А.С.А. Харрисон

Тихая жена

A.S.A. Harrison

The Silent Wife

Copyright © A. S. A. Harrison, 2013

All rights reserved including the right to reproduction in whole or in part in any form. This edition published by arrangement with Penguin Books, a member of Penguin Group (USA) LLC, a Penguin House Company

© Федорова Ю., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Часть первая

Она и он

1. Она

Начало сентября. Джоди Бретт готовит ужин. Планировка в квартире открытая, кухня переходит в гостиную, ее большие окна смотрят на восток, а из них открывается вид на синее озеро и точно такое же синее вечернее небо. Тонкая, чуть более темная полоска – горизонт – кажется такой близкой, что можно коснуться рукой. Джоди нравится эта дуга, из-за нее создается ощущение, что ты находишься в центре круга. Именно это наличие границ и радует Джоди больше всего в ее жизни на высокой скале, в этой квартире на двадцать седьмом этаже.

Джоди сорок пять, но она все еще считает себя молодой. О будущем особо не думает, по большому счету, живет моментом, все внимание уделяя повседневности. На подсознательном уровне Джоди уверена, что все вечно будет так, как сейчас: хоть и не идеально, но совершенно приемлемо. Другими словами, она абсолютно не осознает, что жизнь ее сейчас находится на самом пике и что устойчивое положение, обретенное ею еще в молодости (она замужем за Тоддом Джилбертом уже двадцать лет, но их брак потихоньку рассыпается), уже на пределе, и ее представления о самой себе и о том, как ей следует себя вести, куда менее надежны, чем она полагает, ведь всего через несколько скоротечных месяцев она станет убийцей.

Скажи вы ей это, она вам не поверит. Само слово «убийство» отсутствует в ее лексиконе, оно для Джоди ничего не значит, она видит его лишь в газетных статьях, повествующих о людях, которых она не знает и не узнает никогда. В бытовое насилие Джоди вообще не верит – чтобы какие-то повседневные трения в семье достигли подобного масштаба? У нее есть на это причины, даже если не считать ее склонности к самоконтролю: Джоди далека от идеализма, она считает, что на зло надо отвечать добром, не склочна, довести ее нелегко.

Пока она нарезает что-то для ужина, у ее ног сидит собака, золотистый ретривер со светлой шелковистой шерстью. Время от времени Джоди бросает ему кусочек сырой моркови, пес хватает и радостно разгрызает его огромными зубами. Эти овощные угощения перед ужином – их давнишняя излюбленная традиция, зародившаяся прямо тогда, когда она принесла домой пухлого щеночка с целью отвлечь Тодда от навязчивых мечтаний о потомстве. Желание это выросло в нем в возрасте около сорока лет буквально за одну ночь. Джоди назвала собаку Фрейдом, предвкушая, как позабавится над его знаменитым тезкой, этим женоненавистником, которого ее изо всех сил заставляли уважать, пока она училась в университете. Фрейд перднул, Фрейд копается в мусорке, Фрейд гоняется за собственным хвостом. Пес-то добрый и не против, что над ним постоянно потешаются.

Джоди целиком отдается тому, что делает – нарезает овощи, зелень. Ей нравится кухонная динамика – готовность газовой плиты, тиканье таймера, отмеряющего минуты, возможность сразу же оценить результат. От ее внимания не ускользает тот факт, что во всей остальной квартире стоит тишина, что все сейчас устремлено к тому моменту, когда в замке повернется его ключ, Джоди с удовольствием предвкушает его приход. Для нее готовить для Тодда – все еще событие, она до сих пор восхищается тем поворотом судьбы, который привел его к ней, такой счастливой случайностью, после которой и дальнейшего-то знакомства не ждешь, не говоря уж про совместное будущее с любовно приготовленными ужинами.

Это произошло дождливым весенним утром. Джоди была измотана: днем аспирантура на факультете психологии, ночью работа официанткой, а тут еще и пришлось переезжать. Она направлялась на север по Стейт-стрит в грузовичке, взятом в аренду, чтобы перевезти вещи. Собираясь перестраиваться в левый ряд, она, наверное, бросила взгляд через плечо, но, может, и нет. Грузовик казался Джоди довольно неуклюжим, она его не чувствовала, к тому же, окна запотели, в итоге на последнем светофоре она пропустила свой поворот. Судя по всему, Джоди в тот день была рассеянна – впоследствии они часто обсуждали такую вероятность. Он прижался к ней с левой стороны и вытолкнул на встречную полосу, другие машины загудели, завизжали тормоза, и, прежде чем ей удалось собраться – прежде, чем она осознала, что ее грузовик остановился и что с ней все в порядке, – Джоди заметила, что он кричит на нее через закрытое окно.

– Сука ненормальная. Ты что делаешь? Ты что, маньячка какая-то? Ты где водить училась? Таким как ты за руль вообще садиться нельзя. Из машины выходить собираешься или так и будешь там сидеть как идиотка?

Разумеется, после подобной тирады, да еще и в дождливый день, у Джоди сложилось о нем не особо благоприятное впечатление. Но авария разозлит любого, даже если сам виноват, хотя в данной ситуации за этим мужчиной вины никакой не было, так что когда несколько дней спустя он позвонил и пригласил ее на ужин, она любезно согласилась.

Он повел ее в Гриктаун, они заказали сувлаки из ягненка с холодной рециной. В ресторане было полно народу, столики близко друг к другу, очень яркий свет. Чтобы как-то пообщаться, приходилось орать, и все равно они едва слышали друг друга, над чем и смеялись. Так что вся беседа ограничилась короткими и четкими высказываниями вроде: «Вкусно… мне тут нравится… окна запотели… иначе мы бы и не познакомились».

Джоди не часто бывала на настоящих свиданиях. Мужчины, с которыми она знакомилась в университете, приглашали ее лишь съесть пиццу да выпить пива и считали при ней деньги. Приходили они небрежно одетые, как и на занятия, небритые, и встречались прямо на месте. А Тодд надел чистую рубашку, заехал за ней, и до ресторана они добирались вместе – и потом он ухаживал за ней, подливал вина, интересовался, удобно ли ей. Джоди был симпатичен ее спутник, уверенно сидевший напротив и взявший на себя ответственность за происходящее. Ей нравилось, как он по-домашнему вытирал нож о хлеб, как положил кредитку, даже не глядя на счет.

Потом они вернулись в его грузовичок, и он отвез ее в Бактаун, на строительную площадку, где занимался реконструкцией особняка девятнадцатого века – какое-то время там была гостиница, теперь же из него предстояло снова сделать дом на одну семью. Когда они шли по расшатанным сходням, Тодд придерживал ее за локоть.

– Осторожно.

Это оказалось уродливое здание неоготического стиля, рассыпающийся кирпич, шелушащаяся краска, узкие окна, заостренные вимперги – оно пугало своим устремлением вверх и пошло выделялось среди соседних коренастых домов, к тому же уже полностью отреставрированных. Переднего крыльца не было, вместо него стояла лестница, по которой пришлось карабкаться, а у входа на боку лежала огромная люстра. Гостиная, походившая на склеп с невероятно высоким потолком, оказалась завалена мусором, отовсюду торчали провода.

– Раньше тут была стена, – он махнул рукой. – Вот, след виден.

Джоди посмотрела на пол, где не хватало досок.

– Когда дом переделывали в гостиницу, поставили кучу перегородок. Я сейчас восстанавливаю изначальную планировку. Так что видно, как тут все будет.

Но ей никак не удавалось вообразить себе хоть какой-либо конечный результат. Помимо прочего в особняке не было электричества, и единственным источником тусклого света пока служил уличный фонарь. Тодд зажег свечу, накапал воска в блюдце и поставил ее. Ему очень хотелось показать девушке все, так что они принялись ходить с этой свечой по пустым комнатам – вот будущая кухня, надолго исчезнувший зал, все пока только в проектах, в обрешеченных стенах. На втором этаже остались более явные следы гостиницы, щеколды на дверях, какого-то странного цвета стены. Тут сильно пахло плесенью, атмосфера в целом была довольно жутковатая: старые половые доски скрипели под ногами, пламя свечи трепетало, и их тени, отбрасываемые на стены и потолок, походили на приведения.

– Это даже не реставрация, – объяснил он. – Капитальный ремонт и модернизация. Тут будет дубовый пол, двери из массива, двойной стеклопакет… Это мечта любого, старый особняк со своей индивидуальностью, но абсолютно надежный и современный.

По его словам, он делает все один, по ходу дела изучая все секреты профессии. Тодд решил заняться этим вместо того, чтобы пойти учиться в университет, взял кредит и жил за счет банковских средств и своего оптимизма. Насколько ему нелегко приходится, она поняла, увидев свернутый спальник в одной из комнат и бритву с пеной в ванной.

– Ну, что скажешь? – поинтересовался Тодд, когда они спустились вниз.

– Хотелось бы посмотреть на него, когда он будет готов.

Он рассмеялся.

– Ты считаешь, что это нереально?

– Это весьма амбициозно, – согласилась Джоди.

– Ну, ты будешь удивлена.

* * *

К его приходу бархатистые сумерки накрывают уже и озеро, и небо. Джоди выключает верхний свет, оставив лишь настенные светильники, дающие мягкое уютное освещение, снимает фартук, слюнявит пальцы и распрямляет завитки волос на висках, это жест чистого предвкушения. И все это время она прислушивается к доносящимся из прихожей звукам: Тодд гладит пса, вешает куртку, выкладывает содержимое карманов в литую бронзовую чашу, стоящую на столике. За этим следует мгновение тишины – он просматривает почту. Джоди выкладывает на тарелку копченую форель, а вокруг нее – веер из крекеров.

Тодд Джилберт – крупный мужчина со светлыми, как песок, волосами, синевато-серыми глазами и мощным зарядом энергии. Когда он входит в комнату, все просыпаются. Именно эту его особенность Джоди назвала бы, если бы ее спросили, что ей нравится в нем больше всего. А еще что он в любой момент может ее насмешить и что в отличие от большинства знакомых ей мужчин Тодд хорошо справляется с несколькими делами одновременно, даже разговаривая по телефону, он может застегнуть ей колье или показать, как пользоваться двухступенчатым ножом сомелье.

Он легко касается губами ее лба, обходит и достает бокалы для коктейля.

– Красиво, – говорит Тодд. – Что это? – это он про золотистое мясо с корочкой из теста, уже извлеченное из духовки и ждущее своего часа.

– Биф Веллингтон. Я же его уже готовила, забыл? Тебе понравилось.

Разливать мартини – его задача. Хотя сама Джоди взбивает маринад для овощей, от нее не ускользает позвякивание кубиков льда и аромат, который появляется в воздухе, когда Тодд надрезает лимон. Он натыкается на нее, что-то переворачивает, мешает, но ей все равно нравится, что он рядом, такой большой и уютный. Прикосновения его всегда теплые, что чисто физически важно для человека, которому почти всегда холодно.

Тодд ставит перед ней бокал мартини, а свой, как и тарелку с форелью, несет в гостиную, где садится, задрав ноги, и открывает газету, которую она оставила для него на кофейном столике, аккуратно сложив как было. Джоди кладет стручковую фасоль и молодую морковь в разные пароварки, отпивает первый глоток, с удовольствием замечая, как водка тут же проникает в кровь, растекаясь по рукам и ногам. Он, сидя на диване, бросает комментарии по поводу сегодняшних новостей: следующая Олимпиада, повышение процентных ставок, дождь в прогнозе. Проглотив почти всю форель и сделав последний глоток мартини, Тодд встает и открывает бутылку вина, а Джоди тем временем толстыми кусками нарезает говядину. Потом они садятся за стол, оба лицом к сверкающему небу.

– Как провела день? – интересуется он, накалывая кусок на вилку.

– Бергман приходила.

– Бергман. Ну и что она? – Тодд всецело сосредоточен на говядине и, даже говоря, не отводит взгляд от тарелки.

– Напомнила, что с рекламы пудингов прошло уже три года. Думаю, частично пыталась свалить вину на меня.

Тодд знает клиентов Джоди по придуманным ею кодовым именам. Поскольку они приходят, когда он на работе, он ни с кем из них ни разу не встречался, но она держит его в курсе, так что в некотором смысле он знаком с ними всеми довольно близко. Джоди не видит в этом ничего страшного, ведь имена она держит в секрете. «Бергман» она окрестила одну безработную актрису, чью последнюю работу – рекламу легендарного пудинга – все уже давно забыли.

– Значит, теперь ты в этом виновата, – говорит Тодд.

– Она думает, что из-за ее отчаяния люди стали ее сторониться, допрашивает, почему я ей в этом не помогла. Дурдом. Уже несколько недель над этим работаем.

– Не представляю, как ты это выносишь.

– Если бы ты увидел ее сам, понял бы. Она такая пробивная, настоящий борец. Никогда не сдается, рано или поздно у нее что-нибудь изменится.

– У меня бы терпения не хватило.

– Хватает, когда относишься к ним с теплом. Ты же знаешь, клиенты мне как дети.

У Тодда на лице мелькает тень, и Джоди понимает, что эта фраза о суррогатных детях напомнила ему об отсутствии у него настоящих. Она возвращается к Бергман.

– Но я за нее беспокоюсь. Тут такой случай, когда она сама не может поверить в себя, пока ей не предложат работу, но никто этого не сделает, потому что она не верит в себя, в общем, я не знаю, помогаю ли я ей вообще. Иногда я подумываю о том, чтобы разжаловать себя с должности ее терапевта.

