстно хотят быть первыми. Форстер был первым. Кто хоть раз был первым, тот уже никогда не захочет стать вторым. Галашкину же пришлось стать вторым.

Теория без практики – как паровоз без колес: пыхтит, гудит, пускает пар, но с места не двигается. Форстер попытался подтвердить свою теорию путем измерения люминесценции в смеси двух красителей. На первый взгляд, это ему удалось. Галашкин тут же проделал опыт на похожих красителях и вроде бы тоже подтвердил свою модель. Когда к Форстеру пришла слава, ее отблеск пал и на Галашкина. Это позволило Галашкину быстро защитить докторскую, а впоследствии стать академиком.

Со временем накопились данные, не укладывающиеся в форстеровскую теорию. Теория – складное изложение нескладных фактов. Факт это зазнавшийся опыт. Теория – смешная попытка отобразить Вселенную с помощью трех десятков буквенных знаков и математических символов.

Оказалось, что те опыты, которые проделали Форстер и Галашкин, имеют совсем другое объяснение. Они предполагали, что молекулы красителей распределены в растворе равномерно, на расстоянии 100 ангстрем друг от друга. На самом же деле, как показали другие исследователи, красители находились в виде скоплений (агрегатов). Перенос энергии происходил как раз внутри таких скоплений. Авторы этих критических работ умерли, не дожив до признания своей правоты, а Форстер и Галашкин жили и плодили последователей. Общеизвестно, что доктрина считается доказанной, когда ее противники либо устали возражать, либо умерли.

Форстер и Галашкин не были врунами, ничего подобного. Это были серьезные исследователи. Просто они были столь увлечены идеей, что не слишком-то критически ее проверяли. С помощью энтузиазма доказать можно всё что угодно. Нужно заметить, что Форстер и Галашкин сделали много полезного в области люминесценции. Они были корифеи.

И вот с одним из них меня и свела судьба лоб в лоб. Так получилось, что после заседания экспертного совета, я случайно столкнулся с Галашкиным на выходе из здания ВАКа. Он окликнул меня, подозвал и ободрил: «Молодой человек! Не расстраивайтесь. У Вас всё еще впереди. Поработаете, получите новые данные и поймете, что теория Форстера безупречна». Я возразил: «Во-первых, теория Форстера не слишком верна уже хотя бы потому, что получена с помощью грубых допущений. И Вы это прекрасно знаете. Хотя, конечно, плохая теория всё же лучше чем никакой теории. Во-вторых, она не согласуется со многими экспериментальными данными, в том числе с моими. В-третьих, те опыты, которые проводили Форстер и Вы, никоим образом не могут служить доказательством». Галашкин возбудился: «Доказательств масса! Я сам видел снижение люминесценции одного красителя при добавлении другого!». Я улыбнулся: «Многочисленность доказательств свидетельствует об отсутствии неопровержимых доказательств. А что касается снижения люминесценции, то оно было вызвано образованием скоплений. Разве Вы не читали статьи тех авторов, которые опровергали Форстера? Разве не знаете книгу, в которой описана агрегация красителей?». Галашкин удивился: «Откуда Вам известны эти публикации 60-х годов? Вы ж тогда еще младенцем были». Я пояснил: «Люблю почитать классиков. Когда делал диплом у Бубрецова, у меня появились кое-какие сомнения. Потом, особенно работая у Волькина, внимательно прочитал основные статьи о переносе энергии и начал делать проверочные опыты. На тех красителях, с которыми работали Вы и Форстер, я обнаружил важный эффект, который вы оба не учитывали – перепоглощение люминесценции». Галашкин заинтересовался: «Вы хотите сказать, что в наших опытах было перепоглощение света?». – «Конечно. И не только это».

Мы с Галашкиным неторопливо шли, останавливаясь в моменты усиления дискуссии. Когда дошли до метро, Галашкин оживленно заметил: «Очень интересно. Вы, оказывается, совсем не дилетант, как я сначала подумал. Знаете, вот что: приходите-ка через три недельки в мою лабораторию и сделайте подробный доклад. Я буду готов согласиться с Вашим мнением, чтобы доставить Вам приятность, но при том условии, что и Вы сделаете хотя бы шаг навстречу». Я принял приглашение.

На семинар собрался весь цвет Физического института. Я показал свои данные, а также проанализировал публикации по переносу энергии. В ходе обсуждения было найдено полное взаимопонимание. Подытоживая дискуссию, Галашкин выразился так: «Мы видим, что результаты, полученные докладчиком, представляют большой интерес. Никишину удалось обнаружить ряд новых эффектов, которые необходимо учитывать всем исследователям в опытах по измерению переноса энергии. Кроме того, получены важные данные по использованию этого физического явления для изучения биологических макромолекул. Вместе с тем, хотелось бы заметить, слишком критическое отношение докладчика к модели Форстера не конструктивно».

Положительное мнение специалистов, присутствовавших на семинаре, не могло, однако, сыграть никакой роли для ВАКа. Более того. Незадолго до семинара мне позвонили из экспертного отдела ВАКа и попросили приехать. Оказалось, что экспертный совет поручил одному из сотрудников провести со мной переговоры. Его устами мне было предложено самому снять диссертацию с рассмотрения: «Видите ли, уважаемый Викентий Леонидович, при всем к Вам расположении экспертного совета, мы не можем пойти против Президиума ВАК в лице академика Галашкина. Мы очень просим Вас не обострять ситуацию, выводя ее на уровень Президиума, и рекомендуем временно забрать диссертацию. Вы сможете тогда внести в нее коррективы, убрать те фразы, которые бросают тень на академика, а потом, пожалуйста, можете подать вновь». Сначала я ответил отказом. Но обаятельный сотрудник ВАКа в шикарном импортном костюме тут же по-товарищески предложил чаю с печеньем, усадил меня в свое кресло, а сам присел на край полированного стола. Он поведал о своей прошлой научной работе в области биохимии, живописал трудности работы в ВАКе и доверительно сообщил, сколько бездарных диссертантов приходится пропускать, так как у них бывают высокие покровители. Потом стал расспрашивать о моей работе. Я отвечал поначалу кратко, но, видя в глазах собеседника живой интерес и полное внимание, увлекся и трепался битый час. Собеседник переспрашивал, поддакивал, одобрял и советовал, советовал, советовал… Фальшивосоветчик. В конце беседы он ловко вернулся к исходному вопросу. Тут уж упираться было неловко; скрипя сердце и чувствуя неладное, я «временно» забрал диссертацию.

Божественный наркотик. Защита на бис

Это самое «временно» обернулось в 4 года. Когда я, исправив мелкие огрехи и убрав сильные выпады в адрес теории Форстера-Галашкина, попытался подать диссертацию в ВАК, меня уведомили, что принять ее никак нельзя: «Забрал – значит забрал. Нужно диссертацию перезащитить». Я ткнулся в ученый совет МГУ, но председатель совета побоялся повторно наступить на те же грабли и отклонил просьбу. Предлог был логичный: «Биофак МГУ уже высказался положительно и не собирается дублировать решение. Нужно перезащитить работу в другом совете». Я обратился в другие советы, но везде получил отказ под благовидными предлогами.

Тогда я решил вообще плюнуть на защиту. И начал новую серию работ по изучению трансформации ЭВС в биоструктурах. Я вывел несколько формул, описывающих ряд спектральных явлений, и осуществил их проверку. В этом было много риска и траты времени, так как обычно из десяти смелых теорий девять ошибочны (трусливые теории ошибочны все). Причина успеха – размышление, причина ошибки – тоже размышление. Но желание избежать ошибки приводит к параличу желаний. Желания – обман; но есть кое-что похуже обмана: неясность желаний.

Я действовал по принципу: не отвергай ошибочного, но переработай в правильное и примени. Я был настолько поглощен работой, что молекулы и фотоны снились мне по ночам. Иногда посередине ночи просыпался в озарении или сомнении, хватал тетрадку, быстро рисовал схемы, строчил формулы, подставлял численные значения, а потом днем проверял в опытах. Так уж устроен научный поиск: размышляешь, считаешь, ставишь эксперименты, огорчаешься, радуешься, мучаешься в догадках, сомневаешься… Кольцо мудрости: от созерцания к размышлению, от размышления к знанию, от знания к действию, от действия к созерцанию. Если в итоге что-то получается, то возникает приятное чувство удовлетворенного всемогущества. О, творчество! Божественный наркотик, дающий власть над миром и пространством. Творчество – вдохновенное рабство. Оно зарождается в страданиях и умирает в заботах.

Понять что-либо – значит, в конечном счете, перестать задумываться. Знание – камень преткновения на пути к новому знанию. Кто подвергает знание сомнению, тот обретает новое знание. Кто чужд сомнений, тот провалится в трясину заблуждений. Когда начинаешь заниматься темой достаточно плотно, читаешь, размышляешь, ставишь опыты, то со временем начинаешь понимать, что всё не совсем так, как это преподносится, а частенько – совсем не так. Научная истина торжествует одно мгновение, в момент открытия, а затем медленно и мучительно умирает в учебниках. Не зря мудрецы говорят: человек нашел истину, а Бог улыбнулся.

Волей-неволей начинаешь придумывать что-то свое. Не верьте ученым: они выдумщики; но верьте науке: она правдива. Новое создается равным образом как из утверждения, так и из отрицания. Ученый должен уметь найти необыкновенное в обыкновенном и обыкновенное в необыкновенном. Две важнейшие проблемы: увидеть проблему и решить проблему. Но одна решенная проблема рождает несколько новых. Проблемы размножаются в геометрической прогрессии. Главное – найти верный метод решения. Идея вдохновляет, опыт исполняет, метод царствует.

Наука создает порядок в мозгах и в окружающей действительности. Она подобна стройке: кирпичи фактов по планам фантазий цементируются гипотезами, образуя храм истины. Наука строится из воздушных замков аксиом, гипотез и допущений, оберегаемых бастионами опытов, законов и доктрин.

Аксиома – кирпич успокоения для слабых мозгов. К сожалению, нет никаких научных истин; есть только правдоподобные рассуждения. Увы! Бездоказательные утверждения встречаются в науке сплошь и рядом; более того, без них, то есть без гипотез, науки нет. Не зря один философ сказал: сначала что-либо докажи, потом это опровергни, затем отбрось доказательства и почувствуй гармонию противоположного.

Инга, долгое время морально поддерживавшая меня, начала сомневаться: «Кеша, а ты не ошибся ли, когда ставил свои опыты и критиковал Форстера?». – «Надеюсь, что нет. Ведь я не отвергаю его теорию совсем. Говорю лишь о том, что заметный резонанс может возникать только при близости молекул, на расстоянии до 10 ангстрем, а не 100 ангстрем, как думал Форстер». – «А что такое резонанс?». – «Резонанс это когда колебания в одном объекте вызывают такие же колебания в другом». – «А ты не мог бы пояснить это на примере?». – «Пожалуйста. Если энергетические уровни одной молекулы совпадают с таковыми у другой, то между ними возможен перескок энергии». – «А по наглядней можно?». – «Конечно. Вот, к примеру, если на одной стороне нашего городка кто-то пукнет, а на другой – обрушится мост, это и будет форстеровский резонанс». – «Фу, как грубо!». – «Зато наглядно. Теперь поняла?». – «Поняла. В отличие от Форстера, ты утверждаешь, что мост обрушится лишь тогда, когда он рядом. Слушай, а может лучше оставить всю эту физику, переключиться на проходную биологическую тему и сделать нормальную диссертацию, как все делают?». Я пытался отшутиться: «Есть три рода занятий: делать то, что все делают; это удобно, но это скучно; делать то, что никто не делает; это престижно, но опасно; лучше – совсем ничего не делать; это мудро».

Не смотря на понимание, в чем заключается мудрость, я 4 года пахал как трактор. Это было самое разумное, что можно было делать, ибо пахал-то я за идею. Глупый работает на умного, умный на себя, мудрый на всех, но ни на кого в отдельности.

Инга смирилась и даже не жаловалась на душившую нас нищету. Терпение – краеугольный камень жизни. Когда Инга защитила собственную кандидатскую, ее терпение лопнуло: «Кеша! Хватит ковыряться в проблемах! Ты наплодил кучу детей и должен их достойно содержать. Без защиты тебе повышения зарплаты не видать. Дай мне свой диссер. Моя шефиня в Москве – председатель ученого совета…». Я перебил: «По блатной дорожке не пойду. Кто пойдет прямо, дойдет до цели, а кто пойдет криво, дойдет до позора». Инга рассердилась: «Придурок! Причем здесь блат? Шефиня даст почитать диссер специалистам. Если одобрят, выйдешь на защиту, а не одобрят – пойдешь на стройку кирпичи таскать».

Я переписал диссертацию, включив туда новые данные. Инга отдала ее шефине, а та – трем специалистам, докторам наук. На мое счастье никто из них не был приверженцем Форстера. Один из них не только дал хороший отзыв на диссертацию, но и предложил мне написать на ее основе книгу, пообещав рекомендовать для издания.

Повторная защита прошла на ура. Отзывы оппонентов, ведущей организации, специалистов и членов защитного совета были исключительно хвалебные. Меня хвалили за то же самое, за что несколько лет назад ругали. Верность гипотез проверяется не столько опытом, сколько временем. Меня так хвалили, что я подумал, что я уже умер.

В тот же год я написал книжку «Фотоника». Для ее издания требовалось получить одобрение родного ученого совета. Рукопись я дал почитать нескольким членам совета. Но поскольку Биркштейн, который слыл специалистом в люминесценции, был резко против, то члены совета попытались уклониться, ссылаясь на то, что материалы ближе к физике, чем к биологии, и поэтому трудно провести полноценное обсуждение. Титулованные ученые подобны страусам: любуются своим оперением, для полета не предназначенным, а чуть что – голову в песок.

Я дал почитать рукопись ведущим биофизикам других институтов. Они написали хвалебные отзывы. Я принес отзывы в ученый совет. К моему удивлению, на заседании совета никакого обсуждения не возникло. Члены совета, услышав о наличии отзывов со стороны, дружно поддержали книгу. Редактором взялся быть В.Н.Орлов, который много лет занимался люминесцентной микроскопией. Биркштейн и Кондрашкина почему-то на заседании отсутствовали. Книга состоялась.

Седьмая глава Беляева

Спустя год Георгий Беляев тоже написал книгу, в которой описал результаты своих исследований. Захотел издать. Принес мне машинописную рукопись и попросил поддержки на заседании ученого совета. Четыре другие экземпляра он вручил ведущим биохимикам и членам совета.

Обсуждение книги проходило бурно. Зал был полон. В каждом собрании есть что-то от стада: одни мычат, другие жуют, некоторые спят, и на всех них некто гавкает. Сначала на трибуну взгромоздилась тучная Кондрашкина. Она высказалась яростно и страстно: книга никуда не годится, написана сумбурно, данные сомнительны, а выводы противоречат основам науки. Глядя на нее, я подумал, что женщину надо еще с детства воспитывать так, чтобы противоречие служило для нее стимулом к размышлению, а не поводом для истерики. За Кондрашкиной вышла одна из ее любимых сотрудниц и призвала всех бороться с лженаукой, всегда и везде. Потом выступил профессор-микробиолог из соседнего института. Он возвестил, что ничего в книге не понял, но что касается 7-й главы – о превращении митохондрий в бактерии – то это полный бред. Затем последовал еще ряд выступлений. Все они были эмоциональны и негативны. При этом никто не обсуждал конкретные опыты, описанные в книжке.

Наконец выступил Илья Мефский. Он говорил по существу. Рассмотрел ряд данных, положительно отозвался о методах изучения митохондрий, которые разработал Беляев, покритиковал автора за жаргон и сделал несколько замечаний. К сожалению, некоторые вещи Илья недопонял. В заключение он отметил: «Кое-что из методов Беляева можно было бы использовать у нас в Институте. Однако, при всем моем дружеском расположении к автору, книжку публиковать нельзя. Во-первых, результаты пока не получили широкого признания. Во-вторых, 7-я глава – о превращении митохондрий в бактерии – слишком невероятна».

Дошла очередь до меня. Выйдя на трибуну, я не удержался от ехидства: «По-видимому, большинство из выступивших не имели времени прочесть рукопись внимательно и поэтому не смогли дать анализа по существу. Сделанные замечания носят характер недоразумений. Например, уважаемая профессор Кондрашкина отметила, что митохондрии, помещенные на стекло, не могут дышать. Но ведь в том опыте, где Беляев помещал их на стеклянную пластинку, никакого дыхания он не смотрел, да и не собирался. Он следил за работой ферментов дыхательной цепи, используя красители. Конечно, Майя Михайловна права, что Беляев работал не с природной системой, а с искусственной. Но ведь любые изолированные митохондрии это заведомо не природные системы, так как находятся вне живой клетки. В этом смысле почти все работы, проводимые в лаборатории Кондрашкиной, тоже нужно отнести к искусственным системам (зал весело зашумел). Далее. Тут на трибуне многие протестовали против превращения митохондрий в бактерии. Но ведь в 7-й главе слова „бактерии“ вообще нет (выкрики из зала: „Как это нет?!“). Посмотрите внимательно: в этой главе есть слово „микроорганизмы“. Другое дело, что можно было бы назвать их „мито-микроорганизмы“ или „псевдо-микроорганизмы“, но это всего лишь терминология; суть от этого не меняется. Если устраниться от эмоций, то нет ничего сногсшибательного в гипотезе о том, что микробы могут появляться в организме не только извне, но и из собственных митохондрий. Общепризнано, что на заре эволюции жизни на Земле какие-то микробы вступили в симбиоз с клетками и превратились в митохондрии. Если уж мы допускаем это, не имея возможности проверить, но основываясь на огромном сходстве митохондрий и некоторых микробов, то почему мы сходу отрицаем опыты Беляева?».

Здесь уместно заметить, что спустя несколько лет одна профессорша из Москвы, используя электронную микроскопию, доказала, что некоторые микробы, проникающие в жабры рыб, умеют там превращаться в митохондрии. Ее доклад на конференции у нас в Институте был проигнорирован. Ученое сообщество иногда напоминает стадо слепых кротов, каждый из которых роет свою норку и ничего не видит (и даже не желает видеть) далее собственного носа. И все эти кроты дружно щеголяют знанием одних и тех же расхожих «истин». А по-моему, группа людей, думающих одинаково, не стоит одного, думающего по-разному.

Но вернемся к моему выступлению. Я кратенько рассмотрел основные результаты Беляева и подчеркнул, что ему удалось проследить этапы развития митохондрий в живой клетке и, что особенно впечатляет, выделить пост-митохондрии. Тут Кондрашкина начала делать знаки председателю. Тот хотел было меня прервать, но народ зашумел: «Пусть говорит!». В конце я заключил: «Методы Беляева используются во многих лабораториях. Часть данных была опубликована в журналах, в том числе за рубежом. Книгу издавать нужно. Поскольку седьмая глава вызывает много возражений, предлагаю издать книгу без нее.» (раздались крики «правильно!»). Члены совета начали совещаться. Председательствующий В.Н.Орлов отозвался о книге положительно и заявил, что готов быть редактором. Затем решили приступить к голосованию. Кондрашкина предложила тайное голосование. Орлов ответил, что по протоколу оно должно быть открытым. Большинство членов совета проголосовало «за».

Вечером Беляев подошел ко мне и устало произнес: «Кеша, спасибо за поддержку, но ты меня кастрировал». – «Ты о чем?» – «Об изъятии 7-й главы. Ведь в ней содержатся самые интересные результаты». – «Герундий, посмотри в бумажку, которую тебе дали в ученом совете, и включи мозги». Георгий прочел резолюцию вслух: «Рекомендовать к изданию, без 7-й главы» и вопросительно посмотрел на меня. Я пояснил: «Переставь параграфы, перекомпануй материал и сделай из семи глав формально шесть!». Он так и сделал. Книжку издали.

Как Гера ссорился

Гера думал, что вышедшая книга позволит ему защитить докторскую. Ничего подобного. Ему не дали возможность защитить даже кандидатскую. Хотя многие результаты были повторены коллегами и использовались в нескольких учреждениях Академии наук, за Беляевым в нашем Институте негласно закрепилась слава лжеученого. Этому немало способствовали слухи, распространяемые Кондрашкиной и другими, с кем Гера успел поссориться на почве научных разногласий или несходства характеров. Я подбадривал приятеля словами: «Клевету со стороны врагов воспринимай как комплименты». Он отвечал: «Нет ничего азартней, чем быть для врагов мишенью, в которую они никак не попадают».

Когда Кондрашкина выгнала Беляева из своей лаборатории, его приютил профессор Эйтис, у которого Гера самозабвенно проработал несколько лет. Однако когда дело дошло до того, чтобы публиковать материалы и подавать заявки на изобретения, у Беляева с Эйтисом повторилась та же ситуация, что у меня с Мырановым. Эйтис претендовал быть в соавторах, хотя всё это время Гера работал сам по себе, без какой-либо его реальной помощи. В отличие от меня, Гера не пошел на компромисс. Бескомпромиссность вызывает в людях два чувства: уважения и отчуждения. Компромисс – вынужденная победа над взаимным эгоизмом.

Эйтис с треском выгнал Беляева; при этом Геру перевели из младших научных сотрудников в старшие лаборанты. Это было не только понижение в должности, но и унижение. Три года Гере пришлось отработать лаборантом в кабинете микроскопии. В свободное время он продолжал заниматься своими смелыми изысканиями.

Как-то раз Беляев пришел ко мне и радостно сообщил: «Кеша, меня берут сотрудником в лабораторию биохимии!». «А что ты так радуешься?», – скептически спросил я. «Как – что?! – изумился Гера, – Во-первых, смогу там заниматься своей наукой. Во-вторых, там замечательный коллектив. В-третьих, у них очень толковый шеф, я с ним уже беседовал». – «Не уверен, что тебе там дадут заниматься своими делами. Шеф заставит пахать на него. Коллектив там сплоченный, но ты для них чужак; у тебя есть там только друг Ося. Что касается шефа, то ты его переоцениваешь. Он, конечно, не дурак и не бездельник, но трус и конформист; и у него очень хилое образование: в молодости учился в сельхозакадемии на ветеринара, а потом делал кандидатскую под руководством бестолковой Кондрашкиной». «Ну вот, вечно ты испортишь воздух, где тебя не просят!», – раздосадовано воскликнул Гера. «Ладно, не хочешь слушать – не слушай. Но я уверен, что через год-два тебя оттуда тоже выпрут». Я ошибся. Его вытурили через полгода; и понизили в должности до младшего техника.

Инициатором очередного изгнания несчастного Геры был его друг Ося. Узнав об этом, я пришел к Фишкину, и спросил: «Ося, ты чего там с Герундием не поделил?». Фишкин объяснил, что сначала всё было хорошо. Однако вскоре Гера начал придираться к тем данным, которые получали в лаборатории коллеги, а сам работал не вместе со всеми, а сам по себе. Возникли трения. «Последней каплей, – пояснил Ося, – было то, что микробы, полученные из митохондрий, Герундий после опытов выливал в раковину. Это ведь грубейшее нарушение всех правил безопасности!». «А ты не пробовал ему объяснить?», – спросил я. «Да разве он будет слушать! Ты ведь его знаешь: упрется как баран и делает свое».

Я пошел к Беляеву. Он выслушал и отрицательно замотал головой: «Неправда. Я выливал не микробы. Разрушал микробы щелочью и только потом выливал в раковину». – «А где гарантия, что все микробы разрушились?» – «Я контролировал это под микроскопом». – «Но ведь в окуляр видна всего сотня микробов, а их в препарате миллионы. Откуда уверенность, что разрушились все?» – «Я сканировал препарат и нигде не обнаруживал в щелочи ни одного целого микроба». – «Но ведь опасными для людей могут быть не только сами микробы, но и их остатки». – «Кеша, это не более, чем твое предположение. Это еще нужно доказать». – «Нет уж, извини, Герундий, доказать безопасность своих манипуляций для окружающих должен ты сам, а не кто-то». – «Если так рассуждать, то вообще наукой заниматься нельзя, так как всегда есть риск, пусть даже минимальный». – «Вообще-то говоря, так оно и есть. В развитии науки главное не достижения, а безопасность». Гера со мной не согласился.

«Может, тебе с Осей помириться?», – спросил я Беляева. «Баран с волком помирился, да без шкуры домой воротился», – усмехнулся Гера. «Юнга, не бунтуй против боцмана, ведь вам плыть в одну сторону!», – шутливо призвал я. Шутка – аннигилятор злобы. «Да ну его в … анальное отверстие!», – в сердцах воскликнул Гера. «Ты что – сдурел, Герундий? Он ведь твой друг». – «Какой же это друг?! Придирается, мешает работать, завидует. Когда я пришел, все мои методы вызнал, многое позаимствовал, а потом стал выживать из лаборатории; всё к завлабу бегал, поливал дерьмом». – «Гера, брось, не выдумывай. По-твоему, если друг упрекает тебя в каком-либо недостатке, значит, это уже не друг? Фишкин вряд ли станет воровать. Воровато заимствовать чужие идеи и методы – значит признаваться в собственной неполноценности. Ося толковый и честный человек». – «Был честный. Сначала работал, пахал по-настоящему, хотел в синтезе АТФ разобраться. А потом видит: аспирантура кончилась, а результатов-то нет. Сунулся в другую лабораторию. Опять потратил время – снова по науке какая-то фигня. Зато шеф сделал его своей правой рукой. И тогда Ося плюнул на реальную науку (сам мне как-то об этом проболтался) и занялся халтуркой, чтобы побыстрее защититься. Такие ученые, вроде Оси, похожи на пауков, плетущих околонаучную паутину, в которую кроме мух и лягушек ничего не попадает». Мне показалось, что Гера судит слишком строго. Однако вскоре мне пришлось убедиться, что, как это ни грустно, он оказался кое в чем прав.

Пасьянсы Оси и Ильи

Однажды ко мне пришел Фишкин. Вид у него был радостный и просветленный. Протянул мне брошюрку. Это был автореферат его кандидатской, защита которой предстояла вскоре. «Когда же это ты успел? Ведь всего лишь полтора года назад ты говорил, что никак не удается найти диссертабельную тему!», – удивился я. Ося заулыбался: «А помнишь, ты тогда делал доклад по люминесценции пирена в мембранах? Меня это сильно заинтересовало. Попробовал – получилось. Причем, результаты повалили валом! С помощью пирена я доказал, что дыхание и синтез АТФ в митохондриях сопровождаются масштабными структурными изменениями дыхательной цепи». Я изумился: «Послушай, Ося, во-первых, почему ты мне ничего всё это время не говорил? Во-вторых, измеряя люминесценцию белков дыхательной цепи, я никаких масштабных изменений не обнаружил. В-третьих, люминесценция пирена очень чувствительна к кислороду. Поэтому в митохондриях при дыхании люминесценция пирена резко увеличивается по тривиальной причине – из-за исчерпания кислорода. Ты это учитывал?». Фишкин воскликнул: «Не может быть!». – «Что – не может быть?». – «Что пирен так чувствителен к кислороду». – «Не „не может быть“, а точно. Пирен способен жить в ЭВС почти 300 наносекунд. За это время кислород, присутствующий в митохондриях, сталкивается с пиреном и забирает на себя энергию; поэтому в присутствии кислорода пирен люминесцирует слабо. Возьми мою книгу „Фотоника“; там про пирен и кислород всё написано». Ося растерялся и не знал, что сказать. Книжку мою, как оказалось, он прочитать не удосужился.

Когда я узнал, что Фишкин не снял диссертацию с рассмотрения, как следовало бы сделать в такой ситуации, то захотел выступить с опровержением. Но, после некоторых колебаний, раздумал. «Ося напортачил не умышленно. Просто поторопился с выводами. Никто не застрахован от ошибки. Кроме того, он ведь своими руками собрал люминометр», – пытался я самооправдаться в том, что закрываю глаза на халтуру незадачливого «первооткрывателя». Вскоре у Оси состоялась успешная защита.

Потом Ося эмигрировал в Израиль. Он думал, что обретет там счастье. Отнюдь. Эмиграция – тщетная земная попытка проскочить из ада в рай. Тот, кто надеется найти счастье, уезжая в чужие края, потеряет там даже надежду. Эмиграция – постыдное бегство от своей судьбы. В Израиле Ося целый год был безработным. Потом удалось стать преподавателем. Долго не имел возможности заняться наукой, но в конце концов умудрился найти местечко. Один раз Ося приезжал в Биогавань и рассказывал о своих успехах. Мне показалось, что с халтурой он покончил.

В отличие от Фишкина, который многое умел и делал сам, докторская диссертация Мефского была беззастенчивой компиляцией. Ни один результат не был получен непосредственно им самим. Среди соавторов публикаций Илья был пробивалой, крышей, советчиком. Конечно, в науке менеджеры нужны. Но не должны менеджеры получать докторские степени, иначе наука из храма превратится в рыночный балаган. Вообще-то это типичная ситуация в науке, когда несколько коллег трудятся на одного паразита. Бездельник любит, чтобы все трудились. Хотя Мефский не был бездельником в полном смысле слова. Всегда умел мастерски что-либо организовать, обсудить, доложить. Но реальную научную работу давно забросил. А жаль. Голова светлая, память феноменальная, интуиция зверская. Продал свою золотую голову за звонкую монету. Впоследствии Илья стал директором инновационной фирмы. Он вовремя понял и принял правила игры, называемой успешной жизнью. У Ильи теперь всё прекрасно. Куча денег. Масса влиятельных приятелей и могущественных покровителей. Тот, кто сильных делает друзьями, а слабых врагами – побеждает; тот кто слабых делает друзьями, а сильных врагами, проигрывает. Коллеги Ильей восхищаются, уважают его и любят. Не зря говорят, что чем больше у вас стадных инстинктов, тем выше ваши шансы на любовь окружающих.

Но бывают случаи и повонючее. За примером далеко ходить не надо. Знаменитые Уотсон и Крик, получившие Нобелевскую премию за открытие структуры ДНК, на самом деле не были первооткрывателями. Рентгенограммы кристаллов ДНК были получены в английской лаборатории задолго до того, как эта парочка молодых нахалов внедрилась в коллектив (нахальство – абордажный крюк всякого невежи). Из ранее полученных рентгенограмм следовало, что ДНК – спираль. Уотсон и Крик догадались, что эта спираль двойная; быстренько кое-что доделали и опубликовали финальный результат от своего имени. Грубо говоря, облапошили доверчивых коллег. Пока те трудились, ковырялись, выверяли и перепроверяли, молодежь оперативненько успела застолбить открытие.

А вот еще примерчик. И.П.Павлов получил Нобелевскую премию, хотя не являлся соавтором большинства новаторских статей по физиологии пищеварения, опубликованных сотрудниками Института экспериментальной медицины. Фокус в том, что он сумел доходчиво убедить нобелевскую комиссию, приехавшую в Институт, что именно он, начальник, является идейным вдохновителем работы сотрудников и самым главным исследователем. Не хочу выказать неуважение и сказать, что Павлов не внес вклада. Но его роль явно преувеличена. Более того, получив в Швеции премию и вернувшись в Петербург, Павлов заявил сотрудникам, что отныне лаборатория будет заниматься мозгом, а не пищеварением, а кто не согласен – пускай проваливает. Не буду утомлять вас, любезные читатели, подобными удручающими примерами. Их тьма.

Профессионалы и дилетанты

Ученый исследует окружающий мир как ребенок: радостно и нахально. Исследовать неизвестное невозможно, так как неизвестное для нас – ничто. Чтобы найти неизвестное, нужно исследовать известное. Откуда берутся открытия? Сначала у ученого на основании случайного наблюдения возникает идея, которую он называет моделью, а его коллеги гипотезой; потом все они жутко радуются, пересказывая идею и наблюдение друг другу в разных вариантах и называя всё это теорией; и вот, откуда ни возьмись, в учебниках появляется новый всеобщий закон природы.

Часто открытия делаются теми, кто просто не в курсе, что это сделать невозможно. Тут встречаются разные личности: странные типы, мечтатели, авантюристы, фанатики, шизики и психопаты, в общем – дилетанты всех мастей. Например, известна история, случившаяся со Шлиманом. Он был коммерсантом, но, зачитавшись Гомером, решил найти легендарную Трою. Начал поиск Трои, опираясь на «Илиаду» и «Одиссею», как на учебное руководство. С точки зрения здравого смысла это была абсолютно идиотская затея; с точки зрения археологии – безнадежная дилетантская авантюра. Но точка зрения делает профессионалов близорукими. Хотя познания Шлимана в археологии были почти нулевые, этот энтузиаст умудрился раскопать такие богатства, подобных которым никому найти не удавалось. Оказалось, что Гомер был скурпулезно точен; он был скорее историк, чем поэт. Шлиман стал в археологии величиной номер один. Его заслуги были вынуждены признать даже самые-пресамые профессионалы.

Другой пример. Эйнштейн работал в патентном бюро. Фактически он был околонаучным клерком. В свободное время размышлял об энергии, свете и пространстве. Когда ознакомился с работами Макса Планка, то взял да и постулировал квантование световой энергии, вследствие чего объяснил фотоэффект (выбивание электронов фотонами). Постулат – научное слово, позволяющее напечатать статью хоть о вечном двигателе. Постулаты всесильны, ибо не нуждаются в доказательствах. А потом Эйнштейн выдумал еще кучу нового, включая теорию относительности. Так рядовой патентовед стал великим физиком. И создал целую школу выдающихся физиков. Кстати, научная школа это не кучка школяров, подобострастно роящихся возле солидного мэтра; школа это когорта независимых исследователей, осознавших важность сделанного открытия, подтвердивших реальность его и ушедших дальше первооткрывателя.

Основополагающий физический закон – закон сохранения энергии – придумал не физик, а врач Майер; он пришел к своему открытию, наблюдая за пищевым балансом пациентов. Еще пример. Циолковский был школьным учителем, причем, без высшего образования, а стал отцом ракетостроения и космонавтики. Этим он опроверг тезис о том, что с унитаза в космос не стартуют. Мичурин был всего лишь садовод, а понаоткрывал в растениеводстве столько, сколько не сделал целый ботанический институт. Чижевский, один из пионеров в изучении связи земных явлений с солнечными и изобретатель ионизатора воздуха, был по образованию архитектор. И т. д.

Какие из всего этого выводы? Первый. Три высших образования не заменят одного начального самообразования. Второй. Когда мечта сталкивается с реальностью, изменяется реальность. Третий. Стать могущественным помогают воля и случай, а стать великим – биографы и летописцы.

Я вовсе не говорю, что открытия совершаются дилетантами. Когда за дело берется дилетант, жди не открытия, а потехи. Дилетант характерен творческим подходом к таблице умножения. Начинающий – всегда дилетант. Но рано или поздно он приходит к дилемме: либо стать профессионалом, либо лжецом. Шлиман, Эйнштейн, Майер и многие другие стали профессионалами. Имена лжецов история обычно не сохраняет.

Не нужно только делать вывод, уважаемые читатели, что наличие большого количества ошибок и иногда вранья означает, что науку нужно вообще ликвидировать. Многое из того, что делает большинство ученых является некоторым интеллектуальным навозом, без которого не бывает выдающихся изобретений и вообще прогресса.

Ошибки совершать может каждый; но ошибиться так, чтобы возглас удивления замер на губах у миллионов – вот что отличает гениев от рядовых смертных. Заблуждения – привилегия думающих. Великие люди отличаются от простых просто масштабом своих ошибок. Не обращать внимания на свои ошибки свойственно не только глупцам; так поступают и великие, когда чувствуют, что ошибаются не напрасно.

Как-то раз мне попалась в руки книга «100 великих изобретений». Я был поражен простым фактом: человеческая цивилизация обязана своим возникновением и развитием всего сотне великих умов: Пифагор, Галилей, Ньютон, Ломоносов, Максвелл, Фарадей, Менделеев, Пастер, Планк, Бор, Эйнштейн… – небольшая горстка гениев и талантов. Причем, чем масштабнее гений, тем ничтожней его современники. Гениальные мысли великих тиражируются мозгами убогих.

Христос смог накормить свой народ одной булкой; богоподобный же гений одной мыслью насыщает духовной пищей всё человечество на многие века. Великие умирают, но великое остается. Гений, как скульптор, отсекает всё лишнее и придает природе красоту и гармонию. Талант из обыденного извлекает великое (а бездарь низводит великое до обыденного). Время уничтожает мелкое и увековечивает великое. Талант неудержим: он словно снаряд в пушке, словно штопор в бутылке, словно шило в заднице. Талант в науке подобен мощному ледоколу, за которым тянется караван судов, груженных всякой всячиной.

Кто обеспечивает научно-техническую революцию и закладывает фундамент для прогресса культуры? Научные сотрудники и инженеры. Знайте, друзья мои, что не шумные актеры политических балаганов являются благодетелями человечества, а тихие исследователи природы, жизни свои сгноившие в стенах лабораторий.

Ученые снисходительны к невеждам, а невежды ученых высмеивают или даже ненавидят. Где утрачивается снисходительность, там возникает злоба. Ученый! Будь снисходителен к неснисходительным. Тронешь струну – «дзинь!», тронешь невежу – «гав!». Обыватели посмеиваются над храмами науки, полагая блага цивилизации само собой разумеющимися, и при этом молятся в церквях, хотя не видели от богов реальной помощи. Невежды! Они вынуждены доверять всему, не веря ничему.

Научная работа – резьба по камню; любая другая работа – черчение на песке. Многие миллиарды людей, обитавших на планете Земля, – всего лишь почва, питательная среда, не более. Каждый человек делает, что попало, а в итоге получается развитие цивилизации. Впрочем, большинство вообще ничего не делает. Разве что – питается, размножается и испражняется. Не трудно подсчитать, что каждый человек выкакивает за свою жизнь примерно 20 тонн! От большинства людей остается только навоз – единственное свидетельство того, что они жили.

Синхротрон близ Парижа

Как-то раз один знакомый биофизик, приехавший на побывку из Германии, свалился мне на голову перед выходными как снег в сентябре: «Кеша! Срочно помоги померить люминесценцию». – «Ну, ты даешь! Я на охоту на уток назавтра собрался, а ты – срочно…». – «Выручай! Мне в понедельник надо к немцам с результатами вернуться». Пришлось отложить охоту и в выходные работать с белковыми препаратами. Пока я проводил измерения, приятель восторженно рассказывал о своей сладкой жизни за рубежом (кстати, сладкая жизнь – как сладкая вода: утоляет жажду только пока глотаешь). «А ты что тут сидишь, не уезжаешь?», – спросил он под конец. «Мне здесь нравится. Недавно французы к себе пригласили на синхротрон. Пожалуй, я бы съездил на пару месяцев, да денег на билет нет». – «А они не могут оплатить?». – «Нет. Грант для меня на полгода получили, а о билетах написали, что за мой счет». – «Тогда вот тебе 100 баксов за работу и 100 баксов в долг. Покупай билет. Долг вернешь потом». Я поблагодарил приятеля, взял деньги, наскреб по друзьям в долг недостающее и купил авиабилет до Парижа. Между прочим, кредиторы – самые бескорыстные из друзей.

Французы Жак и Мишель заждались. Жак встречал меня в аэропорту, но не встретил. А получилось это так. Летел я с одной спортивной сумкой, без багажа. Поэтому в аэропорту, выйдя из самолета в числе первых, двинулся не в сторону выдачи ручной клади, как все, а сразу на выход. Увидев перед собой спины двух пилотов и трех стюардесс, двинулся вслед, уверенный, что уж они-то знают кратчайший путь. Они прошли через многочисленные переходы и куда-то вошли. Я приоткрыл дверь и заглянул. Служебное помещение. На меня уставились. Я смутился, не решившись войти, зачем-то сказал «бонжур!», прикрыл дверь и принялся плутать по переходам. После долгих скитаний выбрался из здания аэропорта и сел на подошедший автобус. Короче говоря, попал во Францию, минуя таможню. А Жак, не обнаружив меня среди выходящих с терминала пассажиров, обратился в Аэрофлот. Там подтвердили, что Викентий Никишин летел именно прибывшим рейсом. Но французские диспетчеры и таможня заверили, что никакой Никишин не прилетел. Жак подумал, что русский коллега с борта самолета попросту испарился.

Пока Жак сходил с ума в аэропорту, я пересел с автобуса на электричку и доехал до Орсе. Отыскал здание биологического отдела и сообщил секретарше свою фамилию. Она попросила написать, по буквам. Я написал, как в загранпаспорте: Nikichine. Поскольку chine в переводе означает «китаец», то секретарша недоуменно вытаращилась. Пожав плечами, позвонила по телефону в лабораторию и сообщила Мишелю: приехал странный белый китаец. Мишель пришел, всё разъяснилось, и мы вместе посмеялись над моей «китайской» фамилией. Когда же из аэропорта Мишелю позвонил Жак и сообщил, что Никишин из самолета исчез, Мишель, пряча улыбку в черных усах под гасконским носом, серьезным тоном сообщил, что Никишин давно приземлился в Орсе на парашюте.

Синхротрон был небольшой, всего сотня метров в диаметре. По кольцу синхротрона разгоняется поток электронов. В течение 4-х часов поток теряет энергию в виде излучения (рентгеновского, ультрафиолетового, видимого, инфракрасного). Когда интенсивность излучения спадает вдвое, синхротрон останавливают и через час запускают вновь. В кольце имеется много окошек, через которые физики, химики и биологи собирают нужный вид излучения. Жак и Мишель собирали ультрафиолет, пропускали его через светофильтр и монохроматор, а затем направляли на раствор белка в кварцевой кюветке. Белок начинал люминесцировать – высвечивал ультрафиолетовые кванты меньшей энергии. Эти кванты улавливались детектором, после чего сигнал усиливался и обрабатывался на компьютере.

Назавтра после прибытия я приступил к работе. Проблема была только одна: компьютер. Я не умел им пользоваться (в то время большинство советских ученых знало о персональных компьютерах лишь понаслышке). Главная трудность была в том, что мышка никак не хотела слушаться. Я суетливо водил ей по коврику, пытаясь поймать момент, когда стрелочка на экране монитора остановится в нужном месте. Жак и Мишель понимающе улыбались. Подыхая от смеха, они принесли мне толстенную инструкцию на английском языке по пользованию компьютерами «Макинтош». По достоинству оценив их юмор, я попросил Жака научить меня компьютерной азбуке. Бородатый голубоглазый Жак, похожий внешне на рязанского крестьянина, в свитере с заплатками на рукавах, потратил на меня полдня, и вскоре я наловчился обрабатывать данные с такой скоростью, что почти не отставал. Впоследствии я случайно узнал, что Жак – большой начальник, шеф биологического отдела.

Спектральный прибор, пристроенный Жаком и Мишелем к синхротроновому окошку, позволял измерять наносекундную кинетику люминесценции. Это был хороший прибор. Но чтобы получить одну кинетику требовалось копить сигнал 4 часа. У меня с собой были зеркальные кюветки. Я поставил их вместо обычных и получил усиление сигнала в 4 раза. Это позволило получать кинетику всего за час. Когда я показал это французским коллегам, они в восторге начали меня обнимать и тут же купили 6 таких кюветок. Это позволило им не только измерять быстро, но и вчетверо экономить деньги за работу на синхротроне.

Однажды я заметил, что при 10-кратном разбавлении белка люминесцентный сигнал снижается не ровно в 10 раз, а меньше. Тогда я поставил в прибор кюветку без белка. Каково же было мое удивление: сигнал был. Не очень большой, но был. Убрал кюветку. Сигнал остался прежним. Какое-то паразитное излучение, вероятно рентгеновское, проникало с синхротрона прямо в детектор. Значит, измерения, проводимые ранее французами при малых концентрациях белка, были не вполне корректны. Но было еще одно: значит, в течение двух месяцев я ежедневно получал некоторую дозу радиационного облучения. Жак и Мишель от этой информации сначала онемели, а потом быстро-быстро заговорили друг с другом по-французски.

Французские развлечения

Вскоре Жак пригласил меня на дружеский вечер. Он пришел в ресторан с женой – яркой брюнеткой, кареглазой красоткой, причем, сильно моложе. Я непроизвольно позавидовал. Его жена с шоколадным цветом кожи выглядела испанкой. Поэтому я чуть не потерял дар речи, когда она обратилась по-русски: «Как там дела в России?». Совладав с удивлением, шутливо ответил: «Россия сегодня такова: запросы европейские, порядки азиатские, деньги американские, болезни африканские, язык австралийский, рождаемость антарктическая». Она ослепительно улыбнулась: «Я училась в ВУЗе в Ленинграде. Вообще в СССР была сильная наука, в отличие от моей Кубы. Только правительство у вас было без мозгов». Я кивнул: «Оно и сейчас такое. Наука – локомотив прогресса, невежественное правительство – тормоз. А страна без науки – как всадник без головы». Она спросила: «Нынешний президент не заботится о науке?». Я мотнул головой: «Вся страна в упадке, коль президент в припадке». Она снова очаровательно улыбнулась: «А гласность? Реформы?». Я насупился: «Гласность это не тогда, когда громогласно говорят и говорят, но тогда, когда есть с кого спросить за неисполнение. А реформы у нас сменяют одна другую, одна другую, как рекламные телеролики».

Жак, разрезая ножом бифштекс, деликатно спросил, правильно ли он понял, что беседа идет о российской внутренней политике. Я извинился и перешел с русского на Russian English. «Почему ваша такая богатая страна – такая бедная?», – спросил Жак. «Потому что воруют», – грустно признался я. «И правительство?», – удивился Жак. «В России самый главный уголовник – Его Превосходительство Чиновник», – выдал я рифму, причем, сильно исказив фразу, но Жак понял; и уточнил: «Чиновник есть существо неодушевленное. Бюрократизм проистекает от безнаказанности». Я подхватил: «Поэтому всех чиновников хорошо было бы ежегодно пороть принародно на городской площади, чтобы не забывали, что наказание неотвратимо. Однако у нас могут ведь и привыкнуть…». Жак с женой засмеялись. Жак заметил: «Каждая страна похожа на женщину тем, что хочет быть обеспеченной. Но не каждая страна, как и не каждая женщина, станет ради этого торговать собой. Россия сейчас собой торгует». Я кивнул: «Ну да, у нас рынок начался с продажи народных интересов». Жак добавил: «В новостях по телевидению я видел, как члены вашего правительства уверяют, что заботятся о бедных. Если правительство заботится о бедных, то его нужно менять: при хорошем правительстве бедных нет». Я пояснил: «Каждый правитель мечтает осчастливить свой народ; но традиционно начинает этот процесс с своей семьи и свиты. Аристократия, бюрократия, демократия, партократия… Во все времена и во всех государствах эти разные слова всегда обозначали примерно один и тот же круг избранных лиц».

«Ты не поддерживаешь демократов?», – осторожно спросил Жак. Я вздохнул: «Демократия! Это слово так нравится людям, что за него они готовы убивать и быть убитыми». «В России уже перестали строить коммунизм?», – ухмыльнулся Жак. «Коммунизм был прекрасной мечтой, теперь распятой и оплеванной, как ранее Христос», – отрезал я. «Ты наверно коммунист?», – заговорщески спросил Жак. «Не больше, чем ты. У тебя жена – кубинка, аспирант – болгарин, все стажеры – тоже из соцстран. Ты „красный“!», – улыбнулся я. «Кто „красный“, тот не „голубой“!», – весело рассмеялся он. Его шутка была не случайной: 15 % французов – гомики. Да что там! Планета Земля – и та голубая…

С Жаком у меня быстро установились приятельские отношения, даже где-то фамильярные. Спустя пару недель он пригласил к себе домой. Поскольку к тому времени все сувениры (водка, палехские шкатулки, фотоальбомы и открытки) были уже раздарены, то возникла проблемка: с чем идти в гости. Пошел в супермаркет.

Тут уместно вспомнить, что самое первое посещение супермаркета, в день приезда в Орсе, повергло меня в шок. В то время на пустых полках московских магазинов одиноко стоял березовый сок. А здесь полки ломились от груды товаров в ярких упаковках. У меня было такое ощущение, что французы сошли с ума и что у них типичный капиталистический кризис перепроизводства. Впрочем, так оно и есть. Зачем нужно 200 сортов сыра? Зачем нормальному человеку сотня штанов? В течение часа я в состоянии тихого помешательства бродил по супермаркету, не в силах ничего купить. Причем, деньги были: получил аванс 10 тысяч франков. Но когда я мысленно перемножал цену какого-нибудь товара на рубли, то аж дыхание останавливалось. Несчастная курятина стоила половину моей российской зарплаты! У меня вообще бывает иногда ощущение, что когда продаю, то чувствую, что продешевил, а когда покупаю – что разорился.

Шок постепенно прошел; я привык к супермаркетам. Поэтому подарок для похода в гости выбирал совершенно спокойно, не перемножая франки в рубли. Сначала купил бутылку с надписью «VINE», подумав, что Жак обрадуется вину. Потом взял белоснежный торт, чтобы порадовалась его жена. Когда пришел в гости, Жак удивил меня тем, что на книжных полках стояли русские классики, а рядом висела гитара (на которой, как оказалось, он играл виртуозно). Конечно, Жак выразил удовольствие по поводу бутылки. Однако выяснилось, что это не вино, а уксус. На этикетке было не «VINE», а «VINEgar». Я огорчился, но Жак, посмеявшись и потрепав меня по плечу, выставил на стол три бутылки виноградного вина. Когда мы поели лягушачьих лапок, жена Жака вспомнила о торте. Она открыла коробку. Я пришел в ужас: торта не было. То есть он вообще-то был, но весь растекся по дну коробки. Это оказался не торт, а огромное мороженое! Тут хозяева стали хохотать, и мне ничего не оставалось делать, как присоединиться. Мы взяли ложки и стали наперегонки хлебать прямо из коробки.

Разных казусов во время пребывания во Франции случилось немало. Как-то раз купил в рыбном магазине какую-то еду, нарезанную кружочками. Поскольку пакет был с надписями на французском, я не знал, что купил, но думал, что это кусочки рыбы. Открыл пакет и попробовал: противный вкус сырой резины. Решил сварить. Но сколько ни варил, кусочки оставались резиноподобными. Тогда стал жарить. После долгой жарки в масле кусочки потемнели, но стали гораздо жестче, а вкус был как у бумаги. Тогда я посыпал их солью и, давясь и запивая пивом, героически съел. Назавтра из любопытства спросил Жака и Мишеля, чего это я съел. Они подробно расспросили, какой был пакетик и что в нем было, а потом радостно сообщили, что это была морская змея. Я с трудом подавил рвотный рефлекс.

Другой случай чуть не испортил мне чудесные прогулки по Парижу. По субботам я обычно ездил туда на экскурсии по музеям. Однажды после дождя брел по Елисейским полям, смотря под ноги, чтобы не попасть в лужу и не вляпаться в кучки экскрементов, обильно усеявшими тротуар собачьими и кошачьими любимцами парижан. Попутно отмечу, что Елисейские поля это никакие не поля, а обычный городской проспект. Глядя под ноги, вдруг увидел на асфальте 100-франковую купюру. Она была мокрой, но целой. Поскольку улица после дождя была пустынна, то я с чистой совестью положил банкноту в карман. Вот тут-то и началось… Я перестал любоваться Парижем. Инстинктивно всё время смотрел под ноги. В результате нашел несколько монет, зажигалок и прочей фигни. В Орсе, идя на работу и с работы, тоже неотрывно глядел вниз. Самому над собой было смешно, но глаза сами собой уставлялись под ноги. Кончилось наваждение весьма прозаически: подняв какую-то коробочку, обнаружил в ней использованный презерватив; интерес к поискам сокровищ пропал.

В первый месяц во Франции я испытал еще один шок: от порно-индустрии. В СССР слово «секс» звучало почти как мат, а тут секс был образом жизни. Глянцевые обложки порножурналов, эротические фотки в витринах магазинов, порно-видеосалоны и интим-магазины буквально наводнили Париж. Эротика – нагие женщины; порнография – нагие хрюшки. Крутая порнография – живые кадры мусорной свалки будущих анатомических препаратов. На некоторых парижских улицах вечерами выстраивались колонны алчущих проституток. Среди них было много стервозных профессионалок, словно хищных птиц, высматривающих добычу. Вообще есть два рода шлюх: профессионалки и просто шлюхи – шлюхи по зову сердца. Тогда мне и в голову не могло прийти, что когда-нибудь Москва тоже станет большим борделем. Еще я увидел, что на Западе все красотки – на панелях, а все страшилки – в университетах.

Вот все восхищаются: «Ах, Лувр! Лувр!». Да ничего особенного по сравнению с Эрмитажем. Наши цари не скупились; в Эрмитаже всё золотое – золото, всё алмазное – алмазы. А Лувре кругом липовая позолота, всё какое-то экономно-скупердяйское. Живопись в Лувре тоже не вся хороша. Мазни навалом. Как я отличаю живопись от мазни? Проще простого: живопись мне нравится, а мазня нет. Два универсальных критерия в любом виде искусств: «нравится» и «не нравится».

К примеру, Рубенс. В Лувре в самом большом зале висят несколько его преогромных картин с пышнотелыми тетками. Все тетки – на одно лицо и с одинаковой фигурой; все картины – как картинки из серии на тему «найди 10 отличий». Каждое такое полотно Рубенс малевал со своей рыжей любовницы шутя, за пару дней. В общем, халтурил мастер помаленьку на королевских заказах. А ведь халтуру тоже надо делать хорошо.

Или вот еще: «Джоконда». Когда я в Лувре добрался до нее, меня постигло разочарование. Картина оказалась маленькая, размером всего 50 см. Она находилась за толстым стеклом, которое отсвечивало неприятным бликом. Краски на полотне виднелись тускло. Абсолютно статичная Джоконда безучастно смотрела куда-то в пространство. Никакой таинственной загадочной улыбки я не углядел. Картина как картина, каких в Лувре сотни. Перед ней, как перед иконой, стояла восторженная толпа. Что в ней такое видят? Может, неимоверную стоимость картины?

Во Франции я заработал кучу денег. У мужчины голова и руки – чтобы зарабатывать (у женщины – чтобы считать им заработанное). Деньги я вез домой в конвертиках: в одном франки, в другом доллары. Таможенник в Шереметьево-2, увидев в декларации сумму, попросил показать. Я вытащил из кармана оба конвертика и отдал. Он приоткрыл их, неловко перевернул и уронил. Доллары и франки рассыпались по столу и полу. Публика в очереди приятно оживилась. Как говорится, при виде больших денег даже статуя нервно глотает слюну. Таможенник и я стали собирать упавшие деньги, а очередь бросилась нам помогать. Удивительно: ни одна банкнота не пропала!

Из Франции я привез еще кое-что, получше денег: научные результаты, а также письмо Жака директору Института с предложением о сотрудничестве. Письмо я отдал в дирекцию. Там оно благополучно затерялось…

Афоризмы

Худшее из бед это когда у человека ум есть, а мудрости нет. В молодости, чувствуя себя время от времени полным придурком, я мучительно размышлял, как же сделать так, чтоб поумнеть? Вирус глупости заразителен, а посему – надо предохраняться. Чем? Мудрыми мыслями. Читатель! Хочешь стать мудрым? Если да, то знай, что немного ты уже помудрел. Где ищут мудрости, там возникают красота и умиротворение; а где не ищут, там всё превращается в грязь. Однажды мне в руки попала книжечка «Золотые россыпи». Это был сборник изречений великих людей, среди которых были Пушкин и Вольтер, Эпикур и Хайям, Шекспир и Конфуций… «Вот! Вот то, что мне нужно! Вот где духовный эликсир жизни!», – обрадовался я. Началось увлечение мудрыми мыслями.

Я стал читать сборники изречений, философские книжки и тому подобное. Выискивал интересные фразы и выписывал их в записную книжечку. Надеялся таким путем с годами поумнеть. Не получилось. Но интерес к афоризмам («афоризм» – от греческого слова афорисмос – краткое изречение) из увлечения перерос во вторую профессию. Я стал афористом (но это не значит, что жизнь не удалась).

Афоризм, как анекдот в пару строк, не дает скучать. Надо сказать, что в советское время афоризмы и пословицы издавались редко; это был дефицит. Дефицит – запретный плод социалистического рая. Я всяческими путями доставал нужные книги: покупал на черном рынке, брал в библиотеках, выпрашивал у знакомых. Обычно качество книжек было слабое. Составители сборников, конечно, проделали громадную работу по извлечению оригинальных мыслей из моря литературы, а авторы монографий – по созданию собственных крылатых мыслей; вместе с тем, они не всегда имели мужество «просеять» полученный материал. Жемчужины мыслей в подобных книгах были затеряны в груде изречений тривиальных, плоских, скучных.

Скучны они были до зевоты. Составители и авторы руководствовались принципом «чем больше – тем лучше», не уделяя пристального внимания качеству. Не менее трети объема сборников занимали изречения классиков марксизма-ленинизма. Это не зверствовала цензура. Это каждый составитель, опасаясь «как бы чего не вышло» и демонстрируя лояльность режиму, сам «унаваживал» свое произведение.

Приходилось, стараясь не заснуть, упорно продираться через сотни страниц белиберды, чтобы в какой-то момент обнаружить (как находит петух в навозной куче) драгоценное зерно мысли. Сначала я делал выписки в тетрадь, а потом стал печатать на пишущей машинке (компьютеры были в СССР такой же безнадежной мечтой, как коммунизм).

Через несколько лет накопилось 3000 избранных афоризмов. Когда появились деньги (после работы на синхротроне во Франции), я решил на свои средства издать сборник. В то время стали появляться частные издательства. Нашел профильное. Его возглавляла женщина-директор, которая была одновременно редактором, корректором и бухгалтером. Составили договор, согласно которому она бралась в течение полугода выпустить книжку тиражом 30 тысяч экземпляров, причем, оплатить тираж нужно было заранее. Рука редактора всегда в кармане автора. Я заплатил тысячу баксов. В то время это были Деньги.

Живой труп

Прошло полгода в напрасном ожидании. Директор издательства сообщила, что задержка имеет место не по ее вине, а в силу «фарс-моржовых обстоятельств», но чтобы преодолеть эти «обстоятельства», нужны еще деньги. Пришлось снова раскошелиться. Минуло еще полгода. Директор исчезла (детская загадка: без клея, а к рукам липнут…). Стал ее искать. Удалось найти домашний адрес. Приехал. Дверь открыло изможденное существо, в котором с трудом можно было узнать черты той самой преуспевающей женщины. Она выглядела как живой труп: исхудавшее тельце с ручками-палочками, бледно-зеленая морщинистая кожа, редкие паклевидные волосы, выцветшие глаза с выражением безысходности, черные круги под глазами. Слабым голосом пригласила войти. В квартире царило запустение и пахло гнилью. Кругом валялись таблетки и пузырьки с лекарствами. Она плохо держалась на ногах и села на неубранную кровать, поверх несвежего белья. Я спросил, что случилось. Она стала говорить какие-то малосвязанные оправдательные слова, из которых я понял несколько вещей: она безнадежно больна; она растратила на себя две трети моих денег; на оставшиеся деньги она недавно все-таки сделала книжечку, втрое уменьшив количество страниц (за счет мелкого шрифта и ликвидации пробелов между изречениями) и вдвое срезав тираж.

Она заболела сразу же после того, как растратила деньги. Было ли это случайным совпадением или карой за жадность, никто не знает. Но я неоднократно замечал, что когда кто-нибудь делает какую-нибудь пакость, то вскоре заболевает. Такие чувства как жадность и лживость вызывают (за счет выработки внутренних ядов) кардинальные изменения в клеточном метаболизме, которые ведут к ослаблению организма в отношении раковых клеток и бактерий. Давно замечено, что первое злое дело совершается с усилием; второе – легко; все последующие – с удовольствием. А биохимия организма чутко меняется в ответ на это. Злодей сам себя губит.

Пяти добродетелей можно достичь: доброты, великодушия, щедрости, честности и даже мудрости, если преодолеть в себе одну лишь малюсенькую помеху: жадность. Не зря говорят, что Бог простит все грехи, даже богохульство, но не простит жадность. Господи, если ты есть, спаси нас от страсти наживы! И тогда все другие пороки исчезнут сами собой. Вражда, предательство, обман, измена, ложь, мошенничество, междуусобица, война, убийство… – всё из-за жадности проклятой. Наша алчность пожирает всё вокруг, но в первую очередь – нас самих. Человек жаден и потому кровожаден.

Вообще при раздражении и приступах злости в человеке вырабатываются гормоны агрессии, которые отравляют кровь и укорачивают жизнь. На тиграх злобы едут быстро, но с риском, что тигры могут седока сожрать Не случайно все долгожители имеют добрый нрав.

Хотите жить долго и счастливо? Нет ничего проще. Не жадничайте, не воруйте, не лгите, не гневайтесь, не завидуйте. Короче говоря, живите по-христиански. Библия дает людям правильную установку, хотя идеалистически сводит все причины к абстрактной морали и мифическому царствию небесному. Нет. Причина важности такого образа жизни – в другом: каждое наше движение, чувство, мысль, слово вызывают в нас и окружающих лавину особых биохимических процессов. Наука пока тут не всё расковыряла, но совершенно ясно установила: малейшие стимулы (свет, цвет, форма, звук, запах) могут вызывать в клетках организма колоссальные последствия. Когда человек злится, жадничает, завидует, лжет, в его клетках вырабатываются разрушительные вещества. Если, читатель, Вы сейчас это осознали, то легко поймете, что Ваша жизнь – в Вашей воле. Не делайте плохого и даже не желайте. Если Вы, читающий эти строки, стремитесь к добру, к творчеству, к гармонии, то сможете прожить свыше 100 лет (кстати, естественная продолжительность жизни человека оценивается наукой в 150 лет), без ужасных болезней, долго и счастливо. Желаю Вам этого! А если Вы живёте по-другому, то пора срочно изменить свою жизнь. Еще не поздно. Нужно только захотеть.

Штопор мудрости

Афоризм – брат анекдота, друг парадокса и сын мудрости. Парадоксы – прививки против чумы банальности. В течение нескольких лет упорной работы по вечерам я сделал «выжимку» лучшего из полумиллиона прочитанных афоризмов. Набралось 10 тысяч ярких мыслей, начиная от древних греков и кончая современниками. Если бы вдумчивый читатель попытался выбрать другие афоризмы, он вскоре убедился бы, что обнаружить новые изречения, достойные опубликования, не так-то просто. Слухи о сильной разнице во вкусах сильно преувеличены; хотя, конечно, я имею в виду читателей, имеющих вкус. Как ни один нормальный человек не станет есть навоз, но будет лакомиться тортом, точно так же ни один здравомыслящий читатель не в состоянии переваривать уныло-занудные сентенции, но будет с удовольствием отведывать квинтэссенцию мудрости. Когда Георгий Беляев услышал от меня эту фразу, он усмехнулся: «Вкусно или не вкусно – вопрос привычки». Я заметил: «Но ты ведь не скажешь, что навоз – вкусный?». Гера возразил: «А почему бы и нет. Если с детства приучить его жрать, то будет нравиться». Я не согласился: «Вряд ли. Это вот только мухам нравится не только мед…». Гера заметил: «Не только мухам. Каждый пес (ничуть не глупее нас!) всегда находит путь, чтобы нажраться какого-нибудь дерьма или навоза. Ему вкусно».

При составлении сборника «Мудрость» мной были использованы только те изречения, которые удовлетворяли условиям краткости, меткости, образности, четкости, красоты, парадоксальности… словом, всему тому, что отличает истинный афоризм от словоблудия. Сборник охватывал все страны и народы, все темы и эпохи. Среди авторов были Бальзак и Бэкон, Горький и Грасиан, Декарт и Демокрит, Карамзин и Крылов, Лабрюйер и Ларошфуко, Макиавелли и Монтень, Наполеон и Овидий, Паскаль и Пифагор, Руссо и Саади, Сократ и Стендаль, Уайльд и Флобер, Цицерон и Черчилль, Шиллер и Эмерсон … – сотни писателей, философов, ученых, политиков, деятелей культуры. Интересно, что среди них почти не было женщин. Афористика не женский жанр. Краткость и парадоксальность это для мужчин; романы и телесериалы – вот удел женщин.

Через полгода после выхода сборника в газете «Книжное обострение» появилась громадная разгромная статья. Два критика, не сильно утруждая себя серьезной аргументацией, всенародно объявили, что «такую книгу нельзя давать детям» и даже вынесли эти слова в заглавие рецензии. Не знаю, с чего они вдруг решили, что книжка предназначена детям. И тем более было не понятно, почему рецензия оказалась грубой, высокомерной и ругательной, как будто я сделал что-то непристойное. Зависть и ненависть – две пиявки, одновременно вонзающиеся в жертву. Зависть! Смертельным ядом сочится это слово. Зависть – затаившаяся подлость. Не зря говорят, что пчела жалит, но делает полезный мед, змея жалит, но делает полезный яд, а завистник жалит, но делает только вред.

На сколько я понял из контекста статьи, рецензенты опасались разрушительного действия мудрых мыслей на неокрепшие головы юных читателей. Думаю, следует опасаться не афоризмов, этих жемчужин человеческой мысли, а того истерического головокружения, которое они производят в нервных натурах. Вообще, как я заметил, головокружение может возникать от голода, от чувств, от должностей, от тупости.

Рецензенты нашли в сборнике ряд опечаток и выставили их в качестве мишеней, по которым ударили из всех артиллерийских орудий своего убогого остроумия. На это можно было бы им ответить, что если очепятки вас не веселят, значит, вы зануда.

Я послал в «Книжное обострение» ответ на рецензию, но его публиковать не стали, так как один из рецензентов был членом редакции. Не знаю, благодаря ли разгромной рецензии или наоборот вопреки, но сборник стал бестселлером. Сначала был дважды переиздан, а потом издан в более полном объеме как «Антология», после чего снова переиздан в разных вариантах. Успех сборников превзошел все мои самые смелые ожидания. Я получил много восторженных писем и от рядовых читателей, и от профессионалов. В компьютерной сети и в новых сборниках других составителей стали появляться целые блоки, заимствованные из моих сборников. Что ж, для того и трудился.

Афоризм – штопор мудрости. Под влиянием прочитанных мудрых мыслей я начал придумывать собственные афоризмы. Сначала они были случайны и немногочисленны. Активизация процесса обычно имела место в те моменты, когда возникали периоды обострений на личном фронте. Всем лучшим в себе мы напрямую обязаны женщинам: рождением, превращением в мужчин, в отцов, в афористов.

В конце концов я насочинял столько, что хватило на целую книжку. Я получил на нее немало откликов; большинство были очень теплыми. Но одно письмо от рядового читателя меня просто поразило: «Здравствуйте! Многие лета! … За последние три года я многое потерял. Похоронил нескольких близких и любимых мною людей. Потерял работу, семью. Не хотел больше жить. Думал наложить на себя руки. Но судьба меня подвела к магазинному прилавку, на котором стояла Ваша книга. Я рассеяно раскрыл ее и прочитал: „Кораблю без руля и компаса никакие паруса и ветры не помогут“. Тут я понял, что это про меня. Стал читать дальше. „Кто сам себе не друг, тому даже удача враг“. Верно. „Мы рождаемся не по своей воле, живем и умираем тоже не по своей воле; но в нашей воле – жить весело и умереть красиво“. Как хорошо сказано! Дальше, о правде и лжи. „Есть сотни способов обмануть многих, но ни одного – себя“. „Первый раз обманешь – поверю, второй – снова поверю, третий – вновь поверю; и так до тех пор, пока ты не перестанешь врать“. „Тех, кто нас обманывает, мы называем лжецами, но когда врем сами, то причисляем себя к жертвам обстоятельств“. И так далее. Я не мог оторваться от книги. Больше ничего не видел, кроме нее. Денег не было, но я занял и купил. Это самое лучшее произведение, которое я когда-либо читал. Ваша книга вернула меня к жизни, и я понял, как дальше жить. Самое главное, теперь помогаю жить другим. Сделав доброе дело сегодня, не надо трубить об этом назавтра; и нужно сохранить эту привычку на всю жизнь. Стараюсь помогать даже плохим людям. Не потому, что есть надежда, что они исправятся, а затем, что это может помочь мне исправить себя. Спасибо Вам за мудрую книгу и храни Вас Бог!».

От афоризмов – к астме

К моему увлечению афоризмами супруга сначала относилась как к тихому помешательству. Иронизировала: «Афористы – алкоголики слов. Афоризм – спорная плоская сентенция, высказанная в претенциозной навязчивой форме». Я возражал: «Публика привыкла к афористам как к юмористам. Не принимай афористов за шутов. И не путай мудрые мысли с „Уставом молодого бойца“. Кого смущают две противоположные мысли, тому не быть ни ученым, ни политиком, ни афористом». Инга иронично отвечала в моем же стиле: «Мудрый парит разумом в облаках, но живет в реальном мире событий, а глупый тратит свой бедный разум на потребу, но живет в мире несбыточных иллюзий. Ты, Кеша, тратишь много своего драгоценного времени на иллюзию мудрых слов. Тот, кто изрекает истины не умолкая, похож на квакающую лягушку, восторженно надрывающуюся от переполняющей ее болотной мудрости. И ты слишком много копаешься в себе. Но самокопание не сделает из тебя Шлимана».

Если женщина выходит замуж не любя, она превратит жизнь мужа в кошмар; а если по любви, то – в сумасшедший дом. После рождения третьего ребенка Инга полюбила меня. У женщин так бывает: сначала ЗАГС, затем дети, а уж потом любовь. Женщина любит мужчину деспотично, но самоотверженно; мужчина любит женщин демократично, но эгоистично. Так уж устроена природа. Кстати, хороший муж не тот, кто равнодушен к другим женщинам, а тот, кто внимателен к своей.

Каждый раз, когда супруга была в роддоме, я в качестве образцового папашки тусовался с малышами один на один, точнее – один на всех. Когда это случилось в третий раз, во мне зародилась астма. А произошло это так. Я отвез Ингу в московский роддом, а сам с детьми стал наводить порядок в жилье ее родителей, где мы остановились. В огромной квартире из трех комнат для нашей семьи была выделена одна комната, поменьше. Надо сказать, что родители Инги сами ее в детстве не растили (этим занимались няня и бабушка), к дочке относились прохладно; не удивительно, что к внукам – более чем прохладно. Теща и тесть привыкли жить одни, в гробовой тишине, изредка нарушаемой только взаимно-язвительными шпильками. Одинокие старики в пустой квартире: вроде живые, вроде в могиле. Думаю, что они будут жить еще долго-долго – назло наследникам. И умрут в один день – назло друг другу. У них так много наследников, что совсем не умереть было бы просто неприлично.

Так вот, о начале астмы. Теща и тесть утром уходили на работу, а вечером приходили и доходчиво объясняли мне, что зять сделал не так. Теща была женщина активная, с острыми глазками-буравчиками и замашками диктатора. В тот день, войдя в комнату, теща сначала доходчиво объяснила мне, каким должен быть образцовый зять, а затем распорядилась вытереть всю пыль. Я тут же придумал (но не озвучил) афоризм: «Вытирая пыль в квартире, выбрось мечту о звездной пыли далеких планет». Как только я вымыл полы и вытер пылюку со шкафа, и пианино, то стал задыхаться. Уже до этого частенько чувствовал, что мне бывает как-то нехорошо от пыли и влаги, возникает аллергический чих, насморк, кашель. Теща не обращала на мои чихи и хрипы никакого внимания. А тут дала указание отодвинуть пианино и вычистить пылюку за ним и под ним. Я прохрипел, что не хотел бы это сейчас делать, так как неважно себя чувствую. Теща возразила визгливым тоном: «Ну не я же буду двигать пианино! Кто хочет, тот делает, а кто не хочет, тот выделывается». Пианино я подвинул, но тут дыхание перехватило и я завалился. Тесть вызвал скорую. Меня откачали. С тех пор во мне поселилась астма.

В развитии моей астмы Инга сыграла особую роль. Как известно, пыль, шерсть, тараканьи экскременты, сырость, холод, нервотрепка – вот ряд основных факторов, провоцирующих астму. И все эти факторы воздействовали на меня в полном объеме. В нашей квартире было много мебели и вещей (Инга тащила от родственников всю рухлядь и старье), с которых пыль не вытиралась годами. Супруга любила вязать и перевязывать, поэтому кругом были рассованы мотки шерсти, старые свитера и носки. Она обожала стирку, как наркоманка иглу; на «Эврике» стирала ежедневно (без особой необходимости, на мой взгляд) кучу белья и развешивала на просушку в прихожей, на кухне и даже в комнате. Квартирка была в панельном доме на 1-м этаже, где холод и сырость были неимоверные: зимой температура не превышала 13 градусов; обои на стенах были волглые, по углам скапливался конденсат. Тараканов было великое множество. Все укромные места были загажены их экскрементами. В нашей квартире всегда уютно пахло борщом и тараканами. В мойке на кухне традиционно скапливалась гора грязной посуды. Я приходил вечером с работы и начинал мыть эту гору. Травил тараканов, но они были непобедимы, как викинги; в своей борьбе с ними я был одинок. Пытался наводить порядок, но Инга сердилась: «Не лезь в бабские дела». Если настаивал, она обижалась, что, дескать, считаю ее плохой хозяйкой. И начинала плакать. Типичный женский характер: обидчивость, перетекающая в слезы.

Когда я утром уходил на работу, то постепенно раздыхивался и начинал чувствовать себя сносно. Вечером, по возвращении домой, состояние снова ухудшалось. В выходные старался ходить в поля и леса на охоту. От ходьбы на свежем воздухе прокашливался и проплевывался. И на время избавлялся от приступов. Когда уезжал куда-нибудь в командировку или за рубеж, болезнь совсем исчезала. Возвращался и через месяц-другой всё начиналось снова. Кто-то мучается с почками, кто-то с сердцем, кто-то с головой, а я мучился с женой и астмой. Не мучаются только черти в аду.

Смелый

Чтобы ходить по выходным на охоту было веселей и добычливей, я завел собаку, западно-сибирскую лайку. Щенка купил в клубе собаководов. Это был почти рыжий (в свидетельстве – палевый) крупный щенок, со стоячими ушками, белой грудкой и белым кончиком хвостика-колечка. Он вместе с другими щенками сидел у хозяина в большой сумке, но не усидел и смело вылез оттуда, подслеповато щурясь от света. «Ух ты какой смелый!», – восхитился я и сразу понял, что он – мой и что он – Смелый. Так я купил себе друга. Такой друг лучше, чем супруга. Разница между собакой и женщиной не в пользу женщины. Собака на замечания не ощетинивается, не огрызается, не гавкает. Собаки – четвероногие существа, кусающие человека реже, чем двуногие.

В свидетельстве были перечислены предки Смелого, вплоть до пра-пра-пра… – дедушек и пра-пра-пра… – бабушек. Все «1-й класс» и «элита». Я позавидовал такой родословной. Рядом со своим родовитым псом почувствовал себя беспородным дворнягой. За предков своей собаки ручаюсь до 5-го колена, а за собственных – только за родителей, да и то без 100 %-ной гарантии за папу. Кстати, однажды я подсчитал число своих предков: двое родителей, четверо бабушек-дедушек и т. д. Через 20 поколений получается астрономическая цифра. Но это вовсе не означает, что количество людей в древние времена было во много раз больше, чем нынче. Наоборот. Разгадка парадокса предельно проста: у всех потомков большинство пра-пра-пра-…-прабабушек-дедушек – общие. Все люди – многоюродные братья и сестры. Когда церковь обращается к людям «братья и сестры!», это не метафора, а констатация факта.

Прощу прощения, я отвлекся. Поскольку мои малыши обожали всяческую стряпню, то Смелый вырос блиноедом. Когда я жарил блинчики, вокруг рассаживались мал-мала-меньше, а под столом – он. Дети разбирали блинчики нарасхват, горячие, прямо со всех трех сковородок. А песик сидел, облизывался и просительно поскуливал. Дети кидали ему остывшие куски, и он проглатывал их не жуя. Как правило, собаки не жуют: твердую пищу грызут, а мягкую глотают целиком. Интересно, что со временем, глядя на чавкающих детей, Смелый тоже стал жевать. На охоте в поле он иногда жевал траву. Щипал и глотал пырей с упоением, как корова (вероятно – для получения витаминов). Я как-то спросил: «Смелый, а молоко давать будешь?». Он жизнерадостно ответил: «Гав-Гав!».

Когда Смелый был щенком, я старался почаще кормить его мясом. Поскольку в то время я состоял в должности нищего научного сотрудника, то мясо с рынка было не по карману. Шел на охоту и брал щенка с собой. Смелый начал работать по дичи еще трехмесячным. Малявка шустро бегал по полям и оврагам, а, почуяв дичь, азартно бросался вперед. Подстрелив зайца, белку, утку или куропатку, я варил или жарил дичь с гарниром. Дети и Смелый съедали приготовленное за один присест.

Когда Смелому исполнилось четыре месяца, он пропал. Мы с детьми долго его кругом искали. Но потом я уехал на работу во Францию (второй отъезд отложить было нельзя). Там я частенько вспоминал о пропаже Смелого.

Когда вернулся, первыми ко мне бросились не дети, а щенок. Но это был уже не щенок. Это был огромный молодой красавец – пушистый, палево-рыжий, с удальски задранным хвостом-колечком. По сравнению с обычными серыми лайками он оказался очень крупным. Пес в восторге катался по полу, радостно визжал, ласково скулил, громко лаял, бросался мне на шею, облизывая лицо и руки. Радостно бегал туда-сюда по квартире и кувыркался от счастья. Я был потрясен. Он меня не забыл! Вот это любовь! Не в обиду будь сказано, люди: ни от кого из вас за всю жизнь такого не видел. Не говоря уже о женщинах; их самовлюбленным натурам подобные чувства не под силу. Нет любви более искренней и беззаветной, более романтичной и идеальной, более длительной и постоянной, чем их любовь к себе.