– Так почему ты этого не сделаешь? – интересуется Тодд. – Если ваше общение все равно ничего не дает.

– Ну, это не ничего. Как я сказала, она хотя бы поняла, что сама себе такую жизнь устроила.

– Говядина отменная. Как ты мясо в пирог засунула?

Он спрашивает это так, будто Джоди сделала кораблик в бутылке. Этот человек, способный возводить стены и заливать фундамент, становится поразительно наивным, когда речь заходит о кулинарии.

– Обернула, – признается она. – Это как изоляция вокруг трубы.

Но Тодд смотрит куда-то в пустоту, словно не слыша ее ответа.

Он всегда «выпадал» из разговора время от времени, хотя сейчас ей кажется, что в последнее время это стало случаться чаще. Тодд то здесь, то пропадает, его словно уносит река мыслей, предположений, забот – как знать? Может, он считает от ста до нуля или перебирает в уме имена президентов. Но хотя бы на его настроение жаловаться не приходится. В последнее время Тодд стал заметно веселее, как и раньше, и Джоди даже начинает надеяться, что его депрессия уже в прошлом. Какое-то время она беспокоилась, что это состояние не пройдет никогда. Оно затянулось очень надолго, даже общение с Фрейдом не помогало. А пес в детстве был таким игривым дурачком, смешной, как придворный шут.

Но Тодд хотя бы умел имитировать жизнерадостность на вечеринках – вино у него лилось рекой, он становился дружелюбным, люди всегда радовались его обществу. И женщин он привлекает своим добродушием и щедростью. «Розали, ты как будто снова напилась из источника молодости. Дейрдре, хорошо выглядишь, так и съел бы». Мужчинам с ним тоже хорошо, при нем они могут говорить о себе открыто, без конкуренции, а еще он хорошо умеет подражать, чем постоянно всех смешит: он и натуропат из Ост-Индии («В вашей жизни слишком много напряжения… не спешите, никуда не спешите»), и механик с Ямайки («Твой машин нужен три шина… Подними компот»).

Теперь ему точно лучше, Тодд ожил, смеется не только при гостях, расслабился и успокоился, не внушает таких опасений и стал снова походить на себя прежнего, молодого – хотя времена, когда они голыми ложились в постель, вместе читали газету, смотрели какой-нибудь матч по телевизору и ели хлопья, поставив пакет с молоком на стойку кровати и просыпая сахар на простыни, остались позади. А в те времена они могли позволить себе свободу едва знать друг друга; они тогда жили радостным чувством, что их ждет размеренное будущее, что все двери перед ними еще открыты и все обещания будут сдержаны.

– О чем задумался?

Тодд хлопает ресницами, улыбается.

– Вкуснятина, – говорит он, берет уже наполовину пустую бутылку и наполняет бокалы. – Как тебе вино?

Тодд любит о нем поговорить. Иногда вся беседа строится вокруг вина. Но в этот раз, даже не дождавшись ответа, он шлепает себя ладонью по голове.

– А, забыл сказать. Ребята в эти выходные едут на рыбалку.

– На рыбалку, – повторяет Джоди.

Он прикончил два ломтя мяса и принялся вытирать тарелку кусочком хлеба.

– Выезд в пятницу после работы. Обратно в воскресенье.

Тодд на рыбалку не ездит, и, насколько ей известно, его ребята тоже. До Джоди тут же доходит – без тени сомнения, – что «рыбалка» в данном случае эвфемизм.

– И ты поедешь? – интересуется она.

– Обдумываю.

Джоди сама еще не доела и начала торопиться. Она знает, что его иногда раздражает, как она ест – крошечными кусочками, которые подолгу держит во рту, словно пленников. Она глотает, даже не дожевывая, и мясо застревает в горле, она начинает задыхаться. Тодд галантно подскакивает, хлопает ее по спине, а она пытается дышать, изо рта летят брызги. Наконец, Джоди выкашливает в руку проблемный кусочек. Не глядя, она кладет его на край тарелки.

– Сообщи, как решишь, – просит она, промокая салфеткой уголки глаз. – Если поедешь, я почищу ковры. И сварю конфитюр.

Но она не собирается ничего этого делать, это пустые слова. Джоди всегда считала преимуществом тот факт, что Тодд ей не врет, то есть не рассказывает все в подробностях, так, чтобы это стало ложью. Но в данном случае дело не в многоречивости. А в том, что такого раньше вообще не бывало, он не уезжал на выходные.

– А еще у меня для тебя подарок, – говорит он.

Тодд выходит и возвращается со свертком – это плоский прямоугольник размером с небольшую книгу в коричневой бумаге, обклеенный изолентой. Он кладет его на стол рядом с тарелкой Джоди и садится на свое место. Он часто делает подарки, и это ей в нем тоже очень нравится, но поскольку сейчас Тодд пытается ее задобрить, Джоди не особо рада.

– По какому поводу?

– Без повода.

Он улыбается, но атмосфера потрескивает от напряжения. Надо швыряться вещами; головы должны лететь с плеч. Она берет сверток, который оказывается практически невесомым. Изолента легко отклеивается, и между листами картона Джоди обнаруживает красивую миниатюрную картину, Раджпут, оригинал. Это мозаичный портрет женщины, выполненный в сине-зеленых тонах. На ней длинное платье, она стоит в саду, обнесенном стеной. Рядом с ней несколько павлинов и газель, украшенная золотом; женщину явно не отягощают никакие финансовые тревоги и прочие мирские заботы. Ветви с густой листвой словно защищают ее, а под ногами лежит бесконечный зеленый ковер. Они вместе рассматривают картину, обсуждая окрашенные хной руки девушки, ее миниатюрную белую корзинку, изящную фигурку, очертания которой проглядывают из-под вуали платья. Пока они рассматривают крошечные детали и цвета мозаики, жизнь ненавязчиво возвращается в привычное русло. Тодд выбрал подходящий подарок. Чутье у него хорошее.

Скоро пора спать, Джоди убирает со стола, начинает мыть посуду. Он машинально предлагает помочь, но они оба прекрасно знают, что лучше ей заниматься этим самой, так что Тодд идет выгуливать собаку. Не то чтобы Джоди была сильно требовательной. Стандарты у нее не чрезмерно высокие, но на сотейнике после мытья не должно оставаться следов и нельзя вытирать полотенцем жир, а потом им же – бокалы. Это продиктовано здравым смыслом. В строительстве Тодда нельзя назвать небрежным, полку он не повесит под наклоном, так, чтобы вещи соскальзывали и бились. Он сделает все внимательно и хорошо, но наблюдатели не назовут его перфекционистом, не обвинят в излишней суете. Джоди и не склонна жаловаться. Известно, что в некотором контексте достоинство человека превращается в губительную слабость. Его нетерпеливость в домашних делах объясняется тем, что из-за своей нескончаемой энергии Тодд мыслит большими масштабами. Это видно и по тому, какое место он занимает в помещении, как он возвышается, словно башня в ограниченном пространстве, он громкоголос, жесты его размашисты. Ему скорее место на улице или на строительной площадке – там его величие более уместно. Дома он лучше всего себя чувствует, когда спит возле Джоди, когда его огромное тело находится в состоянии покоя, а энергия утихает, успокаивая своим отсутствием.

Джоди обходит все комнаты любимой квартиры, задвигает шторы, взбивает подушки, поправляет картины, поднимает с ковра мусор, в целом, создает такую обстановку, в которой утром будет приятно проснуться. Очень важно, чтобы в начале дня все спокойно стояло по своим местам. Дойдя до спальни, она отворачивает покрывало, достает ему пижаму, себе ночную сорочку, разглаживая ткань и загибая все отвороты так, чтобы они не слишком походили на тела призраков. Но все равно что-то ей не нравится – белая окантовка на темной пижаме, шелковые ленты сорочки. Она выходит на балкон. На улице сильный ветер, луны нет, видна лишь бездонная чернота. Джоди наклоняется вперед, в темноте волоски на теле встают дыбом, но она радуется своему уединению, тому, что все у нее под контролем – она стоит там, пока не надоест, а потом уходит домой. Она благодарна стабильности и надежности своей жизни, научилась ценить ежедневные моменты свободы, отсутствие требований и трудностей. Благодаря отказу от замужества и детей ее жизнь остается чистым листом, без ограничений. Она ни о чем не жалеет. Материнский инстинкт находит выход в общении с клиентами, а чисто с практической точки зрения она точно так же замужем, как и все остальные. Естественно, друзья знают, что она Джоди Бретт, но для большинства она «миссис Джилберт». Ей нравится эта фамилия и эта приставка; это для нее как родословная, как сокращение, которое можно использовать, чтобы не поправлять ошибающихся, ничего не объяснять в неуклюжей терминологии вроде «мой партнер по жизни» или «вторая половина».

Утром, когда Тодд уходит на работу, она встает, одевается и идет с собакой на прогулку, по берегу до Нэйви-пиа. В молочной дымке поблескивает солнышко, и озеро словно накрывает серебристой сеткой. С воды дует едкий ветер с пьянящим морским ароматом, в котором смешиваются машинное масло, рыба, гнилая древесина. В это время суток волнолом напоминает уснувшего великана с еле уловимыми сердцебиением и дыханием. В такую рань только местные, кто выгуливает собак и занимается бегом, могут созерцать покачивающиеся на воде лодки, бьющиеся о берег волны, заброшенные карусели и колесо обозрения, чаек, ныряющих за рыбешками себе на завтрак. Когда Джоди снова поворачивается лицом к городу, горизонт выглядит словно призрак, вздымающийся вдоль берега, впечатляющее зрелище в лучах восходящего солнца. Она приехала в Чикаго более двадцати лет назад, студенткой, и сразу же почувствовала себя тут как дома. Джоди нашла здесь свое место не только физически, но и душой. До этого она жила в маленьким скромном городке, и здешние высотные здания, людская толчея, разнообразие и изобилие и даже переменчивая погода ее просто заворожили. Именно тут она повзрослела, сформировалась как личность и стала процветающим специалистом.

Она начала собственную практику весной, по окончании учебы. К тому времени они уже жили вместе с Тоддом в крошечной двухкомнатной квартирке в Линкольн-парк. Первые клиенты пришли к ней по рекомендации знакомых из университета, она принимала их в гостиной, пока Тодд был на работе. Джоди довольно рано, даже до окончания университета, решила использовать эклектический подход – то есть выбирать из своего репертуара то, что покажется наиболее уместным в конкретной ситуации – она применяла активное слушание, трактовала сны по канонам гештальт-подхода, бросала открытый вызов пессимистично настроенным клиентам. Она учила клиентов быть требовательнее к самим себе и брать на себя ответственность за собственное благополучие. Хвалила их и вселяла в них оптимизм. За первый год работы она научилась не спешить и учитывать ритм каждого человека. Главным ее ресурсом было ее природное дружелюбие – Джоди нравились ее клиенты, она их не судила, и они чувствовали себя с ней комфортно. Благодаря их отзывам практика расширялась.

Год пролетел легко, она вошла в ритм, развивая мастерство и обретая уверенность в себе. А потом один ее клиент… пятнадцатилетний парнишка с биполярным расстройством, послушный, хорошо учился, вообще казалось, что с ним все в порядке… его звали Себастьян, темноволосый, темноглазый, любопытный, увлеченный, любил задавать риторические вопросы («Почему вообще что-то есть, а не пустота?»; «Как можно хоть что-то знать наверняка?») … и вот его, юного Себастьяна, ее клиента, нашли мертвым на асфальте под балконом его квартиры, располагавшейся на десятом этаже, где он жил с родителями. Когда он не пришел на сеанс по расписанию, Джоди позвонила домой и узнала все от его матери. Это было уже на пятый день после его смерти.

– Не вините себя, – добродушно сказала женщина. Хотя он выбросился в тот же день, когда состоялась их последняя сессия. Утром они поговорили, а менее чем двенадцать часов спустя он покончил с собой. На что он жаловался? На какую-то незначительную проблему с глазами. Себастьян начал видеть периферийным зрением какие-то штуки, как будто там что-то мелькало.

Джоди записалась на дополнительный курс в Школу Адлера, после чего стала внимательнее подходить к отбору новых клиентов.

Вот она идет через Гейтвей-парк, здоровается с соседом, заходит в «Кафе Ром» и берет с собой латте. Потом она ест яйцо всмятку и тост с маслом, параллельно читая газету. Позавтракав, убирает посуду, достает папку первого на сегодня клиента (под кодовым именем «Судья») – это мужчина, адвокат, гей, живет с женой и детьми. У Судьи есть что-то общее со всеми остальными ее клиентами. Он понял, что зашел в тупик, и считает, или надеется, что ему поможет психотерапия. Он дал себе слово, что постарается. И проблем у него не больше, чем Джоди может решить. Этот последний пункт определяется в ходе отбора. Если человек склонен к саморазрушению, она направляет его к другому специалисту. Джоди, например, не работает с зависимостями – наркотики, алкоголь, азартные игры, отказывает также и людям с пищевыми нарушениями, с биполярным расстройством или шизофренией, хронической депрессией и тем, кто пытался покончить с собой или задумывался об этом. Таким людям надо принимать лекарства или отправляться в центр реабилитации.

Ее график позволяет принимать лишь двух клиентов в день, до обеда. Джоди работает, после отсева, с людьми, которые зашли в тупик, утратили уверенность в себе, которым трудно понять, чего же они хотят, которые принимают решения на основании того, чего от них ожидают, или на основании собственных фантазий о том, чего от них ожидают. Они бывают строги к себе, присвоив себе оценку своих не особенно чутких родителей, но в то же время ведут себя безответственно или неадекватно. В целом им не удается нормально расставить приоритеты, удерживать границы, они пренебрегают здоровыми интересами, считают себя жертвами.

Джоди консультирует в свободной удобно обустроенной спальне, тут стол, картотека, пара кресел, стоящих лицом друг к другу на старинном килими сто восемьдесят на двести сорок сантиметров. Между креслами расположен невысокий столик для доски с зажимом и ручки, упаковки «Клинекса», бутылки воды и двух стаканов. Судья, как обычно, в темном костюме, черных «оксфордах» и броских носках ромбиком, которые становятся видны, когда он садится, скрестив ноги. Ему тридцать восемь лет, чувственные глаза и губы на вытянутом лице. Усаживаясь напротив, она интересуется, как шли дела с их последней встречи, состоявшейся неделю назад. Он сообщает, что пошел в фетиш-бар, и о том, что случилось в узком переулке на выходе. Рассказывает он в подробностях, возможно, надеясь ее шокировать, но когда секс происходит между взрослыми по обоюдному согласию, Джоди считает это нормальным, да и все равно он уже не первый раз испытывает ее терпение подобным образом. Говорит Судья быстро, часто на полпути меняя тему, заново переживает случившееся, изо всех сил пытается вовлечь и ее.

– Штаны спущены до щиколоток… вот представьте, если бы кто-то… боже, от мусорки так воняло. И я решил сконцентрироваться на ней, на этой вони, чтобы все не случилось слишком быстро… ну, надо же было что-то делать. Он в баре просто пожирал меня глазами. Я его там и раньше видел, но не думал… я уже сто лет там не бывал.

Когда рассказ подходит к концу, он смотрит на нее хитро, глазки блестят, на губах пленка слюны. Ему хотелось бы, чтобы она рассмеялась, назвала его плохим мальчишкой, негодником, но заполнение пауз и сглаживание неловкостей не входят в ее задачи. Он ждет, она молчит, он начинает ерзать в кресле и смотреть на руки.

– Ну, – наконец говорит клиент, – мне стыдно. Я виноват. Мне не по себе. Не следовало этого делать. – Это те слова, которых он не может сказать жене, и он говорит их терапевту.

Характерный для Судьи шаблон – это отрицание, за которым следует потакание собственным желаниям, а затем новый виток отрицания. Фазе отрицания свойственны такие фразы, как «Я люблю свою семью и не хочу делать им больно». Раскаяние у него искреннее, но он не может отказаться от своих гомосексуальных желаний точно так же, как и от надежности домашней жизни. И то и другое необходимо для реализации его потребностей, как и для его самоидентификации. Но он врет себе, будто его интерес к мужчинам – временное явление, и не осознает, что период воздержания, во время которого он винит себя, это способ перезарядить батарейки, чтобы потом возбудиться как можно сильнее. Как и большинство неверных супругов, он сильно драматизирует. Он даже сам себе не представляет, какой он актер.

– Судите сами, – говорит Джоди. Но ему до признания еще далеко.

Среда вообще день неверных. Следующая клиентка, Мисс Хрюшка, жеманная молодая женщина с пухлыми щечками и веснушчатыми руками, настойчиво уверяет, что наличие любовника стимулирует ее аппетиты, а это поддерживает и ее брак. По мнению Мисс Хрюшки, ее супруг ничего не подозревает, а если бы и понял что-то, то не имеет права жаловаться. Зачем и для чего Мисс Хрюшке терапия – непонятно. От Судьи она отличается отсутствием угрызений совести и практичностью – у нее это бывает в понедельник и четверг во второй половине дня, после похода за продуктами и до того, как забрать детей из школы.

Кажется, что внутренний конфликт Мисс Хрюшки не так ярок, как у Судьи, но для Джоди это более трудный клиент. Ее тревоги даже не прорываются на поверхность, представляя собой скорее подводные течения, и воды эти редко начинают бурлить или как-то ее беспокоить. Так что вскрыть эти чувства и сделать их осознанными будет непросто. А Судья тем временем больше похож на открытую книгу, он восприимчивый мужчина, который сам вляпался в неприятности. Рано или поздно он дозреет и разрешит свои проблемы.

Хотя Мисс Хрюшка уверена, что ее муж пребывает в неведении, Джоди полагает, что он все же подозревает. Ей-то известно, что внешние признаки есть всегда. Например, если человек изменяет, он часто бывает отвлечен или занят; он не любит излишних расспросов; на его волосах и одежде чувствуется непонятный запах. Запах может быть разным: благовония, плесень, трава. Жидкость для полоскания рта. Кто пользуется ею вечером, прежде чем вернуться домой и лечь спать? В душе можно смыть предательские телесные запахи, но мыло в отеле будет другой марки, чем дома. Ну и остаются самые обыкновенные улики: рыжий или светлый волос, пятна помады, помятая одежда, разговоры по телефону украдкой, необъяснимое отсутствие, таинственные следы на коже… уж не говоря о странных приобретениях – дорогой брелок, жидкость после бритья, которые возникают ниоткуда, как правило, на день Святого Валентина.

Тодд хотя бы старается быть осторожным и, как правило, не ухаживает за ее подругами, хотя когда-то случалось и такое. Была одна пара, с которыми они дружили, познакомившись в отпуске на Карибах и скрепив отношения коктейлями и уроками подводного плавания. Эти друзья занимались бизнесом, торговали сборными домами, к чему Тодд относился исключительно с презрением. Тем не менее, несколько зим подряд они специально ездили отдыхать на те же самые курорты. Джоди подозревала, что между ним и Шейлой что-то есть, но выкидывала все подобные мысли из головы до того самого дня, когда они исчезли и появились значительное время спустя, похожие на кошек, сожравших тайком огромную миску сметаны. Она и на это могла бы закрыть глаза, но у Тодда оказались слегка растянуты плавки, а в волосах на груди она заметила какую-то студенистую капельку.

Но все это не имеет значения. Ну и что, что он время от времени себя выдает, ведь они оба знают, что он ей изменяет, и он понимает, что она понимает, но главное – продолжать притворяться, поддерживать иллюзию, будто все нормально и ничего не происходит. Пока Тодд не ставит ее перед фактом открыто, пока говорит эвфемизмами и экивоками, пока все идет гладко и на поверхности торжествует безмятежность, каждый из них может и дальше жить, как нравится, ведь всем известно, что хорошая жизнь – это череда многочисленных компромиссов, базирующихся на принятии близких с их индивидуальными потребностями и особенностями характера, ведь их не перекроишь под себя, не заставишь жить, как принято в консервативном обществе. Люди живут, как им нравится, самовыражаются, стремятся к достижению удовлетворения своими способами и своими темпами. Они ошибаются, принимают неверные решения, делают что-то в неподходящий момент, выбирают неправильный курс, заблуждаются, у них появляются вредные привычки. Если Джоди чему и научилась в университете, так это именно этому, и все благодаря Альберту Эллису[1], с которого началась смена парадигмы когнитивно-поведенческой психотерапии. Другие люди созданы не для реализации наших потребностей, они не обязаны соответствовать нашим ожиданиям, и они никогда не будут хорошо к нам относиться. Если этого не понять, будешь злиться и обижаться. Душевное спокойствие достигается лишь тогда, когда начинаешь принимать людей такими, какие они есть, концентрируясь на их положительных сторонах.

Люди, склонные к измене, добиваются своего; по крайней мере, многие. А даже если нет – они от этого не изменятся; люди, как правило, вообще не меняются, по крайней мере, без сильной мотивации и постоянных усилий. Базовые черты личности развиваются уже в раннем возрасте и со временем становятся незыблемыми, как «зашитая» программа. Большинство из нас на опыте ничему не учится, мало кто думает о том, чтобы начать вести себя иначе, все считают источником своих проблем окружающих, и вопреки всему продолжают делать так, как раньше, хорошо это для них или плохо. Изменщик остается изменщиком точно так же, как и оптимист всегда будет оптимистом. Если оптимиста сбивает пьяный водитель, да так, что у него оказываются раздроблены обе ноги и приходится закладывать дом, чтобы оплатить лечение, он говорит: «Мне повезло. А ведь мог и погибнуть». Оптимист считает, что так думать правильно. А неверный супруг считает, что правильно вести двойную жизнь, работать на два фронта одновременно.

Говоря, что люди не меняются, Джоди имеет в виду, что они не меняются к лучшему. А вот изменения в худшую сторону – само собой разумеется. Жизнь в состоянии тебя перекроить. Она сама когда-то была хорошим человеком, хорошим во всех отношениях, но теперь уже не может о себе такого сказать. Когда-то она выкинула в озеро мобильник Тодда, забитый сообщениями от женщины, которая называла его «волчонком». В другой раз она постирала его трусы с цветным бельем. Часто «теряла» его вещи. Она этими своими выходками не гордится. Ей приятнее было бы думать, что она выше всего этого, что принимает его таким, какой он есть, что она не из тех женщин, которым кажется, будто мужчина им что-то должен – ведь они видели, на что идут, но она свои проступки считает мелочью по сравнению с тем, что не задумываясь позволяет себе он.

Проводив Мисс Хрюшку, Джоди спускается вниз, в спортзал, где поднимает гантели и крутит педали. Съев на обед остатки овощей с майонезом, она принимает душ и одевается. Перед выходом пишет записку с инструкциями Кларе, которая убирает по средам квартиру. Рутина для Джоди как целительный бальзам, который позволяет оставаться в хорошем настроении и не дает жизни разваливаться, отгоняя экзистенциональный страх, готовый выскочить из кустов в любой момент, особенно когда ты разволнуешься или растеряешься, и напомнить о пустоте, готовой тебя поглотить. Постоянно чем-то себя занимать – это выход для среднего класса, практичный и хороший. Ей нравится составлять график, внося в расписание клиентов, заниматься хозяйством, следить за своей внешностью. Она любит порядок и предсказуемость, предварительное планирование дает ей ощущение надежности. Она с удовольствием листает ежедневник, смотрит, что ждет ее впереди: спа, визит к парикмахеру, регулярный осмотр у врача, пилатес. Джоди посещает почти все встречи, которые проводит ее профессиональная ассоциация, записывается на все интересующие ее курсы. Вечером, если она не готовит для Тодда, то ужинает с друзьями. Плюс два больших отпуска – летом и зимой, которые они с Тоддом всегда проводят вместе.

Она водит «Ауди Купе», опуская окна, вбирая в себя городской шум и суету, наслаждаясь вездесущим гвалтом и криками: тут и торговцы, и уличные музыканты, и рыночки, да и хотя бы рев толпы, автомобильные гудки, пробки. Вот девочка-подросток с воздушными шариками идет через дорогу пританцовывая. Мужчина в белом фартуке сидит на ступеньках ресторана в «полном лотосе». Джоди отдает картину Раджпута, чтобы для нее сделали рамку, подбирает путеводитель, покупает кухонные весы взамен сломавшихся, а по дороге домой заходит в местный «Старбакс», садится и выпивает фраппучино, уложившись так, чтобы осталось время выгулять собаку и пожарить отбивную, прежде чем отправиться на занятия по оформлению букетов.

2. Он

Ему нравится вставать пораньше, и к настоящему времени он упростил утренние ритуалы до самого минимума. Душ принимает холодный, чтобы не оставалось искушения задержаться в нем подольше, из бритвенных принадлежностей лишь безопасная бритва и банка пены. Одевается он в полутьме спальни, пока Джоди и Фрейд еще спят. Иногда, бывает, Джоди приоткроет один глаз и скажет: «Я забрала рубашки из химчистки» или «Эти штаны уже потеряли форму», на что Тодд отвечает ей: «Спи». Потом глотает мультивитамины, запивая глотком апельсинового сока, чистит зубы, водя щеткой из стороны в сторону, неправильно, но быстро, и уже через тридцать минут после подъема спускается на лифте в гараж.

До семи еще далеко, а он уже сидит у себя за столом на пятом и последнем этаже офисного здания на Саут-Мичиган, недалеко от Рузвельт-роуд. Это строение из кирпича и известняка с плоской крышей и окнами в стальных рамах – они были новинкой на тот момент, когда он их поставил – стало его первым крупномасштабным проектом, за который Тодд взялся через десять лет после того, как начал заниматься покупкой и перепродажей, и до того, как из-за строительства кооперативных домов в Саут-Луп цены на недвижимость взлетели до необозримых высот. Приобрел он дом абсолютно мертвым, а потом вкладывал в него деньги – три закладных и кредит – и работал бок о бок с наемными работниками, превращая его в офисное здание. Тодд мог бы и сам все сделать, но если бы у него закончились средства, банк лишил бы его права выкупа. Когда твой бизнес подразумевает выплаты по закладной, налоги и страховку, поговорку «время – деньги» приходится понимать буквально. Для себя он оставил весьма скромный уголок: два кабинета, небольшая приемная и туалет. Тодд занял кабинет побольше, окнами на улицу. Тут просторно, обстановка в стиле модерн, много незанятых поверхностей, на окнах жалюзи – никакого антиквариата и безделушек, которые расставила бы тут Джоди, дай он ей волю.