Охотничьи истории

На охоте порой случаются самые невероятные истории. Ваше право в них не верить, а мое право их поведать. Однажды поздним осенним вечером я спрятался с ружьем за кустами на берегу озера. Сидел неподвижно и слушал тишину. Было сумеречно, безветрено и сыро; дождь давно прошел; самая для уток летная погода. Время шло, а утки почему-то не летели. Может, заснули в камышах ненароком. Ни звука не доносилось ни откуда. Тишина и мрак вокруг постепенно так сгустились, что жуть брала. Наступила ночь. И вдруг я почувствовал, что кто-то положил мне руку на голову. У Вас мурашки по спине, читатель? А представьте, каково было мне! Вскочил в испуге. С моей головы взлетела огромная птица. Это была сова, принявшая неподвижную голову в вязаной шапочке за пенек. Хорошо, что я не успел схватиться за сову руками, а то остался бы с расцарапанной физиономией или без глаз.

Или вот еще история. Как-то зимой я бродил по краю леса, высматривал заячьи следы. Притомившись от ходьбы по глубокому снегу, отпустил Смелого с поводка, сел на сломанное поваленное дерево, вытащил из заплечной сумки снедь и перекусил. Пес тоже получил кусок колбасы. Он хрумкал с таким аппетитом, что свиная колбаса хрюкала от удовольствия. Увидев, что еды больше нет, он разочарованно отошел и полез в бурелом. Меня немного разморило сытостью и теплом. Поплотней укутался, передвинул шапку на глаза и задремал. Вдруг раздался громкий треск валежника и лай. Я обернулся и от удивления чуть не выронил ружье: прямо на меня скакал кенгуру. Вот вы скажете: не может быть! Правильно. И я то же самое подумал в тот момент. Резко мотнул головой, стараясь очухаться от дремоты, и сообразил, что это, конечно, не кенгуру. Разве может кенгуру сбежать из зоопарка? Это – такой огромный заяц! Но тут же, окончательно проснувшись, осознал, что таких зайцев не бывает. Это была косуля. Я не успел выстрелить, так как слишком долго просыпался. Смелый погнал косулю далеко и вернулся ни с чем, язык на плечо.

А вот еще история. Мороз лютовал. Кругом лежал снег. Он был покрыт ледяной корочкой и похрустывал под ногами. Мои бахилы проваливались сквозь твердый наст в рыхлую кашу. Местами снег скрипел. Ну вот, скажут торопливые читатели, на фига нам читать про то, что «снег скрипел»! Вот ежели б было написано про «скрипел диван»… Ладно, ладно, потерпите немного; про диван тоже будет, но попозже. Итак, снег скрипел под ногами и сверкал под лучами солнца, и от его серебристой волшебной красоты становилось чуточку теплей. На деревьях белыми искрящимися прядями зависла паутина инея. Я уперся прикладом в плечо и прицелился. Заяц быстро-быстро, подпрыгивая и взбрыкивая копчиком, улепетывал. «Ну, толстозадый, будешь ты на сковородке!», – уверенно подумал я и спустил курок. Осечка! У моей одностволки слабоват боек. Заяц удрал далеко; перезаряжать и стрелять второй раз смысла не было. Я порадовался за лопоухого: «Живи, везунчик!». Повезло этому зайцу лишь ненадолго. Когда я, долго идя по следу, вернулся назад, заяц выскочил почти в том же месте. Это иногда бывает: вспугнутый заяц побегает по полям и оврагам, попетляет, опишет круг и возвращается к своей лежке. Вообще-то в морозы лежать зайцу холодно, поэтому он бегает, чтобы согреться. Когда заяц снова выпрыгнул, я торопливо выстрелил. Он кувыркнулся и упал. Я подошел. Заяц лежал неподвижно на залитом кровью снегу и одним глазом испуганно смотрел на меня. Мне вдруг стало жаль его. Но нужно было его добить. Этого я еще никогда не делал, так как раненых зайцев Смелый придушивал. А в этот раз Смелого не было (сидел дома после прививки). Преодолев жалость, я размахнулся прикладом и ударил. Голова зайца хрустнула. Дело было сделано. И тут мне стало тошно и погано. Почувствовал себя полным дерьмом. Было такое ощущение, как будто совершил убийство. Конечно, это и было убийство: заяц ведь всё чувствовал и понимал.

Я стал активно промышлять куропаток. Вообще-то охота на них иногда бывает запрещена, хотя их в полях – тьма. Каждый охотник, гоняясь за зайцем или лисой, между делом за сезон отстреливает не менее дюжины куропаток. К осени куропатки становятся такие жирные и упитанные, что я их в шутку называю «куропопки». Весит каждая с полкило. Они прячутся в высоком сухостое, в кукурузе, а также на грядках свеклы или моркови. Каждая куропатка поет свою песенку, но звучат они одинаково: «фыр-тыр-тур». Тяжеловесная эскадрилья с громким возмущенным клекотом взлетает чуть не из-под ног, с шумом хлопая крыльями. Крылья даны куропаткам не только для полета, а еще чтобы громко хлопать, пугая друг друга и охотника. Испуганные куропатки залетают прямо в кастрюлю, ей богу. Я мысленно подсмеивался над ними: «Все полетели, полетели и курицы». Зимой куропатки начинают жаться поближе к речке, пока она не замерзла: в морозы тут теплее. Сидят под снегом, греются. Зимой стайка взлетает молча, не курлыча; только крылья фырчат.

Однажды поздней осенью на озере я подстрелил пролетающего гуся. Он бухнулся в двадцати метрах от берега и стал кружить, не в силах взлететь. «Возьми!», – крикнул я Смелому и спустил его с поводка. Пес азартно рванулся в воду и поплыл, разбивая собой тонкую корочку льда на поверхности. Доплыв до гуся, клацнул зубами, но тут же получил сильнейший удар клювом в нос. Повторил попытку. И снова – удар в нос. После третьей попытки пес заскулил и вернулся на берег ни с чем. Я дострелил гуся. Но Смелый повторно лезть в воду отказался наотрез: «Гав-гав! Плыви теперь сам!». Пришлось снять сапоги, куртку, штаны и начать моржевание. Вернувшись с добычей, я не удержался отметить: «Ну, кто из нас настоящий охотник?». Пес виновато завилял хвостом. Назавтра, когда гусь был зажарен и съеден, я рассказал жене и детям, как собаковал. Инга строгим тоном отметила: «Это очень опасно – переохладиться. У тебя, Кеша, может случиться аллергическая реакция». И, представьте себе, на следующий же день я весь опух! Вот какую силу имеют строгие слова. Причем, раньше на охоте я частенько «купался» в ледяной воде, но последствий никогда не было.

Квартирный вопрос

Как весь советский народ, сплотившийся в очередях, я много лет стоял в очереди на жилье. После появления третьего ребенка профком поставил мою семью в льготную очередь. Но квартиру не давали. Я ходил по инстанциям (дирекция, исполком и т. д.) – никакого толку. Квартиры распределялись регулярно, но меня в институтском профкоме регулярно прокатывали. Родился четвертый ребенок, на подходе был пятый… К нам приходили комиссии из администрации, профкома, ЖЭКа, Исполкома. Члены комиссий сочувственно качали головами (столько ж народу теснится в одной комнатке! да здесь жуткие условия: холодно, пол ледяной, стены сырые!), но на этом всё и заканчивалось.

В какие только инстанции я ни обращался! Дошел даже до Президиума РСФСР. Всё это я делал не без нажима со стороны Инги. И вот подошла, наконец, долгожданная очередь (не льготная). Исполком выделил для моей семьи в институтскую квоту 4-комнатную квартиру в новом панельном доме. Однако в профкоме решили, что гораздо более нуждается в этой квартире другой сотрудник; хотя с двумя детьми, зато член профкома. И распределили ему.

Надо отметить, что ключевую роль в этой квартирной катавасии играла некто Т.И.Судихина, председатель профкома. Вообще об этой особе нужно сказать особо: колоритнейшая типическая фигура. Не буду говорить об интеллекте Судихиной, поскольку не наблюдал такового (хитрость за интеллект не считаю; хитрость отличается от мудрости отсутствием великодушия). Что же касается внешних данных, то они были, мягко говоря, на любителя: глазки-амбразурчики, нос картошкой, щеки – мятая мешковина. Защитив в свое время под шефским прикрытием плюгавенькую кандидатскую (материалы которой делались не столько ей самой, сколько коллегами), Судихина сообразила, что пробиться далее вверх с помощью науки будет не так-то просто и рванула по профкомовской линии. Тут ее ждал успех. Быстро дойдя до должности председателя профкома, стала в администрации своим человеком. И не только в администрации. Завязалась масса контактов с полезными людьми. Вскоре Судихина стала ученым секретарем Института. Прошло еще немного времени – и вот она заодно становится секретарем диссертационного совета. Не удивлюсь, если вскоре она окажется директором Института. Для этого у нее есть все требуемые качества: амбициозность, хитрозадость и беспардонность. Отмечу мимоходом, что обычно административными, общественными и политическими функционерами становятся те, в ком знаний мало, а энтузиазма много.

Так вот, эта самая Судихина, узнав что Инга прописана в Москве у родителей и не хочет оттуда выписываться, сумела так организовать заседание профкома (а организаторские способности у нее, надо признать, потрясающие), что для получения квартиры мне было предложено … развестись. Инга не хотела выписываться, чтобы не терять московскую прописку. Кроме того, предоставляемая жилплощадь была маловата для нашей большой семьи (не было даже 9 кв. м на человека, не говоря уже об отсутствии 20 кв. м за мою кандидатскую степень).

Многие люди в Институте были возмущены действиями профкома и пытались мне помочь, но Судихина стояла насмерть. Поскольку Инга разводиться, само собой, не захотела, то возникла патовая ситуация. Профком отправил список распределенных квартир в Исполком. Увидев, что моей семьи в списке вообще нет, Исполком вернул бумаги обратно в профком на пересмотр. Тогда Судихина и сотоварищи начали обрабатывать меня на тот предмет, чтобы не претендовал в этот раз, так как вскорости дадут квартиру из резерва. Я наивно согласился. Но Инга разведала, что никакой квартиры в резерве нет, то есть нас пытаются надуть. Тогда я взял топор, выломал замок в исполкомовской квартире и с помощью Геры и Андрея перебросил в нее все семейные пожитки и мебель. Профком смирился с этим фактом и распределил квартиру мне. Но Судихина затаила обиду.

В новой квартире постепенно тоже накопились тараканы, пыль и шерсть, но все-таки не сразу. Поэтому на некоторое время я от астмы малость оклемался. Когда вселялись, одна из дочерей (ей было пять лет) наивно спросила: «Папик, а когда вы с мамой умрете, в этой квартире будем жить мы?». Я не знал, смеяться или плакать.

Эскадрилья

В Биогавани я был легендарным папашкой, знаменитым среди жителей, как местная достопримечательность, на которую можно показывать пальцем. Представьте себе картину. Идет по улице небритый мужчина в расцвете сил. На плечах у него сидит упитанный бутуз, обхватив его за шею ручонками и пуская слюни ему на темечко. За левую его руку держится малышка в клетчатой юбочке, а за правую – малышка постарше, в цветастом сарафанчике. А сзади, ухватив его за края куртки, пристроились еще две девчушки: одна черненькая, а другая беленькая, обе в школьной форме. И вся малышня, перебивая друг дружку, громко делится с отцом последними новостями.

Таскались мы через весь город, так как Инга установила, что самый лучший детсад и самая лучшая школа находятся как раз на противоположном конце города. Когда по дороге хотелось передохнуть, я начинал с детьми игру в «самолетики»: ссаживал с плеч сынулю, отцеплял от себя девчушек и командовал: «Эскадрилья, вперед!». Тут все пятеро растопыривали руки (крылья), начинали гудеть «у-у-у!» (моторы) и бежали вперед наперегонки (какой самолетик самый быстрый).

Иногда приводил всю компанию к себе на работу и показывал оптические приборы. Ньютоновский опыт по разложению света призмой в цветной спектр приводил малышню в восторг. «Папик, а когда после дождика в небе возникает радуга, то где же там призма или монохроматор?», – спрашивала старшая дочка. Когда дети смотрели в микроскоп на живую клетку, то восхищенно восклицали: «Ух, какая красивая!». Разглядывали клеточное ядро, в котором ДНК была окрашена, и удивлялись: «Как же в маленькой ДНК помещаются вся сведения о живом организме?». Они наблюдали в клетке многие сотни митохондрий и спрашивали: «Эти малюсенькие точечки правда дышат?». Я пояснял: «Не только дышат. Они утилизируют с пользой энергию биохимических веществ и делают многое другое. Они также участвуют в старении клеток».

Старшая дочка по натуре была врожденный педагог: деловито выстраивала младших в шеренгу и с упоением командовала. Причем, всегда имела неординарные ответы на все жизненные вопросы. Например, сидит малышня за столом, уплетает кашу. Старшая строго спрашивает сестренку: «Ты зачем в ухе ковыряешь?». Та, продолжая ковырять, оправдывается: «У меня там чего-то щекочет». Старшая глубокомысленно заявляет: «Значит, у тебя там кузнечик или таракан».

Или вот еще сценка. Дети смотрят по телеку «Спокойной ночи, малыши», мою любимую передачу. Да-да, я не оговорился, мою любимую. Во время нее в доме воцарялись тишина и покой, а родители получали 15 минут свободы. Малыши смотрели на телеэкран во все глаза и мучались невозможностью запрыгнуть в телевизор, чтобы самим поучаствовать. Когда Каркуша нравоучительно прокаркала: «Чтобы научиться многому, беритесь по очереди за немногое», лопоухий песик Филя мудро заметил: «Многому учиться и многому научиться – не одно и то же. Не имеет значения, учен ты или невежественен, ибо в обоих случаях есть чему поучиться». Тут одной из моих малышек вдруг пришел в голову вопрос, на который непременно нужно было срочно получить ответ; и она в задумчивости спросила вслух, обращаясь как бы ни к кому персонально, но сразу ко всем: «А откуда берутся щенки?». Вопрос поставил в тупик всех зрителей, и они дружно обернулись ко мне. «Щенки рождаются у собак, как дети у людей», – объяснил я. Старшая, на правах будущей учительницы, тут же поправила меня: «Папик, ну какой ты глупый! Собаки откладывают яйца!». Я как сидел на стуле, так с ним и свалился на пол от хохота. Потом, перестав смеяться, придумал (но не озвучил) такой афоризм: «Не всем яйцам цыплятами быть».

Вообще по жизни дети были мне не в тягость. Наоборот, я радовался, когда оставался с ними. Мы всегда находили интересное занятие. Они очень любили рисовать. Что рисовали? Дочки – солнышко и цветочки, а сын – чапаевцев и космонавтов. А что рисуют дети в нынешнее время? Девочки – покемонов на подиуме, а мальчики – монстров и голых девочек.

Когда дети подросли, Инга решила отдать троих старших в музыкальную школу. «Зачем куда-то ходить, если дома есть пианино? Сам буду с ними заниматься», – предложил я. «Нет. Ты не профессионал, а самоучка; не сможешь дать полноценное музыкальное образование», – возразила супруга и повела детей в музыкальную школу. Там она записала их в класс виолончели. «У нас же нет виолончели!», – удивился я. «Ничего, купим», – ответствовала Инга. Купили. И малышки стали таскаться с огромной бандурой в футляре, размером больше их самих. Как я и предполагал, энтузиазма хватило не надолго: две дочки бросили заниматься музыкой через пару месяцев, а старшенькая, самая старательная, через год.

Когда нашему сыну исполнилось семь лет, супруга захотела было отдать его на бальные танцы. Тут я не выдержал и заявил, что пятая девочка нам ни к чему. И отвел сына в секцию восточных единоборств «у-шу». Там сначала народу было полно; однако вскоре половина отсеялась за недостатком усердия. Мой сынуля на занятиях выкладывался на 100 %. Причем, у него всё получалось очень органично, как у китайчонка: плавные вкрадчивые движения с резкими выпадами и четкой фиксацией поз. В секции он был самый младший, но тренер выделял его особо и ставил другим в пример. Приходя за ним вечером в конце занятий, я наблюдал как из дюжины ребятишек только трое (и среди них мой) уперто выполняют все движения и приемы «таньда». Большинство же ребят вели себя как на скучной школьной физзарядке. Вскоре сын стал чемпионом Московской области. Я ездил с ним на соревнования и старался морально поддерживать его в боях «саньда». Поскольку сынуля по натуре был горяч, горд, а при поражениях зверел, я постоянно внушал ему: «Пусть поражения сделают тебя могучим, но не свирепым. Свирепый человек отличается от орангутанга только названием. Обучающийся боевым искусствам должен научиться трем вещам: забыть слово „не могу“, видеть бой со стороны, превратить ненависть в добро. В груди пусть бушует пламя, но в голове пусть сияют снежные вершины». Иногда я подшучивал над излишней горячностью сына: «Твой кумир – Жан Клод Вандам Кому Хочешь в Морду Дам!». Поскольку сын внешне чем-то похож на Вандама, то от этих слов он буквально вскипал и начинал меня полушутя-полусерьезно мутузить. Становилось смешно, что малявка пытается меня одолеть. Хотя удары он наносил весьма ощутимые. Я начинал, смеясь, просить пощады: «Не убивай меня, Иванушка-дурачок, я тебе еще пригожусь!». Чем вызывал взрыв новой серии ударов. Приходилось сдаваться.

Теперь парнишка вырос, и шутить с ним опасно. Когда я все-таки начинаю подшучивать: «И вырос из маленького пенька большой дуб…», он гневно сверкает очами, но клубов огня и дыма из ноздрей не выпускает. Юноша получился более-менее сдержанным. Как вырастить из мальчика настоящего мужчину? Научить его произносить слово «нет» и приучить не обижаться, когда это слово произносят другие. Был бы сын орел, а вершину сам выберет. Юноша должен научиться выслушивать советы и потом самостоятельно принимать решения. Хотя, если позволить сыну всё решать по-своему, то когда-нибудь женится на танцовщице или стриптизерше.

Авария

У начинающего автомобилиста передние колеса едут вперед, а задние – назад. Именно такое случилось со мной, когда впервые сел за руль. Занятия в автошколе шли полгода, но реально накатанных часов получилось всего 20. Инструктор под конец заявил мне: «Такого бестолкового ученика вижу впервые. Никаких шансов получить водительские права! Вам бы не руль в руках держать, а собачий хвост!». Я не обиделся: «Не вижу проблемы. Шофер – тот же извозчик, только его телега подороже». И вместе со всей группой пришел на экзамен по вождению. Гаишники были не в настроении и заваливали всех одного за другим. Подошла моя очередь. Терять было нечего. Поэтому я не мандражировал, как другие, а спокойненько рванул с места, дав газу, а потом круто развернулся, где указали. Гаишник-начальник заметил сердито: «Что-то уж больно лихо едем! А правила кто будет соблюдать?». Я воскликнул весело: «Так с Вами ж меня за нарушение никто не оштрафует!». Гаишники рассмеялись. Из всей группы я оказался единственным, кто сдал с первого раза.

Уверовав в свой водительский дар, я тут же купил на авторынке старенький «Москвич» и стал на нем лихо мотаться по городу, отвозя детей в школу, а супругу на работу, по магазинам и на огороды, которых у нас было три. Инга садилась на переднее сиденье и поминутно давала ценные указания: «Поверни в другую сторону! Не гони быстро! Тормози!». На счет «тормози» указание было, в принципе, ценное: тормоза были слабые; приходилось нажимать педаль два-три раза, чтобы тормоза сработали. Нужно было поменять главный тормозной цилиндр. Этим я и занялся в один из выходных. В тот день у Инги как раз был День рождения.

Если ты не вспомнил о Дне рождения женщины, она заплачет, что забыл о ней; а если вспомнил, зарыдает, что напомнил о годах. Я сначала было забыл, а потом вспомнил, поэтому получил скандал дважды. Инга утром, дважды поплакав, отпустила меня ровно на час, взяв с меня клятву вернуться быстро. С тормозным цилиндром провозился, однако, три часа. Хорошо что помог один парнишка, а то бы целый день потратил. С ним я и явился к Инге, надеясь, что при постороннем она ругать за опоздание не станет. Появившись на пороге, я сказал, что в машине кончается бензин, поэтому надо смотаться на заправку. «Ну, куда ты опять собрался? Не езди!», – скомандовала супруга. – «Да я быстренько, только заправлюсь».

Заправиться бензинчиком не получилось. Как известно, всякий лихач уповает на фортуну, но фортуна обычно направляет таких водителей прямо в кювет. На повороте «Москвич» на полной скорости улетел с дороги под откос, два раза перевернулся и замер вверх колесами. Я сильно ударился грудью о руль. Спас ремень, на котором я повис вверх тормашками, а также выручил багажник на крыше, который смялся в лепешку. Авария случилась по стечению обстоятельств: сильно торопился, дорога была мокрая после дождя, тормоза после замены главного цилиндра были непривычно сильные, да еще парнишка при повороте на развилке крикнул под руку «не туда!». Вот и кувыркнулись «туда». Машина превратилась в мятую-перемятую железяку. Парнишка не пострадал. А я две недели отлеживался от ушибов. Супруга костерила за разгильдяйство, а я отфыркивался как мог. Авария была серьезная, но мне, в общем, удалось отшутиться.

Гайки до упора

Дискуссия интеллектуалов – урок фехтования (дискуссия обывателей – бокс без правил). Когда со мной соглашаются, это приятно, но скучно. Георгий Беляев был яростный спорщик. С ним было не скучно. Когда мы о чем-нибудь спорили, оба «завинчивали гайки» до упора. При этом забывали простую истину, что победа в диспуте захлопывает перед победителем ворота познания. Не зря говорят: не умножай познания не приходя в сознание. С другой стороны, уступая в споре, мы побеждаем свою гордыню, но теряем себя. Спор – предсмертные судороги истины. Вот фрагменты наших с Герой бесед.

Гера: «Обновление белков в живых клетках происходит постоянно. Например, эритроциты в человеке меняются за 129 дней. Ферменты тоже обновляются. Это значит, что организм всё время сам себя молодит. А значит, человек не должен стареть». Кеша: «Продолжительность жизни определяется накоплением молекулярных дефектов, в частности в ДНК. Скорость накопления этих дефектов предопределена генетически. Мышка живет не более 2 лет, собака не больше 20, человек меньше 120». Гера: «Томас Парр в Англии прожил 154 года». Кеша: «Да, как исключение – 154, но все-таки не 254. Кроме того, Парр спал по 20 часов в сутки. А сон это первейший эликсир жизни». Гера: «Мафусаил прожил несколько сотен лет». Кеша: «Это всего лишь легенда». Гера: «Черепаха живет 200 лет. В животном царстве нет никаких принципиальных запретов на такую продолжительность жизни. Значит, человек может жить много сотен лет». Кеша: «И что нужно для этого сделать? Стать черепахой?». Гера: «Нужно настроиться. Человек смотрит вокруг и видит, что люди живут примерно 70 лет. Поэтому сам для себя бессознательно решает, что проживет столько же. И так думает каждый. Не зря говорят, что молодость это когда всего хочется, но ничего нельзя, зрелость – когда всё можно, но уже не очень хочется, а старость – когда снова ничего нельзя, да совсем и не хочется. С годами человек сам втягивает себя в старость. Стареют только те, кто помнит о том, что существует старость. А если человек поймет, что имеет колоссальный генетический резерв сил и будет душой и телом стремиться к долгой радостной осмысленной жизни, то сможет жить сотни лет». Кеша: «Это всего лишь твоя надежда. Боязнь смерти не сделает тебя бессмертным. К тому же, бессмертным быть скучно: одно и то же, одно и то же… Смерть, по-видимому, как бы запрограммирована. Генетики обнаружили, что продолжительность жизни изолированных клеток ограничивается укорочением теломерных участков хромосом в ходе клеточных делений». Гера: «Разве нельзя затормозить этот процесс?». Кеша: «Наверно можно, например, с помощью актиномицина. Он в полтора раза увеличивает продолжительность жизни мушек и мышек.» Гера: «Раз можно химически, значит можно и собственной волей». Кеша: «Сомневаюсь. Есть лишь два радикальных способа борьбы со старостью: молодость и смерть. Вопрос лишь в том, как вернуть молодость. В молодости мы пришпориваем время; с годами время пришпоривает нас. Минуты ползут, годы летят»…

Кеша: «Вот ты помыл посуду каким-нибудь „фэйри“ и радуешься. А следы-то „фэйри“ на посуде остались, сколько водой ни ополаскивай». Гера: «Следовые количества не опасны». Кеша: «Опасны. Они попадают с пищей в желудок и концентрируются в организме, например, в митохондриях, подавляя их дыхание. От „фэйри“ сразу не окочуришься, но с годами болезнь возникнет». Гера: «Что же, по-твоему, фирмы-производители – придурки? Не понимают?». – «Не хотят понимать. Они дураки и подонки». – «Если произнес слово „дурак“, не забудь посмотреть в зеркало. Кеша, ты преувеличиваешь; но даже если ты прав, ничего нельзя изменить». Кеша: «Но каждый может этого избежать». Гера: «Ты предлагаешь отказаться от благ цивилизации?». Кеша: «Цивилизация умножает потребности, но ограничивает возможности. Я не против нее, но предлагаю отбросить то, что не является благом. Например, в туалетном мыле есть детергенты и прочая химия. И с каждым годом новых мыл и шампуней становится всё больше, а их состав всё опаснее. Но перхоти в головах не убавляется. Самое безопасное мыло – „детское“, да и то в нем есть диоксид титана. Надо запретить продажу новых видов мыл. Еще хуже – дезодоранты. Зачем наносить на кожу эту гадость? Кожа должна дышать». Гера кивнул: «Правильно. Хочешь хорошо пахнуть? Помойся и не воняй». Кеша: «Другой пример. Известен подсластитель аспартам. Его много в йогуртах и прочем. Он далеко не безвреден. И таких опасных добавок в пище – стабилизаторов, красителей, ароматизаторов, детергентов – навалом. Вот почему здоровых людей почти не осталось и много онкологии». Гера: «Вообще-то это только твое предположение. И даже если так, то это не значит, что нужно остановить прогресс». Кеша: «Ну да, разумные люди обеспечивают стабильность общества, а неразумные – его прогресс»…

Кеша: «Случайность это просто мера недостаточности информации». Гера: «А как же квантовая механика? Принцип неопределенности Гейзенберга?». Кеша: «Это всего лишь математика. Принцип неопределенности не более чем постулат. Волновое уравнение Шредингера не было выведено строго. Оно было подобрано, причем, для простейшего атома, водорода. Никаких траекторий электрона в атомах не существует. Электрон „размазан“ в пространстве. Использование волнового уравнения и классической механики для описания микромира, конечно, позволило перейти от детерминизма к вероятностному описанию. Но ничего более. Не случайно Эйнштейн скептически относился в квантовой механике». Гера: «Ты хочешь сказать, что все события, даже в мире атомов и молекул, однозначно предопределены?». Кеша: «Конечно. Просто за недостатком информации ученые вынуждены для микромира прибегать к описанию формальному». Гера: «А как же по-другому? Ведь исследователи не могут залезть внутрь молекул, чтобы самим взглянуть – что и как». Кеша: «В последние годы уже начали залезать»…

Гера: «Человечество должно создать Бога». Кеша: «Создать? Зачем?». Гера: «Чтоб у жизни был смысл». Кеша: «Не ищи смысл жизни, потому что не найдешь его нигде, но ищи хоть что-нибудь и в этом найдешь смысл жизни». Гера: «Засунь этот свой афоризм куда-нибудь себе же и поглубже!». Кеша: «Герундий, не хами». Гера: «А ты не занимайся словоблудием». Кеша: «Тот, кто пытается уяснить смысл жизни, подобен псу, старающемуся хвостом отворить дверь, или черепахе, вздумавшей забраться на пальму. Кстати, в каком виде надо создать Бога?». Гера: «В виде суперкомпьютера». Кеша: «Это будет не Бог, а электронная эманация человека». Гера: «Назови это как хочешь, но когда-нибудь человечество будет заменено на суперкомпьютер». Кеша: «Компьютер не заменит человека до тех пор, пока не научится пить, курить, гулять и сквернословить». Гера: «Главное, что компьютер не лжет». Кеша: «Это лишь пока ему ничего от жизни не нужно»…

Кеша: «Если верен тезис материализма, что ничто не возникает из ничего и не исчезает бесследно, то, значит, истинно утверждение идеализма о бессмертии души». Гера: «Я готов признать бессмертие души, но не аргументы в пользу этого». Кеша: «Верь в бессмертие своего гордого духа; с этим оружием ты непобедим. Душа состоит из ощущений, воспоминаний и мечтаний. Телесная оболочка – лишь передвижная камера хранения». Гера: «Ты махровый идеалист». Кеша: «А ты хреновый материалист»…

Кеша (провокационно): «Мысль вызывает изменение мира. Сильные духом материализуют дух». Гера (поддавшись на провокацию, сердито): «Мир изменяется сам по себе, поскольку существует объективно». Кеша: «Ну да, это мы проходили еще в школе. Банальна твоя мысль как кожура незрелого банана. Тому, кто утверждает, что окружающий мир существует объективно, можно посоветовать закрыть глаза и рот, заткнуть уши, остановить дыхание, перестать чувствовать и мыслить, и в этот миг попробовать доказать наличие окружающего мира». Гера: «А вот как стукну тебя по макушке! Так сразу же почувствуешь, что всё вокруг существует независимо. И тогда попробуй доказать, что ты не верблюд, если ты осел». Кеша: «Ну да, нашел метод: костылем привычки да по башке с идеями! У кого не хватает аргументов, тот хватается за булыжник. Этим ты ничего не докажешь». Гера: «Докажу. Действием». Кеша: «Тесная тропинка действий не выведет тебя на просторный путь размышлений. Объективность это свихнувшаяся от мании величия субъективность». Гера: «Опять афоризмы! Словесная провокация!». Кеша: «А почему бы и нет? Попробуй, опровергни. Во-первых, имею право предположить, что сам, своими же мыслями, инициировал твое действие. Во-вторых, если бы не было органов чувств, то я бы не почувствовал удара, а это всё равно, что ты пустое место»…

Гера: «Власть денег простирается от политики, быта, спорта и секса до науки, искусства, брака и любви». Кеша: «В отношении любви – строго до». Гера: «Любовь тоже имеет цену. Ее можно купить». Кеша: «Это при капитализме». Гера: «А ты что-то против него имеешь?». Кеша: «Три источника и три составные части капитализма: деньги, деньги и деньги. Мораль капитализма примитивно-ублюдочна: делай деньги; а если не можешь, то хотя бы говори о деньгах; но если и на это не способен, то, по крайней мере, думай о деньгах». Гера: «А, по-моему, твой ср@ный социализм облажался навсегда!». Кеша: «Ничего подобного. Капитализм победил временно, как в 20-е годы НЭП». Гера: «Социализм был застойным болотом». Кеша: «Из болота социализма да в г@вно капитализма! Не навсегда. Социализм неизбежен, так как капитализм истощает ресурсы планеты и развивает в людях низменные инстинкты обогащения, надувательства, вседозволенности, продажности и пошлости. Против социализма возражают богатые, у которых нет совести, и бедные, у которых нет мозгов». Гера: «Люди должны жить богато». Кеша: «Да, каждый человек должен быть богатым; но каждое богатство должно быть человечным»…

Кеша: «Кутузов – великий полководец». Гера: «Кутузов не выиграл ни одного крупного сражения. И сдал Москву. Какой же он великий?». Кеша: «Но ведь он победил Наполеона!» Гера: «Ничего подобного. Наполеон сам ушел из России. Если бы не зверские морозы, то еще не известно, как бы всё обернулось». Кеша: «Кто бы ни выиграл сражение, победителем является война. Но все-таки в итоге Россия победила». Гера: «А до победы? Позор отступления, сгоревшая Москва и сто тысяч погибших русских солдат. Разве это не на совести Кутузова? Во время Бородинской битвы он отсиживался в ставке и всего только раз поехал взглянуть на поле сражения, да и то не руководил оттуда боем, а жрал курицу, в то время как солдаты умирали. Престарелый Кутузов воевать не умел. Он был просто придворный старпер». Кеша: «Он делал всё, что мог». Гера: «Что он делал?! После Бородинского сражения все генералы предложили назавтра снова дать бой. Если на другой день после поражения побежденные способны думать о новой битве, значит, их победа близка. В новом сражении можно было победить. А этот старый маразматик единолично постановил отступить и сдать Москву». Кеша: «Побеждает не тот, кто сильней, а тот, кому суждено. Вера в победу опирается на дух, победа – на штык. Сражение выигрывает тот, кому нечего больше терять. Наполеон всё поставил на кон. Он бы выиграл. Кутузов правильно сделал, что сохранил армию». Гера: «Что значит сохранил? Русская армия потеряла при Бородине одну треть». Кеша: «Вот именно поэтому Кутузов и отступил. Раны победителей зарубцовываются к утру, раны поверженных кровоточат всю жизнь». Гера: «Да Кутузов вообще был полководец отступления! Кто никогда не вступает в бой, тот непобедим. Между прочим, ведь еще при Аустерлице, в 1805 году, Кутузов был бит Наполеоном. Кстати, ты не в курсе, что Кутузов был членом масонской ложи? Причем, он был не просто рядовой масон, а награжден за заслуги масонским орденом»…

Гера: «Слабый пол – безмозглые создания». Кеша: «Безмозглыми мы называем тех, у кого мозги другие, чем у нас». Гера: «Бывают, бывают умные женщины! Правда, не встречал». Кеша: «Женщины умнее мужчин: они не склонны маршировать строем, исполнять дурацкие приказы и убивать друг друга». Гера: «Умный не тот, кто изрекает умное, а тот, кто не болтает чепуху. А женщины часто мелют вздор. Они смотрят легкомысленно на вещи серьезные и серьезно на несерьезные. Женский мозг на 10 % меньше, чем мужской. Вот почему они глупее». Кеша: «У слона мозг больше, чем у нас обоих вместе взятых, но слон всё же не умней. Надо принимать во внимание не вес как таковой, а соотношение между весом мозга и тела». Гера: «И что из этого?». Кеша: «Мужчины весят на 20 % больше, чем женщины, значит и мозгов должно быть на 20 % больше, а не на 10 %. Получается, что мы глупее». Гера: «Важен не вес мозга, а количество извилин. У всех голова с мозгами, да не у всех с извилинами». Кеша: «Человеческая речь связана с числом извилин в мозговом речевом центре. А речь, как известно, лучше развита у женщин». Гера: «Зато мужчины по своей сути лучше женщин». Кеша: «Нет. В нашей стране замечательные женщины: трудолюбивые, скромные, заботливые, терпеливые. А вот мужики – обормоты; каждый четвертый – тунеядец, каждый третий – бандит, каждый второй – алкаш»…

Кеша: «Ты не замечал, что многие наши политики и прочие телезвёзды говорят „эта страна“, а не „наша страна“?». Гера: «А какая разница?». Кеша: «А такая. Ты ведь говоришь про свою маму „моя мать“, а не „эта мать“. Так?». Гера: «Так. Но чаще выражаюсь – „твою мать!“». Кеша: «Соотечественники, которые вместо „наша страна“ говорят „эта страна“, может быть, тысячу раз правы, но они чужие. Они презирают и глухо ненавидят страну, которая их вскормила». Гера: «Не забывай, что у многих из них от Советской власти пострадали родители или деды. Одних расстреляли, других посадили, третьих выслали из страны». Кеша: «А что, разве у других людей родню в свое время не расстреливали и не ссылали? В стране пострадал каждый четвертый. Но в народе никто не говорит „эта страна“». Гера: «Вот и плохо, что народ такой, ничегонепомнящий». Кеша: «Он помнит. Но умеет прощать». Гера: «Да как же можно всё это простить – расстрелы, доносы, кровь, сломанные судьбы!?». Кеша: «А как Христа – предали, мучили, распяли, отреклись, а он всех простил? И дал великий урок, что за зло нужно платить добром. И тогда не будет зла». Гера: «Если за зло платить добром, то от зла спасения не будет. Кто отвечает на зло добром, тот позволяет умножить зло в тысячу раз». Кеша: «Для себя пусть будут принципы, для других – великодушие. Справедливость добьется решения вопроса, а милосердие добьется решения всех вопросов. Если ты не пришел к милосердию, значит, заблудился. Где нет снисходительности, там война. Не зря говорят: перед гением преклонись, а перед милосердным пади на колени»…

Молочные реки и марафоны Беляева

В глазах окружающих Георгий был совершеннейшим чудаком. Да он и вправду был немного чудаком. В его квартире не было ни телевизора, ни холодильника, ни стиральной машины, ни даже утюга. Посуда была такая: одна кастрюля, одна сковородка, два стакана (второй для гостя), одна тарелка, один нож, одна вилка и одна ложка. Как говаривал Гера с усмешкой, одинокому путнику две ложки ни к чему.

Однажды я пришел к нему домой. Гляжу: вся кухня заставлена вскрытыми молочными пакетами. «Ты что – собираешься тут разливать молочные реки?», – удивился я. Гера многозначительно произнес: «Идет эксперимент». – «Какой такой эксперимент?». – «По получению не прокисающего молока. Я добавил в него кое-что. Такое молоко хранится в открытом виде очень долго и не портится. Холодильник не нужен». – «А какое вещество ты добавил?». – «Не скажу, секрет». – «И что ты с этим молоком потом делаешь?». – «Как что? Пью». – «А ты уверен, что это безопасно?». – «Как видишь, жив и здоров». – «Ну, Герундий, ты рисковый человек! Кстати, когда я был в Голландии и Америке, то видел там в супермаркетах молоко, хранящееся полгода. Оно долго не скисает, потому что в него добавляют кальций». «Не может быть! – воскликнул пораженный Гера, – я ведь именно кальций добавил!». «Поздравляю с изобретением нового советского велосипеда!», – не удержался я от ехидства.

Добавлять кальций в молоко против скисания Гера догадался не случайно. На это его сподвигли опыты с митохондриями, которые в клетках постепенно трансформируются в пост-митохондрии. Митохондрии же, выделенные из клеток в виде суспензии, умудрялись у Беляева превращаться не в пост-митохондрии, а в какие-то псевдо-микроорганизмы. Это превращение, как выяснил Гера, блокируется кальцием. Поскольку молоко скисает из-за молочно-кислых бактерий, которые в нем заводятся и размножаются, то Гера логично предположил, что кальций будет это предотвращать.

Эпопея с молоком была начата Георгием из-за того, что оно служило ему главным продуктом питания (кстати, интересно, о чем думал лингвист в тот момент, когда изобрел слово «эпопея»?). Гера, весивший почти 100 кг и тихо завидовавший моей нормальной комплекции, решил похудеть. Поэтому стал питаться так: завтрак – четвертушка хлеба и стакан молока, обед – полбуханки хлеба и бутылка молока, ужин – как завтрак. В таком режиме он существовал целый год. Переходу на указанную диету способствовало то обстоятельство, что зарплата у Геры стала такая, что ее как раз хватало только на эту самую диету. Никакую материальную помощь ни от кого, даже от друзей, Гера категорически не желал принимать, хотя питался впроголодь. Подрабатывать не хотел, считая это тратой времени. На мои советы разнообразить состав продуктов, чтобы не подвергать риску здоровье, он отвечал следующее: «Так и быть, раз уж тебе не терпится, дай мне совет, но не вынуждай стать его рабом. Хлебно-молочной диетой я ставлю на себе эксперимент и уверен, что всё будет окей. Молоко очищает организм от шлаков; не случайно его назначают при отравлениях».

Молоко скиснет – будет простокваша; человек скиснет – будет беда. Георгий был не из тех, кто скисает. Если вы думаете, что Беляев для похудания ограничился только диетой, то ошибаетесь. Гера начал бегать. Сначала 1 км в день. Через месяц – по 2 км. Через год – по 10 км в день, и еще раз в неделю – марафон 40 км. Вскоре марафоны стали через день. Скудно питаясь и выматывая себя, Гера умудрялся во время марафонов обдумывать научные проблемы: на бегу – «мозговая атака». А после бега, приняв душ, Беляев садился штудировать английский, французский и испанский. В результате всей этой сумасшедшей активности Гера сбросил 35 кг и стал поджарый и легкий, как кузнечик. Заодно облысел, скулы заострились, глаза запали. А от зубов у него осталась только зубочистка.

Дрынов как-то пошутил: «Герундий, а у тебя на ночь силы остаются?». Тот с улыбкой ответил: «Тетки не жалуются. Кабы мне атаманом да к амазонкам! Это клёво – вновь стать холостяком». Я прокомментировал: «Каждый холостяк счастлив по-своему; всякая одинокая женщина несчастлива одинаково. Откуда берутся убежденные холостяки? Из закоренелых бабников. Мужчина остается холостяком либо из-за отсутствия спроса, либо, наоборот из-за ажиотажного спроса». «Так ведь секс это бесплатный кайф. Нашел любовь – ищи другую», – пояснил Гера. Андрей задал вопрос: «Герундий, а ты своей супруге рога наставлял?». «Никогда», – отрезал тот. «Почему? – удивился Андрюха, – ведь это заложено в нас природой. Вот у барана много овец…». Гера прервал его: «А у мужчины одна жена, как раз потому, что он мужчина, а не баран». Андрюха ухмыльнулся: «Что ж я, по-твоему, баран?». Гера добродушно засмеялся: «Ну, не баран, а петух. Кстати, у петуха много жен, да все с куриными мозгами». И добавил серьезно: «Измена – это подлость. Между прочим, я знаю несколько семей, где мужья время от времени в открытую обмениваются женами, для разнообразия». Тут я не удержался: «Разнообразие безобразия. Обмен женами – современный способ, позволяющий мужьям любить своих жен. Мечта многих мужчин: супермаркет, где можно было бы легально покупать и продавать жен». Гера кивнул: «Возьмешь чью-то жену – придет такой же и возьмет твою. А ты, Кеша, не погуливаешь?». «Никогда не изменял», – решительно ответствовал я, но тут же, замявшись, смущенно поправился: «Вообще-то один разок случилось. Инга была на 9-м месяце и отправилась с детьми в Москву, а тут вдруг в Биогавань приехала одна знакомая, активная татарская девушка. Вот и получилось». От воспоминания краска стыда бросилась мне в лицо. Стыд – печальный финал бесстыдства. Дрынов заржал: «Ну, понятно, угрызения совести чуть не загрызли тебя насмерть. Зря переживаешь, Кеша. Дело-то житейское. В борделях раскаяние не уместно. Мужчина не перестает быть мужчиной из-за того, что появилась жена. Нашел жену – ищи свободу. Муж мечтает о тех женщинах, которые будут, а жена о тех мужчинах, которые были. Это нормально. Кстати, с тех пор как мир стоит, ни у одного мужа не получилось изменить жену в лучшую сторону; максимум, что получается – изменять жене». Гера в это время задумчиво ковырял в ухе и вдруг спросил глубокомысленно: «А онанизм это измена?».

Апробационные баталии

После второго этапа работы во Франции на синхротроне я решил, что пора защищать докторскую диссертацию. Это решение было продиктовано не столько возможностью прибавки к зарплате, сколько желанием упрочить свой статус, чтобы завистники поменьше мешали работать. Упорный труд – вот достойный ответ завистникам. Зависть же жаждет применить принцип абсолютной справедливости в качестве кувалды, сокрушающей противную персону.

При всех неурядицах в Институте я старался не терять бодрости. Ибо, как известно, чем лучше ваше настроение, тем оно хуже у завистников; а чем оно хуже у них, тем лучше у вас, а значит, еще хуже у них… Я вот чрезвычайно редко кому-нибудь завидую. Если уж завидовать, то бессмертным. И пусть мои друзья и недруги мучаются от зависти, а не от сострадания!

Нет большей ошибки, чем вскрывать чужие ошибки: продвижения вперед при этом нет, а количество врагов возрастает. Есть два способа наживать врагов: хвалить себя и поносить других. Не знаю как насчет первого способа, но вторым я пользовался многократно. А ведь не зря говорят: как только ты сказал человеку правду, сам записал его в свои враги.

Кроме собственного рождения, нет такой ошибки, которую нельзя было бы повторить еще раз. В совершении одной и той же ошибки можно дойти до совершенства. Благодаря своему постоянному дурацкому стремлению в каждом деле не только доходить до сути, но и озвучивать свою позицию, упрямо отстаивая ее, я умудрился нажить столько врагов, что мог бы попасть в книгу рекордов Гиннеса. Друзья делают жизнь комфортной, враги – интересной. Если хотите сделать свою жизнь не скучной, наживите себе врагов. Мне было не скучно. Как говорится, если у тебя нет врагов, значит ты никто. Стань пылинкой, и ты не будешь иметь врагов.

Узнав о моем намерении апробировать диссертацию, один из докторов наук – А.В.Печаткин – воскликнул: «Викентий! Вы еще слишком молоды для докторской!». Я спросил: «А разве для защиты докторской у нас в Институте установлен возрастной ценз?». Он смутился: «Да нет, не в этом дело. Ведь с защитой могут быть проблемы: слишком многие Вас недолюбливают». Я удивился: «А причем тут – любят или не любят? Проделана большая работа, получены важные результаты, есть книги, изобретения, статьи, гранты. Разве для ученого совета это не будет аргументом?».

На апробации собралось много народу, настроенного по-разному. Я постарался рассказывать так, чтобы всем было ясно, в чем суть. Акцент сделал на том, что в биомакромолекулах и мембранах процессы трансформации энергии фотовозбуждения протекают не совсем так, как в растворах простых молекул, причем, наблюдаемые особенности могут быть описаны с помощью спектрально-оптических моделей. Поглощение квантов света и излучение (люминесценция) в анизотропных биоструктурах имеют специфику. Я показал ряд примеров, сравнивая ДНК с нуклеотидами, а белки с аминокислотами.

Сразу по окончании доклада с места подскочил Комаряк и начал вопить, что, дескать, это черт-те знает что такое, безобразие и сплошное опровержение основ наук! Я попытался ему объяснить, но он был так возмущен, что от негодования способен был только говорить, но не слушать. Я показывал свои данные, но он не хотел смотреть; кричал: «Нонсенс! Ерунда!». И стал дословно пересказывать абзацы из учебников. Заткнуть рот противнику цитатой – таков коронный трюк докторов зубрежки. Комаряк выступал по принципу «тысяча ваших доводов не устоит против одного моего мнения».

Тут вдруг поднялся с кресла монументальный Биркштейн и, обращаясь к Комаряку, весомым бархатным голосом изрек: «Комар всего один, а сколько писку! Славик, ты зря так шумишь, ибо в этой теме ни черта не понимаешь. Помолчи немного и сядь». Комаряк стушевался и сел. Биркштейн, выдержав весомую паузу, обратился к аудитории: «Вообще-то раньше мы с Никишиным имели неоднократные баталии, но сегодняшний доклад произвел на меня самое лучшее впечатление. То, о чем сейчас было рассказано, является продолжением работы, которую мне посчастливилось делать вместе с профессором Юрьевым на заре подобных исследований. Приятно, что наше дело развилось в целое научное направление».

Поддержка маститого Биркштейна была неожиданна и весьма кстати. Высшая похвала – похвала из уст врага. Хотя на самом-то деле не имеет значения, хвалят или ругают: то и другое одинаково почетно. Похвалы друзей и ругань врагов имеют для меня одинаковую ценность. Кто в броню иронии закован, тот для стрел врага неуязвим.

Биркштейн резюмировал основные результаты моей работы, сделал пару мелких замечаний, а в заключении слегка пожурил за чрезмерно критическое отношение к теории Форстера. И тут я совершил очередную ошибку. Вместо того чтобы поблагодарить мэтра за поддержку, выдал следующее: «Моя работа является развитием того, что в свое время делали на Западе, а в нашей стране чуть позже Юрьев и Биркштейн. Что же касается теории Форстера, то я бы порекомендовал уважаемому Биркштейну сначала прочитать мою книжку „Перенос энергии“, а уж потом делать по этой теме замечания». Биркштейн от негодования побледнел. Я его обидел, причем, обидел принародно, более того, обидел в тот самый момент, когда он шел со мной на мировую. Подумал – ошибся, сказал – обидел, сделал – не так; в этом вся наша жизнь. Кстати, когда мы страдаем от несправедливости, то можно утешиться тем, что наши притеснители тоже, в свою очередь, страдают от чьей-то несправедливости.

После семинара мне дали рекомендацию к защите. Поскольку в тот момент в ВАКе шла очередная реорганизация, то многие советы были закрыты, в том числе в родном Институте. Поэтому я решил податься в Ленинградский Политех, совет в котором не был закрыт. Попросил Печаткина, являвшегося членом того совета, представить там мою диссертацию на соискание доктора физико-математических наук. Печаткин согласился.

Прошло полгода, наступила осень. Печаткин никак не находил времени собраться посетить тот совет. Он многократно извинялся, оправдывался и обещал. Наконец поехал туда по своим делам. Вернувшись сообщил, что, к сожалению, не успел представить диссертацию, так как повестка заседания была слишком плотной. Любое дело, которое зависит не только от нас, всегда растягивается во времени как резина до тех пор, пока у нас не лопнет терпение или пока оно само не лопнет как резина.

Поняв, что так можно ждать до бесконечности, я попросил о том же другого члена совета. Тот быстро выполнил просьбу; меня пригласили на апробацию. Я поехал в Ленинград (который по воле ретивых реформаторов успел стать Санкт-Петербургом). Апробация среди физиков прошла успешно. Диссертацию хвалили. Особенно она понравилась одному старенькому профессору, который был основоположником теории переноса энергии в кристаллах. Защиту назначили на январь.

Но в декабре неугомонный ВАК устроил в совете реорганизацию. Защиту отложили. Я долго ждал, когда же совет откроется. В ожидании прошло полгода, потом еще полгода. В это время вновь открылся совет в родном Институте. Забрал диссертацию из чужого совета и подал в свой. Мне утвердили оппонентов и назначили срок защиты.

За три дня до защиты мне позвонил председатель совета и попросил срочно зайти. Оказалось, что только что ему звонил Биркштейн, заявивший, что диссертация Никишина – чушь собачья и что ее надо снять с защиты. Я спросил: «А какие конкретно возражения?». Председатель стушевался: «Это Вам лучше спросить у него. Я в детали не вдавался». Я тут же позвонил Биркштейну с просьбой встретиться. Но тот ответил отказом, сославшись на нехватку времени. Тогда я проинформировал председателя, что для снятия диссертации не вижу оснований.

И один в поле воин

На защите набрался полный зал народу. Зато членов совета едва-едва собралось столько, чтобы хватило для кворума. Как назло среди них не было пяти специалистов, на которых я рассчитывал, но было несколько фигур, относящихся ко мне враждебно.

В докладе я объяснил, почему ЭВС играют огромную роль в биологии и почему нельзя автоматически переносить представления молекулярной фотоники растворов на биомакромолекулы и их комплексы. Потом кратко рассмотрел те процессы, которые происходят после поглощения фотона (тепловая релаксация, излучение, перенос энергии и др.), и в чем их специфика в биоструктурах. Затем написал на доске формулы, описывающие эти процессы, и проиллюстрировал их своими данными. Значительная часть доклада была посвящена особенностям люминесценции белков.

Началось активное обсуждение. Первым выступил член совета И.Ф.Аулханов (когда-то работавший у Шмуня) и стал энергично возражать против моей экранировочной модели. Суть модели заключалась в том, что в макромолекулах (например, ДНК) из-за упорядоченности возникает взаимное «экранирование» светопоглощающих центров, ведущее к снижению вероятности поглощения фотона в расчете на один центр. Но при этом создается почти 100 %-ная вероятность поглощения фотона всей макромолекулой. Приведу для вас, мыслящие читатели, наглядную аналогию. Когда вы берете две цветные стекляшки и смотрите через них на солнце, то яркость в этом случае меньше, чем если использовать только одну. Если же взять стопку стекляшек, то ничего через них не будет видно совсем, из-за полного поглощения света. И сколько бы вы ни добавляли еще стекляшек, результат будет всё тот же. В макромолекуле со стопкообразным расположением центров возникает нечто подобное, хотя, конечно, центры не затеняют друг друга как стекляшки, а конкурируют своими электронными облаками за фотон в момент взаимодействия со световой волной. Такая макромолекула ведет себя, образно говоря, почти как «черная дыра».

Аулханов заявил, что такой эффект слишком мал. Я долго с ним дискутировал, пытаясь объяснить, что экранирование это не затенение, а конкуренция центров за фотон, охватывающий сразу много центров. Тогда Аулханов закричал, что модель вообще ошибочна и что он будет голосовать против, и что все члены совета должны последовать его примеру. Тут председатель стал его одергивать: «Погодите! Мы ведь еще не обсудили всю работу!». Это Аулханова разозлило и он заорал: «Да нечего тут обсуждать! Всё и так ясно!». Шмунь сидел рядом с ним тихо, как мышка.

Потом на трибуне появился Биркштейн и хорошо поставленным баритоном зачитал перечень возражений и замечаний, из которых следовало, что диссертация Никишина напрочь ошибочна во всем. Конечно, это с его стороны была месть. Тот, кто мстит, подобен скорпиону, жалящему без разбору всех и себя. И конечно, это было не корректно: отказаться от встречи до защиты, а потом прийти с разгромным отзывом. Я слушал, записывал замечания и, когда Биркштейн кончил, подготовил ответный разгром. К примеру, Биркштейн заявил, что не может такого быть, чтобы один светопоглощающий центр создавал два центра люминесценции. Другое его возражение сводилось к тому, что в природе нет никакого термического (теплового) действия света и что утверждение Никишина о нагревании молекул при возникновении ЭВС – полная ерунда. И т. д., и т. п. – дюжина очень сильных, но неверных утверждений.

Я сменил Биркштейна на трибуне и начал по буквоедски тщательно отвечать на все замечания. Я пояснил, что светопоглощающий центр способен создавать в гибких макромолекулах два центра люминесценции из-за того, что часть энергии поглощенного фотона расходуется на структурное изменение, то есть в излучении принимают участие две структуры – исходная и фотоиндуцированная. И в подтверждение этому есть не только физическая модель, но и эксперимент. А термическое действие света хорошо известно, например, в лазерной оптике: возбужденные молекулы и их микро-окружение на короткое время (пока существует ЭВС) сильно нагреваются. Именно поэтому мощный лазер прожигает дырку в танковой броне. То, что это не известно Биркштейну, это его личная проблема. И т. д., и т. п. – симметричный разгромный ответ. При этом я ссылался на статьи и книги по оптике и спектроскопии, намекая, что Биркштейну неплохо было бы ознакомиться с ними, малость подобразоваться, а не демонстрировать с апломбом свое невежество. Оппонентам-невеждам нужно отвечать так: «Идите вы в… библиотеку!». Обычно люди заблуждаются не столько из-за недостатка знаний, сколько из-за избытка самомнения.

Невежда пытается блеснуть, задавая докладчику много трудных вопросов, но весь блеск куда-то исчезает, когда он делает попытку разобраться в ответах. Невежественно-агрессивный оппонент напоминает бодливого барана. Ощущая проигрыш, Биркштейн фыркнул, набычился и ввел в бой своего сотрудника, тоже доктора биологических наук, А.Е.Перминова. В свое время на апробационном семинаре Перминова я чуть было не завалил его диссертацию, в которой не было ни новых идей, ни методов, а результаты были скудны и примитивны. Тогда Перминова спас профессор Волькин, приостановивший (из жалости к докладчику и из уважения к его шефу) мое критическое выступление. Как говорил Волькин, не каждый достоин уважения, но каждый – сострадания.

Итак, Перминов вышел на трибуну. Мило улыбаясь, выплюнул серию унавоженных гадостей, не относящихся к сути дела. Затем сделал ряд замечаний по существу. В частности, высказался в том духе, что зеркальные кюветки ни на что не годятся, поскольку из-за отражений там слишком много паразитного света. На это я ответил, что кюветки устроены так, что отражающие поверхности направляют свет в определенном направлении, а не куда попало, и что доля рассеянного света не только не выше, чем в обычных кюветках, а даже ниже, из-за того, что свет, проходя через раствор несколько раз, поглощается сполна. Как это ни смешно, но спустя год, став по блату директором КБ биомедицинской аппаратуры, Перминов предпринял усилия по выпуску и продаже зеркальных кюветок.

С вопросами и комментариями выступил еще десяток человек. Некоторые были настроены позитивно, некоторые агрессивно. В частности, член совета Ю.А.Лизарев заявил, что такие диссертации, как у Никишина, нужно выжигать каленым железом. «Каленым железом! Каленым железом!», – патетически повторял он магическое заклинание. Возражение у него было всего одно: никакой конкуренции за фотон в скоплениях нет и быть не может, ибо это противоречит квантовой механике. На что я возразил, что никакого противоречия нет, поскольку квантовая механика дает формальное математическое описание энергетических уровней молекул волновыми уравнениями, содержащими такой не измеряемый комплексный параметр, как волновая функция, в то время как в моих формулах процесс поглощения фотона в скоплениях выражен с помощью теории вероятностей и вещественных параметров – сечения поглощения и площади молекулы.

Я старался отвечать на замечания четко и понятно. Никаких проблем с ответами не было. После дискуссии должны были выступать официальные оппоненты. Первого из них не оказалось: уехал в командировку за рубеж. Секретарь совета Судихина зачитала его положительный отзыв скороговоркой. Вторым оппонентом был Печаткин. Выйдя на трибуну, он стал торопливо озвучивать подготовленный текст. Язык заплетался, а вид был испуганный. В отзыве не было ни одного дельного замечания, а только сплошные общие слова про актуальность, новизну и прочую околонаучную лабуду. Послушав отзыв, я осознал, что оппонент ни фига в моей работе не понял. Третьим выступил некто П.О.Плешков. Этот самый Плешков был эксперт ВАКа и большой мудил@ (прошу прощения за грубое выражение, но другого подходящего слова не могу найти), навязавшийся в оппоненты еще в ленинградском совете. Деловито взойдя на трибуну, долго плел что-то про лазеры и медицину, хотя моя диссертация была о другом. Когда Плешков попытался пересказать суть спектральных моделей, то запутался и сбился на общие слова. Мне было стыдно и за него, и за Печаткина. Стало тоскливо. Даже папуасы способны понять новую теорию, если им хорошенько растолковать, но не оппоненты.

Отзыв на диссертацию от ведущей организации был положительный; его Судихина пробормотала нечленораздельно. На автореферат в совет поступило всего два отзыва. Один – положительный – озвучивать не стали, а другой – отрицательный, от Бубрецова – Судихина зачитала вслух «с чувством, с толком, с расстановкой». Хотя ответы на замечания Бубрецова не составили для меня труда, этот раунд я проиграл: члены совета привыкли, что на защиту докторских обычно поступает десяток положительных отзывов и выступают пришедшие сторонние специалисты. Я совершил ошибку: легкомысленно не запасся отзывами и защитниками.

Защита длилась пять часов. В конце председатель, явно сочувствуя мне, предложил снять диссертацию, не приступая к голосованию. Я отказался. Состоялось тайное голосование. Половина членов совета проголосовала «за», четверть – «против» и еще четверть воздержалась. В итоге я не набрал нужных двух третей голосов «за».

Сразу после оглашения результатов ко мне стали подходить коллеги, в том числе некоторые члены совета. Выражали сочувствие и пытались ободрить. Подошел также Аулханов. Пристально посмотрел мне в глаза, взял за руку и крепко пожал со словами: «Выражаю Вам свое уважение. Жаль, что так всё получилось. Но в этом виновата Ваша ошибочная экранировочная модель». Я упрямо ответил: «Модель правильная. Почитайте мои публикации на эту тему». И вручил ему оттиски статей.

По прошествии некоторого времени Аулханов написал такой отзыв об экранировочном эффекте: «В.Л.Никишиным рассматривается оригинальная модель, согласно которой молекулы могут затенять друг друга от света. Вероятность поглощения кванта в скоплении не одинакова для молекул, по-разному расположенных относительно падающего светового потока. Анализ модели приводит к достаточно простым формулам, которые качественно довольно хорошо согласуются с опытом. В модели есть один недостаток: она не учитывает того, что при образовании молекулярных скоплений угловое распределение вероятности поглощения кванта должно меняться иначе, чем в случае одиночной молекулы [абсолютно ошибочное соображение – В.Н.]. Поначалу мне казалось, что этот недостаток должен сильно искажать результаты. При внимательном же сопоставлении расчетных и экспериментальных результатов я пришел к выводу, что различия не очень существенны. В целом можно полагать, что предложенная В.Л.Никишиным теория вполне приемлема».

Голландия. Эффект Арнольда

В Голландию первый раз я поехал, получив грант Европейского биохимического общества, FEBS. Шеф одной из тамошних университетских лабораторий пригласил меня поработать месяц-другой по применению люминесценции в исследовании белковых комплексов. Это был моложавый энергичный биохимик по имени Арнольд, имеющий несколько крупных грантов и кучу публикаций в лучших международных журналах.

Арнольд принял меня радушно. Он был само обаяние. Его сотрудники тоже наперебой приветствовали меня. Все были доброжелательны и вежливы. Как я потом понял, их доброжелательность и вежливость являлись некими неэквивалентными заменителями хамства.

Я вручил им сувениры, и мы приступили к обсуждению предстоящей работы. Арнольд хотел, чтобы я наладил метод детекции комплекса двух белков, выделяемых из микроорганизмов в его лаборатории. В основу метода он хотел положить обнаруженный им и его сотрудниками эффект возрастания белковой люминесценции при образовании комплекса. Мы договорились, что перво-наперво я должен повторить эти результаты.

Поскольку я приехал накануне католического рождества, то только-только успел войти в курс дела, как голландские коллеги разъехались на каникулы. Сначала всё складывалось нормально: я быстро воспроизвел эффект Арнольда. Однако в самый канун Нового года обратил внимание на помутнение белкового раствора при образовании комплекса. Я тщательно измерил светорассеяние, его влияние на сигнал люминесценции и пришел к выводу, что эффект Арнольда не факт, а артефакт. Когда 31 декабря Арнольд позвонил в лабораторию и поздравил меня с наступающим Новым годом, я «поздравил» его с закрытием «открытия». Мне было чертовски обидно, что убил целую неделю на копание в артефакте. Однако я постарался сказать об этом Арнольду в предельно мягких выражениях. Тот уверенно ответил, что этого не может быть и что после праздников всё обсудим.

В тот же вечер мне позвонил Джек, один из аспирантов Арнольда, и пригласил на встречу Нового года в компании друзей. Я охотно принял приглашение, закрыл лабораторию и вышел на припорошенный снегом университетский двор. Вскоре подъехал кадиллак, ведомый одним из приятелей Джека – симпатягой Мартином, который сердечно поздравил меня с праздником, усадил в машину и, активно поддерживая в пути приятную беседу, быстро домчал до своего коттеджа, где уже собралась компания в полсотни человек. В основном тут была молодежь. Все стройные и подтянутые, аккуратные и ароматные голландцы сидели в большом холле за столиками по 3–4 человека, оживленно беседуя на своем гортанном языке. Говорили одновременно сразу почти все: деловито, ровно и негромко. В холле стоял тот сдержанный шум, какой бывает в стае спокойных гусей, дружно гогочущих каждый о своем. Никто никого не перебивал и не перекрикивал. Все были чуть-чуть навеселе, но пьяных не было. Джек и Мартин стали знакомить меня со своими приятелями. Каждый вставал, жал руку, поздравлял с праздником, желал счастья и успехов. При этом женщины считали своим долгом непременно приложить к поздравлениям деловитый поцелуй. За всю жизнь я столько не целовался!

В меру откушав и в меру выпив, голландцы в полночь подняли фужеры с шампанским, поочередно друг с другом почокались, взаимно вежливенько поздравились и гурьбой повалили из коттеджа на площадь. Там пускали красочный фейерверк, вызывающий восторг бездельничающих масс трудящихся. На площади, выложенной брусчаткой, горел огромный костер. Из соседних домов люди выносили старые вещи, начиная от пачек газет и кончая сломанными диванами; и бросали в костер. Это такая у голландцев традиция: ежегодно избавляться от старья. Вдруг кто-то схватил велосипед, стоящий с краю стоянки, и размахнулся. Толпа закричала: «Нет! Нет!». Велосипед у голландцев не просто любимое средство передвижения; это еще и культовая вещь, которую трепетно берегут, причем, не только потому, что дорого стоит. Велосипед отправился обратно на место. Однако вскоре, когда в костер полетели старые книги, сумки и стулья, какая-то горячая голова все-таки умыкнула велосипед со стоянки и кинула в костер. Толпа протяжно ухнула. В этом звуке смешались осуждение и восхищение. Тут же в костер полетел второй велосипед, за ним третий… Голландцы вошли в раж, в восторге нарушая табу. Даже из самых разумных людей собирается неразумная толпа. Компания Джека в этом безобразии участвовать не стала и быстренько ретировалась в коттедж, понимая, что скоро нагрянет полиция.

Утром 1 января я пошел на работу. Кругом по городу виднелись следы костров и фейерверков. Но не было ни одного сгоревшего автомобиля, хотя многие машины в Голландии паркуются на ночь на улицах и площадях. Ни одного пожара. Ни одного разбитого стекла в коттеджах. Ни одной сломанной витрины. Ни одного вдрибадан пьяного (не то что у нас в России: после свадьбы все пьяны; после поминок снова все пьяны). В общем, голландцы умеют веселиться так, чтоб потом не плакать. Тихая размеренная жизнь голландцев (да и вообще она почти везде на Западе такова) казалась мне пресной, искусственной, как бы игрушечной: ухоженные коттеджики, чистенькие дорожки, сверкающие автомобильчики, разноцветные магазинчики, вежливенькие живые манекенчики.

С утра в лаборатории никого не было. Я продолжил опыты. В какой-то момент мне понадобились шариковая ручка, чтобы записать цифры, и маркер, чтобы пометить пробирки. Свои ручку и маркер я где-то посеял. Поэтому зашел в кабинет Арнольда и позаимствовал у него ручку со стола, а потом заглянул в соседнюю комнату и нашел там пару цветных маркеров. Вскоре раздался телефонный звонок: охрана строго спросила (мониторы непрерывно отслеживают в Университете каждый сантиметр), почему Никишин тут находится один? Почему берет со столов чужие вещи? Я сначала не понял, чего им надо, потом попытался объясниться, а затем попросил, чтоб не морочили мне голову и выяснили всё у Арнольда.

После праздников я показал свои данные Арнольду. Он засомневался и пригласил на беседу своего помощника, того самого, который первым обнаружил люминесцентный эффект при формировании белкового комплекса. Помощник долго кряхтел, сопел и оправдывался. Арнольд, тем не менее, не хотел верить в очевидное. И стал убеждать меня проделать еще ряд подобных опытов. Я проворчал, что и так уже потерял понапрасну две недели. Арнольд стал настаивать. Я ответил отказом.

Утром следующего дня Арнольд не отреагировал на мое приветствие, когда мы ненароком встретились в коридоре. Я подумал, что это случайность и что он просто задумался и не заметил меня. Назавтра повторилось то же самое. Не только шеф, но вся лаборатория в полном составе перестала здороваться. Голландцы вообще никак не реагировали на мое присутствие. Демонстративно отворачивались. Это был бойкот. Общался со мной только Джек, но и он прилюдно старался вести себя как все. Тот симпатяга Мартин, который радостно возил меня на своей машине, проходил теперь как мимо пустого места, и лицо его трудно было назвать приятным. Человек животное стадно-пресмыкающееся.

Сначала я не врубился: что случилось? Потом Джек обронил фразу, из которой я уразумел, что официальная версия Арнольда такова: «Никишин – вор». Тут я вспомнил про шариковую ручку, маркеры и звонок охраны. Но потом, обдумав ситуацию, пришел к выводу, что дело совсем в другом: Арнольд боялся, что я обнародую свои результаты, перечеркивающие серию его статей по «эффекту». Это могло бы поставить под сомнение правомочность получения им грантов и бросило бы тень на его имя. Арнольд воспользовался недоразумением с ручкой и маркерами как поводом, чтобы побыстрей от меня избавиться. Он был уверен, что Никишин соберет манатки и уедет. Не на такого напал. На бойкот я ответил бойкотом: утром приходил в лабораторию, ни с кем не здоровался, включал люминометр, проводил опыты, ни с кем не общался, а поздно вечером уходил не прощаясь. Так продолжалось неделю. Выгнать меня Арнольд не мог: работа и зарплата были финансированы не им, а FEBS.

Через неделю Арнольд не выдержал, подошел и сухо спросил: «Викентий, а что Вы на люминометре делаете?». «Измеряю белковый комплекс», – невозмутимо ответил я. Арнольд изумленно поднял брови: «Вы же заявили, что не будете этим заниматься». – «Я сказал, что не буду снова и снова повторять Ваш артефакт. Но это не значит, что брошу работу. Я разрабатываю новый метод». – «Какой метод?». – «Детектирование комплекса с помощью люминесцентного красителя». Арнольд стал расспрашивать. Я показал ему свои данные. Он быстро осознал, что новый метод годится, и обрадовался. Он понял также, что Никишин не собирается позорить его имя. В тот же день голландские коллеги вновь стали доброжелательны и приветливы, Мартин отвез меня с работы на машине, а Арнольд зазвал к себе домой на дружеский ужин.

Грант NWO

В какой-то из последующих дней один профессор физик с химического факультета Университета пригласил меня посетить его лабораторию и прочитать лекцию о механизмах переноса энергии. Я с удовольствием сделал это. Его лаборатория производила сильное впечатление своей оснащенностью: много уникальной аппаратуры, мощных лазеров, компьютеров. Научно-технический рай. После моего доклада особенно много вопросов было задано по модели Форстера. При ответах я показал графики и таблицы из своей новой книги «Energy Transfer», готовящейся к изданию в США. Профессор выпросил макетный экземпляр книги, почитать. Когда возвращал книгу, лицо у него было грустное. Не знаю, что было тому причиной: то ли жаль было с книжкой расставаться, то ли огорчился, что я нигде не упомянул его имя, то ли не понравилась критика в адрес Форстера, то ли погода была пасмурная.

Однако другой физик из соседнего Университета – профессор Висар – оценил мою книжку. И предложил поучаствовать в конкурсе NWO (The Netherlands Work Organization). Я принял предложение с огромным удовольствием. Дело в том, что Висар был всемирно известный спектроскопист, один из первых, кто разработал метод импульсного измерения времени жизни ЭВС. Он прекрасно владел и теорией, и экспериментом. Кроме того, он был очень интересный человек: знал несколько языков, хорошо разбирался в искусстве и литературе. В нем гармонично сочетались чувство собственного достоинства и простота в общении. Висар предоставил мне полную свободу: предложил самому выбрать объект, задачи и методы. Я был польщен таким доверием и написал проект по применению люминесценции для изучения трансформации энергии в одном из ферментов дыхательной цепи митохондрий. Висар внес в проект ряд дополнений. Проект успешно прошел первую конкурсную стадию отбора в NWO. На второй стадии Висар привлек к проекту еще две российские лаборатории, одна из которых занималась биолюминесценцией светлячков, а другая – люминесценцией ферментов. Проект получился более масштабным, но менее четким. Вторую стадию проект сначала не прошел, причем, двое из трех рецензентов справедливо указали на то, что он слишком рыхлый. Но Висар имел столь большой вес в NWO, что добился дополнительной экспертизы и, в конце-концов, проект был принят.

По приглашению Висара руководители трех российских научных групп приехали к нему, чтобы обсудить детали работы и бюджет. Когда дошло дело до дележки финансов, я крупно лоханулся. Мои коллеги-конкуренты оказались дюже проворными: сели за стол рядышком с Висаром и наперебой начали расхваливать свои достижения. Делали они это столь энергично, что я, сидящий в сторонке рядом с помощником Висара, не имел возможности вставить ни слова, зато придумал афоризм: «Ну, старьевщик, давай расхваливай свои бесценные товары!».

Висар поддался их напору и начал распределять им максимальные суммы. Когда дележка приблизилась к финалу, конкуренты вдруг опомнились и, слегка стушевавшись, спросили: «Викентий, а Вы почему сидите и молчите?». Я пожал плечами. Висар расписал остатки бюджета на мою группу. Получилось 25 тысяч долларов. Из этой суммы половина должна быть потрачено на командировки. Впрочем, в сравнении с тем, как финансировала науку родная Российская академия, это были бешенные деньги.

Для работы над проектом я привлек нескольких сотрудников и аспирантов. В течение трех лет удалось получить интересные результаты. Из сердца коровы и печени крысы удалось выделить те самые мельчайшие митохондриальные частицы размером 0,1–0,2 микрон, которые Георгий Беляев наблюдал в живых клетках с помощью микроскопа. Мы назвали их прото-митохондриями. Они оказались очень удобны, поскольку, в отличие от суспензии митохондрий, не обладали светорассеянием; поэтому можно было использовать люминесцентные методы в полную силу. Благодаря прото-митохондриям, удалось детализировать механизмы переноса электронов в дыхательной цепи. Кроме того, мы открыли два вещества, защищающие митохондрии от старения.

Опять напролом

После издания американским оптическим обществом моей книги «Energy Transfer», я решил, что пора повторно выходить на тропу защиты. Переписал докторскую заново, постаравшись разъяснить те моменты, которые вызывали наибольшие споры. Диссертацию отдал новому директору Института – Е.Е.Фоменко, ставшему заодно председателем защитного совета. Егор Егорович полистал манускрипт и недовольно проворчал: «Я вижу, диссертация переоформлена, но все спорные утверждения оставлены по сути без изменений. Викентий Леонидович, не упорствуйте. Любите критику. Если она справедлива, она Вас поправит, а если не справедлива, то научит выдержке. Получите поддержку согласных и обопритесь о несогласных. Уберите из диссертации все те результаты, которые вызвали ранее нарекания Ваших критиков. И потом пожалуйста – защищайтесь». Я усмехнулся: «Соглашаются с тем, с чем не согласны, два типа людей: подлецы и мудрецы. Ни к первым, ни ко вторым себя не отношу. Если уберу из диссертации всё, чем кто-либо недоволен, то от нее останется только корочка. Я исправил то, что мог; а что не смог – считайте приемлемым». Фоменко сказал: «Многие члены дирекции думают о Вас… как бы это сказать помягче… не самое хорошее». Я ответил: «Если бы я всегда думал о том, что обо мне думают, то не смог бы сделать ничего путного». Фоменко мягко заметил: «Никто ведь не желает Вам зла. Критики хотят Вам помочь». Я усмехнулся: «Критик, пытающийся укусить, подобен скорпиону, а критик, пытающийся помочь, подобен ослу». Егор Егорович раздраженно пожал плечами: «Ну, тогда сами будете расхлебывать заваренную кашу. Не обижайтесь, но к данной ситуации применима пословица: баран бодает ворота, а соискатель – своих оппонентов».

Задолго до апробационного семинара директор дал почитать диссертацию Комаряку и Лизареву, а те передали ее своему приятелю доктору химических наук Савиницкому из МГУ. Никто из них ничего мне не сказал, а на семинаре была устроена образцово-показательная порка. Председательствовал Лизарев. Сотрудники его лаборатории пришли на семинар в полном составе и вели себя вызывающе агрессивно.

После моего доклада на трибуну вышел Савиницкий. Это был мужчина приятной наружности, с правильными чертами лица и ухоженными усиками, в общем, из тех стареющих мальчиков-красавчиков, которые неизменно оказывают обворожительное действие на женскую часть аудитории и благоприятное на мужскую. Глядя на него, мудрец бы воскликнул: «Ох, не смеши меня, пижон, до слез своим серьезным видом!». Он говорил спокойно, размеренно, с чувством честно выполняемого долга, долга не очень приятного, но необходимого. Перво-наперво Савиницкий выразил сомнение по поводу пригодности зеркальных кюветок. Затем заявил, что он, как эксперт ВАКа, считает, что диссертация вообще написана не правильно: сплошные методы и разные объекты (ДНК, белки, мембраны), а надо взять один какой-нибудь белок и описать его свойства (как в свое время сделал сам Савиницкий), вместо того, чтобы изучать особенности биологической люминесценции (как это делает Никишин). Далее он заявил, что белковая люминесценция давным-давно изучена, в частности, американцем Локовижем, с которым сам он знаком лично. А в заключение высказался о книге «Energy Transfer» в том духе, что ее нельзя воспринимать серьезно, так как она издана без рецензирования специалистами.

Я дал такой ответ. Зеркальные кюветки испытаны и используются не только у нас, но в лабораториях Франции, Голландии, США и других стран; они позволяют многократно увеличить чувствительность метода. Далее. В природе известны многие тысячи самых разнообразных белков. Если по каждому будут писать докторскую, то, конечно, недостатка в докторах наук не будет и сотрудники ВАКа не останутся безработными. Цель моей работы состояла не в изучении структуры и функции каких-либо конкретных биологических объектов, а в исследовании особенностей трансформации в них энергии, чем, собственно, и должна заниматься биофизика. Белковая люминесценция известна давно, но это вовсе не значит, что о ней известно всё. Локовиж начал свои исследования одновременно со мной. Ряд данных я получил раньше него. И если бы Биркштейн не зарубил в редакции журнала мою статью, то многие из приоритетов принадлежали бы теперь не Локовижу. Что касается книги «Energy Transfer», то ее рецензировали 3 наших специалиста и 4 американских, среди которых был и Локовиж.