Первый телефонный звонок – в минимаркет, где он заказывает себе завтрак, как всегда, два сэндвича с беконом, салатом и помидорами и два больших кофе. Ожидая доставки, Тодд достает из ящика стола старую жестяную коробку из-под табака, приоткрывает и высыпает содержимое на стол: бумага для сигарет «Баглер», спички и пакетик с сушеными листьями и шишечками. Во время депрессии он открыл, что немного травки с утра помогает избавиться от апатии и приступить к работе. К настоящему времени церемония скручивания и прикуривания стала ему привычной, Тодду нравится этот мягкий способ облегчить себе начало дня. Он подходит с косяком к окну и выпускает дым на улицу. Он ни от кого не скрывает, что делает с утра затяжку-другую; просто считает неуместным, чтобы в «Ти-Джей-Джи Холдингз» воняло, как в общаге.

Какое-то время из его окна было видно только небо, теперь же от него остались лишь небольшие синие просветы, хаотически расположенные между выстроенными через дорогу корпоративными домами. Лучше, чем ничего, и этот бум ему не остановить. Да и все равно внимание Тодда сфокусировано на людях, ожидающих автобуса на остановке. Некоторые стоят под навесом, хотя утро ясное, не холодное, а там весьма грязно. Он радуется, когда замечает кого-то из постоянных пассажиров: любителя музыки в наушниках и с рюкзаком, тощего старичка в бейсболке, который курит сигареты одну за одной, беременную женщину в сари и джинсовой куртке. Почти все они сосредоточены на потоке машин, пытаясь углядеть автобус. Как обычно, кто-нибудь сходит с бордюра на проезжую часть, чтобы лучше видеть. Когда, наконец, автобус появляется в поле зрения, напряжение заметно спадает, и кажется, что все собравшиеся на остановке – это некий единый организм и разум. Люди лезут за деньгами, чтобы заплатить за проезд, и хаотичная толпа превращается в беспокойную колонну. Он-то, конечно, заметил автобус, когда тот был еще за несколько перекрестков отсюда. Иногда на своем пятом этаже Тодд чувствует себя богом.

Мужчина из службы доставки приносит завтрак, ставит его на стол и берет деньги, оставленные под пресс-папье. Тодд кивает ему, продолжая телефонный разговор с Клиффом Йорком. Он даже делает записи, хотя они не понадобятся. Тодд без труда все запоминает: имена, даты, цифры, время и место, даже телефонные номера. Обсуждаемый проект, жилой дом из шести квартир в Джефферсон-парк, находится на серединной стадии. Первичные препятствия – планы, разрешения, финансирование – уже позади, все квартиры подготовлены к работе. Сейчас они с Клиффом, главным подрядчиком, обсуждают напор воды. Они назначают встречу на сегодня через несколько часов, чтобы все посмотреть и послушать, что скажет водопроводчик.

Тодд с энтузиазмом приступает к завтраку: тост влажноват, но бекон хрустящий. Доев оба сэндвича и выпив один кофе, он снова берется за телефон, на этот раз звоня агенту по недвижимости, который нашел ему потенциального покупателя. Хорошие новости. Жилой дом – это промежуточный проект. Если придется, Тодд оставит его себе, сдавая в аренду по отдельности, но пока стратегия такова, что он его продает и вкладывает капитал в следующее предприятие, офисное здание более крупного масштаба, которое превзойдет все созданное им доселе.

Стефани появляется в двадцать минут десятого. Она неспешно готовится, и только в половину появляется в его кабинете с блокнотом и файлами и пододвигает стул к столу. Ей недавно исполнилось тридцать пять, она моложава, завязывает свои пышные волосы в хвост. Ему всегда любопытно, где и как Стефани расположится, прямо напротив, так он сможет видеть только верхнюю половину ее тела, либо справа, скрестив ноги и положив руку на стол, чтобы делать записи. Под овальной столешницей находится прямоугольный подиум, ноги расположить есть где, так что когда она по какой-либо причине решает их продемонстрировать, Тодд считает день удачным. Если она в джинсах, ему видна ее промежность и бедра; в юбке – колени и икры. Стефани с ним не флиртует, и, похоже, даже не замечает, что босс наблюдает за тем, как она скрещивает и распрямляет ноги. Сегодня она в джинсах и садится у самого дальнего края стола, так что ему приходится довольствоваться двумя выступами под туго натянутой блузкой в районе средней пуговицы. В ней нет даже метра шестидесяти, так что размер ее груди особенно впечатляет.

Стефани принесла кучу файлов и список вопросов на утверждение: цены на потолочные вентиляторы, адреса сайтов по обустройству ландшафта, сомнительные счета. Тодд предпочитает быть в курсе всего, за исключением совсем уж рутины. Он добился того, чего добился, потому что был внимателен к мелочам и держал бизнес под контролем. Он один решает все вопросы, прибыль у него не ошеломительная, а это означает, что упускать ничего нельзя. Тодд бросает взгляд на часы, чтобы ассистентка знала, что он заметил ее опоздание.

– А от Клиффа еще ничего нет? – интересуется он, дойдя до счетов.

– Пока нет.

– Покажи, когда придет. В прошлый раз он включил какие-то материалы, которые мы сами закупали. Что там это было?

– Плитка для ванной.

– Точно. Плитка. И раствор. Заставил меня платить за этот чертов раствор.

Помимо этого Стефани провела порученное ей расследование на тему туалетов и подает ему брошюры.

– Модель с «малым сливом» дешевле, чем с «двойным», но такие унитазы ненадежны, – говорит она.

– В чем там загвоздка?

– Не всегда смывают.

– Должны же.

– Ну, не каждый раз срабатывает.

– Клифф раньше такие устанавливал.

– Если квартиры будут сдаваться, – отвечает она, – рисковать нельзя. Следует рассмотреть модели с «двойным сливом».

Тодд хмурится.

– Сколько они стоят?

– Все не так страшно. За пятьсот можно взять надежную модель.

– Да это три штуки за одни сортиры! Можно в «Хоум Депо» по пятьдесят баксов набрать этих унитазов.

– Можно, но вы же так не поступите.

– Что еще? – спрашивает он.

– Надо выбрать холодильники и плиты. Их могут не сразу поставить.

– Найди цены. Если брать все у одного поставщика, возможно, сделают скидку.

– А как узнать габариты?

– В планах посмотри.

– У меня нет планов. Вы унесли их домой.

– Попроси у Кэрол из Вандербурга. Квартиры не идентичные.

Стефани собирает бумаги и демонстрирует на выходе свой зад. Тодд на какое-то время делает паузу, прислушиваясь одним ухом к звукам деятельности, исходящим из ее кабинета. Он думает сразу обо всем на свете, оценивая положение в целом, словно перед ним бейсбольное поле, хоум-ран, стремительный бег между базами и мяч, который нельзя упускать из виду. Он уже научился получать удовольствие от того, что приходится постоянно быть начеку, что каждое, даже мелкое решение – это риск, он привык к постоянно повышенному напряжению, к давлению, связанному с тем, что в каждом своем текущем проекте он ставит на карту все. В некоторой мере все эти опасения обеспечивают Тодду устойчивость, ведь благодаря им он чувствует, что живет, движется вперед. Это волнение разбавлено предвкушением, интересом к тому, что дальше, как повернутся события. Именно это помогает ему проживать день за днем.

А во время депрессии он утратил движущую силу. По сути, именно эта утрата и стала главной проблемой того времени. Это был этап без каких-либо модуляций и нюансов, все время – одно и то же, каждую минуту, каждый день. Чувство поражения или отсутствие смысла, которые ему приписывали другие, были не знакомы Тодду. Его просто как будто не стало – ничто, пустое место.

Он смотрит на часы, снова звонит. Его приветствует сонный голос, от которого Тодда приятно встряхивает, просыпаются гормоны.

– Ты еще в постели.

– Ага.

– Разве тебе на занятия не надо?

– Попозже.

– Испорченная девчонка.

– Надеюсь.

– Ты в чем?

– А ты как думаешь?

– В чем мать родила.

– А почему ты спрашиваешь?

– А ты как думаешь, почему я спрашиваю?

– Допрос официальный?

– Нет, не для протокола.

– Мне нужно письменное подтверждение.

И этот диалог длится довольно долго. Тодд воображает ее на мятых простынях в захламленной спальне в Северном Клермонте, где они снимают квартиру на несколько человек. Тодд бывал там однажды, в самом начале, когда на ее теле еще оставались нетронутые места. Потом, когда они вышли на кухню, там собрались и ее любопытные соседи, задававшие много вопросов – в основном о том, сколько ему лет и кто его жена. После этого они начали встречаться в «Краун Плаза» или «Мэдисоне», где персонал ведет себя довольно отстраненно и вежливо.

Во время разговора его охватывают чувства, кажущиеся еще не совсем знакомыми, заставляя думать, не превратился ли он в кого другого, вдруг он теперь не Тодд Джилберт, а человек, захвативший тело Тодда в месяцы его отсутствия. Он знает ее не так долго, но она вернула ему жизнь. Именно этим он ей обязан, подаренной жизнью, выражающейся в чувствах, делающих человека человеком – это не просто любовь, а жадность, похоть, желание… в общем, все их разрушительное изобилие. Даже нетерпение, с которым он ждет встречи, которое преследует его круглые сутки, для него дар. Даже ревность – дар. Он понимает, что она вправе предпочесть молодого любовника, и боится, что лишь немного времени – и она сама это поймет. Хоть это и причиняет боль, он, по крайней мере, снова живет.

Ревность – новое для Тодда чувство; раньше он уверенно чувствовал себя с женщинами. По мнению Джоди, эта уверенность обусловлена тем, что он был единственным ребенком до безумия обожавшей его матери, которая работала медсестрой на полставки, несмотря на финансовые затруднения, чтобы можно было больше времени проводить дома и заниматься сыном – она таким образом пыталась компенсировать недостатки его отца, пьяницы, который занимался сезонной работой. Еще в старших классах школы Тодд начал обеспечивать мать, научившись зарабатывать деньги и брать на себя ответственность, за что его очень хвалили – не только она сама, но и ее друзья, и учителя, и знакомые девчонки. Он нравится женщинам. Потому что умеет о них заботиться. Он заботится и о Наташе, но тут есть загвоздка. С ней Тодд замечает, что его тело стареет, жизненная сила угасает. Это никак не связано с тем, что она говорит или делает; а лишь с тем, что она молодая, страстная, ненасытная.

Они все еще разговаривают, когда снова заходит Стефани со стопкой чеков на подпись. Он до этого ходил по кабинету, а теперь останавливается возле окна. Она кладет чеки на стол и ждет. Тодд знает, что Стефани в курсе происходящего между ним и Наташей – та однажды зашла сюда, готовая съесть его заживо. Это Стефани так сказала. Какой ассистент позволяет себе говорить такое о боссе? А в последнее время она стала нарочно заходить в то время, когда они разговаривают по телефону, не оставляя ему никакого другого выбора, кроме как поскорее распрощаться, как, например, сейчас. В руке у нее ручка, и она резко тычет ею в его сторону, словно фехтовальщик шпагой.

Перед уходом он звонит Джоди, сказать, что к ужину не вернется. Он делает это лишь из вежливости; она знает, что сегодня у него встреча с Дином. Но Тодд предпочитает продемонстрировать, что думает о ней. Ему с ней повезло, и он этого не забывает. Джоди до сих пор потрясающе выглядит, стройная, темноволосая, и хотя она сама домоседка, понимает, что он не может все вечера проводить дома. А кому-то из его друзей ежедневно приходится являться домой к ужину. Некоторым даже не дозволяется выпить пива после работы. К счастью, друзей у Тодда множество – это почти все, с кем он когда-либо работал, – и многие из них холосты или разведены, так что ему почти всегда есть с кем посидеть в баре. Хотя, если уж так складывается, он не против провести вечер и в одиночестве.

С Дином Коваксом они дружат еще со старшей школы. Это самый старый друг Тодда, единственный, кто знал его отца. И когда Тодд называет старика козлом, он понимает, что имеется в виду. Дин ему как родной, все равно что брат. Но в то же время он отец Наташи, и это может обернуться трудностями. Но, может, и нет. Трудно предсказать, как Дин отреагирует, узнав о том, что творится. Естественно, он будет потрясен, но когда свыкнется с этой мыслью – кто знает? Может, они посмеются – Тодд назовет Дина «папой» или даже «папашей», тот пошлет его подальше. Десять к одному, что все в итоге будет нормально. По крайней мере, ему не самому предстоит признаться Дину. Наташа берет это на себя. Она скажет ему, когда придет время. Они так решили.

День теплый, жар и копоть поднимаются от асфальта, словно дым благовония. Тодд любит этот город до самого фундамента за одну его материальную форму, за его многотонные массивные сооружения, хотя еще больше Тодда привлекают его мощь и напор, религия его торговли, вывески «Продается», множащиеся, как грибы, постоянно возникающие новые возможности. Направляясь к своей частной стоянке, которая находится через три перекрестка, Тодд думает о том, как же ему повезло оказаться именно здесь и сейчас – в этом месте, в это время.

Он едет не к Джефферсон-парк, а сворачивает на Рузвельт-роуд на запад и останавливается у «Хоум Депо». Если сложить все время, проведенное им в этом магазине, получится несколько месяцев. Тодд большое внимание уделяет интерьерам, у него есть собственное мнение по поводу того, какой в квартире должен быть пол и свет. Ведь именно от сочетания деталей зависит успех или провал проекта. Клифф с радостью купит краску, плитку, ковры, арматуру со своей надбавкой в десять процентов, но он же не видит, как потенциальный покупатель разворачивается и уходит, потому что ему не подошел цвет или отделка – Клифф в любом случае получит свои деньги.