Следующим на трибуну торжественно вырулил Комаряк. Он долго-долго что-то такое жевал, изредка останавливаясь и достойно скрещивая ручки на животике и ниже. Как-никак директор недавно дал ему пост замдиректора. Все-таки есть, есть закономерность: если научный сотрудник имеет амбиции, но не имеет интереса к науке, то непременно достигает успеха по административной линии, по профсоюзной или партийной, в дирекции или ВАКе. Речь Комаряка была бессвязной и непонятной, причем, не ясной вероятно даже для него самого. Он говорил, говорил и не мог остановиться. Его несло. Закончил он заявлением, что результаты работы Никишина не достоверны и являются дутой сенсацией.

Когда через несколько лет Комаряк собрался сам защищать докторскую, то стал со мной неимоверно вежлив, подходил поздороваться, а на мои замечания на семинаре оживленно говорил: «Очень, очень интересные вопросы!». Боялся, что я начну мстить. И был удивленно обрадован, что этого не случилось. Как отомстить врагу? Прощением. Но простить не значит полюбить. «Любить врагов своих»? Любить тех, кого ненавидишь? Вот уж поистине фарисейская доктрина! Хотя, конечно, нельзя молиться о кончине врага; нужно помнить, что ты тоже чей-то враг… Защитив свою теоретическую лабуду, Комаряк вновь начал плести против меня сети интриг, противился защитам моих аспирантов, устраивал мелкие пакости. Даже пытался помешать выставке моих книг и статей, организованных библиотекой. Змея жалит не от злости, а от избытка яда.

Став замдиректора, Комаряк с важным видом начал имитировать бурную деятельность, попутно симулируя пытливого ученого. А в душе у него (видно по мутным глазам) пустота и скука. Кто входит в храм науки через дверь зубрежки, тот уйдет из науки через дверь скуки. Мучила ли Комаряка совесть, хотя бы изредка? Вряд ли. Общеизвестно, что даже инквизиторы и палачи делали свои черные дела с чистой совестью. Хотя никакой он, конечно, не инквизитор. Обыкновенный карьерист.

Но вернемся к апробации. Поскольку конкретных замечаний Комаряк высказать не сумел (по причине глубокого возмущения), то я в ответ на его многословное пустопорожнее выступление сердито буркнул: «Отвечать не буду». Тут директор Фоменко, дремавший в зале на заднем ряду, вдруг проснулся, встрепенулся и закричал: «Безобразие! Что значит – не буду отвечать на вопросы?! Мы же не спрашиваем Вас об отношениях с женой!». У меня было такое ощущение, что попал в дурдом. Хотя Егор Егорович на самом-то деле положительно относился к моей работе, но должен был плыть в одной лодке со своими замами и членами дирекции. Поэтому старался публично не становиться ни на чью сторону – ни мою, ни агрессивных критиков. В свое время, когда он сам защищал докторскую, на него катил бочку Биркштейн. Фоменко хорошо понимал подоплеку моей истории и поэтому сочувствовал. Но внешне сохранял нейтралитет. Не секрет, что война между какими-либо субъектами обычно возникает именно из-за того, что остальные субъекты сохраняют нейтралитет.

На трибуну шустренько взбежал Лизарев, весь приглаженный, прилизанный, в шикарном костюмчике с ярким модным галстуком, и торжествующе произнес: «Я проконсультировался с ведущими специалистами нашей страны по поводу диссертации Никишина. Их мнение крайне негативное. Крайне негативное! Что касается экранировочной модели, то формулы, выведенные Никишиным, являются всего лишь частным случаем известных уравнений теории вероятностей».

Я парировал: «Известные уравнения теории вероятностей не оперируют с измеряемыми параметрами, в то время как в мои формулы входят сечение поглощения, площадь молекулы, число молекул и фактор ориентации. Более того, разве это плохо, что мои формулы согласуются с теорией вероятностей? Как раз это значит, что в них нет ошибки. А что касается специалистов, то не могли ли бы Вы рассекретить их имена?».

Лизарев замялся и пропищал, что считает дальнейшую дискуссию нецелесообразной. Тут снова проснулся Фоменко и крикнул: «Нет! Нам надо знать, кто конкретно против?». Лизарев, поколебавшись, назвал три фамилии. Я изумился: «Как это может быть!? Один из них давал положительный отзыв на первый вариант диссертации. У второго я докладывался на семинаре и получил положительное заключение. А с третьим виделся буквально на днях, когда он вернул мне прочитанную диссертацию со словами, что это хорошая работа». На это Лизарев заявил, что все трое уже изменили свое мнение. Тут все начали базарить на тему кто чего и от кого слышал о диссертации Никишина. Маразм крепчал. И в этот момент Лизарев нанес решающий удар: «В прошлом году в журнале Nature была опубликована статья, в которой четко было показано, что снижение светопоглощательной способности в стопкообразных макромолекулах обусловлено исключительно кулоновскими взаимодействиями». Лизарев назвал журнал, том, номер и даже страницы, чем продемонстрировал свою полную осведомленность о предмете. Об этой публикации в Nature я ничего не знал, в чем сразу признался. Это произвело на некоторых присутствующих плохое впечатление. Лизарев на правах председателя тут же заявил, что пора голосовать. Формулировку предложил такую: «Диссертация Никишина не может быть представлена на соискание доктора химических наук». Тут в аудитории начался базар на тему – почему химических? Одни начали спрашивать, другие голосовать, третьи предложили иную формулировку, четвертые мирно дремали, пятые пошли на обед. В результате никто толком не понял, к какой, собственно, резолюции пришли, и вообще пришли ли. Как известно, одна голова – одно мнение, две головы – два мнения, много голов – снова одно мнение, но не понятно – какое именно. Если высказано одно мнение, то всё ясно, а если высказаны разные мнения, то ясно то, что ничего не ясно.

После семинара я побежал в библиотеку и взял тот самый журнал Nature. Да, там была статья о поглощении света в макромолекулах. Но никаких «решающих результатов», о которых возвестил Лизарев, там не оказалось. Это была статья английских химиков, синтезировавших макромолекулу, в которой много центров располагались один над другим в виде стопки. В статье не было никакой физической модели или эксперимента по выяснению особенностей поглощения фотонов в такой макромолекуле. Я пошел с журналом к Лизареву и спросил, об этой ли статье он говорил и если да, то где же здесь «четко показано»? Лизарев заерзал и заверещал, что всё это не имеет ни какого значения, ибо это частности, но существуют незыблемые основы науки, которые никому не позволено расшатывать. Я усмехнулся: «Это не ответ». И попросил Лизарева как председателя семинара выдать мне официальное заключение.

Защита докторской на бис и ура

Лизарев полгода тянул с оформлением заключения, однако ж, совместно с Комаряком, состряпал его. В этом документе, подписанным им и секретарем Судихиной, а также завизированным директором Фоменко, говорилось, что все результаты, полученные Никишиным, ошибочны и не достоверны, а поэтому диссертация не может быть рекомендована к защите. Я написал служебную записку директору: «Уважаемый Егор Егорович! Прошу Вас обратить внимание на несоответствие выданного мне заключения семинара и реальной его стенограммы». Никакого ответа. Говорят: не плюй против ветра. Я плюнул – и нечего; ну, подумаешь, утерся.

Как говорится, идеями я позавтракал, принципами пообедал, раскаянием поужинал. Получив на руки отрицательный отзыв родного Института, решил все-таки попытаться защитить докторскую. И отдал свой манускрипт в ученый совет в Москве. Диссертация попала на рецензию профессору А.Л.Блюму. Узнав об этом, я подумал: «Ну, всё, кранты». Дело в том, что Блюм был лучшим другом Шмуня. Кроме того, он благосклонно относился к Бубрецову который когда-то был его студентом. Научное сообщество очень тесно: куда ни сунешься, кругом друзья-приятели, кумовья и соратники.

Но именно Блюм в свое время дал добро на публикацию в журнале «Биофизик» моей критической статьи о шмуневских «флуктуациях». До этого статью упорно, в течение пяти лет, редакция отклоняла под разными предлогами. Блюм занял тогда принципиальную позицию: проблемы надо не замалчивать, а обсуждать. Не смотря на дружбу со Шмунем, он долго относился к «планетарнологическим флуктуациям» довольно скептически. К сожалению, с годами он к ним привык и даже как будто уверовал.

Персонально с Блюмом я раньше не сталкивался, но зато с удовольствием читал и перечитывал его книжку «Проблемы биофизики». Это была одна из тех редких в науке монографий, в которой автор не пересказывает как попугай кто и чего делал, а анализирует самые интересные результаты, сопоставляет, критически оценивает, делает выводы. При этом никакого выпендрежа. Самобытный автор не оригинальничает.

Моя диссертация Блюму понравилась. И я видел, что дело не только в природной доброжелательности Блюма, но, прежде всего, в профессиональной беспристрастной оценке. Потом Блюм дал почитать диссертацию трем членам ученого совета своего Института. Они высказали положительное мнение. Состоялся семинар, на котором присутствовали сотрудники нескольких лабораторий. Они рекомендовали работу к защите.

На защите, после моего доклада, в ходе дискуссии Блюм отметил: «Наука это опровержение догм. По части опровержений Никишин превзошел даже меня». Публика оживилась и заулыбалась. Блюм продолжил: «Не важно, доктором каких наук – физико-математических, химических или биологических – станет диссертант. Важно, что это прекрасная биофизическая работа». И добавил: «Еще я хотел бы заметить, что этого исследователя наблюдаю со стороны уже давно, и должен сказать, что по сравнению с прежними временами, теперь он иногда бывает вежливым». Зал одобрительно засмеялся. Да, в дискуссиях я про вежливость иногда забывал. Блюм это верно подметил. Не зря говорят, что кому недосуг быть вежливым, тому придется носить железные доспехи. Но, с другой стороны, ведь вежливый вынужден выслушивать всё подряд…

Слово взял оппонент, профессор А.Я.Потапов: «Я знаю Никишина много лет, причем, еще с его студенческого диплома. Как из самых норовистых жеребят выходят наилучшие скакуны, так из самых ершистых студентов получаются настоящие ученые. Я читал ряд статей Никишина в престижных журналах. Для меня любая его публикация – как знак качества. В диссертации приведены новые методы повышения чувствительности люминесцентного анализа, описаны важные спектральные эффекты в биоструктурах, определена эффективность передачи энергии по макромолекулам, обнаружено светоиндуцированное изменение структуры белков, открыт светозависимый синтез АТФ в митохондриях. Несомненно, это хорошая работа». Потом выступили еще два оппонента, тоже с положительным мнением. Отзыв ведущей организации был хвалебным. На автореферат поступила дюжина позитивных отзывов от специалистов в области оптики и биофизики. Один из отзывов прислал известный лазерщик, которого Нобелевский комитет незаслуженно прокатил мимо премии, отдав ее двум америкашкам, повторившим его работу при более низких температурах. Этот лазерщик на вопрос тележурналиста, «не обидно ли?», ответил так: «Если тебя незаслуженно забыли, радуйся, что незаслуженно».

Когда секретарь стала зачитывать отрицательный отзыв моего Института, то один из членов совета удивился вслух: «Как же это понимать? На протяжении ряда лет Никишин публиковался в отечественных и зарубежных журналах, получал патенты и гранты, написал 4 монографии, две из которых изданы за рубежом, и его дирекция не была против. А как только дело дошло до защиты докторской – состряпала пасквильный отзыв, с которым одна дорога – в тюрьму!». Члены совета засмеялись, посовещались и единогласно проголосовали «за». ВАКу пришлось эту резолюцию утвердить.

Спустя некоторое время произошел такой казус. Одну из моих статей Лизарев, как член редколлегии журнала «Биофизик», никак не хотел пропускать в печать. Статья валялась в редакции 3 года, хотя за это время получила 4 положительных отзыва от рецензентов. На заседании редколлегии глав-ред Фоменко предложил отправить статью еще на одну рецензию. И тут Блюм авторитетно нажал: «Егор Егорович! У тебя совесть есть? Если бы мы каждую статью посылали на рецензию по пять раз, то за недостатком принятых статей пришлось бы закрыть журнал». Тот начал оправдываться: «Да нет, я лично ничего против Никишина не имею. У него хороший уровень». «А тогда какого черта ты завизировал безобразный отзыв на его диссертацию?!», – возмущенно спросил Блюм. Фоменко молча опустил голову и начал разглядывать полоски на своих брюках. Блюм сказал ему нравоучительно: «Не поручай дело дуракам, ибо в дураках сам и останешься». Статью решено было печатать.

Беляева увольняют

Беляев три раза в неделю (по вечерам после работы и в выходные) бегал по 30–40 км. Во время марафонов он не просто переставлял ноги. Во время бега он еще двигал мозгами: обдумывал результаты и планировал опыты. Такая двойная нагрузка – на ноги и голову – изнуряла его. Я это чувствовал, а он нет. Я предупреждал: «Герундий! Нельзя так, на износ. Надорвешься». Твердил ему это постоянно. Как говорится, кто хочет слыть хорошим предсказателем, тот должен каркать не умолкая. Он отрицательно мотал головой и смеялся: «Не только не надорвусь, но с каждым годом буду всё крепче и крепче. Чтобы победить, спортсмен всегда прыгает выше планки; точно так же нужно делать в жизни. В 60 лет я стану чемпионом мира среди марафонцев и буду давать пресс-конференцию на 4-х языках». На это я философски замечал: «Планы у нас всегда серьезные, а результаты смешные или грустные». Так и получилось.

Это произошло зимой, сразу после того как Беляева выгнали с работы. А уволили его по нескольким причинам. Во-первых, в Институте проводилась очередная кампания по сокращению штатов. Этот процесс традиционно начали с мозгов, то бишь с научных сотрудников. По длинным институтским коридорам они, полуголодные и сирые, бродили как привидения. Сколько рухнувших надежд! Сколько сломанных судеб! Армия секретарш, бухгалтеров, вахтеров, биоблиотекарш, уборщиц, кадровиков и прочих жизненно важных для науки персон не пострадала. Уж не говорю о дирекции, которая умудрилась даже разбухнуть. Академические институты для того и существуют, чтобы в стране не было официальной безработицы и чтобы ученые головастики не считали себя незаменимыми. Правительство страны и Президиум Академии придерживались той точки зрения, что чем меньше будет число ученых, тем роскошней расцветет отечественная наука.

Во-вторых, Геру турнули из-за его нежелания делиться: хотел пожинать плоды своих трудов сам, а ведь завлабы и замдиректора тоже кушать хотят. И аппетит у них отменный. Гера не хотел понимать, что с начальством нужно делиться, ибо даже бактерии и те делятся. Беляев опубликовал свои статьи и книгу без соавторов, после чего ему сверху намекнули, что так дело дальше не пойдет. А он уперся.

В-третьих, в нескольких лабораториях стали использовать его методы и результаты. Те, кто это делал, хотели быть первыми, а не вторыми. Они жаждали почетных фанфар и денежных грантов. Но вторым этого не видать до второго пришествия. Если ликвидировать первого, то автоматически из второго становишься первым. Элементарно.

В-четвертых, Гера позволял себе такую бестактность, как критику вышестоящих коллег за ошибки. Он не хотел понимать, что критиковать дозволяется сверху вниз, но не снизу вверх, даже в период всеобщей гласности, и что много умных мыслей подчиненных не затмевают блеска одной глупой мысли начальника. Гера не желал следовать общепринятому правилу: шефа, которого невозможно подсидеть, нужно обожать.

В этот раз инициатором очередного изгнания несговорчивого Геры был не Фишкин, а другой его приятель – Илья Мефский, получивший к тому времени должность замдиректора. Я ввалился к Мефскому в кабинет: «Привет, Илья! Зачем ты Георгия уволить решил?». Мефский встал из-за стола, в раздумье прошелся по шикарному ковру и смущенно потер блестящую лысину: «Беляев неконтактен и неадекватен. Он всех достал и меня тоже». – «Ну, так посади его отдельно от всех, благо у тебя в подвалах свободных комнат много. И пусть себе работает. Ведь он в науке ценнейший кадр. К тому же, в его возрасте найти место в другом Институте практически невозможно, а наука для него это всё». – «Так ведь не могу с ним справиться! Он упрямец – непреклонный дурак». – «Если бы он был не упрямец, вряд ли бы добился таких научных результатов. Не выгоняй его. Повернись к другу светлой стороной, а темной – жизнь сама повернет». Мефский в раздумье снова поскреб макушку: «Ладно, подумаю».

Думал он не долго. Беляева уволили через неделю. Гера тяжело переживал, но старался держаться бодрячком: «А, фигня! Подумаешь! Я и без этого змеинника проживу!». Он не хотел выглядеть несчастным. Существуют тысячи способов стать несчастным: из-за болезни, утраты, измены… Но есть только один способ стать счастливым: сохранять бодрость духа при любых обстоятельствах. «Во-первых, правильней говорить не змеинник, а змеюшник, – поправил я, – и, во-вторых, не ставь знак равенства между Институтом и отдельными его представителями. К тому же, в нем работают и твои друзья». – «Во-первых, – в тон мне ответил Гера, – как ни назови этот гадюшник, он от этого святым местом не станет. А во-вторых, в нем почти каждый – ползающий и пресмыкающийся. Что касается моих бывших друзей Фишкина и Мефского, то отныне они для меня стали как близнецы; только один дерьмо, а другой вообще г@вно». – «Гера, так нельзя! Они ведь были твоими друзьями. И ведь ты тоже не святой…».

Устроиться на работу в другой институт Беляев даже не стал пытаться: всё равно свободных ставок нигде не было, да даже если бы и были, никто бы не рискнул в принять к себе в лабораторию такую нашумевшую опасную персону. Чтобы как-то существовать, Гера стал подрабатывать репетиторством. Учил научную молодежь английскому, французскому и испанскому. За уроки брал копейки, совестился брать много. Денег хватало на хлеб, но не на масло. Живя впроголодь, Гера наотрез отказывался от помощи и шутил: «Ничего, проживу. А если что – перейду на фотосинтез!».

Гера и бандиты

Однажды, возвращаясь с обеда на работу, я увидел бегущую по снегу фигуру в распахнутом пальто и вязаной шапочке. Мне показалось, что это Беляев. Бежал он как-то странно: вихляющим неровным аллюром, как пьяный. «Что это с ним? – подумал я, – Почему бежит в пальто? Где его легендарный спортивный костюм?». Я окликнул его. Он, не повернув головы, пробежал мимо. Его профиль был почти неузнаваем: бледно-землистый, искаженный страхом. Я снова крикнул. Он не оглянулся и быстро исчез за поворотом. Я решил, что нужно сегодня же вечером зайти к нему домой, узнать, в чем дело.

Я не успел. Он пришел сам. В конце рабочего дня возник немым укором на пороге лаборатории. Вид у него был вроде спокойный, но я почувствовал в нем какую-то напряженность, взвинченность. «Сегодня днем я видел тебя в странном виде. Что случилось?», – с тревогой спросил я. «Ничего», – деланно равнодушным тоном ответил Гера. «Ты бежал в пальто, причем, шатался как пьяный». – «Ты ведь знаешь, я давно не пью». – «Ты был какой-то испуганный. И не отозвался». – «Это был не я». – «То есть как это не ты?!» – «Ты обознался». Тут он вдруг развернулся и ушел.

«Странно, – подумал я, – он ведет себя странно. Надо к нему зайти, узнать, в чем дело». Но, закрутившись с делами, я в тот вечер забыл о Беляеве. И вспомнил только назавтра, когда он сам явился вновь. «Я пришел попрощаться», – замогильным голосом произнес он с порога. Я удивился: «Попрощаться? Ты что – уезжаешь что ли куда?». – «Нет, не уезжаю. Но оттуда не возвращаются». – «Что ты хочешь этим сказать?». – «Меня сегодня ночью убьют». – «Что?!» – «Что слышал.» – «Объяснись, пожалуйста. Кто и почему хочет тебя убить?». – «Заказчики – трое гадов из змеинника, а исполнители – местные бандиты». – «А откуда тебе это стало известно?». – «Что же я слепой что ли? Бандюги следят за мной уже который день. А нынче ночью собирались на крыше моего дома и громко обсуждали, как и когда убьют. Я всё слышал. У меня ведь квартира на верхнем этаже, а в потолке дырка». – «А ты не ошибся? Зачем же тебя – убивать?». – «Ты хочешь сказать, что я это выдумал?!». Тон Геры стал сердитым. «Да нет, я верю», – примирительно промямлил я, мало веря, но все-таки сомневаясь. «Если не веришь, могу тебе их показать!», – с вызовом сказал Гера. «Показать? Где?» – «Да везде. Стоит мне выйти на улицу, как они тут же появятся». – «Пошли!» Я решительно накинул куртку и повлек приятеля на улицу.

«Ну вот, никто за тобой не следит. Ты ошибся!», – удовлетворенно резюмировал я после получасовой прогулки по городу. «Ты что – совсем слепой?», – шипящим шепотом спросил Гера и кивнул головой в сторону двух парней в черных куртках около автостоянки. Я внимательно оглядел парней. Ребята как ребята: белобрысые, коренастые, лет по 20–25. Похоже, обычные работяги. «Ты что – не видел? Они нас сейчас сфотографировали!», – снова шепотом прохрипел Гера. Я возразил: «Ничего подобного. По крайней мере, вижу у них в руках бутылки, а не фотоаппараты». Гера обиделся и ушел.

Назавтра он явился снова. «Ну вот – живой! А вчера прощался!», – со смехом обронил я. «Просто убийство перенесено на завтра», – мрачно пояснил Гера. Я почувствовал, что он нисколечко не шутит. Стало не по себе. В этот миг у меня зародилось подозрение, что у Беляева глюки. Но я пока еще не осознал – что же именно произошло. Тут Гера протянул листок бумаги: «Кеша, пожалуйста, ксерокопируй это в 13 экземплярах. Хочу раздать это всем своим друзьям и недругам». – «А что это?» – «Читай!».

Я прочел. И тут всё стало ясно. Гера болен! В бумаге мелким Гериным почерком было написано, что за ним следят, хотят убить и т. д. Причем, заказчиками убийства назвались Шмунь, Кондрашкина и Мефский! Заодно они обвинялись в убийстве Гериного сына! Это был бред. Бред сумасшедшего. Эти трое не имели никакого отношения к тому несчастью с сыном, которое случилось у Беляева много лет назад. Я прекрасно знал, как это произошло. Тут был виноват сам отец, не научивший сына кататься на велосипеде. Я хорошо знал всех троих «убийц». Они на такое не способны. Они обычные люди, не подонки. Конечно, каждый из них в свое время принес Беляеву большие неприятности (кстати, двое первых – и мне тоже). Все мы, пока суетимся по жизни, доставляем друг другу при общении не только радость, увы. Но есть грань, за которую нормальный человек не может перейти, как бы ни был зол на другого. У нас всегда есть веские причины, чтобы быть недовольными другими людьми; но при этом нужно помнить, что ведь и у других есть причины быть не в восторге от нас.

«Герундий, я не буду это ксерокопировать. Ты тут написал…, – я замялся, подбирая слова, – Ты здесь написал лишнее. По-видимому, ты немного переутомился. Все эти марафоны, голодания и неприятности спровоцировали твою… твою хандру. Мне кажется, тебе нужно… нужно отдохнуть и… и сходить к врачу». – «Что?!», – вскрикнул Гера возмущенно. «Успокойся. Ничего страшного не произошло. Давай прямо сейчас пойдем с тобой в поликлинику». Гера побледнел и закричал: «Ты что – хочешь сказать, что я психически болен?! Да я абсолютно здоров! А если кто из нас болен, так это ты!». И тут я совершил роковую ошибку. Вместо того, чтобы успокоить его, прямиком заявил: «Не кивай с больной головы на здоровую. Ты заболел. Это факт. Я не могу поставить диагноз. Это сделает врач. Пошли в поликлинику!». Беляев выпучил глаза и истошно заорал: «Я здоров! Я всех переживу! Стану бессмертным! И буду давать пресс-конференцию на 4-х языках даже через 100 лет! А вот ты – заболеешь! Ты долго не протянешь! Умрешь от рака!». В гневе количество слов возрастает, а связь между словами пропадает. Я ему «будь здоров!», а он мне «чтоб ты сдох!».

«Гера, опомнись! Что с тобой!?», – в растерянности вскрикнул я. Вне себя от гнева он удалился, хлопнув дверью. С тех пор он зачислил меня в свои враги. Туда же вскоре попали все его другие приятели и знакомые. Ведь каждый из них, сначала ничего не зная о болезни Геры, вел себя неправильно, как и я, сомневаясь в рассказах про бандитов и считая это полным бредом. Я побеседовал с психиатром из поликлиники, попросил помочь Беляеву. Но психиатр, вялая рыхлая женщина, предпочла не встревать. Она заявила, что либо сам больной должен прийти к ней на прием, либо должно случиться что-нибудь экстраординарное, чтобы по факту вызвали скорую помощь и силой привезли больного. Я сделал ряд попыток подослать к Гере приятелей, которых он еще не успел записать в свои враги, чтобы они убедили его в необходимости лечения. Но все эти попытки закончились неудачно: при малейшем намеке на врача Гера начинал орать, а приятель пополнял собой черный список. Если причины своих неудач искать в происках врагов, все люди станут твоими врагами.

Кошмарные митобактерии

Звонок. Открываю входную дверь. На пороге рослый мужчина. «Никишин? Вам письмо. Распишитесь». Вскрыв конверт, обнаруживаю официальный бланк с внушительной печатью и подписью какого-то генерала. Текст: Завтра в 11–30 старший лейтенант запаса медицинской службы ВВС (благодаря ВУЗовской военной кафедре я на всю жизнь прописался в ВВС) В.Л.Никишин обязан, имея при себе военный билет и паспорт, явиться на совещание по вопросам радиобиологической экологии. Я подумал: «Экология это такая часть биологии, которой в наши дни интересуются даже генералы. Но почему они адресовались ко мне?». Вздохнул. Придется потратить время на ерунду. Но делать нечего. Лейтенанты с генералами не шутят. Генералы – престарелые прапорщики с маршальскими амбициями.

Приезжаю. Огромное здание с колоннами. Без вывесок. Вход строго по пропускам. На меня пропуск уже выписан. Поднимаюсь по широкой лестнице, куда указано. Вхожу в приемную. Там сидят несколько штатских. Ждут. По виду типичные занюханные интеллигенты из советских времен, вроде меня: серые поношенные пиджаки, не глаженые брюки, стоптанные ботинки; один по случаю в галстуке, у двоих бородки, у троих очки. Сажусь на свободный стул, достаю из кармана книжечку афоризмов, начинаю молча читать: «Войну начинают не пушки, а газеты». Точно. «Если ты храбрец, то перед боем не справляй нужду без нужды». Смешно. «Не так страшны циклопы и вампиры, как пушки, танки, бомбы и дураки в мундирах». Это факт. «Договор выполняет тот, у кого меньше пушек». Ну, это дважды два четыре. «Пуля хоть и дура, но всех дураков находит запросто, да и умных тоже не щадит». Хорошо сказано. «Солдатами не рождаются, солдатами умирают». Вот именно. «Тебе, солдат, только с ложкой воевать». Хи-хи. Несколько глаз неодобрительно уставились на меня. «В одиночку даже клопы не воюют». Ха-ха-ха! Из-за двери вышел младший лейтенант. Сурово оглядел присутствующих и произнес строго: «Вновь прибывших тоже попрошу – подождать! Никуда отсюда никому не выходить». Я подумал: «Средь штатских военный чувствует себя генералиссимусом».

Потянулся длинный час ожидания. Наконец, одного вызвали. Еще через час он вышел и молча удалился. Я подумал, что если каждый будет там сидеть по стольку, то придется проторчать тут до вечера. Встал и, разминая ноги, прошелся туда-сюда по приемной. На стенах ничего не было, чего можно было бы порассматривать. Скукота. Подошел к боковой двери, приоткрыл. Полутемный коридор. Вышел туда. Тоже ничего интересного. Пустые стены и плотно закрытые двери по обеим сторонам. Я свернул в соседний коридор. Там тоже ни души. Тихо. Даже мухи не звенят. Шаги отдаются гулко. Пройдя сколько-то, попал в другую приемную. Никого. Дверь в кабинет полуоткрыта. Сунул туда свой любознательный нос. Пусто. Взял да и вошел.

Огромный кабинет. Приятно пахнет элитным табаком «Золотое руно». В углу сейф. На покрытом зеленым сукном столе – огромная военная карта, а на ней грудой – бумаги. Подошел ближе. На карте краснели, синели и чернели линии и стрелки. Вроде плана боевых действий. Красные раскинулись из Москвы по всему миру. Я машинально взял из стопки верхнюю бумагу, с грифом «совершенно секретно». В документе говорилось о том, что недавно, на основе использования изобретения Георгия Беляева, в спецлаборатории ФБС разработан метод бесконтактной активации (с помощью импульсного радиосигнала определенной частоты) превращения митохондрий в сверх-патогенные «митобактерии». Радиус действия импульсного источника может варьировать от 1 метра до 10000 километров. После сигнала митохондрии в клетках облучаемых людей начинают трансформироваться в митобактерии, размножающиеся с такой скоростью, что через сутки от человека не остается ничего, кроме ботинок. Чтобы прекратить размножение митобактерий используется сигнал другой частоты. Далее в документе было написано, что, согласно приказу, срочно создается новая сверх-секретная лаборатория с целью дальнейших испытаний и последующего массового применения этого оружия против внутренних и внешних противников. Для выполнения задачи, имеющей первостепенное оборонное значение, должны быть привлечены ведущие вирусологи, микробиологи, генетики, биохимики и биофизики. Всего 50 человек. На следующей странице развивалась мысль о том, что зря Эйнштейн и Оппенгеймер создавали атомную бомбу. И сколько потом после них было затрачено средств и сил впустую! Ядерное оружие – тупик. Человек расщепил атом, а атом расщепил ему мозги. Глупо разрушать целые города, когда есть способы уничтожать только жителей, причем, миллионами. Ядерная бомба не дает победителям воспользоваться победой. А тут – р-р-раз, нажал кнопку радиосигнала – и митобактерии уничтожили противника, сохранив его имущество; нажал вторую кнопку – всё, конец войне. Очень удобно. И практически безопасно.

Я зачитался этим ясным, четким, логичным и серьезным документом, снабженным графиками, рисунками и схемами. Сразу видно, что составляли его толковые люди. Такие толковые, что вдруг захотелось взять их за умные головы и – башкой об стенку. Чтоб не повадно было такое придумывать. Но нет, не смогу: их много, а я один.

Я свернул документ и сунул во внутренний карман пиджака. Вышел из кабинета и двинулся в противоположную сторону, еще не зная, куда. Пройдя по безлюдному затемненному коридору со множеством дверей, попал на пост охраны. За письменным столом сидел лейтенант и усердно ковырялся в носу. «По какому праву Вы здесь?», – грозно спросил он, привставая. «По приглашению Вашего начальства», – беспечным голосом ответил я. «Здесь быть запрещено. Вы должны ждать в общей приемной. Сожалею, но мне придется Вас задержать до выяснения обстоятельств». – «Извините, но мне некогда», – глупо произнес я и развернулся, чтобы уйти. «Стоять! – рявкнул он, – Лицом к стене! Руки за голову!». Я нехотя подчинился. Сопя от усердия и соплей, он устроил обыск, начав с карманов моих брюк. Я резко развернулся и ударил его кулаком в живот. Он тихо охнул и осел на пол. Я вытащил его пистолет из кобуры, сунул себе в карман и побежал по коридору. Неожиданно выскочил в залу, где было полно людей, в основном штатских. Все куда-то шли по своим делам. Я ринулся в том направлении, куда двигался основной поток. Люди, видя мою спешку, сторонились, уступая дорогу. Спустился на лифте на 1-й этаж. На выходе охранник потребовал пропуск. «Почему нет отметки об убытии?», – недоуменно спросил он, разглядывая пропуск. «Потому что в русском языке нет слова „убытие“», – ответил я нахально и вышел, оставив охранника в интеллектуальном ступоре.

На улице поймал такси. Но вскоре сзади появился черный джип с мигалкой и воющей сиреной. «Быстро они работают», – с восхищением подумал я. Из джипа вдруг началась стрельба по нашей машине. Вдребезги разбилось заднее стекло. Таксист испуганно дал по тормозам. Я выскочил и побежал. Фьюить-фьюить, – раздались вслед выстрелы. «Мазилы», – машинально подумал я, обернулся и трижды выстрелил в ответ. Повезло: попал в бензобак. Джип загорелся. Свернув за угол, я выбежал к метро. Проехал на подземке несколько остановок и вышел в город. Низко в небе летел вертолет. «Оперативно работают», – подумал я не без гордости за наших джеймс-бондов. Около автобусной остановки на Биогавань гуляли два крепких парня в черных куртках. Чуть подальше еще парочка. Ай да молодцы! Я свернул в сторону, понимая, что на автобусе не уехать. Отошел и поймал частника на стареньком «москвиче». «До Биогавани довезете?» – спросил я, предчувствуя ответ. «Нет. Туда почему-то дорогу перекрыли». – «Давно?». – «Только что». Эх, чуть-чуть не успел. Впрочем, может, это и к лучшему. В Биогавани они бы меня отыскали быстро, быстрей, чем я Беляева.

Вернулся к метро, нашел телефонную будку и выискал в справочнике несколько правительственных адресов. Позвонил. Сообщил о находке. Никто не поверил. Тогда стал звонить в редакции газет и журналов. В четырех только посмеялись. В трех пригласили прийти в редакцию. Я отказался и попросил встречу на нейтральной территории. Согласился только один.

Он пришел. С хорошими внимательными глазами. Спокойный. Неспешный. Немногословный. Очень мало похожий на своих суетливо-мельтешащих болтливых собратьев по перу. Мы сели в кафе за столик. Он выслушал не перебивая. Я подумал: «Атланты поддерживают молча». Он заинтересованно спросил: «Можно взглянуть?». Я протянул документ. Теперь всё было в его руках – и в прямом, и в переносном смысле. Он бегло просмотрел бумаги и сухо задал деловой вопрос: «Сколько Вы за это хотите?». – «Нисколько. Мне бы где-нибудь переночевать». Он протянул ключи и назвал адрес. «Это Ваша квартира?», – спросил я. «Нет. Это мой запасной аэродром», – усмехнулся он. «Спасибо», – сказал я. Он пообещал опубликовать документ завтра же. И степенно ушел.

До позднего вечера я просидел в кинотеатре. Три раза подряд посмотрел «Свой среди чужих». Я его в разные годы раз десять видел. И не скучно. А вот вы попробуйте десять раз посмотреть хороший американский боевик. Стошнит.

Когда стало темно, я добрался до «запасного аэродрома» пешком, благо недалеко. Зашел в дом, поднялся на 15-й этаж, открыл входную дверь незнакомой квартиры, прошел в комнату, не включая свет, нащупал диван и плюхнулся не раздеваясь.

Но спать не дали. Раздался поворот дверного ключа; зажегся свет. Ослепленный я прикрыл глаза рукой. Передо мной стояли трое бравых парней в камуфляже с автоматами. Спецназ. Шайка бандитов на государственном обеспечении.

«Пистолет!», – потребовал старший. Деваться некуда. Отдал. Старший подтолкнул меня к выходу: «Вперед!». Чтобы приободриться, я философски подумал: «Когда лилипуты заставляют подчиниться, повинуйся как Гулливер – сохраняя достоинство и чувство юмора. Эх, жаль, что не судьба сейчас взойти на эшафот! Я там смотрелся бы весьма монументально».

Мы вышли на лестничную площадку и на лифте спустились вниз. Темный ночной двор. «Лицом к стене!», – приказал старший. В груди похолодело. От чувства юмора не осталось даже хвостика. Наш страх забирает мужество и отдает его врагам (дайте мне мужество, и я превращу его в победу). Я заторможено повиновался приказу, уткнувшись в безучастную стену, и со страхом ждал, что раздадутся выстрелы. Их не последовало. Я облегченно вздохнул и обернулся. И в этот момент старший широким ножом полоснул меня поперек спины, вдоль пояса. Боли я не почувствовал. В пояснице возникло жжение. Потекла кровь. Всё поплыло. Мир померк. Чернота…

Не зря говорят, что герои по улицам не маршируют; герои гниют в земле. Именно с этой мыслью я и проснулся. Уф-ф-ф! Живой! Так патогенные митобактерии – всего лишь кошмарный сон? Сон. Ура! Слава богу, что сны не всегда материализуются.

Бостон. Икимата

Как-то раз один из американских технологических институтов предложил мне контракт с окладом 70 тысяч долларов в год. С одной стороны, сумма серьезная. С другой стороны, заниматься нужно было прикладной темой, касающейся оптических свойств пленок светопоглощающего белка из пурпурных бактерий. Контракт был на два года. Мне жаль было потратить столько времени на рутину, бросив другие дела. Отказался. Комментарий коллег и знакомых был единодушен, краток и точен: «кретин».

Вскоре меня пригласил к себе поработать маститый американский биохимик Икимата, использующий люминесценцию для изучения мышечного ретикулума. Сначала я не хотел ехать, так как тема показалась скучноватой. Но Инга, занимающаяся ретикулумом, начала шпынять: «Ну что ты тут сидишь! Поезжай к Икимате. Он человек с мировым именем. У него потрясающе интересные публикации. К тому же, за один месяц ты заработаешь столько, сколько здесь не получишь за год».

При поддержке Икиматы я получил небольшой грант и полетел в Америку. Икимата, пожилой маленький американский японец, встретил меня в Бостонском аэропорту. Привез меня на своем мерседесе в Институт, где и поселил. Это было удобно: работать и жить в одном здании. Сначала я освоился с люминометром, а потом начал делать на нем измерение связывания «окрашенной» молекулы АТФ с ретикулумом. Такая молекула состоит из АТФ и химически «пришитого» к АТФ люминесцирующего красителя. Подобные вещества в изобилии (но по фантастическим ценам – сотни долларов за 1 мг) поставляет в научные лаборатории фирма «Molec-Probe». Тысячи исследователей во всем мире применяют в своей работе такие вещества. Икимата тоже использовал несколько.

Первый сюрприз случился, когда я стал изучать связывание таких веществ с АТФазой ретикулума. Оказалось, что их встраивание в этот фермент происходит не по принципу «ключ-замок». Краситель, висящий на АТФ, препятствует этому. На самом-то деле это не было для меня совсем уж сюрпризом, я так и подозревал. Представьте себе, вдумчивые читатели, обычный дверной ключ, к шейке которого кто-то зачем-то припаял железяку такого же размера, как сам ключ. Разве такой ключ может войти в родной замок? Никогда. Поэтому первым делом я сделал контрольную проверку на «ключ-замок». Проверка показала, что «окрашенный» красителем АТФ связывается вовсе не в нужном месте внутри фермента, а на поверхности, контактирующей с мембранными липидами. То же самое выяснилось в отношении других подобных веществ. После двух недель работы я показал Икимате полученные данные. Он страшно огорчился. Раньше он полагал, что используемые им вещества встраиваются в ферменты куда надо. Специальной проверки он не делал, поскольку доверял авторитету солидной фирмы Molec-Probe, рьяно рекламирующей подобные «ключики» для ферментов. Реклама – самозабвенное вранье производителя на благо потребителя.

Вскоре случился второй сюрприз. Это могло бы произойти пораньше, но я слишком доверился словам Инги о том, что Икимата классный биохимик. В своих статьях Икимата сообщал, что ведет работу на чистых мембранах и ферментах. Оказалось, что это не так. Когда он дал мне препараты ретикулума, я обнаружил в них парочку люминесцирующих веществ, характерных для митохондрий. Не менее 30 % белков препарата принадлежало митохондриям, то есть препарат был плохо очищенным, «грязным». Аналогично обстояло дело с препаратом «кальций-связывающего белка», который оказался не чистым белком, а смесью белков. Когда я показал эти результаты, Икимата стал оправдываться, что ему было не так уж важно работать именно на чистых препаратах.

Третий сюрприз оказался еще покруче. Я обратил внимание на то, что в публикациях Икиматы масштаб шкалы люминесценции был не 100 %, а 10 %. Это означало, что эффекты очень малы (порядка 1–2 %) и не достоверны. Более того, когда Икимата пытался по люминесценции измерить перенос энергии между красителями, он не обратил внимание на то, что их концентрации были столь высоки, что в кюветке происходило перепоглощение люминесценции первого красителя вторым. Это был тривиальный эффект, делающий невозможным проведение корректных измерений. Я доходчиво объяснил это Икимате. Лицо у япошки из желтого стало зеленым.

Когда я вернулся из Бостона и рассказал Инге об Икимате, она всё поняла, но, тем не менее, захотела, чтобы я продолжил с ним совместную работу и написал заявку на большой грант. Я раздраженно заявил, что с таким халтурщиком сотрудничать более не желаю. Инга съязвила: «Селезень почти весь мир облетел и вернулся на болото всё тем же селезнем». Через год Икимата получил очень большой грант и предложил мне поучаствовать. Я ответил отказом, сославшись на занятость.

Хуже некуда

К сожалению, многие жены обращаются с мужьями как со шкафами, а мужья с женами – как с табуретками. В общем, в таких семьях превалируют гарнитурно-мебельные отношения, по принципу: она плюнула на него, он на нее, и в семье воцарилось полное взаимопонимание. Смена времен года в семье: весна, лето, осень, зима, зима, зима… Семья – корабль, плывущий из чувственных тропиков в холодные широты.

Много лет я делал все, что требовалось: зарабатывал, возился с детьми, учил с ними уроки, мыл посуду, сажал картошку на трех огородах, носил ведра с помидорной рассадой и поливал огурцы, строил гараж, возил семью на «жигульке»… Но супруга постоянно была недовольна и придиралась по пустякам. Многие женщины сердятся из-за пустяков, зато пустяками их легко и порадовать. Но Ингу трудно было чем-то порадовать.

Иногда думают, что если большую часть времени муж будет проводить вне дома, а жена дома, то в семье будут покой и согласие. Не всегда. С утра до вечера я пропадал на работе. А вечером пропадал дома от скандалов и астмы. С годами астма становилась всё опасней. Приходилось принимать всё больше лекарств. Дозы увеличивались. Состояние от этого только ухудшалось. Лекарства не совместимые с жизнью. Мало лекарства – нет эффекта, много лекарства – нет пациента. Кстати, лекарства очищают сосуды, печень и карманы. Лекарство действует только на тех, кто не пожалел на него денег.

Астматические приступы частенько провоцировались скандалами, которые устраивала Инга по бурности характера. Вообще-то скандал обычно начинает тот, кого мучает совесть. Да что там скандалы! Ей достаточно было сказать пару колкостей, и я скрючивался в приступе. Она никак не хотела считаться с этим и называла меня презрительно «жук-притворяшка». Иногда, когда мне было особенно худо, ей становилось меня жаль и тогда она делала мне массаж спины и ребер, частично снимая приступ. Ей нравилось, что в этот момент муж находится в полной ее власти.

В последние годы нашего сосуществования я почти перестал с Ингой разговаривать. Это была защитная реакция на ее ругань. Хотя кто терпит и молчит, тот в гневе может взорваться, а кто постоянно зудит и трындит, тот весь пар уже выпустил. Но я не хотел и не умел браниться. Кто бранится с женщиной, уподобляется женщине. Не зря говорят, что если тебе в ухо влетело плохое слово, то проглоти его, не выпускай через рот. Кто распустит язык, тот отравится ядом ненависти, а кто сдержан, тот вкусит плод понимания. Умеренное молчание еще никого не превратило в глухонемого.

В семье я перестал высказывать свое мнение по какому-либо вопросу. Инга возмущалась: «Кеша, ну что ты всё молчишь да молчишь!? Скажи хоть что-нибудь!». Я упорно отмалчивался. Иногда, не удержавшись, крякал очередной афоризм вроде: «Старайся, чтобы количество сказанных тобой слов не превышало число звезд во Вселенной» или «Рыбу ловят расставляя сети; человека ловят сетями слов», или «Слова – яд, ибо полезны только в небольших дозах», или «Если ты выпустил злое слово, то оно будет гулять по свету до тех пор, пока не найдется мудрец, который его проглотит». На что Инга с упреком восклицала: «Ох, если бы ты был в жизни хотя бы на 10 % такой же мудрый, как твои афоризмы!».

Она была права: если человек говорит мудрые слова, это значит, что он любит мудрость, но это вовсе не означает, что он мудр. Разумным хочешь стать? Тогда упреки выслушай и не спеши с ответом. Чтобы надежно удержать язык за зубами, нужно его прикусить, прожевать и проглотить. Хочешь стать мудрым? Тогда горе проглоти, а радость выплюнь. Мудрость лишь на 10 % состоит из ума, на 40 % из доброты и на 50 % из печального опыта. Мудрость это способность повсюду находить хорошее и ценить его. Мудрость состоит в умении смириться с чьей-то глупостью плюс осознание собственной дурости.

Когда дети выросли, здоровье мое стало совсем швах: временами ходил как сонамбула, едва волоча ноги. Астматические приступы случались почти каждую ночь. Несколько раз лежал в больнице под капельницей. Врачи хотели отправить меня на инвалидность. Боялся, что вряд ли протяну еще год. Поэтому старался побыстрей доделать все важные дела, дописать книги и статьи. Лучше один раз умереть, чем всё время подыхать.

Если бы кому вдруг открылось, что вскоре он умрет, то что бы он стал делать, когда кончит рыдать? Постарался бы вспомнить свою жизнь – хорошую и плохую. Раздал бы имущество бедным. Обнял бы с любовью родню и завещал жить дружно. Постарался бы успеть еще что-нибудь сделать доброе, чтобы помнили… Вот каждому из нас каждый день и нужно это делать, ибо никто не знает наверняка, что будет жив завтра. Если бы каждый знал об отпущенном ему жизненном сроке, разве стал бы строить себе царские палаты? А то каждый живет так, будто будет жить вечно. Эти размышления были навеяны чтением книги Льва Толстого «Путь жизни», написанной им незадолго до смерти.

В одно прекрасное солнечное утро я почувствовал, что помирать не охота. Как говорится, и жить на белом свете надоело, и помирать не хочется пока (интересно, а чего больше всего хочется, когда уже ничего не хочется?). В это утро я попросил Ингу выделить в квартире одну комнату персонально для меня, выгрести оттуда всю пыль и тараканов, вынести все шмотки, оставив только кровать. Супруга возмутилась: «Что это еще за глупости?!». Но я был, на ее удивление, непреклонен, хотя продолжал шутить: «Пожалуй, уйду помирать из дома в другое место, более комфортное и чистое – кладбище». Самостоятельно расчистить комнату я не мог, так как при соприкосновении с пылью сразу начинался приступ. «Не собираюсь тебя обслуживать! Еще и угождать!», – крикнула супруга. Тогда я объявил ультиматум: «Если сегодня не будет сделано, завтра же подаю на развод». Не дожидаясь ответа, развернулся, оделся и ушел на работу.

Бегство от туфельки

Говорят, что дом это то место, где тебя ждут. Меня в семье ждали только дети. Придя с работы вечером, я был приятно удивлен: всё было исполнено; это сделали старшие дети. В чистой отдельной комнате мне сразу полегчало. Приступы стали гораздо реже. Через три недели я почти отказался от лекарств.

Если жена ругает мужа, значит в семье всё нормально; если муж ругает жену, значит, что-то не так. Я ругаться не умею, поэтому однажды попробовал с Ингой объясниться по-хорошему. В максимально мягкой форме попытался высказать всё, что накипело. Она, не дослушав, прошипела: «Если ты считаешь, что место женщины на кухне, то твое место на помойке». Вот уж действительно: мужчина, услышав критику в свой адрес, говорит «спасибо», а женщина: «ах ты гад!». Женщина – как гибрид кошки с собакой: при похвалах мурлычет и ластится, а при замечаниях ощетинивается и гавкает. Но если собака на тебя лает, это не значит, что ты должен лаять на собаку.

Однажды сынуля спросил: «Папа, что значит – жениться?». «Это значит, сынок, вкалывать на трех работах, приносить все деньги жене, быть у нее на посылках и ежедневно выслушивать ото всех, что ты козел», – ответил я. Когда супруга очень уж допекала сравнениями меня с козлом, а себя с ангелочком, я говорил: «Не тычь в мои недостатки своими достоинствами. Не всякий, кто прав – ты; не всякий, кто не прав – я. Всегда правы лишь боги и нахалы». Чем вызывал вспышку новой серии образных сравнений. В конце концов я от Инги ушел.

Уход произошел следующим образом. Я собрался вложить деньги, полученные за границей, в покупку квартиры, поскольку это был единственный способ уберечь их от инфляции и ненадежности хранения в частном банке. Инга стала возражать: «Мы потеряем все сбережения, если квартиры начнут дешеветь». Никаких признаков удешевления рынка жилья не наблюдалось, скорее наоборот. Денег было семь тысяч долларов, чего должно было хватить на 1-комнатную квартиру. Я припомнил супруге, как она отговорила меня (по возвращении из Франции) вложить деньги в покупку 2-комнатной квартиры; тогда для этого хватило бы трех тысяч долларов, а теперь такая квартира стоит в пять раз дороже. Инга разозлилась. И каждый остался при своем мнении. Другими словами, мы не остались одинокими: с ней осталось ее мнение, а со мной мое.

Я разыскал самую дешевую квартирешку – за 5500 долларов, отправился в банк и взял деньги. Назавтра собирался оформить сделку. Утром деньги исчезли. Я долго пялился в пустой конвертик, где они должны были лежать, затем обшарил ящики письменного стола, потом спросил детей: не видел ли кто? «Это я, я их взяла! Мы не будем тратиться на квартиру!», – с вызовом крикнула супруга. «Ну, ты даешь! Я ведь уже с людьми договорился, документы приготовил, заявку оформил…». – «А я тебя об этом не просила!». Я развел руками: «Если человек слеп, ему можно объяснить; но если человек не хочет видеть, ничего сделать уже нельзя». Инга воскликнула: «Это не я слепая, а ты!». Я согласился: «Да! Я, я слепой! Где были мои глаза и мозги, когда женился на тебе? Над слепотой и глупостью не властны даже боги. Жаль, что я не одноглазый: одноглазые видят острее». Тут жена рассвирепела: «Подлец! Я тебе всю жизнь отдала!». – «Ну, положим, не всю…». – «Я родила тебе пять детей!» – «Инкубатор!».

Каюсь. Тут я переборщил, нарушив принцип «смейся, но не высмеивай». Инга схватила валяющуюся на полу туфельку и в сердцах треснула меня по макушке. Стало больно, но почему-то смешно. «Зачем же по голове? Это ведь мой главный инструмент. А если бы сломала?», – смеялся я нервно, не в силах остановиться. «Я каблук об твою дурную башку сломала!», – огорченно констатировала Инга. И вдруг вернула деньги.

Назавтра при оформлении сделки выяснилось, что требуется согласие супруги. Инга заявила: «А я не дам согласие!». – «А я переоформлю эту покупку как дар. Тогда твоего согласия не потребуется». Супруга решила дать согласие. Мы пошли к юристу. Отсидели в очереди два часа. И вдруг Инга заявила юристу: «А у меня паспорт просрочен!». Я ушел и переоформил сделку как дар. Вечером сложил в сумку свои книги, рубашки, джинсы и перебрался в купленную квартирку. Потом по настоянию Инги выписался из собственной квартиры, а также переписал на старших дочек гараж, дачу и садовые участки. Всё. Свободен.

Аргументы «за» и «против»

С годами вместо поздравлений с Днем рождения следует принимать соболезнования, однако все-таки – и поздравления тоже: с тем, что пока еще жив. Однажды в мой День рождения к концу рабочего дня в Институт явился мой брат. Поздравил и вручил пару теплых носков. Это было первый раз в жизни, чтобы Вовчик мне что-нибудь подарил, и потому было особенно приятно. «Ух, сколько у тебя компьютеров!», – восхитился Вовчик, глядя по сторонам. «Да, 7 штук», – гордо констатировал я.

Вовчик вышел в коридор покурить. Я пошел за ним. «А я недавно слышал, что на компьютерах появилась такая штука – интернет, по которому можно с женщинами знакомиться. Верно?», – спросил Вовчик. «У нас есть интернет. Но он для работы: найти нужную информацию, статью или послать сообщение», – пояснил я. «А знакомиться разве нельзя?», – переспросил Вовчик. «На счет знакомств я не в курсе. Надо узнать у молодежи». – «Спроси. Только не говори, что для меня. А то неудобно. Сам понимаешь». – «Да что ж тут неудобного? Ты ведь не женат. Ну, ладно, не буду говорить, что для тебя». Мы вернулись в лабораторию и я спросил парней о знакомствах. Они сначала удивились, а потом принялись наперебой объяснять, как и что. «А зачем это Вам, Викентий Леонидович!?», – спросил один. «Я смутился. Да нет, это не мне. Вот братишке нужно». При этих словах Вовчик молча вышел.

Вышел и не вернулся. Как потом выяснилось, обиделся, что я проболтался о нем. Пришлось мне весь следующий вечер после работы потратить на поиски в интернете. Потом позвонил брату: «Володя, я нашел сайты знакомств. Приходи и ищи себе невесту». Он ответил: «Я не умею пользоваться компьютером. Раз уж ты взялся помогать, то поищи для меня сам». Я удивился: «Ну, ты даешь! Не могу же я подбирать для тебя самих женщин!». «Ты осрамил меня перед пацанами? Осрамил. Ты взялся помогать? Взялся. Вот и помогай!», – обиженным голосом пробурчал Вовчик. «Но как же я могу угадать, понравится ли тебе женщина или нет?». – «А ты набирай побольше, а уж я кого-нибудь да выберу». Пришлось мне потратить еще вечер. Когда Володя пришел, я показал ему 20 анкет. Анкеты без фоток он вообще читать не стал. А фотки забраковал все, возмущенно сказав: «Ты чего это всяких уродин понабирал!?». Мне стало обидно. Ведь старался.

И тут я поймал себя на мысли, что в чем-то он прав: старался-то я на свой вкус. Меня осенило: а, собственно, почему не ищу себе? Потому что женат? Но женат-то номинально. Однако тут же пришли другие мысли. А как же? Развестись что ли? Жутковато как-то. Столько лет прожили. И дети… Но тут же подумалось: а ты что – первый на планете, кто хочет развестись? По статистике свыше 70 % браков распадаются. Много лет прожили? Тоже не аргумент. Если бы это были счастливые годы, тогда да. А так – потерянное время. Конечно, потерянное не в смысле детей. Дети? Они уже не малыши, выросли. Помогать им буду. Затем возник новый аргумент «против»: но ведь Инга тебе вроде не изменяла… Тут же возникли контраргументы. Изменяет или не изменяет – вторичный вопрос; главное – любит или нет. Не любит. Временами даже ненавидит. Это факт. И ты ее не любишь, едва терпишь. Всё в ней стало противно: и настырность, и высокомерие, и поганый язык, и постоянные придирки, и настрой на ссоры с тобой, с детьми, с родней, с соседями, с коллегами, и дурацкая суета вокруг огородов, и бардак на кухне, и беспорядок в квартире (по мнению Инги беспорядок является наиболее живописной разновидностью порядка), и лузганье семечек перед телевизором с просмотром бесконечных сопливых сериалов. И осточертело ее хождение по дому в рваном халате с тюрбаном полотенца на голове.

Не зря говорят, что мужчина готов простить женщине все: презрение, грубость, даже ненависть, но только не дырявый домашний халат. Вообще рваные чулки или вонючие носки – более веская причина для развода, чем измена. Конечно, Инга по большому счету абсолютно порядочна. Но даже порядочная женщина может порядком надоесть. У нее была масса достоинств; и эта масса на меня давила. От моих прошлых чувств к Инге осталось лишь уважение. Уважение – пустота, которой заполняют сад, где раньше цвела любовь.

После моего ухода в отдельную квартиру Инга, сверкая глазами, прошипела: «Если бы я увидела ту стерву, которая разрушила нашу семью, глаза бы ей выцарапала!». «А ты ее каждый раз видишь, когда смотришься в зеркало», – съязвил я. «Ты шляешься да еще и издеваешься!? Мерзавец!», – закричала Инга. Мерзавец? Уже само это слово дышит ненавистью. Если кто-либо читает мораль хорошему человеку, то это излишне, а если мерзавцу – излишне вдвойне; так что лучше оставить нравоучения при себе. Именно так я хотел ответить Инге, но сдержался и только грустно вздохнул: «Не шлялся и не шляюсь». – «Вранье! А квартирку-то, небось, для своих баб прикупил!?». – «Да нет у меня никаких баб, кроме тебя». – «Вот! Уже в твои бабы попала! Мне про тебя подружки и знакомые всё порассказали!». – «Ну зачем ты всякую брехню слушаешь?». Но Инга была непоколебимо уверена, что перед ней врун, гуляка и кобель. И поэтому каждое сказанное мной слово только злило и ожесточало ее еще больше. Как говорится, самый верный способ испортить отношения это начать их выяснять. О, жена, собирающаяся отругать своего мужа! Вспомни сначала, что вряд ли ты – единственная непорочная женщина на грешной земле.

Каждый человек находится рядом с другим до тех пор, пока это выгодно. Только для одного выгода это деньги и шмотки, а для другого – комфорт взаимопонимания. Взаимопонимание в нашем с Ингой браке исчерпалось до нуля.

Свобода надоела

Брак – скала, трещины в которой естественны, но опасны разрушением. Как сократить число разводов? Издать закон, обязывающий разведенных немедленно вступать в новый брак.

Уйдя от Инги, я ожил. От астмы и следа не осталось. Оказавшись один, вечерами развлекался тем, что бренчал на гитаре и записывал песенки на магнитофон. Накупил кучу кассет Асмолова, Дольского, Суханова, Шевчука… Интересно, что у Визбора, Высоцкого, Окуджавы нет «певческого» голоса, да и гитарная техника проста, но, тем не менее, какая сила! Недосягаемо высокие ноты. За пару месяцев я прослушал всё. И переписал то, что зацепило. Получилось пять кассет избранных песен, которые не надоедает крутить многократно. Точно также поступил с книгами. Стал перечитывать Ремарка, Хемингуэя, Гюго, Тургенева, Чехова, Вересаева… Это те немногие, на кого можно опереться в этой зыбкой жизни. Эти авторы – редкие люди: не ноют, не зудят, не нравоучают, не предают. Вообще люди творческие – единственно нравственные. Они отличаются от безнравственных тягой к неосуществимой справедливости, к невыполнимым делам и к неразделенной любви. А на реальных людей, роящихся вокруг, опираться глупо: рано или поздно непременно провалишься в дерьмо.

Песни песнями, книги книгами, а природа требует свое. Как всякому мужчине, мне нужна была женщина; но не любая, а любимая. Женщина. Уже одно это слово делает нас мужчинами. О, женщина! Зов плоти в нашей душе. Как среди миллионов существ женского пола отыскать свою единственную-разъединственную? Надо произвести отбор подходящих кандидатур. Логично? Логично. Хотя логика обеспечивает кратчайший путь к цели, но, увы, не спасает от хаоса целей. Хорошие женщины на улицах не валяются и по барам не шастают. Где ж ее найти, свою «половинку»? Я решил обратиться к интернету. На сайте знакомств Missing Heart заполнил анкету – «вывесился». Анкетка получилась веселая:

Мое телосложение: аполлон

Мои глаза: два

Мои волосы: на голове

Тип темперамента: вполне

Основные черты характера: надежный как блиндаж

Мечта жизни: найти что не терял

Образ жизни: время не ждет

Предпочитаю компанию или уединение: комп + у.е.

Ценю в людях: умение делиться

Ненавижу в людях: хватательный рефлекс

Моя мораль: не стреляй в Солнце; промахнешься.

Несколько слов обо мне: я скромный

Отношение к курению: отнюдь

Отношение к спиртному: не алкаш

Любимый напиток: С_2Н_5ОН

Любимая еда: чих-ох-били

Люблю ли готовить: с энтузиазмом

Любимый вид отдыха: смена занятий

Предпочитаю в литературе: гонорар

Предпочитаю в кино: чтоб слезу вышибало

Любимое время года: которое будет

Работаю или учусь: творю

Отношение к домашним животным: трепетное

О моих интересах: не на диванах

Хочу найти в кандидате: кандидатскую степень.

Девиз: я женщину славлю, которая есть, но трижды – которая будет!

Заодно стал просматривать анкеты женщин. Сначала глаза разбежались: сколько, оказывается, вокруг есть красивых, добрых, порядочных, умных, верных и ласковых женщин! Со временем понял, что перечисленные качества во многих анкетах – всего лишь лестное самоописание воображаемых достоинств. Кстати, в анкетах встречались презабавные «девизы», примерно такие: «Любовь спасает от трех бед: скуки, порока и одиночества». «Женщина ищет мужчину; интим не предлагать». «Меняю старую жену на молодую, с доплатой». «Любить – значит перестать смотреть по сторонам». «Как ты одета, так тебя и раздевают». «Любовь не станция назначения, а способ путешествовать». «Девушка, выбирая жениха, пусть пошире откроет глаза и плотнее заткнет уши». «Мужчины приходят и уходят, а алименты накапливаются». «Мужчина – тот, кто оборачивается на крик „помогите!“». «Леди – женщина, состарившаяся в мечтах о джентльмене». «Докажи свою любовь не только словом, но и телом!». «Любовь не грех, а до греха доводит». «Не путай два понятия: „блуждать“ и „блудить“». «Медведь в дупло две лапы сунул, да еще и с ложкой». «Людоед сказал: обжорство – грех!». «Когда заяц распушил свой хвост, только зайчиха оценила эту красоту». «Любовь: для мужчин теорема, для женщин – аксиома». «Поманили телку медведи в лес за медом сходить». «Я равнодушие считаю за измену». «При виде лопуха пырей мнит себя кипарисом». «Ну и воняет от тебя! – сказал чеснок и луку».

Читая анкетки, я осознал, что мужчины мечтают о женщинах красивых и верных, а женщины – о мужчинах умных и с чувством юмора; словом, каждый мечтает о том, чем сам обделен. Кто не мечтает, тот не будет огорчен. Дела – это рухнувшие мечты.

Сюрреализм

Шумная московская улица. За оградой – зеленый парк. Я зашел туда. Тихо и безлюдно. Высокие деревья дают прохладную тень. Видна солнечная поляна, покрытая золотым ковром одуванчиков. Рядом стоял двухэтажный деревянный дом. Старые замшелые бревна сизо темнели. Я подошел и дотронулся. Брёвна были мокрые: влага сочилась прохладными капельками и стекала по стене вниз. Ставни окон были наглухо заколочены. По тропинке я обошел дом и увидел крыльцо. Ступеньки заскрипели подо мной. Массивная дверь отворилась легко. Вошел в просторную сумеречную залу. Пусто. Только паутина по углам. Позеленевшие от времени бревна внутри казались сухими. Я прошел по пыльным половицам в другую залу. Стояла гробовая тишина. Дом был похож на заброшенный склеп: пуст, тих и мрачен. Вдруг входная дверь захлопнулась и стало темно. Время остановилось. Я захотел выйти, но выхода не было. Я тыркался от стенки к стенке, но везде натыкался только на бревна. Напряг зрение в усилии разглядеть хоть что-нибудь…

И проснулся. Этот сон почему-то показался мне значительным. Я запомнил странный дом, как будто побывал там наяву. Вот бы его нарисовать! Мрачная красота тлена и запустения просто просилась на холст. Но, увы, художник из меня – как из пня березовая роща. И тут я вспомнил, что недавно по интернету познакомился с художницей. Она была не просто художницей. Она была талантливой художницей. Нет, не просто талантливой, а выдающейся, удивительной. Ну вот, скажет скептически настроенный читатель, чепуха какая! Ничуть не чепуха, ей-богу. Когда она прислала мне парочку сюрреалистических картинок с элементами русского лубка, я был потрясен. В сравнении с ней великий Сальватор Дали просто жалкий примитивист. Конечно, мое мнение мало кого интересует. Но есть объективная оценка: картины этой художницы, как выяснилось, приобрели мировую известность и выставляются в музеях многих стран.

Она не принадлежала к популярной богеме геев, прижизненно объявляющих друг друга гениями. В древности, чтобы прослыть великим художником, достаточно было быть просто художником. В средневековье для этого нужно было еще стать голубым. В прошлом веке необходимо было, помимо упомянутого, эмигрировать, смачно харкнув в Родину, или откусить кому-нибудь ухо. В наш технократический век придется вдобавок изнасиловать кобылу, сожрать младенца и ежедневно вещать об этом по телеку. Когда художник лезет из кожи вон, чтобы понравиться публике, он напоминает продажную женщину, потерявшую достоинство и стыд, но пытающуюся набить себе цену обезьяньими ужимками и развратным позором.

У искусства есть враг, имя которому искусственность. В картинах этой художницы искусственности не было. От полотен веяло одновременно теплом жизни и холодом смерти. Мифические животные, сказочные цветы, почерневшие фрукты, дети с взрослыми глазами… В картинах светилась радость бытия и зияла мрачная пустота небытия. Сюжеты казались как бы лубковыми, написанными легко и запросто, совсем не по канонам и правилам. Но ведь известно, что главное правило искусства таково: в искусстве нет никаких правил. Есть только титанический труд. Не зря говорят, что простота это то, что остается после адских усилий. Искусство выражает невыразимое. Живопись останавливает мгновение и отправляет его в вечность. Каждый художник рисует три вида картин: для себя; для современников; для следующих поколений.

А началось мое знакомство с художницей весьма прозаически: я увидел на сайте знакомств фотку темноволосой грустной женщины, сидящей у окна. В облике просвечивала творческая натура. Поразило выражение ее лица: печаль какой-то утраты. И глаза – как светлая бездна. Вершина искусства достигается падением в бездну. Искусство – вот где жизнь, а всё другое – сон существования. Настоящее искусство – то, чему мы верим больше, чем жизни. Искусство – попытка прожить много жизней.

Мы две недели активно переписывались. Казалось, что всё впереди: встреча и, возможно, счастье. И всё бы хорошо. Но перед 8 марта я сморозил глупость: вместо того, чтобы поздравить (по рассеянности не вспомнил о празднике), послал описание странного дома из своего сна. Мне показалось, что дом мог бы стать сюжетной основой для ее новой картины. Она обиделась и перестала отвечать. Все-таки женщина-художник это сначала женщина, а уж потом художник.

Так безрезультатно закончилось первое знакомство. После «первого блина» были и другие. Каждый раз я умудрялся перемудрить или вляпаться. Умный человек (себя к ним иногда причисляю) отличается от глупого не тем, что не совершает ошибок, а тем, что делает их, сперва всё обдумав. Если ошибку повторить трижды, она станет священным обычаем. На сегодня я пришел к выводу: «Не огорчайся ошибкам! Сколько бы ты их не делал, солнце не упадет на землю, вселенная не провалится в тартарары, а твои дети, а потом и их дети – все будут совершать всё те же ошибки».

Галина. Еще не вечер

Если женщина говорит, что ей 30 лет, значит ей 35; если говорит, что 35, значит 40; а если говорит, что 40, значит 50. Эту истину я понял далеко не сразу, а в ходе дальнейших знакомств. Галя написала, что ей 39. «Ну, ладно, 39 – еще не вечер», – подумал я. На фотке Галя смотрелась молодо (потом оказалось, что фотка была не первой свежести). Изящная осанка, гордая шея, миловидное лицо с большими сине-зелеными глазами, светлые волосы, короткая стрижка.

Я приехал на свидание с тремя красными тюльпанами. Когда Галина появилась, с трудом признал в ней ту, которая была на фотке. Все-таки к женщинам время слишком жестоко… Она вступила в тот возраст, когда еще видно, что когда-то была девушкой, но уже заметно, что в скором времени станет теткой.

Галина смотрела на меня во все глаза. Уж и не знаю, чем я так приглянулся: физиономия небритая, одет в поношенную куртку грязно-болотного цвета, выгоревшие джинсы и стоптанные ботинки. Она осторожно спросила: «Викентий, а почему Вы ходите небритый?». – «Времени жалко. Если каждый день бриться хотя бы 5 минут, то за годы взрослой жизни получится, как будто перед зеркалом елозил бритвой по своей физиономии непрерывно в течение 60 суток!». Галя этой арифметикой была сражена; потом сказала со смехом: «Каждый мужчина должен ежедневно бриться, хотя бы для того, чтобы смотреться в зеркало». Я хмыкнул: «Смотрюсь в зеркало только когда бреюсь, раз в месяц». Галя весело отметила: «Мужья бреются по утрам, любовники по вечерам».

Мы долго гуляли по заснеженным пустынным московским улицам. Стоял зверский мороз. Галина бодро поведала о своей прошлой жизни с мужем-алкашом, о взрослой дочке, о недавнем служебном романе. Наступил поздний вечер. Мы подошли к ее дому и распрощались.

Ночью мне приснился сон. Как будто танцую в обнимку с Галей, а на голове у меня огромные ветвистые рога. Не зря считается, что самое распространенное украшение женщины – рога на голове мужчины. Я всегда считал себя врагом суеверий, а тут вдруг испугался, что сон сбудется. Наутро я решил с Галиной не встречаться. Чтобы не быть невежливым, написал ей вежливое письмо. Галя отреагировала так искренне и ласково, что я забыл о своем решении, и мы договорились о втором свидании.

Встретились в районе Пушкинской площади. В тот день враз наступила весна. Солнышко блестело, снег таял. «Куда двинемся?», – радостно просияв при встрече спросила Галя. – «Не знаю. Можно прогуляться, а можно где-нибудь посидеть». – «Ну, ладно, тогда пойдем!», – потянула она меня за собой по Малой Бронной. Уверенно зашла в какую-то затемненную кафешку с красными шторами и негромкой музыкой. Официант кивнул ей как знакомой. Мы заказали рыбные деликатесы, креветки и красное вино. Беседовать с Галей было одно удовольствие. Она оказалась веселой и непосредственной, но в то же время умницей – редкое сочетание. Она была непосредственной, но не посредственной.

В ходе застольной беседы я выдал такую сентенцию: «Бери меньше, чем хочешь, а отдавай больше, чем можешь, и будешь счастлив». Галя прокомментировала: «Счастье – маленькая жемчужинка в океане бедствий. Мы всегда чего-то хотим, но не всегда можем уразуметь, чего именно». «Чего хочет женщина, того вместе с нею хочет вся Вселенная. В наших силах начать любое дело, но закончить его придется так, как захочет Его Величество Случай», – философствовал я. Галя многозначительно улыбнулась: «Мое от меня не уйдет, а что уйдет – то не мое». Я пошутил: «Если женщине нужен любовник, она найдет его даже на необитаемом острове». Галя не нашлась что сходу ответить и рассказала анекдот. Фабула сводилась к тому, что когда в Думе начали разработку закона о сексе, то захотели согласовать этот вопрос с министерством внешних сношений, министерством внутренних дел и министерством культуры и спорта, в результате чего между Думой и министерствами завязался долгий спор, о том, допустимо ли в законе использовать слово «член» в его фигуральном значении; но тут Президент, будучи под мухой, показал всем свой член в натуральную величину, закрыл дискуссию и издал Указ о выпуске отечественных презервативов под названиями «Прощай, девственность!» и «Слава труду!». Анекдот был смешной, но мне было не весело: не люблю, когда женщины начинают сильно пошлить.

Увидев, что я помрачнел, Галя спросила: «Викентий, ты чего скис? Анекдот не понравился?». – «Да как тебе сказать… Разве жизнь сводится только к сексу? Конечно, жить без секса – печально; но жить для него – смешно». Галя посмотрела на меня пристально и произнесла значительно: «Я думаю, у тебя колоссальный сексуальный потенциал». Я хотел было пошутить: «Хочешь взглянуть на потенциал?». Но передумал. И так какой-то пошлый разговор получился. Я расплатился с официантом и проводил Галю до остановки. Моя спутница зашла в автобус, я за ней. Она села, я сел рядом. «Сейчас автобус поедет», – сказала Галя, взглянув на часы. «Хорошо», – кивнул я. «Тебе не нужно со мной ехать», – объяснила она.

Через три дня Галя написала: «Викентий! Ты – алмаз, но совсем не думаешь об оправе. Одеваешься как бомж и живешь как бездомный пес. Катишься вниз, одурманиваясь работой и алкоголем. Ты пропадаешь. Я, как психолог и экстрасенс хочу тебе помочь». Я написал шутливый ответ: «Кому не поможет экстрасенс, тому поможет экстрасекс. Каждый человек должен иметь своего психолога, а каждый психолог должен иметь своего психиатра. Позволь также заметить, что безделье погубило больше мужчин, чем алкоголь; алкоголь – больше чем сигареты; а женщины – больше, чем безделье, алкоголь и сигареты вместе взятые. Не зря говорят: деньги лучше, чем ничего; сигареты лучше денег; вино лучше сигарет; покер лучше вина; женщина лучше покера; лучше женщины есть только одно: ничего». Галина обиделась и на время умолкла.

Через месяц она написала письмо, смысл которого был в том, что желала бы продолжить общение. Но мне этого не хотелось. Еще через полгода Галя сделала последнюю попытку: прислала письмо инкогнито и фотку 15-летней давности. Но я легко ее распознал. Тогда она написала, что хотела бы дружить. На это я брякнул грубовато: «Дружба между мужчиной и женщиной без любви невозможна, а при любви не нужна. Дружба бывает лишь в двух случаях: если она его жена или если он евнух». Она резюмировала: «Что ж, Викентий, нет человека более несчастного, чем тот, кто даже не сделал попытки стать счастливым». Я ответил: «Ожидание счастья – вот источник недовольства жизнью».

Вскоре мне приснился вот какой сон. Как будто приезжаю на конференцию в некий городок, выхожу на железнодорожной станции и начинаю искать гостиницу. Но никто не знает, где она. Вечереет. Вижу идущую навстречу красивую девушку, чем-то похожую на Галину. Спрашиваю про гостиницу. Она говорит: «Это, кажется, недалеко от моего дома». Мы долго идем туда. Рядом с этой девушкой мне светло и радостно. Приходим на улицу Ольховскую. Но оказывается, что там нет никакой гостиницы. А уже темно, деваться мне некуда. Она приглашает переночевать. Постелила мне в коридоре на раскладушке. Я долго ворочаюсь. Она сначала тоже не спит. Лежит и думает, что теперь у нее всё будет хорошо: выйдет замуж и родит ребеночка. Она засыпает в мечтах, счастливая. Я просыпаюсь рано утром (из сна в сон!) и через полураскрытую дверь вижу ее округлившийся живот. И всё понимаю. Мне становится немножко смешно и грустно. Тихо встаю и ухожу. Очень жизненный сон.

Алиса. Секс без причины

Есть женщины, которые хотят выйти замуж по любви; есть женщины, которые хотят выйти замуж за хорошего человека; есть женщины, которые просто хотят выйти замуж; и, наконец, есть женщины, которые хотят. Как потом выяснилось, Алиса подходила под последнюю категорию.

Наша переписка была веселой и короткой. В первом письме Алиса сообщила, что в выходные поедет к маме, чтобы та ее «пожалела и почесала за ушком», а то настроение собачье. Я тут же придумал афоризм: «Если хочешь гавкнуть, почеши за ухом». И предложил свои услуги в качестве «жалельщика-чесальщика» и защитника. О чем бы ни говорила женщина, это почти всегда стон о своей судьбе. О чем бы ни говорил мужчина, это почти всегда песнь о своей победе. Мужчины существуют на свете для того, чтобы побеждать, а женщины – чтобы любить тех, кто побеждает. Алиса ответила круто: «Секс без причины – радость для дивчины». Я шутливо парировал: «Секс без причины – признак дурачины». На это Алиса отреагировала так: «Если человек устоял перед женщиной, значит, это не мужчина. Тот не мужчина, кому не нужно женское тело». «Та не женщина, которой не нужна мужская душа», – философски отметил я и добавил парафраз: «Природа сказала мужчине: будь сильным, если можешь, мудрым – если хочешь, но любить женщин ты должен непременно». Алиса написала, что передумала ехать к маме и готова встретиться.

Она оказалась аппетитной шатенкой с правильными чертами лица и русалочьими глазами. Она была заметно моложе Гали. Мы пошли по весенней Тверской в сторону Красной площади. «Очень душно и страшно сыро, ужасная погода!», – вымолвила Алиса и закашлялась. «Все любят ругать погоду, поскольку погода безответна», – прокомментировал я и дал ей ментоловую конфету. Она сняла кожаную курточку и попросила подержать, а то жарко. Потом предложила: «Пойдем кирнем по пивку». Я немного удивился, но с удовольствием согласился, поскольку от холодного пива (в умеренных дозах) становлюсь счастливым. Мы забрались в пивнушку, сели за столик и заказали импортное пиво и орешки. Пиво было хорошее, но слабоватое, приятное на вкус, но всего четыре градуса. Выпив по кружке, мы взяли еще по одной, но теперь родную «Балтику» покрепче. Холодные кружки запотели. «Кайф!», – вымолвила Алиса, допивая вторую. «Три вещи составляют круг блаженства: горячая работа, теплая женщина, холодное пиво», – изрек я. Алиса вытащила из сумочки пачку сигарет и закурила. «Ты могла бы не курить?», – спросил я. «Ты не переносишь дым?». – «Да нет, я как раз обожаю запах сигарет, хотя давно не курю. У заядлого курильщика в легких скапливается с годами столько дыма, что они становятся черными, как уголь. Не хочу, чтобы такое случилось с тобой». «Ну, со мной ничего такого случиться не может», – упрямо возразила Алиса и, докурив сигарету, тут же засмолила следующую, положив пачку на стол. Я отодвинул пачку на край. Алиса придвинула ее к себе. Я забрал пачку. Алиса не на шутку рассердилась: «Если хочу курить, лучше не мешай!». «Ладно, кури на здоровье», – согласился я примирительно. Мне не понравилось это ее упрямство. Часто упрямство – всего лишь мелочное упорство.

«А кроме пива ты еще что-нибудь употребляешь?», – спросила Алиса. – «Вино». – «А коньяк? Водку?». – «Коньяк и водку редко. Лучше уж спирт». Алиса удивилась: «Чистый спирт? Не разведенный?». – «Могу чистого рюмку-две, зимой, когда замерз; а вообще-то люблю по-другому: смешивать спирт и красное вино или спирт и пиво». Алиса, закуривая новую сигарету, согласилась: «Так тоже нормально. А то я подумала, что ты трезвенник. Если человек не любит коньяк, то должен любить водку; если не любит водку, то должен любить вино; если не любит вино, то должен любить пиво; а если и пиво не любит то, вероятно, он робот. Ты не робот?». «Я немного робот на работе: трудоголик». «Трудоголик – смертный робот», – усмехнулась моя собеседница и закашлялась.

Выяснилось, что у нее астма, с которой она борется оригинальным способом – сигаретным дымом. Я рассказал ей, что от астмы надо избавляться по-другому: устранить причины; и что я еще недавно был жуткий астматик. Общая болезнь внезапно сблизила нас. Докурив очередную сигарету и взяв следующую, она с улыбкой заявила: «Мне нравится с тобой общаться. Ты забавный». – «И мне нравится: ты красивая и независимая. А чем ты по жизни занимаешься?» – «В рабочее время я журналист, а в свободное – свободная женщина». – «Что значит свободная?». – «То и значит: в данный момент абсолютно ни от кого не завишу. А вообще-то была замужем трижды». Эта информация меня огорошила. Конечно, идя на свидание, я понимал, что Алиса не девочка, но три мужа – это уже перебор. «Извини, а почему – три?», – полюбопытствовал я. «Потому что каждый был заср@нец», – ответствовала Алиса, пуская изо рта струйку дыма. И рассказала о том, какой замечательной она была женой все три раза. В своих откровениях женщина всегда старается приукрасить свое прошлое (а мужчина – будущее). Женщина выходит замуж первый раз потому, что ей хочется быть любимой; во второй – потому, что ей хочется любить; в третий – потому, что ей уже всё равно. На самом-то деле для полного счастья женщинам следовало бы выходить замуж за телефонный аппарат: всегда под рукой, безотказен, сексуален.

Алиса загасила сигарету и изрекла: «Вы, мужчины, агрессивны по своей природе. Отсюда все беды в семье и мировые катаклизмы. Один мужчина создает проблему, двое драку, трое кабак, а четверо уголовную банду. Всех мужиков надо кастрировать». – «Зачем же так жестоко? Достаточно просто регулировать пол новорожденных. Наука это делать может. Только если не будет мужчин, тогда не будет ни наук, ни искусств, ни любви. И женщины сдохнут от скуки». Она возразила: «Плевать! Зато не будет ни насилия, ни агрессии, ни войн, ни несчастных семей». Потом спросила: «Почему мужчины охотно идут на войну?». «Чтобы избежать семейных баталий», – нашелся я и, в свою очередь, задал вопрос: «А как женщины будут без мужчин размножаться? Искусственным оплодотворением?». Она усмехнулась: «Можно оставить скольких-то самцов для расплода, но держать их в вольерах или на привязи». Я засмеялся: «Не хочу ни в клетку, ни на поводок!». «Мало ли что ты хочешь. Важно – что ты можешь», – подчеркнула собеседница. «Я многое могу», – храбренько напыжился я, но в собственном тоне почувствовал некоторое самосомнение. Как известно, мужчина, пытающийся убедить женщину в том, что он «мужчина хоть куда», хочет с ее помощью развеять свои сомнения на этот счет.

Алиса помолчала и произнесла мрачно: «Мужчины – самцы человекообразных приматов, склонных к насилию, самолюбованию, безделью и алкоголизму». «А женщины – самки, рождающие этих приматов», – парировал я. «В каждом мужчине сидит мальчонка, который не наигрался с девочками», – заявила собеседница. «А каждой женщине сидит девочка, которая не наигралась в куклы», – пошутил я и бегло взглянул на часы.

До отправления последнего автобуса на Биогавань оставался всего час. Мы допили по четвертой кружке (Алиса пила наравне со мной). «Извини, нам пора закругляться, а то опоздаю на последний рейс», – сказал я. «Подожди немного», – попросила Алиса и направилась в туалет. Я пошел тоже, но под букву «М». Это был не туалет, а сортир. Туалет и сортир пахнут по-разному. Не зря говорят, что русские туалеты не считались бы самыми грязными в мире, если б они имелись, например, в Индии.

Я вернулся за столик. Она явилась через 20 минут. На автобус уже было не успеть. Придется добираться в Биогавань на такси. Мы вышли из пивнушки. «Ты опоздал на свой автобус. Поехали ко мне», – ни капли не смущаясь предложила Алиса. Мне такая резвость не понравилось. Я осознал, что она задержалась специально и что для нее вечер со мной – просто один из обычных вечеров подобного рода. Разум подсказывал, что нужно уклониться. Но чувство возможной близости с красивой женщиной победило. Сколько бы ни спорили меж собой разум и чувство, у последнего всегда находится решающий аргумент: «Я так хочу!». «Поехали», – кивнул я и шагнул к метро. «Только не на метро! Я к этому не привыкла», – остановила она меня. Я поймал такси, и через полчаса мы были у нее дома.

Назвать это место домом можно было только с большой натяжкой. Маленькая заставленная мебелью комната с обшарпанными обоями. Ворох одежды – горой на диване. Куча грязной посуды на неприбранном столе. Замусоренный пыльный пол. Трещины и пятна на потолке. Я не эстет, но такой вид жилья Алисы произвел на меня угнетающее впечатление. Она тем временем включила старенький компьютер и попросила меня располагаться где-нибудь, подождать пять минут. С оживленным видом постукивая по клавиатуре, стала писать ответы на корреспонденцию. Я подумал с грустью: «Новых и новых партнеров ищет тот, кто никак не может найти себя». Интернет позволяет знакомиться быстро: щелкнул по кнопочке – познакомился. Но в этом и опасность: в любой момент партнер, щелкнув кнопочку, ускользает к новой цели. Что легко пришло, то легко и уйдет.

Мне стало неприятно, что она прямо при мне назначает свидание другим ухажерам (в этом не было сомнений). Через полчаса Алиса, наконец, закончила и воскликнула: «Ой! Уже полночь! Пора спать. Я постелю тебе на диване, а себе в каморке». И стала разгребать с дивана куртки, юбки и нижнее белье, но вдруг остановилась и спросила: «Викентий, ты наверно хочешь есть?». «Да нет», – протянул я полусонно. «Полежи пока на тахте в каморке. Почитай книжку», – скомандовала она. Я зашел в комнатушку без окон и, отодвинув неубранную постель, прилег с краю. Алиса долго не появлялась. Я слышал, как она ходит по комнате и чем-то гремит. Потом зашла и села рядом. «Там с дивана пришлось много убирать. А вообще-то спи здесь», – решила она. «Ладно», – кивнул я. Она посидела с минуту. Потом взяла в руки книжку, прилегла рядом и спросила: «Можно я положу голову на твое мужественное плечо?». Что я мог ответить? Всё увиденное и понятое вселило в меня тоску. Стало ужасно жаль Алису – прокуренную, простуженную, одинокую, неприкаянную, трижды брошенную, несчастную бабу. При этом я остро чувствовал, что рядом лежит женщина… Чувственность – когтистый кролик.

Было ощущение, что целуюсь с пепельницей. Еще от Алисы пахло потом и дезодорантом от пота. «Держи мои руки, а то спину тебе расцарапаю», – в волнении попросила она… Когда всё кончилось, она радостно засмеялась: «Ой, ты правда мужик. Не обманул!». И тут же закашлялась. Закурила. Прошептала: «Если ты меня бросишь, вскрою себе вены». «Что?!», – обомлел я. «Шутка», – усмехнулась она и мрачно добавила: «Мальчик выпрашивает игрушку, жадно получает ее, недолго забавляется и тут же забывает о ней или ломает и начинает искать новую игрушку. Точно также многие мужчины поступают с женщинами».

Возникло ощущение тягостной пустоты. Как будто мою душу вывернули, а тело выпотрошили. Наутро, когда она еще спала, я попытался уйти по-английски. Я был уже на выходе из подъезда, когда услышал как Алиса вышла на лестничную площадку и что-то крикнула вслед. Я не разобрал, но не стал возвращаться. Меня мутило.

Чем легкомысленней знакомство, тем тяжелей последствия. Через пару недель я ощутил, что свидание со «свободной женщиной» не прошло бесследно. Пришлось идти к врачу… Когда кто-нибудь начнет восхвалять свободную любовь, ответствуй ему: «Такую бы любовь – врагам нашим!». Гулящая женщина – официантка, угощающая тремя блюдами: вином опьянения, приправой наслаждения и пойлом омерзения. Человек! Если хочешь быть счастливый, не гуляй как мерин сивый.

Катя. Спасательный круг

Несколько лет назад я создал в интернете сайт «Мысли», на котором разместил афоризмы из своих сборников, а также собственные фразочки. Сайт оказался востребованным: 7000 обращений в месяц. Я стал получать много писем: от обычных читателей, афористов, редакторов, графоманов. Большинство хвалило сайт. Иногда были дельные замечания. Но что примечательно: среди тех, кто мне писал, практически не было женщин. За всё время их было всего пятеро. Думаю, что особенно ранимой для прекрасного пола на сайте оказалась страничка «Женщина». Там шутливых фраз было с избытком. А поскольку изречения придумывают в основном мужчины, то… сами понимаете. Женщина, читающая забавные афоризмы про женщин, чувствует, вероятно, то же самое, что еврей, читающий «Майн Кампф».

Когда я впервые получил отзыв от читательницы, то был заинтригован: кто же это такая – восторженно отозвавшаяся о сайте и приславшая мне в подарок полсотни замечательных афоризмов разных авторов? Выяснилось, что она кандидат наук, сотрудница физфака МГУ, более того, что занимается близкой наукой: действием света на макромолекулы.

Мы встретились. Она оказалось высокой молодой женщиной в черных брюках и белом свитере на стройном теле. Короткая стрижка и отсутствие украшений, побрякушек, колец и помады дополняли ощущение некоторой мальчишестости ее облика. Мы мгновенно нашли общий язык, говорили про науку, книги, музыку. Я влюбился в нее при первой же встрече. Она, как казалось, была близка к взаимности. Любовь – спасательный круг для двоих в море тонущих одиночеств. Когда начинаешь тонуть, то спастись можно, представив себе, что просто ныряешь.

Ее звали Катя. Мы встречались в центре столицы и бродили по загогулистым московским улочкам. Она была умница и, кроме того, сдержана, аккуратна и точна. Она была одинока, как это бывает у слишком правильных людей. Одинокая женщина подобна Антарктиде: такая же далекая, холодная и покинутая. Казалось, сама судьба предназначила нас друг другу. Как оказалось потом, судьба вполне искренна с нами в беде и не совсем искренна в счастье. Судьбе стыдно не бывает.

Катя захотела сходить со мной на рок-оперу. От подобного мероприятия я увернулся, сославшись на отсутствие музыкального слуха. Известно, что мужчина с энтузиазмом рисует, ваяет или играет роль, но в музей или театр без особой причины не пойдет, а уж на оперу или балет позволит себя затащить только той, которую хочет затащить в постель. Катя мне в этом смысле авансов не давала. В конце-концов решено было пойти в театр. Сейчас я понимаю, что на самом-то деле театры, кино и музеи это всё для женщин чепуха. Букет цветов, бутылка шампанского, сальный комплимент – и вы в постели.

В Сатире состоялась премьера «Семья Конвей». Зал был полупустой. Спектакль был откровенно сырой, слабый. Актеры оживленно что-то вещали фальшивыми голосами. Но идея пьесы всё равно достигала зрителей. Она сводилась к тому, что действия людей обычно похожи на тараканьи бега: та же энергия, суетливость и нулевой результат. В первом акте молодящаяся женщина, веселая и жизнерадостная, окружена любимыми детьми и влюбленными поклонниками. Во втором акте – она же по прошествии 20 лет – старуха, неряшливая и сварливая, с костылем, недовольно брюзжит на противных взрослых детей-неудачников. Вот что делает время с женщинами. Девушка подобна розе, женщина – букету роз, старуха – колючему сухому стеблю без лепестков. В третьем акте – всё как в первом, потому что, оказывается, то, что было во втором, просто пригрезилось одной из дочерей. И эта девушка задает другим такие вопросы: «Неужели мы доживем когда-нибудь до такого ужаса, что будем ненавидеть весь мир и друг друга? Неужто наши жизни пройдут зря, в глупых развлечениях, суете и никчемных интригах? Разве не понятно, что процветание начинается с трудовых будней, а загнивание с карнавалов?». Но никто ее не слушает. Все поглощены развлекухой и игрой в шарады. Ничегонеделание: для дураков – предел счастья (для умных – начало несчастья). В безделье жизнь идет медленно, но проходит быстро. Безделье – труднейшее занятие; попробуйте целыми днями совсем ничего не делать; ничего не выйдет.

Публика аплодировала не актерам, а драматургу. После спектакля я проводил Катю домой. Она снимала маленькую квартирку у черта на куличках. Комната была чистая и уютная. На стенах висели фотографии мамы и старшей сестры: хорошие лица, простая одежда, усталые позы, рабочие руки донецких шахтерских жен. Представляю, как они гордились своей Катей, пробившейся к новой жизни в огромной Москве.

Катя пожарила котлеты, накрыла стол и выставила литровую бутыль уже початого вермута. Я стал разливать вермут по рюмкам, но Катя запротестовала: «Не нужно полную, я не пью». «Правильно. – кивнул я, – Алкоголь это такая штука, которая мужчину делает мужчиной, а женщину не женщиной». Я выпил рюмку, потом вторую, затем третью. Катя вермут только пригубила. Она задумчиво ковыряла котлету и деликатно, но настойчиво, выспрашивала меня о прошлой личной жизни. Я рассказывал всё подряд, оживляясь с каждой рюмкой всё сильнее. Не зря говорят, что мужчина выпивает и оживает, а женщина выпивает – и только. Катя становилась всё грустнее. Узнав, что я женат (тогда еще не был разводе) и что у меня куча детей, она окаменела. Тут я осознал, что дал маху и что выгляжу в ее глазах полным дерьмом. Оправдываться я по гордости не стал, зато с горя приналег на вермут. Вскоре допил всё до донышка и потянулся к Кате. Она не шелохнулась. «Катя. Я люблю тебя», – произнес я. Это было правдой. И это чувство было вовсе не от вермута. Все прошедшие три недели, которые мы с Катей были то вместе, то врозь, в моей душе царили нежность и радость. А сейчас Катя была как ледяная. Я для нее словно перестал существовать. Она бесстрастным тоном изрекла: «Мужчина клянется в вечной любви… на ближайшие дни. Давай, Кеша, будем просто дружить». Когда женщина на признание в любви отвечает «давай дружить», это означает одно из двух: либо «пошли в постель», либо «пошел на фиг!». Я понял ее именно во втором смысле. Стало так безысходно, что нет слов, чтобы передать это состояние. В голове мелькнула фразочка: «Вот фортуна шутит снова; что-то мне совсем хреново». Голова у меня помутилась, дыхание перехватило; шагнул к полуоткрытому окну…

И очнулся на полу. Катя веником собирала осколки цветочного горшка, который я зацепил с подоконника, когда падал. «Ты такой тяжелый! Не смогла тебя поднять», – извиняющимся тоном сказала она. «Ничего, мне тут хорошо», – попытался я шутить. «Тебе уже лучше?», – спросила она. «Да, хорошо, даже отлично. Просто перепсиховал. Никогда не думал, что я такой псих!», – ответствовал я жизнерадостно. «Пить надо меньше!», – укоризненно покачала она головой. «Да нет, это не от выпивки. Видишь: я совсем трезвый», – возразил я, вставая и одевая куртку. «Ты куда это!? Ночь ведь!», – воскликнула она и начала стелить постель. Я нерешительно замер у двери. Катя невозмутимо спросила: «У тебя есть презерватив?».

Снегурочка и утюг

Любой нормальный мужчина – как утюг: сначала быстро распаляется, а потом так же быстро остывает. Когда раскаленный утюг падает на ледяную Снегурочку, он остывает мгновенно, а Снегурочка остается холодной. Примерно то же самое произошло у нас с Катей. Любить холодную женщину – всё равно как свистеть на морозе. Ледяное сердце от тепла не тает как сосулька. Не зря говорят, что у женщины есть две руки, две ноги, два уха, два глаза, две ноздри, две груди… – всего по два, чтобы быть вдвое надежней, но сердце – всего одно, чтобы любить только один раз. Я почувствовал, что Катя приберегла этот самый «раз» для другого раза.

Амур стреляет только в те сердца, которые открыты на ладони (в закрытые стреляет дьявол). Грубо говоря, у нас всё случилось как в недетской сказке: «Целовал ее царевич и в лоб, и в щечки, и в уста, целовал, целовал, а она, оказалось, действительно мертвая!». Большего позора в постели, чем в ту ночь, у меня в жизни не было и, надеюсь, не будет. Даже теперь, при одном только воспоминании, уши начинают пылать. Как говорится, морковь краснеет по своей причине, человек по своей.

Утром Катя заявила строго: «Кеша, мне нужно побыть одной». – «Да, конечно. Ты права. Как говорится, если сделаешь всё сегодня, то зачем тебе завтра?». Мы говорили друг другу «ты», а хотелось говорить «Вы». Подлинное «ты» между мужчиной и женщиной возникает под утро далеко не всегда. Я оделся и ушел как побитый пес. Счастье – воздушный шар, радующий глаз на малой высоте и лопающийся на большой.

Через два дня я получил от Кати сообщение. Она извинялась и просила приехать. Я ответил, что, не смотря на чувства к ней, не хочу наступать на те же грабли и что готов пойти вместе в кафе, театр, музей, но только не в совместную жизнь. Она попыталась меня переубедить. Я возразил: «Ты безнадежно замороженная. Моим чувством можно было бы растопить дюжину снегурочек, но не тебя. Давай расстанемся, пока мы оба не заиндевели». Катя прислала длинное письмо, пытаясь меня образумить. Но, движимый стыдом, гордостью и горем уязвленного самца, я решил идти в своей глупости до конца и поэтому ответил грубо: «Мужчина может осчастливить женщину разными способами: комплиментами, женитьбой, детьми, подарками, деньгами, но женщина мужчину – лишь одним-единственным…». Вот так. Сам обрубил возможность счастья. А потом долго сожалел. Кто принимает решение скоропалительно, тот угрызается длительно.

Когда мужчина влюбляется, он становится беззащитным, а когда теряет любовь, то становится опустошенным. Было такое самочувствие, как будто меня трактор переехал. Я стал думать, что большинство женщин – однолюбки: любят только себя. И не нужно от них ждать искренних чувств.

Однако через несколько дней я, с ощущением альпиниста, провалившегося в пропасть и чудом выбравшегося назад, решил начать новое восхождение к заветной вершине под названием «любовь». Кстати, об альпинистах. Альпинист сначала долго лезет вверх, чтобы сверху увидеть – что там внизу, а потом спускается вниз, чтобы взглянуть снизу – что там наверху, где он только что был.

Как найти свою половинку? Задача примерно такая: обнаружить в куче пустышек-моллюсков драгоценную жемчужину. Я снова обратился к сайту Missing Heart. И вдруг – анкета под именем «Grief» (печаль), а вместо девиза – обращение: «Кеша! Я люблю тебя!». А дальше – письмо. Письмо о том, что расставание невыносимо и что нам нужно быть вместе. Письмо заканчивалось так: «Ты только позови меня, мой ироничный умник с грустными глазами!». Я был растроган. Былые чувства всколыхнулись. Но тут же в памяти всплыла обида от того холода, которым она меня обдала в ту ночь, от моего позора и стыда. Хотел было ответить Кате шуткой: «Когда Снегурочка садится на утюг…», но передумал. И всё кончилось ничем.

Щупальца спрута CRDF

Однажды мне поступило предложение от одного американского коллеги подать совместную заявку на грант по использовании люминесценции для изучения взаимодействия противоопухолевого антибиотика актиномицина с ДНК. Поскольку актиномицин не люминесцирует, то Рэнди предложил заменить его люминесцирующим аналогом – аминоактиномицином. Написав проект и заполнив кучу сопроводительных бланков и документов, мы с Рэнди подали заявку в CRDF (Civilian Research and Development Foundation). При подготовке проекта всякой писанины было столько, что на целых два месяца пришлось бросить всю другую работу. Вообще система грантов – странная вещь: деньги платят не за реальную работу, а за красивые обещания. Причем, если у тебя уже были гранты, то шанс получить очередной грант выше, чем, если грантов не было. И если ты «маститый» ученый, имеешь много статей, то тоже шансов гораздо больше. И еще ты обязан правильно заполнить все многочисленные пункты и анкеты, не заблудившись в ворохе опросных бланков и иных витиеватых формах бюрократического крючкотворства. Суть дела и реальный результат остаются как бы в стороне, мало кого интересуя. С помощью конкурсов научных проектов и грантов ученые частенько морочат голову себе и людям, ибо без изрядной выдумки и залихватского вранья не обойтись: проект должен сулить перспективы, от которых захватывает дух, иначе не будет финансирования. У многих ученых почти половина рабочего времени уходит на написание грантов, а другая половина – на отчеты по ним. А работать-то когда?

Гранты CRDF являются совместным детищем скопидомной американской околонаучной правительственной администрации и позорно нищей Российской Академии наук. Образно говоря, CRDF представляет из себя мощного американского спрута, опутавшего щупальцами нашу науку и высасывающего из нее все соки: идеи, методы, разработки, изобретения. В обмен на это спрут ежеквартально предоставляет своей жертве кое-какие деньги на выживание, оборудование и реактивы. Платят российским ученым мизерные суммы, в 10 раз меньше американских зарплат. Для научного госдепартамента США тут обалденная экономия.

Конкуренция за грант CRDF очень жесткая: 11 заявляемых проектов на 1 предоставляемый грант. Каждая заявка тщательно изучается американскими учеными, то есть они задаром получают колоссальный объем свежайшей научной информации. Причем, это не просто информация о полученных ранее результатах. Это еще детали способов получения новых результатов, включая анализ перспектив возможного внедрения. Короче говоря, хитрож@пые (пардон, ну не смог я подобрать тут другого слова!) буржуи эксплуатируют российские мозги и руки на полную катушку, за счет чего обеспечивают себе быстрый научно-технический прогресс.

Хитрость помогает хитрым. Наше безголовое правительство смотрело на этот чудовищный грабеж и разорение страны сквозь пальцы. Только не надо, дорогие мои, осуждать российских ученых за непатриотическое поведение. Родное правительство платило научным сотрудникам такие «убойные» суммы (2–3 тысячи рублей в месяц), что у несчастных головастиков было только три выхода: сдохнуть, переквалифицироваться в торгаши или уехать из страны. Что и происходило повсеместно.

Мне повезло: выиграл грант CRDF, 65 тысяч долларов. Из них 20 % отчислялось американской стороне «за руководство». Рэнди по интернету радостно поздравил меня и тут же предложил распределить деньги российской стороны следующим образом: половину суммы – на командировки в США, четверть – на оборудование и реактивы, а другую четвертушку – на зарплату мне и сотрудникам, а также на накладные расходы. Более того, Рэнди предложил использовать в работе синтезированный им олигонуклеотид, который российская сторона должна закупать у него по цене 1000 долларов за 1 мг. А поскольку для работы потребовалось бы 10 мг, то, значит, мы должны были уплатить американскому коллеге 10 тысяч долларов. На оборудование, компьютеры и реактивы осталось бы всего 2 тысячи. Зарплата в моей группе составила бы всего 100 долларов в месяц на человека. Да еще вся работа должна делаться на нашем оборудовании, на наших площадях и т. п. Для америкашек – полная халява. Прекрасный образчик американской формы сотрудничества!

Изучив правила финансирования CRDF, я написал Рэнди, что считаю нерациональным такое распределение средств и предложил другую бюджетную схему, а также попросил прислать олигонуклеотид на безвозмездной основе. При этом я сослался на правила CRDF. В частности, в одном каком-то из бесчисленных пунктов говорилось, что CRDF будет строго контролировать бережное расходование средств, а в каком-то другом пункте – что никаких товарно-денежных операций между сотрудничающими лабораториями не допускается. Сначала Рэнди уперся. Я тоже уперся. Время шло, а работа не двигалась. Прошло три месяца. Мы с Рэнди должны были подать в CRDF квартальный рапорт о начале работы и заявку на финансирование следующего квартала. Поскольку Рэнди числился руководителем проекта, то он в случае остановки или провала работы должен был получить от CRDF по шее в первую очередь. Короче говоря, Рэнди сдался.

Изучение свойств актиномицина (антибиотика, продуцируемого плесенью актиномицетов) проводилось ранее многими. Трудность была в том, что для опытов с ДНК приходилось брать большие его концентрации, в то время как противоопухолевое действие этого антибиотика на животных и человеке имело место при низких концентрациях, а при высоких наблюдалось токсическое действие, возникали осложнения. Использование люминесцирующего аналога – аминоактиномицина – позволило многократно снизить концентрацию, так как люминесцентный метод в тысячу раз чувствительней, чем другие.

Ася

Когда Ася прислала свою фотку, я разволновался. «Ну вот, – подумал, – наконец-то, нашел!». Договорились о встрече. Приехал и долго ждал ее около метро. Не явилась. Вернулся домой в расстройстве чувств. Какова же было радость, когда назавтра она написала, что ждала меня. Выяснилось, что мы перепутали выходы из метро: я ждал ее у одного выхода, а она меня у другого. Договорились снова.

Она оказалась еще лучше, чем на фото: выразительные карие глаза с восточным разрезом, филигранные черные брови, прямой носик, пухлые алые губки, гладкие черные волосы. Увидев Асю, я подумал, что татаро-монгольское иго не такая уж плохая вещь. Она пристально посмотрела мне в глаза и сказала: «Здравствуйте, Викентий! Извините, что в прошлый раз плохо объяснила, где буду ждать». «Оправдывающийся виновен дважды», – пошутил я и добавил: «Три четверти вины на мне». – «Вы не виноваты» – «Виноват не виноват, а „извини“ не помешает».

После обмена извинениями, мы двинулись по Ленинскому проспекту. День был холодный, ветреный. Мы замерзли и зашли в кафешку. Там было тепло. Мы передумали пить горячий чай и заказали пиво. Я молча цедил холодный напиток маленькими глотками, любовался его пеной и своей спутницей. «Викентий, а сколько Вам лет?», – спросила она. Я отшутился: «Я вступил в такой возраст, когда возраст уже не имеет значения». «А всё же?», – настойчиво спросила Ася. «В папашки Вам не гожусь. Возраст – выдумка стариков. Возраст мужчины определяется тем, как выглядят его гарем», – опять пошутил я. Она улыбнулась: «Зачем это скрывать, ведь Вы не женщина». «Это точно, я не женщина. А мои годы Вы когда-нибудь узнаете из цифр на моем памятнике», – заверил я. Она снова улыбнулась и сказала: «Разве Вам не важно, сколько кому лет? Мне, например, 35». «Вы выглядите на 17», – брякнул я супер-комплимент и весело добавил: «А вообще-то, сколько курице лет, имеет значение только для повара, а петуху наплевать». Ася воскликнула: «Ну почему Вы такой несерьезный?!». «Нет ничего смешнее, чем серьезность несерьезного человека. Для успеха в серьезных делах полезно быть чуточку несерьезным», – пояснил я.

Ася терпеливо вздохнула и задала новый вопрос: «У Вас дети есть?» – «Есть». – «Один?» – «Не один». – «Двое?» – «Вы меня недооцениваете, Асенька». – «Что – трое?!» – «Опять недооцениваете». – «Четверо?!» – «Пятеро. А если прибавить ребенка от первого брака, то шестеро». «У Вас прекрасное чувство юмора!», – рассмеялась она. «Нет, это не у меня, это у Вас прекрасное чувство юмора, ведь смеетесь Вы, а не я». – «У Вас, Викентий, такой серьезный вид, что я готова поверить». – «А что, разве я не похож на мужчину, способного на такие подвиги?». «Похож, похож!», – давясь от смеха и махая руками подтвердила Ася.

Если женщина смеется, не думай что она уже твоя. Эту истину я усвоил, когда пошел Асю как бы провожать. «Ну, всё, дальше я поеду на троллейбусе одна», – вдруг заявила она. «Асенька, мы ведь теперь целый месяц не увидимся: послезавтра в Америку в командировку улетаю». – «Что ж, пишите оттуда письма», – произнесла она таким тоном, что я понял, что она не поверила ни в какую командировку.

Балтимор

Я приехал к Рэнди в Балтимор. Оказалось, что лаборатория в онкологическом отделе Университета оснащена не столь хорошо, как я ожидал. К примеру, люминометр был всего один, да и то не первой свежести. По моей просьбе Рэнди договорился с биофизическим отделом, где имелся прибор для измерения кинетики взаимодействия люминесцентных красителей с макромолекулами. С помощью этого прибора я обнаружил, что актиномицин способен связываться с тем олигонуклеотидом, который синтезировал Рэнди. Более того, оказалось, что этот олигонуклеотид может транспортировать актиномицин к ДНК. Блокируя активные участки ДНК опухолевых клеток, актиномицин убивает эти клетки.

За месяц работы в Балтиморе Рэнди должен был заплатить мне из гранта 1800 долларов. В день моего приезда он на радостях посулил 100 долларов в день. Я сказал «спасибо». Через неделю Рэнди сообщил, что, к сожалению, сможет платить только 50. Вздохнув, я согласился: бюджет не резиновый. По окончании же работы Рэнди выдал мне чек всего на 500 долларов. Эта сумма едва покрыла мои затраты на проживание и питание. Рэнди оказался натуральным жмотом, как многие америкашки.

В Балтиморе я посетил две спектральные лаборатории. Первую возглавлял добродушный толстяк профессор, приветливо принявший меня в своей опустевшей лаборатории. Еще каких-нибудь 5 лет назад у него было немало сотрудников, аппаратуры и грантов, но сейчас не осталось почти ничего. Американское правительство каждый год урезало финансирование. В лаборатории остались только двое: он сам и Дима, тот самый Дима, с которым мы много лет назад познакомились на оптической выставке и который помог мне заполучить уникальный прибор SLM.

Дима провел меня по безлюдным лабораторным помещениям, заваленным старыми приборами, а потом привел к себе и показал самодельный импульсный люминометр, снабженный мощным лазером и позволяющим измерять время жизни ЭВС с точностью 10 пикосекунд. Это был уникальный прибор. Дима пожаловался: «Уже полгода у шефа нет денег, чтобы платить мне зарплату. Пока выручает соседняя лаборатория, но скоро придется уходить. Жаль бросать люминометр: я вложил в него много сил». Дима вручил мне свои публикации, в которых доказывалось, что один светопоглощающий центр белковой молекулы может давать два центра излучения. Этот согласовывалось с моими данными.

Еще я посетил в Балтиморе Институт спектроскопии, руководимый профессором Локовижем. На самом деле «институт» – сильно сказано. Сколько-то лет назад это была мощная структура, в которой имелось много великолепной аппаратуры и работало 15 спецов, поскольку у Локовижа было много грантов. Но времена изменились. В момент моего визита весь «институт» располагался в семи полупустых комнатах, а весь его штат состоял из Локовижа, двух друзей-поляков и трех аспирантов.

Локовиж оказался голубоглазым обаятельным шляхтичем с изящными усиками на красивом холеном лице. Одет с иголочки и аккуратно причесан. Держался он с достоинством, но дружески. Усадил меня в кресло, напоил чаем и преподнес в подарок свою книгу, с дарственной надписью. Это был огромного формата толстенный фолиант на 700 страницах в блестящем твердом переплете, внушавший уважение и благоговение уже всем своим видом, независимо от содержания. Книга являлась капитальным обзором того, что делалось в мире в области биологической люминесценции. В двух местах там были ссылки на парочку моих публикаций. Результаты самого автора были в некоторых местах оригинальными, но по большей части – повторением того, что ранее сделали другие. Я поблагодарил Локовижа за книгу и вручил ему свою небольшую книжечку «Photonics», изданную на собственные средства, на газетной бумаге и в блеклой мягкой обложке (впоследствии книжка была отредактирована западными учеными и переиздана немецким Spring в шикарном виде).

В ходе беседы мы добрались до модели Форстера, которую Локовиж усиленно пропагандировал. Я показал свои данные, свидетельствующие о том, что перенос энергии между молекулами происходит только при контакте. Локовиж начал показывать свои результаты, из которых следовало противоположное. Я указал ему на те моменты, которые он не учел в опытах. Он уклонился от дальнейшего обсуждения своих данных и перевел спор из экспериментальной плоскости в теоретическую. Но тут выяснилось, что мой собеседник не знаком с квантово-механической теорией и, кроме того, не понимает, что при разложении математической функции в степенной ряд первый член ряда является лишь грубым приближением. После короткой баталии Локовиж сдался, сказав в оправдание: «Извините, я по образованию химик, а не физик».

Грамматика

Когда я вернулся из США, то подарил Асе сувенирную авторучку с надписью «Baltimore», после чего она поверила, что я был именно в Балтиморе, а не шлялся где-нибудь. При встрече мы отправились в Коломенское. На Асе было легкое платье, и я с удовлетворением отметил, что в нем она выглядит еще лучше, чем в стильных брюках. Мы купили баночного пива и устроились на лавочке недалеко от церкви, с видом на реку.

«Ну, как там на Западе?», – спросила Ася. «На Западе не принято каждый день здороваться за руку, но принято мыть руки после туалета; а у нас наоборот», – шутливо ответил я. «Нет, я серьезно спрашиваю! Вам не хотелось бы там остаться? Многие ученые уезжают отсюда, живут в Америке припеваючи и находят там вторую родину». – «Два моих приятеля живут в Америке давно и всем довольны, но не чувствуют ее своей родиной. Родина не то место, где человек живет комфортно, а то, где ему хочется жить и умереть». Ася спросила: «А сами американцы Вам понравились?». «Мне понравились американки, а не американцы», – плоско пошутил я. «И много их было?». – «Нет, не много, штук сто. Но вся сотня не сравнится с Вами одной». Ася сдержанно улыбнулась и задала новый вопрос: «Американцы не слишком высокомерны?». – «Держатся они вежливо, но чуть что – молниеносная защитная реакция или нападение. Американский стиль. Кстати, язык народа – его характер; американцы пишут „Я“ с большой буквы, а „вы“ с маленькой; а мы наоборот: „я“, но – „Вы“».

Ася, лингвист и переводчик по образованию и профессии, согласно кивнула: «Да, по языку о народе можно многое сказать». «В русском языке слово „любовь“ не используется во множественном числе; этим мы постулируем единственность любви и протестуем против „любвей“», – привел я пример. Ася снова кивнула и заметила: «Русский язык отличен и от западноевропейских языков, и от восточных. Он формировался в течение веков как совершенно отдельный». Я добавил лекторским тоном: «Кирилл и Мефодий выполнили царский заказ. Русь получила новую письменность. Правящая верхушка в лице царя и бояр обрела самостоятельность под знаменами своей религии и письменности. Это выделило Русь как государство, но надолго отделило ее от западноевропейской цивилизации». «Но нельзя же было жить вообще без письменности», – возразила Ася. «А кто Вам сказал, что до Кирилла и Мефодия на Руси не было письменности? Раскопки, датируемые X–XI веками, ясно показывают: на бытовых вещах, посуде, оружии – везде есть слоговые „чарторезы“. Более того, пользуясь чарторезами, лингвисты смогли расшифровать знаменитый фестский диск, найденный на Крите и относящийся к XVI веку до нашей эры». «И что же там было написано?», – заинтересовалась Ася. «Рысиюния чарует очи. Никуда от нее не денешься. Где ж вы, русичи, в кудрях шлемы? Не здесь, но будем еще мы», – процитировал я по памяти. Ася воскликнула с сомнением: «Не может быть! Сказки!». Я усмехнулся: «Сказки – это истории для детей, а история – это сказки для взрослых».

«Откуда у Вас такой интерес к русскому языку?», – спросила Ася. «Рассказать?». – «Расскажите». – «Моя младшая дочь в школе хорошо училась по математике, но очень плохо по русскому языку: сплошные двойки-тройки. Она делала по 10–15 ошибок на странице! Причем, старательно выучивала правила. Но каждый раз применяла их не к месту или вообще забывала о них. С поразительным постоянством совершала одни и те же ошибки; писала „элексир“ вместо „эликсир“, „чуство“ вместо „чувство“, „сучность“ вместо „сущность“». Ася улыбнулась. Я продолжил: «Отправил дочку к репетиторам – никакого проку. Тогда взялся за нее сам. Но сколько ни занимался с ней – без толку. И я поразился, сколь нехороши школьные учебники: никакой логики, куча грамматических терминов, масса несуразных правил и нагромождение скучнейших упражнений. Сравнивая живой русский язык с жуткими „правилами“, я дивился красоте первого и архаичности вторых. Читая некоторые правила, я, взрослый человек, много читающий и пишущий, частенько не мог понять: в чем суть данного правила и почему оно так по-идиотски сформулировано? И поэтому – что можно требовать от ребенка? Чего доброго, школьник рехнуться может от нынешней грамматики. Запутанная грамматика – творение амбициозных и неумных горе-профессоров – наводит на школьников скуку и тоску. Нынешние учебники по русскому языку почти ничему реально не обучают. Не случайно среди старшеклассников едва ли 10 % пишут грамотно; остальные – как придется. В куче сложнейших правил запутываются учителя и пропадают ученики». Ася поторопила: «И что дальше?». Я пояснил: «Детям нужны новые учебники, а не захламленные, как чердаки, заваленные рухлядью и ненужным. Нужна реформа языка». Ася отметила: «Много бывало реформ в российской грамматике, но – ни одной толковой. Можно ли на самом деле тут сделать что-нибудь?». Я оживленно-лекторски продолжил: «Залогом успешного усвоения правил, исключений и примеров должна являться ассоциативная форма обучения. Для этого нужно использовать яркие краткие образы, имеющие жесткую внутреннюю логику. Этому в полной мере удовлетворяют афоризмы. Поэтому я сел и написал учебник, основанный на нескучных афоризмах и пословицах». «И что потом?», – с интересом спросила Ася. «Потом издал этот учебник за свой счет тиражом 10 тысяч экземпляров. И он пользовался успехом в школах. Недавно его переиздали под названием „Грамматика“». «А дочка воспользовалась Вашим учебником и стала писать грамотно?», – подсказала, засмеявшись, Ася. «Не совсем так. Нашлась одна учительница, которая за три месяца сделала дочку более-менее грамотной. Как она этого добилась, не понимаю, так как учебник я издал позже». – «Значит, дело не в учебниках!», – заметила Ася. «Я бы сказал – не только в учебниках. Но и в учебниках тоже». Ася кивнула: «Вы правы, что важны ассоциации. Когда я учила английский, то новые слова лучше запоминались, если ассоциировались с известным. Например, как запомнить слово dream (сон, сниться)? Нужно уловить, что это слово похоже на близкое по смыслу – дремота, дремать».

Мы допили пиво и двинулись к церкви. «Как красиво умели раньше строить!», – восхитилась Ася, любуясь храмом. «Вообще-то он в татарском стиле», – ехидно заметил я. «Во мне половина татарской крови, – отреагировала Ася, – но я русская». Я кивнул: «Конечно. Русский – тот, кто не ежится, услышав слова: „великая Россия“». Мы погуляли по парку и расстались в метро, договорившись встретиться в выходные.

И тут я совершил роковую ошибку: решил проверить, на сколько серьезно относится Ася к нашему знакомству. Обычно по жизни никогда никому никаких проверочек «на вшивость» не устраиваю. Это делает сама жизнь. Но в отношении Аси мне вдруг подумалось, что она может снова заглянуть на Missing Heart, если еще не решила остановиться на мне, а хочет продолжать поиски. Интернет – наркотик. Многие женщины, начав знакомиться с мужчинами через интернет, уже не могут остановиться. Без интернета – жизнь ли это? Им всё время нужен допинг комплиментов, ресторанов и вечеров при свечах. Я совершил провокацию: вывесил свою анкету на сайте. В тот же день получил от Аси коротенькое письмо, что она передумала. Я понял, что «попал в десятку». Но спустя некоторое время пришла мысль, что вдруг Ася решила зайти на Missing Heart как раз с целью проверить меня? Вдруг я перемудрил? Тогда сам виноват.

США. Общее впечатление

Судя по голливудским фильмам, население Америки сплошь состоит из гангстеров и проституток; и, похоже, что это не далеко от истины. Во всяком случае, именно эта мысль пришла там мне в голову (а куда ж еще она могла прийти?). Вообще Америка оставила во мне грустное впечатление. Население там гораздо примитивней, чем в Европе. Все интересы: нахапать долларов, нажраться гамбургеров, напиться пива, сходить на бейсбол, поиграть в рулетку, поглазеть на стриптиз и оттянуться часок с какой-нибудь потаскушкой подешевле. Процветающий дебилизм. Американская «святая троица»: доллар, жратва, секс.

Америка – счастливая страна несчастных людей. Из-за неправильного питания, малоподвижного образа жизни, психологических стрессов и злоупотребления стимуляторами и лекарствами большинство населения имеет серьезные проблемы со здоровьем. Половина американцев страдает избыточным весом. Разрастается жировая прослойка тупоголовозадых особей. Сначала америкашки тратят свое время и силы на то, чтобы заработать и купить дорогостоящие машины, экономящие время и силы (комфортный автомобиль, стиральная машина и др.). А потом идут на фитнес и аэробику, тратя массу денег, времени и сил на то, чтобы сбросить жир. Кроме того, в США миллион людей заражен СПИДом. Несколько миллионов наркоманов. Миллион педофилов. 20 % браков – однополые. Ничего не имею против американских наркоманов, педофилов и геев. Чем их будет там больше, тем быстрей Америка протухнет. И рухнет.

Многие американцы очень жадные. Ради скидки в доллар потратят полдня. Жадность – воронка, засасывающая тех, кто не умеет жить. И все разговоры – только о деньгах. Через каждое слово – «доллар», как знак препинания. Чтобы заработать, америкашки готовы на всё. Мерилом труда является доллар, мерилом любви сто долларов, мерилом морали тысяча долларов. Доллары – векселя жадности, жестокости и жульничества. И не ищите в Америке честных женщин. В Америке самые честные женщины те, которые честно говорят: «50 долларов в час».

Государственная машина призвана оберегать интересы людей от интересов человека. Преступность в США в 10 раз выше, чем в Европе. Во многих штатах оружие продается свободно. Поэтому насилие – неотъемлемая часть американской свободы. Армия полицейских неусыпно бдит за порядком. Если бы вдруг не стало полицейских, то американцы бы тут же перестреляли друг друга. В комфортных условиях и на людях американцы очень вежливые. Стиль жизни таков, что хочешь не хочешь, будешь вежливым. При этом, как мы видим по политическим событиям, американская вежливость на другие страны и народы не распространяется.

Высокий уровень жизни в США есть результат ограбления слаборазвитых стран, банковской экспансии и политического пиратства. Американская экономика – сплав виртуозного жульничества в отношении иностранных партнеров и безжалостной эксплуатации эмигрантов, ежегодно вливающихся в сточную канаву американской «свободы». Доллар, как известно, не обеспечен ни золотом, ни товарами, но имеет хождение по всему миру: зеленые бумажки жадно расхватываются папуасами разных стран в обмен на нефть, золото и мозги.

Америка – винегрет наций. При этом разные народы обычно селятся в разных кварталах. Поскольку негры размножаются успешней, то некоторые города почти сплошь состоят из них. Например, население Балтимора это 80 % черных и 10 % – желтых. Ничего не имею против нацменьшинств, но лишь пока они не становятся большинством. Кстати, еще в середине ХХ века Америка была страной прав и свобод: у негров была свобода быть черными, а у белых было право сажать их за это в тюрьму, причем, даже за то, что негр сел на скамейку рядом с белым.

В американской науке негров очень мало, но не потому, что они глупее; ничуть. А просто потому, что почти невозможно пробиться в престижный колледж или университет из бедных негритянских районов. Среди негров в США много убогих, дебилов, уродов и толстяков, питающихся гамбургерами в Мак-Дональдсах, а духовной пищей – в порносалонах. Никто не виноват, что он негр; но если он глупый, ленивый, жирный негр, то в этом тоже никто не виноват. Конечно, каждый имеет право быть с большим брюхом и жирным задом, но пользоваться этим правом надо с некоторой умеренностью. Брюхо – избалованное дитя неразумного разума.

Нельзя сказать, что в Америке нет ничего хорошего. Кое-что есть. Высокий уровень потребления. Аппетит к работе. Сильная военная и космическая промышленность. Мощная медицина. Неплохая наука. Охраняемая природа. Голливуд. Вот, пожалуй, и всё. И есть много хороших людей. Но все-таки страна – поганая.

Управляют Америкой две силы: буржуи и те, которые хотят стать буржуями. Первые называют себя республиканцами, а вторые демократами. Республиканцы и демократы это держава и скипетр в цепких руках ловкого «дядюшки Сэма». Типичный американский политик это гибрид хитрой лисы, наглого шакала, трусливого страуса и толстокожего носорога. Вообще почти любой «государственный деятель» это просто бездельник за государственный счет.

Светлана. Цветок увял

Прочитав анкету Светланы и увидев фотку, я почувствовал, что это шанс. В Светлане яркая внешность и внутренняя эмоциональность гармонично сочетались с деликатностью и скромностью. Когда мы встретились на Ленгорах (уже переименованных в Воробьевы горы, в честь воробьев), сразу возникло взаимопонимание. Внешне Светлана походила на Эсмеральду из старого французского фильма «Собор Парижской Богоматери». Она была невысокая, ладно скроенная брюнетка. Когда сняла солнцезащитные очки, у нее оказались красивые темно-карие глаза, но почему-то взгляд был напряженным, тяжелым, не теплым. Вместе с тем, манера общения была легкая, приятная.

Мы спустились по ступенькам вниз к Москва-реке и пошли по набережной. Неожиданно оказалось, что Светлана побывала в командировках в тех же местах, что и я: Сибирь, Урал, Крым, Балтимор, Бостон, Голландия, Париж и прочее, только в иное время. Это обстоятельство ее развеселило: «Каждый раз мы оказывались с Вами, Викентий, либо в одном месте в разное время, либо в одно время в разных местах!». «Сегодня наши пространства пересеклись. А надолго ли – никто не ведает», – обронил я. Она спросила: «Вы верите в настоящую любовь?». – «Любовь – единственная глупость, в которой не хочу раскаиваться». – «У Вас есть чувство юмора». – «Я способен и на другие чувства. Юмор – единственное чувство, делающее жизнь по-настоящему счастливой».

Она сменила тему: «А почему Вы на Западе не остались?». – «Там всё чужое. А Вы?». – «По той же причине. Значит, мы с Вами оба патриоты». Я усмехнулся: «Чувство гражданственности обычно проистекает из повышенного гормонального фона и недостаточной информированности». – «Значит, Вы не патриот?». – «Быть патриотом – выгодное дело: за танковой броней воюют смело». – «Вы всё время шутите». – «А Вы всё время смеетесь». – «Викентий, Вы ведете себя так, как будто Вам всё – трын-трава». – «А Вы, Светлана, смеетесь так, как будто я Вас защекотал». Она снова рассмеялась и глаза ее потеплели. Кратчайший путь к сердцу женщины не страстная любовь, а легкий юмор.

У реки было прохладно. Пройдя немного по набережной, мы решили подняться наверх по тропинке и вернуться к смотровой площадке. В ходе беседы выяснилось, что Светлана работает в финансовой сфере, связанной с западными банками. Я шутливо заметил: «Банкиры – капиталистические вампиры». Она возразила: «Без банковской системы экономика мертва. Сейчас в России частные банки стремительно развиваются». – «Отсюда Вы хотите сделать вывод, что наша экономика обрела независимость и пошла своим курсом?» – «Говорить так это всё равно как если бы сказать, что паром отцепился от канатов и поплыл вперед на всех парусах. Без мировой финансовой системы мы сами вряд ли сможем развиваться». – «Ну, эта песня не нова. Ее по телеку в свое время пел один толстощекий реформатор, который в советские времена был редактором журнала „Коммунист“, а потом стал ярый демонократ и горе-экономист. Перевертыш».

Светлана сменила тему: «У Вас есть дети?». – «Да». – «Один или двое?». – «Шестеро». Она фыркнула: «Я серьезно спрашиваю!». – «А я серьезно отвечаю». Она оценивающе взглянула на меня, пытаясь понять, не подвох ли это. Задав еще пару вопросов, наконец, поверила. Мы сели на скамеечку около смотровой площадки. У Светланы детей не было, только кошка; поэтому в ее глазах я выглядел героем.

Тут у Светы зазвонил мобильник. Поговорив, сказала мне, что ей пора и двинулась к своему зелененькому «вольво», припаркованному рядом. Потом обернулась и крикнула вслед: «Викентий! Давайте я Вас подвезу!». Вернулся и сел рядом на переднее сиденье. Лобовое стекло было в трещинах. «А, это я недавно влепилась», – кивнула Светлана на трещины, завела мотор, быстро рванула с места и поехала на разворот. И тут чуть не врезалась, но успела резко затормозить. Мерседес, ведомый румяным мордоворотным хамом, промчался вплотную (кстати, «мерседес» у «нового русского» не роскошь, а средство, стимулирующее мыслительный процесс). «Ух!», – испуганным голосом воскликнула моя водительница. «Света, не спеши. Вспомни о том, что все, кто раньше жили, тоже спешили», – спокойно изрек я, не успев испугаться, но осознав, что вдруг перешел на «ты». «Я не спешу. Просто сейчас почему-то на взводе», – оправдывающимся тоном заметила она и снова газанула. «Света, не торопись, ибо единственное, что можно успеть за несколько минут, это обеспечить себя проблемами на всю жизнь», – изрек я. Тут снова зазвонил мобильник в ее сумочке, лежащей на заднем сиденье. Я вытащил его и протянул Светлане. Она сбавила скорость и стала отвечать кому-то сердитым голосом: «Куда подъехать? Мне это неудобно. Ну, хорошо, договорились». Положила мобильник и проворчала раздраженно: «Странные есть люди! Абсолютно беспардонные! Как так можно?!». Я понял, что ей неловко, что она при мне договаривается о встрече с другим мужчиной. «Света, не надо так волноваться». – «Да рада бы, но не получается!». – «А ты дели всё на 10». – «Как это?!». – «Кто жалуется на неприятности, тот их умножает, а кто над ними посмеивается, тот их уничтожает».

Машина выехала на Ленинский проспект. Я попросил остановиться и вышел, бросив на прощание Свете советик: «Катайся поаккуратней». «Хорошо. И буду ждать письма», – проникновенно сказала она. «Непременно», – заверил я. Вернувшись в Биогавань, я начал анализировать ощущения от встречи. Конечно, Светлана мне понравилась. Но она принадлежала к совсем другому миру, с иным стилем жизни. И, конечно, у нее была масса поклонников. Рядом с ней я мог бы стать несчастным Квазимодо. Я подумал, что вряд ли наши отношения смогут стать прочными, и поэтому ничего ей не написал. В общем, поступил по принципу: если встретил плохую женщину – отойди, чтобы не сломать себе жизнь, а если встретил хорошую – отойди, чтобы не сломать жизнь ей.

Через несколько дней я получил от нее сообщение, начинающееся так: «Викентий! Вероятно Ваше письмо ко мне затерялось где-то в глубинах коварного интернета». Я ответил, что письма не было и что, при всей симпатии, сильно сомневаюсь в перспективности наших отношений. Она в ответ не написала ни строчки, но прислала две свои фотки. Я смотрел на них и думал: «Какая прекрасная женщина! И какой же я болван!». Осознав эти два факта, отправил Светлане письмо с просьбой о встрече. Она ответила, что уезжает в отпуск. Я попытался ее забыть, но ничего не выходило. Всюду мерещилась она. Оказывается, я влюбился. Это чувство помогло побороть глупую гордость, и я послал Свете фотку Смелого, сделав надпись: «Не сердись, малыш!». Светлана приняла его за волка и заявила, что волки не внушают ей доверия. Я написал горячечное письмо. Она сменила гнев на милость. И тут я дал маху. К ответному письму она приложила фотку котенка, который только что родился у ее кошки, а я на это шутя брякнул: «Света, с новорожденным тебя!». Она обиделась навсегда. Я глупо пошутил, и цветок увял. Не зря говорят, что шутка над мужчиной приводит к дружбе, а шутка над женщиной к вражде.

Наташа. Проклятые сантиметры

Я вел поиск по сайту знакомств, задав возрастной интервал между 30 и 37 годами. Но однажды в окошке поиска случайно вместо опции 30 щелкнул на 29, и тут мое внимание привлекла 29-летняя красавица-спортсменка. Я вглядывался в лицо, перечитывал анкету и чувствовал, что она «моя» женщина. В анкетке она писала, что ищет мужчину заметно старше. После некоторых колебаний я всё же решил не изменять своему принципу: не связываться с нимфетками, юннатками и комсомолками. И со вздохом закрыл анкету. Каково же было мое изумление, когда назавтра, активировав сайт знакомств, я попал не на главную страницу, а на ту самую анкету! Почему вдруг сама по себе она «всплыла», не понятно. Виртуальное чудо, знак свыше. Я отправил Наташе письмо. Она отреагировала радостно. Узнав, что я не из Москвы, не сделала «адью», как некоторые другие москвички, но посочувствовала, что до столицы приходится добираться целый час. Я ответил, что даром время не теряю: по дороге сочиняю афоризмы. Она прокомментировала: «Вот так Россия-матушка плодит философов!».

Я спросил Наташу, почему ей нужен мужчина заметно старше? Она пояснила это шутливо: «Жених должен быть или молодой, или укомплектованный. Хорошо, если муж старый: уже не шляется и мудрыми советами обеспечит на всю жизнь». Я в тон ей заметил: «Молодой кот, старый кот – всё равно кот». «Нет, коты меня не прельщают. Нужен надежный человек, зрелый, состоявшийся как личность и готовый к созданию семьи, где царили бы любовь и верность», – серьезно пояснила она. Я не удержался, чтобы не поиронизировать: «Если женщина ищет верного, то найдет малохольного. Мужчины ценят в женщинах самое вещественное – красоту, а женщины в мужчинах – самое эфемерное: надежность. Жениться на красивой – всё равно, что добровольно залезть на пороховую бочку, к которой со всех сторон протянуты зажженные бикфордовы шнуры». Наташа продолжала быть серьезной: «Мужчина должен относиться к женщине так, чтобы чувствовать себя мужчиной. Кто любит, тот пьет из чистого родника, а кто развлекается, тот барахтается в грязной луже».

Я стоял, опершись о стенку Мак-Дональдса. Ко входу подошла шикарная высокая блондинка. Она. Один взгляд – и Никишин был сражен наповал. Женская красота это оружие массового поражения. Я офонарел не только от ее красоты, но и от ее роста – «метр девяносто», «слава российского баскетбола». Есть женщины, у которых ноги это просто ноги, а есть женщины, у которых ножки это продолжение других достоинств. Тут были но-о-о-жки. Но зачем в анкете она написала: рост 176 см? На 1 см я бы подпрыгнул. А в ней было, как минимум, 186. Я почувствовал, что ничего у нас не выйдет: я могу смотреть на женщину восхищенно, но не могу снизу вверх.

Итак, я медленно отлип от стенки и обреченно подошел. «Очень приятно», – мягко сказала она. «И мне очень приятно», – сдержанно произнес я. Наташа оказалась на полголовы выше. Но она была прелесть. И тут дело не только в красивых чертах лица. Тут еще светилась добрая душа. Это проявлялось во всем. Смотрела тепло. Улыбалась открыто. Одета была с простым изяществом. «Зайдем?», – спросила она, указав на дверь Мак-Дональдса. «Там народу полно», – констатировал я. Она, похоже, обиделась: «Я только что с работы, очень хочу есть. Куплю сырок». Шагнула к палатке и стала в очередь. «Давайте я куплю», – предложил я. Она ответила независимо: «Я сама». Взяла сырок. Я купил себе такой же. Она быстро съела свой. Я предложил ей свой. Она мотнула головой, что нет. Я развернул обертку и демонстративно начал неторопливо жевать. Она бросила на меня быстрый взгляд и спросила: «Пройдемся?». Никакой обиды в голосе уже не было. «Пройдемся», – кивнул я.

Мы погуляли полчасика в районе Третьяковской. Разговор никак не клеился. Проклятые 10 см плюс каблуки! У меня было такое чувство, что я маленький мальчик, а рядом большая красивая мама; причем, как это ни печально, почти гожусь маме в отцы. Все умные и неумные слова, обычно роящиеся в моей голове, куда-то запропастились. А без слов разве можно наладить с женщиной контакт? Слова для женщин как наркотик. Вот почему болтуны и пустобрехи имеют у женщин наибольший успех. Как говорится, кто овладел словом, тот овладеет и женщиной.

Я долго тужился сказать что-нибудь путное. Наконец, чувствуя полный провал, выдавил из себя потрясающе глубокую мысль: «В хорошую погоду приятно прогуляться, а не сидеть в душном Мак-Дональдсе». И, чтобы довести высказанную чушь до логического конца, добавил: «А вкусный был сырок!». Если бы у животных была речь, они говорили бы о том, сколько чего съели и хороша ли погода; надо помнить об этом, когда собираешься заговорить. Уязвленный осознанием собственной дури, я снова замолк. Наташа посмотрела, приподняв брови, но ничего не сказала. Уверен, что она подумала: «Говорит он криво, зато молчит красиво».

А погода действительно радовала. В просветленно-необъятной синеве плыли сугробы облаков. Между ними, любопытствуя на прохожих, выглядывал солнечный диск, посылая свет и тепло в прохладу оживленных переулков. Лучи играли золотом на маковках церкви, обновленно ярких и потому словно игрушечных. Воздух шел теплыми и прохладными волнами, то согревая, то бодря. Пахло свежестью прошедшего дождя и яблочными пирогами. Вдруг начали бить колокола. Мы остановились. Звук был протяжно-переливчатый, всеохватывающий, мощный: «бум-бом-бам!» и заканчивался звонким «дин-дон-день!». В этой тревожно-успокоительной музыке, напоминающей о вечности мира и тщете бытия, слышалась острая печаль уходящего мгновения. Когда звонят колокола, невозможно не вспомнить о том, что есть такой бесценный дар – жизнь и что дар этот временный. Конечно, религия обман, но – святой обман.

Перезвон затих. Мы снова двинулись сквозь людской поток. Встречные прохожие безотчетно бросали взгляды на мою спутницу. Подошли к метро. «Викентий, Вы меня проводите?», – тихо спросила она. «Разумеется», – вежливо ответствовал я. На эскалаторе я встал на ступеньку выше Наташи и оказался с ней вровень. С сожалением подумал: «Не стоять же около любимой всю жизнь на эскалаторе или табуретке!». Эскалатор был длинный и ехал потихоньку. Мы молчали. Когда съехали вниз, моя спутница снова стала выше на полголовы. Я попытался мысленно «подпрыгнуть», но ничего не выходило. Она сказала грустно: «Викентий, наверно я зря Вас за собой потащила?». – «Наверно», – безучастным голосом ответил я. Она вздохнула: «Тогда до свидания». «До свидания», – печальным эхом отозвался я. Она села в электричку и уехала. Я отправился в противоположную сторону и, плохо соображая, куда еду и зачем, вышел где-то в центре и весь вечер бродил по вечерней Москве. Шел куда глаза глядят и вспоминал ее… Будь они неладны эти 10 см! Проклятая молодежная акселерация!

Наталия. Рубенс отдыхает

Вы не поверите, но это факт: я познакомился с эстрадной звездой, известной певицей. Не буду подробно описывать внешность, дабы не бросить тень на блеск ее имени. Наталия была не просто певичка; она была из знаменитых, к тому же, из талантливых. Помимо оперного голоса, у нее имелось в наличии прекрасное чувство юмора, причем, она не только смеялась, но и умела смешить. Чувство юмора защищает человека от тех, кто этим чувством не обладает.

Иногда ее шутки с элементами сарказма убивали наповал. Например, у нее была такая поговорка про некоторых поп-звезд: «Поп-звездою ты не станешь, пока попу не подставишь». Одной популярной вульгарной певичке с хриплым голосом Наталия сказала прямо в лицо: «Не будь ворона в восторге от своего голоса, она бы не каркала». По-видимому, Наталия все-таки мучалась творческой завистью, ибо у нее, как сказал бы Дрынов, начинался творческий климакс.

«Слетелись вороны на бал: других посмотреть и себя показать. В какую тусовку придешь, такую песню и споешь», – иронично говорила Наталия про те круги, в которых ей приходилось вращаться. Еще у нее были поговорки, которыми одаривала конкуренток, но которым, увы, не всегда была в силах следовать сама: «Пусть зависть служит для тебя шпорами, а не седлом», «Не воспринимай чужой успех как личное оскорбление», «Пусть не делает тебя хуже то обстоятельство, что кто-то лучше тебя», «Успех презирают те, кому он не грозит». Думаю, что именно острый язычок приводил к тому, что ее поклонники быстро скисали и отходили. За ушедшими тут же появлялись новые. Таланты в поклонниках не слишком нуждаются, но поклонники не могут без талантов.

Наталия была в разводе, причем, неоднократно, а потому сильно эмансипировалась. Когда при переписке она начала упражняться на мне в остроумии, то шуточки стали к ней бумерангом возвращаться. И такое обоюдоострое общение ей понравилось. К примеру, обсуждая свои неудачные браки, она высказалась в том духе, что мужчины до свадьбы прикидываются орлами, а после оказываются ослами. Я, со своей стороны, отметил, что женщины до свадьбы как голубки, а после – как кошачьи зубки. Она написала: «Мужчины – пираты: увидев красотку, идут на абордаж». «Женщины – дрессировщицы: приручают и укрощают пиратов, делая из них домашних хомячков», – заметил я. «Из всех домашних животных самое дикое это муж. У обыкновенного мужчины ума столько же, сколько у самодовольного индюка, а у выдающегося – сколько у двух», – провоцировала она меня; и получила в ответ: «Женское мышление необыкновенно: оно одновременно и примитивное, и замысловатое, как правила дорожного движения». «Все мужчины воображают о себе, что обладают чувством юмора, потому что умеют поржать друг над другом; но только у одного из ста хватает ума посмеяться над собой», – написала она. «Изменить мужчине может кто угодно – жена, подруга, любовница, но не чувство юмора. Кстати, чувство юмора в любви теряется, а в браке восстанавливается», – отметил я.

Поскольку переписка сильно затянулась, причем, не по моей вине, я ехидно предложил издать ее под названием: «Пособие для знакомств: как пустить мужика под откос». Наталия спросила: «А гонорарчик как делить будем?». Я великодушно предложил: «Гонорар – пополам; славу мне, детей Вам». Она заметила: «Очень уж этот дележ вышел по-мужски». «Ну, не по-женски же: мне, мне, мне», – не удержался я от иронии.

На фотку с тропы апалачей, где я победоносно сижу на скале, Наталия отреагировала весело: «Кинг-Конг на свободе». На что я радостно парировал: «Девочка мечтает о принце, девушка о Геракле, женщина о Кинг-Конге». Она прислала свою фотку: аппетитная пампушечка в легком летнем платье с рюшечками и широкополой шляпе. Чем шляпка шире и нарядней, тем женщина красивей и приятней. Вообще женщины наряжаются в надежде, что жизнь изменится. На фотке Наталия стояла среди цветов, во весь рост. Существенно ниже шляпки отчетливо проступали роскошные параметры. Перед ними я был готов упасть на колени. Кстати, знаете, кто никогда в жизни не падал на колени? Колобок.

На фотку я отреагировал так: «Такой формой овладел бы только Рубенс». Когда женщина хихикает над мужчиной, он смеется вместе с ней; но если мужчина посмеялся над женщиной… лучше бы он этого не делал! Наталия написала: «От шутки до пошлости один шаг; но от пошлости до шутки пути уже нет. Юмор – смешное без пошлого. Вы случайно не циник?». Я ответил: «Циник – единственный, кто вас никогда не обманет».

За месяц до нашего виртуального знакомства она затеяла ремонт квартиры и поэтому долго не имела свободного времени для свидания. Известно, что когда у мужчины возникают проблемы на личном фронте, он ищет женщину; когда у женщины возникают проблемы на личном фронте, она начинает ремонт. Наконец мы договорились и встретились в обеденное время около телецентра.

Разошлись во мнениях

Увидев, как она с грацией плывущего крейсера-миноносца энергично пересекает пространство до проходной телецентра, я подумал с восторгом: «Ух ты! Вот это женщина!». Она вышла из проходной с видом гордым и независимым. Я широко улыбнулся: «Привет, Наталия, божественная талия!». Она тут же перестала казаться суперзвездой и рассмеялась: «Привет, Викентий! Не смотри на женщин глазами оценщика». Мы двинулись по тротуару к парку. Наталия решительно взяла меня под руку. Я придвинулся к ней поближе. Женщина хватается за мужчину, как утопающая за спасательный круг; мужчина тянется к женщине как дитя к игрушке.

Она весело спросила: «Ну что, похожа я на свою прошлогоднюю фотку?». «На фотке ты была как роза», – выдал я комплимент. «А сейчас?», – с оттенком обиды в голосе задала она вопрос. Сколько женщину ни хвали, ей всё равно мало. Перестать говорить красавице комплименты это всё равно как подписать себе смертный приговор. «А сейчас ты как букет роз!», – нашелся я. Наталия расцвела и заметила: «Донжуаны вроде тебя пользуются у женщин успехом». «И правильно делают, что пользуются», – тоном ловеласа изрек я, а про себя подумал, что если воздержание сделало меня донжуаном, значит, не зря старался. Воздержание удерживает от порока, но удесятеряет тягу к нему. Ох уж мне это морализование по поводу «безобразия порока»! Так и веет тут суховей бессильной зависти.

Мы пришли в парк и сели за столик около торговой палатки. «Что будем пить?», – спросил я. «Оранж с водкой», – заказала Наталия. Я взял пару жестяных банок этого апельсиново-спиртового напитка, пахнущего пьяным парикмахером, а для себя бутылку крепкого пива. Был прозрачный солнечный день. Кругом гуляли отдыхающие. Играла шумная бравурная музыка. Наталия одним махом выпила первую банку и возмущенно сказала: «Как люди могут слушать такую оглушительную какафонию?!». «Да, много барабанов это еще не оркестр», – философски согласился я. «Эти резкие звуки ужасны как вой пилорамы», – посетовала Наталия. «Дисгармония – высший пилотаж гармонии», – пошутил я. «У большинства людей не развит музыкальный слух. Глухой под любую музыку пляшет», – усмехнулась она и лихо опорожнила вторую жестянку. Посасывая холодное пиво из горлышка, я кивнул: «Музыка это не более чем ритмическое сотрясение воздуха, вызывающее синхронное содрогание души и тела». «А тебе, Викентий, какая музыка больше всего не нравится?», – спросила она ожидающе. «Траурный марш Мендельсона», – мрачновато выдал я. «Ха-ха-ха!», – брызнула она во все стороны смехом и напитком.

«Возьми мне еще пару банок», – попросила Наталия. Мы повторили: она – еще две жестянки, я – еще бутылку. «У меня скоро концерт. Могу пригласить», – сказала она. «Спасибо, – поблагодарил я, – Сяду в первый ряд». Она улыбнулась: «В первые ряды садятся те, которые хотят аплодировать». – «А в последние – которые собираются свистеть?», – спросил я и добавил: «Посадите поклонника в первый ряд, и он перелезет на сцену». «Да уж, от поклонников отбоя нет, только и толку от большинства тоже нет», – посетовала она. «А тебя популярность радует или угнетает?», – спросил я. «Меня радует не популярность, а зависящий от нее гонорар», – усмехнулась Наталия. «Популярность – блестящий плащ яркой посредственности. О, великая чаша популярности! Многие захлебнулись тобой», – выдал я ехидный парафраз. Моя собеседница ничуть не обиделась: «Популярность бывает разная. Не похвалы надо жаждать, а успехов, достойных похвалы. В наши дни все посходили с ума и ринулись за славой, забывая, что проходят дни и уходит слава. Истинная же слава приходит к тому, кто не ждет аплодисментов. Всякий ждет похвалу, хотя достоин лишь снисхождения». «Я тебе сейчас мысленно аплодирую», – искренне признался я. «Жду оваций!», – засмеялась Наталия.

Я спросил: «А правда, что у звезд сумасшедшие гонорары?». «Звезда звезде рознь. Если продюсеры умеют хорошенько раскрутить, то даже безголосые пищалки собирают полные стадионы и зашибают миллионы», – со вздохом пояснила Наталия, выступавшая обычно в небольших залах. «Большие деньги это всегда жульничество», – глубокомысленно изрек я. Наталия удивилась: «Какое же это жульничество? Публика сама несет деньги. Это честный заработок». – «Да, эстрадники зарабатывают честно в том смысле, что сами не воруют. Но ведь билеты на престижные концерты стоят дорого, их могут оплатить только состоятельные люди. А откуда деньги у состоятельных? От присвоения результатов чужого труда», – пояснил я. «Ну почему обязательно от присвоения? Вот, например, бизнесмен: совершил честную сделку, которая оказалась выгодной, заработал кучу денег», – возразила Наталия. Я ухмыльнулся: «Знакомая песня. Честно нажитое богатство – слова из той же песенки, что и „верно любившая шлюха“». «Что ты этим хочешь сказать?», – переспросила собеседница. «Это сказано еще Марксом, что излишек денег не возникает из ничего, а является результатом присвоения чужого труда. Хорошо зарабатывает не тот, кто хорошо работает, а кто ловко распределяет. Это аксиома: если у одного много, значит у многих мало».

Вот сейчас кто-нибудь из сытеньких читателей поморщится: марксизм, агитация. Так ведь учение Маркса о прибавочной стоимости и эксплуатации пока еще вроде никто не отменял. Можно поддерживать или не поддерживать марксизм, это право каждого. Но отрицать его – значит быть или слепцом, или лжецом.

Ученье Маркса можешь ты Не принимать, не понимая, Но отрицать его, увы, Затея глупая, пустая.

Наталия не согласилась: «Каждый должен получать столько, сколько может заработать. В рамках закона. Никто ведь не мешает людям становиться бизнесменами, продюсерами или артистами и зарабатывать солидные капиталы, но большинство на это не способны, талантов нету. Нищета – заразная болезнь, передающаяся от одного лодыря к другому». Я усмехнулся: «Лодырями мы называем тех, кто не хочет делать за нас нашу работу. Закон и справедливость на одну скамейку не садятся. Законов много, совесть одна. И вот ты представь, что все рабочие, инженеры, крестьяне, ученые, учителя, врачи, военные – все почувствуют в себе скрытые таланты и рванут в бизнес или шоу-бизнес. Россия превратится в балаган идиотов; промышленность встанет; жрать будем исключительно сникерсы; науку переманят на Запад; население начнет вымирать; возникнут военные конфликты. Впрочем, в значительной степени всё это уже произошло. Разве ты не видишь? А что касается законов, то у нас в стране законы пишут те, кому закон не писан». Наталия терпеливо объяснила: «Закон это компромисс параграфа с совестью. Имея хорошие законы, можно обойтись без богов. Законы жестокими не бывают; жестокими бывают только люди, которые их не исполняют или, наоборот, слишком ревностно исполняют. Не зря говорят, что нет ничего справедливее закона, но нет никого несправедливее законников. И последнее. Деньги разделяют людей не на богатых и бедных, а на жадных и нежадных. Бедняк – раб грошей, богач – раб миллионов грошей; вот и вся разница. Если бы тысяча богатых раздала свое имущество миллиону бедных, то число бедных не уменьшилось бы, а наоборот увеличилось, ровно на одну тысячу». Я принялся закручивать гайки: «Софизмы! Звучат красиво и правдоподобно, а по сути – вранье. Ты повторяешь ту хитроумно сплетенную ложь, которой наши лже-демократы и некоторые продажные журналисты компостируют людям мозги по телеку и в газетах. Дескать, у бедняка перед богачом есть преимущество: ему не грозит разорение. А я уверен, что все люди заживут богато только тогда, когда каждый перестанет стремиться богато жить. Собственность это цепи, приковывающие жадных. Богатство не бывает без жадности (хотя жадность может быть и без богатства). Тебя не смущает такой фактик: свыше 4000 долларов в день тратит каждый из 20 тысяч богатеньких российских туристов во французском горнолыжном курорте, в то время как средняя зарплата у людей в нашей стране – 200 долларов в месяц?».

Наталия сердито пошла в атаку: «А ты защищаешь всяких придурков и убогих. Есть умные, талантливые, инициативные люди, умеющие делать дело и зарабатывать; их меньшинство. И есть масса примитивных созданий, ничего не умеющих и мечтающих об уравниловке, и при этом еще желающих прикарманить чужое. Помнишь Шарикова из „Собачьего сердца“?». Я перешел в контратаку: «Профессор Преображенский заслуженно не любил Шарикова. Но нельзя забывать, что Шариков – творение самого профессора. Творческая элита имеет все основания презирать примитивных, грубых, тупых шариковых. Но нужно понимать, что шариковы это наш народ. И что то ужасное положение, в котором народ прозябает, есть беда народа и вина власти и интеллигенции. Нужно не пытаться загнать народ обратно в животное состояние, как это сделал с Шариковым ассистент профессора, потеряв терпение, а терпеливо делать всё возможное, чтобы шариковы становились людьми. Для этого есть просвещение, литература, музыка, театр, искусство и наука». Наталия фыркнула: «Каждый холоп хотел бы стать господином, но не знает, в чем же различие между холопом и господином. У всех животных, в принципе, равные права, но все-таки, при прочих равных, волк съедает зайца, а не наоборот». «Это волчья философия. Среди людей не должно быть ни волков, ни зайцев. И никакие словесные силлогизмы не могут оправдать Преображенского, единолично проживавшего в семи комнатах и жрущего деликатесы, в то время как рабочий народ ютился в подвалах и подыхал с голода. Булгаков умница, талант, но объективно, в социальном плане – контра, защитник буржуазии и ее привилегий», – уперся я. На этом спор закончился. На том мы и разошлись.

Итальянцы и англичане. Нихт-ферштейн

Двое итальяшек обратились ко мне с просьбой о визите. Я дал согласие, поскольку профессор Франко и его помощница теоретик Агата занимались близкими мне проблемами. Они наблюдали необычную замедленную люминесценцию от разных упорядоченных объектов, начиная с живых клеток и кончая кристаллами. Потеря упорядоченности приводила к исчезновению сигнала. К примеру, мертвая клетка не имела замедленной люминесценции. Франко и Агата объясняли это тем, что в упорядоченных структурах энергия поглощенного фотона сильно делокализуется, вследствие чего время жизни ЭВС возрастает в миллион раз и кинетика свечения из наносекундной становится секундной. Не смотря на всю логичность такого объяснения, оно представлялось мне сомнительным; но тем интересней было обсудить его с итальянскими коллегами.

Они приехали. Франко был веселый, Агата сдержанная. Сначала я устроил им экскурсию по Москве, включая Кремль, затем по Биогавани, а потом по Институту. Они восторгались всем увиденным. Активно расспрашивали меня и сотрудников о проводимых исследованиях. Через неделю уехали. На прощание я подарил им две свои книжки на английском, а они мне оттиски своих последних статей.

Прочитав их статьи, я уверился в мысли, что что-то не так. Начал подозревать, что итальянцы имеют дело не с замедленной люминесценцией, а с фосфоресценцией – слабым свечением, которое может возникать после изменения так называемого «спина» – направления вращения электрона. Меня смутило отсутствие в статьях итальянцев некоторых контрольных опытов. Например, не было опыта с магнитным полем, к которому чувствительна фосфоресценция. Чтобы проверить, какова природа той разновидности замедленного свечения, которую обнаружили итальянцы, я послал к ним аспиранта Ивана Саманцева, высокого парня со строгим лицом мраморного херувима и крупным телом голливудского супермена. Наказал ему первым делом проверить: не фосфоресценцию ли там детектируют? Для поездки Вани мы получили от FEBS небольшой грант на 3 месяца.

Ваня вернулся через 3 недели. Оказалось, что Франко и Агата напортачили, причем, всё было гораздо хуже, чем я предполагал: они имели дело даже не с фосфоресценцией, а с тривиальным попаданием части света от мощной лампы на детектор из-за сильного отражения на поверхности объекта. Более того, когда Ваня убедился, что опасения сбываются в самом плохом варианте, он столкнулся с тем, что итальяшки под каким-то смешным предлогом запретили работать дальше и стали усиленно спроваживать его на пляж и экскурсии, обещая продолжить работу как-нибудь потом. При этом Франко и Агата избегали обсуждения результатов. Поэтому Ваня вернулся раньше времени. Я хлопнул Ваню по плечу: «Молодец!». А потом собрал оттиски статей итальяшек, порвал их и выбросил в мусорную корзину. Как говорится, чем дальше эксперимент от разумной теории, тем ближе к мусорной корзине.