Тодд выходит из магазина без покупок и выезжает на скоростную дорогу, окна опущены, играет «Все равно»[2]. Он поет только в машине, когда не слышит сам себя благодаря шуму ветра и двигателя. Он знает все песни с этого альбома наизусть и горланит, набирая скорость. Альбом вышел двадцать лет назад, когда Тодд был юным наглецом, опьяненным собственными возможностями и обещаниями. Он познакомился с Джоди в том году, когда «Нирвана» вытеснила в хит-парадах Майкла Джексона, и теперь каждая их песня для него все равно что машина времени, переносящая его обратно, в грохочущую музыку его любви.

Впервые он увидел ее на Стейт-стрит, когда их столкнувшиеся машины перегородили обе полосы, идущие на восток, так что все движение встало, машины гудят, вокруг собралась толпа, льет дождь, ее мокрые волосы прилипли к лицу, майка тоже насквозь, так что вверх от пояса она все равно что голая. Несмотря на ее ослепительные груди – небольшие, но идеальной формы, соски под проливным дождем вздымались как пинакли, больше Тодда поразило то, как она держала себя, насколько была спокойна и невозмутима, полна королевского достоинства. Ни до ни после он не встречал женщину, хотя бы наполовину столь же царственную, как Джоди.

Прибыв на строительную площадку, он видит Клиффа в пыльной спецовке, с обвисшим ремнем для инструментов, он стоит и курит. Вообще Клифф крупный мужчина, разговаривает медленно, и когда он стоит, всегда кажется, что он пускает корни. Он ровесник Тодду, но его косматые седые усы добавляют ему лет десять. Когда подъезжает водопроводчик, они все втроем заходят в дом и осматривают квартиры. Разговор крутится вокруг труб, канализации и всякого прочего в том же духе – тема интересная, если вы Тодд Джереми Джилберт из «Ти-Джей-Джи Холдингз» и в кредитах по самые уши. Он купил буквально заброшенное строение, оставшихся жильцов ему пришлось выгнать, что его не особо порадовало, но теперь дом хоть начал на что-то походить. Они натыкаются на рабочих, выносящих старую проводку и ставящих новые перекладины, и надо сказать, что работа не кипит так живо, как хотелось бы Тодду. Хотя он работает с Клиффом уже почти двадцать лет, ему до сих пор приходится все контролировать. Издержек, выплачиваемых им ежедневно лишь для того, чтобы здание могло оставаться в его собственности и чтобы его не трогали банки и муниципалитет, хватило бы, чтобы целый год содержать какую-нибудь африканскую деревеньку.

Направляясь обратно в город, Тодд звонит Наташе с надеждой, что она согласится с ним пообедать, но она уже как раз ест сэндвич.

– Ты ешь сэндвич во время нашего разговора?

– Пока разворачиваю, скоро откушу кусочек.

– Отложи его на потом, сходим к Франческе.

– Не могу. Мне на занятия.

– А после работы встретимся?

– Я буду сидеть с детьми с четырех до семи.

– Я подъеду.

– Плохая идея.

– Позже я занят, ты же знаешь.

– Давай завтра пообедаем вместе.

– Это же значит, что я сегодня тебя не увижу.

– Разве не переживешь?

– Что у тебя за сэндвич?

– Ржаной хлеб с салями. В «Мэнниз» купила. С двойной горчицей.

– Ты сидишь?

– Я же сказала, на занятия иду.

– Прямо сейчас идешь?

– По Морган на север. Только что прошла библиотеку. И я опоздаю, если мы сейчас же не попрощаемся.

– Расскажи, в чем ты.

Наташа притворяется, будто недовольна, но Тодд знает, что ей это нравится. Такое тонкое внимание с учетом ее индивидуальности и эротический подтекст. Он воображает себе ее тугой рюкзак, как лямки обхватывают плечи, как ее идеальные зубы впиваются в мягкий хлеб с мясной прослойкой. Она уже на последнем курсе, весной получит степень бакалавра в области истории искусств. О работе Наташа еще не задумывалась; ей хотелось бы выйти замуж и завести семью. И по этому поводу она сказала ему, что из него бы получился прекрасный отец. Тодда очень вдохновляет подтекст этого заявления – что она не бросит его ради кого-нибудь помоложе, – но сам он не думает о будущем, лишь признается себе, что с Наташей у него не просто короткий роман, а нечто иное. Флинг[3] для него как спорт, форма отдыха, не мешающая привычной жизни, не сбивающая с курса. А эти отношения хаотичны, требовательны, вызывают привыкание и внушают опасения. Иногда Тодд клянется себе, что прекратит изменять, но вообще он сравнивает себя с утопающим, влюбившимся в силу течения.

Уехать на выходные было ее идеей. Наташа нашла пригородный пансион на Фокс-ривер, семнадцать акров леса, бассейн с подогревом, шеф-повар из Франции, сама забронировала номер и уговорила Тодда поехать. Там они смогут вернуться в постель после завтрака и вместе принять душ перед ужином. Смогут отправиться в лес и заняться любовью на залитой солнцем поляне. В отличие от привычных перекусов тайком они смогут удовлетворить свои аппетиты неспешно… и так далее, и тому подобное.

«Или ты предпочтешь остаться дома с Джоди?» – спросила Наташа.

Тодд предпочел бы, чтобы она Джоди в это не вмешивала. Их совместная жизнь не имеет к этому никакого касательства, это все равно что параллельная вселенная, где все всегда идет гладко и так будет продолжаться и впредь, это нечто безупречное, трогательно уходящее в прошлое и обещающее благоустроенное будущее. Однажды он допустил ошибку, сказав Наташе, что Джоди в постели все равно что холодная манная каша. Он не хотел принизить Джоди, скорее, подбодрить Наташу. Тодд мужчина щедрый, он легко принимает чужое несовершенство, особенно когда дело касается женщин. У него словно особый дар принимать все, как есть, и работать с этим. Принимать все в Джоди. Принимать все в Наташе.

Например, ему приходится мириться с тем, что у Джоди несколько научных степеней. Она не просто бакалавр, как Наташа, Джоди защитила еще и докторскую и пару магистерских. Тодду не мешает то, что она такая умная, но бесит, что ребята все время его подкалывают, будто Джоди выше его. Хотя он сам никогда не видел в этих степенях однозначной ценности. Образование – это залог некоторых возможностей – без него выше вероятность, что пойдешь работать в «Макдональдс». Но святой Грааль в Америке – деньги, а не диплом.

Наташа заходит пообедать в английский паб, превозмогая в себе желание взять пиво. Когда Тодд возвращается в офис, Стефани отдает ему прейскуранты, которые он просил найти, а также список людей, которым надо позвонить. Он разговаривает с ними, растянувшись на диване, а потом засыпает. В полпятого просыпается и отправляется в спортзал.

Тодд начал ходить туда недавно. Сначала – чтобы побороть депрессию, поскольку врач сказал, что в ходе интенсивных тренировок вырабатываются эндорфины, собственные анальгетики организма. Поначалу ничего подобного он не ощущал, да и проходить мимо бара по пути в спортзал было непросто, но после встречи с Наташей все изменилось. Теперь Тодд занимается с тренером, и с гирями, а не на тренажере, носит бинты на запястьях и спортивные майки.

После часа напряженной работы он чувствует прилив энергии и легкое возбуждение. Приняв душ, обматывает бедра полотенцем и звонит Наташе, хотя в раздевалке полно народу и нет никакой возможности для интимной беседы. По сути, приходится контролировать даже мысли, ведь он не хочет размахивать флагом своей страсти в комнате, полной голых мужиков.

Тодд выжидает, когда она трижды скажет «алло», и только потом здоровается.

– Ты что, извращенец? – спрашивает Наташа.

– Так и есть, – соглашается он.

– Ты же знаешь, что у меня определитель номера.

Тодд решает, что в следующий раз позвонит с автомата.

Поручив свой «Порш» лакею, он входит в фойе «Дрейк Хоутел». Дин Ковакс уже здесь, в баре. Этот винтажный ночной клуб с кожаными креслами цвета бургундского вина, сверкающим деревом и старосветской мужской изысканностью – все равно что второй дом, комфортный и соблазнительный. Сейчас он буквально ломится от желающих отдохнуть после работы, лирический шум голосов то нарастает, то стихает. Тодд пробирается к Дину, похлопывает его по спине и садится на свободный стул слева от него, тоже больше походящий на кресло.

– Привет, дружище, – говорит Дин, делая последний глоток бочкового пива. – Я тут начал без тебя.

– Ах ты старый подлец. На шаг впереди меня.

– Я всегда был на шаг впереди тебя, дружище, – он машет рукой бармену и показывает два пальца.

Дин набрал вес и теперь, с круглым лицом и двойным подбородком, стал походить на ребенка с пухлыми щечками. На нем легкий синий костюм, не требующая глажки рубашка, края которой расходятся на пузе, хотя не видно ничего более страшного, чем чистая белая майка. Галстук он снял и убрал в нагрудный карман пиджака. Последние двенадцать лет Дин руководит отделом сбыта компании, производящей пластмассу, и весьма доволен своей работой.

Бармен ставит перед ними две кружки пива. Тодд жадно делает большой глоток, потом вытирает пену с губ тыльной стороной ладони. Он так устал после тренировки, что хочется просто расслабиться, впитывая алкоголь и атмосферу бара. Дин – продавец по природе своей, так что Тодду достаточно лишь спросить о выручке, и его будет уже не остановить. «Когда мы виделись последний раз, у нас был спад», – друг заглатывает наживку и начинает рассуждать об удельном весе на рынке, конкурентоспособности, и Тодд может отдыхать, слушая вполуха. Ему было бы интереснее узнать о продукции и развитии компании – даже про пластмассу можно сказать много любопытного, – но Дина вдохновляют цели, квоты, доходы и перспективы.

Тодд с Дином видятся два-три раза в год. Встречи всегда назначает Дин, Тодд и сам мог бы это делать, но Дин уже взял инициативу на себя. Сейчас они живут в разных мирах, но прошлое связало их накрепко. Они выросли на юго-западе Эшбурна, вместе учились в «Боуган-хай», играли в хоккей, накуривались, вместе потеряли девственность. Последнее произошло на двойном свидании в фургончике родителей Дина. После одной-двух кружек у него непременно всплывает эта тема. Для Дина большое значение имеет их опыт одновременного семяизвержения, тот факт, что он слышал, как Тодд прошел обряд мужской инициации, и что был рядом, когда это случилось и с ним самим. Тодд тоже это ценит, но ему не хотелось бы, чтобы об этом узнали все посетители бара. Поэтому пока дело до этого не дошло, он просит меню, чтобы отвлечь Дина заказом ужина.

После бургеров они переходят с пива на крепкий алкоголь, и тут Дин принимается за воскрешение своей жены, умершей десять лет назад.

– И не вздумай говорить, что это была не лучшая женщина, о которой только может мечтать мужчина, – говорит Дин. – Такая встречается раз в жизни. – Чтобы подчеркнуть важность сказанного, он распрямляет спину и начинает невпопад качать головой, как шарнирная кукла. – Всего раз, – повторяет он, принимаясь постукивать по столу костяшками пальцев. – Да и то если повезет.

– Она была хорошей женщиной.

– Черт, да она была богиней, – отвечает Дин, – я, блин, ее боготворил. И ты это знаешь.

Дин ждет от друга подтверждения своих слов, и Тодд соглашается. Он не видит противоречия между нынешними сентиментальными чувствами Дина и тем фактом, что он постоянно изменял жене, пока она была жива.

– Она знала, как сильно ты ее любил. Это все знали.

– Точно. Я боготворил эту женщину. И до сих пор боготворю. Так и есть, иначе я бы снова женился, а я не женюсь.

За последние годы Дин встречался со множеством женщин, но ни одна из них не оказалась столь же хороша, как его безупречная умершая жена, ни у одной не было шансов занять ее место. И Дина такое положение вещей вполне устраивает, ему нравится эта игра – гоняться за ними, завоевывать, нравится ощущение власти, когда она, наконец, проявит к нему интерес, а он будет держать ее на расстоянии.

Дин все пьет, и его сентиментальность обращается агрессивностью. Посетители уже подразошлись, рев голосов сменился легким гулом, Дин осматривается. Он крутится на своем стуле, вытягивает шею, потом выискивает молоденькую девушку, примерно ровесницу собственной дочери, с короткими черными волосами и пунцовыми губами, и начинает громкий монолог, лишь якобы обращаясь к Тодду, повествуя о том, что ему хотелось бы с ней сделать, и о том, что она бы сделала с ним. Девушка находится на приличном расстоянии, она сама увлечена беседой и даже не знает, что Дин что-то о ней говорит, но многие другие, кто сидит поближе к нему, слышат и оборачиваются.

А Тодд уже погрузился в собственные мысли. Его мягкое самоощущение – его аура, его щедрость – росло и ширилось, и теперь, как он понял, занимает почти весь зал. Он в своем великодушии никого не судит и не отвергает, ни Дина, ни его врагов, которых тот сейчас старательно себе наживает. Пузырь благостного расположения Тодда включает всех людей. Таким он становится, когда выпьет. Пьяный Тодд молча ведет жизнь священника, отпускающего грехи всему человечеству.