Когда с непознанным встречается мистик, он говорит о Боге; когда с непознанным встречается ученый, он говорит о финансировании. Эксперимент совпадает с теорией во всех финансируемых случаях. Бытует мнение, что вот-де на Западе наука это наука, а у нас – так, научные задворки. На самом-то деле задворки есть и у нас, и у них, причем, там их не меньше, только они лучше финансируются. Вдумчивые читатели, конечно, уже поняли это из некоторых предшествующих событий. Приведу еще пример.

На конференции в Констанце в Германии я познакомился с одним биохимиком. Его звали Найджел. Это был моложавый, спортивного вида, англичанин, успешный во всех отношениях. У него была огромная прекрасно финансируемая лаборатория, занимающаяся переносом электронов в белковых комплексах. Найджел ознакомился с моей книжкой «Photonics» и предложил сотрудничество. Получив поддержку FEBS, я отправил к Найджелу двух своих магистрантов. По возвращении назад они продолжили изыскания. Выяснилось, что возрастание флавиновой люминесценции, наблюдаемое английскими коллегами при смешивании двух белков, вызвано тривиальной причиной: вываливанием флавиновой молекулы из белка. Кроме того, мы обнаружили ряд других явлений, которые англичане упустили. Полученные данные отправили Найджелу. Он долго молчал, а потом написал, что сомневается в наших результатах и что их пока не стоит публиковать. Он старался сберечь честь мундира. Мы еще раз проверили данные, после чего написали собственную статью и опубликовали. Найджел был шокирован. Но как разумный человек понял, что против правды не попрешь, и внес коррективы в свою работу.

Кстати, когда я ехал в Германию на конференцию, то незадолго до Констанца в электричку вошла женщина. Меня как током ударило. То ли она заметила мой взгляд, то ли случайно так вышло, но села она прямо напротив, хотя вагон был полупустой. Она была… Не нахожу слов, какая она была. Если напишу, что красивая, это будет неправда. И слово «симпатичная» тут тоже не подходит. Она была такая, словно я знал ее всю жизнь. Вот она какая была. Я влюбился и растерялся. В волнении пялился в окно и изредка бросал на нее быстрый взгляд. Она смотрела куда-то вниз, возможно, на мои потрепанные ботинки. Когда наши глаза мельком встретились, она едва заметно улыбнулась и что-то произнесла по-немецки, кивнув в сторону окна. Я понял, что она хочет обратить внимание на роскошный альпийский луг, уплывающий назад между гор. По-немецки я знал только несколько слов из военных фильмов: «хенде-хох», «ахтунг», «шнель» и «швайн». Ни одно из них для ответа вроде не подходило. Поднатужился и вспомнил одну фразу, которую и озвучил: «нихт ферштейн». Она поняла, что перед ней иностранец-дебил. Она вздохнула, вытащила из сумки бумаги с графиками и начала просматривать. Краем глаза я увидел, что это распечатка научной статьи. «А вдруг она тоже едет в Констанц!?», – обрадовано подумал я. «Ну, конечно, тоже на конференцию!», – скоропалительно сделал я заключение из предположения. И решил познакомиться с ней на первом же заседании. Но на остановке в Констанце она не вышла. А я поспешно вышел, попросив ее пропустить меня, убрав ноги. Попросил я так: «I have to exit». Небось, она подумала: «Он не слишком-то вежлив». Не будь я нерешительным тугодумом, жизнь могла бы сложиться иначе.

Алёна. Мы не рабы

Однажды на каком-то из сайтов я увидел фото женщины, лицо которой меня поразило. И дело тут было не только в природной красоте: филигранный овал лица, умные светло-карие глаза, безупречный нос, маленькие пухлые губы, русые волосы, на висках слегка тронутые проседью; никакой краски или макияжа. Красота прекрасна отсутствием прикрас. Меня взволновало выражение лица: спокойное благородство высокого интеллекта. Я всматривался в удивительно гармоничные черты и думал: «Бывают же на свете такие женщины, как произведение искусства, как гимн природы! И что же это в нашей стране с мужиками произошло, если такая женщина вынуждена прибегать к сайту знакомств?». Я не стал писать Алене, ибо здравый смысл подсказывал: «Кеша, надорвешься». Есть ли смысл в здравом смысле, если он не спасает от огорчений?

Здравый смысл обычно побеждает лишь в кино, а в жизни побеждает аппетит. Прошло сколько-то недель, и вот на сайте Missing Heart я обратил внимание на безымянную анкету без фотки. Анкетка была чрезвычайно короткой и не содержала никаких сведений; лишь в разделе «кого ищу» была написана одна строка: «доброе сердце, смелый взгляд, светлый ум». Я восхитился: «Ай да умница! В нескольких словах вся суть». Затем попытался мысленно примерить на себя все три критерия. Доброе сердце? Пожалуй, соответствую: иногда жалостливый, как баба, да и чувство злобы мне не знакомо. Злиться на других – бессмысленное занятие, ибо гнев ничего не исправляет, но только вызывает ответный гнев… Смелый? Пса моего так зовут… Взгляд? Выражение глаз? У меня оно обычно испытующе-внимательное или иронично-грустное, или сдержанно-веселое. Вообще я веселый грустный человек. Временами бываю храбрым и смотрю беде в лицо, не прячась. Но и трусить приходилось. Не зря говорят, что храбрость это обнаглевшая трусость… Светлый ум? С этим сложнее. Докторская степень и тяга к мудрым мыслям свидетельствуют «за». Но, вспоминая то число ошибок и ляпов, которые я совершал по жизни, склоняюсь к мысли, что не такой уж ум светлый, как хотелось бы. После этих размышлений всё же решился выдвинуть свою кандидатуру. Каково же было мое изумление, когда в ответ я получил письмо и фотку той самой Алены! Я решил, что это судьба и распустил слюни любовного аппетита.

Алена написала, что давно в разводе, по образованию математик, долго и с удовольствием преподавала в школе, а теперь из материальных побуждений устроилась на фирму. Мы некоторое время переписывались, а потом встретились в пятницу вечером в ЦУМе в кафе «Европа».

Я пришел на свидание заблаговременно и уселся за угловой столик. Взял со стеллажа газету «Мы не рабы!» и подумал: «Да, мы рыбы»; развернул и стал читать. Кстати, рабство проистекает из немощи плоти и бедности духа. Если бы не рабы, то никаких деспотов в мире не было. Деспотизм – приблудное детище гулящей демократии. Единственный способ рабов обратить на себя всеобщее внимание – восстание. Вообще бунтуют в государстве те, кого не допустили к дележке общественного пирога.

Сначала я просмотрел все заголовки. Некоторые тянули на афоризмы. К примеру. «Кто хочет сохранить структуру, тот бережет номенклатуру». «Пастух баранам не родня». «Политик предсказывает, а жизнь доказывает». «Демократия – народный тоталитаризм». «Кто в Думе сидит, тот там и спит». «Политик назвал своих дочерей-близнецов Демократия и Анархия». «Милосердие и твердость – щит и меч монумента справедливости». «Служи народу, но не беспокой его». «А у вас телохранители в намордниках?».

От заголовков я перешел к текстам, выбирая самые интересные абзацы. Как известно, читать всё подряд – признак слабоумия.

В передовице обсуждали Конституцию. Бегло просмотрев страницу, я подумал, что хорошо бы ввести в Конституцию специальную статью о праве неисполнения дурацких статей Конституции.

Дальше шел материал о политических свободах. Из многословной высокопарной галиматьи я откопал ряд осмысленных фраз: «Свобода; с этим словом легче дышится; но трудней живется», «Завоеванная свобода – победная песнь; подаренная свобода – никчемная подачка», «Свободный человек, он и в цепях размышляет о свободе, а раб – он и без цепей помнит о своем рабстве», «Свободу нельзя увидеть, потрогать руками или измерить мерой, на нее невозможно указать перстом, попробовать на вкус или взвесить, но ее можно ощущать в сердце». Прочитав статью, я подумал: «Приход свободы не означает отмены рабства, а лишь позволяет рабам свободно говорить о свободе. Кто не хочет быть рабом обычая, тот устанавливает новый обычай, для новых рабов».

В статье о культе личности (какая ж газета без статьи об этом!) препарировали Сталина. Не смотря на развязный тон, меж строк сквозило инстинктивное уважение пишущего к зловещей фигуре политического гиганта. Мелкие недостатки в других раздражают нас, но перед гигантскими пороками мы склоняем голову. Про Сталина было написано: «Карлик мечтал стать гигантом, а стал гигантским карликом». Многие фразочки в статье были довольно образными: «Властолюбие – первый признак умственного расстройства». «Деспот силен тем, что его воспринимают всерьез». «Вождь – живая глыба мрамора». Я подумал: «Ведь как это удобно: свалить всё на Гитлера, Сталина, Мао-цзэ-дуна… А все те, кто вдохновенно кричал вождям „ура!“, захлебывался от патриотического восторга, визжал от ненависти к инакомыслящим, – кто они? Они – безумные родители своих несчастных вождей. Кого восхваляют современники, того проклинают потомки. Разумные одиноки, неразумные образуют пары, безумные собираются в толпу. Разумные поднимают знамена, и под знаменами собираются безумные. Так уж устроена жизнь: тот, кто пытается вести народ за собой, будет распят; а тот, кого народ поведет за собой, станет вождем. Хороший пастух идет позади стада, а не впереди. Как из множества нулей единица делает миллион, так великий политик создает из миллиона людей великий народ. С другой стороны, кто в своем пути одинок, тот богоподобен; а кто ведет за собой толпу, тот подобен вожаку стада. А вообще-то, чтобы вести людей вперед, сначала нужно удостовериться, где у тебя перед, а где зад».

На следующей странице была подборка материалов о Великой Октябрьской социалистической революции. Я откопал такие перлы: «Революция – приговор народа самому себе», «Революция! Для одних это тревожное ожидание счастливого завтра, для других – счастливая возможность переделать мир сегодня», «Любая революция начинается с увлекательных митингов и патриотических демонстраций, продолжается беспорядками и грабежами, а завершается виселицами и морями крови». Я подумал: беспорядки начинаются там, где кончается справедливость. Почти все революции заканчивались печально; но именно революции обеспечивали прогресс. Однако если бы мне нужно было выбирать между комбинациями революции и застоя, то я бы выбрал революционный застой, а не застойную революцию.

В газете особо подчеркивалась роль интеллигенции: «Если бы не интеллигенция, то не было бы никаких кровавых революций, ибо плебс способен только бунтовать, но не рубить головы». Я подумал: интеллигент – человек, который мыслит сложнее, чем того требует жизнь. Чем отличается интеллигент от нормальных людей? Комплексом неполноценности. Интеллигенция это не класс, не сословие и не культурный слой; это состояние души.

В конце статьи была высказана главная мысль, ради которой и давались материалы: «Власть теоретически должна принадлежать народу, это справедливо; но народ нельзя допускать к власти: это опасно». Я тут же подумал, что всеобщее равенство – прекрасная идея, но, как сказал бы палач, жаль только, что у всех людей шея на разной высоте.

На последней странице дискутировали о выборах. Тут улов тоже оказался богатый. Я нашел такие перлы: «Объединяться следует не по партиям, а помимо партий»; «Принципиально беспартийный – вот высшая форма партийности»; «Российский электорат состоит из твердолобых ленинцев, бесноватых сталинцев, дефектных хрущевцев и прочих слепых, глухих и хромых»; «Народное терпение перешло в остервенение»; «Горбачев – Иуда, Ельцин – Пилат, а народ распят»; «Думские депутаты – посредники между правительством и народом, причем, в той же мере, в какой борзые – посредники между охотниками и зайцами»; «Демократия – это когда каждый может принародно плюнуть в правительство, которое сам же избирал»; «Цинизм – защитная реакция честного человека на лицемерие властей и народа»; «Голодный начинает верить в справедливость в тот момент, когда получает кусок хлеба»; «Радостное возбуждение революционных дней быстро сменяется горестным переживанием бесправных лет».

Я так увлекся чтением, что очнулся только тогда, когда услышал над собой бархатистый женский голосок: «Викентий, ау-у-у! Я уже пришла!». Отбросив газету, я быстро поднялся и помог Алене снять шубу. «Что будем есть-пить?», – спросил я, любуясь новой знакомой. Она вздохнула: «Только кофе-глиссе. Буду худеть!». Я не стал делать комплимент, что легкая полнота ей к лицу, а пошел к стойке и вернулся с двумя фужерами глиссе.

«Интересуетесь политикой?», – спросила Алена, кивнув на газету. «Политики у нас разбушевались как захмелевшие клопы. Когда они в газетах начинают разоблачать один другого, то совместными усилиями доносят до нас правду. Если клоп обозвал комара кровопивцем, это шаг к гласности», – констатировал я. «Рассказать о том, что было, это любой историк может, а вот рассказать о том, чего никогда не было, на это способен только политик», – в тон мне усмехнулась Алена. Она наклонилась к фужеру и стала молча тянуть напиток через соломинку, изредка поглядывая на меня. Я уставился на нее, как завороженный. Она улыбнулась: «Викентий, Вы так на меня смотрите…». Я не знал, что сказать. Вдруг резко влюбился и от этого поглупел до состояния счастливого кретинизма. Не зря говорят, что любовь сильнее ума, ибо в любви ум теряют, но в уме любви не находят. Женщина думает, что любовь это когда мужчина говорит ей о любви; отнюдь: любовь это когда он не в силах вымолвить ни слова.

Индульгенция

В выходные я пошел на охоту, по морозцу гонял зайчика. Только большую часть времени видел перед собой не зайца, не сугробы, не заснеженные овраги, не скованную льдом реку, не стылое небо с чернильными облаками, а Алену.

Но не зря говорят, что пока несешь ложку ко рту, многое может произойти. В понедельник я отправил ей электронное письмецо. Она никак не отреагировала. Я наивно подумал, что письмо потерялось, и через день отправил еще. Она назначила свидание. Я примчался и ждал битый час. Не пришла. Если бы я был не Никишин, а Пушкин, то высказался бы в том духе, что чем больше женщину мы любим, тем легче ей дурачить нас.

Через три дня, когда я пребывал уже в полном унынии, от Алены вдруг пришло сообщение с извинениями: «Викентий! Прости великодушно! В тот день моим шефом на вечер была вдруг назначена деловая встреча, от которой никак не могла отвертеться. Если ты не слишком обиделся, то давай завтра встретимся». Я тут же заревновал ее к шефу. Любовь подобна прекрасному цветку, распускающемуся особенно быстро, когда его поливают ядом ревности. Образно про мое состояние можно было выразиться так: вчера воробушек был совсем дохлый, а сегодня ожил и зачирикал. Получив ответ Алены, я так обрадовался, что распушил перышки: «Алена! Если подчиненный не будет слушаться начальника, то станет безработным; впрочем, если будет слушаться, то навсегда останется подчиненным. Я не обиделся. Обидеть меня не легче, чем проткнуть пальцем шкуру носорога. Извиняться не нужно. Считай, что я выдал тебе бессрочную индульгенцию. До встречи». Влюбленный мужчина подобен бумерангу: всегда возвращается к той, которая послала его далеко-далеко.

Мы снова встретились в кафе «Европа» и сели за тот же столик. «Прости, что немного опоздала», – сказала Алена. «Не извиняйся: я ведь уже выдал тебе индульгенцию», – заметил я, тая от любви и собственного великодушия. Алена попросила: «Расскажи, что это такое твоя биофизика?». – «Биофизика изучает физические свойства биоструктур. В частности, я занимаюсь их люминесценцией». – «Это что-то вроде люминесцентных ламп?». – «Да. Только в лампе свечение возникает за счет энергии ионов газа. А свечение живой клетки осуществляется за счет энергии биохимических реакций или за счет облучения лампой или лазером». – «И зачем это нужно?». – «Свечение медуз и светлячков нужно для встречи разнополых особей в темноте, а слабое свечение тела человека и животных не имеет функции; это как бы „издержки производства“: часть энергии теряется в виде света и тепла…». – «Ты хочешь сказать, что мы светимся?», – прервала меня Алена. Я кивнул: «Да, только свет в основном не видимый, а инфракрасный. Наибольшее свечение наблюдается от тех тканей тела, в которых идет интенсивное высвобождение энергии, то есть от думающего мозга и от сокращающихся мышц. Некоторые люди обладают способностью, как собаки, видеть инфракрасный свет. Я думаю, вот откуда взялся „венчик Христа“ на иконах. Более того, больные ткани светятся по-другому, чем здоровые». «С ума сойти как интересно!», – воскликнула Алена.

«Не жалеешь, что переквалифицировалась в бизнес-вумен?», – спросил я. «Жалею. Да жизнь так повернулась, что приходится заниматься всякой ерундой, чтобы зарабатывать», – посетовала Алена. Я глубокомысленно изрек: «Тот, кто решил стать бизнесменом, должен воспитать в себе два качества: скупость и щедрость. Только тот живет не зря, кто живет так, как хочет. Когда богатство – благо? Когда за него не заплачено жизнью. Я вот стараюсь делать так, чтобы деньги служили мне, а не я им». – «А я стараюсь обеспечить достойную жизнь себе и коту», – улыбнулась она. – «Какому коту?». – «Своему. Он у меня очень прожорливый». – «Почему?». – «Да, понимаешь, год назад, когда он вырос, пришлось его кастрировать. От этого он стал толстый, но сколько ни съест – всё мало. Причем, мышей не ловит, ленится. А „вискас“ лопает с утра до вечера. Просто прорва какая-то». «Ну, пусти его на воротник», – глупо пошутил я. «Да ты что! Это мой любимый кот! Сибирский. Очень красивый, пушистый. Шерсть дымчатая, в полоску. А главное очень умный! Всё понимает. Именно за ум его и люблю». – «Разве любят за ум? Вот у меня есть пес. В сравнении с человеком дурак дураком. Но красивый, ласковый и верный. За что и люблю. И ты своего кота ценишь, наверно, все-таки не за ум». «Ну, скажем так: не только за ум», – согласилась она.

Я проводил Алену до маршрутного такси. Не смотря на лютый мороз, она была с непокрытой головой. Я спросил: «Почему опять без шапки? Хочешь заболеть?». «Не люблю шапку носить! Дурацкий в ней у меня вид», – гордо мотнула она головой. Я съехидничал: «Боишься, что большая шапка придаст важности, но убавит сообразительности?». Мы пристроились на остановке в конец очереди и, переминаясь с ноги на ногу от холода, стали ожидать маршрутку. Когда машина подошла, очередь смешалась, все захотели быть первыми. «А ну расступись! Я тут раньше всех стою на своем х@ю!», – крикнул какой-то пьяный придурок, пролезая вперед и истово матерясь. Народ уважительно посторонился. «О, господи! Среди кого живем!», – вздохнула Алена. Я кивнул: «Гегемон при демократии люмпенизируется, а интеллигенция перерождается в бухгалтеров». Тут подошла вторая маршрутка. Мы договорились о встрече в выходные в Биогавани. Алена, прощаясь, подставила щеку. Я от неожиданности чмокнул ее торопливо и послушно, как юнец. Она села в маршрутку и уехала, помахав рукой.

Перед выходными я получил от Алены сообщение об отмене встречи: «Викентий, извини. Заболел сынуля». Оказывается, у нее есть сын! Меня это нисколько не огорчило. Скорее наоборот: если женщина с ребенком, значит, у нее вряд ли есть толпа любовников. В конце письма Алена написала: «Надеюсь, что к четвергу он выздоровеет. А пока расскажи, Викентий, как ты жил до меня». И тут я поступил как болван: кратко и сухо изложил факты из личной жизни. Самое удивительное, я прекрасно осознавал, что этого делать не надо; что это можно только при долгой личной беседе, иначе любимая может подумать обо мне бог весть что. Но, не взирая на такое понимание, с обреченностью маньяка отправил честный рассказ, причем, в телеграфном стиле.

Ответа не последовало. В среду я ей позвонил. «А, Кеша! Перезвони через 5 минут», – приторным голоском пропищала Алена. Через 5 минут ее автоответчик сообщил, что абонент не доступен. И через 20 минут он был недоступен. И через час. И назавтра. Я понял, что это конец.

Но это был еще не совсем конец. Прошло три недели. За это время я смирился с утратой и старался не вспоминать Алену. В один из дней приехал в Москву по делам. Был стылый пасмурный день. Глядя под ноги и перешагивая через лужи, я задумчиво шел мимо Большого театра и вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Не знаю, чем я его ощутил: кожей, сердцем, мозгом или другим местом. Хотя твердо знаю, что никакой телепатии в природе нет, но также твердо уверен, что в тот момент какой-то необъяснимый электризующий импульс заставил меня отвлечься от размышлений и поднять глаза. Передо мной была Алена. Она шла навстречу. Ее взгляд был сосредоточенно направлен на асфальт. Мы поравнялись. Межу нами было всего пять шагов. Ее глаза упорно смотрели вниз. Я остановился. Она продолжала идти, не поднимая головы. Я хотел окликнуть ее. Да нет, хотел броситься к ней. Но гордость. Проклятая гордость сковала ноги и горло. Я долго смотрел Алене вслед и думал: «Женщина, пусть даже умница, всегда остается женщиной: легковерной, своенравной, слепой и не понимающей, где же истинная опора».

Женька и буриданов осёл

Сомнения придают нам силу в любимой науке, но не в науке любви. Влюбившись в Женьку, я оказался жертвой собственных сомнений. То мне казалось, что она хочет ответить взаимностью, то мерещилось, что она водит меня за нос и встречается с другими мужчинами. Сомнение – ступень к мудрости и две ступени к бездействию. Мы виделись энное количество раз в кафешках; этим всё и ограничивалось. Я никак не мог решиться сделать следующий шаг. Каждый мужчина время от времени стоит перед выбором: развивать отношения с женщиной или порвать; и этот каждый, как буриданов осел, частенько вообще не в силах сделать выбор.

Евгения не была красавицей, но была потрясающе притягательной. Представьте себе 35-летнюю женщину, выглядящую на 25. Ну, ладно, ладно, пусть не на 25, а на 29. Стройная. Почти высокая. С женственными параметрами 90/60/90. Короткая стрижка. Темные волосы. Светло-голубые глаза-васильки. Маленький носик. Чувственный ротик. Пухлые румяные щечки. Грациозная походка. Внешняя сдержанность. Внутренний огонь. Уверен: читатели облизнулись, читательницы фыркнули «подумаешь!».

При первой встрече Женька смотрелась не лучшим образом, так как торопливо пришла на свидание в потертых джинсах и старой куртке. Поздним вечером она вышла ко мне из своего дома. «Здравствуй, Кеша!», – приветствовала она меня как хорошего приятеля. Впрочем, мы до этого пару недель переписывались, так что имели друг о друге некоторое представление. «Здравствуй, Женя!», – так же радостно выпалил я. Мы пошли по вечерней улице. Евгения пояснила извиняющимся голосом: «Я спешила, выскочила из дома, не успев привести себя в порядок. Дремала в постели перед телевизором». «Ничего, сейчас темно», – глупо успокоил я ее и иронично брякнул: «Есть две категории женщин: те, которые смотрят в зеркальце, и те, которые смотрят телевизор». Тут я испугался, что обидел ее. Она не подала виду, но на второе свидание пришла во всем блеске: сделала прическу, намакияжилась, приоделась в элегантную черную водолазку и черные стильные брюки. Обалдеть. Невозможно определить что такое стиль; но без стиля всё становится неопределенным или даже уродливым.

Надо сказать, что телевизор Женька обожала, смотрела всё подряд, начиная от баскетбола и кончая теленовостями. Особенно ей нравился футбол. Она вообще была футбольная фанатка: могла запросто махнуть на чемпионат в другой город. Я подтрунивал над ней: «Футбол, хоккей, баскетбол и прочие командные игры это зрелищные массовые психозы. Миллионы людей теряют время на то, чтобы поглядеть, в какую сторону летит мяч или игрок». Женька не сердилась, а увлеченно объясняла: «Побывать на стадионе это праздник. Разве плохо, что миллионы людей радуются?». Я занудствовал: «Миллионы бездельников обеспечивают двум десяткам играющих лоботрясов миллионы». Она восклицала: «Но это же кайф: посмотреть, поволноваться, поорать!». Я милостиво соглашался: «Конечно, пусть уж лучше люди пинают мяч, чем друг друга».

Кроме того, Евгения была собачницей. Пожалуй, не «кроме того», а в первую очередь. Дома у нее жило пять собак. Это были не какие-нибудь дворняги или болонки, а серьезные псы – шнауцеры. Женька и ее мать их обожали, фотографировали и возили на выставки. Один пес был чемпионом страны, другой – Европы и т. д. «Медалей на выставках мне понадавали кучу. Теперь чувствую себя сербернаром», – шутила Женька. По ее рассказам, в квартире скопилось столько призовых кубков и медалей, что занимали целый шкаф. «Вот скоро у меня будет День рождения, придешь и увидишь!», – пообещала она.

Но незадолго до обещанного дня, смущенно глядя себе под ноги, она сообщила, что День рождения отменяется, так как заболел родной дядя. Мне показалось, что это не правда или не вся правда и что просто она не рискнула притащить меня к своей родне, поскольку наши отношения находились в подвешенном состоянии. «А может быть, она собралась пригласить домой другого ухажера?», – тоскливо подумал я. Для таких мыслей основания имелись. Как-то раз я пришел в кафе на встречу, ждал битый час, а потом официант подозвал меня к телефону. Я удивился. В трубке услышал Женьку: «Кеша, извини! Я задержалась, но скоро буду. Ой, у тебя по телефону такой красивый голос! Просто „секс по телефону“. Я балдею». Через час она явилась, слегка чем-то недовольная и под хмельком. Я сделал вывод, что она встречалась с кем-то в другой кафешке и что этот кто-то ей надоел. Я не стал ее ни о чем расспрашивать. Спрашивать женщину уместно лишь о том, о чем она жаждет рассказать сама. Спрашивай – и наполнишься сведениями; не спрашивай – научишься думать.

С этого момента мое доверие к Женьке было подорвано. И чувства мои пошли на убыль. Где погибает доверие, там умирает любовь. Поэтому когда в письмах от Евгении я дважды прочитал намеки типа «Кеша, я ведь на работе сижу допоздна совершенно одна и могу тут задержаться хоть до утра», то прикинулся валенком. Я не хотел делать решающий шаг до тех пор, пока не убедюсь, что ей нужен именно я, а не мужчина вообще. Тут я вел себя не по-мужски, не «ловил момент». Глупец! Я не учел банальную истину: женщина это существо, нуждающееся в твоей любви, а не в тебе.

Мое осторожное поведение Евгения расценила по-женски: как неуважение. Последняя встреча с Женькой состоялась в обеденное время в Мак-Дональдсе, недалеко от ее офиса. Мы пожевали гарбургеров, поговорили о том о сем и пошли на выход. Поняв, что и эта встреча ни на йоту не продвигает наши отношения, она буркнула раздраженно: «Между прочим, Кеша, у меня плохой характер. Иногда на меня нападает хандра, и тогда эта хандра нападает на других». «А у меня характер мягкий, но твердый», – с напускным равнодушием ответствовал я и добавил поговорку: «Курица пестра пером, а человек – характером». Она распрощалась и решительным шагом отправилась на работу.

Вскоре я получил от нее письмецо и фотку. На фотке крупным планом были две головы: Женькина и огромного щнауцера по кличке Геракл. Они смотрели в камеру с таким гордым видом, будто фотограф им осточертел обоим в одинаковой степени. Эта фотка вдохновила меня на шутливый стишок под названием «Женька и Геракл», смысл которого был в том, что тут третий лишний. Евгения обиделась навсегда.

Феня и философия

Никакие самые замечательные слова в анкетках не производят на мужчину такого впечатления как одна удачная фотография. Увидев на Missing Heart фото Фени (таков был ее псевдоним), я почувствовал, что влюбился сразу, всерьез и навсегда. Ну да, заметит сейчас смешливый читатель, у тебя, Никишин, что ни роман, то любовь навеки.

Мраморный цвет кожи, огромные синие глаза, высокий лоб, небольшой греческий нос, яркие губы, слегка волнистые светлые волосы до плеч – женщина-ангел. Это еще не все. При такой потрясающей внешности она обладала классным интеллектом. Когда-то закончила технический ВУЗ, а потом переквалифицировалась в переводчицу. Давно замечено, что неудавшиеся физики идут в лирики (а неудавшиеся лирики – в сатирики). Только переводила она не что-нибудь, а Хайяма, Ауробиндо, Ницше… Зря считается, что язык мудрости в переводчиках не нуждается. Феня делала стихотворные переводы философов, она рифмовала мудрые мысли!

Феня прислала мне несколько своих афористичных рифм и стихотворений. Это были маленькие шедевры изящной словесности, от которых дух захватывало. Вообще рифма поэзии должна совпадать с ритмом сердца и остановкой дыхания.

Мы переписывались с Феней целый месяц. Это было увлекательнейшим занятием. Но этого мне было мало. Хотелось встретиться. Феня под разными предлогами отклоняла мои предложения. Я никак не мог понять, в чем дело. Наконец, предъявил ей ультиматум: «Буду ждать Вас завтра в пять часов вечера на выходе из метро Боровицкая. Если не придете, обижусь навсегда». Она ответила странно: «Что ж, придется появиться. Только не пришлось бы вызывать для Вас скорую помощь». «Причем тут скорая помощь?», – мысленно удивился я, а потом с ужасом подумал: «А вдруг она инвалидка на костылях?! Или вообще безногая? Хватит ли у меня душевных сил любить ее такую?».

Всё оказалось гораздо хуже. Сначала я увидел ее глаза. Она! Но она была совсем не та, которую я видел на фотографии. Это была, как бы это помягче выразиться, молодящаяся женщина средних лет преклонного возраста. Оказалось, что пенсионерка Феня для развлечения поместила на сайте свою фотку 30-летней давности. Ей хотелось писем с комплиментами, виртуальной любви. Вам смешно? А мне было совсем не смешно. Скорую помощь вызывать не пришлось, но потрясение оказалось столь сильным, что на минуту я потерял дар речи. А заодно придумал два афоризма: «Невеста сообщила жениху свой возраст, и он стал заикой», «Если женщина сообщает, что ей 30, хотя ее дочерям уже за 20, то это не ложь, а мечта».

Не смотря на свой возраст, наличие мужа, детей и внуков, Феня держалась скромно и застенчиво, как девушка. Это было очень трогательно. Мы сели за столик кафешки и пару часиков провели в приятной беседе. Феня оказалась чрезвычайно эрудированным человеком. Помимо того, что владела многими иностранными языками, она хорошо разбиралась в искусстве и музыке, психологии и философии. В подлиннике читала труды древнегреческих, арабских, немецких и французских философов, называя их своими учителями. Боготворила их. И говорила образно так: «Кто учится, тот хочет жить вечно, а кто не учится, тот почти умер».

В свое время я тоже пытался читать труды философов, но скорость моего чтения оказалась меньше скорости моего засыпания. Вообще в любой деятельности единственная святая борьба это борьба с дремотой. В юношеские годы, взяв в руки восемь томов Аристотеля, я испытал благоговение, но, начав читать первый том, подивился дремучей схоластике и почувствовал тягчайшую скуку, а пролистав бегло остальные тома, зевнул аж до слез и вынес вердикт: «Философия не решает никаких вопросов; максимум, что она может, это помочь в них заблудиться». Такое мнение только укрепилось, когда я позже ознакомился с трудами Канта, Бэкона и прочих философов, не говоря уже об обязательных классиках марксизма-ленинизма. Сравнивая разных авторов, я пришел к заключению, что каждый философ размахивает своим собственным философским камнем. Причем, каждый при этом яростно поносит других. Я понял, что противоречить друг другу без злости – на это даже философы не способны. Не зря говорят, что беседа с мудрецами доставляет удовольствие, а чтение философов – головную боль. Иногда у философов попадаются парадоксальные мысли и яркие афоризмы, но они едва ли составляют 1 % от замысловатых текстов на многих сотнях страниц. Конечно, приятно разыскать в пустопорожних словесах какую-нибудь изюминку, как петух в навозе находит желанное зерно.

«Философия – вот основа основ», – мягко заявила Феня в ходе беседы. «Если говорить о философии как о науке, то ничего кроме отвращения предмет этот у меня не вызывает; но если судить о философии как об искусстве, то всё становится на свои места», – выразил я свое отношение. «Викентий, без философии нет науки», – возразила Феня. Я с ухмылкой продекламировал: «Есть одна царица – наука. У нее грациозная фигура – математика, зоркие глаза – физика, умелые руки – химия, чарующее лоно – биология. Вот только зад хлипковат – философия». «Философия – зеркало бытия», – парировала Феня. «Зеркало отражает все, не обладая ничем», – тут же придумал я парафраз. Моя собеседница спорила очень деликатно, четко выражая свою точку зрения, но не навязывая ее.

Когда мы стали говорить о лирике, выяснилось, что Феня насочиняла множество рифмованных афоризмов. Я посоветовал ей издать книжку. Феня растерянно сказала: «Никогда ничего не печатала и не знаю даже, как к этому подступиться». Я пообещал ей помочь. Мы расстались друзьями.

Вскоре она прислала мне множество своих рифмованных афоризмов. Я выбрал самые лучшие, отредактировал и издал книжечку тиражом пять тысяч экземпляров. Книжечка имела успех. Время от времени я с удовольствием ее перечитываю.

Аспиранты и магистранты

Поскольку в моей группе шла успешная работа и имелись гранты, то многие институтские сотрудники и аспиранты пытались попасть работать ко мне. Это вызывало резкое неудовольствие некоторых членов дирекции и завлабов. Началось мощное административное давление. Моим магистрантам и аспирантам под всяческими предлогами не давали стипендию и лаборантскую надбавку. И каждого пытались отобрать.

Когда в свое время магистрант Иван Саманцев подал заявление из соседней лаборатории о поступлении в аспирантуру ко мне, в приемной комиссии ему долго пудрили мозги, уговаривая не идти к Никишину, а потом, видя его несогласие, отказали в приеме документов. И пояснили: «Идите в аспирантуру к Лизареву, тогда документы примем». До экзаменов оставался всего один день. В случае не поступления Иван загремел бы в армию. Я посоветовал ему согласиться идти к Лизареву. Документы тут же приняли. Экзамены он сдал на отлично, а после этого заявил: «Я к Лизареву не пойду. Я к Никишину». Комиссия и дирекция начали на него давить, но он уперся, и ничего они поделать не смогли.

Другой магистрант Рома решил перейти ко мне от Печаткина, чем вызвал его гнев. Я не хотел конфликта и предложил Печаткину совместное исследование, в котором его магистрант будет лишь часть времени работать со мной. Печаткин заявил: «Да этот сопляк ничего не умеет и вообще полный дурак!». Но отпускать его не хотел. Когда Рома пришел в мою группу, вид у него был аховый: худой, бледный, щеки впалые. Жил впроголодь, на малюсенькую стипендию. Питался супами «ролтон» и кашей. Сил на науку было маловато. На голодный желудок только с кашей воевать. Когда он у меня в лаборатории за обеденным столом увидел колбасу, то у него затряслись руки, и он стал глотать куски быстро и жадно. Через полгода он стал совсем другим: упитанным, сытым, веселым. Я отправил его на три месяца в Голландию к Висару. Там он сделал часть магистерской диссертации. «Полный дурак» на деле оказался очень толковым. По его возвращении Печаткин, завкафедрой, не допустил Рому к апробации магистерской. Мотивировка была такая: «Уехал за границу, не испросив разрешения». Рома извинился и стал умолять Печаткина о снисхождении. Тот вроде милостиво простил, но на апробации попытался устроить непослушному юнцу публичную порку. К счастью, Рома хорошо владел материалом и на все каверзные вопросы отвечал правильно. Тем не менее, после апробации Печаткин решил не допускать Рому к защите. В этот раз мотивировка была более серьезная: «Магистерская работа вся в корне ошибочна». Я пошел к Печаткину и попросил показать те места, где есть ошибки. После беседы выяснилось, что ни одного серьезного замечания нет, а есть дюжина мелких советов по поводу оформления графиков. Мне стало смешно. Рома успешно защитил магистерскую. Правда потом он свалял дурака: когда по моей просьбе его пригласил к себе на три месяца в Англию нобелевский лауреат Валкер, Рома отправился не к нему, а в задрипанную немецкую лабораторию, где контракт был на два года.

Ко мне попросился один безработный. Обычно безработными становятся не те, кому не нашлось работы, а те, кому и так хорошо. Все коллеги в один голос не советовали мне его брать, так как Юра был алкаш. Его за пьянство увольняли с разных мест многократно. В маленьком академгородке, где все друг про друга знают даже больше, чем каждый сам о себе, никто не хотел брать Юру. Это был опустившийся, очень неуверенный в себе 30-летний человек. Лицо одутловатое, по лбу и вискам капельками стекал холодный пот, светлые глаза смущенно бегали по сторонам, руки дрожали. Когда-то Юра закончил кафедру оптики. Побеседовав с ним по микроскопии, я понял, что он был хорошим специалистом, и решил дать ему шанс. К сожалению, первый шанс Юра упустил. Он так мандражировал, что утром перед экзаменом в магистратуру выпил для храбрости стакан водки. Узнав об этом, я пошел к председателю приемной комиссии Печаткину, всё ему объяснил и попросил сделать скидку на Юрино состояние. «Конечно-конечно», – душевно заверил меня Печаткин. Возможно, он так бы и сделал. Но Юре попался билет про устройство микроскопа, и когда по ходу ответа Печаткин сделал ему какое-то замечание, Юра начал спорить. За что и схлопотал двойку. Юра вернулся с экзамена сам не свой. Но я взял его в свою команду. Он пообещал с пьянством завязать. Юра был компьютерный гений. Модернизировал семь наших компьютеров и понаустанавливал массу полезных программ. Но однажды Юра не пришел на работу. Пришла его мать и сообщила, что у сына запой и глюки, мерещатся черти. На дне каждой бутылки водки сидит чертик и ждет, когда же до него доберутся. Отчаявшаяся женщина стала умолять простить сына. Вскоре Юра вышел на работу и дал клятву, что больше – ни капли. Через три месяца сорвался снова, а когда вернулся, то начал глупо оправдываться. Я жестко сказал ему: «Единственное оправдание пьянства в том, что оно убивает пьющего. Я расцениваю Ваши срывы как неуважение ко мне. Даю Вам последний шанс». Юра шанс реализовал. Нынче он возглавляет отдел сборки системных блоков на фирме и копит деньги на мерседес. У него появилась поговорка: «Счастье не в деньгах, а в том, чтобы стать от них экономически независимым».

Ко мне в аспирантуру поступил Тима. Через три месяца завкафедрой Печаткин вдруг распорядился перевести его к другому шефу. Тима не согласился. Тогда ему перестали платить стипендию. Он обратился в дирекцию, которая долго эту «проблему» обсуждала, а потом оставила Тиму у меня. Не буду перечислять все подобные случи, а то боюсь вас утомить. Хотя на счет Тимы я потом пожалел. Первый год он работал хорошо, старался, второй год – кое-как, а третий – никак. Я снисходительно смотрел на его прогулы, списывая их на его семейные обстоятельства (молодая жена, ребенок). Неряшливость экспериментов оправдывал его рассеянностью. Но когда неожиданно вскрылось, что он подменил в моем компьютере хорошую оперативку на плохую, а хорошую кому-то продал, я разозлился и решил его выгнать. Но не выгнал, снова пожалел. Денег ему на семью не хватает; вот и попутал бес. Я отправил его на месяц в Америку к Рэнди, надеясь, что вернувшись оттуда с деньгами Тима перестанет тратить время на мелочные подработки. Ничего подобного. Вернувшись с деньгами (но с нулевыми научными результатами), Тима обнаглел и не появлялся на работе по нескольку недель. Чертополох наглости произрастает на почве безнаказанности. Но безнаказанность не остается безнаказанной: аспирантские три года истекли, а диссертацию он не сделал. Ходил туда-сюда, шмонался, бегал по сомнительным фирмам, занимающимся сетевым маркетингом. А когда наконец ушел из лаборатории, выяснилось, что кое-что умыкнул с собой. Да еще начал распространять слухи, что у Никишина не наука, а лженаука. Вот поросенок! Благодарность – известное слово в мире слов и неизвестное качество в мире людей. Не ждите благодарности и тогда не удивитесь неблагодарности. Человек неблагодарен, и это нормально в той же степени, как хвост у обезьяны. Как известно, человек признателен за благодеяние лишь до тех пор, пока надеется на следующее благодеяние.

Как-то раз я повесил в институтском холле объявление, что ищу новых аспирантов. А на следующий день, проходя мимо доски объявлений, заметил краем глаза, что на моей бумажке появилось что-то красное. Подошел поближе и увидел. Крупными ярко-красными буквами поперек текста было начертано: «Осторожно! Жулик!!!». У меня аж в глазах потемнело. Мерзость. Гадость. (Почему-то вспомнилось, как в детстве кто-то на мой День рождения прицепил ко входной двери квартиры бумажку с намалеванной рожей и надписью «КЕША ДУРАК»). Рядом с объявлением я увидел информацию завкафедрой А.В.Печаткина о расписании занятий для аспирантов. Там заголовок и время занятий были подчеркнуты тем же ярко-красным маркером. Значит, та же рука? Не может быть! Каждый раз, сталкиваясь с чьей-то подлостью, я удивляюсь, поражаюсь, теряюсь. И в этот раз тоже был в смятении, не хотел верить логике. Нет, не может быть, чтобы это сделал Печаткин! При всех своих недостатках он не способен на такую подлость. Не может быть, чтобы человек радостно здоровался со мной за руку, беседовал, улыбался, а за глаза делал такое.

Визит к графу Орлову

Административное давление на меня и моих сотрудников неуклонно возрастало с каждым годом. Газ под давлением стремиться расшириться или взорваться; человек под давлением хочет того же. В конце-концов терпение мое лопнуло и я заявил замдиректору В.Н.Орлову: «Валерий Николаевич! Некоторые члены дирекции и руководители кафедры постоянно выкручивают руки моим аспирантам и магистрантам, уговаривают уходить в другие лаборатории, грозят провалом защиты, пытаются лишить стипендии. Мне всё это безобразие осточертело». Орлов, на правах старшего и начальника, спросил строгим голосом: «Викентий! Почему ты всё время со всеми ссоришься?». – «Да не ищу я никаких ссор! Хочу только, чтобы не мешали работать». Орлов раздраженно проскрипел: «Вокруг тебя конфликты, потому, что ты сам конфликтный: не умеешь ладить с людьми». – «Да какой же я конфликтный? В моей группе за 5 лет не было ни единого конфликта. Тот, кто занят делом, не имеет времени для ссор. А „ладить с людьми“ – это Вы имеете в виду, что нужно закрывать глаза на чью-то халтуру, говорить лживые любезности, участвовать в совместных пьянках, льстить начальству и вылизывать задницу Вашей вонючей дирекции?». Тут Орлов повысил голос до крика: «А! Тебе наш Институт не нравится!? Так мы тебя здесь не задерживаем!».

В любом конфликте виноват не тот, кто не прав, а тот, кто кричит. Я разозлился и, сам от себя не ожидая, резко выдал следующую тираду: «Да, не нравится. Только не пойму, по какому это праву дирекция собирается предложить мне уйти? Институт-то вроде пока государственный. Или дирекция его уже приватизировала? Разве Институт – Ваша персональная графская вотчина? Может быть, Вы хотели бы, чтобы я, вместо того, чтобы работать, „налаживал отношения“, как это делают многие вроде Комаряка и Судихиной? Что ж Вы вытаращились, дорогой граф Орлов? Сами напросились на правду, теперь слушайте. Дирекция поддерживает не тех, кто вкалывает, а тех, кто преданно ее вылизывает. Вот почему у Института нет крупных достижений, мало грантов, изобретений и хороших статей. На работу люди ходят кое-как, на пару часов, да и то не каждый день. Ученый совет не собирается по полгода. Директор отсутствует по нескольку месяцев. Резко упало количество молодежи, остались одни старперы… Вот сегодняшний портрет Института. Ну, скажите, что это всё неправда!».

Люди не любят правду. Люди любят быть правыми. Правдивые слова не всегда приятны (а приятные слова не всегда правдивы). Орлов смотрел на меня круглыми глазами. Потом отвел взгляд и долго молчал, глядя в окно. Вытащил сигарету, закурил и задумчиво промолвил: «Вообще-то ты, Викентий, кое в чем прав. Извини, я погорячился». «И Вы меня извините, Валерий Николаевич, за резкость», – искренне отозвался я. Докурив сигарету, он заметил: «А все-таки насчет того, что Институт плохо работает и что люди бездельничают, это ты зря». Я усмехнулся: «У бездельников нет недостатка в помощниках. На работу большинство приходит не в 9 утра, а приползают в 10 или даже в 11. Потом в 12 расходятся на обед, на пару часиков, а в полпятого – снова дружно по домам!». «Но ведь не все так делают! Вот я, видишь, сижу допоздна», – возразил Орлов. И добавил гордо: «Научные сотрудники честно отрабатывают свою мизерную зарплату». Я хитро улыбнулся: «А давайте посчитаем, сколько дней в году научный сотрудник работает реально, а сколько – отдыхает». «Ну, давай…», ожидающе ухмыльнулся Орлов. Я стал вслух подсчитывать: «Выходные (суббота и воскресенье) – 103 дня. Отпуск – примерно 30 дней (кстати, некоторые лодыри целый год только и делают, что ждут отпуска, а уйдя в отпуск не знают, чем себя занять). Аварии, пожары, затопления, отключения, переезды, ремонты и прочие катаклизмы – 20 дней. Медосмотры, болезни – не менее 20 дней. Командировки, конференции и прочие полуувеселительные мероприятия – как минимум 15 дней. Митинги, демонстрации, профсобрания, заседания – примерно 10 дней. Рождество католическое плюс Новый год, плюс Рождество православное, плюс Старый Новый год – 14 дней. Дни рождения – примерно 4 дня. Майские праздники – 9 дней. Пасха и прочие религиозные события – 10 дней. День защитника Отечества 23 февраля (кстати, февраль – слишком короткий месяц, чтобы успеть отдохнуть от праздничного января). Женский день 8 марта. День смеха 1 апреля. День Независимости (кстати, от кого?). День Конституции. Дальше. 1-е сентября. День единения (не понятно, кого с кем?) 4 ноября или Октябрьская революция 7 ноября. Итого 235 халявных дней. Получается, что научный сотрудник пребывает в лаборатории не более 130 дней за год».

«Ни фига себе!», – присвистнул Орлов, затягиваясь очередной сигаретой. «Это еще не все, – заметил я, – давайте теперь прикинем, какая часть времени тратится на реальную работу. Вычтем время на написание проектов, планов и отчетов – не меньше 15 дней. Сколько тратится на чаепития и перекуры? В общей сложности примерно 5 дней. Сколько на пустые разговоры? Не менее 10 дней. На хождение по институтским коридорам и визиты – около 5 дней. Ожидание в приемных и т. п. – около 5 дней. Всякие лекции, семинары, встречи – это еще не меньше 10 дней. Итого набегает еще 50 дней. Из 130 минус 50, остается всего 80 реальных 8-часовых человеко-дней». Орлов закурил снова и воскликнул: «Э! Стоп! Праздники, выходные и прочее часто пересекаются: приходятся на одни и те же дни!». Рассмеявшись, я заметил: «Пересекаются иногда. И не забывайте, что мы еще не брали в расчет отгулы и прогулы. Уж не говорю о свадьбах, похоронах и прочих увеселительных мероприятиях».

Илона. Беседы об актуальном

Илона была из тех немногих женщин, которые не только похвально отозвались о моем сайте афоризмов, но действительно его как следует почитали. Мои личные перлы тоже произвели на нее благоприятное впечатление: «Очень хорошо! Да Вы просто современный Эразм Роттердамский!». Я подумал: «Эразм жил в Роттердаме. Интересно, а как бы меня называли в средние века? Викентий Биог@внянский? Или правильнее сказать – Биогаванский? Хотя при чем тут Гавана?». Я отреагировал на комплимент Илоны смущенно-шутливо: «Вы меня вогнали в краску. Пощадите. Не хвалите. Я к этому не привык». Но похвала вкусней халвы. Как говорится, если кто-то тебя похвалил, то подумай: зачем? Нас хвалят умные, ругают дураки. И порицание, и похвалу из уст достойных приму достойно. Впрочем, пусть совсем не хвалят, лишь бы хоть немного понимали.

На фото Илона выглядела не лучшим образом: заумного вида некрасивая девочка-переросток в огромных очках. Но что-то в ней было. Глаза осмысленные, черты лица приятные. Я не мог себе объяснить, что именно в ее облике мне понравилось. А может, сердце затрепетало от ее дифирамбов моим афоризмам? Известно, что если похвалить как следует, то даже гранитная скала растает, как сосулька.

Не знаю, почему в день свидания я так разволновался. Никакой видимой причины не было. Возник мандраж, как перед экзаменом. Чтобы снять напряжение, перед свиданием немного выпил, чуть-чуть. Помогло. Потом принял для храбрости еще немного. Совсем похорошело. Мы встретились на Шаболовке. Илону невозможно было узнать. Во-первых, очки отсутствовали. Во-вторых, передо мной стояла не «девочка синий чулок» с фотки, а современная элегантная красотка. Стройная, как лань. На высоких каблуках-шпильках. Ножки точеные. Модная юбочка с блузочкой. Стрижка «модерн». Лоб идеальный. Брови ниточкой. Носик пипочкой. Личико – персик. Губки – кораллы. На розовых ушках висят до плеч гигантские золотые клипсы. Только умница способна сделать себя красавицей; вот почему красивых мало. И среди всего этого великолепия косметики, роскоши, моды и природной грации – глаза: зеленые, внимательные, умные, теплые, да еще и с длиннющими ресницами. Я был ошарашен. Тем более, что в момент встречи осознал, что сам являю жалкое зрелище: в выцветшей рубашке и старых джинсах, да к тому же изрядно поддатый. В горле у меня от волнения пересохло, и я не нашел ничего лучшего, как предложить: «Вдарим по пивку?». «Пожалуй, я лучше куплю себе мороженое», – мягко отклонила она мою идею. Мы заглянули в торговую палатку. Я взял себе пиво, а Илоне эскимо. «Что ж, раз Вы меня угостили, в следующий раз пивом Вас угощу я», – подчеркнула Илона. Я страшно обрадовался, услышав слова «в следующий раз». Они означали, что мой затрапезный вид ее не слишком шокировал.

Мы не спеша двинулись по улице. Жара уже немного спала. Я с отвращением отхлебывал из горлышка теплое пиво, а Илона вела героическую борьбу с подтекающим мороженым. «Помочь?», – тупо пошутил я. «С такой проблемой я, пожалуй, справлюсь сама», – иронично усмехнулась она. Я спросил: «Чем по жизни занимаетесь?». – «Информационным бизнесом». – «Это как?». – «Наша фирма торгует информацией. В одном месте мы ее добываем, в другом продаем». – «Ага, понятно: спекуляция». – «Ну почему сразу спекуляция? Просто бизнес». «Ладно, назовем это бизнесом», – согласился я и добавил с усмешкой: «Удачливый спекулянт: бизнесмен. Неудачливый бизнесмен: спекулянт. Кстати, в разных странах бизнес это разное». – «Что значит – разный бизнес?» – «Бизнес по-американски: подарить нищему доллар и заработать на этом миллион. Бизнес по-английски: купить старье и продать как реликвию. Бизнес по-французски: взять в долг и всё потратить на любовниц. Бизнес по-итальянски: взять кредит и испариться. Бизнес по-немецки: всю жизнь откладывать по одному пфеннингу и потратить накопленное на свои пышные похороны. Бизнес по-русски: устроить „пирамиду“ и на уворованные деньги построить синагогу». Илона рассмеялась и пояснила: «Во-первых, наша фирма делает нужное дело. Во-вторых, дело очень прибыльное, гораздо доходней, чем торговля товарами». Я съехидничал: «Да, сейчас процветает торговля воздухом». Илона отметила: «Прибыль не пахнет». «Ага, воняет. Постыдная прибыль это такая прибыль, которой стыдно за своего хозяина», – съерничал я. Илона деликатно возразила: «Это не совсем так. Поставка информации – ключевой момент в любом деле». Я кивнул и шутливо заметил: «Кто страдает от недостатка информации, тот на многое вынужден отваживаться».

Мы дошли до Донского монастыря. «А Вы давно в Москве живете?», – спросил я. «Недавно. Я из Санкт-Петербурга», – ответила Илона. Я не удержался, чтобы не заметить: «Когда говорят „из Петербурга“ мне почему-то сразу времена Петра Первого вспоминаются. Такое возникает ощущение, как будто человек приехал в современную Москву из прошлых веков. Или как будто, наоборот, вдруг оказался в XVIII веке. После всей этой чехарды с перенаименованиями городов, улиц и площадей не поймешь, в каком веке мы живем». – «Но ведь и советские названия, как правило, были результатом перенаименования». – «Конечно. Но ведь мы к ним привыкли, они стали частью истории. Сейчас власть в стране переменилась, а традиция глумления над собственным прошлым осталась». «Да, у нас преемственность: каждое последующее поколение оскверняет святыни предыдущего. Народ, который позволяет глумиться над своей историей, этого-то и заслуживает», – справедливо заметила Илона. «Безусловно. Это у нас на роду написано: губить свою родину. Но сказанное не снимает ответственности с тех власть-придержащих космополитов, которые инициировали в стране фальсификацию исторической памяти и развал социалистического государства. Растащили, растерзали, разворовали страну жадные шакалы», – заметил я. Илона удивленно вскинула брови: «Вы хотите сказать, что при социализме было хорошо? Вспомните: маленькие зарплаты, полупустые прилавки, длинные очереди, вечный дефицит, засилье парткомов и исполкомов, отсталое производство, закрытость от развитых западных стран, опасность ядерной войны, тиражирование одной и той же партийной лжи во всех газетах и телевидении, престарелые маразматики в Кремле…». Я усмехнулся: «Всё это так. Партия собирала под свои знамена всех, кто был не способен в жизни шагу ступить без барабанного боя. Но в чем же радость, что культ личности сменился культом барахла? Вот москвичи устроили развитой капитализм в отдельно взятой столице. В большинстве малых городов и поселков российской глубинки – шар шаром покати, по-прежнему. Зарплата у населения мизерная, и это особенно постыдно на фоне зажравшихся политических функционеров, полукриминальных бизнесменов, новых русских, сытой попсы и продажной прессы. Прилавки ломятся? Так это потому, что людям не на что покупать. В бедном государстве постыдно богатство, а в богатом – нужда. Вместо идиотского засилья КПСС теперь власть более страшная – продажных партий, воровских денег и криминала. Производство? Его развалили, чтобы скупить за бесценок. Открытость границ? Пожалуйста: в страну хлынул поток наркоты, а „в обмен“ – вывоз капиталов, утечка мозгов. Война? Малая уже есть: Чечня. Танки и пушки – пара железных костылей, на которые опирается больное правительство. После того, как кремлевские иуды предали Югославию, Америка может бомбить кого угодно и сколько угодно. Газеты и телевидение? У них появилась свобода говорить, но не отвечать за свои слова. Свобода слова не есть индульгенция на любое высказывание; свобода слова это право на защиту от лживых слов. Большинство журналистов обслуживает интересы капитала и нынешних кремлевских маразматиков – старых и молодых. А еще прибавьте к этому безработицу, проституцию, падение уровня искусства и культуры, развал науки и военно-промышленного комплекса, ликвидацию социальных гарантий и бесплатной медицины. Так много ли страна выиграла, когда продалась за сникерсы и памперсы?». После этой тирады воцарилось долгое молчание.

Потом Илона задумчиво сказала: «История глядит назад, а движется вперед. Что же по Вашему нужно сделать?». – «Перво-наперво пора навести порядок». – «Разве Вы не в курсе, что „порядок“ обычно начинается с марширования и заканчивается виселицами? Многие столетия на Руси не было порядка, но неистребима в ней тяга к „порядку“». – «А я, будь президентом, так бы и сделал, как Пиночет: загнал на стадион тысячу наркодельцов, олигархов-ворюг, проституток, а заодно и проституток политических – и расстрелял. И уверяю Вас, хуже бы жить страна не стала». «Наказать или не наказать человека может царь, бог, судьба; оправдать или не оправдать человека может только суд. Разве можно так – без суда и следствия, беспощадно, без прощения?». – «Нужно. Прощать воров, бандитов и прочую мразь, конечно, нужно, но не здесь, а в самой высшей инстанции: на небе, у входа в ад, куда их нужно направлять путем расстрела прямо с мест задержания». Илона зябко поежилась: «Викентий, Вы опасный человек». – «Нисколько. Я ведь говорю только о том, что нужно было бы сделать по логике вещей. Но я не совсем уверен, что сам способен на такое». «То, что Вы предлагаете, это беззаконие. Это грубейшее попрание морали и закона. Есть пословица, что цыплят охраняет курица, а людей закон», – отметила Илона. «Так называемые „законы“ измышляются обычно власть-придержащими с целью узаконивания своего беззакония», – огрызнулся я. «Так Вы против демократии?» – «При демократии говорят много, а делают мало; при тирании говорят мало, а делают много; поэтому, как истинный трудоголик, предпочитаю диктатуру». – «Судя по Вашей ностальгии о тирании, тоска по розгам в России очень задушевная. Так, по Вашему, грязным диктаторским делом должен заняться нынешний президент?». – «Да, но не обязательно в радикальной форме. Достаточно было бы арестовать нескольких миллиардеров и предъявить ультиматум: наворованное – вернуть в казну, а если нет – к стенке. Это было бы и справедливо, и экономически оправдано. Диктатура – отрыжка лже-демократии».

Илона спросила: «Вы считаете, что новый президент всё изменит?». Я ответил образно: «Президент – возничий, правительство – лошадь, Госдума – телега, Россия – дорога с колдобинами. Сегодняшняя Россия напоминает огромный, погрызенный крысами, сказочный фрегат, управляемый пиратами и пьяными матросами, насилующими невольниц и не знающими ни цели, ни смысла своего плавания. И только храбрый мальчишка-юнга, волею судеб вдруг ставший капитаном, имеет шанс спасти этот тонущий корабль». Илона усмехнулась: «На тонущем корабле капитана не меняют».

Затем она продолжила ранее поднятую тему: «Жесткое управление упорядочивает, но не оставляет возможности для изменения и развития; рано или поздно оно изживает само себя, и воцаряется хаос». Тут меня понесло в политико-экономические дебри: «Купить много дешевого дрянного товара, разрекламировать его от души, продать втридорога во что бы то ни стало, всучить клиенту, выцарапать деньги – вот вам краткий курс рыночной экономики. Рынок в реальности это когда массы людей ничего не производят, борются за монополию присваивать себе чужой труд и дохнут от скуки в торговых павильонах, офисах и банках. Государственное же управление не означает отказ от рыночных отношений. Но не позволяет рыночным дельцам диктовать свою волю государству. Посмотрите на Китай». Илона иронично усмехнулась: «Великая китайская стелька! Китайцы своеобразная нация: придумали порох, фарфор, бумагу, фейерверк, но не смогли изобрести противозачаточные средства». Я поправил: «Не „не смогли“, а не захотели. Кстати, конкуренция стихийного рынка всегда заканчивается вымиранием большинства конкурентов и установлением жесткой глобальной монополии, ведущей к застою. Монополии высасывают кровь у государства. Единственный способ этого избежать – национализация. Неизбежный путь разумной экономики таков: от конкуренции частников – к глобализации, а от нее – к социализму. Рынок ведет к конкуренции; конкуренция вызывает гибель одних и расцвет других; крупные фирмы сговариваются и образуют олигархические монополии; кучка олигархов диктует народам свою волю; кучки враждуют и через СМИ разжигают ненависть; и вот – нации вступаю в войну. Почитайте пророческую книгу Джека Лондона „Железная пята“. Многое поймете. „Железная пята“ была в пух и прах раскритикована буржуазными писаками. Известно, что если книгу дружно хвалят, то, возможно, она неплоха; если книга прошла незамеченной, значит, она никуда не годится; но если почти все книгу ругают, это великая книга».

Илона терпеливо всё выслушала и спросила: «А нынешний президент, как по Вашему, хоть на что-нибудь реальное способен, кроме как издавать указы?». Я кивнул: «Президентские указы – леденцы с хреном». Илона заметила: «Президент говорит хорошие слова, но дальше слов пока продвинуться не в силах. Не зря в народе говорят: Кремль высказался – и дело кончилось». Я продолжил: «Да, мы снова видим повторение одной и той же подлости: чиновникам и депутатам – огромные зарплаты и льготы, а учителям, врачам, ученым, студентам, рабочим, колхозникам и пенсионерам – кукиш, причем, без масла». Илона заметила: «Какой Вы въедливо-агрессивный!». Потом посмотрела на часы и заявила, что ей пора домой. Мы вернулись, она села в свою красную «ауди» и уехала.

Назавтра, вспоминая свидание, я понял, что произвел на собеседницу не самое лучшее впечатление из-за перебора с алкоголем и политикой. И написал об этом Илоне. Она ответила, что никогда не судит о человеке сгоряча и, так и быть, согласна на вторую встречу. Меня это самое «так и быть» сильно опечалило. Получалось, что я веду себя назойливо, настырно, а Илона, как вежливый человек, делает одолжение, чтобы не обидеть. Я извинился и отменил встречу. О чем потом пожалел.

Анна. Две половинки

Я увидел ее издалека. Меня порадовало, что она не заставила себя ждать, как традиционно делали другие женщины. Она стояла в метро на платформе, прислонившись к мраморной стене. Я подошел. Сердце забилось. Она улыбнулась. Я расплылся в ответ. Она взяла меня под руку. Сердце хотело выпрыгнуть и улететь. Мы поднялись по эскалатору и вышли из метро. Она сразу предложила общаться «на ты». Она была маленькая, изящная, с темными короткими волосами и изумительно добрыми карими глазами. Одета была в синие джинсы и серый свитер. Мы радостно глядели друг на друга и перебрасывались шутливыми словами. Потом она внезапно посерьезнела и сообщила, что пока работает референтом, но подумывает о собственном бизнесе. Затем грациозно достала зеркальце и привычно глянула в него. Женщина достает зеркальце, чтобы испытать чувство удовлетворения, а также чтобы обозреть диспозицию. Кстати, зеркало – лучший друг молодой женщины; худший враг женщины в годах – тот же предмет.

Мы зашли в кафе, взяли кофе с амаретто и пирожные. Пили кофе, смотрели друг на друга и беспричинно смеялись. Она долго говорила о своей прежней жизни, о бывшем муже, о ребенке. Я заворожено слушал. Она болтала безумолку, а потом вдруг радостно воскликнула: «Я никогда ни с кем столько не трепалась! Ты, оказывается, прекрасный собеседник!». Я подумал, что существует лишь один способ быть хорошим собеседником: научиться слушать не перебивая. Если после разговора у женщины не возникает головная боль, значит, в основном болтала она сама. Почему женщины так любят много говорить? Потому что им хочется хоть чем-то, хотя бы сотрясением воздуха, заполнить пустоту окружающего мира.

«Ты прелесть», – восхищенно выдохнул я. Анна расплылась в улыбке и благодарно выдала в ответ: «А ты сильный, умный и добрый». «Это ты про кого-то из сказки для девочек», – самоиронично заметил я.

Хочешь влюбиться? Сердце не спрашивают. Хочешь жениться? Спроси свой разум. Я разум потерял. Через пару часов мы с Аней начали мечтать, как назовем наших детей. «Живи и жизнь давай другим!», – выдал я на эту тему забавный парафраз. Она заявила, что хочет мальчика и девочку. И предложила: «Давай мальчика назовем Алешей, а девочку Лизой». «Можно. Только вдруг ее будут дразнить Лиза-подлиза?», – засомневался я. «А компьютер нам купишь?», – полушутя-полусерьезено спросила Аня. «Само собой!», – радостно выпалил я. Мужчина влюбляется в женщину, а женщина – в перспективу.

Есть два способа скрывать свои мысли: молчать и болтать. Аня снова стала что-то радостно рассказывать, во многом повторяя то самое, о чем говорила только что. Так обычно повторяется в своей речи слабовольный человек или алкоголик: как вспугнутый заяц, сделав круг, возвращается на исходное место.

Потом, устав от собственного словоизвержения, она решила узнать хоть что-нибудь про меня: «А ты где работаешь? На фирме?». – «Нет, я научный сотрудник». – «А-а-а…», – протянула она разочарованно. Затем спросила: «И что ты в науке открыл?». – «Эликсир жизни». – «Ух ты! И что это за эликсир? Как его приготовить?» – «Возьми хлеб, сахар, соль, воду, спирт, песок, цемент и серную кислоту. Смешай и выпей. Если выживешь, будешь жить вечно». Она заливисто засмеялась.

День пролетел стрелой, наступил вечер. Аня сказала, что к ней в этот вечер нельзя, так как дома ребенок и мама. Рискуя опоздать на свой рейс, я поехал на метро проводить ее хотя бы немного. Мы вышли из метро. Договорились о новой встрече на послезавтра. Пора было прощаться. Пару минут мы неловко молчали. Как известно, если при свидании молчание затянулось, выручают поцелуи. На автобусной остановке мы вдруг, не сговариваясь, крепко обнялись и поцеловались. Затем она отстранилась, побежала к отправляющемуся автобусу и помахала из него двумя руками. Я проследил ее долгим взглядом. Влюбился. Я чувствовал себя счастливым и как будто заново родившимся. Не зря говорят, что каждая любовь – первая, а каждая любимая – последняя. Влюбленность помогает человеку оставаться человеком.

Назавтра я получил от Ани сообщение, что наша следующая встреча, к сожалению, переносится из-за болезни сына. Потом она снова перенесла встречу. Прошла неделя. Она извинилась и назначила свидание на другие выходные. Я не знал что и думать. Тон ее писем был теплый, но странный. Вечерами я пытался дозвониться ей домой, но никто не брал трубку. Настойчиво слал ей электронные письма. Наконец, пришел ответ. Он был предельно кратким: «Никаких объяснений не будет. Прощай. Анна». Я не скоро пришел в себя. Но зато пришел к обобщению: женщины последовательны в своей непоследовательности. Слова женщин то легче пуха, то тяжелей свинца.

Я был уверен, что мы с Аней – потенциальные «две половинки». Но, как говорится, большинство «половинок» друг с другом никак не могут в жизни соединиться, так как каждый раз из-за каких-либо обстоятельств попадают в разные истории и разные постели.

На эту тему есть такая притча. Жили-были мальчик и девочка. Сначала играли в детсаде в одной песочнице, но каждый в своем углу. Потом ходили в одну школу, но каждый в свой класс. Жили в одном доме, но в разных подъездах. Учились в одном институте, но на разных факультетах. Ходили в одни и те же магазины, но каждый в свое время. Работали в одном учреждении, но в разных подразделениях. Женились в один день, но не друг на друге. Время шло. Родили детей. Потом завелись внуки. И вот однажды случайно сели два пенсионера на одну и ту же лавочку, посмотрели долгим взглядом друг на друга и поняли, что прожили чужую жизнь…

Мария. Беседа о стране и науке

Когда мужчина знакомится с женщиной и она ему не слишком нравится или нравится не слишком, то он, чтобы сгладить неловкость, начинает шутить и поэтому производит хорошее впечатление. Когда же она сильно нравится, то он от восторга теряет чувство юмора и выглядит полным кретином. При некоторых встречах то же самое происходило со мной. Я решил впредь быть невозмутимым как Будда.

При встрече с Марией я задержал дыхание и постарался быть сдержанным. Она была яркой коротко-стриженой брюнеткой с умными карими глазами и плотной, как сбитень, женственной фигурой. Как известно, проявить ум можно двумя способами: промолчав или сказав что-нибудь; проявить глупость можно только вторым способом. Я решил помалкивать. Поглядывал на Марию, стараясь оставаться спокойным, и молчал. Она тоже ничего не говорила, изредка тоже бросая на меня испытующие взгляды. Наконец она не выдержала и недоуменно спросила: «Вы немой?». – «Покамест не Ваш», – ухмыльнулся я. «Таких встреч у меня еще не было! Мы так и будем молчать?». Я иронично фыркнул: «А почему бы и нет? Любой мужчина кажется женщине интересным, если он молчит, при галстуке и хрустит купюрами». Она рассмеялась: «А галстука-то на Вас нет». «Зато у меня есть чем похрустеть», – усмехнулся я и привел ее в кафе «Бункер». Войдя туда и увидев фашистскую символику, она поежилась, но смиренно спустилась по крутым ступенькам вниз и села за столик.

Нам принесли закуску, мясо с гарниром и белое вино. Неприязненно взглянув на настенный плакат со свастикой, Мария натянутым голосом вымолвила: «Хочу Вас проинформировать: я еврейка. Вы не имеете что-нибудь против?». – «Никоим образом». Моя собеседница облегченно вздохнула. Мы выпили за знакомство. После первой же рюмки я забыл о намерении быть степенным. Вино выявляет те качества, которые есть, и устраняет те, которых нет. Я пустился в объяснения: «К еврейским товарищам обычно испытываю симпатию. Во-первых, во мне самом, кроме русской, белорусской и хантыйской крови, есть еврейская; итого – почти полный интернационал. Во-вторых, еврейская нация дала миру такое количество выдающихся личностей – ученых, писателей, поэтов, художников, музыкантов, философов – что без них невозможно представить себе развитие цивилизации». Мария продолжила тему: «Я как-то заинтересовалась историей моего народа. Прочитала про это разные книжки, а недавно осилила „Талмуд“. И даже подумывала уехать в Израиль». Эти слова мне не понравились и я спросил: «Вы не чувствуете Россию своей родиной?». Она смутилась: «Очень сложно жить в этой стране. В последние годы стало страшно от фашиствующих скинхедов. Это совсем не смешно, что сейчас многие мужчины ходят бритые, боятся скинхедов». Я кивнул: «Да, любой шовинизм – мерзость. И в этом смысле нет особой разницы между фашизмом и сионизмом». Мария не согласилась: «Сионизм это просто защитная реакция моего народа на дискриминацию и насилие. Фашисты, национал-большевики, скинхеды – это бандиты. По ним плачет тюрьма». Я пустился в разглагольствования: «Это самое простое, но самое неразумное решение – упечь их в тюрьму. Ведь оттуда они выйдут еще более обозленными. Наказание не устраняет причин преступления, но толкает на новые. Есть объективные причины для появления неофашистов: безработица, нищенские зарплаты, бесправие; и всё это на фоне жирующих олигархов, сытеньких спекулянтов и продажных политиков. Скинхеды это отверженные, несчастные, беспризорные русские дети, у которых не осталось иного выхода, кроме бунта». Мария спросила со вздохом: «И какой же выход из всего этого ужаса?». – «Социализм». – «Хотите вернуть страну к старому?». – «Возврата нет. А вот многие блага социализма – бесплатное образование и медицина, мощная наука, плановая экономика, социальная защищенность и прочее – хорошо было бы вернуть, заодно покончив с преступностью, наркоманией и всяческой проституцией». – «Это идеализм». – «Идеализм – вдохновенный реализм».

Мария поведала о своей прошлой жизни, из чего я понял, что у нее после развода было энное количество бурных романов. Это меня расстроило. Но обаяние собеседницы было столь велико, что я подавил в себе недовольство и продолжил беседу. Выяснилось, что Мария тоже научный сотрудник, причем, близкой специальности – микробиолог. Она получила много интересных данных, но никак не могла собраться с духом написать кандидатскую. Ей казалось, что материал сыроват. Хотя на самом-то деле результатов было немало. Как преуспеть в науке? Сколько бы ты ни сделал, считай это недостаточным. Как преуспеть с защитой диссертации? Сколько бы ты ни сделал, считай это предостаточным. «У меня маловато публикаций – всего три статьи», – посетовала она. Я заметил: «Оценивать продуктивность ученого по числу публикаций – всё равно, что измерять ум собеседника по количеству сказанных слов». – «Ваши высказывания тяготеют к пословицам». – «Само собой. Я афорист». – «Афорист? Это который сочиняет афоризмы?». – «Афорист – задумчивый дядька, радующийся метко сказанной фразе больше, чем зарплате», – усмехнулся я. Мария с улыбкой сказала про меня: «Вооружен афоризмами и очень опасен».

Узнав, что я занимаюсь изучением актиномицина и ДНК, Мария попросила рассказать. Я, как лихой ковбой, запрыгнул на своего любимого конька и поскакал по весь опор: «Актиномицин, представляет из себя белково-подобную молекулу, имеющую высокое сродство к ДНК. Он блокирует работу фермента, передвигающегося по поверхности ДНК и ответственного за синтез РНК, с помощью которой синтезируются белки. Существует две модели взаимодействия актиномицина с ДНК. Согласно одной из них, он встраивается внутрь ДНК. Согласно другой, он располагается на поверхности». «Простите, Викентий, а какая разница, где именно он находится – внутри или на поверхности?», – прервала Мария. «Конечно, для микробиологов и медиков это не важно, но если мы хотим повысить эффективность действия антибиотика и уменьшить осложнения, то нужно знать молекулярные механизмы. Более того, не ясно, каким образом актиномицин проникает к ДНК, ведь клеточная и ядерная мембраны являются барьерами на пути его проникновения». «Тогда как же он попадает к ДНК?», – спросила Мария. «По-видимому, он проникает не сам по себе, а в комплексе с каким-то переносчиком. Вероятно, такими переносчиками являются олигонуклеотиды. Моему американскому коллеге удалось показать, что актиномицин способен связываться с олигонуклеотидами, имеющими форму шпильки. Мне удалось доказать, что в таких шпильках актиномицин спрятан внутри. Сверх того, обнаружилось быстрое его перераспределение из шпильки к ДНК. Вероятно, в живой клетке происходит нечто подобное».

Через два дня я получил от Марии письмецо, в котором она интересовалась, где можно почитать мои афоризмы. Я отправил ее на свой сайт, хотя понимал, что она деликатно давала понять, что хотела бы продолжить знакомство. Но, взвесив имеющуюся информацию, решил, что это ни к чему. Слишком у нас разное отношение к стране…

Маша. Стрижка

Я наткнулся на Машу по ее фотке на Missing Heart. Прелестное создание: симпатичное личико, лучистые синие глазки; и ушки очень мило в стороны торчат. От ушек я просто офонарел: у моей первой любви (в начальной школе) ушки тоже оттопыривались. Анализируя свои влюбленности, прихожу к неутешительному выводу, что являюсь рабом примитивных рефлексов на ушки, ножки и прочие анатомические атрибуты. Женщины сконструированы хитрой природой так ловко, с такими привлекательными изгибами и поверхностями, чтобы мужской пол при первом же взгляде впадал в любовный экстаз, независимо от соображений и рассуждений. Солнце всходит и заходит независимо от того, хотим мы этого или нет; так и любовь. Как известно, любовь это взаимное притяжение, позволяющее преодолевать силы земного тяготения.

Я послал Маше бородатую фотку с тропы апалачей и попросил меня мысленно побрить и постричь. Она отреагировала так: «Стрижка – моя профессия. Только стригу не людей, а собак. Но если Вы, Викентий, не будете кусаться, то готова сделать для Вас исключение. А тропа апалачей – это где?». Я написал, что кусаться умею только афоризмами и что снимок сделан летом в районе реки Потомак в США, где я лазил по горам с приятелем Димой, живущим в Балтиморе.

Маша прислала длинное письмо о себе и своей родне. У нее было двое дочерей, мама, бабушка, тетя, собака, кошка, канарейка и куча прочей живности, причем, все женского рода. В квартире единственным важным предметом неженского рода было пианино. В этом семействе явно не хватало хотя бы одного предмета мужского пола.

Особенно подробно Маша почему-то рассказала о маме. Мама была пианисткой. А еще мама была фанаткой огородных грядок. Вы не замечали, друзья, что у женщин случаются в жизни три увлечения: в молодости – свадьбой, в зрелости – детьми, а в перезрелости – созреванием помидоров и огурцов? Как только женщина начинает активно ездить на дачу, она рискует окопаться там на всю оставшуюся жизнь. Мама Маши ездила туда на «Оке», тесном малоскоростном гробике.

Еще Маша сообщила, что ее мама собирает сейчас со всех знакомых по 2500 рублей соседям, у которых недавно сгорела дача. Маша очень жалела невезучих погорельцев и сетовала на то, что самые богатые сдают деньги особенно неохотно. И маме приходится тратить время и силы, чтобы уговорить людей дать деньги на благое дело. Поскольку описание ситуации было очень подробным, с указанием суммы, то у меня возникло ощущение, что это неспроста. По-видимому, Маша решила устроить мне «проверку на вшивость» (предложит ли Викентий свою помощь?). Я сердито ответствовал так: «У этих соседей ведь не квартира сгорела, а дача. Значит, речь идет не об обездоленных. Хорошая дача наверняка была застрахована; а если плохая – туда ей и дорога».

Ответа от Маши не было долго. Однако через неделю она прислала коротенькое письмецо о том, что не возражает против нашего свидания в выходные. Я обрадовался. И совершил подвиг: отутюжил брюки.

Но Маша не смогла прийти. Сообщила, что накануне заболела гриппом и лежит с высокой температурой, сбивая ее аспирином. Я написал Маше, что сбивать температуру нельзя. Высокая температура это способ защиты организма от инфекций, от вирусов и микробов. Вирусы и микробы быстро размножаются, но в момент деления легко погибают от перегрева (кстати, и опухолевые клетки тоже). Если жар у больного сильный, то нужно охлаждать поверхность туловища и головы, обтирая кожу водкой или холодной водой. И еще я написал, что могу приехать и помочь. Маша ответила, что приезжать не нужно и что у нее, по всей видимости, все-таки не грипп, а сильная простуда, осложненная инфекцией, которую лечит антибиотиками. Я посоветовал ей надеть шерстяные носки, выпить горячего молока с маслом, медом и содой, а потом подышать над паром вареной картошки. Для устранения инфекции надо жевать почаще лук и чеснок, не применяя антибиотики без крайней необходимости. Чеснок – реальная панацея от инфекционных болезней. Чеснок полезно употреблять почти в любых количествах (не на пустой желудок!), конечно, если в планах на день не намечены поцелуи. Попутно хочу заметить, что с помощью новых антибиотиков ученые и медики устраивают среди микробов столь жесткий отбор (в результате выживают самые устойчивые), что вскоре человечество столкнется с такими микробными монстрами, перед которыми огромные чудовища типа инопланетных «чужих» покажутся жалкими крабами.

Наконец мы встретились в кафе. Небольшого роста, стройная, с короткой светлой стрижкой и нарумяненными щечками Маша выглядела очень юной. В спортивной куртке и джинсах. Я заказал два шоколадных коктейля. Держалась Маша скромно, но с достоинством. Оглядевшись по сторонам, задала вопрос: «Викентий, Вы уже здесь бывали?». «Да, приходилось», – подтвердил я. «С другими женщинами?», – ревниво уточнила Маша. «Само собой. Не с мужчинами же», – усмехнулся я. «И много женщин у Вас вообще по жизни было?», – спросила она испытующе. «Мне хватило», – почему-то уклонился я от прямого ответа и, в свою очередь, спросил: «А у Вас?». «Что – у меня?», – непонимающе переспросила Маша. Но потом вздохнула и честно начала перечислять, загибая пальцы: «Муж… Потом появился один человек, но не сложилось. Потом было два коротких романа…». Я шутливо перебил: «Если пальцев на левой руке не хватит, чтобы сосчитать всех, кому Вы сказали „да“, то пальцы на правой будете загибать без меня». Она смутилась: «Хватает, хватает!».

После кафе мы бродили по дождливым полутемным вечерним улочкам. Было промозгло, сыро, сверху моросило. Неоновые надписи и свет из магазинных окон фрагментарно пронизывали влажную темноту, создавая вокруг нас иллюзию огромного аквариума. Мы, как две сухопутные рыбы, неторопливо проплывали по лужам мимо стеклянных витрин. Незаметно оказались на бывшей улице Горького. Глупо ее переименовали. Была улица в честь великого писателя, а стала не поймешь что. Впрочем, не глупо, а хитро. Под маркой «возвращения исторических названий» горе-реформаторы истребили целый пласт советской культуры и памяти. Кому помешал замечательный герб «серп и молот» – символы труда и народовластия? Тем, кто презирает трудовой народ. Позорит человека не труд, а позорное отношение к труду. Паразитам по нраву другой герб – хищный двуглавый орел, символ имперских завоеваний и самодержавного гнета. Ну что может быть глупее, чем дать Российской республике монархический герб с короной и скипетром?! Маразм. Хотя вообще-то Россия по сути всегда была империей. Империя остается империей, какая бы форма правления в ней не возникала; в противном случае великая держава превращается в содружество маленьких колоний.

«Нет, здесь не пойдем», – вдруг заявила Маша и торопливо свернула в переулок. «Почему ей не хочется идти по Тверской? Странно…», – мысленно подивился я и спросил: «А Вы стрижкой собак где занимаетесь?». – «Мотаюсь по клиентам целый день». – «И по Тверской?». – «Да везде. А Вы часто здесь бываете?». – «Нет. В столицу приезжаю всего раз в неделю». – «И не хотели бы сюда перебраться?». – «Нет». Мой ответ заставил Машу опечалиться. Ей ведь нужен был мужчина в семью.

После встречи мы вяло переписывались, а потом всё заглохло. Прошло три месяца, и неожиданно я получил от Маши письмо, в котором она писала: «Я все-таки хотела бы постараться построить семью». Я пошутил: «Та, которая хочет „строить семью“, перепутала любовь со стройплощадкой. Стараться – типично женский подход; у мужчин любить получается без натуги. Любовь для мужчин – цель, для женщин – средство». Маша обидчиво ответила: «А я всё равно буду стараться. И без Вас обойдусь. На свете много мужчин, которые не витают в облаках, а хотят создать семью». Я промолчал. И грубовато подумал: «Ох, хороша Маша, да в башке каша!».

Шамаханская царица

На фотографии Лейла выглядела вполне по-русопецки; и я подумал, что Лейла это просто псевдоним, для хохмы. Рассмотрев фотку, отметил: «красивая женщина». Прочитав анкетку, пришел к заключению: «умная женщина». Конечно, решающим аргументом было первое. «Умная женщина»; в этих словах есть уважение, но нет восхищения; «красивая женщина» – в этих словах есть всё. И вообще «умная женщина» звучит угрожающе.

Пока мы переписывались, Лейла дважды декларировала свою исключительную красоту. Первый раз – спросила про свою внешность на фотке: хороша ли? Я вежливо-сдержанно ответствовал: «Хороша. Но меня интересует: что таится за приятной внешностью?». «Ой, Кешенька, я такая лапочка!», – заверила она. Второй раз она упомянула о своей красоте, когда договаривались о свидании; на вопрос, как я ее отыщу в ресторане среди кучи народу, написала: «Зайдёте и увидите самую красивую». Я в сомнении поморщился, поскольку на фотке была женщина как женщина, в общем очень симпатичная, но не более того. Еще один момент, показавшийся мне странным при переписке, это что Лейла перед встречей сообщила, что не привыкла ездить в общественном транспорте и интересуется, дам ли я ей сто рублей на такси. Я воспринял это как шутку и для смеха выдал такой парафраз: «Тот, у кого есть сто рублей, просит: „Господи, дай мне лучше сто друзей!“, а тот, у кого есть сто друзей, восклицает: „Господи, где ж мне взять столько рублей, сколько нужно для моих друзей?!“».

Оказалось, что фотография не отразила и десятой доли того, какой на самом деле была Лейла. Увидев ее, я подумал, что не зря на Востоке процветали гаремы, куда отбирали самых красивых девушек. В результате с каждым поколением народ становился всё прекрасней. Лейла оказалась красавицей из красавиц, глаз не оторвать: миниатюрная, с осиной талией, с гладкими черными как вороново крыло волосами, персиковым цветом кожи, миндалевидным разрезом ярко-карих глаз и длинными густыми ресницами. Шамаханская царица. Она осознавала свою исключительность и гордилась собой. Помимо наследственной красоты, Лейла вела такой образ жизни, который помогал успешно противостоять годам. Очень следила за собой, занималась спортом и тибетской медициной, зимой купалась в проруби. У нее был сильный характер, замаскированный по-восточному под внешнюю мягкость и податливость. Была как загадочный тихий омут. В тихом омуте чертям скучно, вот они и бесятся, а человек мучается.

Зачем на свете существуют женщины? Чтобы были дети. Зачем на свете существуют красивые женщины? Чтобы мужчины были мужчинами. При виде Лейлы импотенты становились сексуальными маньяками. Лейла пользовалась у мужчин фантастическим успехом. Не осуждайте ее за это, ревнивые читательницы. Порицать красавицу за то, что она привлекает мужчин, всё равно, что упрекать розу в том, что она цветет и пахнет. Чтобы избежать постоянных приставаний, Лейла никогда не ходила по улицам одна и не ездила на метро. Она была столь красива, что при виде ее у мужчин возникал столбняк, а у женщин нервный тик.

Когда я зашел в ресторанчик, то сразу же увидел Лейлу и мысленно признал, что женщины красивей вокруг не сыскать. Тем не менее, я остался совершенно спокойным, не знаю почему. Плюхнулся к ней за столик со словами: «Давно сидим?». Она подняла на меня свои шамаханские глаза и обворожительно улыбнулась: «Я пришла пораньше и уже немного перекусила. Но с удовольствием поем еще с Вами». Чтобы продемонстрировать свою встречную вежливость, я отметил: «Поскольку я с неудовольствием добирался сюда целых два часа, то теперь с двойным удовольствием рад Вас видеть. Удовольствие сразу после удовольствия не удовольствие; а вот удовольствие после неудовольствия – двойное удовольствие. Всё, что мы делаем без удовольствия, это наша потеря». Лейла решила не остаться в долгу и с мягким юмором ответствовала: «Если к приятному добавить приятное, то получится приятное; если приятное приумножить, то получится неприятное. Но лицезреть Вас, вместе с Вами ужинать и слушать Ваши афоризмы – тройное удовольствие». Я снова решил блеснуть: «Знаете, чем отличается удовольствие от счастья? Удовольствие можно описать словами, а счастье – нет». «Например, секс и любовь», – подсказала она. Я добавил: «В учебе главное – любовь к знанию, в финансах – любовь к деньгам, в искусстве – любовь к красоте, в политике – любовь к народу, в семье – любовь друг к другу; итак, везде главное – любовь».

Я заказал нам крабовый салат, шашлык и вино. Лейла, не дождавшись привычных комплиментов на счет своей внешности, встревожено спросила: «Ну, и как я Вам?». – «Вполне». – «Вполне?». – «Вполне в моем вкусе. Хотя, честно говоря, не ожидал, что Вы женщина Востока». – «Ну, это Ваши проблемы», – усмехнулась Лейла и добавила: «Я узбечка. Но родилась и живу в Москве». «А чем по жизни занимаетесь?», – спросил я. «Рисую, танцую, пою», – нараспев произнесла она. – «Почти каждая женщина танцует лучше, чем работает. А работаете-то где?». – «А что, разве обязательно нужно работать?». – «Не знаю. Но ведь на что-то нужно жить. И вообще без работы человек, как сирота, ходит-бродит неприкаянный». – «Мой папа академик. У меня есть всё, включая отдельную квартиру».

Принесли заказ. Мы выпили и закусили. «Я Вас обманула, Викентий», – с милой улыбкой призналась Лейла. «В каком смысле?». – «Мне не 35 лет, а 39». – «Вы выглядите вдвое моложе». – «Я знаю. Это у меня наследственное. И еще я каждый день по утрам пробегаю 5 км». Я не удержался от шутки: «Если женщина по утрам совершает пробежку, значит или у нее нет мужчины, или он дистрофик». Лейла засмеялась: «С мужчинами проблем нет. К тому же, я очень влюбчивая. А Вы?». «Состояние влюбленности у мужчины столь же естественно как состояние беременности у женщины. Когда мужчина влюбляется, он обманывает себя самого; когда влюбляется женщина, она обманывает мужчину. Когда женщина влюбляется впервые, она теряет голову; когда она влюбляется во второй раз и далее, голову теряет мужчина», – отшутился я. Она снова рассмеялась: «Вы опять говорите афоризмами. Это Ваши изречения или чьи-то?». – «Вроде мои. Если кого-то цитирую, то обычно называю автора». «А Ваши изречения в ходе беседы это заготовки или импровизации?». – «Чаще второе, но в голове всегда имеется заначка фраз на все случаи жизни». – «Кажется, Вы писали, что у Вас издана книжка афоризмов?». – «Да, одна книжка – мои собственные и еще несколько сборников». – «Интересно было бы почитать». – «К сожалению, у меня с собой этих книжек нет. Впрочем, прошу прощения, кое-что есть». Достал из сумки книжечку мудрых рифм Фени и подарил их своей новой знакомой. «Огромное спасибо», – проникновенно поблагодарила Лейла. «Огромное пожалуйста», – в тон ей произнес я. Она полистала книжечку и спросила: «Так эти рифмы не Ваши?». «Нет. Я только отредактировал и издал». Еще полистала, закрыла, вновь щедро улыбнулась и еще раз поблагодарила.

В это время начал играть инструментальный ансамбль, трое рослых крепких мужчин, которым бы по их виду не в ресторанчиках на гитарках бренчать, а баржи с бревнами разгружать. Заиграли митяевскую песенку про «вино французское». Исполняли они ее не тоскливо-протяжно, а величественно-печально. «Потанцуем?», – спросила Лейла. «Да вообще-то я танцую как пьяный медведь на скользком льду», – засомневался я, но все-таки повел свою спутницу в центр зала, где уже топтались две пары. Прикоснувшись к талии Лейлы, почувствовал, что теряю олимпийское спокойствие. Она положила мне руки на плечи. Я маленько прибалдел. Когда танец закончился, она с удовлетворением отметила: «Нет, Вы не безнадежны. Давайте попробуем еще».

Лейла стала учить меня выполнять нужные фигуры. Я бестолково старался. Наконец, слава богу, музыка кончилась, и мы вернулись к столику. Лейла внимательно взглянула на меня и поняла, что ее чары начинают действовать. «Нравится Вам моя прическа?», – спросила она вкрадчиво и намотала длинную узкую прядь волос на указательный палец. «Хиппово», – похвалил я. Она захотела закрутить прядь в колечко, но волос был жесткий и не слушался, распрямлялся. Тогда она сунула палец в рот, обслюнявила и снова намотала на него свой длинный волос. Меня это движение покоробило, хотя оно было, вообще говоря, супер-эротично. А, может, именно потому и покоробило. Чары схлынули. Я увидел перед собой шамаханскую пантеру, призывно мурлыкающую «мур-мур» и ловко прячущую острые когти. Улыбка пантеры внушает трепет. Красавица, один раз обманутая мужчиной, навечно выходит на тропу войны и безжалостно устилает всё вокруг себя разбитыми сердцами и потерянными головами. Порок стыдится только в начале, а потом крепчает и становится доброй традицией.

«Извините, Лейла, к сожалению, мне пора», – сказал я. «Спасибо за приятный вечер», – лучезарно поблагодарила она. «Мне тоже было приятно с Вами пообщаться», – вежливенько отозвался я. Она взяла книжечку Фени со стола и положила к себе в сумочку со словами: «Большущее спасибо за книгу». «Это уже третье или четвертое спасибо за одну и ту же книжку», – усмехнулся я. Она солнечно улыбнулась. Я расплатился с официантом, мы оделись и вышли из ресторанчика.

«Викентий, а Вы дадите мне 100 рублей на такси?», – вдруг спросила она на улице. «Так Вы про это серьезно? У Вас что – совсем нет денег?», – удивился я и дал ей 500, так как сотенных в кошельке не было. «Большое спасибо. 400 рублей потом верну», – пообещала она. «Не обязательно», – буркнул я и быстро зашагал к метро.

Сладкая парочка

Как-то вечером в мою лабораторную комнату вошел щуплый старичок, седой, загорелый, обаятельный, бодрый, со светло-голубыми сияющими глазами научного фанатика. «Извиняюсь, у Вас не найдется последнего номера журнала „Оптика и спектроскопия“?», – спросил он. «К сожалению, нет. Но он есть в библиотеке», – ответил я. «Библиотека уже закрыта, а журнал нужен сейчас. А Вы, извиняюсь, оптикой не занимаетесь?» – «Как таковой оптикой нет, но использую оптические методы в биофизике». – «А я, знаете ли, занимаюсь теоретической оптикой. Позвольте представиться: Ронько, из Новосибирского академгородка. Извиняюсь, Вы не бывали там?». – «Нет, не приходилось». – «А я там много лет работал, но потом мое открытие захотел прибрать к рукам начальник, академик. Я на его уговоры не поддался, вот и вылетел с работы, извиняюсь. Теперь вот ищу место, где можно было бы возобновить изыскания». – «Хотите осесть в нашем городишке?». – «Да, интересуюсь. Только жить негде и работать. Сейчас вот деньги на исходе, а кушать, извиняюсь, надо». В это время в комнату заглянула моложавая женщина. «Заходи, Наденька, я здесь», – позвал Ронько. Женщина вошла. Она была хороша, с великолепной фигурой, зелеными глазами и длинными русыми волосами. Я подавил вздох восхищения. Каюсь: мысленно позавидовал старичку.

Мы видим только внешнее, а содержание домысливаем таким, чтобы оно подходило к форме. Мы считаем обычно, что форма это концентрированное выражение содержания. Супруги Ронько меня совершенно собой очаровали. Завязалась беседа, в ходе которой они поведали о превратностях судьбы. Их рассказ о вопиющих несправедливостях со стороны начальства и чиновников глубоко меня тронул. Правда, меня несколько удивило то, что оба научных сотрудника не смогли сходу назвать ни одной своей публикации. Я отнес это обстоятельство на его возраст и ее волнение. Хотелось им помочь. К сожалению, я не мог предложить им поработать у меня, поскольку не имел свободных ставок, а в аспирантуру оба Ронько не годились по возрасту. Я стал названивать знакомым завлабам с просьбой поспособствовать с работой бедствующим супругам. Три завлаба выразили готовность дать им аудиенцию.

Но Ронько, получив аудиенцию, почему-то отклонили все три варианта. Они снова пришли ко мне и стали вновь рассказывать свою историю. При этом несколько раз упомянули, что совсем не на что жить. Я сообразил, что они хотят занять денег, но стесняются. Зря говорят, что щедрость в кошелек не заглядывает. Заглядывает! Я сунулся в кошелек, но оказалось, что там не густо. Решил принести назавтра деньги из дома. Действовал по принципу «пусть капиталом твоим будет щедрость».

В ходе беседы Ронько стали рассыпать комплименты мне и моим книжкам, о которых, оказывается, были уже наслышаны. Комплименты – самый прибыльный вид творчества в научных сферах. Я подарил им «Фотонику» и пару сборников афоризмов. Ронько-муж заинтересованно спросил: «Хорошие гонорары платят за книжки?». Я пожал плечами: «По сравнению с нашими нищенскими зарплатами – хорошие, а по сравнению с тем, сколько на авторах зарабатывают издательства – гроши». – «А ведь у Вас две научные книжки, кажется, изданы за рубежом? Там тоже мало платят?». Я усмехнулся: «По договору должны платить 10 % с прибыли. Но проклятые капиталисты стараются капитально обжулить. И американское, и немецкое издательство мухлевали с гонорарами: указывали в посылаемой мне информации о продажах меньшее число экземпляров и меньшую цену в сравнении с реальными продажами. Когда я указывал им на несоответствие, они сначала артачились, а потом приносили извинения и выплачивали недостающие суммы. Но всё равно это деньги не очень большие; за обе книги всего 4000 долларов».

По просьбе Ронько я стал звонить об их устройстве на работу еще нескольким завлабам. При этом я стоял у телефона спиной к супругам. Случайно обернувшись, увидел, что Наденька держит в руках мою спортивную сумку, лежавшую до этого на стуле. «Ой, какая у Вас сумочка красивая!», – оживленно воскликнула она. Я удивленно пожал плечами: «Сумка как сумка». Ронько-муж вдруг спросил: «Извиняюсь, у Вас не найдется взаймы немножко денег? А то мы поиздержались и голодаем». – «Завтра принесу. А сколько надо?». – «Хотя бы три тысячи рублей». – «Нет проблем».

Назавтра, зайдя утром в институтский буфет позавтракать, я увидел там обоих супругов, уплетающих пирожные и бутерброды с красной икрой. Это не показалось мне странным; я опять оказался слеп как крот. Ронько радостно приветствовали меня и проворковали, что после завтрака зайдут за деньгами. Выйдя из буфета, я столкнулся со знакомым завлабом и стал спрашивать, не найдется ли у него свободных ставок для Ронько. «Для них – нет», – отрезал тот. И опять я ничего бы не понял, но он добавил: «Это жулики». – «В каком смысле?». – «В прямом. Ходят по институтам, рассказывают душещипательные истории и занимают под это деньги. Обдурили уже дюжину профессоров. Причем, после их визитов, у сотрудников из сумок пропадали кошельки». Вот тут я вспомнил все «странности» и прозрел. Ах, поганцы! Нищенствуют не из-за бедности, а из-за жадности.

Жадность, достигнув желаемого, жаждет утоления новой жадности. Супруги привычно зашли ко мне в комнату, улыбаясь и демонстрируя чувства искренней дружбы. Я посмотрел и подумал: «Какие мерзкие фальшивые рожи!». Ронько-муж вежливенько произнес: «Извиняюсь, Вы нам обещали помочь. А то мы бедствуем». «Супруги-близнецы: лень и бедность. Алчность – самый тяжкий вид нищеты. Когда берёте, то хотите забрать всё, с царскими палатами, а когда возвращаете, то отдаёте только хвост дохлой селедки», – жестко отрезал я. Супруги обиженно вытаращились и попятились к выходу. Я плотно закрыл за ними дверь.

Татьяна. Папа, кошелек и иконы

Это была не просто энергичная женщина, это был просто какой-то неуправляемый реактивный снаряд! Феноменальная: яркая, фигуристая, гордая, независимая, талантливая, да еще и кандидат наук. Натуральная блондинка. Прилично знала английский и немецкий. Кроме того, замечательно пела, хорошо танцевала, играла на фортепиано и гитаре. Ее красная кофточка будоражила мою кровь (на женщину в красном быки и мужчины реагируют примерно одинаковым образом).

В первые минуты, как познакомились, у меня аж дыхание перехватило от радости. «Викентий, а что это Вы всё молчите да молчите?», – удивилась Татьяна. «Оробел», – полушутя брякнул я. Ей польстило, что она произвела столь мощное впечатление. Существует верное средство понравиться женщине: намекнуть ей, что она понравилась. Вообще почти любая женщина сполна удовлетворяется тем, что нравится многим мужчинам (а многие мужчины удовлетворяются многими женщинами).

Когда мы посидели часик в кафешке и выпили пивка, я постепенно обрел некоторую уверенность: «Таня, Вы такая обалденная, что сначала я совсем очумел. А вот теперь голова прояснилась и стало полегче». «С облегченьицем!», – съязвила она, отхлебывая пиво.

В течение трех недель мы по вечерам облазили с ней кучу забегаловок. Пиво она обожала не меньше меня. Мы быстро перешли на «ты». В барах и кафешках она рассказывала мне о себе и родне в Смоленской области. Как-то раз Татьяна сообщила: «У меня есть сестра, школьница». По напряженному тону я почувствовал, что она что-то недоговаривает. Шевельнулась догадка что это не сестра, а дочь. «Завести второго ребенка через много лет после первого… Да твои предки – просто герои!», – провокационно похвалил я. Она смутилась и умолкла. Я подумал: «Если что-то началось с умалчивания, то закончится обманом». Помолчав, она перевела разговор в другую плоскость: «Да, папа у меня – супер. Он знаешь кто? Заместитель губернатора». Я спросил: «А не скучно ему заниматься всякими там ЖЭКами, авариями и заседаниями?». Таня гордо произнесла: «Он этим почти не занимается. Он ставит памятники!». Я удивился: «Как это – ставит памятники? Где – на кладбище?». – «Нет, на площадях. По папиным проектам в городе построены десятки памятников военноначальникам, героям и политическим лидерам». – «И нынешним тоже?». – «Да». – «Прижизненно?». «А почему бы и нет?». – «И Горбачеву с Ельциным?». – «Им пока нет. А ты что-то имеешь против?». – «Имею. Я не утверждаю, что Горбачев – осел, Ельцин – лис и что почти все демократы сбежали из зоопарка. Но я против того, чтобы этим зверушкам ставили монументы на народные деньги. И вообще зачем небольшому городку десятки новых памятников? Может, лучше было бы направить деньги на помощь ветеранам?». Таня отрицательно тряхнула головой: «Ветераны всё равно рано или поздно все перемрут, тут уж ничего не поделаешь, а памятники это память на века! Папа планирует баллотироваться в мэры. Когда станет мэром, то поставит еще много памятников». «Кандидат в мэры не знает меры», – подумал, но не решился высказать это вслух.

Однажды вечером в пивбаре, будучи изрядно навеселе, я закинул пробный шар: «Поехали ко мне?». Таня усмехнулась: «Ты очень самоуверенный». «Если бы мужчины не были самоуверенными, человеческий род давно бы вымер», – нашелся я. Она игриво помахала мне ручкой и отправилась домой. Больше я вопрос о визите не подымал. Решил действовать по принципу: если женщина с колючками, запасись терпением и будешь вознагражден. Замечу попутно, что если женщина сладка как пахлава, то нужно запастись терпением ко всем, кого она будет вознаграждать.

И вот 23 февраля лед тронулся. «Кеша, а у меня для тебя подарок. Угадай!», – сходу выпалила Татьяна при встрече. Я стал рассуждать. Раз никакого свертка у нее в руках нет, а дамская сумочка малюсенькая, значит подарок небольшой. Поскольку Таня не шикует, с деньгами у нее не густо, то презент недорогой. Она практична, значит припасла для меня что-то полезное. Она наблюдательна… Стоп. На каждом свидании она видела мой потрепанный кошелек и смеялась: «Разве можно хранить баксы в рваном кошельке?!». Я высказал отгадку: «Кошелек?». Таня обрадовалась, чмокнула меня в щеку и вручила коробочку. Я открыл. Там был кошелек «под кожу каркардила». «Кто царь, тому и подарки царские», – прокомментировал я, раскрывая его. В кошельке под пленкой была вставлена Танина фотография. Фотка была маленькая, черно-белая, студенческих лет. «Ты супер – и на фотке, и в жизни. Этот кошелек будет моим первейшим другом. Спасибо», – сказал я, ткнувшись Тане в щеку. Я вынул из кармана старый бумажник, вытащил деньги и вложил в новый. Перекладывая визитки, обнаружил прошлогоднюю паспортную фотку. На ней я был с бородкой «а-ля Хемингуэй». Вставил свою фотку рядом с Таниной и пошутил: «Вот, Дед Мазай и внучка!». Таня рассмеялась.

Потом мы отправились в цирк на Цветном бульваре. Когда на арену величественно вышли львы, я не удержался шепнуть Тане на ушко: «Лев в брачный период может спариваться по 40 раз в день!». Она, наклонившись ко мне, ехидно спросила: «Ты что – завидуешь?». Среди львов были львята. «Ой, какие хорошенькие! – восхитилась Таня, – Только уж больно мамаша у них строга, лупит лапой таких малышек!». Я возразил: «Когти львицы для львят безопасны». Когда появились тигры, Таня отметила: «Уж очень они быстрые, суетливые!». Я прокомментировал: «Однажды тигры съели укротителя, и с тех пор они какие-то нервные». Таня прыснула от смеха.

После цирка Таня, услышав вдали колокольный перезвон, объявила, что теперь надо пойти в церковь. Мы прошлись по морозцу, и я согревал Танину руку в своей. У входа в церковь Таня остановилась, трижды перекрестилась и поклонилась в пояс. Я не удержался: «Молись поусердней! Может быть, Бог пустит тебя в рай. Чем черт не шутит! Жаль, что Бог награждает лишь посмертно, да и то не всех». Таня рассердилась: «Кеша, ты что – в Бога не веришь?!». – «Пусть в Бога верит тот, кто его придумал». – «Не шути так! И вообще тебе надо креститься». – «Зачем? Я уже крещеный». – «Как же это – крещеный, но атеист?». Я усмехнулся: «Да, атеист: яростно отрицаю того, кого нет. Кстати, когда меня младенцем крестили, согласия на эту акцию не спрашивали». – «Кеша, угомонись!». – «Не надейся», – шутливо отрезал я и многозначительно добавил: «Между прочим, неверующий, ведущий праведную жизнь, ближе к Небу, чем верующий, но неправедный». Таня хотела было что-то ответить, но сдержалась.

Внутри церкви было тепло, не то что в наших квартирах и институтах! Хозяйственный московский мэр правильно сориентировался, кого нужно согревать в первую очередь. Я снял куртку и хотел помочь Тане снять зимнее пальто. Она воспротивилась: «Тут не жарко!». Я заметил: «Это тебе с холодной улицы пока не жарко, а потом вспотеешь». Действительно, через полчаса Таня вся раскраснелась, взмокла и попросила помочь снять тяжелое пальто, сказав со вздохом: «Ты был прав. Впредь буду старших слушаться!». Мы долго бродили по церкви, смотрели роспись на стенах и иконы. Вообще икона имеет к Богу примерно такое же отношение как лицо к душе: иногда что-то отражает, но чаще вводит в заблуждение. Не люблю иконы. Но еще больше не люблю, когда в них плюют.

Храм этот был отстроен на месте снесенного бассейна, который построили в советские времена на месте порушенной церкви, которая в XIX веке тоже была установлена не на пустом месте… Прекрасный пример российских традиций повальных сносов и смехотворных попыток возвратов к старому. Иногда ставят церковь средь жилых домов, затемняя их и оглушительным бум-бум-бумом колокольного хамства не давая жителям по утрам поспать. Смириться с этим можно только, если вспомнить, что по ночам во дворах с не меньшим хамством воют сирены автосигнализации.

В этой церкви присутствовала масса людей. Раньше народ дружной послушной толпой топал на митинги и партсобрания, восторженно превознося КПССовских идолов, а теперь, развернувшись задом наперед, также дружно и послушно повалил в храмы, чтобы громко славить древнееврейских божков. Кто будет восхваляем, тот будет и поносим. Почти все христиане в душе антисемиты.

Между религией и партийной идеологией до жути много общего: массовость и показуха, засилье символов и обрядов, торжественные песнопения и заучивание бессмыслицы, прославление божков и вождей, обман и самообман, нетерпимость к чужому мнению, критическому анализу и логике. Религия и идеология – сестры-близнецы, единственное различие между которыми состоит в том, что первая глядит снизу вверх, а вторая – сверху вниз. Вот почему нынче религия с успехом заменила идеологию.

Вечером, когда сидели в кафешке, Таня вдруг спросила: «Биогавань это далеко от Москвы?». Я несмело уточнил: «Ты хочешь сказать, что можно вернуться к вопросу о визите?». Она вытащила записную книжку: «Давай адрес». Я обрадовался. Но радость длилась не долго: у Тани зазвонил мобильник. Она вела разговор при мне, и волей-неволей я понял, что она договаривается о встрече с каким-то мужчиной…

На диване. Лук и сметана

В выходные Таня всё же приехала ко мне. Я заранее накрыл стол, а посередине всякой вкуснятины поставил розу. Поскольку вазы в доме отродясь не было, я установил розу в бутылку из-под пива. «Ты в своем репертуаре!», – засмеялась она, входя в комнату, и переставила розу в большой стеклянный фужер.

Она оглядела квартирку и тоскливо протянула: «Да-а-а… Типичная берлога холостяка. Обои безвкусные. Паркет не качественный, щели надо зациклевать. Разве это шторы? Это скорее занавеска для ванны! Какая-то синяя клеенка да еще с чайками». – «А мне нравится клеенка: не собирает пыль и, кроме того, когда утром через эту занавеску просвечивает солнышко, кажется будто я на Черном море и слышу крики чаек».

Мы сели на диван. Когда поели и хлебнули пивка, я придвинулся к Тане. Она спросила: «Где же твоя гитара?». Я снял инструмент с гвоздика и спел шутливую песенку «На диване», с такой концовкой:

Я бы мчался вдаль, рвался в высоту,

Молот бы метал, прыгал в ширину.

Удивил бы мир я собою сам…

Но пленил меня паразит диван!

Таня посмеялась. Потом, когда еще выпили, я почувствовал, что из первой – веселой – стадии опьянения перешел во вторую – грустную. Тогда спел заунывно-жалостный романс. Таня стала подпевать. Голос у нее был красивый, глубокий, грудной. «Теперь давай ты», – попросил я, протягивая гитару. Она взяла инструмент уверенно и бережно. Пела она замечательно, подыгрывая переборами. Я придвинулся и положил ей руку на плечо. Тряхнула плечом: «Не мешай! Женщина не гитара: поиграть поиграешь, но на гвоздик не повесишь». Я ретировался на нейтральную позицию. Она положила гитару и, глядя мне в глаза, нравоучительно изрекла: «Вы, дорогие мужчины, путаете любовь с сексом». «А Вы, милые женщины, путаете любовь с ЗАГСом», – парировал я. Она обиделась и съязвила: «А вы, мужчины, при слове ЗАГС сразу теряете чувство юмора». Я не остался в долгу: «Намерение женщины прожить в браке всю жизнь с одним мужчиной похоже на желание бесконечно наливать вино из единственной бутылки». Таня изрекла: «Мать нянчится с ним в детстве, подруги – в молодости, жена – в зрелости, дочь – в старости: небезопасно оставлять мужчину один на один с его предприимчивостью».

Через некоторое время Таня решительно заявила, что ей пора возвращаться в Москву. Я вручил ей розу и проводил на автостанцию. «Что ж, прощай!», – выдавил я со вздохом. «Круто рубишь!», – усмехнулась она и уехала.

Незадолго до 8 Марта мы встретились в последний раз. Таня была вся простуженная: лицо припухшее, как после пчелиной пасеки; из носа текло словно из водосточной трубы. Она хлюпала будто промокший сапог. Носовые платки сменялись один за другим. Мы зашли в аптеку. Она купила капли, отвернулась и закапала полный нос. Когда вышли на улицу, взяла меня под руку, и мы молча стали бродить по ярмарке за храмом Василия Блаженного. Ходили битый час и молчали. Кругом оживленно толпились люди, играли в аттракционы, пили пиво. А мы просто молча бродили. Когда вышли с территории ярмарки, навстречу попался иностранец. То, что он европеец, было видно с первого взгляда. Этот дядька был высокий, яйцеголовый, лупоглазый, розовощекий и быстро шел с кейсом в руке навстречу, чуть не лоб в лоб. В последнюю секунду он резко свернул, и мы не столкнулись. Таня нервно засмеялась: «А вот сразу по интеллигентской роже видно, что такой мужик не скажет „Е@ твою мать!“». Эта фраза меня покоробила. Я прокомментировал уныло: «На Западе гениталии используются для секса, а у нас для матерных ругательств». Таня с вызовом заметила: «А без мата жизнь была бы пресновата».

Мы погуляли в районе центра, а потом зашли в украинский ресторанчик. Таня попросила нарядного официанта принести борщ со сметаной, но без лука. Официант то ли забыл о просьбе, то ли перепутал, но борщ оказался без сметаны, зато с луком. «Я же просила: со сметаной, без лука!», – раздраженно произнесла она. Он смущенно пытался шутить: «Да, борщ без сметаны – как секс без любви! Непременно сейчас всё для Вас исправлю, мадам». «Вот только не надо, не надо хамить!», – резко заметила она ему. Официант закаменел и вежливо принес извинения. Вежливость не должна умирать в официанте даже тогда, когда в клиенте рождается вулкан. Я попросил подать новый борщ побыстрее. И сказал Тане: «Не волнуйся, скоро принесут. А пока, чтобы не терять время, подарю тебе презенты к 8 Марта. Можно?». «Даже нужно», – по инерции сердито поправила она. Я вручил ей подарки. Настроение у нее улучшилось.

Когда поели, Таня заметила: «У тебя толстые губы. Наверное здорово целуешься». «Хочешь попробовать?», – хотел было я предложить, но раздумал, почувствовав что прозвучит это грубовато. Мы вышли на улицу. Когда поравнялись с метро, Таня вдруг сказала: «Ну, ладно; тебе – туда, а мне – прямо». Я растерянно спросил: «А разве мы не проведем вечер вместе?». Она съязвила: «У меня дома для тебя, к сожалению, не найдется лишнего коврика». Я скис: «Таня, я уж и не знаю, что сделать, чтобы в тебе появились чувства». Она победно засмеялась: «Чтобы завоевать женщину, ее нужно смешить, стращать и любить».

Назавтра она прислала короткое сообщение: «Привет, Викентий! Ты человечище. Но я в тебя не влюблена. На выходные уезжаю на дачу. Приеду – напишу». Я в сердцах отреагировал так: «Есть тип женщин, которые, долго выбирая между мужчинами – с каким из них провести выходные – в конце концов с облегчением уезжают в одиночестве на дачу. То, что ты не влюблена, видно невооруженным глазом. Переписываться и встречаться более нет смысла: зачем мучить друг друга? Желаю тебе счастья. И – попутного ветра в твой главный парус!».

Яна. Борщи и фиалки

Как известно, опоздать на встречу на 10 минут это норма, на 20 – обстоятельства, на полчаса – оскорбление. Яна не могла не опаздывать, причем, на полчаса или час. Каждое свидание начиналось с того, что она подбегала, запыхавшись, и начинала извиняться: «Ой, Викентий, пожалуйста, простите! Не обижайтесь!». Я грустно отвечал: «Есть верный способ ни на кого не обижаться: простить заранее».

Вначале Яна попыталась прощупать, не донжуан ли перед ней: «В отличие от женщин, у мужчин не бывает единственной любви; мужская душа слишком мятежна, чтобы угомониться с первого раза. Так ведь?». Я шутливо раскланялся: «Преклоняюсь перед женщиной, которая умудряется сразу найти своего единственного среди сотен равноценных обормотов». Она засмеялась и спросила: «А Вы верите в настоящую любовь?». – «Любовь – слияние двух душ через соприкосновение двух тел. Любовь, как жизнь, не бывает наполовину: либо настоящая, либо ее нет». Яна снова рассмеялась: «Вы идеалист, как все мужчины». Смеялась она заливисто, искренне. Я улыбнулся: «Идеалистами рождаются, материалистами становятся. Яночка, не делайте из меня материалиста». Она спросила: «А не боитесь, что вся жизнь пройдет в тоске по идеалу?». Я отшутился: «Пусть будут идеалы, которые не мешают наслаждаться жизнью».

Я спросил Яну о ее профессии. «Работала инженером, потом программистом, а сейчас сижу без работы, подрабатываю на домашнем компьютере. Поэтому у меня много свободного времени». – «И что Вы делаете в свободное время?». – «Занимаюсь с дочкой уроками, варю борщи». – «А дочка сама не может? Маленькая?». – «Может. Ей 16 лет. Но пусть лучше занимается, готовится в институт. А борщ я так и так обязана варить: кормлю бывшего мужа. Он мне ползарплаты отдает». – «Так он к Вам ужинать приходит?». – «Почему – ужинать? И завтракает, и обедает. Он в той же квартире живет. Обещает к лету разменять». «Так, может, зря развелись?». – «Дочка тоже так считает. Но я не могла быть с ним: шляться начал». – «Ну, эка невидаль: мужик загулял! Простить не пытались?». – «Есть вещи, которые не прощают. Я могу простить обидчика, но не обиду». Я заметил: «Правильно. Кто снесет обиду, тот снесет и оскорбление».

Как-то раз Яна потащила меня на выставку кошек, но очередь была такая, что решили не стоять. Тогда Яна предложила отправиться на митинг. Это было недалеко.

Человек одинок, поэтому его тянет на собрания, митинги, демонстрации… словом, туда, где он может наиболее остро ощутить свое одиночество. Митинг это когда в толпе бушуют сразу два желания: кричать «ура!» и бросать тухлые помидоры.

На Пушкинской площади собралось несколько сотен людей, протестующих против очередной американской экспансии. Вид у них был не митингующий, а скучающий. Даже концерт, начавшийся вскоре, не вывел их из полусонного состояния. Яна была раздосадована: «Я думала, тут будет настоящий большой митинг. Ведь под американскими бомбами гибнут люди! Вся Европа протестует. А нашим – наплевать. Ну как так можно!?». – «Ох, Яна, если бы митингами можно было остановить бомбы!». «Но что-то нужно делать!», – искренне переживала она. У нее было врожденное чувство справедливости, идущее от сердца, а не из логических построений. Мужчины часто посмеиваются над женской логикой; а зря, ведь в таких насмешках нет ни здравого смысла, ни логики.

Каждая наша встреча заканчивалась тем, что Яна вдруг говорила: «Ой! Мне пора домой». И тут же покидала меня. После нескольких платонических встреч она предупредила: «Викентий, мне с Вами очень интересно, но ни на что такое не рассчитывайте». Я отрезал холодным тоном: «Ах, всего лишь интересно? Этого мало. Я ведь мужчина, а не компьютерный мальчонка…». Яна смущенно стала объяснять: «Надо сначала узнать друг друга…». Я возразил: «Как же могут мужчина с женщиной узнать друг друга, ежели только и делают, что шмонаются по улицам, выставкам и митингам?». Яна нарочито-удивленно раскрыла свои чудесные карие глазки и захлопала ресничками: «Но как же иначе? Нужно время…». «И сколько же его нужно?», – попытался я забить гвоздь. «Ну, не знаю… Хотя бы месяц…», – неуверенно пробормотала моя собеседница. «Яночка, так ведь мы знакомы уже почти два месяца! Пора вместе баиньки!», – засмеялся я. Яна немного растерялась, но тут же нашлась: «Два месяца это вместе с перепиской, а переписка не считается». Я понял, что она панически боится сближения. Причем, мне показалось, что она опасается не меня как такового, а мужчин вообще. «Яночка! На Вашем темпераменте только борщ варить!», – пошутил я.

Потом мы долго не встречались. Яна усиленно готовила дочку к каким-то экзаменам. А я в сердцах махнул рукой на Яну и познакомился с Татьяной (о ней уже рассказывал). Сразу после разрыва с Татьяной вспомнил про Яну и позвонил ей 9 марта. Она была рада звонку, и мы снова встретились. Погуляв по мокрым улицам, зашли согреться и перекусить в Мак-Дональдс. Когда сели за столик, к нам вдруг подсел шустрый мальчуган: «Здрасти! Меня зовут Миша. Мне 5 лет. А сколько Вам – 50?». Я в замешательстве потер свою прорастающую бородку. Даже козла борода красит, но старит. Как известно, если человек на вопрос «сколько Вам лет» отвечает не сходу, значит, ему есть о чем задуматься. Я сказал мальчишке: «Мне столько лет, что это уже не имеет значения. Но до 50 еще далеко. А я что – похож на дедушку?» – «Нет. Вы похожи на чеченского бандита! А вот моему новому папе – 50. Он англичанин! Вон он за столиком сидит с моей мамой. Ей 26!», – радостно выпалил Миша. Яна удовлетворенно произнесла: «А у нас с Вами, Викентий, разница в годах существенно меньше!». Я пошутил: «Чтобы достичь душевного равновесия, стараюсь окружить себя молодыми женщинами и старыми друзьями, но не наоборот».

В один из весенних мартовских солнечных дней, еще прохладных и дождливых, мы с Яной снова свиделись и поехали на цветочную выставку. Яна была фанаткой фиалок и прочей цветочной растительности, произрастающей в горшочках на подоконниках. Перед входом на выставку, как и положено по отечественным традициям, простиралась огромная лужа. Люди обходили ее, кто как мог, или с разбега перепрыгивали, разбрызгивая воду при неудачном приземлении (точнее – приводнении) и поминая ветвистыми словечками московских демократов и их начальника в ленинской кепке. На Яне были легкие туфельки, на мне капитальные ботинки. Я хотел взять спутницу в охапку и перенести, но постеснялся и просто протянул ей руку. Мы быстренько изобразили собой вольную вариацию картины «Шествие по водной глади» и на крейсерской скорости удачно вписались в дверь салона.

Внутри было море цветов и толпа народу, участвующего в аукционе. Меня поразили цены: какой-нибудь плюгавенький цветочек в горшочке стоил тысячу рублей. Я не мог позволить себе поучаствовать в аукционе и стал с глубокомысленным видом обозревать полки с горшками. «Викентий, прикройте меня собой!», – заговорщески прошептала Яна. «Зачем?», – не понял я. «Хочу оторвать листочек». – «Для чего?», – опять не врубился я. «Ой, ну какой Вы недогадливый! Я его дома посажу, будут цветы», – пояснила Яна. Тут только я вспомнил про вегетативное размножение растений. Пока я заторможено соображал, Яна быстро протянула руку и отломила темно-зеленый листик с фиалки. Я придвинулся, чтобы устроители аукциона ничего не заметили, но Яна уже переместилась к другому горшку и ловко проделала то же самое. Глаза у нее горели. Вид был испуганно-счастливый. «А, вот каким образом Вы, Яночка, получаете свою дозу адреналина!», – воскликнул я. «Тише, тише!», – замахала она руками и потащила меня на улицу. Я не ошибся: для Яны удачное «заимствование» листиков редких экземпляров фиалок из цветочных магазинов было своего рода наркотиком. Так она получала, образно говоря, цветочный оргазм.

Процесс пошел

На очередном свидании мы с Яной пошли, как положено по традиции серьезных знакомств, в театр. Она была одета в вечернее темное платье, обтягивающее талию и подчеркивающее ее грациозную фигурку. Мы отправились в театр днем, на прекрасный спектакль «Четыре строчки» в Современнике.

Потом гуляли по улице. Шел холодный дождь со снегом. Вот тебе и апрель! Яна была вся в серебряных тающих снежинках. Капли блестели на темных бровях, длинных ресницах, носике, розовых губках. Она была прекрасна как сказочная царевна. Я вынул из кармана коробочку и вручил ей. «Ой! Что это – духи?!», – обрадовано воскликнула Яна и начала нюхать флакончик. У нее было обостренное обоняние. «Викентий, это очень хорошие духи. Как Вы догадались, что мне именно такие нравятся?», – с энтузиазмом вдыхая, спросила она. «Элементарно: телепатия», – пошутил я. Яна счастливо рассмеялась. Я готов был ее расцеловать, но замер от избытка чувств. Счастье: видеть улыбку счастья.

Промокнув и замерзнув, мы зашли в кафешку согреться и пообедать. Слабый свет от красных ламп создавал ощущение уюта и тепла. Выпили полусухого вина и принялись за еду. «Викентий, а Вы правда не женаты?», – спросила Яна, уплетая блинчики с красной икрой. Любую ситуацию или вещь женщина мысленно примеривает на себя, как свадебное платье; инстинкт этот распространяется и на мужчин. «Яночка, могу Вам паспорт с печатью о разводе показать», – охотно предложил я. «А почему развелись? Она Вам изменяла?». – «Нет, не изменяла. Только вампирила. Женщины предпочитают не изменять нам, а изменять нас», – констатировал я и добавил: «Супруга занималась моим перевоспитанием, вот в чем проблема. Теперь живем отдельно. Прошлым летом оформили развод». – «Сочувствую», – вежливо поджала губки Яна. «Не надо сочувствовать. Когда кто-нибудь женится, его поздравляют, а когда разводится, – соболезнуют; во многих случаях следовало бы поступать наоборот», – изрек я.

Яна спросила строго: «А Вы ей изменяли?». – «Нет». – «И даже не мечтали?». – «Мечтал. И не было, и не будет мужчины, который бы в браке ни разу не подумал, что бывают на свете другие женщины». «А кто она по гороскопу?», – заинтересовалась Яна. – «Дева». – «Дева с Козерогом это пара», – авторитетно заявила она. «Гороскопы совпадают, а люди нет», – уверенно констатировал я. «Ну как можно не верить в астрологию! Ведь сколько есть случаев, когда по гороскопам всё сходится!», – воскликнула она. «Яночка, прошу прощения, есть много случаев, когда ничего не совпадает. И если что-то где-то сходится, то оно же где-то и расходится», – возразил я, но тут же, вспомнив, что собеседница сама обожает составлять гороскопы, добавил: «К астрологии отношусь с пренебрежением, но к астрологам – с уважением: это люди с воображением». Яна горячо воскликнула: «Дело не в воображении, а в звездах! Расположение звезд и планет предопределяет, например, почему все Козероги – определенно упрямые». Я съехидничал: «А Рыбы, определенно верящие в астрологию, все определенно наивные». Яночка обиженно поджала губки. Я хотел было еще произнести, что астрология и магия – торжество мракобесия, но не решился, а дипломатично поправился: «Конечно, в астрологии есть рациональное зерно, поскольку в разное время года – разная пища и разная погода. Например, Козероги рождаются посередь зимы, когда не хватает витаминов. Организм начинает с этим бороться. А борьба предопределяет характер. Вот и получаются упрямцы». «Гороскопы полезны, ибо предсказывают судьбу», – заявила Яна. «Да, когда их составляет умный человек, то они с некоторой вероятностью предсказывают, но звезды тут ни причем», – уперто возразил я. «Докажите!», – сердито предложила Яна. «Пожалуйста. Даю прогноз. Яночка, в этом году Вам повезет и в семейной, и личной жизни». Яна прыснула: «Ну вот, опять Вы всё свели к шутке!».

Затем Яна продолжила расспросы ревнивым вопросом: «Ваша бывшая жена – красивая?». «Да, б.ж. в молодости была очень красивая», – подтвердил я. «Б.ж. это что?», – переспросила собеседница. «Б.ж. это бывшая жена», – пояснил я, поскольку привык мысленно называть Ингу именно так – б.ж. «Звучит как б.у., бывшая в употреблении», – заметила Яна. «В некотором смысле все мы б.у.», – отметил я. «Не знаю, как на счет всех, но, надеюсь, ко мне это не относится», – укоризненно уточнила она. Я продолжил свою речь: «Б.ж. до сих пор выглядит прекрасно, хотя старше меня. Красота – товар, за который на Западе расплачиваются деньгами, а у нас судьбой. Я расплатился по полной программе. Кстати, Вы, Яночка, на нее внешне немного похожи: карие глаза, носик-курносик. Только Вы миниатюрней и глаза не строгие». Яна, польщенная, расплылась в улыбке и спросила: «Вы что – задумали жениться еще раз?». Я пояснил: «Как известно, свободные мужчины неторопливо размышляют о браке, а женатые спешно задумываются о свободе. Я задумал найти любовь. А женат был дважды. Не знаю, решусь ли в третий раз. Женящийся впервые – подобен легкомысленному мотыльку, летящему на огонь; женящийся вторично – похож на похотливого кролика, озабоченного своей физиологией; женящийся в третий раз – смахивает на старого упрямого осла, упорствующего в своем заблуждении. Не хочу походить на осла». Яна заливисто расхохоталась. Немного успокоившись, заметила: «Жениться или не жениться это вопрос для мальчика, но не для мужчины». Я усмехнулся: «Женитьба – оптимистический порыв бывалого пессимиста. Каждый мужчина любит красивую, а женится на той, которая хвалит его выбор».

«Между прочим, – заметила Яна, – от Вас, Викентий, пахнет женщиной». Я удивился: «Но у меня сейчас нет женщины!». А про себя подумал: «Стоп. Вчера ко мне дочки в гости приходили, надушенные и напомаженные. При встрече обнимались. Неужели Яна уловила следы запаха? Вот это нюх! Надо бы мне почаще мыться. Кстати, интересно, а почему если носки долго не стирать, то они начинают пахнуть печеньем?».

Мне показалось, что Яна не поверила словам о том, что у меня никого нет. Быть может, именно поэтому она после кафешки решительно заявила, что ей пора домой. Я подумал раздосадовано: «Это не женщина, а какая-то средневековая крепость!».

Назавтра я написал ей, что так больше продолжаться не может. И что если женщина долго держит мужчину от себя на расстоянии пушечного выстрела, значит, у нее уже есть мужчина или мужчины ей вообще не нужны. Еще я проинформировал Яну, что собираюсь начать встречаться с другой женщиной. Это была чистая правда. И тут Яна капитулировала. Написала, что хотела бы в выходные приехать на экскурсию в Биогавань. Я обрадовался, что наконец-то мы сблизимся. Но жизнь распорядилась по-другому. Вернее, я сам сдуру это устроил. Та женщина, которой я пугал Яну, оказалась очень боевой: после обмена двумя письмами заявила, что хочет приехать, причем, в ближайшие дни. Я подумал: «А почему бы не встретиться с ней? Яночка ведь несколько месяцев мне мозги компостировала. Кто ж ее знает, вдруг она будет продолжать в том же духе?». И встретился с другой. Впрочем, это уже другая история.

Другая история. Уль-яна

Ульяне было ровно 30 лет, но выглядела она вообще как студентка. Была очень фотогенична; на фотках смотрелась шикарно. Когда-то из спортивного интереса снималась для журналов, рекламирующих женское белье. Высокий класс. Нет ничего эротичней такой рекламы. Зря про манекенщиц говорят «живые чучела последнего фасона». В наше время реклама поднялась до уровня искусства (а искусство скатилось до уровня рекламы; когда за искусство начинают платить, оно становится продажным искусством, то есть – перестает быть искусством). Вообще-то у расхожей эротики есть оборотная негативная сторона: многие мужчины, насмотревшись эротики и порнухи, на живых женщин уже не реагируют. А вот в средние века рыцарь чуть женскую ножку увидал – воспламенился.

Ульяна работала в финансовой сфере, помогая бизнесменам уходить от налогов. Зарабатывала свыше 2000 долларов в месяц. При этом была очень экономна, даже скупа, хотя, как всякий экономист, знала, что цена рублю – копейка. Не зря говорят: придет богатство, придет и скупость.

Когда я спросил Ульяну про выгодность бизнеса, она ответила, что в морях сверхприбылей теперь пиратствуют не рэкетиры, а налоговые инспектора и что рэкетиры требовали только денег, а налоговая инспекция – денег, унижений и траты времени. «Налоги были придуманы теми, кто не хотел работать», – любила повторять Уля.

Мой приятель Андрей Дрынов заинтересовался: «Слушай, Кеша, а где ты такую потрясную деваху отхватил?». – «Ну, какая разница…», – смутился я. «Ладно, не темни, давай колись! Может, там еще одна найдется, для меня?», – пошутил Андрюха. «А ты не будешь смеяться?», – с опаской спросил я. «Нет, не буду. С чего бы это я стал смеяться?», – заверил он. «Ладно, так и быть. Я познакомился с ней через сайт знакомств в Интер…». Не успел я договорить, как Андрюха грохнул от смеха. «Бу-га-га! Ха-ха-ха!», – хохотал он, согнувшись пополам, давясь восторгом и похлопывая себя по ляжкам. Я немного обиделся: «Да, познакомились мы не в лучшем месте, но зачем же так ржать?». Дрынов, продолжая смеяться, заметил: «Ты, Кеша, молоток: хотя начал седеть, но интерес к жизни не потерял». Я грустно кивнул: «Да, сначала начала седеть борода (приходится временами бриться), а теперь вот – на висках». Андрей решил меня ободрить: «Старит не седина, а бессилие. Появилась седина? Не огорчайся: с годами станешь лысым. А вот если начнет седеть лобок, тогда всё, кердык».

В реальной жизни Ульяна не была красавицей, но в ней был некий шарм. Когда надевала очки, то смахивала на Гарри Поттера. В туфлях на каблуках и с выпрямленной спиной казалась высокой и статной. Но обычно сильно сутулилась. Длинные, до плеч, черные волосы скрадывали этот недостаток. Без туфель смотрелась мелкой. Когда снимала очки, то выглядела старше, близоруко щурилась и держалась неуверенно. Ее лицо было очень подвижно. Глаза были то как серые льдинки, то как светло-голубые озера. Иногда они казались теплыми и лучистыми, а иногда холодными и настороженными. Носик выглядел то изящным, то изломанным. Губы то вытягивались в строгую полоску, то нежно раскрывались, как лепестки розы. Зубки то торчали, как у мышки, то смотрелись рекламой пасты «блендамед». Овал лица то казался круглым и нежным, то становился замкнуто-треугольным, жестким. Цвет кожи менялся от молочно-розового до бледно-зеленого. У нее были широкие бедра, узкая талия и маленькая грудь; эти параметры не менялись. Кстати, почему-то у большой умницы большая грудь – большая редкость.

В интеллектуальном отношении Ульяна была неординарна. Здравый смысл и логика плюс парадоксальность мышления в сочетании с черным юмором были столь выражены, что не каждый мужчина мог бы с ней тягаться. Ее краткие комментарии частенько бывали двусмысленны. Иногда мне казалось, что у нее в голове полочки, полочки, полочки, а по полочкам мышки прыгают. Форма выражения мыслей была мягкая, женственная, но твердая по сути и краткая. У Ульяны было одно неоценимое для женщины качество: молчаливость. Каждый мужчина мечтает встретить такую женщину, которая будет говорить только тогда, когда он захочет послушать «последние известия». В ее присутствии я трепался до изнеможения. «Болтливый мужчина подобен гремящему мусорному ведру», – надсмехалась надо мной она. «Молчаливая женщина подобна притаившейся гремучей змее», – шутливо парировал я.

Уля была обязательна в отношении важных вещей, например, касательно работы. И никогда не опаздывала на свидания. В быту была слегка странной и рассеянной. Могла забыть сумку в метро или заплатить в магазине за товар, а уйти без него, действуя по принципу: покупатель платит не за товар, а за реализацию своей мечты.

Вскоре мы отправились в театр. Вообще поход в театр это некий обязательный предпостельный ритуал, с которым каждый мужчина волей-неволей должен смириться. Чаще всего в театры водят женщин те мужчины, которые не способны развлечь их самостоятельно. Я вроде бы неплохо развлекал Улю и без театра, но в рамках ритуала хотелось доставить ей максимальное эстетическое удовольствие. Мне удалось достать билеты на «Мужской урод в единственном числе». Эта пьеса была абсолютным хитом, причем уже не первый сезон. Гремела на всю столицу. Мы с Ульяной предвкушали зрелище. Зал был забит до отказа. Люди пришли в театр, чтобы увидеть настоящую жизнь. Суть пьесы сводилась к тому, что приехавший во Францию американский полковник на самом деле когда-то жил в Париже и был женщиной. И вот этот престарелый трансвестит начинает искать в Париже своего выросшего сынулю, попутно пытаясь пуститься во все тяжкие, но без особого успеха. Похотливый старец подобен лопнувшей диванной пружине. А сынуля и другие персонажи тоже сплошь гуляки, геи и лесбиянки. И всё это сальное действо сопровождалось репризами вроде: «Как много девушек хороших, а нас ведь больше – голубых!»; «Пока мужик с балкона па-а-а-а-дает, о семи бабах подумает»; «Женщина? Жалкая пародия секс-шопа».

Пошлые шутки – удовольствие неудовлетворенных. Народ смотрел пьесу затаив дыхание, дико хохотал и дружно гремел овациями. Как говорится, публика аплодировала собственному вкусу. Хотя, конечно, не могу отрицать, что когда с актера падают штаны, это смешно, а когда с актрисы – интересно. Мы с Улей изредка посмеивались, но в общем умирали от скуки. Пьеса казалась нам пошлой и примитивной. У меня было ощущение, что заглянул в бордель идиотов. Вообще-то любой театр порочнее борделя: зрители покупают душу. Актерство – мастерство притворства.

В середине второго акта спектакля мы с Ульяной переглянулись, встали и ушли. Прошлись по вечерней Москве, а потом поехали к Уле. «У меня в холодильнике ничего нет», – предупредила она. Мы зашли в супермаркет; я купил вино и прочее.

Постельный плацдарм

Все женщины одеваются по-разному; все женщины раздеваются одинаково. Кровать была просторной, как армейский плацдарм. От нее и от ее хозяйки исходил стерильный запах чистоты, напоминающий детское мыло. «Классно! – выдохнула Уля среди ночи, – ты просто перпетум-мобиле». «Сексетум-мобиле», – уточнил я. «Перпетум-кобеле!», – воскликнула она. Не в обиду будь сказано милым читательницам, женщины – странные существа: сначала их в постель не затащишь, потом не вытащишь.

Мужчина объясняется в любви вечером, женщина – утром. «Ты лучший!», – под утро отметила она. «Где все были лучшие, там лучшего нет», – шутливо заметил я. Она как будто обиделась: «Ну, зачем ты так?». Я уточнил: «Чтобы утверждать, что я лучший, нужно попробовать всех». Она произнесла задумчиво: «Не знаю как на счет всех, но вот чем я с мужем 9 лет занималась, это вопрос». «А чем ты с ним занималась?», – не удержался я от ехидства. Она пожала узкими плечами: «Он был как мужчина нулевой. Чем только ни пытался себя стимулировать! Устрицы, грецкие орехи, сельдерей, груши…». «Но ведь устрицы – удовольствие не дешевое?», – перебил я. «Да: одна устрица – один доллар. Сначала он ел их по дюжине каждый вечер. Никакого толку. Однажды питался ими целый день и слопал на сто баксов!», – воскликнула Уля. «Ну – и?!..», – с замиранием спросил я. «Что – ну и?! Вырвало его. Вот и все», – мрачно усмехнулась она.

Под утро мне приснилось, что лежу в обнимку с Улей, перед нами на столике стоит огромное блюдо устриц, а в кровати с нами трое мужчин, причем, почему-то в черных смокингах. И все мы сладко дрыхнем, как спят пьяные друзья (не подумайте про групповуху). Проснувшись, рассказал сон Ульчику (так я стал ее ласково называть, а она морщилась: «Чушь какая-то – Ульчик! Звучит глупо, как „зайчик“»). Она дрожащим голосом сказала: «У меня кроме тебя никого нет». Так сказала, что во мне всё перевернулось. Я почувствовал, что речь даже не о том, что никакого другого мужчины нет, а о том, что она страшно одинока. Мне стало нестерпимо жаль ее. В этот момент я понял, как она мне дорога. «Только не бросай меня. Я каждый раз очень переживаю», – прошептала она. «Каждый раз? И много было раз?», – не удержался я от сарказма.

Она встала с умятого плацдарма и пошла на кухню готовить коктейль. «А что ты кроме сока добавляешь в коктейль?», – спросил я. Уля пожала плечами: «Какая разница. По мелочам можешь мне доверять». – «А по крупному?». – «Не знаю… А тебе можно доверять?». – «Я надежный, как все мужчины», – пошутил я.

Мы стали собираться в Биогавань. Уля в нижнем белье задумчиво замерла перед трехстворчатым зеркалом: «Что же мне на себя надеть?» – «Что же мне с тебя снять?», – оживился я…

В Биогавань мы поехали только после полудня. Когда устроились на заднем сиденье автобуса, Уля положила мне голову на плечо и тихонько что-то запела. Я с гордостью подумал о себе: «Если женщина поёт, значит, ты молодец». Образно говоря, так возгордился, что чуть не загорелся. Как потом оказалось, возгордился я напрасно: Уле было со мной хорошо, но полной разрядки в постели на самом-то деле она не достигала. Она грустно сообщила: «Я всегда была фригидная». «По статистике почти половина женщин никогда не испытывает оргазма», – произнес я вслух, а про себя подумал, что Дрынов уточнил бы: «Первая половина фригидна, а вторая – злостно симулирует оргазм».

Мы приехали в Биогавань. Квартирка у меня на высоте. Не в том смысле, что очень хорошая, а в том, что под самой крышей. Выйдя на балкон, Уля увидела перед собой речку, лес, поле и почувствовала завораживающую красоту этих просторов. От свежего воздуха у нее закружилась голова. Вернулась в комнату, села с ногами на диван и стала с любопытством просматривать мои книжки. В это время я приготовил коктейль: ледяную смесь грейпфрутового сока со спиртом с добавлением элеутерококка, рябины и лимона. Если бы решился добавить туда актиномицин и еще кое-что, коктейль смело можно было бы назвать «эликсиром жизни».

Мы выпили через соломинку весь коктейль, сильно взбодрившись его элеутерококком. Затем я приготовил одно из своих коронных блюд – «котлетки по-крымски» (мясной фарш в тесте, обжаренный в масле). «Очень вкусно. Ты очень добрый и заботливый», – отметила Уля, уплетая горячие котлетки за обе щеки. «Мерси за комплименты», – поблагодарил я. «А собаку не будешь кормить?», – спросила она. «Пока нет. Горячие. Пусть остынут. Есть горячее – нет зубов. У Смелого в миске не съедена корочка хлеба. Значит, не голодный». «Ты строгий», – заметила она. «Наоборот! Я в быту мягче воска. Поэтому и Смелый, и дети, и приятели, и женщины – все всегда лепили из меня чего хотели. Я только на работе крутой», – разъяснил я. «Не прибедняйся. Ты всё вокруг структурируешь», – возразила она.

Потом Уля уехала на 10 дней отдыхать в Прагу. Оттуда прислала пару сообщений. Когда вернулась, то показала пражские фотографии, но почему-то не все. Я выпросил одну фотку, где Уля под цветущей яблоней, и приклеил рядом с фото своих детей. Увидев, она холодно произнесла: «Ну, зачем это? Ты напрасно относишься ко мне так трепетно. Я ведь ни к кому не привыкаю. Потому что приношу только беду». – «Ты о чем?». – «Когда-то у меня был любимый. Альпинист. Он погиб. Потом я полюбила другого человека. Он ушел из жизни. Мой отец, которого я очень любила, недавно умер. Мой ребенок долго-долго болел, а потом произошел несчастный случай, и его не стало… Тебе не страшно со мной связываться?». – «Я не суеверный», – бодренько ответил я, хотя по спине пробежал непроизвольный холодок. Как говорится, хоть и струсил, но струсил как лев.

Сначала меня смущало то обстоятельство, что я сильно старше. Но постепенно это почему-то перестало меня беспокоить. Наверно от любви помолодел. Известно, что количество тестостерона (полового гормона) у влюбленного мужчины резко возрастает. Такой гормон – как эликсир жизни.

Кстати, я где-то читал, что один профессор по фамилии Воронов в 1910 году во Франции успешно пересадил яички от обезьяны человеку. Пациент омолодился. Думаю, что профессор Преображенский списан Булгаковым с Воронова, который с успехом делал пересадки половых желез. Сначала никто из его коллег не верил в успех. Но он отмахнулся от сомневающихся, как слон от мух. Слон выбирает не дорогу, а путь. Друзья! Запомните железное правило: для успеха нужно наплевать на все железные правила. Научный успех обеспечивается дерзостью воображения, мудростью сомнения, скрупулезностью измерения и терпеливостью объяснения. Он достигается через множество мелких и крупных неудач, на которые у вас хватило мужества не обращать внимания. Многого достигает тот, кто умеет отказываться от достигнутого. К сожалению, успех Воронова оказался не абсолютным. Врач впрыснул себе вытяжку семенников петуха и стал как молодой петух, но через год помер от любовного переусердия.

Известно, что сексуальная активность у женщин снижается к 40 годам, а у мужчин держится на уровне до 60. Значит, наиболее прочны те союзы, в которых женщина моложе на 20 лет. К 50 годам у женщин количество эстрогена (женского гормона) снижается в 10 раз, в то время как у мужчин тестостерон уменьшается не сильно. Мужчина в 50 лет это еще мужчина, а женщина – одни воспоминания. Кстати, о своем прошлом рассказывает обычно тот, кому нечего сказать о своем будущем.

У нас с Улей разрыв в возрасте был «всего» 18 лет. Впереди у нас был «запас» не менее чем в дюжину лет. Поэтому в наших отношениях я настроился на длинную дистанцию. Был энергичен и оптимистичен, как весенний селезень. Почти любой мужчина по натуре – гусь или селезень: летит даже к чучелу. А многие женщины это только перья.

Всё прекрасно. Буль-буль

Я точно знаю, что когда всё хорошо, это не очень-то хорошо. Например, сколько-то лет назад на конференции в Алупке всё так сложилось, что всё было прекрасно: и погода, и номер люкс в гостинице, и новые друзья, и красивые девушки, и пляж, и Черное море, и бодрость, и научное признание… Но возникло нехорошее предчувствие; я подумал: «Что-то слишком уж всё хорошо. Подозрительно хорошо. Странно хорошо». И через пять минут после этой мысли в конференц-зале я поскользнулся на ступеньке, наступив на дощечку, вывалившуюся из паркета. Рухнул спиной назад, прямо на ступеньки. В глазах потемнело. От боли потерял сознание. Очнулся уже в номере, куда меня отнесли приятели. Отлеживался трое суток.

Так вот, у нас с Улей всё было прекрасно. Слишком. Мы с ней встречались дважды в неделю: один раз в Москве, один в Биогавани. Каждый раз, когда собирались к ней домой, Уля предупреждала: «В холодильнике пусто». Мы шли в магазин, и я покупал что-нибудь. В столице мы ходили в кафе, музеи, театры, а в Биогавани – по грибы, на рыбалку и на утиную охоту. В остальные дни – переписывались. Каждый раз Уля начинала сообщение с одного слова «Привет!». У нее была привычка не обращаться по имени. В первых письмах она не гнушалась черным юморком, но вскоре стиль стал серьезным. Я сначала иронизировал напропалую, но когда основательно в Улю втрескался, то тоже посерьезнел. И поглупел до полной потери логического мышления. Несколько месяцев прошли безоблачно. Но иногда возникало ощущение, что всё слишком хорошо, невероятно хорошо. Я очень боялся какого-нибудь «вдруг», ибо был влюблен и счастлив.

Помню, как мы сидели с Улей в восточном кафе «Шиш-бишь», то бишь в ресторанчике с острой бакинской кухней. Во рту разгорался пожар. Когда начинало сводить скулы, я задерживал дыхание и набирал полный рот остывшего чая. Потом начинал разжигать пожар снова. В перерывах между пожарами и их тушением развлекал Улю афоризмами и анекдотами. К примеру. Встречаются два склеротика. Один говорит: «Привет, Вася!». Другой: «Ты кто такой?». Первый: «Не помню. А ты кто такой?». Наградой мне был Улин смех. Многим людям смех позволяет стать счастливыми в отсутствие счастья. Не знаю, была ли счастлива Уля. Она почти никогда не улыбалась. Смеялась своеобразно: только горлом, без улыбки на губах, причем, это было не «ха-ха-ха» или «хи-хи-хи», а «буль-буль-буль». Каждая смешинка по очереди выбулькивала изо рта. Почему-то это бульканье казалось жутко знакомым, но я никак не мог вспомнить («де жа вю»?). Уля посмеивалась и понемногу рассказывала мне что-нибудь. Например, про свою подругу-красавицу: «У нее было мужиков – не счесть. Для нее переспать с кем-нибудь – всё равно что выпить чашечку крепкого кофе». «А для тебя – всё равно что крепко поужинать?», – не удержался я от вопроса, но ответа не дождался.

Как-то Уля спросила: «Ты никогда не хотел стать богатым?». Я ответствовал решительно: «Никогда! Конечно, я работаю за деньги. Но не за ради денег. Любой человек может, если захочет, стать богатым; но не у каждого хватает разума не стремиться к этому. Не секрет, что умные живут с деньгами, мудрые – без, а дураки – для». Она не согласилась: «Если перед тобой стоит дилемма: стать богатым или мудрым, выбирай богатство; такое решение докажет твою мудрость. Деньги дают свободу: можно купить что хочешь или поехать куда желаешь. Деньги это если и зло, то такое, на которое можно купить много добра». Я заметил: «Деньги могут всё, или почти всё, точнее – очень многое, по крайней мере – кое-что, во всяком случае – хотя бы что-то иногда; на самом же деле – почти ничего и никогда. Деньги порабощают. Нет денег – нищета, есть деньги – суета». Уля продолжила тему: «На зарабатывание крупных денег уходят дни и годы». – Я подхватил: «А жить когда? Доходы и расходы – вот на что тратит человек свою бесценную жизнь. Причем, сначала возникает проблема: откуда взять деньги? Затем – куда деньги девать?». Уля поинтересовалась: «А тебе не надоело ходить в потертых джинсах?». «С первой Нобелевской премии куплю себе костюм», – отшутился я.

Однажды мы пошли в Третьяковку. В галерее Уля начала, рассматривая картины, блуждать по залам между стенами. Я взял ее за руку и потянул за собой: «В музее нужно проводить осмотр, идя по одной стороне, например, вдоль левой стены. Это как в лабиринте. Тогда не будешь плутать и выберешься из любых запутанных коридоров. Тот же принцип нужно использовать на выставках и супермаркетах. Тут в музее мы должны посмотреть всё. Ты не против?». Она показала пальцем на свои туфли с высокими каблуками: «Буду ходить, пока не сломаются». Когда подошли к картине Крамского «Христос в пустыне», Уля отметила: «Классная вещь!». Я кивнул: «Это одна из моих любимых картин». Она усмехнулась: «Я уже заметила, что тебе нравится картины похожие на фотографии и фотографии похожие на картины. А как ты относишься к абстракционизму?». Я изрек: «Сдержанно. „Христос в пустыне“ это искусство, а „Черный квадрат“ Малевича не искусство а поступок». Тут Уля сказала: «Что-то я от нашей культурно-массовой программы притомилась. Пошли домой».

Черная пятница

И вдруг случилось то самое «вдруг», которого я инстинктивно опасался. Уля назначила мне встречу на вечер пятницы, но потом отменила, из-за возникшей необходимости работать допоздна. Сообщила, что в выходные тоже будет работать. Я ответил в том духе, что работы мало не бывает, я это понимаю, и что без приглашения, конечно, к ней домой не ввалюсь. Она ответила, что ситуация снова изменилась, можно приехать, и чтобы я по приезде в Москву звякнул ей на работу. Я приехал и позвонил. «Здравствуй, Ульчик!» – «Привет! Извини, но сегодня ничего не выйдет. Меня дома не будет. Заночую у подруги…». Я ждал, что она что-то еще скажет, как-то объяснит, но она молча дышала в трубку. «Что ж, ладно…», – в растерянности протянул я. В трубке долго было тихо. Потом раздался щелчок; повесила трубку. Я замер, оглушенный, и подумал, что не зря сегодня 13-е число. В голове зазвенело, ноги ослабли, в груди возник вакуум, в горле спазм. Как сонамбула я куда-то машинально двинулся.

Очнулся в Биогавани. Был поздний вечер. Я сидел и вспоминал то, что произошло днем: «Не может быть. Это какое-то недоразумение. Она хоть что-то должна была сказать, сообщить!». Движимый надеждой, я включил компьютер и заглянул в почтовик. Там было сообщение от нее! Она извинялась, что отменила встречу и что не нашла возможности всё по телефону объяснить. Перечислила ряд мероприятий, которые занимали ее в тот день помимо работы, вследствие чего и возник цейтнот. Мероприятия были такие: чей-то День рождения, кормление бездомных щенков и покраска волос в парикмахерской. Еще спросила, не помешает ли, если приедет в выходные. Я дал ехидный ответ: «Извиняться насчет отмены встречи не нужно. Я ведь понимаю, что в списке твоих дел занимаю почетное предпоследнее место, перед мытьем посуды. Не корми бездомных щенков, а то привяжешься – не отвяжешься, как со мной. Ты хочешь приехать, но боишься помешать? Не бойся: после первой бутылки мне уже никто не может помешать. Пожалуй, прощай».

Я собрал в охапку все Улины вещи и выбросил в мусоропровод. Затем налил рюмку винорябиновки и залпом выпил. Винорябиновка – чудесная вещь. Усваивается страждущим организмом лучше водки. Причем, наутро никакого похмелья. Винорябиновка – мое изобретение. Делюсь секретом. Готовится она элементарно, но порционно-непрерывно. Берешь бутылку охлажденного красного полусухого виноградного вина и выпиваешь оттуда одну рюмку. Потом доливаешь в бутылку охлажденной спиртовой рябиновой настойки. Затыкаешь бутылку пробкой и аккуратно несколько раз переворачиваешь, без взбалтывания. Затем вынимаешь пробку и отпиваешь вторую рюмку, после чего снова доливаешь спиртовую настойку. И так далее до тех пор, пока крепость винорябиновки не достигнет водочной. А потом пьешь до дна, ничего уже не доливая. От винорябиновки в голове наступает прояснение и широта мыслей.

Так вот, я пил, можно сказать, не один. Наливал винорябиновку в две рюмки, брал одну рюмку в правую руку, другую в левую, делал «дин-дин», выпивал первую и говорил: «Прощай, Ульчик!». Вторая рюмка бодренько отвечала Улиным голоском: «Привет!». И я ее тоже выпивал. Не пропадать же добру. Когда мы с рюмками добрались до бутылочного донышка, я почувствовал, что слишком быстро попал в третью стадию. Обычно останавливаюсь на первой или второй. Первая стадия это когда жизнь прекрасна (жизнь хороша до тех пор, пока в этом не сомневаешься), и тогда беру в руки гитару. Вторая стадия: когда жизнь не проста, и мне всех жаль, и всех люблю. А третья: когда жизнь – сук@, любимая подлая сук@, которую невозможно бросить не потому, что любишь, а потому что привык. В третьей стадии я скорблю обо всем подряд. В третьей я бывал за всю жизнь всего десяток раз, если память не изменяет. Впрочем, память мне никогда не изменяла, а вот женщины…

Назавтра я получил ответ на свое прощальное письмо: «Привет! Я знала, что рано или поздно так случится; малейшее недоразумение может стать причиной разрыва. А ведь так быть не должно. Если чувства истинные, то многое можно простить. Всё время, пока мы были знакомы, я была очень не уверена в тебе и в себе. Но, чтобы то ни было, эти месяцы были замечательными, я тебе очень благодарна. Я поняла, что я все-таки есть, я живая, что могу чувствовать радость и боль. Мне очень жаль, что причинила боль тебе; я этого не хотела. Искренне желаю тебе счастья. Ты интересный мужчина, во всех отношениях. Думаю, что всё у тебя будет хорошо. И еще: у меня осталась твоя книга. Если она тебе нужна, готова ее вернуть. Я знаю, что ты никогда не возвращаешься, но всё же…». Я хотел не отвечать. Мне надоело быть для нее блинчиком в сметане, который откусывают пару раз в неделю. Потом я решил было отправить только одну фразу: «Любую подлость можно понять и даже оправдать, но простить – никогда; прощает пусть господь бог!». Но мне не хотелось обижать ее еще раз. Не зря говорят, что обижая другого ты оскорбляешь обоих. Я написал короткое письмо в том духе, что не вижу с ее стороны реальных чувств и что давно пора поговорить начистоту. Она тут же отреагировала: «Привет! Я много думала о нас. Ты во многом прав. Дело в том, что я по жизни сама по себе. Но от меня это не зависит ни коим образом. Не могу ни с кем расслабиться, до конца довериться. Мои неудачи на личном фронте проистекают из-за этого. И отсюда невозможность получить истинное удовольствие от интимных отношений. Зная себя, я непритязательна в любовных отношениях и не могу многого дать. На данном этапе мне просто нужен мужчина для секса, для общения. В этом смысле ты меня вполне устраиваешь. Как сложится моя жизнь в дальнейшем не известно, но всё же мне хотелось бы в будущем обустроить свою жизнь: создать семью, родить ребенка. Ты тоже должен определиться. Не знаю, каковы твои ожидания, нужна ли я тебе со своими заморочками, готов ли ты принять меня такой, какая я есть? Каково бы ни было твое решение, отнесусь с пониманием. Главное, чтобы оно не было продиктовано жалостью и чтобы ты не держал на меня зла».