Дин утрачивает интерес к девушке с ярко накрашенными губами и переключается на женщину, сидящую за барной стойкой справа от него. Она ближе к нему по возрасту, тоже с лишним весом, и его помраченный и пропитанный алкоголем мозг решает, что она вполне может им заинтересоваться. Дин не замечает того факта, что женщина занята разговором со своим спутником, который сидит по другую сторону от нее. Дин подносит лицо к ее левой груди и делает лижущие движения языком. Женщина уже давно обратила на него внимание и отодвинулась. Теперь же она смотрит на Дина с отвращением и посылает в жопу. Уловив слово «жопа», Дин делает ей встречное предложение, и на этом месте она с ее спутником – симпатичным мужчиной в дизайнерских очках – встают и меняются местами. Мужчина, ставший препятствием между Дином и женщиной, на которую он нацелился, не сказал ему ни слова, но Дину в принципе не понравилось его появление, и он пихает его в ребра.

– Слышь, приятель, – начинает он, – я лишь воспользовался своими правами представителя мужского пола.

– Иди пользуйся ими где-нибудь еще, – отвечает мужчина.

Дин поворачивается к Тодду.

– Я лишь воспользовался своими правами представителя мужского пола. Мы же в свободном мире живем, нет?

Тодд со школы привык к склочности друга. Когда Дин уже совсем откровенно нарывается на драку, он, бывает, выводит его из заведения, но сейчас его выпады кажутся Тодду безобидными.

– Постарайся не устраивать проблем, – это все, что он на это отвечает.

– Да она все равно кобыла, я получше найду, – громко заявляет он.

Тодд смеется.

– Верный подход, дружище.

И Дин начинает ржать, явно довольный собой.

Такое с ним бывает, только когда выпьет. Дин из тех, у кого от алкоголя развязывается язык. С виду так и не скажешь, но он человек чувствительный, легко может расплакаться, любит маленьких детей. После школы Дин пошел во флот, но оказался недостаточно мужественным для такой жизни и ушел, не получив никакого звания. После этого он занялся торговлей. В целом надо сказать, что характер у него легкий. Да, он, бывает, разозлится, но для этого его надо сильно довести. Так что главное – как именно он обо всем узнает, а это кажется Тодду непредсказуемым. Ему остается лишь надеяться, что Наташа предварительно подготовит почву.

Уже в районе полуночи Тодд возвращается в машину, звонит по одному из записанных в секретном месте номеров и после непродолжительной беседы направляется в «Четыре времени года», совсем неподалеку. Сегодня он встречается с одной из прирученных девушек – они у него все довольно солидные, не стыдно привести в пятизвездочный отель, и все мгновенно соглашаются на встречу, когда просит столь щедрый мужчина. Как раз в такие ночи, когда он не видел Наташу и слишком уж полон сил и благости, чтобы просто так вернуться домой, Тодд любит воспользоваться роскошью, предлагаемой этим городом.

3. Она

Утром пятницы у Джоди еще нет планов на выходные. Ей кажется странным, что она не продумала все вперед. В течение недели ее привычную уверенность сменили сомнения, нерешительность и наивная надежда, что Тодд передумает и никуда не поедет. Но теперь надежда умерла. Накануне вечером он собрал сумку и уже с утра взял ее с собой на работу, так как решил ехать за город прямо с работы.

Джоди берет телефон и подходит к окну, смотрит на пейзаж. День выдался солнечным, белая водная гладь отражает свет и слепит. Солнце иглами пронзает глаза, колет чувствительную кожу лица и шеи. Она чувствует себя плохо, чересчур открытой, как попавшая на дневной свет летучая мышь, но она все же не отходит, стоит, просматривая список друзей в телефоне.

Сначала она звонит Корин, потом Джун, потом Элен, оставляя каждой из них одно и то же сообщение: «Какие у тебя планы на эти выходные? Если есть возможность поужинать вместе, перезвони. Например, сегодня. Или завтра. Можно и пообедать. Я бы с радостью с тобой повидалась. Звони». Потом она отворачивается от окна, проходит по комнате, проверяет, не запылился ли сервант, проводя пальцем по его полированной деревянной поверхности. Потом звонит Ширли, тоже оставляя сообщение. Это бывшая душевнобольная. Джоди познакомилась с ней во время практических занятий, и ее привлекли ум и сумасбродство Ширли, поэтессы, удостоившейся нескольких наград.

Тщательное планирование имеет свои достоинства. В идеале жизнь идет размеренно, все события и встречи расставлены по местам на несколько недель, если не месяцев, вперед. Ей редко приходится договариваться о чем-то в самую последнюю минуту, и дается это с трудом. В подобных случаях Джоди чувствует себя так, словно ей приходится умолять о встрече. Это все равно, что выйти на улицу и побираться там. Можно еще табличку на шею повесить. «Брошенная женщина ищет, с кем поужинать. В отчаянии, так что не слишком разборчива». Она особо не надеется, что Корин, Джун, Элен или Ширли свободны и смогут с ней встретиться. У Корин и Элен дети, Джун много путешествует, а Ширли… ну, она вообще не всегда реагирует на сообщения. Но Джоди не может обзванивать всех бесконечно.

Только позже – не получив ни от кого ответа – она решает позвонить и Элисон, хотя тут вообще мало шансов на то, что она подойдет к телефону или хотя бы прослушает сообщение раньше следующей недели. Джоди изначально уверена, что звонить Элисон – дохлый номер, и, услышав ее голос, она поначалу думает, что ошиблась номером.

– Ты чудом меня поймала, – говорит подруга. – Я должна быть на работе, но сегодня как раз один из тех дней… Такая череда неудач, не буду рассказывать, все равно не поверишь. Когда я позвонила Джей-Би, сказать, что опоздаю, казалось, что небеса на землю обрушились. Это бред, потому что мы только в пять начинаем. Мужики совсем как дети. Выпендриваются, чтобы хоть как-то собственную значимость ощутить. Хорошо, что реальная власть у женщин, да? Ну вот, в выходные у меня двойные смены, а в понедельник я свободна. Может, пообедаем?

Обед в понедельник не решает насущную проблему Джоди, но она с радостью заносит его в ежедневник. Элисон – еще одна из ее странноватых подружек, не из колледжа или круга коллег, а такой же аутсайдер, как Ширли. Они познакомились на кулинарных курсах, на тех, где Джоди научилась чистить кальмаров и делать креветки-бабочки. Элисон готовить не умеет, но в тот момент у нее был такой период, что она решила попробовать. Джоди толком не знает, чем Элисон занимается, но предполагает, что в ее обязанности входит интимное общение с клиентами – хотя Элисон из «обслуживающего персонала», а не из «девушек». Она наверняка получает хорошие чаевые как официантка, но, скорее всего, этим не ограничивается – судя по тому, какие рестораны она выбирает и какое вино заказывает. Все это винтаж, который даже Джоди кажется дороговатым.

На следующий день, в субботу, клиентов у нее нет. Джоди заснула на рассвете после бессонной ночи и пролежала в постели дольше обычного. Теперь она возится с завтраком и газетой. Непонятно, почему она чувствует себя не пришей собаке хвост. Тодда обычно весь день нет дома, даже по субботам – с утра он на объекте, потом идет к парикмахеру, потом отвозит машину в мойку. Воскресенье же – другое дело, по воскресеньям они обычно не спеша съедают бранч, а потом долго гуляют с собакой по берегу, чего Джоди ждет всю неделю. Но завтра придется обойтись без этого.

В надежде, что кто-нибудь из подруг все же перезвонит, она включает телевизор и листает каналы, пока не натыкается на повтор «Сайнфелда»[4]. Она эту серию уже видела, но совершенно забыла. В последнее время у нее и с фильмами так же. Проходит год-другой, и у нее все равно что амнезия. На основании этого Джоди подозревает, что если бы ей пришлось заново проживать всю свою жизнь – все те же самые события в той же последовательности, – почти все они были бы для нее неожиданностью. Когда серия заканчивается и она видит финальную сцену как в первый раз, на Джоди обрушивается ощущение потери и сожаления.

Она пытается спастись от этого чувства в ванной, в ритуале погружения в обжигающую воду по самую шею. Она лежит в облаке пара, словно в горячем коконе, что, как и ощущение невесомости и тяжести (тело подвешено, но вода все равно давит на него), обычно тонизирует настолько хорошо, что может разогнать различные болезни. Пролежав в воде, пока кожа на кончиках пальцев не сморщилась и не побелела, Джоди тем не менее встает в паршивом настроении, чувствуя себя брошенной и уставшей. Она засыпает на диване и час спустя просыпается, продрогнув в мокром халате.

Она дезориентирована, в голове крутятся обрывки сна. Тогда Джоди одевается, пристегивает к ошейнику собаки поводок и идет к озеру, присоединяясь к толпе решивших отдохнуть на его берегу. Вода переливается в лучах полуденного солнца, гуляющих много – люди вышли насладиться теплом, побегать, покататься на великах и роликах, кто-то просто прогуливается – в основном парами или семьями. Они все загорелые, в чистом воздухе их голоса просто звенят. Фрейд легко бежит рядом, радостно махая хвостом детишкам, спрашивающим разрешения его погладить. Пройдя по газону, она выходит на песчаную полосу возле воды, бросает палку в озеро и наблюдает, как пес бросается за ней вплавь. Хотя бы он радуется. Фрейд быстро ко всему приспосабливается, его легко отвлечь, обрадовать. Он заметил, что Тодд не ночевал дома, но сейчас он плывет, задрав нос и окунув в воду уши, и вообще уже не думает об этом.

Вернувшись домой, она глотает «Эдвил»[5] и прослушивает автоответчик. Элен перезванивала, предложила пообедать как-нибудь на следующей неделе. Джоди надевает спортивные штаны, задергивает шторы в спальне и забирается в так и не заправленную кровать с книжкой – романом о трех поколениях женщин с такими проблемами, как жестокие мужья, неблагодарные дети, а также социальные и культурные лишения, свойственные жизни в небольшой деревушке. Ужасы их жизни отвлекают ее на какое-то время, но когда книга заканчивается, возвращение в реальность оказывается неприятным. Небо за окном стало плоского серого цвета, комната погрузилась в тень, температура упала. Уже ясно, что больше никто не перезвонит; подруги уже наверняка определились, с кем будут ужинать, их вечер уже идет полным ходом. Джоди раздевается, бросает одежду и вместо этого надевает джинсы с фланелевой рубашкой, словно смирившись, что вечер придется провести дома.

Она находит в холодильнике половину шарлотки и начинает есть прямо из той же тарелки, сначала выковыривая яблоки ложкой, потом руками берет корочку. Тодд тоже не позвонит. Не проверит, как она, не скажет, что скучает. Ей это откуда-то известно наверняка, и с этим знанием приходит ощущение некой непреодолимости, словно знаешь, что птицы обязательно улетят перед бурей. Двадцать лет назад между ними вспыхнула страсть, их любовь была похожа на ракету, вышедшую на орбиту. В последнее время сила ее инерции стала угасать, и Джоди все никак не может примириться с этим ужасным фактом. Ей зачастую кажется, что прожитые годы сложились гармошкой, сжавшись, сделав далекие воспоминания ближе.

На втором свидании они ходили смотреть «Жестокую игру»[6], после чего еще какое-то время стояли около кинотеатра, обсуждали фильм, шаркали ногами, подтрунивали друг над другом, смеялись. Второе свидание – это совершенно отдельная территория, энергетическое поле со своими собственными законами и условиями. К третьему свиданию что-то уже становится понятным, первое же – явный эксперимент с неизвестностью. А второе свидание, как раз между ними, скорее похоже на минное поле, по которому идешь на ощупь, испытание, полное больших надежд и дикого скептицизма. Второе свидание – это обоюдное и откровенное признание интереса друг к другу, с учетом того, что в любой момент все еще можешь получить по носу и что ничего друг о друге непонятно, одни лишь предположения. Второе свидание – это море неопределенности, в котором либо выплывешь, либо потонешь.

Это был нетеплый вечер; весна только началась. Тем не менее, люди уже смотрели на прогноз погоды с оптимизмом и не кутались так, как следовало бы. Джоди с Тоддом не были исключением – она в джемпере, он в толстовке – так что они пошли куда глаза глядят, без особой цели, просто решив, что надо заскочить куда-нибудь поесть, и вскоре они шагали уже по инерции, вперед и вперед, как под гипнозом, выйти из которого у них не хватало сил. По Мичиган-авеню на юг, зашли в парк, вышли из парка, потом развернулись и пошли обратно через Луп. Они не взялись ни за руки, ни под руки, но сразу же приступили к делу, к неотъемлемому пункту второго свидания – начали делиться маленькими секретами о себе.

– Я в детстве был толстый, – признался он на мосту.

– Наверное, не очень, – Джоди просто не могла себе этого представить.

– Меня в школе обзывали Пузаном.

– Ого. И долго ты был таким? – наверняка не очень.

– Да лет до двенадцати-тринадцати. Как раз тогда я начал тачки угонять.

– Ты угонял машины?

– Наверное, зря я это сказал.

– Но ты же их не воровал.

– В каком смысле?

– Ну, съездил, куда нужно, поставил на место.

– Вообще-то, нет.

– Но ты же, ну, не разбирал их и не продавал на запчасти.

– Нет, это точно нет. Я просто врубал музыку и катался. Друзей возил, девчонок. Делал вид, что я богатый ублюдок, у которого все есть.

– А ты когда-нибудь попадался?

– Ни разу. Я везунчик, наверное.

Джоди его себе таким вообще не могла представить. Было в нем нечто такое, как сказать… на ум пришло слово «величественное»… из-за чего невозможно было принять столь неожиданный образ его юности. Пришлось немного подкорректировать восприятие.

– Когда я была маленькой, – рассказывала она, – мои родители, бывало, не разговаривали друг с другом. Однажды это затянулось на целый год.

– Как такое вообще возможно?

– Ну, вообще они разговаривали. Но не друг с другом. А так, словно рядом никого нет или есть только мы, дети, а потом началось: «Джоди, передай отцу, что ему надо бы постричься». А он, естественно, в той же комнате и все слышит.

– И ты передавала?

– Хоть это и глупо, но в большинстве случаев – да, я повторяла ее слова. Наверное, была слишком мала и не понимала, что можно в это просто не лезть.

– Похоже, они сильно друг друга ненавидели.

– Иногда казалось, что так. Но временами все шло просто отлично.

– У моих хотя бы всегда было одно и то же, – сказал Тодд. – Он на нее наезжал, она зажималась. Всегда так.

– Неожиданно, – Джоди сильно удивилась и полезла в сумочку за бальзамом для губ, еще раз откорректировав в голове его образ. – Тебя он тоже обижал?

– Не особо. Меня, как правило, просто игнорировал.

– А чем твой отец занимался?

– Работал в парке. По сезону. А зимой почти все время сидел дома. В подвале. У него там было кресло и заначка. Мы слышали, как он там бормочет, знали, что к ужину он будет уже пьяный, и ходили на цыпочках, молясь, что он там заснет и сегодня уже не выйдет.

– Похоже, нелегко тебе пришлось, – говорит Джоди, и его образ еще больше меняется.

– Это было давно. Он умер. Их обоих уже нет, – Тодд остановился, чтобы завязать шнурок, в такой холод спина гнулась плохо.

– В моей семье, наверное, самым неприятным было притворство, – продолжила она. – Ну, то есть большую часть времени все шло хорошо, но даже когда начинались какие-то разногласия, отец все равно ходил на работу, мама готовила ужин, мы вместе садились за стол, они расспрашивали нас, детей, о том, что было в школе, а потом ложились в одну постель. Но все молчали. Делали вид, что ничего не происходит.

– А из-за чего они ссорились?

– Ой, ну, как обычно. Моногамия ему не давалась.

– Моногамия вообще не для мужчин. Или мужчины не для нее. Как ни поверни. И то верно, и другое.

– Думаешь?

– Знаю.

– У твоих то же самое было?

– У моего старика была одна любовь всей его жизни – виски.

– Тогда почему ты делаешь такие заявления насчет моногамии?

– Все мужчины рано или поздно изменяют, так или иначе. Мой отец изменял с бутылкой.

Вспоминая этот давний разговор, Джоди думает, что следовало обратить на него больше внимания, задуматься. Но тревожный звоночек в ее голове тогда почему-то не прозвонил.

Они шли на север по Ла Салле, мимо Торговой палаты, мимо банков, магазинов, мэрии. Из-за точечной перспективы, созданной вздымающимися по обе стороны улицы, словно утесы, офисными зданиями, и узкой полоской неба, указывающей вперед, как магнитная стрелка, все время казалось, что они идут по туннелю. Тодд рассказал, как умирал отец, как мать самоотверженно ухаживала за ним. Старик выбрался из своей подвальной берлоги и потихоньку угасал, лежа на диване. Поскольку он уже был при смерти, мать разрешала ему пить.

– Он весь пожелтел, от него разило перегаром и мочой, – рассказывал Тодд. – Руки тряслись, опорожнение он уже не мог контролировать. Когда его вынесли из дома, я сразу же выкинул диван.

– Твоя мать, похоже, святая.

– Лучше бы ушла от него пораньше.

– А почему она этого не сделала?

– Какая-нибудь извращенная преданность? Кто знает? Чужой брак – потемки.

– Понимаю. Как бы все ни выглядело со стороны, его узы бывают просто нерушимы.

– Наверное, твой отец – врач, профессор или еще какой-то важный человек, – предположил Тодд.

– Не совсем. Сейчас он уже на пенсии, а работал фармацевтом. У нас была аптека на углу Парк-стрит и Мейн-стрит. Я тоже помогала там после школы. Там вообще вся семья работала. Ну, то есть я и братья. Мама – нет.

– Почему?

– Наверное, ей и по дому дел хватало. Не знаю. Может, потому, что в жизни разочаровалась. Она училась петь, но дальше церковного хора не ушла. А мечтала солировать в мюзиклах на Бродвее. Знала все песни и пела их дома. Она у меня слегка сумасбродная. Мечтательная, скажем так.

– Девушка должна же быть похожа как раз на мать.

– Так говорят. Но я, по-моему, скорее в папу.

– А кто из них водить не умеет?

Позднее Джоди разработала теорию, почему они так долго гуляли на холоде, но теперь уже не в состоянии ее вспомнить, лишь то, что она была как-то связана с терпением и сближением. Но она точно знает, что к тому времени, когда они, наконец, зашли куда-то поесть и грели руки о чашки с кофе, ожидая ужина, у нее уже возникло чувство, что все стало проще, что преграды пали. И что к полуночи они вернутся в особняк в Бактауне, зажгут свечи и расстелют спальник.

4. Он

Тодд довозит Наташу до двери и едет домой. Душно – солнце палит нещадно, а нет ни ветерка, временно вернулось лето. В его «Порше» полно мусора – мятые салфетки, обертки, пустые коробки – улики, скопившиеся за обратную дорогу. К тому же, он не выспался, в голове мутно, от кожи и одежды пахнет ею, спертый воздух пропитан пьянящим ароматом ее тела и духов, лосьона и геля для волос. Он все еще чувствует ее телом, но уже с ужасом считает часы до следующей встречи. После такого длительного и непрерывного общения с Наташей химия его мозга поменялась полностью, и после расставания нервные клетки рассылают болезненные импульсы.

Тодд с неохотой думает о предстоящем испытании – вечере, который придется провести дома с Джоди. Сначала ужин с размеренной беседой и легким алкоголем, потом ритуал выключения света перед тем, как лечь в постель в свежевыстиранной пижаме. И когда его домашняя жизнь стала похожа на епитимью? Поворотного момента, дня, когда он утратил вкус к комфорту, который Джоди так ловко организует, вспомнить не удается.

Но дома его настроение меняется. Его приветствуют с такой бурной энергией и страстной любовью, что Тодд начинает смеяться. Как можно было забыть про пса? Тут прохладно, стоит нежный аромат многочисленных роз, расставленных то здесь то там по вазам. В кухне – открытая бутылка вина, на ощупь прохладная, а рядом – тарелка с крекерами и копчеными устрицами. Такой соблазн становится для него откровением.

Джоди пока не видно, но балконная дверь открыта. Тодд раздевается и идет в душ, поворачивает краны на полную, и струи воды бьют по коже, создавая приятное ощущение онемения и смывая уже пресытившие запахи выходных. Он вытирается, надевает чистые хаки с рубашкой, лакомится устрицами и наливает бокал вина.

Джоди лежит на балконе в шезлонге полуголая, эластичные бикини восхитительного малинового цвета обтягивают округлые бедра и косточки. Ноги словно длинная галочка, притягивающая взгляд к промежности, потом он следует выше, к грудной клетке. Выставленные напоказ небольшие груди в лежачем положении кажутся вообще плоскими, даже соски в такую жару не выступают, они похожи на счастливые серебряные доллары. Тодд знает, что Джоди загорает редко, потому что загар к ней не пристает. Сейчас ее кожа стала слегка розовой, позднее начнет чесаться, но хуже уже не будет – солнце сместилось влево и сейчас балкон в тени.

– Значит, не послышалось, что ты пришел, – говорит она, приподнимая солнцезащитные очки и глядя на него с прищуром.

Есть в ней некая бережливость – что касается тела, эмоций, – которая всегда привлекала Тодда. Хладнокровие редко ее покидает; эта женщина оказывается наверху в любой ситуации. И даже после стольких лет совместной жизни Тодду кажется, что он едва ее знает, не в состоянии понять, что же прячется под верхним слоем. Если говорить о воздействии на него, Джоди безупречный виртуоз, искусный игрок, в то время как Наташа проникает непосредственно в примитивный отдел его мозга. Если Джоди сверху, то Наташа снизу. Если Джоди – это мягкая эскалация, то Наташа – падение с десятого этажа.

Когда они с Наташей приехали в гостиницу, хозяин не скрыл своего неодобрения. Он попросил их повторить фамилии, мрачно посмотрел в журнал и, покачав головой, произнес: «Вы заказали номер для новобрачных», – словно настаивая на том, чтобы они передумали. «С большой двуспальной кроватью и джакузи», – подтвердила Наташа. И он все выходные смотрел на них так сурово, словно Тодд делал это с собственной дочерью. Когда они с Наташей вышли из номера в полдень субботы и отправились в столовую обедать, Тодд чувствовал себя как голый извращенец, соблазнивший двенадцатилетнюю девочку.

В тот же день после прогулки по лесу им было очень жарко и хотелось пить, так что они пошли в общую гостиную – просторную комнату с бамбуковыми жалюзи и деревенской мебелью из клена, пузатый бармен принял заказ и подмигнул Тодду, ставя перед Наташей «Манхеттен», словно намекая на языке нахальных самцов: «Если ее как следует напоить, возможно, повезет даже такому старикану, как ты» или «Я сделал покрепче, без этого ты вряд ли справишься» или «А нельзя ли и мне там пристроиться, когда ты закончишь?»

Тодд был склонен думать, что виновата во всем Наташа, выставившая свое тело напоказ: крепкие груди на якоре, как бы подмигивающее колечко в пупке, спадающие с плеч волосы, да и вся ее поза – поясница выгнута, как у Нади Команечи[7] на бревне.

Она крутилась на стуле, продевая пальцы в его ремень, тыкаясь в него носом, как новорожденный теленок. «Если мы собираемся жениться в июне, как ты обещал, надо начинать планировать свадьбу, – сказала она. – И найти, где будем жить». Потянув за ремень, Наташа поднесла губы к его уху и добавила, что после того, как они провели вместе ночь – целую ночь на гигантской кровати в номере для новобрачных, – все изменилось, пути обратно нет. Она сказала, что они пересекли определенную черту, так что теперь уже прятаться и любить друг друга украдкой негоже.

Он пообещал жениться на ней в июне? Тодд что-то не помнит такого. Он положил конец этому разговору, сказав, что прежде, чем строить планы, ему нужно поговорить с адвокатом.

Джоди встает и протискивается мимо него в квартиру. Тодда обдает аромат теплой плоти и масла для загара, он смотрит, как она удаляется в ванную. Тело у нее миниатюрное, легкое, она сильно не похожа на широкоплечую Наташу с крутыми изгибами. Джоди возвращается в коротком шелковом халатике, завязанном на талии. Когда она садится, полы расходятся, обнажая бедра и бугорки грудей.

– Как прошло? – интересуется она.

– Я рад, что снова дома, – уклончиво отвечает Тодд. – А ты чем занималась?

– Да почти ничем. Рыбу-то поймал?

При упоминании рыбы глаза ее весело сверкают. Если она все знает или предполагает, она его хотя бы не накажет.

– К сожалению, не могу похвастаться, что теперь у нас морозилка забита щукой, – отвечает он. – Но, если хочешь, свожу тебя куда-нибудь поужинать.

Они отправляются в «Спьяджа» и старательно поедают три вкуснейших блюда, запивая крепким амароне. Он надел смокинг, она – короткое платье с открытыми плечами и двойную нитку жемчуга. Ночью они впервые за этот месяц занимаются любовью.

Следующий день начинается с ряда неудач. Во-первых, утром, приехав на работу, как обычно, рано, Тодд обнаруживает, что пропал один из его ключей – от парадной двери. Он ругается, стоя на тротуаре с мобильником в руке – до швейцара дозвониться не удается. Тодд не понимает, как такое могло произойти; ключ сам по себе со стального кольца соскочить не может. Он все-таки возвращается в машину, ищет на сиденьях, на полу, потом звонит Джоди, будит ее, просит посмотреть, не найдется ли ключ дома. Потом просто ждет перед входом, думая, что рано или поздно кто-нибудь придет, и можно будет войти. Но еще рано, так что вскоре Тодд сдается и идет завтракать.

Швейцар, по идее, работает с восьми. Без пяти восемь он возвращается к двери со стаканчиком кофе, но швейцар появляется лишь через двенадцать минут. Терпение у Тодда уже окончательно кончилось, так что всю злобу, скопившуюся за полтора часа ожидания, он вымещает на нем. Этот тихий и в целом надежный человек, проработавший здесь несколько лет, немедленно увольняется и уходит, не отдав ключей. Проходит еще несколько минут, девятнадцать, если быть точным, прежде чем приходит еще один арендатор, который и впускает Тодда. Он врывается в комнатушку швейцара и берет запасной ключ, и тут приходит сообщение от Стефани, которая говорит, что у нее заболел ребенок и на работу она сегодня не придет. Так что остаток утра ему приходится потратить на то, чем должна была заниматься она, и когда в обед звонит Наташа, чтобы спросить, поговорил ли он с адвокатом, Тодд отвечает, что не все в этом мире идет по ее прихоти.

Для него в новинку обида Наташи и то, что она делается плаксивой, дуется, пытается отстраниться. Тодда это утомляет. Джоди так себя не ведет. А с Наташей что? Ему хочется спросить об этом, но он благоразумно держит язык за зубами, и, хотя времени ни на что не хватает, он уговаривает ее пообедать вместе.