Что ж, похоже, что это был почти честный ответ. Я прокомментировал его так: «Видишь ли, Уля, как показывает большинство жизненных ситуаций, до конца расслабиться, довериться – опасно. Как говорится, доверяйте, но не доверяйтесь. Но если всегда быть самим по себе, всегда „держать ухо востро“, как это делаешь ты, то останешься в одиночестве с этим самым ухом. С самого начала я был абсолютно откровенен и по-настоящему тобой увлечен. Но это было не взаимно. Я тебе нужен только „на данном этапе“, как инструмент для регулярного секса и необременительного общения. Меня это не устраивает. Секса и общения могу иметь с женщинами сколько угодно, и для этого даже не нужно ехать на Тверскую. Нельзя по-настоящему „обустроить свою жизнь“ без взаимной любви. Можно создать формальную семью, родить зачем-то ребенка и т. д., но ведь ты через это уже проходила (и я тоже). Так неужели этот опыт ничему тебя не научил? Тебе нужен я или печать в паспорте? Я привязался к тебе очень сильно. Но это не значит, что я согласен довольствоваться почетным предпоследним местом в перечне твоих развлечений. По-видимому, женщины не способны любить мужчин. Детей они могут любить, а с мужчинами – только тр@хаются, да и то кое-как».

Она тут же написала следующее: «Я к тебе за это время тоже привязалась; скучала, когда мы расставались, часто думала о тебе. У меня даже появилось ощущение стабильности и обустроенности. Я не чувствовала себя одинокой и никому не нужной. Мне было хорошо с тобой. Если тебе этого недостаточно и всё это ты можешь получить не доходя до Тверской, то за тебя можно только порадоваться…».

Полный приезд

Осенью Уля съездила на короткий отдых в Египет. И примчалась ко мне в Биогавань сразу же в день возвращения. Вскоре у меня развилось нечто, с чем ходят к урологу. Я написал Уле об этом. Она ничего не объяснила, но спросила: «Ты мне не доверяешь?». Я ответил, что доверяю, в том смысле, что по-другому отношений не представляю, ибо доверие укрепляет верность. Но на самом-то деле меня стали одолевать сомнения. Ведь такая инфекция не могла взяться ниоткуда.

Я сел за стол и стал размышлять. Для прояснения мыслей прибегнул к винорябиновке. Когда она закончилась, взял штопор и открыл новую бутылку вина. Штопор – спиральный ключ к вратам земного рая. С каждой рюмкой ситуация становилась ясней и ясней. Смелый расположился под столом, у моих ног. «Вот, С-смелый, ч-что т-такое любовь! И ч-что жизнь д-делает, с ч-человеком, когда он как с-слепой!», – риторически воскликнул я, добравшись до третьей стадии. Размышления о жизни обычно характеризуют не столько самого человека, сколько дозу принятого им алкоголя. «Хозяин! Если бы я стал прокурором, то смертную казнь требовал бы только за два преступления: мужчинам – за измену родине, женщинам – за измену мужчине. Гав-гав!», – пролаял Смелый. «Об-балдеть! Ты ч-чего это – всю ж-жизнь м-молчал, а под с-старость вдруг з-заговорил, да еще аф-форизмами?!», – удивился я. И тут же с испуга протрезвел. «Вот я кручусь-верчусь с утра до вечера, а ты, Смелый, лежишь целыми днями, бездельничаешь. Спрашивается: у кого из нас собачья жизнь?», – строго-трезвенно задал я ему прямой вопрос. Он мудро промолчал.

Я взял карандаш, вывел на бумаге большими буквами «УЛЬЧИК» и, в перерывах между рюмочными «дин-дин», стал записывать все накопившиеся странные факты и фактики. Вот какой получился перечень (корректура утренняя, на трезвую голову):

Работает в грязных финансах. Завела дома крысу в клетке, а свою собаку отдала чужим людям. Читает чернуху, смотрит порнуху. Зачем-то прочла мне вслух фрагмент какой-то книги, где женщина любит одного, а спит с другим. Ближайшая подружка – дебилка с клиторально-вагинальным мышлением. Мужа – хорошего мужика – бросила. Жила с любовником; были и другие. Когда любовник ушел из жизни, даже не поинтересовалась – как и почему. Очень скрытная. Не обращается ко мне ласково или хотя бы по имени. Не знакомит со своей мамой, хотя та живет рядом. Обзавелась мобильником; ей звонят поздно вечером и даже ночью, при этом уходит, закрывает дверь. Купила стринги и уехала отдыхать в Египет; там за ней ухаживал мужчина; дала ему повод прийти ночью, а когда пришел, якобы сказала «уходи» (однако на «ты»). Кокетничает с соседом; он подвозит ее на машине и делает подарки. Мои подарки игнорирует: свитер даже не примерила, вазочку сунула под клетку с крысой. Хорошо зарабатывает, но всё время жадничает; даже кормит меня у себя дома только тем, что принесу. Ночует у каких-то подруг, а они у нее. Приезжает ко мне не на все выходные, а только на одну ночь. В кровать залезает прямо в брюках и свитере; спасибо, что не в сапогах. Установила на компьютере чат; девиз в чате: «Секс, ложь и интернет». Дважды заразила меня легкой венерической инфекцией, якобы «ниоткуда». Итог: картина нелицеприятная. Вывод: Ты, Кешенька, действительно дурак в расцвете сил. А мальчиком-то был умненьким. Как говорится, дураками не рождаются, но становятся.

Перечень я отослал Уле. Факты в нем были, что называется, железные. Однако я не был уверен в правильности своей интерпретации этих фактов. Мне хотелось получить от любимой хоть какое-то опровержение своих ужасных мыслей. Как говорится, когда огонь любви уже погас, слезы текут из-за дыма ревности. Кажется, старею, подумал я. Ведь известно, что своих женщин по-настоящему ревнуют только пожилые; молодые ревнуют чужих. Уля не отвечала три дня, а потом прислала только одну фразочку: «Ты меня разоблачил, „хи-хи“».

Двое на одной кровати

У моего брата Вовчика, как у многих рабочих, много лет стоящих у станка, начали болеть ноги. Возможно, играло роль обильное курение, по пачке в день. Идти к врачу он никак не хотел. Того, кто не хочет лечиться, приходится считать неизлечимо больным. Неизлечимые больные – те, кто утратили вкус к жизни.

Вовчик нашел простое лечение: водку. Она снимала боль. Раньше он выпивал с приятелями пару раз в неделю по бутылке-другой. А теперь стал глушить водку каждый день в неимоверных дозах. Ушел в загул, осунулся и почернел. Он словно демонстрировал собой тезис, что у человека для того две руки и две ноги, чтобы при случае он смог ходить на четвереньках. Алкаш – проспиртованный семейный вампир.

Вовчик вообще всегда вел разухабистый образ жизни: пил, курил, ходил на рыбалку, и снова пил. Глядя на него, я переживал, но пытался думать философски: «Масло не смешивается с водой, а табак с вином; но в теле человека всё это смешивается легко; значит, человек был создан для того, чтобы соединять несоединимое».

Однажды мне сообщили, что Вовчика нашли мертвым в близлежащей деревне, с бутылкой в руке. Сказали, что он с приятелями делил деньги; они даже передрались, а поделили и вместе на всё водку купили и перепились. Глотая слезы, я побежал туда. И вдруг гляжу: навстречу идет Вовчик! Живой! Оказалось, что слух был ложный: бутылочные знакомые перепутали его с другим алкашом.

Если выпить немного вина, оно растворяется в человеке, но если много, то человек растворяется в вине. Как-то раз Вовчик допился до чертиков. Шел по улице с собутыльниками и вдруг захотелось ему отлить. Так захотелось, аж невтерпеж. Стремглав побежал домой. Прибежал. Открывает дверь и – пулей в туалет. А там какая-то тетка стоит да еще в черном плаще с капюшоном. Вовчик обалдел с испуга и закричал: «Мам, а мам! Кто это у нас тут в сортире?». А мать ему из комнаты отвечает: «Да никого, сыночек, нет. Что ты выдумываешь?!». Вовчик, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, шагнул в туалет, взял тетку за руку, отвел в комнату, посадил на стул, а сам – бегом отливать. Возвращается, а на стуле никого нет. Спрашивает: «Мам, кого это я сюда на стул посадил? Где она?». Мать заплакала и запричитала: «Да никого тут не было! Ох, Вовочка, ой сыночек!». Тут Вовчик понял, кто это такая к нему приходила. И целый месяц капли в рот не брал. А потом осмелел и вновь принялся за старое.

«Не обязательно выпить всю водку, чтобы понять, что водка губит», – пытался я остановить его. Но он, кривя пьяный рот под рыжими усами, отвечал, что сам-сусам, и презрительно посылал меня в те места, куда весело отдыхающие трудящиеся обычно посылают трудовую интеллигенцию.

После очередного пьянства у Вовчика случился приступ панкреатита. Его увезла скорая помощь. Я пришел проведать его в больницу. Он лежал в хирургическом отделении, бледный, едва живой, с полузакрытыми глазами. Его лечили терапевтически, но очень интенсивно, поэтому ему стало получше. На операцию класть не стали. Я принес ему кефир и прочее, что разрешил врач. Вскоре брат начал вставать.

Как-то рано утром, не успев позавтракать, я снова побежал к брату. Проходя по больничному коридору, в котором вдоль стен на кроватях распластались больные (хирургия переполнена бомжами и алкашами), я подумал с жалостью: «Вот лежат несчастные, ждут помощи, надеются, хотят жить. А ведь и я рано или поздно тоже буду вот также где-нибудь лежать. Люди алчут богатства и власти, забывая, что главное сокровище, которым они обладают и перед которым блекнут жемчуга и бриллианты, это здоровье. Здоровье плюс склероз – вот что нужно человеку для полного счастья!».

Я пришел к брату, принес ему диетической еды. Почему-то ему снова стало хуже. Он стал описывать свои симптомы. Вообще-то, как известно, жаловаться на свое здоровье это всё равно, что говорить: «Я нездоров, потому что дурак». Не странно ли: на здоровье жалуются те, у кого его нет.

В палате было накурено и душно; все окна закрыты по случаю холодной осени. Я вдруг почувствовал головокружение. На самом-то деле не совсем вдруг. Всю неделю ощущал в себе какой-то дискомфорт: временами прошибал пот и накатывала дурнота, особенно в душных помещениях. Последняя неделя была очень неприятной: проблемы на работе, волнение за брата, сложности с Улей, да еще б.ж. просто доконала: звонила по пять раз в день плюс являлась ко мне в лабораторию по три раза в день, сопровождая свои стремительные визиты просьбами, требованиями, наставлениями и проповедями. Один раз так достала, что я взял в руки стул, размахнулся и сказал шутя, но внушительно: «Змея перестанет шипеть, когда издохнет». Инга быстро ретировалась.

Так вот, в палате у брата мне стало дурно. И я рухнул прямо рядом с ним, успев только выдавить из себя: «Володя, извини!». Голова кружилась, всё плыло в тумане. В этот момент в палату вошла медсестра с капельницей для Вовчика. Тут же крикнула врача. Врачиха влетела мгновенно и, быстро оглядев меня, крикнула: «В реанимацию!». «Которого из двоих?», – спросила медсестра. «Забирайте обоих», – слабым голосом пошутил я. Тут меня уложили на каталку и покатили в реанимационную. Окружающий мир съежился и отдалился. Возникла мысль: «Неужели это конец?!». Не было ни ужаса, ни даже страха; только ощущение беспросветного одиночества в пустоте.

В реанимации

Меня всегда занимало, ощущает ли человек что-либо в тот момент, когда смерть только что наступила? И если да, то что? Если верить рассказам тех, кто был в состоянии клинической смерти, то картина ощущений такая: утрата зрения и чувства боли, взгляд на свое тело со стороны, какие-то звуки и образы, падение, быстрое движение в туннеле, вспышка света. Я думаю, что сходство подобных «воспоминаний» у разных реанимированных людей есть результат одинаковости физиологии умирающего мозга, а не что-либо «потустороннее». Впрочем, решение этого животрепещущего вопроса пока можно на неопределенное время отложить.

До клинической смерти у меня дело не дошло, слава богу. На какое-то время просто потерял сознание. Помню ощущение, что долго как будто куда-то плыл. Постепенно в голове стало проясняться, но осталась сильная слабость. Куча медсестер и врачей энергично приводили меня в чувство. Поставили капельницу. Одна из медсестричек в волнении никак не могла попасть в вену. Я, уже очухавшись, попытался успокоить ее: «Не торопитесь! Видите, я ведь лежу и никуда не тороплюсь». Она улыбнулась и наконец попала иглой, куда нужно.

Я пришел в себя и осмотрелся. В палате лежал пожилой мужчина, весь облепленный трубочками. Он вяло повернул голову в мою сторону: «У меня язва. А у Вас тоже?». – «У меня жена была язва», – слабым голосом пояснил я. «А, так у Вас плохо с сердцем?», – переспросил он. – «Не уверен. Сердце тренированное: два раза в неделю хожу по 30 км» – «Марафонец?» – «Нет, я на охоту хожу, с ружьем и лайкой». Мужчина оживился: «Это Ваш пес под окном гавкает?» – «Мой. Я привязал его к дереву у входа в больницу». – «Так Вас скорая помощь прямо с собакой забрала?» – «Нет. Я в больницу к брату пришел – проведать, да прямо к нему на кровать и свалился». – «Вам повезло! Вот если бы Вы упали на улице или где еще…». «Да, повезло», – радостно согласился я. Мужчина обнадежил: «Вас вылечат! Тут хорошие врачи, знающие, чуткие». Я иронично заметил: «Тысячу можем отыскать докторов, пока на одного натолкнемся врача».

Тем временем два врача (молодой и старый) и две медсестрички (обе хорошенькие) снова начали надо мной колдовать. Я прокомментировал: «Начинающий врач хочет вылечить всех пациентов, но не может, а опытный врач может вылечить всех, но не хочет стать безработным. Профессор медицины знает о болезнях всё, но ничего не может; врач знает многое и может кое-что, медсестра не знает ничего, но может всё». «Больной! Вы что-то очень шустрый! Лежите тихо!», – сделала замечание медсестра. «А разве здоровые больные Вас не радуют? Как Вас зовут?», – спросил я. «Раз спросил, как зовут, значит будет жить!», – засмеялась другая. «Сестричка, я ведь ни разу в жизни в больницах не лежал». – «Ни разу?». – «Ну, разве что в роддоме». Все удивленно уставились на меня. «Я с мамой был в роддоме, когда на свет появился! А вы что подумали?», – разъяснил я. Все прыснули от смеха. Даже язвенник тихонечко захихикал. Тут вошел завотделением и обалдело спросил: «Это что тут такое творится?!». Персонал попрятал улыбочки, а язвенник отвернул голову к стене. Завотделением подошел ко мне: «Почему смеетесь? Вы ведь в реанимационной!». – «Доктор, Ваши коллеги меня так капитально отреанимировали, что могу хоть сейчас встать и пойти домой!». – «Вот. Спасибо. Хоть один оценил нашу работу!», – обрадовано расцвел завотделением и стал меня осматривать, после чего заключил: «Ну, домой-то пока рановато, а в терапию, быть может, завтра переведем». «Доктор, а ведь завтра суббота. Кто ж меня в выходные-то переведет?». – «Ну ладно, скоро будут готовы все анализы, тогда и решим», – благосклонно кивнул он.

Анализы были сделаны на удивление быстро. Электрокардиограмма показала отсутствие инфаркта. А на рентгеновском снимке я увидел свою грудную клетку и большое сердце; никаких дефектов не было. Обычно размер сердца у человека равен размеру кулака. А у меня сердце почти вдвое больше. Такое сердце бывает у спортсменов и астматиков. Между прочим, я умею останавливать сердце. Для этого начинаю дышать помедленней, а затем задерживаю дыхание. Сердце на полминуты останавливается. Дольше не получается. Сердце бьется само по себе, без указаний. Легкие тоже дышат сами по себе. В моей воле задержать дыхание и даже сердцебиение, но не остановить совсем. Желудок переваривает пищу сам, без моего участия. Печень очищает кровь, не получая от меня никаких распоряжений. Почки фильтруют кровь и делают мочу – на автопилоте. Органы живут сами по себе; у каждого своя интересная жизнь. А я то сам – где?!

Интересно, что бывает рак желудка, легких, почек – любых органов, кроме сердца. Именно в сердце митохондрии дышат все 24 часа в сутки, без отдыха, круглосуточно защищая клетки от повреждающего перекисного окисления, от старения и онкологии. Вообще труд – универсальное профилактическое средство против болезней. Ленивый не бывает здоров; здоровый не бывает ленив. Единственное исключение – Бог. Сначала он бездельничал целую вечность; затем ни с того ни с сего потрудился 6 дней; потом вновь предался бесконечному ничегонеделанью; а человека заставил добывать хлеб насущный в поте лица всю жизнь. Кстати, прибывающих в небесную канцелярию про трудовой стаж не спрашивают. Глупо, что вечный покой достигается ценой больших усилий.

Но вернемся к больнице. В анализах всё было нормально. К вечеру меня отвезли в терапию (я рвался туда, потому что в реанимацию не пускали посетителей). Попросил медсестру позвонить моим детям.

«Никишин-продакшн» пришли испуганные. За ними в палату решительно вошла Инга. Вид у нее был взбудораженный и укоризненный; дескать, «вот, допрыгался, Козерог Кобелинович!». Как всегда ее проницательность была обращена не туда.

В палату в это время зашел терапевт. Он когда-то безуспешно лечил меня от астмы. «У Вас был астматический приступ?», – спросил он. «Нет. Астмы у меня нет». – «Как это нет? Не может быть!» – «Я ликвидировал причины: пыль, сырость и прочее. И болезнь прошла». Доктор внимательно осмотрел меня и бодро резюмировал: «Да, действительно. Такого можно отправлять альпинистом на Эверест!».

Если врачи не нашли у вас никакой болезни, значит они бюджетники. Инга удивленно спросила: «Так что же случилось?». Доктор вздохнул: «Он – чувствительное создание: переживает от неурядиц и проблем, причем, не только своих. Копит всё в себе, не выплескивает, терпит до последнего». Врач ушел, пообещав зайти в понедельник. Инга тоже ушла, бодрым строевым шагом. Я дождался, пока все врачи разойдутся по домам, попросил детей забрать мои вещи у брата в хирургии, оделся в принесенное и потихонечку слинял домой.

Туман из ожерелья слов

Ночью я лежал на диване и никак не мог заснуть, вспоминая события последних дней. Вдруг средь ночи зазвенел дверной звонок. Открыл. На пороге стояла Уля. Я опешил. Она молча сунула мне в руку книгу и убежала. Я крикнул вслед: «Постой!». Но она не остановилась. Догнать ее я не мог, так как после больницы был еще слаб. Дозвонился ей на мобильник. Она возвращалась на такси в столицу. Я долго объяснял ей, что же со мной случилось и как мне плохо. Она долго молчала, а потом четко произнесла: «Ты мне не нужен». Я обмяк, машинально вякнул «до свидания», выключил мобильник и устало подумал: «Даже если тебе, холодная стерлядь, никто сто тысяч раз не нужен, нельзя так – как ножом по горлу. Тем более, что я любил тебя, был предан и верен, как собачонка». Все мужчины (и я не исключение) глухи и слепы, как кроты: сначала выдумывают принцессу, не видя нутра и доверяя всему, а потом изумленно вытаращиваются на чудовище, которому поклонялись. Вообще мужчины относятся к женщинам как к богиням: сначала поклоняются, потом оскверняют.

Утром, томясь тоской, я вышагивал из угла в угол, глотал успокоительные таблетки и пытался вспоминать… Но мало что вспоминалось. Спасибо тебе, склероз, за прекрасное прошлое! Слава богу, склероз это еще не маразм.

Ближе к вечеру, движимый предчувствием, я заглянул в почтовик. Письмо от нее! Она извинялась за свои слова, якобы вызванные стрессом, и писала, что я ей нужен. Это был сплошной туман из ожерелья слов.

Не зря говорят, что примирение с любимой после ее измены похоже на хрустальную вазу, склеенную из осколков: пользоваться ею еще можно, а любоваться – уже нет. В субботу поздним вечером Уля приехала ко мне.

Мы лежали в темноте рядом, но не хотелось ничего. В душе была безысходность, пустота. Я равнодушно смотрел в потолок. Уля начала что-то говорить. Это были слова оправданий, сотканных из полуправды-полулжи. Я стал вслушиваться. В какой-то момент показалось, что она говорит искренне и что я болван, который всё навыдумывал…

Утром мы взяли Смелого и решили прогуляться на охоту. Деревья уже потеряли листву. Под ногами всё было желто от несчастных листьев. Пришли к реке. Было сыро и скользко. Увидев у берега стайку уток, я засуетился и быстро ринулся к ним по хляби. Говорят, что кто пытается шагнуть двумя ногами сразу, не сдвинется с места. Я шагнул, но тут Смелый рванул поводок. Я поскользнулся и упал, носом в грязь. Очки полетели в одну сторону, поводок в другую, ружье в третью, матюгальники в четвертую. Уля забулькала смехом. Под ее гоготание я стоически очистил от грязи стекла очков, ствол ружья и куртку. Утки благополучно улетели.

Мы вышли в поле. На опушке краснела рябина. «Давай пойдем нарвем», – предложил я. «Нет. Не буду пить твою винорябиновку», – холодно отрезала Уля. – «Ладно. Сам буду пить. А для тебя могу приготовить клюковку. У меня клюква есть в морозильнике». – «Не хочу никакой клюковки». – «А чего ты хочешь?». – «Хочу побыстрей уехать», – буркнула она себе под нос. Я растерялся: «Почему – уехать?». Она усмехнулась: «У меня есть право на собственную жизнь. Надоело отчитываться за каждый свой шаг и обращаться с тобой как с хрустальной вазой».

Мне вновь стало отчетливо ясно, что она все эти полгода просто играла со мной и что никакой любви с ее стороны не было, нет и не будет. Тот, кто играет в любовь, рискует не полюбить никогда.

Если бы я умел злиться, гневаться, ненавидеть, то снял бы ружье с плеча и пристрелил эту холоднокровную поганку. Но такие чувства мне не доступны. Уля прозрачным святым взглядом посмотрела на меня. Я поправил ружье на плече, отвернулся и быстро зашагал прочь. Жаль, что я не Отелло: не способен задушить.

Хочешь сохранить в сердце воспоминание о любви, а не о ненависти? Тогда уйди от любимой прежде, чем она покинет тебя. У древних греков могла бы быть на эту тему вот какая присказка: Боги играли в рулетку. «Ставлю на любовь», – сказала Венера. «Ставлю на ее последствия», – ответствовал Тантал.

Маришка. Теологические дискуссии

Разрыв с Ульяной я переживал тяжело. Даже работа не помогала. Из психологической ямы меня вытащила 30-летняя художница Маришка, как будто судьбой посланная для этого. Когда я готовил к печати сборник курьезных изречений, издательство поручило Маришке сделать иллюстрации. Она была веселой длинноволосой брюнеткой, маленького роста, с приятными округлостями. Маришка была помешана на двух вещах: рисовании и религии. На счет рисунков мы договорились легко: я быстренько набрасывал на бумаге примитивный эскиз, иллюстрирующий какой-либо афоризм, а она тут же, сходу, несколькими точными росчерками, перевоплощала мою мазню в маленький графический шедевр.

Касательно же религии мы никак не могли найти консенсуса. Вообще-то у меня от консенсуса скулы воротит от скуки. Но тут дело чуть до драки не доходило. Например, прочитав в главе «Религия» сборника опасные фразочки («Куда Бог не поспевает, туда черта посылает»; «И послал Господь черта к чертовой матери», «Кто верит в Бога, тот верит и в черта», «Союз с чертом прочен, ибо скреплен договором и подписан кровью; союз с Богом шаток, ибо поддерживается только надеждой»), Маришка возмутилась: «Викентий, эти фразы кощунственны!». Голос у нее стал пискляво-высокий и одновременно трескуче-певучий, как будто из детского мультфильма. Я ответил шутливо: «А что такого? Разве ты не в курсе (в ходе спора мы незаметно перешли на „ты“), что черт, он же по совместительству дьявол, это божественный мученик, принявший на себя тяжкое бремя всего мирового зла. Дьявол – разжалованный Богом ангел, судьбой повышенный в чине. Ангел демону – родной брат, а демон ангелу – черт с рогами. Какие бы пакости дьявол ни творил, для него это грехом не считается. На божьи упреки дьявол отвечает ангельским молчанием. Кроме того, ответь мне, Маришка, от кого деньги: от бога или от черта? Правильно, от черта. А табак, вино, гульба, секс, юмор, слава? Тоже от черта. Вот и получается, что всё лучшее в жизни от черта; а от бога одно занудство».

Она обидчиво замолкла, а потом, не удержавшись, тихо молвила: «Страшный суд вершится каждый день, но на земле всем наплевать, ибо с небес сюда не рапортуют. Разрушение церквей опасно не для Бога, а для разрушителей». Я подлил масла в огонь: «Вот ты говоришь „церковь“; а мне слышится „кровь“. Между Богом и церковью нет ничего общего, как нет и не может быть ничего общего между истиной и ложью». Маришка рассердилась и целых пять минут со мной не разговаривала. А потом изрекла: «Всё разумное в мире от Бога, всё неразумное – от сынов божьих». Я кивнул: «Вот и я об этом. Выше разума может быть только одно: Высший Разум. Если бы он был. Вообще-то Бог и религия вещи разные: Бог – свет надежды; религия – мрак безысходности». – «А! Так ты все-таки не отрицаешь Бога!?». – «Знаю, что Бога нет, но чувствую его руку на своем плече». Маришка нравоучительно заметила: «Не надо сомневаться в Боге. О нем не нужно размышлять логически. В него надо верить сердцем». «Если боги хотят вас погубить, они лишают вас способности к сомнениям. Будем же пытаться уразуметь, ежели не в силах верить», – упрямо возразил я. «Сомневаться нужно в себе, а не в Боге. Конечно, тот, кто верит всему – глупец, но тот, кто не верит ничему, вообще безумец», – веско сказала Маришка. «Не называй безумцем каждого, кто тебе не понятен. Да, Бог должен трепетать в сердце, а не дремать в небе. Но так уж я устроен, что начинаю верить во что-то только тогда, когда хорошенько понял». – «Это тебя гордыня одолевает. Гордыня – взлет в бездну. Кто верит в знание, тот не знает веры». – «А как же без знаний? Один сомневающийся стоит дюжины верящих. А я сомневаюсь даже в том, в чем твердо уверен». – «Сомневаешься в чем уверен?», – переспросила Маришка и добавила, тоненько захихикав: «Научный сотрудник это не только должность, но еще и диагноз».

Про баптистов, староверов и прочих, уклонившихся от традиционного православия, Маришка говорила: «Это не религии, а секты». Я ехидно спрашивал «А разве христианство сначала, во времена Римской империи, не было сектой? И разве каждый мусульманин, иудей, католик, протестант, буддист или баптист не считает свою веру единственно верной?». Моя собеседница сердилась и говорила, что только православие есть истинная религия. И называла меня слепым безбожником.

В чем причина живучести богов? В том, что под прикрытием религиозных «крыш» народы истребляют друг друга с воодушевлением. Большинство верующих достаточно религиозны, чтобы произносить молитвы, но недостаточно религиозны, чтобы жить по совести. Религии воюют под хохот богов. Люди стремятся жить по своим религиям, каждая из которых грозит адом, внушает страх перед божественным надзирателем, твердит о врагах и иноверцах, ноет о бренности тела и вреде знаний, делает людей убогими и темными. А вот если бы человечество следовало не религиям, а мудрым афоризмам, то все были бы веселы, дружны, счастливы и просветленны. История человечества это история религий, убийств и обманов; история цивилизации это история искусств и наук.

Разве люди идут в церковь, чтобы вспомнить о Боге? Нет, как правило, идут, чтобы он вспомнил о них. Не знаю, была ли тут Маришка исключением, но каждое воскресенье она обязательно посещала церковь. Кроме того, отмечала все церковные праздники, соблюдала посты и старалась вести праведную жизнь. Когда мы, гуляя по Москве, проходили мимо какой-нибудь церквушки, Маришка истово крестилась и клала поклоны. В такие моменты я ей старался не мешать и комментариев не давать. Хочет верить – пускай. Лучше уж религия, чем совсем ничего. Религия – божественная галлюцинация испуганной души, эмоциональный протест против бессмысленности мироздания. Я и сам был бы рад уверовать в Бога, но, глядя на наш поганый мир, понимаю, что сотворить такую парашу он бы не взялся. А значит его, скорее всего, нет. В принципе, теоретически, не исключаю другую версию: осмотрел Бог всё, что сотворил, в расстройстве воскликнул «черт возьми!» и предоставил нас самим себе. Если это так, то творить безобразия на земле первым начал он сам – когда отправил на землю тех, кто согрешил. Наказание за грех – тоже грех.

Обычно мы встречались с Маришкой в кафе, совмещая сразу три занятия: обед, приятную беседу и работу над рисунками. Работа шла медленно. Первой причиной было то, что нам нужно было время, чтобы получше узнать друг друга. Вторая причина заключалась в том, что каждый рисунок мы детально обсуждали. Особенно тяжелыми были дебаты вокруг иллюстраций к афоризмам о религии. «Проповедник – религиозный фантазер», – читал я вслух. Маришка возмущалась: «Это совсем не так! Священники несут людям святые заповеди и веру». «В Библии дюжина заповедей „нагорной проповеди“ – это просто классные афоризмы; остальной текст книги – всего лишь басни. Не будь выдумки о Боге, кем стал бы священник? Нищим», – намеренно ерничал я. Маришка, демонстративно игнорируя такие выпады, говорила в ответ: «Религия дает силы слабым». «Но лишает сил сильных», – подхватывал я и снова подтрунивал: «Религиозные убеждения – самодурман агрессивной гордыни». Маришка начинала тихо злиться и умолкала; взгляд ее карих глаз становился сердито-укоризненным. Тогда я ехидно спрашивал: «Где же твое христианское терпение?».

Маришка пыталась перевести дискуссию в другое русло: «Если твой сборник возьмет в руки верующий, ему будет не очень-то приятно читать такое». Я отвечал: «Если я каждый раз буду думать о том, что тот или иной афоризм может кому-либо показаться неприятным, то придется вообще отказаться от затеи издать книгу». Маришка тушевалась: «Да нет, зачем так? Книга отличная. И про религию там тоже много хорошего». Она брала в руки текст и начинала радостным голосом зачитывать: «Райские наслаждения ближе к аду, чем к раю»; «Звездное происхождение нашего духа спасает его от вшей и блох земной жизни»; «Атеист в Бога не верит, но когда черта видит, то крест на себя все-таки кладет». Я ее останавливал: «Послушай, это не честно; ты выбираешь только те изречения, которые льют воду на твою мельницу, а в рисунках сборника должны быть отражены разные взгляды. Не плюй на плюрализм». Она возражала: «Викентий, ну подумай сам, как же я могу иллюстрировать такие безбожные фразы как „Слава богу, Бога нет“ и „Идея о боге была просто первой сногсшибательной научной гипотезой“?!». «Ладно, пропустим их, черт с тобой!», – сдавался я.

Однажды она спросила: «Кеша, почему ты так агрессивен к церкви?». – «Я не агрессивен. Я ведь не оскверняю храмы, не набрасываюсь с угрозами на священников, не агитирую прихожан стать безбожниками. А вот церковь всегда преследовала людей смелых и мыслящих: Галилей, Бруно, Гойя, Вольтер, Лев Толстой… Эти благодетели человечества, осужденные и проклятые священниками, внушают мне гораздо больше симпатии, чем инквизиция, синод и все святые вместе взятые. Я был бы счастлив оказаться на небесах в их компании». «В аду?», – уточнила Маришка. Я кивнул и сказал: «Кипящие котлы ада? Подумаешь! Зато в них не страшны сибирские морозы! Кстати, в раю грешников должно быть больше, чем в аду, так как почти все покаялись. Какая удобная доктрина: греши и безобразничай всю жизнь, а потом один раз покайся – и ты в раю! Мечта ублюдков. Кто всю жизнь делал подлости и глупости, но перед смертью раскаялся, тот попадает в рай; а кто всю жизнь делал дело и даже перед смертью не пожалел об этом, попадает в ад. Где же логика?». Маришка тяжело вздохнула: «Много есть дорог в ад, а в рай только одна – милосердие». Я пошутил: «Рай – место, где женщинам комфортно; ад – место, где мужчинам не скучно».

Потом она вспомнила и ответила на мое замечание про Льва Толстого: «Его отлучили от церкви за то, что он совершил кощунство: написал собственную Библию». – «Ничего подобного. Он написал „Круг чтения“, „Путь жизни“ и другие публицистические книги, излагавшие его воззрение на религию, государство, экономику, науку, любовь, семью. В этих книгах он широко использовал афоризмы мудрецов всего мира. Вообще последние 10 лет жизни Толстой занимался переводами и пересказами зарубежных мыслителей, используя это для проповеди христианского учения. Именно за это он был отлучен от церкви, хотя не только не был атеистом, но всё время говорил и писал о Боге». – «Ну, не знаю; быть может, его зря отлучили. Священники ведь тоже люди, могли ошибиться. Но в большинстве случаев Церковь всё делает правильно», – заявила Маришка.

Я недоуменно покачал головой: «Ни фига себе – всё правильно! А вот, к примеру, причисление Николая Второго к лику святых – это как? Николай Второй, прозванный в народе кровавым, канонизирован. Как ты думаешь, почему в 1918 году его с семьей расстреляли, не пожалели? Потому что он не жалел никого». Моя собеседница возмущенно вскинула тонкие черные брови: «Великий русский царь умер мученической смертью от рук палачей!». «Ну да, если считать, что великими становятся либо измучив и уничтожив массу людей, либо приняв мученическую смерть от массы людей. По отношению к семье и своему царскому окружению он был, конечно, хороший человек: добрый, умный, чуткий, порядочный, начитанный, культурный, работящий. А в отношении России объективно проявил себя как бездельник, профан, дурак, мракобес, авантюрист, предатель и трус. Причисление его к лику святых – глупость невероятная», – возразил я. Маришка сердито сдвинула брови: «Да как у тебя язык повернулся такие гадости говорить!». Я попытался разъяснить: «Это не гадости, а факты. Кто втянул Россию в бесславную войну с японцами? Кто руками Плеве расстрелял мирную демонстрацию рабочих 9 января? Кто потворствовал черносотенным погромам? А Ленский расстрел рабочих? А нищета и бесправие крестьянства? Кто душил все свободы? Кто толкнул страну в катастрофу Первой мировой войны? Ты думаешь, осмелилась бы горстка большевиков расстрелять всенародно любимого царя? Да никогда! Но народ царя ненавидел, большинство рабочих и крестьян, свыше 90 % населения. Убийство царя и его семьи без суда и следствия это, конечно, ужас и преступление. Но нельзя забывать, что шла гражданская война». Маришка долго молчала. Потом молвила тихо: «Да, возможно, если бы у России был другой царь, который бы заботился о народе, не угнетал его и не карал, то всё сложилось бы по-другому. Хороший царь должен быть громоотводом, а не громовержцем».

Пустые надежды

Как-то раз Маришка заявила: «Вера творит чудеса». «Чудо удивляет обыкновенного человека, устрашает слабого и забавляет великого», – выдал я. «Ты, Кеша, конечно, относишь себя к великим», – ехидно заметила она. «Один ноль в твою пользу», – признал я, а затем спросил: «Ты не читала книгу Косидовского?». – «Нет. О чем это?». «О чудесах. Он провел научный анализ чудесных явлений, описанных в Библии, и пришел к заключению, что большинство из них имели место быть». «Вот видишь!», – радостно воскликнула моя собеседница. «Да, но только все чудеса получили рациональное объяснение. К примеру, манна небесная это сорванные ветром съедобные семена растений. Хождение Христа по воде – результат резкого обмеления Красного моря. Воспламенение куста – это из-за концентрации солнечных лучей на сухостое в сильную жару». «Я такого от батюшек не слышала», – призналась Маришка. Я усмехнулся: «Некоторые священники, как жирные навозные жуки, ползают по текстам священных книг, докучливым зловонием своим отпугивают ищущих и пытаются приватизировать божественные мысли в личную собственность».

Маришка погрустнела, а потом спросила: «А с тобой в жизни разве никогда не происходило необъяснимых чудес?». Я кивнул: «Да, однажды было. Взошел я как-то летним вечером на пригорок близ реки. Оглянулся вокруг: небо синее, травка зеленая, березки белые, птички летают. Красота! Вздохнул я глубоко, взмахнул руками и подумал вдруг, что сейчас полечу, как птица! С верой подумал, с надеждой. Оттолкнулся от пригорка. И – полетел!». Маришка изумилась: «Правда?!». Я хитро улыбнулся: «Полетел. Не сомневайся. Только придется уточнить: полетел не вверх, а вверх тормашками». Маришка захихикала. А потом, о чем-то задумавшись и перебирая пуговицы на кофточке, мечтательно произнесла: «Почему мы не летаем как птицы?» «Потому, что мы не дятлы» – резонно ответил я.

Приближался Новый год. Я предложил Маришке праздновать вместе. Она охотно согласилась. Я накупил вина и закуски, приготовил подарки. Но 30 декабря она передумала и сообщила по телефону, что будет встречать Новый год в компании подружек. Она не пригласила меня в свою компанию. Было такое чувство как будто я радостно разбежался и – с разбега влепился лбом в столб. Обидно, но полезно: малость поостыл.

Через две недели после Нового года мы с Маришкой снова встретились. Повод был: доработка рисунков к сборнику. Сели напротив друг друга за столиком в кафе и некоторое время напряженно молчали. «Я отвыкла от тебя», – констатировала Маришка. «Снова привыкать не обязательно», – огрызнулся я. Мы выпили кофе, обсудили несколько рисунков и спокойненько разошлись каждый по своим делам.

Через неделю она позвонила: «Кеша, мне нужно показать тебе новые иллюстрации». – «Так мы вроде уже всё закончили?». – «Нет. Я тут кое-что поправила и еще нарисовала. Надо бы пообщаться». – «Ладно».

Увидев меня издалека, Маришка вприпрыжку побежала навстречу. У нее был такой счастливый вид, как у девочки-подростка, сбежавшей с уроков. Она радостно схватила меня за рукав: «Привет, Кеша! Боялась, что ты не придешь. Я соскучилась». «Ну, это ты зря…», – протяжно-уклончиво промямлил я, стараясь не обидеть ее своей холодностью; и разъяснил свое мычанье так: «Обещал – пришел. Знай: если я не выполнил обещания, значит, умер».

Она показала мне пару переделанных рисунков и воскликнула: «Ой! Новый эскиз для обложки забыла дома! Поехали ко мне». Обложка книги – как макияж женщины: обуславливает половину бульварного успеха. Как ни прискорбно, коммерческий успех многих книг обеспечивается на 50 % броской обложкой, на 30 % интригующим названием, на 20 % известностью автора и на 0 % содержанием. Пренебречь обложкой я не решился. Пришлось ехать к Маришке.

Дома она напоила меня чаем с вареньем и показала цветной эскиз обложки. Я одобрил и внес ряд мелких поправок. «Спасибо за чай, мне пора по делам», – двинулся я в коридор, на ходу одевая куртку. Маришка отперла дверь, приоткрыла и молча встала, опустив глаза. Вид у нее был расстроенный. Мне стало жаль ее. И я ее поцеловал. Она вся подалась ко мне. Обнялись. Я снял куртку. Более ничего снимать не пришлось, так как Маришка решительно ограничила общение только поцелуями. После долгой возни на диване она, запыхавшись, заявила: «Всё! Больше ничего нельзя!». – «Почему?». – «Только после венчания!». – «Это тебе нельзя, а я безбожник, мне можно», – брякнул я. Маришка осталась непреклонной. Возможно, я вел себя недостаточно настойчиво. В глазах женщины настойчивый мужчина выглядит нахалом, а не настойчивый – импотентом; естественно, у нахала шансов больше…

Вскоре мы встретились в издательстве. Рисунки и обложка были редактором приняты. «Ну вот, работу над книгой мы закончили. И наши отношения теперь тоже могут закончиться», – грустно пробормотала Маришка, когда мы вышли из издательства. «Это зависит от нас», – многозначительно произнес я и предложил посидеть в кафе, отметить сдачу книги в печать. Маришка обрадовалась. Мы пришли в «Дровишки» и от избытка чувств наелись до отвала. Я съел мясной салат и бифштекс с гарниром, запивая холодным пивом. Поскольку наступил пост, Маришка налегла на рыбное, приговаривая: «Ох, хорошо, что этот пост не строгий». Я добавил: «Добродетель не в том, чтобы не пить вино и не есть мясо, а в том, чтобы не напиваться и не нажираться». Мы ели наперегонки.

Наконец я набил брюшко и заквакал: «Пост это не религиозная блажь. Пост был штукой вынужденной, так как в прежние века еды не хватало, особенно к весне. А в наше время пост можно рассматривать как профилактику от ожирения и даже от онкологии. Делящимся раковым клеткам нужно много питания и энергии. Когда человек постится, раковые клетки не могут размножаться и гибнут от голода». «Получается, что религиозные обряды имеют глубокий смысл», – резонно заметила Маришка.

Когда наш обеденный «пост» подошел к концу, Маришка предложила: «Поедем ко мне». «Нет, лучше ко мне», – возразил я, вспомнив где-то читанное, что на чужой территории женщины ведут себя раскованней.

Любовь это когда женщина уже не в силах произнести слово «нет». Маришка же всю ночь прицельно распаляла меня, периодически охлаждая словами: «Нет, нет, больше ничего нельзя!» и решительно убирала с себя мои руки. Сначала я подумал, что это такая игра, но, нарвавшись на ожесточенное сопротивление, понял, что это не понарошку. Тем не менее, Маришка не отпускала меня от себя до самого утра, продолжая манить и дразнить, но каждый раз вовремя удерживаясь от капитуляции.

Страсть, от которой можно удержаться, это не страсть, а просто блажь. Я понял, что ни о какой любви с Маришкиной стороны нет и речи. Любить без любви столь же бессмысленно как пить не пьянея. От Маришкиной расчетливой осторожности мне стало кисло, я остыл и спросил: «Мы так будем и дальше?». «Это зависит от тебя», – веско сказала она, из чего сам собой напрашивался вывод, что у меня есть выбор: венчание или изнасилование. Ни то ни другое не прельщало, поэтому утром я без колебаний проводил Маришку на московский автобус.

Спровадив ее, я крепко задумался: почему почти с каждой женщиной получается какая-то ерунда? Почему всегда возникают мешающие или отягчающие обстоятельства? Почему женщины со мной играют? Способны ли они вообще на открытость, доверие и искренние чувства? Умеют ли они не лукавить, не притворяться, не скрытничать, не водить за нос, не сердиться по пустякам, не меркантильничать? Могут ли они быть одновременно умными, красивыми и верными? Это большой вопрос. Каждый мужчина ищет в женщине сразу три качества: ум, красоту и верность, но не понимает, что тогда нужно искать сразу трех женщин. Умная – такое бывает; умная и красивая – случается по праздникам; умная, красивая и верная – это только у Тургенева.

К сожалению, весь мой опыт наводил на невеселые выводы. Капризные, мелочные, падкие на лесть, трусливые, слезливые, жадненькие, меркантильные, расчетливые, болтливые, поверхностные в мыслях, торопливые в суждениях, вечно вертящиеся перед зеркалом… Вот правдивый портрет тех, кого нас природа заставляет любить.

Я погрузился в размышления (что горше опыта? горькие думы). А может, дело не в женщинах, а во мне? Ведь есть на свете мужчины, которые только подмигнут, как все красотки в экстазе бросаются им на шею, без кокетства и притворства. Жаль, что я не Алан Делон! С другой стороны, успех у женщин имеют не только красавчики. Если урод или заморыш богат как Крез, то даже королевы красоты ложатся штабелями. Женщины отдают предпочтение мужчинам успешным (мужчины же не любят успешных женщин, предпочитая красоваться на фоне неудачниц).

Шальные деньги

Женщины делятся на две категории: одним нравятся мужчины богатые, другим – очень богатые. Богатого встречают с улыбкой, а бедного с ухмылкой. К сожалению, с финансами в тот период времени у меня было не густо. Как известно, деньги попадают в карман с неохотой, медленно, топорщась и рассыпаясь, а из кармана быстро вываливаются через все дырки, дружно и радостно.

Как бы мне срочненько разбогатеть? Пойти в казино? Казино не для пессимистов. Кроме того, я слишком азартен. В казино мне нельзя: вернусь без штанов. И я сказал сам себе: «Когда в карманах свищет ветер, будь как фрегат под парусами». Легко – сказать! Нужно что-то делать. Где раздобыть денег? И я придумал. Пошел и купил…

Лотерейный билет. Представляю, как сейчас вы заулыбались! Смейтесь, смейтесь, мне не жалко. Я был уверен, что выиграю. Не просто выиграю чего-нибудь, а крупно. Не знаю уж, откуда взялась такая уверенность. Воздушные замки в фундаментах не нуждаются. Думаю, что миллионы людей, покупающих лотерейные билеты, тоже испытывают подобное чувство. Сокровенная мечта миллионов: лежа на диванах стать миллионерами (кстати, проза действия – это для тех, кто не способен на поэзию мечты).

Как вам нравится сумма в полтора миллиона рублей? Нравится? Аж дыхание перехватило? Или только слюну сглотнули? Не перестал ли теперь Никишин вам нравиться? Ведь не зря говорят, что всем нравится быть богатыми, но богатые не нравятся никому. Богатство – вожделенное позорище. Хотя, пожалуй, это только так говорят. Конечно, до чего же мерзкие рожи у толстосумов и олигархов, когда видишь их по телеку! Но если вдруг встретишь олигарха вживую, увидишь его прямо перед собой, то невольно возникнет мысль, что не так уж он противен, совсем даже не злодей и не вампир, а напротив даже – приятный и обаятельный человек, добившийся кое-чего в жизни как мужчина. До чего же хороша с миллионом и душа!

Полтора миллиона рублей?! О-хо-хо-хохошеньки. Да нет, на счет выигрыша я просто пошутил, не сердитесь, дорогие мои. Ничего, конечно, не выиграл, чем был чрезвычайно поражен, ведь интуиция подсказывала! Интуиция – внутренний голос, который сначала говорит, что нужно делать, а потом удивленно восклицает: «Ни фига себе!». Хотя на счет полутора миллионов я всё же обмолвился не зря: получил по науке именно такой грант на изучение митохондриальных болезней.

Вообще в разные жизненные периоды у меня с деньгами отношения складывались по-разному. Когда был студентом, то получал стипендию 36 рублей, да мать присылала 30 рублей, да бабушка иногда (из своей пенсии и с продажи картошки) 30 руб. На еду хватало, а на девушек нет. Поэтому по вечерам подрабатывал лаборантом, а в выходные и каникулы отправлялся с приятелями разгружать вагоны на товарную станцию. Сразу после вагонов было уже не до девушек. Летом ездил со стройотрядами в Подмосковье, на Волгу, на Сахалин. Там делал всё – от рытья траншей до строительства домов из бруса и кирпича. Заказчики платили студентам крохи, надували бессовестно. Есть люди, имеющие совесть; и есть те, кого принято называть людьми за то, что у них нет хвоста.

Когда я был нищим научным сотрудником, то прокормить свою ораву мал-мала-меньше на сто рублей было невозможно. Выручали летние шабашки на стройках. Заработанные деньги полностью уходили на пятерых «Никишин-продакшн». Я по многу лет ходил в одних и тех же выцветших рубашках и стертых джинсах. У меня выработался «комплекс нищего». Он не исчез даже тогда, когда во Франции я заработал кучу денег. С ворохом франков в кармане не в силах был купить нормальную еду; питался макаронами, бананами и дешевыми курами. Кстати, всегда был убежден: дешевое – значит свежее. Вот читатель покачает сейчас головой и скажет нараспев: «Ну и жмо-о-от!». Не согласен. Не жадный, а бережливый. Чем отличается бережливый от жадного? Первый экономит на себе, второй – на других. А бережливость даст фору самому доходному банковскому вкладу.

Вместе с тем, к деньгам я всегда относился почти равнодушно. Вот характерный случай. Как-то шел я не спеша около Трансагенства на Ленинском проспекте, погруженный в сонамбулическую сосредоточенность размышлений о митохондриях и устремив рассеянный взгляд под ноги. В отрешенной задумчивости переступил через пухлый кошелек, который валялся на асфальте. Перешагнул через него абсолютно спокойно; нигде даже не екнуло. Кто-то сзади окликнул: «Эй! Вы потеряли!». Я обернулся и ответил парню: «Нет. Это не мое». Парень поднял кошелек и вскрикнул: «Да тут целая пачка из сотен баксов!». Он вынул деньги и предложил: «Давайте разделим пополам!». «Мне не нужно», – невозмутимо бросил я, отвернулся и ушел. Спустя время я понял, что это, вероятней всего, была бандитская «подстава»: если бы взял деньги, то тут же «нашелся» их крутой хозяин.

Я всегда был азартен. В детстве не просто мечтал о кладе, но на полном серьезе начал разыскивать сокровища на раскопках Херсонеса, а также пытался найти легендарный корабль «Черный принц», затонувший с кучей золота в Черном море где-то у наших берегов во время Крымской войны 1854 года. Причем, ни разу не задался мыслью: куда дену деньги, если вдруг повезет? Меня увлекал сам процесс поиска.

И однажды я нашел! Только случилось это не на Черном море, а около уральской деревни, в которой жила моя бабушка. Я отправился по грибы. Хотя мне было всего 13 лет, мать нисколько не препятствовала моим походам. Поэтому, если никто из родни не хотел идти в лес, я шел один. Брал пайву (большой берестяной короб, как у медведя в сказке о хитрой Машеньке), надевал сапоги и уходил поутру далеко в глухомань на целый день. Мне нравилось бродить по тайге и слушать тишину, изредка прерываемую редким вскриком вспугнутой птицы. Я жадно вдыхал хвойный ядреный аромат сосны и кедра, любовался стайками белоснежных подружек-берез на светлых полянках. Попадались то подосиновики, то белые, то маслята. На засолку особенно хороши были еловики: огромные желтые грибы, похожие на лисички или рыжики. Впрочем, я отвлекся. Нетерпеливый читатель уже готов воскликнуть: «Грибы грибами, а где же золото?!». Терпение. Так вот, однажды, набрав полную пайву грибов (это почти три ведра), я выбрался из леса на заброшенную узкоколейку. Раньше я по ней не ходил, но знал, что она приведет в деревню. Я шел по ржавым рельсам, поросшим травой и бурьяном. И вдруг сбоку полотна увидел золотистый блеск. Это сверкали золотые вкрапления в светлых камушках, лежащих на склоне. Я начал выковыривать эти крупинки. Но занятие оказалось дюже трудоемким. Не ночевать же здесь! Снял со спины тяжелую пайву, со вздохом вывалил грибы и набил пайву камушками. Можете себе представить, каково было мне, пацану, поднять и тащить на спине такую тяжесть! Я стал мокрый от пота, ноги подгибались, в ушах шумело. Но упорно пер на себе сказочный груз. К вечеру дотащился до деревни. «Ты что так долго?», – спросила мать. «Мам, я золото принес!», – радостно крикнул я и с грохотом бухнул пайву на крыльцо. Тут сбежалась вся родня: дядя, тетя, их дети, даже бабуля оторвалась от печи с блинами. Дядя взял в руки камушек и сказал весело: «Это не золото. Это пирит». Весь вечер родня хохотала надо мной до колик в животах.

И еще характерный случай. Когда короткое время я был на мели, то занял у одной своей сотрудницы 200 евро. Через две недели отдал ей долг рублями. Она небрежно, даже не пересчитав, сунула деньги между страницами какой-то книжки. Мне тут же подумалось: «Забудет!». Точно. Через месяц она спросила, не собираюсь ли вернуть ей 200 евро? Я промямлил смущенно: «Разве не отдал?». Она убежденно заявила, что нет. Я не стал с ней ничего выяснять, а просто отдал вторично.

Кошки-мышки

Вероятность того, что ты понравишься женщине – 1/2, то есть либо да, либо нет. Вероятность того, что женщина понравится тебе, тоже 1/2. Согласно теории вероятностей, взаимная симпатия будет исчисляться как произведение исходных величин, то есть 1/4. Помимо взаимной симпатии, требуется соответствие в возрасте, росте, весе, темпераменте, интересах и т. д. Поскольку каждое из соответствий случается с вероятностью 1/2 (либо совпадает, либо нет), то итоговая вероятность образования между мужчиной и женщиной устойчивого союза составляет бесконечно малую величину, получаемую перемножением всех вероятностей (1/2 × 1/2 × 1/2 × 1/2 × 1/2 ×… ~ 0). Невеселая математика. Любовь – безбрежный океан, в котором у двух одиноких кораблей, плывущих под одинаковым флагом, встретиться нет практически никаких шансов.

Поверхностных знакомств у меня за последние несколько лет состоялось много, не менее полусотни. Я описываю только те, которые оставили какой-то след. Причем, след не обязательно связан с сексом, а секс не обязательно оставляет след. Говорят, что одна женщина оставляет в душе след, две – тропу, а дюжина – пустыню. Каждая женщина неповторима: каждая, каждая, каждая… Многие женщины подобны мыльным пузырям: снаружи сверкают и переливаются, а внутри вакуум.

В литературных романах обычно знакомства завершаются счастливым браком; в реальных же романах до счастья или хотя бы до брака мало кто добирается, увлекшись романтическими знакомствами. У вас, дорогие читатели, голова закружилась, наверно, от моих встреч. Терпите. Уже не так много осталось. А представьте, каково было мне! Так долго выбирал-перебирал, до того навыбирался – аж ведьмочки посыпались из глаз!

Вот про одну из ведьмочек сейчас вам и расскажу. При переписке она назвалась Викторией. Сначала прислала своеобразную фотку: только глаза. И ни слова. Дескать, догадайся. Глаза показались мне знакомыми. Я ответил так: «Глаза умницы – свет и тепло, глаза блудницы – лед и сталь». Она прислала юморное письмо и две фотки в полный рост. На них была симпатичная незнакомая женщина, хотя нельзя сказать, что красавица. У нее были другие глаза, чем на первой фотке. И текст письма был явно сконструирован в расчете на то, чтобы было не ясно, кто пишет. Отсюда я заключил, что кто-то меня разыгрывает.

Сказанное – верхушка айсберга, по которой можно догадываться о несказанном. Внимательно перечитав письмо, я догадался – кто эта персона и почему затеяла игру в «кошки-мышки» (и читатель пусть тоже догадается). И я решил ей подыграть. А почему бы и нет? У меня настроение было – трын-трава. Хотя надежда еще оставалась. Кто утратил надежду, того нужно считать погибшим. Мыльные пузыри надежд радужно переливаются, и ветер обстоятельств уносит их прочь.

Виктория (так и буду ее называть, как назвалась) сообщила, что живет в столице и занимается разведением породистых кошек. Прислала несколько фоток пушистых царапалок-мяукалок, сопроводив их комментарием: «Сколько кошек ни ласкай, они ластятся лишь к котам». На это я отреагировал в том же ключе, с намеком: «Сидит замерзшая воробьишка под крышей и грустненько чирикает, что никто ее не любит, кроме котов». Виктория отметила, что ее любят подруги и сослуживцы. И прислала фотку под названием «я и мои гарпии»: пять женщин в купальниках разлеглись на пляже. В ответ я написал: «За эротическую фотку – мерси, но гарем, увы, не потяну». Она съязвила: «Он хотел любить всех красивых женщин, но сил хватало только на галантность. Галантность – мужская наглость в наморднике и на поводке. У мужчин обычно больше удальства, чем темперамента, и больше темперамента, чем любви». Я не остался в долгу: «Темперамент прекрасен, если он не пытается заменить собой логику. Переползание из постели в постель – вот и вся ваша любовь».

И вот так мы пикировались целую неделю, после чего я написал ей, что мне вся эта виртуальная перебранка надоела. Она пригласила: «Что ж, прилетай!». «Почему – прилетай? Разве ты не в столице?», – удивился я. «В столице. Только не в столице нашей родины, а в столице Ставропольского края», – уточнила она. «Ладно. Жди меня завтра в Симферопольском аэропорту», – пошутил я. «Ну, держись! Готовлюсь к встрече: уже точу коготки – свои и своих кошек», – парировала она (как известно, у всех, кто мягко ступает и нежно мурлычет, есть острые когти и крепкие зубы). Я распушил хвост: «Я не из пугливых. Гулять, так гулять! – сказал Карлсон, залетая в дупло к пчелам». Она одарила юморком: «А чего ж тебе бояться? Ты ведь мужик, а не старик или беременный».

Удачная острота похожа на выпад матадора, неудачная – на навоз быка. Я заметил Виктории: «Шуточки-то из тебя как горох из торбочки сыплются». «Ага, смех@ечки словно семечки летят», – согласилась она. Юмор – доброжелательное ехидство; черный юмор – ирония отчаяния. «Может, нам пора перейти от виртуальных дискуссий к рукопашному бою?», – предложил я. «Непременно. Мне не хватает тесного общения», – подыграла она. «Тогда приезжай. Адрес знаешь». – «Денег на билет нет, поиздержалася вся». – «Ну, уж если ты так бедствуешь, то билет в один конец компенсирую». – «Ладно, приеду на той неделе. Жди». Через неделю Виктория сообщила, что приболела и что приезд откладывается. Я решил не отвечать. Вскоре она спросила: «Ну, что замолчал? Небось, обрадовался, что не приехала?». Я снова не ответил. Нет аргумента весомее, чем молчание. Как говорится, когда вороны каркают, соловьи молчат.

После этого Виктория надолго пропала. В Валентинов День я получил от нее электронную открытку с черной кошкой со словами: «Неужели у меня не будет хозяина? Мяу!». Я ответствовал шутливо: «Без хозяина кошка мнит себя царицей, а при хозяине становится тигрицей и выпускает когти». – «Так я могу надеяться?». – «Та, которая кормит обещаниями и завтракает надеждами, ужинает огорчениями». – «Давай давать не только обещанья. Хочешь, приеду?». – «Когда попросили кошку мышей ловить, она оказалась занята, а когда предложили сметанки поесть, то время нашлось». – «Ей-богу приеду!». – «Сообщи день и время». – «Пойду за билетами завтра, а то сейчас дождик идет». Она дразнила меня. Я не понимал цели этого, как ни пытался. Анализировать женщин способен разве что компьютер, да и то по пьянке. Из тупика бесплодных размышлений есть только один короткий и верный выход. Надеюсь, вы уже поняли, какой. Как-то вечером я им воспользовался в полной мере: наклюкался до нирваны. Все пьют по-разному, а напиваются одинаково.

Наутро в мозгах наступило просветление, и я отправил своей виртуальной пассии такой текст: «Тебе нравится игра в кошки-мышки, а мне нет. Кот и мышь понимают слово „пища“ каждый по-своему. А посему желаю тебе дальнейших успехов в виртуальных игрищах, но уже не со мной». Виктория рассердилась: «Да пошел ты!.. Хотя, Кешенька, котик серенький, приходится признать, что ты переиграл меня – мышь белую. Ну, давай еще что-нибудь этакое, напоследок!». Немного поколебавшись, я вывалил ей такое послание: «А напоследок басня. Жил-был на свете один подслеповатый осел. И влетела к нему через форточку одна сумасшедшая ворона. И решил осел, что это райская птичка. И стал ее кормить конфетами и поить всем подряд. Поняла ворона, что он осел, и нагадила ему на макушку. Осел утерся и решил, что у райской птички расстройство организма от обильных кормов; и стал ее лечить, как мог. Тут она каркнула „дурррак!“ и улетела взад, откудова и прилетела. Осел с тех пор в каждой райской птичке видит ворону. Зато в нем развилось бесконечное чуфффство юмора». Виктория ответила: «Очень образно. Распечатаю и повешу в туалете на самом видном месте». «А больше тебе на это нечего ответить?», – спросил я. Она промолчала. Ничего не ответила кошка, лишь хвостом по столу махнула и ушла в другой дом, где сметана.

Ваня и мышки

Между тем, работа в лаборатории шла своим чередом. Трудовая активность спасала меня от уныния на личном фронте. Как известно, лучше всех работает тот, кто ни на что другое не способен. Я вкалывал. Но природа вела себя как женщина: манила и обманывала. За годы упорных исследований успехи оказались скромными. Но всё же они были. Всё в жизни, кроме возраста и геморроя, добывается тяжким трудом. Три ключа открывают все двери: упорство, упорство и упорство.

В работе с ДНК и актиномицином мне помогал аспирант Иван Саманцев. Это был незаурядный помощник, сообразительный и хваткий. Хотя у него было два недостатка. Первый – желание покрасоваться. На это я ему говорил: «Ваня, не будьте как павлин, у которого хвост важнее головы». Вторым недостатком была лень. Прежде, чем приступить к опытам, Ваня долго-долго ходил взад-вперед и курил; не спеша обмозговывал – что и как надо делать. Потом советовался со мной. Потом опять дымил, собираясь с духом. Это у него была такая «папиросная» форма лени, присущая одаренным людям.

Перед началом опыта Иван снова консультировался со мной и активно курил. Я шутил: «Тот, кто весной медлит пахать, будет сеять в крещенские морозы. Пока ленивый одно дело обдумает, усердный пять дел уже кончит. Как ни странно, но ленивый всегда работает гораздо дольше, чем трудолюбивый». Иван восклицал: «Нет-нет! Собираюсь начать опыты на следующей же неделе!». Я шутил: «Собралась черепаха на званый прием: накрасилась, нарумянилась, принарядилась…Да не доползла…». Аспирант оправдывался: «Тот, кто ползет к цели, доползет, а тот, кто бежит не известно куда, не добежит никогда. Не надо осуждать черепаху за то, что ползет слишком медленно, но надо похвалить за то, что все-таки она продвигается вперед, а не назад. Викентий Леонидович! Ничего не успеваю! И опыт надо делать, и доклад для конференции готовить. Да тут еще студенческий профком меня, как председателя, работой загрузил». Я отвечал ему ехидно: «Да, Ваня, труд лентяя – почти подвиг. Везде успевает тот, кто никуда не спешит. Кстати, профсоюзно-политическая деятельность напоминает мне туалетную бумагу: вроде бы вещь общественно-полезная, но в приличном обществе ей не место».

В конце-концов Иван решительно и четко ставил опыт. После чего снова долго смолил сигарету за сигаретой. Получалось, что большую часть дня Ваня проводил в курилке. «Вы каждый день спасаете сотню лошадей», – пошутил я, намекая на то, что нужно поменьше курить и побольше работать. «Одна сигарета убивает лошадь, а пачка сигарет оживляет меня», – широко улыбнулся он. «Ваня, не обижайтесь, но, глядя на Вас, я сочинил такой афоризм: курильщик – дымящийся бездельник», – максимально мягким тоном произнес я. «Понял, понял!», – бодро ответствовал он, бросив сигарету в урну и в шутку мне козырнув. Курить он стал поменьше.

С какой бы стороны трудную работу ни начать, путь до конца одинаково длинен. Мои опыты, выполненные в Америке, по «переползанию» актиномицина с олигонуклеотидов на ДНК в растворе позволили предположить, что нечто подобное можно сделать на живых клетках. Мы с Ваней, приготовив комплекс актиномицина с олигонуклеотидом и назвав это «актиол», добавили его к суспензии опухолевых клеток. Сначала ничего не получилось. Оказалось, что мы неправильно хранили клетки. После варьирования условий удалось-таки добиться желаемого: при добавлении актиола клетки стали погибать быстрей. Эффект был обусловлен тем, что олигонуклеотид транспортировал на себе актиномицин внутрь клеток. Это был успех. Долгожданный успех. Труд превращает трудности в достижения.

Успех – плацдарм для новых успехов. Мы начали работу на животных; привили двум десяткам мышек рак – саркому. Заболевшие животные обычно умирают через две недели. Нескольким мышкам мы ввели через шприц внутримышечно актиол, а другим – только антибиотик или носитель. Мы отнесли мышек в ящике в подвальную комнату, чтобы лаборатория не провонялась тошнотворным мышиным амбрэ, и стали ждать. Ваня каждый день ходил в подвал их кормить. Вскоре он обнаружил одну мышку мертвой, а через день – еще. Оказалось, что агрессивные зверюги загрызли своих сородичей из-за тесноты. И здесь проклятый квартирный вопрос! Пришлось расселить мышек по несколько штук по трем отдельным ящикам. В какой-то из дней Ваня вернулся из подвала сильно удрученный. Оказалось, что несколько мышек почему-то сдохло, причем, не ясно было, какие именно – опытные или контрольные, так как у животных исчезли метки, которые Ваня поставил цветным фломастером. Мышки имеют привычку вылизываться, а также вылизывать друг друга. Метки стерлись! Кстати, если кто-то что-то где-то вылизывает, значит, ему это нравится. Причем, кто вылизывает, тот умеет и кусаться.

Говорят, что в науке главная проблема состоит в том, чтобы найти проблему, а решить ее – вопрос чисто технический. Немного упорства, немного времени, немного средств, немного везения – и любая проблема рано или поздно будет решена. Пришлось начать опыт с саркомой заново. Ваня ввел вещества разным группам мышек и выстриг у каждой мышки пятнышко шерсти, поставив там четкое клеймо. Решено было расселить животных по отдельности. Поскольку ящиков у нас было всего 3, а мышек 20, то Ваня принес из дома 20 стеклянных банок и рассадил мышек туда.

Вскоре все мышки, которым был введен актиол, сдохли. Контрольные мышки были живы. Такой результат мог означать только одно: актиол обладает токсическим действием. Другого объяснения найти не удавалось. Это был удар. Это был крах. Вся предшествующая работа пошла насмарку. Да что там! Получалось, что сама идея об усилении противоопухолевого действия антибиотика олигонуклеотидами не верна. Тупик. Зря говорят, что если путь длинен и запутан как лабиринт, то приход в тупик воспринимается как успех. Никакого облегчения мы не испытывали.

Я мучительно размышлял, пытаясь найти ошибку, анализировал шаг за шагом. Безрезультатно. Ваня терпеливо пересказывал мне детали опытов. Потом он, нервничая, шел курить. Неудача не давала мне покоя не только в рабочее время. Ночами я просыпался и пытался придумать хоть что-нибудь, но каждый раз, попетляв зайцем по полям накопленных знаний и оврагам неизвестного, логически возвращался к одной и той же точке: нужно признать поражение. Однако ниточка интуиции не желала быть порвана железной логикой. Неопровержимой логике может противостоять только непоколебимое убеждение. Во мне жило убеждение, что еще не всё потеряно. Всё потеряно лишь тогда, когда ты решил, что всё потеряно.

Бытует мнение, что кто не хочет повиноваться логике, тот будет вынужден повиноваться обстоятельствам. Я не хотел подчиниться ни логике, ни обстоятельствам, ибо уже научился извлекать пользу как из удач, так и из неудач. Лелея смутную надежду, я попросил Ваню еще раз рассказать, что и как он делал с веществами и с мышками. Аспирант, тяжело вздохнув, стал повторять: «Вынул из холодильника актиномицин, растворил, добавил олигонуклеотид, перемешал, проинкубировал, набрал раствор актиола в шприц, взял мышку, вколол ей в заднюю ногу одну десятую кубика, посадил мышь в банку, закрыл крышкой. Взял другую мышку, вколол, посадил, закрыл. Взял третью…». Ваня вдруг остановился, посмотрел на меня испуганно-сумасшедшим взглядом и пробормотал: «Ой-ей-ей! Я, кажется, догадался в чем дело! Викентий Леонидович, Вы меня сейчас убьете…».

Оказалось, что мышки передохли потому, что просто-напросто задохнулись: Ваня посадил их в стеклянные банки и плотно закрыл полиэтиленовыми крышками, чтобы мышки не вылезли наружу. Шустрые зверушки умудряются цепляться лапками за гладкое стекло и могут вылезать из маленьких банок. Из больших они вылезти не могут: слишком круто и высоко. Литровые банки с мышками аспирант плотно закрыл, а трехлитровые оставил открытыми. Причем, случайно получилось так, что подопытную группу животных он рассадил по литровым банкам, а три контрольные группы – по трехлитровым. Случайность в науке это подводные рифы, о которые разбиваются фрегаты надежд. Впрочем, не будь случайностей, не было бы и многих открытий. Случай – неизведанный закон.

Опыт с саркомой пришлось начать снова. Разделили больных мышек на четыре группы, вкололи растворы и рассадили поодиночке по банкам. На этот раз Ваня проделал в крышках дырки. Через две недели начали умирать те мышки, которым вводился только олигонуклеотид. Потом начали гибнуть те, которым вкололи один актиномицин. Мышки, которым был введен актиол здравствовали еще 10–12 дней. Ура! Когда мы повторили опыт, то снова получилось, что подопытные мышки прожили почти вдвое больше, чем контрольные. В лаборатории наступил праздник.

Актиол действовал в столь малых концентрациях, что это казалось невероятным. Гомеопатия какая-то. Кстати, гомеопатия это не совсем мистика, ибо возможна сорбция лекарств на поверхностях плюс образование активных форм кислорода при интенсивном перемешивании. Оказалось, что актиол, в отличие от чистого антибиотика, не делокализуется по всем клеткам, а действует целеноправленно, распределяясь в ДНК делящихся клеток. Поэтому даже очень малые дозы лекарства могут достигать цели. Если лекарство плохо растворяется в воде, оно спонтанно концентрируется в клеточных структурах. В живой клетке вода составляет 80–90 % массы, а на белки, липиды и ДНК приходится всего 10–20 %. Это значит, что лекарство, которое плохо растворимо в воде, многократно концентрируется в белках, липидах и ДНК. А если сродство лекарства к ДНК в 100 раз выше, то его концентрация в ДНК окажется в 100 раз больше исходной.

Чудодейственный актиол

Как-то раз у Смелого заболело ухо. Он начал неистово чесать его задней лапой, при этом жалобно скуля и подвывая. Я стал капать ему в ухо перекись водорода. Не помогло. Затем купил в аптеке специальные ушные капли. Тоже ни какого толку. Тогда я принес актиол и влил немного. Назавтра Смелому стало лучше. Вскоре всё прошло. Когда спустя полгода у Смелого возникала та же проблема, я применил прежний подход. И вновь успешно.

Я решил начать давать Смелому актиол с пищей. Интересно, что будет? Плюхнул энное число капель актиола в пельменный бульон в миску. Пес быстренько всё выхлебал и облизнулся. Вскоре мне стало казаться, что пес в свои 16 лет стал выглядеть не таким старым и удрученным, как прежде. Шерсть перестала выпадать клочьями и погустела. Беленький хвостик теперь не висел унылой мочалкой, а вновь бодренько завернулся вверх колечком. Взгляд из безнадежно-унылого стал весело-нахальным. На охоте пес перестал ложиться отдыхать через каждый километр.

Я много работал с актиолом. И были случаи, когда он случайно попадал на руки. Когда вливал комплекс Смелому в уши, пес сердито мотал головой и брызги летели мне в лицо. В отличие от чистого актиномицина, актиол легко проникает через кожу. Некоторые люди, давно меня знавшие, стали говорить: «Викентий, ты что-то в последнее время вроде как помолодел». Об этом же стала говорить моя матушка. Я сначала отвечал со смехом: «Да нет, просто стал почаще бриться!». Но когда продавщицы в магазинах стали обращаться ко мне «молодой человек», я задумался. Может, действительно актиол омолаживает?

Очень возможно, что актиол продлевает жизнь животным не только за счет того, что убивает опухолевые клетки, но также за счет прямого продления жизни клеток. Ученые обнаружили те участки в хромосомах, которые ограничивают жизнь клетки. Эти участки называются теломеры. Каждый раз, когда клетка делится пополам, длина теломерного участка ДНК укорачивается. Количество клеточных делений ограничивается длиной хромосомных теломер. Как только теломеры становятся слишком короткими, клетки теряют способность к делению; организм становится неспособным заменять старые клетки на молодые.

Может быть, актиол взаимодействует с теломерами и предотвращает их укорочение? Это нужно проверить на делящихся клетках животных. Я решил сделать такие опыты. Однако нетерпение было столь велико, что хотелось, не дожидаясь результатов на клетках и мышках, попробовать испытать актиол на человеке. Поставить опыт на себе? Я был не далек от мысли начать регулярно принимать актиол. Но было страшновато. А вдруг, что-нибудь пойдет не так? Рискнуть или нет? Рисковать по-крупному не означает по-глупому. Вот Беляев, тот бы на моем месте наверняка рискнул. Я мучился в сомнениях.

Ранним утром, брея свою многодневную щетину, сонно гляжу в зеркало и вижу: ни одного седого волоса. Ух-ты! Уж не актиол ли подействовал? Спустя какое-то время смотрю: морщинки исчезли, кожа разгладилась, шевелюра стали расти буйно. Ур-ра! Ай да актиол! Вот он эликсир жизни! Вскоре щетина с подбородка вообще исчезла; брить стало нечего. С чего бы это? Щеки стали пухлые как у младенца. Ничего себе! Это уже перебор! Затем голос стал ломаться на юношески писклявый. Ах, черт, передозировка! И тут в полуобмороке понимаю, что еще немного – и превращусь в младенца; огромного такого младенца весом 75 кг. Мамочки, караул!.. Проснулся в испарине. Ну и сон! Ф-фу-ты-ну-ты! Потрогал подбородок, с наслаждением ощупал колючую щетину… И решил пока не рисковать.

Вновь в поиске

Кого можно считать конченым человеком? Того, кого не волнует слово «любовь». Настоящий мужчина не может не мечтать о женщинах (но: настоящая женщина не должна мечтать о мужчинах!). Мало на свете мужчин, которым не надоело бы шляться, но природа берет свое.

Как только снова появились деньги, я опять, с упорством маньяка, вышел на тропу знакомств. Известно, что деньги не играют в любви никакой роли, пока они есть.

Я вернулся было на легендарный Missing Heart, но с удивлением обнаружил, что сайт переобновился, стал менее удобным, а заодно сделался почти таким же поганым, как большинство подобных сайтов, демонстрирующих неизбежное торжество вульгарной пошлости над интеллектом. Я нашел более-менее приемлемый сайт знакомств на Rambler и, потея от старания, заполнил вопросник длиннющей анкеты.

Образование: Учились все мы понемногу чему-нибудь и с кем-нибудь.

Что для вас наивысшее счастье? Счастье это солнечный зайчик…

Что вы больше всего ненавидите? Ненавидеть – грех.

Ваш любимый исторический персонаж: Христос; он единственный, кто никого не убил.

Любимый музыкальный исполнитель: После двух рюмок – я сам.

Любимый художник: Повешен в музее.

Любимый поэт: Одна хорошенькая поэтессучка.

Самое поразительное для вас открытие: О, сколько ж есть на свете женщин, которые мне не нужны!

Любимый фильм: «Ну погоди!»; там актеры шустрые.

Впечатление от зарубежной поездки: Лежит негр на пляже, загорает…

Кем бы вы хотели быть? Олигархом. Я бы с родиной поделился.

Каких людей вы не любите: Дураководятлов.

Главная черта вашего характера: Непокобелимость.

Что больше всего цените в друзьях? Безупречный друг – тот, кто никогда меня не упрекнет.

Ваш главный недостаток: Скажу только под пыткой, ибо свою оборотную сторону даже Луна не показывает.

Что было бы для вас самым большим несчастьем? Родиться женщиной.

Каким вам хотелось бы себя видеть? Дон-Кихотом. Как бы ни был он смешон, это единственный рыцарь, победоносно идущий через века.

Ваши любимые писатели: Выстроились в шеренгу на книжной полке.

Самый ценный совет, который получили в жизни: Не ищи грехов; они сами найдут тебя.

Какое качество особенно цените в человеке? Всё вздор, кроме доброты.

Ваши любимые литературные герои: Буратино и Крокодил Гена; они бескорыстны.

Самое недавнее ваше достижение: Главное достижение – осознать тщету своих достижений.

Самая недавняя неудача / потеря: Да вот шнурки куда-то подевались.

Какую цель ставите перед собой сейчас? Цель – ничто, если вы не умеете радоваться достигнутому.

Ваше отношение к религии: О боги! Зачем вы даете людям много религий, но не даете вечную жизнь?

Книга, которую сейчас читаете: Начал 8-й том Аристотеля.

Работа, о которой мечтаете: Хотелось бы стать трутнем; перелетал бы от пчелки к пчелке…

Ваш любимый тост: Любовь облагораживает секс; да здравствует божественный рефлекс!

Какие люди вам не нравятся: Которые покорились судьбе-бе-бе-бе…

Есть ли у вас домашние животные? Тараканов и слонов не держим-с.

Как вы относитесь к окружающим: Все ежики хорошие, жаль только все с колючками.

Ваш любимый город: Рио-де-Жанейро. Там Остапа Бендера мулатки прямо-таки растерзали.

Как вы относитесь к идеалам: Ничего не имею против слова «идеалы», но только не из уст политика.

Хотите ли иметь детей? Да, к имеющимся шести – еще бы четырех.

Кто был вашей первой любовью? Не был, а была. К сожалению, любви все возрасты напрасны.

Что вам не нравится в людях нетрадиционной ориентации? Мужчина – он хорош любой, лишь бы не был голубой.

Как вы обычно знакомитесь? Глупо. Сначала высматриваю красавицу, а найдя ее и приведя домой, тушу свет.

Какое у вас ощущение от знакомств? Рискую разочароваться в очаровательной половине человечества.

Как вы относитесь к строптивым: Самой строптивой лошади достается самый тяжелый вьюк…

Как вы относитесь к детям: Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы родителей не зашибло.

Какое качество вы особенно цените в мужчинах? Непотопляемость.

Какое качество вы особенно цените в женщинах? Трезвость взглядов.

Важна ли для вас невинность девушки? Главное, чтоб девушка не размахивала своим целомудрием как флагом.

Возбуждает ли вас порнография? Любовь это жизнь, эротика это искусство, секс это спорт, порнография это смерть.

Хотели бы вы увеличить размер члена? Время от времени он умеет это делать сам.

Как долго вы можете быть без общения? Ах, опять об этом! Ну, недельку потерпеть могу.

Ваше любимое занятие? Опять гнусные намеки!

Что думаете о смысле жизни? Сколько бы петух ни кукарекал, а перед супом прокукарекает в последний раз.

Как вы хотели бы умереть? С флагом и саблей, на белом коне.

Где бы вы хотели жить? На небесах.

Состояние духа в настоящий момент: Материализуется…

Ваш девиз: К черту девизы! Впрочем, вот: да не коснутся моей судьбы лживые страсти базарной площади!

Анкетка пользовалась у женщин колоссальным успехом. Многие, как потом выяснилось, хохотали до слез. Но были и такие, которые воспринимали анкетку всерьез, буквально, и укоряли меня за легкомыслие. Но на всех дур не угодишь.

Елена. Усы

На анкетку откликнулась, в частности, Елена Волкова. Ей было ровно 30 (магическое число?) лет. Она работала редактором в издательстве, а заодно пописывала (в лучшем смысле этого слова) познавательные книжонки и составляла сборники на разные темы – от кулинарии до дизайна, от пословиц до истории науки. У нас при виртуальном общении образовалось много общих тем. Но темы темами, а жить-то хочется реально.

Встретились. Елена оказалась миловидной брюнеткой с короткой стрижкой, не мелким носом, мягкими полными губами и внимательными серо-зелеными глазами. Я мысленно отметил, что мы с Еленой внешне слегка похожи. Выяснилось также, что ее отца зовут как меня – Викентий и что он тоже заядлый охотник. Более того, он тоже научный сотрудник. А еще у Елены имелась дача, буквально в 10 км от Биогавани. В общем, фортуна создала все объективные предпосылки для соединения наших отдельных судеб. Фортуна это золотая рыбка; обычно вознаграждает разбитым корытом.

Мы шли с Леной по Кутузовскому проспекту, неся в руках по бутылке пива и отхлебывая прямо из горлышка. Мы сыпали словами и молчали, улыбались и смеялась. «Что читала в последнее время?», спросил я просто так. «Кучу идиотских мужских анкет», – усмехнулась она и добавила: «Но к тебе это не относится». – «А из новых книг что читала хорошего?» – «Да почти ничего. Некогда. Сама всё пишу и пишу. Как чукча из анекдота», – улыбнулась она. «Не надоела писанина?». – «Дайте мне вдохновение и буквы, и я построю из этого Вселенную!», – шутливо воскликнула она и добавила: «Но жить интересней, чем марать бумагу. Мне всегда хочется узнать: что там, за поворотом?».

Конечно, на выходные Елена поехала на дачу. Ясное дело, что ей удалось по дороге заехать в Биогавань. К моей холостяцкой берлоге Елена отнеслась весело: «Ну, ты тут, похоже, одичал». Выйдя на балкон, восхитилась: «Шикарный вид! Викентий, ты живешь как помещик». Увидев на шкафу в комнате магнитофон, стала азартно перебирать стопку кассет. «Лена, не трать время. У меня есть несколько кассет-солянок, куда я записал от каждого автора самое лучшее». «Кеша, дай переписать!». «Да забирай совсем. У меня всё есть в дубле».

Она поставила кассету Сергея Никитина (кстати, он когда-то был биофизиком). Под лирическую музыку я почувствовал, что наступила такая минута, которая может стать переломной. Нам с Леной от дружеского общения следовало перейти к непосредственному. Но что-то меня останавливало. Бросая взгляды на Лену, я ощущал какой-то дискомфорт. И никак не мог понять, в чем дело. И вдруг осознал: усы! У Лены под носом была едва заметная темная полоска. Вот что меня смущало! Конечно, разумом я понимал, что для темноволосых женщин это нормально, ничего тут страшного нет, дело поправимое – перекисью водорода или эпиляцией. Но психологически в тот момент я был в отчаянье. Лена молча ждала.

Ну не могу я поцеловать лицо с усиками, не могу! Хоть застрелите! От одной мысли об этом возникает тошнота. Ф-ф-у-у, б-р-р-р! (да не обидятся на меня за эти слова те нетрадиционные читатели, кто мог бы обидеться!). С другой стороны, Лена мне, конечно, нравилась. Я мучался в сомнениях. Но сомнения полезны до, а не во время. Я в смятении вышел на балкон. Постоял пару минут, собираясь с духом. Лена тоже вышла на балкон. «А пошли на речку!?», – ловко перевел я напряженный поток чувств в нейтральное русло. «Пошли», – уныло согласилась она.

Вечером она стремительно уехала на своем побитом «жигульке», увозя от меня сборные кассеты бардов и легкие воспоминания.

Польчик. Царевна-лягушка

Другой женщиной, адекватно отреагировавшей на мою анкетку, стала Полина. Причем, я с ней был уже заочно знаком. Дело в том, что однажды мне попалась анкета, прочитав которую, я заключил: «Очень хороший человек». К анкете прилагались две фотки. На первой был праздничный стол, заваленный всяческими яствами, дескать, «кушать подано!». Я улыбнулся. На второй фотке был профиль брюнетки, смотревшей в окно. Волосы роскошные, длинные. И профиль хорош, классика: высокий правильный лоб, ясно очерченный ровный носик, четкие губы. Вот только подбородок был слишком округл и прятался в тени. На щеке виднелась ямочка. У меня возникло подозрение, что она не худышка. В анкете было скромно указано: полненькая. Я тяжело вздохнул, подумав: «Значит, толстуха». Вообще-то в мужском подсознании идеал женской фигуры не 90/60/90, а 120/60/120, но когда вместо 60 тоже 120, то это не вдохновляет. Нет, подумал я, не буду с ней знакомиться. Небось она как целлюлитный дирижабль!

И я забыл о ней. Но вскоре она нашла меня сама: «А веселая у Вас анкетка…». Я ответил вежливо: «Благодарствую». И отправил ее на свой сайт афоризмов, надеясь, что там ей станет скучно и она отстанет. Но там ей чрезвычайно понравилось. Она начала смаковать приглянувшиеся фразы: «Играй судьбою, чтоб не она тобою», «Ослы равнодушны и к порицаниям, и к похвалам», «Похвала поощряет усердных, но портит нерадивых», «Быть порядочным не означает быть занудой», «Мужская логика – то же что женская минус интуиция», «Колесо катится вниз само; вверх его нужно тянуть; не будь как колесо», «Если ты подружился с великаном, не удивляйся тому, что одни будут звать тебя великаном, а другие лилипутом».

Она написала: «Вы как философ эпохи Возрождения!». Лещ ловится на крючок, а дурачок на лесть. Я попался. Лесть это позолоченный капкан, в который попадаются невнимательные. В душе зазвучали фанфары: «Она меня оценила!». Само собой, тут же решил, что она не просто хороший человек, а еще и умничка. И назначил ей свидание. Она удивилась: «Не рановато ли? Мы ведь переписываемся всего два дня». Я ответил нахально: «Чем много переписываться, лучше один раз переспать». У нее хватило чувства юмора, чтобы не воспринять эту фразу буквально. А может наоборот: как раз поэтому она и согласилась. Кто знает?

Мы встретились с полненькой Полиной на Полянке в полдень. Случайная близость однокоренных слов – комплекции, имени, места и времени – озадачила меня. Я еще не так бы удивился, если б знал, что Полина родом из Полтавы и что она наполовину полька. Не знаю, сколь часто встречается в русском языке корень «пол», но в этих совпадениях есть что-то мистическое.

Полина происходила из обрусевшего знатного рода шляхтичей Лягушевских. Причем, фамилия была ей, что называется, к лицу. Невысокая, полная, с большим ртом, широким лицом и светло-водянистыми, чуть навыкате, глазами она слегка смахивала на лягушку. Выражение глаз было (как бы это поточней выразиться) испуганно-блудоватое. Красивой ее можно было назвать только сильно покривив душой или спьяну. Даже на «симпатичную» тянула едва-едва. Не секрет, что в красивой женщине мужчина ищет достоинства, а в некрасивой недостатки (я их нашел массу). Однако от Полины исходил столь мощный импульс доброжелательности, что он не позволил мне сразу сказать ей «адью». Кроме того, в этой шестипудовой «бомбочке» было удивительное пружинистое изящество.

Полину воодушевило то, что первым делом я повел ее в церковь. «Мне нужно купить маленькое серебряное колечко с надписью „Господи, сохрани и помилуй“. Дочка попросила», – пояснил я. У церковных ворот Полина вдруг гибко согнулась пополам и давай многократно кланяться и креститься. Я восхищенно подумал: «Это ж сколько нужно было наблудовать, чтоб так каяться!». Когда мы вошли, Полина повторила сцену с поклонами, на бис. Я подавил непроизвольный смешок, чтобы не обидеть свою спутницу и благостных прихожан. В храме шла бойкая торговля (видел бы Христос, какой имидж из него раскручен!), но нужного колечка не было. Мы пошли в другую церковь. Там Полина снова каялась, а колечка снова не оказалось. Пошли в третью. Церквей на Полянке в сто раз больше, чем музеев и театров вместе взятых (потому что музеев и театров там, кажется, вообще нет). В третьей церкви колечко нашлось.

Мы вышли на улицу и отправились в кафе. Там за столиком началась неспешная беседа. «Вы давно в знакомствах?», – спросил я просто так, осознавая, что правды мне всё равно не узнать. «Нет, всего три дня. А Вы?». – «Три года». – «И как успехи?». – «Переменные. А у Вас?». – «А у нас в квартире газ. А у Вас?», – весело процитировала она детский стишок. «А у нас противогаз», – нашелся я. Она засмеялась. Улыбка у нее была хорошая, открытая. Зубки ровненькие, беленькие; только как назло в середине сверху – щель, что в совокупности с широким ртом делало ее похожей на щелкунчика. Я с надеждой подумал, что, может быть, не только в сказках щелкунчик превращается в принца, а лягушка в царевну. Вдруг она тоже сможет? Из любой дурнушки, если она не дура, можно, если постараться, сделать красотку. Во мне проснулся романтический дух героев одной из пьес Бернарда Шоу. Вообще-то я не романтик, а веселый реалист. Так называемые «романтики» это зачастую скользкие типы, не отвечающие за последствия своих поступков.

«У Вас хорошая анкетка. И там вроде бы всё похоже на то, что есть на самом деле», – похвалил я то, что мог, не кривя душой, похвалить. Полина ответила: «Да, мне на самом деле 30 лет…» «Магическое число!», – прервал я ее. Она недоуменно взглянула на меня и спокойно продолжила: «По гороскопу Рыба. Не замужем. Детей нет. Всё без обмана. Я вообще никогда не вру». – «А сейчас?» – «Что – сейчас?» – «Ну, в тот самый момент, когда Вы говорите, что никогда не врете, это означает, что лжете. Ведь человек, который говорит, что он никогда не врет, либо лжец, либо склеротик». – «Считайте, что я склеротичка». Я заметил: «Большая разница – не хочет человек врать или не получается». Она изрекла: «Если ты не солгал ни разу, ты честный человек; если ты солгал один раз, ты обычный человек; если ты солгал несколько раз, ты плохой человек; но если ты солгал много раз – забудь о том, что ты был человеком». Я продолжил тему: «Встретились однажды Ложь и Правда. Поговорили. И пошли рука об руку по белу свету. Ложь это просто половина правды. Люди врут, как правило, не потому что они плохие, а потому что хотят выглядеть хорошими. Первая ложь покрывается второй, вторая – третьей и так далее, до тех пор, пока одна случайная правда не разрушит собой карточный домик лжи. А уж если кто привык врать, того от правды тошнит. Ложь тем и привлекательна, что создает иллюзию ясности и простоты, а правда – она ведь ухабистая, как проселочная дорога в многомерном пространстве». Моя собеседница усмехнулась: «Правда – прекрасная вещь, но лишь пока не начинаешь смотреть в зеркало».

Полина, похоже, врала редко. Потому что о многом помалкивала. По принципу: чем меньше скажешь, тем меньше наврешь. Говорила-то она предостаточно, но только не о своем прошлом. Прошлое было табу. Скрытность это вообще один из первичных половых женских признаков. «Поля, Вы скрываете информацию как партизанка в гестапо», – сострил я, а сам подумал: «Лишь мужчина с прошлым и женщина без прошлого могут создать совместное будущее. Вряд ли у нас с Полей есть будущее».

Когда я в кафе поставил перед Полиной суп, она окунула в него вилку и начала есть. Потом воскликнула: «Ой, я иногда бываю такой рассеянной! Пару раз чуть под трамвай не попала». «Ну, если какая-нибудь дурочка масло еще не пролила, то бояться нечего», – приободрил я ее булгаковской Аннушкой. Она спросила: «А Вы в судьбу не верите?». – «Нет. Разве что в том смысле, что колесо судьбы поднимет наверх того, кто за него уцепился, и раздавит того, кто зазевался». – «А я вот всё время зазевываюсь», – грустно отметила Полина.

Потом она задала обычный в таких случаях вопрос: «А какова Ваша цель знакомства?». – «Хотелось бы найти настоящую любовь», – традиционно ответил я. «Люди часто называют любовью то, что в русском языке не имеет для своего выражения ни одного приличного слова», – бросила она пробный шар и посмотрела на меня испытующе. Я мысленно отметил, что тут мы думаем одинаково, а вслух выспренно ответил: «Вкусившие нектар цветов любви не станут пить из луж любовных похождений. Любовь земная – единственный реальный островок тепла в холодной пустоте вселенной». Она кивнула: «Правильно. Любовь – единственное чувство, ведущее нас на волю из темницы ада эгоизма. Алфавит эгоиста состоит из одной единственной буквы. А в любви важна полная отдача». – «В каком смысле – полная?». – «В том самом смысле, в котором говорят на востоке: нашел ты халву – ешь, сколько влезет; нашел клад – бери, сколько можешь взять; нашел любовь – отдай все, что можешь отдать». – «Любовь похожа на воинскую службу: юноши клянутся, девушки отдают честь, мужчины овладевают, женщины командуют», – не удержался я от комментария.

Поля, сосредоточенно ковыряя ложкой ромштекс, спросила проникновенно: «Вам нужна только любовь или все-таки семья?». Я подумал: «Ну вот, кто о чем, а хрен о редьке». Усмехнулся и сказал: «Вступающие в брак – могильщики любви». Она не приняла мою шутку: «А всё же?». Я серьезным голосом заверил: «Если найду любовь, смогу жениться в тот же час. ЗАГС меня не остановит». При слове ЗАГС моя собеседница плотоядно улыбнулась. Просто такой непроизвольный рефлекс у женщин на это слово.

Узнав, что я не из Москвы, она стала расспрашивать про Биогавань. Тут я брякнул: «Да что рассказывать! Приезжайте, сами увидите». – «Послушай, – сказала она, незаметно перейдя на ты, – я могла бы приехать на экскурсию хоть завтра». «А зачем откладывать? Поехали сегодня!», – предложил я азартно. А она взяла и согласилась.

Начало

До Биогавани мы добирались вечером на скрипучем рафике, в котором было тепло и темно. Полина, сидевшая рядом, в полутьме казалась мне принцессой. Да она и была принцессой, только заколдованной. Хотелось ее расколдовать. Вот что делают с одиноким мужчиной обильный ужин, бутылка вина и умная женщина!

Добрались до Биогавани уже ночью. Дома я не стал включать полный свет, а ограничился настольной лампой. Это придало мне уверенности и создало ощущение уюта. Поля взяла с полки сборник афоризмов, села под лампу и начала читать выборочно вслух: «Мастер уверен; халтурщик надеется», «Я сначала починил, а потом подумал», «Вор поросенка украл, а у хозяина в ушах верещит». Перевернула страницу и продолжила. «Праздный человек противен даже дьяволу», «Наслаждение без труда не наслаждение, а свинство; труд без наслаждения не труд, а скотство», «Семь топоров и один лесоруб – смешно; один топор и семь лесорубов – тоже смешно», «Пустая лодка направляется туда, куда ее сносит течение; не уподобляйся такой лодке». Она снова перелистнула страницы. «Синоним слова „бедность“? Честность», «Подавая милостыню, не гляди на небо», «Слова богатого – святой закон; слова бедного – прошение о помиловании», «У справедливого только один друг – он сам», «Пусть похвалы не опьяняют тебя, а отрезвляют», «Прилежание и терпение – две руки одной судьбы», «Терпение – волшебная кувалда, сокрушающая любые преграды». Она перевела дух, пропустила сколько-то страниц и с воодушевлением продолжила: «Безумства жизни – вот ее мудрость!», «Безмозглые всегда единомышленники», «Мудрец умеет найти пользу в любом совете; и глупец тоже находит пользу в любом совете», «Позабудь свои беды, но помни их причины», «К маяку цели через море сомнений плыви на корабле упорства», «Кто хочет победить всех, тот побежден гордыней», «Сдерживая себя, становишься другим», «Не злись, а смейся – и ты будешь торжествовать над врагами». Полина посмотрела на меня одобрительно и двинулась дальше: «Женись и стань мудрым», «Осел вздумал жениться; и ему наплевать, что детки вырастут ослами», «Барана приводят на свадьбу не для танцев, а для шашлыка», «Если бы олень увидел свои рога, он взревел бы от негодования на неверность своих подруг», «В 20 лет женщина стремится выйти замуж за того, кого она любит; в 30 – за того, кто ее любит; в 40 – за любого, кто не испугается». Тут она прервалась и произнесла: «Не все изречения являются мудрыми; некоторые всего лишь шутки». Пропустила дюжину страниц и стала читать дальше: «Нет такого медведя, который бы не пытался научить пчел приносить мед прямо в берлогу», «Старый шакал теряет зубы, но не злость», «Виноватыми становятся те, кто не в силах унизиться до оправданий», «Пусть первым уроком ребенка будет доброта; тогда все другие уроки не будут бесполезны», «Бессмертия и правды – вот чего хочет смертный и лживый человек»…

Я смотрел на ее профиль, отбрасывающий четкую тень на стене, и размышлял: «Если бы не была толстухой, то была бы красивой. И дух в ней высокий, чудесный. Вот что значит благородная кровь!». Рассуждая так, непроизвольно глянул на ее ножки. Там, ниже кофточки, были ажурные черные колготки, обтягивающие такие формы, от которых даже у евнуха захватило бы дух. Целлюлита, кажись, не было. Это было видно, так как брюк тоже не было. Аккуратно сложенные они лежали на стуле. Она успела их снять незаметно (вероятно пока я готовил кофе). Это меня и обрадовало, и огорчило: с одной стороны, это без слов означало «да»; с другой стороны, столь смелое «да» говорило о том, что девушка совсем без барьеров. Вообще в слове «девушка» содержится больше иронии, чем правды.

Легкомысленных мужчин прельщают легкомысленные женщины; серьезных мужчин (вроде меня) тоже прельщают легкомысленные. Я с огромным трудом поборол искушение и постелил Полине на диване, а сам демонстративно лег спать отдельно, на застекленном балконе. И правильно сделал, что отдельно. Вскоре отчетливо услышал ее неслабый храп. Я подумал осуждающе: «Порядочная девушка не храпит во сне, как фельдфебель». И решил прикрыть балконную дверь. Но дверь хлопнула. Полина проснулась. Пришла, закутанная в одеяло: «Можно к тебе?». – «Конечно. Только пойдем лучше в дом, а то мы перебудим весь микрорайон». Мы ушли с балкона… И – о чудо! – всё свершилось прекрасно, как будто во сне. Наслаждение потому и наслаждение, что мозги в отключке.

Под утро мне приснился сон. Как будто иду по берегу реки и вижу: на дороге лежит большая рыба, трепещет, едва живая. Поднимаю ее, кладу в полиэтиленовый пакет и наливаю туда речной воды. Рыба ожила и гордо сказала: «Я в воде, в родной стихии, и поэтому меня никто не поймает». Я философски ответил: «Не волнуйся. Ты уже почти в кастрюле».

Я не успел досмотреть сон, так как утром налетели комары. Поля махнула рукой: «Кыш, паразиты! Не дам пить кровь моего любимого! Сама выпью». Мы расхохотались. Потом шутливым тоном, но многозначительно, она отметила: «Ты провел эту ночь достойно». – «Дай бог, не последнюю», – нашелся я. «Со мной не последнюю, а первую. Ты – лучший мужчина в моей жизни! Ты такой, каких не бывает». Мне подумалось, что кто-то когда-то мне что-то подобное уже говорил. Конечно, хотелось гордо выпятить грудь и думать, что я самый-самый. Но логика подсказывала, что «лучший» – это обычное для таких случаев слово вежливости. Я сказал: «Не преувеличивай». Поля ответила: «Нисколько не преувеличиваю. Ты – маэстро. Женщина – как рояль: кто умеет, тот создает с ней прекрасную гармонию, а кто не умеет – только „чижик-пыжик“».

Я пошел принять душ. Какой-нибудь читатель скажет: «Зачем мыться, когда можно просто почесаться? Почесаться всегда приятней, чем помыться». Но нет, друг мой, ответствую я ему, помыться иногда тоже приятно. Когда настроение хорошее. Моясь, я напевал себе под нос веселую песенку: «Любовь не компот и не дырка от бублика». Почему-то многие мужчины любят петь в ванной под душем. Женщины так не делают, но, как я замечал, иногда они поют по утрам… Женщины в ванной не поют, но (тут любой мужчина со мной согласится), сидят обычно там по два-три часа. Граждане! Ну, кто мне объяснит, что можно намыливать целых три часа?!

Быстро освежившись, я вернулся к Полине на диван. Она лежала как одалиска с картины Энгра. Глаза у нее были сонно-шальные. Эдакий пухленький дремлющий диванный вулканчик. «Ты, Польчик, всё лежишь и лежишь?», – спросил я. Она широко улыбнулась: «Если лежать на диване долго-долго, то счастье рано или поздно придет само и ляжет рядом». Я, в тон ей, ответил поговоркой: «Глупый сидит, дожидается прихода счастья; мудрый идет счастью навстречу». «Иду, иду навстречу!», – воскликнула она шутливо, раскрывая объятия.

Польчик на диете

Сначала мы встречались пару раз в неделю: один раз, когда я приезжал по делам в Москву и один раз в выходные. Причем, Полина приезжала в Биогавань в субботу, а не в пятницу, мотивируя это тем, что каждую пятницу вечером нужно, как требовала хозяйка квартиры, делать приборку. Я подозревал, что тут дело может быть не столько в приборке, сколько в подборке: подборке запасных женихов (для подстраховки; если со мной не выгорит). Дело в том, что когда в первые дни нашего знакомства Полина начала усиленные беседы о роли ЗАГСа в женском счастье, я ее поползновение пресек: «Польчик, ты сначала похудей пудика на два, а потом поговорим». – «Разве, чтобы пожениться, нужно обязательно похудеть?» – «Непременно. Иначе ни в какое свадебное платье не влезешь». – «Но ты же обещал!». – «Что обещал?». – «Жениться! Когда мы познакомились, ты говорил про ЗАГС». – «Как я мог обещать такое при первой же встрече? Я что – очень сильно похож на идиота?». – «Нет, не сильно. Но ты обещал! Обещал!». – «Прежде, чем кому-нибудь что-нибудь пообещать, надо представить себе пескаря, заглатывающего крючок. Мне помнится, я говорил только в общем смысле, что мог бы жениться, когда-нибудь, в принципе». – «Я чувствую себя полной дурой!» – «Нет, ты совсем не дура. Хотя полная, очень полная».

В том, что Полина не дура сомнений не было. У нее IQ был 130. В наш компьютерный век многие знают, что даже не у всякого мужчины бывает столь приличный IQ. А если вы всё же не знаете, что такое IQ, то обращусь к другому примеру – к шахматам, которыми мы с Полей занялись в перерывах между любовью и беседами (нельзя же, чтоб мозги плесневели!). Сначала она путала ладью со слоном, а короля с ферзем. Таков был ее шахматный опыт. Но вскоре стала играть почти на равных. Стоило немного расслабиться, зазеваться – хлоп! Например, отдает пешку. Смотрю в полглаза: вроде задаром. Беру. Жертвует еще пешку. Беру, ведь вроде безопасно. И тут она ходит ферзем. Ой-йёй-ёй! Через два хода неизбежна потеря ладьи. Начинаю играть аккуратней.

Однажды Полина в разговоре обронила такую фразу: «Закрылись все двери, кроме этой». И стала с тех пор приезжать ко мне не в субботу, а в пятницу, объяснив, что перенесла уборку на вечер понедельника. Я понял, что Полина «пошла ва-банк» конкретно на меня. Интересно, что в первое время ей почему-то очень трудно давалось мое имя; никак не могла к нему попривыкнуть. И поэтому называла меня то Философом, то Дон-Кихотом, то Драконом, в зависимости от настроения.

Легко любить нарядную женщину, которая птичкой влетает в кафе на свидание с вами, но трудно сохранить к ней то же чувство, после того как она пыхтит в туалете от переедания или блюет вам на плечо жирной пищей (прошу прощения у чувствительных натур за натурализм). Мне было нелегко. Полина решила решительно покончить с обжорством. Заявила, что будет худеть. И начала голодать. Вот на какой подвиг способна женщина, когда речь идет о перспективе посещения ЗАГСа!

Поститься Полине было тяжко. Ей мучительно было смотреть, как на ее глазах я уплетаю всякую вкуснятину. Она обожала пожрать, причем, не поесть, а именно пожрать. Поэтому никакие таблетки от похудания не помогали. Во время голодовок она говорила: «Ой, еще денечек натерплюся, а потом нажруся как свинюся». Ее борьба с весом была мучительной.

«Неужели наука до сих пор ничего не придумала для реального похудания?», – спросила она как-то раз в отчаянье. «В свое время на Западе разработали лекарство на основе динитрофенола, который заставляет митохондрии дышать интенсивней, и поэтому в клетках быстро сжигаются все сахара и жиры. Динитрофенол – эффективное средство против ожирения. Однако в ходе клинического применения выяснилось, что он вызывает ряд осложнений, в частности глухоту». – «А безопасных средств нет?», – с надеждой спросила Полина. «Двигаться надо побольше и жрать поменьше», – уныло рекомендовал я вернейшее средство. «Да я стала есть вдвое меньше, чем раньше! И уже похудела на 10 кг».

Полина шла к заветной цели героическим путем. Помимо голодания, стала крутить хала-хуп и ходить со мной на охоту. И за пару месяцев сбросила еще 10 кг. Я похвалил: «Ты выдающаяся женщина». – «Да, особенно сзади», – самоиронично пошутила она.

Стишки и занавесочки

Распрощавшись с девичеством в легкомысленном возрасте, Поля решила, что секс это почти то же самое, что сходить в туалет. Шутя отбивала мужей у подруг, просто так, для самоутверждения. Но постепенно втянулась… Когда в первые дни наших встреч она заявила, что до меня у нее не было мужчины целых два года, я усмехнулся. С таким-то темпераментом да без мужика! Я слишком умудрен, чтоб верить в чудеса.

Как-то раз Полина зачем-то распечатала на принтере некоторые мои стишки (да, да, дорогие читатели, Никишин грешен спорадическим стихоплетством!) и случайно оставила их на виду. Я стал рассеяно, но с приятным чувством читаемого пиита, перелистывать страницы, и тут вдруг обнаружились чужие вирши: дюжина стихотворений, адресованных Поле разными мужчинами в разное время. Причем, вирши одного из стихоплетов были довольно-таки скабрезные. Меня чуть не стошнило. Под каждым стишком стояла дата. Некоторые даты были совсем недавними. Что ж, мне до этого дела нет. Как говорится, если ты садишься в автомобиль, то не всё ли равно, много народу до тебя ездило в нем или мало; главное – чтоб не как в переполненном автобусе; ну, и чтоб скорость была.

Про свои прежние похождения Полина молчала намертво. Уж очень хотела выглядеть в моих глазах если не монашкой, то хотя бы не гулякой. Впрочем, это типично женский подход: о прошлом помалкивать в тряпочку и – побыстрей вешать занавесочки. Занавесочками то как раз и занялась Полина первым делом, когда перебралась жить ко мне. Однажды, поселившись на недельку («пока в Москве не найдется для съема новая, более удобная, квартирка») и застряв в результате у меня бессрочно («уж больно дорога в столице квартплата!»), она подарила мне тюлевые занавески и попросила их повесить. Я вежливенько поблагодарил за подарок, но убрал его подальше в шкаф, ибо знал, что всё начинается с занавесочек, а через несколько лет дом начнет походить на цыганский табор: кругом шмотки, тряпки и куча орущих детей на горшках.

Кстати, на счет детей. Полина привезла свои альбомы с фотографиями, чтобы Никишин видел, какая она была красивая, пока не растолстела, и чтобы понял, что она из приличной семьи. Я смотрел альбомы не слишком пристально, поскольку не страдал излишним любопытством. Но как-то раз вдруг сообразил, что ведь на фотках были (но я не обратил внимание сразу; вот лопух!) двое детишек: мальчик лет пяти и девочка лет трех, то державшие Полю за руки, то сидевшие у нее или ее родителей на руках; а то еще мелькал вместе с ними какой-то видный мужчина. Причем, детишки походили на Полю как отпочковавшиеся. И тут меня осенило: так ведь это ее дети! Конечно! Е-б-в-г-д! … Не поймите меня превратно. Ничего не имею против детей. Даже наоборот. Но получается, что Полина мне лгала. Стало так противно, как будто жабу проглотил.

Когда Полина вечером пришла домой (как-то незаметно мой дом стал нашим общим), то увидела такую сценку: за столом сидит в слезах и соплях вдрибадан пьяное существо. А на вопрос «что случилось?» оно мычит «уходи, поганка!». Потом оно допивает бутылку, икает, сморкается и, с трудом подняв гордое тело с дивана на перпендикулярную высоту, шагает упорным зигзагом до туалета, где от души метает харч (кажется, чуть ли первый раз в жизни; но пора же когда-то начинать!) и нечленораздельно ноет, что лучше сдохнуть, чем жить во вранье. Да, Никишин был хорош! Но, друзья мои, согласитесь, не могу же я почти на всех страницах книги быть безукоризненно положительным? Кто ж мне тогда поверит?

Поля стоически, с терпеньем медсестры, знающей по опыту, что больной не безнадежен и рано или поздно оклемается, ухаживала за мной всю ночь. Я попервоначалу в руки ей не давался, но, когда уяснил из терпеливых объяснений, что на фотках это дети ее сестры, то размяк и попросил прощения, которое тут же и было даровано, в натуральном выражении.

Наутро Поля сказала: «Залезая в бутылку, не воображай, что это оригинально». Движимый раскаянием, я повел ее на ювелирную выставку и купил колечко с камушком. Колечко было серебряное, не золотое, и камушек малахитовый, не алмазный, поскольку в кошельке в тот момент у меня снова стало напряженно. Полина вежливо поблагодарила, но не удержалась от комментария: «Это колечко не примет ни один ломбард!». «А для ломбарда у тебя уже есть, от прежних ухажеров», – обидчиво кивнул я на ее пальцы с тремя нанизанными золотыми перстнями. Она тут же их сняла.

Кисти и краски

Когда-то в юности Поля закончила художественную школу. Поэтому, помимо альбомов с фотками, притащила в мой дом свои рисунки и картины. Вообще-то рисунков была едва дюжина, а картина всего одна, да и та акварельная. Но она была чудесная: тихая водная гладь, поверх – стылый туман, ряска и осока; всё зеленое, светло-зеленое, темно-зеленое, дымчато-зеленое и серо-зеленое; короче говоря – болото. «Это твоя обитель, царевна-лягушка?», – не удержался я от иронии. «Тебе не нравится?». – «Нравится. Очень». – «Правда?». – «Правда. Будучи миллионером, я бы такую картинку прикупил». «Хочешь подарю?». – «Нет. А то потом будешь жалеть. Пускай так висит», – заключил я, вешая картину на стену.

Рисунки тоже были хороши, хотя в них не было ни филигранной техники, ни броского колорита, ни даже законченности. Это были всего лишь наброски, эскизы. «Ну, как?», – спросила Поля. «Неплохо. Но до Дюрера тебе пока далековато». – «Чтобы дорасти до великих, нужны деньги и время». – «В каком смысле?». – «Краски и холсты стоят дорого». – «Сколько?». – «Много». – «А точнее?». – «Коробка масляных красок – триста рублей, один холст – столько же». – «Тысячу рублей для начала хватит?», – спросил я голосом мецената и небрежно бросил купюру на стол. Купюра исчезла.

На мой День рождения Полина подарила свою новую картину. Это был букет полевых цветов в скромной вазочке на деревянном столе близ распахнутого окна, за которым вдали просматривался луг с пасущимися лошадьми. «Сама нарисовала?!», – восхищенно удивился я. «Сама», – скромно ответила Полина. «Молодец! Спасибо огромное», – искренне поблагодарил я, вешая картину на стену. Я был растроган этой изящной акварелькой на листе бумаги в рамочке. Во-первых, мне, мужику, – цветы! Во-вторых, букет был словно живой, хотя все законы перспективы были безжалостно нарушены. А, может быть, именно потому, что они были нарушены, изображение казалось объемным. Но что-то в этой картине смутило меня: ощущение чего-то до боли знакомого. Как будто я где-то созерцал это, потом забыл, а теперь вновь увидел. Какое-то наваждение, вроде того, которое случилось с Шуриком из «Операции Ы».

Прошло много дней. И вот как-то раз, поздним вечером, перед сном, рассеяно перелистывая художественные альбомы в поисках новых иллюстраций для своего сайта афоризмов, я вдруг наткнулся на цветы в вазочке. Это была та сама картина! Только принадлежала она, разумеется, не кисти Полины Лягушевской, а одному советскому художнику, не известному дилетантам вроде меня. Я на миг потерял дар речи и молча сунул раскрытый альбом Поле. В первый момент она смутилась, но тут же взяла смелый тон: «Ну, и что?». – «Как – что? Ты же говорила, что это твоя картина!». – «Нет. Я так не говорила. Я говорила только, что сама нарисовала». – «Ты не нарисовала, а перерисовала!». – «А какая разница, смотрит ли художник на живые цветы и рисует их, или смотрит на цветы на картине и рисует их?». Логически тут нечего было возразить. Но я почувствовал себя одураченным. Снял картину со стены и вручил Поле: «Забирай. И проваливай». – «Что?!». – «Что слышала». – «Ты соображаешь, что говоришь?!». – «Ненавижу вранье». – «Если бы я наврала, то спрятала бы этот альбом подальше». – «Замолчи. И уходи». Она заплакала: «Что же мне теперь делать? Кеша, я не могу без тебя! Я очень люблю тебя».

Мне не было жаль ее ни капельки. Я глухо молчал, наблюдая ее всхлипы и содрогания. «Кеша, не каменей! Я люблю тебя. Не могу без тебя жить. Прости, прости меня, дуру!». Мой пес подошел и сочувственно ткнулся ей в ноги. «Кеша, ты меня хоть сколько-нибудь любишь?», – продолжая рыдать, спросила она. «Нисколько», – выдавил я презрительно. «Но ведь ты любил меня, любил!», – воскликнула она в отчаянье. «Простую вежливость принявши за любовь…», – начал я жестокую рифму. Она прервала: «Перестань, перестань! Ну, пожалуйста, дай мне шанс!». – «Что тебе от меня нужно?». – «Не гони меня. Я без тебя пропаду». «Спокойной ночи», – равнодушно бросил я и ушел на свою балконную кровать. Равнодушие – безжизненная пустыня между жестокостью и ненавистью. Жестокость доводится ненависти всего лишь двоюродной сестрой, злобе – сводной, а равнодушию – кровной. Я вел себя жестоко, приходится признать.

На душе было так, как будто ее посадили на кол. Сон не шел. Какой тут сон! Я смотрел на равнодушные звезды в бездонном небе и мысленно обращался к самому себе: «Никто не в силах обмануть тебя, пока сам не захочешь быть обманутым. Ты слепо ищешь в женщине правдивость – то, чего в ней нет от природы. Какой же ты глупец! Одни ищут в женщине страсть, другие дружбу, третьи самоутверждение, но все в конце-концов находят одно и то же».

Эти невеселые размышления были прерваны приходом Поли. Легла рядом. Долго молчали. Потом она примирительно прошептала: «Кешенька, это было просто недоразумение». – «Сама ты недоразумение». – «Я нарисую много хороших картин, ты увидишь». – «Пока я вижу только разговоры». – «Пожалуйста, не будь каменным!». – «Пожалуйста: могу быть как деревянный». – «Как бревно?». – «Да, мы лежим как два бревна». – «Только у одного бревна сучок торчит». И мы грохнули от смеха.

Поля стала много рисовать. С каждым днем – всё лучше и лучше. Через год у нее набралось полсотни недурственных картин. Я охотно финансировал ей холсты и краски. Трудно передать словами, каковы были картины. Они были в большинстве своем прекрасны: деревья, луга, цветы… «Не нарисуешь чудесный цветок, пока не ощутишь себя порхающей бабочкой», – говорила Полина. «Ну, такая бабочка, как ты, если чудом взлетит, тут же под действием гравитации упадет и раздавит весь цветочный луг», – шутил я, намекая на то, что ее борьба с весом стала менее упорной, чем в начале.

Как-то раз она снова спросила меня на счет ЗАГСа. Я ответил, что 72 кг туда не донесу. Она заплакала, а потом утерла слёзы и промолвила: «Что ж, решение принято». И чему-то улыбнулась. Женская улыбка после слёз подобна радуге после дождя.

Вскоре в Биогавани состоялась выставка ее картин. Случайно забредший на выставку Андрей Дрынов, давно ставший успешным бизнесменом, восхитился одним из полотен. Захотел купить. Полина ответствовала ему, что картины выставлены не для продажи. Он предложил ей тысячу баксов. Продала. Тогда он купил еще одну. Узнав об этом, один из местных коммерсантов, тоже прикупил пару картин, уже по две тысячи. Нашлись и другие толстосумы. Неожиданно возник бум: картины никому не известной Полины Лягушевской начали продаваться нарасхват, по сумасшедшим ценам. И с каждым днем росла ее популярность. И цены тоже росли. Полина купила себе подмосковный коттедж, о котором давно мечтала. И поселилась там.

Андрюха повесил картины у себя в офисе и время от времени зачарованно рассматривает их. Недавно он признался мне, что бизнес ему осточертел, временами душит тоска и мучит желание всё бросить и уехать к пингвинам в Антарктиду. Надоело купаться в деньгах: почти в них утонул; но пока не захлебнулся.

Драка

Поскольку мой брат Вовчик очень любил выпить, но не очень любил работать, то его отовсюду гнали: и из фрезеровщиков, и из плотников, и даже из сторожей. Летом он традиционно бросал и пить, и работать. И начинал вольготно жить на подножном корме: рыбалка, грибы, ягоды, а также дачи и огороды (увы, не свои). К октябрю всё это заканчивалось. А в маленьком городке трудно устроиться хотя бы на минимальную зарплату, тем более, что Вовчик почти везде был известен не с самой светлой стороны…

Гуманизм – хорошее отношение к человеку, несмотря на то, что он этого не заслуживает. Я решил помочь Вовчику и предложил легкую работу, самый раз для бездельников: продавать книги. У меня был изрядный запас книг (в том числе – издательства, которое я основал недавно, купив мини-типографию и освоив собственноручно весь типографский цикл). Брат мог бы зарабатывать не менее 15000 рублей в месяц. На мое предложение он ответил с воодушевлением, что именно о такой работе и таком доходе давно мечтал.

Я пошел на городской рынок и договорился с заведующей. Она выделила хорошее место и пообещала брать минимальную плату. Я тут же позвонил Вовчику и пригласил прийти. Он пробурчал в трубку, что сегодня не может, но пообещал быть назавтра. Договорились встретиться на рынке в 9 утра.

Рано утром я подготовил книги, притащил их на рынок, наклеил ценники и стал ждать прихода брата. Но его всё не было. Прождав час, я позвонил. К телефону подошла мать и сообщила, что Вовчик заболел. На вопрос, что с ним, мать начала бормотать какую-то чушь. Я понял, что она покрывает Вовчика, который наверняка опять набрался.

Когда я пришел, то увидел брата, валяющегося на диване. Вовчик не был пьян. Он был с похмелья. «Эй, лодырь, давай вставай. Пошли работать. А то весь опух от безделья», – со смешком позвал я его. Вовчик приподнялся и крикнул: «Да пошел ты на …! …» (и т. д. по смыслу; пусть читатель включит воображение). Выслушав витиеватую тираду, я рассерженно, но всё еще не теряя терпения, воскликнул: «Ну и заср@нец же ты!». Брат заорал: «Что!? Как ты меня назвал?! Заср@нец?!». Вскочил с дивана, в гневе бросился на меня и стал душить. Гнев возникает там, где злости много, а мозгов мало.

Глаза у него были безумные. Я рванулся; ворот свитера треснул. И тут я не выдержал, взорвался. Ударил брата. Первый раз в жизни. Ударил в лицо. Он сначала опешил, но тут же размахнулся для ответа. Я опередил его. Он не ожидал такого и замахал кулаками. Но я их даже не почувствовал. Бил сам. Бил в эти выпученные злобой глаза. В этот скривившийся ненавистью рот с прокуренными зубами под молодецкими усами. В эти сжатые яростью безвольные скулы. В эту похмельную рожу, потерявшую совесть. Во мне не было злобы, ни капельки. Было возмущение, было негодование, было презрение, была обида. Злобы не было.

Одним из ударов я свалил Вовчика. Он упал. Из виска у него потекла кровь. Он замер и вытаращился на меня затравленно и удивленно. Я ушел, оставив его с растерявшейся матерью. Мы с братом не помирились.

Болезнь матери

Родители остаются родителями до конца своих дней, а дети считают себя детьми только до совершеннолетия. Всякий взрослый человек без труда вспомнит, сколько ему лет, но не всякий вспомнит, сколько раз за эти годы он вспоминал о родителях. Моя мать жила в Биогавани практически одна. Мы с братом по очереди заходили к ней через день, в разное время, стараясь не пересекаться, приносили попить-поесть, сидели каждый по полчасика и уходили. Брат в последнее время жил на квартире у своей собутыльницы Вали. Иногда он пропадал в запой на неделю. Тогда мне приходилось бывать у матери каждый день. Но однажды меня не было у нее пять дней, так получилось. Придя утром 9 мая поздравить матушку с Днем Победы, нажал на кнопку звонка, но мать мне не открыла. Стал звонить настойчиво. И тут услышал далеко за дверью ее слабый голос. Я понял, что с ней что-то случилось, и помчался к брату за ключом.

Валя отворила только после того, как я звучно погрохотал по двери. Она была с похмелья. «В чем дело?», – спросила недовольно. «Вовчик у Вас?». – «Да, он спит». – «Валя, пожалуйста, срочно разбудите его. Мне нужен ключ от мамы. Кажется, с ней что-то не так». – «Да, мы знаем. Она упала и лежит, не встает. Мы у нее были». – «Почему упала? Что с ней?» – «Старая она, вот и упала. Кеша, Вы что же думаете, что я не знаю, как со стариками обращаться? Да я за своей мамой 30 лет ухаживала! И за Вашей мамой присматривала. Мы к ней с Вовчиком чуть не каждый день заходим. Только вряд ли она теперь выживет». – «Валя! Позовите Вову! Мне нужен ключ». Тут из комнаты раздался пьяный голос брата: «Ну, че ты разорался?! Тебе же сказано: мы у матери были!». – «Вова, дай ключ!» – крикнул я. Он отозвался не выходя из комнаты: «Еще чего! Это мой ключ. Я хозяин. А ты там не прописан». – «Вовчик! Пошли вместе! Поскорее!». – «Не пойду. Я у нее вчера был. А ключ не дам». Я в сердцах плюнул и крикнул: «Да Вы люди или сволочи!?». И ужаснулся своих же слов.

Я вернулся к матушкиной квартире и несколькими ударами ногой вышиб дверь. Внутри было душно и темно. Я включил свет. Тараканы брызнули во все стороны как шрапнель.

Мать лежала в комнате на полу в куче старых тряпок. Вся замерзшая, мокрая, измазанная в собственных испражнениях. Едва живая. Около нее валялся засохший кусок хлеба. Рядом сверкал разбитый стакан. «Пить! Хочу пить!», – слабым голосом простонала мать. Я попытался ее поднять. Она схватилась за меня трясущимися руками и жутко закричала. Тут я увидел, что у нее опухло левое плечо. Оно было сине-багровое, в кровоподтеках (как потом выяснилось, при падении она сломала ключицу и пролежала в таком состоянии на полу несколько дней). Я не стал ее подымать, подложил под голову валявшуюся рядом грязную подушку, укрыл одеялом и дал пить. Она выпила подряд два стакана. Я дал ей понюхать нашатырь, а под язык ей сунул валидол. Бросился к телефону и стал звонить в скорую помощь. Мать, едва шевеля губами, прошептала в бреду: «Вовочка, я умираю. Не нужно скорую, не звони».

Скорая приехала только через час. Это при том, что за 20 минут можно дойти пешком. За этот час мать дважды теряла сознание, потом посинела, захрипела, на губах появилась пена. Но я не дал ей умереть. Тормошил ее, кричал, совал в нос нашатырь. Когда появившаяся наконец медичка сделала укол, мать пришла в себя: «Кеша, это ты? А где Володечка? Позови его!». Мы с шофером погрузили ее на носилки и отвезли в больницу.

Когда кризис миновал, мать долго лежала пластом. Сначала спала по 20 часов в сутки. С трудом ела, когда ее будили. Вставать не могла. Мочилась под себя. На спине были пролежни. Я заплатил медсестрам, чтобы они ее почаще переворачивали на бок. Накупил памперсов и лекарств. Утром, днем и вечером приходил, будил и кормил с ложечки. Она с трудом открывала заспанные глаза и ела, сначала нехотя, через силу, с уговорами, а потом жадно пила молоко.

На пятый день в палату явились Вова с Валей, оба слегка под хмельком. Принесли два банана, огурец и апельсин. Вид у них был смущенный. Я сказал: «Вовчик, куда ты пропал? Мать всё время про тебя спрашивает, зовет. Приходи к ней почаще». Он рассердился: «А я что – не прихожу?! Ну че ты лезешь со своими советами?! Моралист хренов! Если бы к каждому своему совету ты прикладывал деньги, то советов стало бы поменьше, зато я принимал бы их с неподдельной благодарностью». Валя добавила: «Кеша! Да разве твоя мать нам чужая? Я всегда заботилась о ней, как о родной. Я ведь за своей мамой 30 лет ухаживала, пока она не померла». Мать заморгала глазами и застонала, пытаясь что-то сказать. Они нагнулись к ней, по очереди чмокнули в щеку и ушли.

Ее здоровье улучшалось медленно. Через две недели удалось посадить ее в кресло-каталку. Я катал ее по коридору. Подвозил к окну и говорил: «Мам, смотри, как хорошо на улице. Солнышко. Березки зеленые. Видишь, лужи? Это прошел дождь». А мать спрашивала: «Кеша, а мы где?». – «В больнице». – «Забери меня домой».

Дома мать пошла на поправку быстрей. Стала хорошо кушать. Я готовил ей манную кашу, омлет, салат – всё, что она хотела. Заставлял есть фрукты. Пичкал лекарствами и витаминами. Менял памперсы, ворочал по три раза в день. Пролежни стали проходить. Ключица постепенно начала срастаться. Еще через месяц она смогла кое-как сесть; я придерживал ее, чтобы не падала. Понемногу она стала вставать и с моей помощью доходить до туалета. А потом наступил момент, когда она стала всё делать сама.

Соленые капли дождя

Как-то раз я уехал по делам на неделю в командировку. А вернувшись был огорошен известием от знакомых, что мой брат умер. Я не поверил и побежал к его собутыльнице Вале. Она была с похмелья и ничего не могла толком объяснить; только мычала, что голова болит. Я никак не мог понять: «Валя, это правда, что Вова умер?!». Валя, в усилии вспомнить, сморщила лоб: «Мы с ним поссорились на той неделе. И он выгнал меня. Из моей же квартиры! А я ведь пеклась об нем, как о родном. И за матерью его я ухаживала, как за своей. Кеша, я ведь за своей мамой 30 лет ухаж…». Я прервал ее: «Валя, это я уже слышал. Что с моим братом?». – «С Вовчиком? Не знаю. Он меня выгнал. И я уехала на дачу. Вернулась в субботу. А он в туалете сидит. Жду, жду, а он всё не выходит. Я открыла дверь, а он и завалился. И пустая бутылка на полу. Я подумала, что он выпил и заснул. А потом глядь, а он не дышит. Вызвала „скорую“. Они его увезли». – «Куда увезли?». – «Наверно в морг».

Я помчался в морг. Оказалось, что туда брат не поступал. У меня возникла мысль, что Валя всё перепутала. Появилась надежда, что в «скорой» брата откачали и что он жив. Я бросился в регистратуру больницы. Там никаких записей не было. Тогда я побежал в пункт скорой помощи. Сначала никто ничего толком ответить не мог, но потом в книге вызовов нашли запись, о том, что была констатирована смерть и что тело увезли в районный центр для паталого-анатомического вскрытия. Вскрытие показало, что у Вовы была алкогольная кардиомиопатия.

Я забрал тело своего несчастного брата и предал его земле. Парни из похоронной конторы опустили гроб в глубокую прямоугольную яму. Мы с Валей бросили по горсти глинистой земли. Больше никого с нами не было. Валя тихо заплакала. Парни стали лопатами бросать землю. Сначала земля падала со стуком. Я стоял, прислонившись к ограде чьей-то могилы, и вспоминал. Вспоминал, как в детстве мы с братишкой дружили. Я читал ему сказки. И рассказывал фантазии, выдумываемые на ходу, а он внимал, широко раскрыв глаза. И какой он был добрый мальчуган. А каким бравым солдатом вернулся из армии! И как мы с ним ходили на рыбалку. Он ловко забрасывал спиннинг. Однажды нам попался огромный лещ, килограммов на «дцать». Вовчик вывел его к берегу, а я, вместо того, чтобы подвести под рыбу сачок, бросился в воду и попытался схватить руками. Лещ рванулся, скользко вывернулся и был таков. А еще был такой случай. Как-то летом мы с Вовчиком рыбачили на стремнине и увидели двух кричащих о помощи, которых мимо нас несло течением. Я, как был в штанах и рубашке, так и бросился в воду наперерез. А Вовчик начал раздеваться и запутался в штанине. Я пересекся с одним из тонущих вовремя; он уже захлебывался. Он цепко схватил меня за рубашку, а его товарищ, который не столько тонул, сколько был в испуге, подставил ему плечо с другой стороны. Когда мы выбрались на берег, выяснилось, что оба пловца изрядно пьяны. А за нами из воды выбрался Вовчик, который, раздевшись, прыгнул было в воду, но пересек леску спиннинга и зацепился плавками за крючок. Брат всегда был невезучий…

Я старался не вспоминать, каким Вовчик был в последние годы. В горле стоял ком. Вот поставили крест и навалили холм. Положили венок. Хлынул дождь. Капли стекали по моему лицу. Они были соленые.

Куда плывем

Странный это был корабль: ни команды, ни капитана, ни пассажиров. Судно шло своим ходом не понятно куда. Вокруг простирался бескрайний холодный океан. Легкий ветерок рябил мелкую волнишку. Солнечный блик играл на поверхности, отражаясь там, где ряби не было. Солнце уходило из зенита. Снегоподобная вата облаков висела в пронзительном светло-голубом небе. Какая красота! Чудесная красота вечной природы. Смотрю на небо – хочется под ним жить (смотрю на жизнь – хочется уйти на небо).

Я почувствовал, что на судне кто-то есть еще, кроме меня. Я прошелся по пустынной палубе до кормы. Никого и ничего. Зачем и почему я здесь? Как отсюда выбраться? Но нет, никуда деваться невозможно. Ощущение безысходности овладело мной. «Хочешь посмотреть, что будет?», – неожиданно спросила меня та, присутствие которой я постоянно ощущал и от которой всё время инстинктивно отворачивался. Я повернулся к ней лицом. И никого не увидел. Но отчетливо ощутил, что вот она, передо мной. Я чувствовал ее так же ясно, как если бы видел. Ее невозможно описать словами, потому что для этого не существует слов. Я не в силах был ответить. Она понимающе усмехнулась и открыла дверь в каюту. Жуткое зрелище предстало моим глазам. Каюта была завалена разлагающимися трупами. Останки людей были навалены кучей. Торчали кости, черепа, кровавые мышцы, гниющие внутренности. От них шло тошнотворно-сладковатое зловоние, от которого мутило. «Вот финал жизни. Вот что было и будет с каждым», – бесстрастно констатировала моя зловещая спутница. «Это ужас. Так нельзя. Это несправедливо», – хотел сказать я, но слова застряли в горле. Она поняла и невозмутимо ответила: «Ужас? Это всего лишь твои эмоции, твой страх. Так нельзя? Это наивно. Несправедливо? Справедливость встречается только в романах, в кино и в речах политиков. В жизни ее нет. Справедливость никогда не торжествует, торжествую я. Каждый покойник когда-то надеялся, что всё обойдется». «А ты не надейся, что я тебе легко сдамся, пока не мертвый!», – возмущенно выкрикнул я и прыгнул в океан. «Греби, греби, старайся! Всё равно приплывешь ко мне», – услышал я вдогонку ехидный комментарий. «Этого не может быть! Я человек, царь природы!», – возмутился я. «А я твоя служанка – смерть», – сказала смерть.

Вдруг я понял, что это не на самом деле. И сказал сам себе, еще не просыпаясь: «Успокойся, это всего лишь сон!». Иногда во сне я понимаю, что сплю и тогда смотрю сон как кино, пока не надоест. Ведь бесплатно. Мое участие в сновидениях часто становится подконтрольным моему разуму. Почти в любой момент могу сказать себе: «Всё, пора просыпаться!». Так я себе и приказал. И проснулся. Ф-фу! Приснится же такая жуть! Почище любого фильма ужасов.

А еще был такой сон. В огромной аудитории я рассказываю студентам и коллегам про свои достижения. Вдруг народ стал расходиться. Все ушли, кроме нескольких фигур наверху аудитории. Мне было безразлично, что большинство ушло, но почему-то были важны эти люди наверху. Лица у них были просветленные и как бы знакомые. Я силился вспомнить, кто они, но не мог. Пошел к ним, наверх, но тело мое едва-едва двигалось, как сквозь вату. На последних метрах совсем не осталось сил. Фигуры были уже совсем близко, рукой подать. Они стали протягивать мне руки, чтобы помочь. Я хватался за них, но мои руки проходили сквозь них, бестелесных. Один из них на шаг спустился вниз и попытался подтолкнуть меня вверх, но ничего не выходило: его сила была только духовной, не физической. Да, разум без силы слаб (а сила без разума вообще бессильна). Я напряг всю волю и вскарабкался наверх, к ним, к бестелесным. Но тут снизу за мной погналась женщина. Нет, не женщина, это была та самая, от которой я уплывал в предыдущем сне. Я выбежал из здания на морской берег. Она догоняла, легко паря холодной черной мантией над жарким песком. Я трудно бежал по песку, вязнущему под ногами. У края нависшего обрыва полез вверх, подтянулся, взобрался туловищем на край, перевалился, но не смог подняться: совсем уморился. Подумал в тоскливом испуге: «Нельзя лежать. Надо вставать». И поднялся, шатаясь. Из последних сил снова побежал. Оглянулся. Ее не было. «Значит, еще не выкарабкалась из обрыва», – решил я. Но тут же ощутил ее мертвенное дыхание. Ее голова была рядом с моей, совсем рядом! «Поцелуй меня», – нагло предложила она. Я отрицательно мотнул головой и постарался ускорить бег. Не тут-то было. Она неслась за мной плотно; и смердяще дышала в затылок. Но вот передо мной снова возникли те самые бестелесные. Они окружили меня, и она куда-то пропала. Я вздохнул с облегчением. У бестелесных в руках было много кубков – наподобие спортивных – золотых и серебряных. Я залюбовался их красотой. Вдруг один из кубков задрожал и упал на землю. Из него посыпался пепел. А из пепла восстала она. Она ехидно усмехалась и жутко скалилась. Бестелесные схватили ее и посадили в деревянную клетку. Они больше ничего не могли с ней сделать. Я решил ее сжечь. Стал искать спички. Их не было. Тогда один из бестелесных дал мне их, а другие притащили ворох книг. Я поджег. Огонь разгорелся. Но с ней ничего не делалось. Она визгливо смеялась. Вдруг я понял, что нужен не только огонь. Нужно не бояться. И как только я сумел побороть свой страх, она загорелась, зашипела и превратилась в бессильную старуху. Прошамкав «пора бабушке отдохнуть», она исчезла, через секунду хлопнув вдалеке крышкой своего гроба. Я проснулся в холодной испарине.

Иногда сны бывают более жизненными, чем жизнь наяву. Что есть наяву? Работа, еда, телевизор, книги, люди, секс, сон. Всё скучно-предсказуемо. Сон не только продлевает жизнь, как эликсир, но и придает ей неповторимый таинственный аромат. Сон – самая необычная часть жизни, треть жизни. Во сне душа странствует в собственном пространстве.

Однажды мне приснилось такое. Летним солнечным днем со своими детишками иду по полевой дороге. С левой стороны зелень сочного леса, стволы берез, а справа цветочный луг, где трещат кузнечики. Малыши бегают и прыгают по разнотравью, собирают букетики, смеются. И тут я чувствую: «Вот оно счастье. Вот где мой эликсир!». Дети бегут ко мне, наперебой что-то щебечут, и мы идем дальше. Вот перед нами возникает какой-то бревенчатый дом. Он высокий и светлый, как сказочный терем. Входим. В доме свет, простор и эхо. Дети начинают весело носиться по пустым залам, пронизанным через распахнутые окна пучками солнечных лучей. И тут я понимаю (во сне), что это всего лишь сон и что дети уже давно выросли. А тех малышей больше нет. Они только в моей памяти.

Почему-то мне часто снится какая-нибудь война. Например, ядерная. Как будто иду по Новому Арбату. Вдруг вспышка и сильный ветер, такой сильный, что людей от земли отрывает. И все прячутся кто куда. Кругом всё рушится. Начинают с грохотом падать многоэтажки. Я рванулся, побежал и заскочил в железный вагончик. В нем жалось несколько человек. Как только прикрыл за собой дверь, вагончик сорвало и понесло куда-то (как в сказке ураган унес Элли). А потом, когда всё стихло, мы очутились под землей в бетонном бункере. Оказалось, что от всей страны в живых осталось всего полсотни человек – те, кто случайно попали в этот бункер. Все молодые, кроме меня. Ни детей, ни стариков. Все стали радоваться, что живы. Какая-то девушка села напротив. Симпатичная. Шатенка. Скуластая. В веснушках. Глаза веселые. Но на фиг она мне – радиоактивная? Впрочем, я сам тоже теперь такой. Тут все стали разбиваться попарно: это чтобы начать возвращать численность населения к исходной. Мне в этом неохота было участвовать после того, как мир рухнул. Глупо это. Ни к чему. Тут я понял, что всё это слишком страшно, чтобы быть на самом деле. Конечно, это сон, понял я во сне. Но решил смотреть, что же будет дальше. Вошел какой-то блондин. Лицо красное, всё в язвах, как в прыщах. Смотрит отрешенно. Не жилец. Протянул мне свою чудом уцелевшую гитару. Струны оказались порваны; не сыграть. А жаль. Я решил, что пора просыпаться; уж больно тут всё безысходно… И с облегчением проснулся.

А бывают еще сны во снах. Это когда просыпаешься в другой сон. Думаешь, что проснулся, а на самом-то деле еще нет. И снова просыпаешься. И снова в сон. Сны в снах, как матрешки. Эх, если б из этой треклятой жизни можно было куда-нибудь проснуться! Хорошо бы проснуться в детство… Или хотя бы в купе поезда «Симферополь-Москва»… А может, моя жизнь это тоже просто Чей-то сон?

Какой-то странный фильм с простым названьем «жизнь»

Мне ежедневно видится и снится.

И я иду, разглядывая лица,

И громыхает время-колесница,

И горько пахнет опыта полынь.

Эпилог

Она была прекрасна. Она неподвижно лежала и радовала глаз своими изящными изгибами нежно-кремового оттенка. Блики света, пробивающиеся сквозь толщу изумрудной воды, играли на ней. Ее ротик был полураскрыт. В нем виднелся розовый язычок. Восхитившись этой красотой, головастик подплыл и сунулся к язычку. Раковина захлопнулась. От головастика не осталось даже хвостика. Вскоре прекрасная раковина раскрылась снова. В «Мире животных». Все кушают друг друга.

Я переключился на другой канал: щелк. Мы крепко дружим: я и телевизор. Телевизор – зрелищная бомба одиночества.

Новости. Не зря говорят, что есть три вида вранья: ложь, гнусная ложь и телевизионные новости. Ложь возникает там, где ее ждут.

Щелк (на другой канал). Вот заокеанский президент с лицом мартышки и интеллектом попугая устанавливает мировой порядок…

Щелк. Тут наши министры с многозначительными физиономиями и важными повадками рапортуют о гигантских успехах страны. Врут не хуже, чем в прежние времена. Да ведь страна не развалилась после Ельцина только потому, что невероятно повезло с ценами на нефть! Никакой заслуги в этом нет ни министров, ни президента. А у них такие лица, как будто они герои России. Если бы такие цены были при социализме, то народ жил бы теперь при коммунизме.

Щелк. Дума. Ну и рожи! Стоит один раз увидеть заседание Думы, чтобы понять, что невыдержанность, истеричность, болтливость и трусость – исконно мужские половые признаки. Когда Дума заседает, мне почему-то представляются сорвавшиеся с привязи цирковые слоны, танцующие чечетку посреди перепуганных зрителей.

Щелк. Рослые мужики в пятнистом камуфляже, обвешанные автоматами и гранатами, деловито выпускают кому-то кишки… Любимейшее занятие человечества на протяжении многих веков: кровопролитие. Бесчеловечность – исключительно человеческое качество. Что отличает человека от скотины? Скотство. Война – кровавый позор кошмарного человечества. Если бы Наполеона, Македонского, Гитлера и прочих завоевателей люди не восприняли в серьез, а отправили в сумасшедший дом, то история цивилизации была бы более скучной, но менее кровавой. Великие мерзавцы погребают себя под развалинами своих дел, но возрождаются в своей славе. Кто-нибудь скажет: что делать, такова жизнь! Я отвечу: когда вы оправдываете какую-либо мерзость, ссылаясь на обычай, вы уподобляетесь каннибалам, пожирающим людей со словами «таков обычай!». Война – массовое саможертвоприношение глупцов на алтаре подлецов. Почитайте любой учебник истории: кровь, насилие, обман, грабежи, войны, убийства… И вот большие дяди и тети заставляют детей на уроках запоминать всю эту гадость. А потом все удивляются: откуда в мире столько крови, насилия, обмана… История опьяняет народы их якобы славным прошлым и культивирует в мрачном настоящем несбыточные мечты о прекрасном будущем. Цивилизация начала свой победоносный путь с каменного топора, а закончит бесславно – баллистическими ракетами. Люди произошли не от обезьян, а от людоедов. Человек охотится на человека. В войну собираются войска одних и – охотятся на войска других. А ведь даже кровожадный тигр не охотится на другого тигра. Люди вкладывают силы, время и деньги в вооружение, чтобы убивать. А вот если бы они вместо этого вкладывались в науку и изучение природы, то открыли бы эликсир жизни…

Щелк. Два десятка парней бестолково бегают по полю, пиная мяч под рев хмельных трибун…

Щелк. Бритоголовые беспризорники, одуревшие от водки и героина, мутузят ногами упавшего кавказца…

Щелк. На сцене татарского театра еврейский хор в калмыцких костюмах поет казацкие песни…

Щелк. Мальчики, похожие на девочек, и девочки, похожие на мальчиков, тужатся от счастья с пряным выраженьем лиц, играя друг с другом в супертелезвездодром. Попса целуется покруче Брежнева! Тусовки, презентации, награждения, банкеты… Пир во время чумы. А вот тощая певичка с безголосым голосом и беззадым задом энергично трясет силиконовыми грудями, пытаясь темпераментом компенсировать отсутствие таланта и мозгов…

Щелк. В аэродромной постели мужчина и женщина демонстрируют любовь и прочие части тела… Реклама. Восхитительные памперсы сменяются чудодейственными тампаксами…

Щелк. Изможденные старухи в заброшенной деревне беззубо жуют лебеду…

Щелк. Хрюкающая от обжорства «элита» самозабвенно поливается разрекламированным соусом «супер-какашка». Розовощекие дядьки-пупсики на очередной презентации смачно дегустируют деликатесы… Ах какие красивые слова про рыночную демократию, свободную конкуренцию и прочие прелести капиталистической вакханалии понавыдумывали жирующие олигархи, политические проститутки и их тележурналистские прихлебатели! Какими вежливенькими мусюсиками и добренькими лапусиками они прикидываются на телеэкранах! А копнуть слегка? Или спросить на счет того, чтоб поделиться? Откуда ни возьмись – свинячье рыло, волчья пасть, шерсть дыбом и визг на всю планету. И чуть что не по ихнему – бабах из танков! И дубинки всегда для народа наготове. Как только рабочие начнут бастовать, что зарплату по полгода не получают, тут же бизнес-хитрованы быстренько предприятия обанкротят, к ручонкам своим пухленьким пригребут, а людей – на улицу, подыхать.

Щелк. Одинокий и честный до глупости тележурналист в который раз ловит «момент истины» и обреченно-безуспешно взывает к совести ухмыляющихся олигархов. Не к совести надо взывать, а к Уголовному кодексу. Честность – путеводная звезда одинокого путника в джунглях, населенных крокодилами, шакалами и прочими хищниками, не знакомыми с этим словом. Честность – слово, придуманное подлецами для дураков.

Щелк. Ведущий-супермэн телепередачи «Нагишом» самоотверженно роется в грязном белье, пытаясь донести до свинствующих обезьянок банальные истины: не ври друзьям, не жри чужое, не сри в душу. Время от времени он глубокомысленно озвучивает какой-нибудь бородатый афоризм вроде «Мужчина сначала раздает женщинам комплименты, потом алименты» или «Дайте же и женщинам право ходить налево!»… Шустренький Алибас Барибасов вихляющей походкой престарелого бой-фрэнда выруливает к ведущему, душевненько лапает его и сладенько расчмокивает, попутно бросив: «Димочка, костюмчик-то мог бы и получше приодеть». Затем Алибасик плюхается на диван, послав ослепительную улыбочку в зал, и начинает вспоминать, что при советском строе была только одна настоящая рок-группа – та, в которой выступал он сам, получая сказочную зарплату. Потом заявляет, что сейчас эстрады у нас вообще нет, зато есть две музыкальные группы мирового уровня – «Ня-ня» и «Ту-ту». Когда пожилая интеллигентная женщина из зала попыталась сказать, что у нас есть хороший шансон, Алибасик рявкнул: «Это не у нас, это у Вас – у старух – есть шансон». Потом он откомментировал тему об изменах: «Баб много, а х@й один». В заключение своего яркого выступления Алибасик похлопал по плечу одного из присутствующих, с ухмылочкой посоветовав ему полечиться у психиатра. И стремительно удалился, демонстрируя чрезвычайную занятость.

Мир перенаселен человекообразными зверушками: бизнесменами, кинозвездами, шоумэнами, генералами и прочими уродами, свихнувшимися от мании величия. Короли, цари, принцы, графы, бароны, герцоги, маркизы, шейхи, президенты, министры… Каких только титулов не понавыдумывал человек, чтобы скрыть свое убожество!

Люди – тупиковая ветвь эволюции человечества. Их сообщество напоминает зверинец: свирепые тигры и трусливые зайцы, хитрые лисы и глупые курицы, прожорливые свиньи и жадные шакалы… – все здесь есть в изобилии. Но где же умные доброжелательные дельфины, веселые доверчивые белочки, трудолюбивые заботливые пчелки? Они занесены в «Красную книгу». Всем животным человек дал точные научные названия, и лишь себя назвал по ошибке homo sapience – «человек разумный»; было бы правильней – «человек ужасный».

Миром правят не короли, а человеческая глупость. Чем разнятся народы? Одни говорят «привет!», другие – «селям алейкум!», одни пьют водку, другие – горилку, одни ходят в церковь, другие – в кирху. И из-за таких смешных различий народы презирают друг друга, ссорятся, воюют, убивают. Что же объединяет народы? Глупость и жадность.

Редко-редко мелькнет человеческое лицо, в котором видна незамутненная душа. Кругом не лица, а физиономии: тупые припухлые морды уродов-алкашей, жадные хари рвачей, самодовольно-пухлые щечки шустрых дельцов, искусственные улыбочки торгашей, жуткие глазки-амбразурчики бандитов, смазливые намакияженные маски шоуменов, сытые рожи служителей отечества с бесстыжими глазами, наглые усмешечки вороватых олигархов… Нет у меня сил любить таких. Пусть людей любит тот, кто их когда-то создал! И на черта нужны Богу наши души? В них ведь ничего нет…

Вы – зверствующие и тиранящие, вы – обворовывающие и обманывающие, вы – лгущие и виляющие, вы – человека в себе забывающие, будьте вы прокляты жизнью своей устрашающей! И будь проклят я, если начну, как вы, жадно хрюкать, визжать от счастья обжорства и играть в ваши поросячьи игры! И никогда не открою я вам эликсир жизни…

Я кемарил на диване. Бессонница – тщетная попытка ухода от бессмыслицы. Мысли, мысли… Тихо кругом и темно, как будто меня уже нет… Жизнь – легкомысленный флирт мгновения с вечностью. Любая жизнь, с любым началом и исходом – лишь иллюстрация трагической нелепости судьбы. Тот, кто хочет получать от судьбы строго по заслугам, должен подставить не только кошелек, но и задницу. Изменился ли мир, когда я в него пришел? Нет. Изменится ли он, когда я его покину? Вряд ли. Тяжко осознавать, что в этой продажной жизни нужно уметь назначить себе цену. И что не стоит упираться лбом в стену. И что не надо лезть ко всем со своей правдой. Когда нужно говорить правду? Никогда. Потому что пока люди ее не знают, это преждевременно, а когда уже знают – поздно. Лги – и будешь всем мил; режь правду – и умрешь на плахе.

Общаясь по жизни с людьми, я научился шутить, но разучился улыбаться. В этой жизни, чтобы не нахлебаться дерьма, надо самому им стать, хотя бы чуть-чуть. Не хочу. Не нравится мне этот мир; переделать его не могу, переделываться под него не хочу. Всё. Надоело. Умники скажут: наконец-то ты, Никишин, повзрослел. Нет, ребята, я просто устал. Или это пришла зрелость? Зрелость это когда вы уже потеряли невинность и наивность, но еще не потеряли мужество и надежду. Дожидаться старости? Она милостливо избавит от искушений, разочарований, ошибок, забот, волнений. В общем, избавит от жизни. Кстати, если бы не ошибки молодости, то о чем бы мы воспоминали в старости?

А может пора кончать? По всем законам жанра, если было упоминание о ружье, то в эпилоге оно должно выстрелить. Что ж, надо соблюдать традицию. Я вытащил охотничье ружье из чехла, загнал патрон в ствол. Вложил ствол в рот. Глубоко вздохнул. Нажал курок… Ах, черт, забыл снять с предохранителя! Ну, еще разок, на бис… Осечка! Ничего, я упорный. Вставил другой патрон. Приставил ствол к сердцу. Спустил курок и…

И проснулся. Ночь. Безмолвие. Где я? Кто я? И никак не понять: вся эта жизнь мне только приснилась или она была? И если была, то зачем? Где смысл? А-у-у! Не вижу. Жизнь моя, хотел ли я тебя? Жизнь это затяжная полоса чередующихся приобретений и потерь; причем, потерь почему-то всегда больше. Кстати, бывают потери, от которых не обеднеешь, и приобретения, которыми не обогатишься; надо пренебрегать ими.

В своих бедах глупый винит судьбу, умный себя, мудрый же благодарит судьбу за испытание. Разумный стрелок винит в промахе себя, а не стрелу, ветер и солнце. Ох, как трудно стать мудрым!

Разбитые тарелки можно выбросить в мусорное ведро, а вот куда выбросить разбитую жизнь? Но нет, «выбросить» – это для слабаков. Мужество – мой господин, совесть – госпожа, а я их раб до гробовой доски. Пожалуй, потрепыхаюсь еще. Почему бы и нет?

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ… может быть ☺

Content

Николай Векшин
Эликсир жизни
Мемуарно-приключенческий, документально-романтический, научно-иронический триллер ☺

Пролог

Детство

Родня

Красный партизан

Школьные зигзаги

Васькин урок

Первая любовь

Лаокон

В направлении к МГУ

МБИ

Клявикуля

Чистый цирк и половой процесс

Хвосты и обезьяны

Адам и Ева

Зареченская клубничка

Миг неповторимый

Еще сюрпризы

До и после ЗАГСа

Жертва воображения

Кванты и время

Свечение

Злополучное открытие

Биогавань. Речные рога

Эффект Мыранова

ЭВС

Крошка Цахес

Ультиматум

Три богатыря: Гера, Ося и Илья

Бравый Герундий

Белясомы. Превращение

Дрынов

АТФ и странные флуктуации

Планетарнологический фактор икс

Сокращение

Лестное предложение

Милена

Почти по Гоголю

Возврата нет

Гэля. Спор с Бубрецовым

Защита Бубрецова

Надцы

Баку. Железный Феликс добродетели

Инга приезжает в Биогавань

Качество брака

Зачем нужны мозги

Мать-героиня и отец-кобелец

SLM

Битва одуванчиков

Не ритуальный обряд

«Ход конем» Галашкина

Божественный наркотик. Защита на бис

Седьмая глава Беляева

Как Гера ссорился

Пасьянсы Оси и Ильи

Профессионалы и дилетанты

Синхротрон близ Парижа

Французские развлечения

Афоризмы

Живой труп

Штопор мудрости

От афоризмов – к астме

Смелый

Охотничьи истории

Квартирный вопрос

Эскадрилья

Авария

Гайки до упора

Молочные реки и марафоны Беляева

Апробационные баталии

И один в поле воин

Голландия. Эффект Арнольда

Грант NWO

Опять напролом

Защита докторской на бис и ура

Беляева увольняют

Гера и бандиты

Кошмарные митобактерии

Бостон. Икимата

Хуже некуда

Бегство от туфельки

Аргументы «за» и «против»

Свобода надоела

Сюрреализм

Галина. Еще не вечер

Алиса. Секс без причины

Катя. Спасательный круг

Снегурочка и утюг

Щупальца спрута CRDF

Ася

Балтимор

Грамматика

США. Общее впечатление

Светлана. Цветок увял

Наташа. Проклятые сантиметры

Наталия. Рубенс отдыхает

Разошлись во мнениях

Итальянцы и англичане. Нихт-ферштейн

Алёна. Мы не рабы

Индульгенция

Женька и буриданов осёл

Феня и философия

Аспиранты и магистранты

Визит к графу Орлову

Илона. Беседы об актуальном

Анна. Две половинки

Мария. Беседа о стране и науке

Маша. Стрижка

Шамаханская царица

Сладкая парочка

Татьяна. Папа, кошелек и иконы

На диване. Лук и сметана

Яна. Борщи и фиалки

Процесс пошел

Другая история. Уль-яна

Постельный плацдарм

Всё прекрасно. Буль-буль

Черная пятница

Полный приезд

Двое на одной кровати

В реанимации

Туман из ожерелья слов

Маришка. Теологические дискуссии

Пустые надежды

Шальные деньги

Кошки-мышки

Ваня и мышки

Чудодейственный актиол

Вновь в поиске

Елена. Усы

Польчик. Царевна-лягушка

Начало

Польчик на диете

Стишки и занавесочки

Кисти и краски

Драка

Болезнь матери

Соленые капли дождя

Куда плывем

Эпилог