Когда Тодд появляется в «Маленькой Италии» Франчески – где они обедают регулярно, потому что этот ресторан находится недалеко от университета, – Наташа сидит у колонны, изучает меню. Он усаживается напротив, но она его как будто не замечает, все смотрит в меню, хотя уже, наверное, знает его наизусть. Почему бы ей не перестать вести себя как ребенок и не поговорить с ним? Пусть поругается и забудет. С другой стороны, Наташа проявила щедрость, согласившись прийти после того, как он с ней разговаривал. Тодд аккуратно извлекает меню из ее рук и откладывает в сторону.

– Прости, – говорит он, – давай не будем ссориться.

По ее виду – она не улыбается, смотрит с опасением – Тодд понимает, что Наташа собирается с ним порвать. Но виной всему такая мелочь! Наверняка дело в чем-то еще. Несомненно. Есть что-то еще, то, чего он всегда боялся. Это, наконец, случилось, да и как могло быть иначе, ведь ее в университете ежедневно окружают толпы молодых претендентов. Тодд никогда и не верил, что она останется с ним навсегда, что бы она ни говорила. Весь этот разговор о свадьбе был просто игрой, она лишь примерялась. Наташа ведь такая. Ей нравится строить предположения, просто чтобы посмотреть, что будет. Да почему бы и нет? У нее вся жизнь впереди, и надо понять, чем она будет заниматься и с кем. А у него уже больше чем полпути пройдено. Сорок шесть. Уже пожилой. Еще пара лет, и виагру придется пить. Соперник вдвое моложе ему не по зубам. Придется примириться с этим фактом и отпустить ее.

– Я не могу тебя отпустить, – говорит Тодд. – Я тебя люблю.

У Наташи глаза на лоб лезут, она хихикает.

– Не будь дурачком, – говорит она.

– Ты разве не хотела со мной порвать?

– Нет. Хотя ты заслужил.

Появляется официант, она заказывает сэндвич с фрикадельками, Тодд просит то же самое, хотя аппетита у него нет. Затем он нарушает собственное правило и заказывает к обеду пиво. Наташа его не бросает, он должен бы испытать облегчение, но все-таки тут что-то не так.

– Что такое? – спрашивает Тодд.

Пропустив мимо ушей этот вопрос, Наташа начинает говорить об учебе: о лекции, что была в девять часов, как был одет преподаватель, что он сказал о последователях фовизма[8]. Ну, она хотя бы теперь с ним разговаривает. Но когда приносят еду, Наташа впивается в сэндвич и снова смолкает. Он принимается рассказывать, как прошло утро, о череде своих злоключений, начавшихся с потери ключа. Тодд пытается ее развеселить, рассмешить, но она думает о чем-то другом. Выпив пиво, он заказывает еще одно. И только доев все до последней крошки, когда перед ней остается лишь чашка чая, Наташа ставит его перед фактом. И это как обухом по голове.

– Как такое могло случиться? – вопит Тодд. – Я думал, ты пьешь таблетки.

Наташа шикает. Она побледнела и как будто смущена.

– Я думала, ты хочешь детей.

– Конечно, хочу! – орет он.

Конечно же, он хочет детей, хотя, наверное, «дети» – неподходящее определение для его желания. Наташа хочет «детей», подразумевая под этим несчастных беспомощных созданий, которым постоянно нужно ее внимание и которые взамен дают чувство родства и связи с чем-то большим. А он хочет другого. Ему нужны потомки, наследники, или хотя бы один, желательно сын, у которого будет его ДНК, новый он, который займет его место, когда его самого не станет. В молодости Тодд этому большого значения не придавал, да так бы и не задумался на эту тему, если бы не проснулся однажды утром со страстным желанием иметь потомство. Оно поселилось в нем, словно вирус, и потом, когда он познакомился с Наташей, мутировало в безудержное и никогда не покидающее устремление. Тодду стало казаться, что его жизнь на данный момент – пустырь. И именно поэтому он неустанно ее добивался. Ее любовь к нему означала, что еще не слишком поздно.

– Конечно, я хочу детей, – повторяет он. – Но не так.

– Как так?

– Вот так. Чтобы ты вываливала на меня такие новости за обедом.

– А когда мне надо было на тебя это вывалить?

– Мы эту тему даже не обсуждали.

– Обсуждали. Ты хотел детей.

– Это к делу не относится.

Тодд снова перешел на крик, и теперь по ее лицу он понимает, что теряет ее. Наташа встает, берет рюкзак со спинки стула, уходит. Тодд хватает бумажник, кладет под тарелку несколько банкнот и поспешно выходит за ней, испугавшись, что она уже убежала, но Наташа спокойно стоит неподалеку.

– Мне надо на занятия, – говорит она.

Тодд обнимает ее за плечи, и так они идут по Лумис-стрит к Гаррисон.

– Могу сделать аборт, – предлагает Наташа.

– Можешь сделать?

– Если ты этого хочешь.

Эти слова для него как луч света, надежды, и паника немного отступает. Тодд останавливается и разворачивает Наташу лицом к себе.

– Какой срок? – спрашивает он. – В смысле, можно еще сделать?

Она смотрит на него с такой яростной ненавистью, что он в буквальном смысле отскакивает.

– Ты же сама об этом сказала.

Они продолжают препираться, и Тодд даже забывает выяснить, как это вообще произошло. Ему и в голову не приходит, что Наташа могла сделать это нарочно. Он по природе своей не подозрительный и не мстительный, так что, ни в чем ее не обвиняя, Тодд переходит к попыткам решить задачу, точно так же, как он разбирался бы с текущей трубой или серьезным долгом. «Не переживай… мы все уладим… все будет хорошо», – говорит он, но эти слова не находят отклика.

– Ты все еще говоришь об этом так, будто это проблема, – отвечает Наташа.

– Ладно, ладно. Но мне уже не двадцать один год. С учетом моего прошлого все не так просто. И вообще я в данный момент не свободен.

– И чья в том вина? Ты должен был рассказать ей все уже давно.

Тодд не понимает, правда ли это. Не помнит, чтобы он соглашался признаться во всем Джоди. Но помнит, что Наташа точно пыталась его заставить.

– Не уверен, что я собирался ей рассказывать, – отвечает он. – Но теперь точно придется.

На него вдруг снисходит озарение. Если Наташа не сделает аборт, все узнают. Может, не прямо сразу, но обязательно. Джоди. И Дин.

– Отцу, наверное, лучше об этом не знать, – говорит Тодд. – По крайней мере, сейчас.

Наташа пошла дальше. Он отстает от нее на несколько шагов.

– Я уже сказала ему, – бросает она через плечо.

Тодд догоняет ее большими шагами.

– Ты сказала Дину? Когда?

– После того, как с тобой поговорила.

– Не могу поверить.

Наташа пожимает плечами, и до него доходит, что она просто решила ему отомстить, когда он нагрубил ей по телефону в ответ на ее вопрос, поговорил ли он с юристом.

– Что именно ты сказала? Ты же не рассказала, что я… про нас.

– А ты как думаешь? Я все расскажу, не уточнив, от кого?

– Вообще не обязательно было это делать.

Она снова пожимает плечами, и в этом дерзком жесте все – уязвленное самолюбие, гордость, жестокость. Наташа нарочно не сбавляет шаг, чтобы ему приходилось чуть не бежать за ней. Тодд чувствует себя тараканом у ее ноги.

– Постой, – говорит он, – давай поговорим.

– О чем тут говорить?

– О многом. Нам многое надо обсудить. Какой срок? Ты когда узнала?

– Срок не знаю. Поняла сегодня утром.

– Утром? У тебя же занятия были.

– С самого утра. Как только проснулась. Это именно так и делается.

Тодду ничего даже не известно о тестах на беременность.

– Что именно случилось, когда ты проснулась?

– Я пописала на пластиковую палочку. В аптеке продается. Если результат положительный, появляется розовая полоска.

– Пластиковая палочка?

– Не только. И месячных нет.

– Но ведь чтобы убедиться, надо к врачу сходить.

– А ты мечтаешь, чтобы это было не так.

Теперь они идут по Харрисон-стрит на восток. В обе стороны спешат толпы студентов, они застревают в толчее.

– А как отец воспринял? – интересуется Тодд.

– А ты как думаешь?

– Не обрадовался.

– Да.

– Что сказал?

– Что шею тебе свернет.

– И все?

– А этого мало?

– Наверняка же что-то еще сказал.

– А, да, чуть не забыла. Обещал поговорить с Джоди.

Тодд провожает ее взглядом до дверей Генри Холла, после чего направляется к машине, уже сожалея о том, какую фигню наворотил. Ясное дело, ситуация деликатная и будет его какое-то время преследовать, и ему следовало бы быть тактичнее. Хотя всерьез это ничего бы не изменило. Женщины рожают или не рожают исключительно по собственной прихоти, и что хочет какой-то там мужик, пусть даже ответственный, вообще никого не интересует. И никуда от этого не деться. Мужики – племя лохов, даже не осознающих, что самый большой риск в их жизни – это секс. Теперь весь его мир меняется, а он ни черта не может с этим поделать. Что бы кто ни говорил, правила устанавливают женщины. В его случае Наташа. И на данный момент он ее расстроил, а предстоит еще и разговаривать с Дином и Джоди. Вопреки его желанию стать отцом сына, наследника, называйте, как хотите, сию минуту все слишком уж сложно, чревато весьма неприятными последствиями, и развивается ситуация чересчур стремительно. Тодд как будто оказался в машине, которую выносит на встречную полосу. И неважно, что он даже не понимает, как в нее попал. Ответственность нести ему.

Дойдя до спорткомплекса «Ю-Ай-Си Павильон», Тодд достает телефон и набирает номер Дина. Ему надо бы привести мысли в порядок, придумать, что сказать, но время-то идет, а он хочет поговорить с другом раньше, чем тот свяжется с Джоди, если уже не слишком поздно. Надежда еще есть, ведь Дин сам узнал лишь несколько часов назад. Самое главное, что Тодд готов к унижениям, готов дать Дину высказаться, выслушать оскорбления. Дин может психануть, его, бывает, заносит, но он не совсем упертый. Скорее всего, он не в восторге от случившегося, но со временем смирится, потому что уж что-что, а Дин верный друг, к тому же, Тодд его самый старый товарищ.

Но Тодд ошибается, если думает, что Дину хватило этого времени, чтобы успокоиться и взглянуть на ситуацию рационально. Так что он огребает, не успев ни слова произнести.

– Паршивый сукин сын, я думал, ты мне друг. На хрена тебе моя дочь?

Тодд хочет извиниться, сказать, что сам не ожидал такого поворота, что не хотел его обидеть, не хотел ставить их дружбу под угрозу, что Дин, конечно, вправе злиться. Ему очень хочется объяснить это и получить прощение, но в данный момент ему еще важнее попросить Дина не говорить ничего Джоди, позволить ему самому сделать это. Но тот не настроен его слушать.

– Я тебе голову оторву, дерьмо вонючее. Засужу за изнасилование, – и вешает трубку.

Тодд уже начинает злиться. Этот сукин сын его довел. Ему не мешало бы остыть, хорошо, что он идет пешком. Это известный способ взять себя в руки. Так даже говорят – пойди пройдись. Проветрись. Сегодня лучи солнца прорываются сквозь низкие тучи, временами брызжет дождь, капли свистят, ударяясь об асфальт. Кратковременные дожди. Голова и плечи уже мокрые, на территории университета с ее огромными газонами стоит первозданный запах влажной травы. Надо сфокусироваться на мыслях о будущем. Не о далеком – хотя оно сейчас тоже поставлено на кон, а о том, что будет через несколько часов. Где он будет ужинать? Джоди собиралась готовить. А спать? Что-то надо сделать, но что?

Мысли в его перенапряженном мозгу звучат болезненной какофонией, пульсируя в висках. Но параллельно происходит и что-то еще. Даже в таком встревоженном и раздраженном состоянии Тодд замечает и некоторое противоположное чувство. Мысли устремлены в одном направлении, но не всецело. Среди всего этого ужаса слышится еще и слабый колокольчик чего-то приятного, забавного или, может, даже комичного, это похоже на бодрую частушку на фоне громогласного оркестра, и это связано с Наташей, с тем, что он к ней чувствует.

Тодд же знает Наташу всю жизнь – с самого дня ее рождения – и в некотором, уже устаревшем, плане все еще видит ее несчастным ребенком, оставшимся без мамы, крикливой девчонкой в школьной форме, прыщавым подростком с брэкетами – все одновременно. Если бы Тодду тогда сказали, что она родит ему ребенка, он бы расхохотался. До колик.

Тодд вспоминает, как впервые увидел ее уже сформировавшейся, словно новое и до сих пор удивляющее переиздание, с которым он сблизился и которое полюбил. Он сидел в баре «Дрейка», ждал Дина и как раз обернулся, когда вошла она, прекрасная незнакомка, которая сразу же привлекла его внимание и поплыла к нему во всем своем сочном великолепии, возмутительно шикарная – бедра покачиваются, груди подпрыгивают, серьги качаются – в общем, она не оставила ему ни единого шанса. Когда она поцеловала его в губы, в его плодородных мыслях расцвел сад надежд и мечтаний.

– Наташа, – объявила она. – Я пришла с папой встретиться. Взять у него денег.

Тодд не видел ее несколько лет. Она заказала «Манхэттен», и когда через двадцать минут появился Дин, они зашли настолько далеко, что пути обратно уже не было.

Он идет, вспоминает все это и улыбается. Но когда он садится за рабочий стол, проблемы снова догоняют, Тодд встает и начинает ходить. Поскольку Стефани нет, вся территория теперь его, так что он выходит из своего кабинета, заходит к ней, потом в приемную – делает полный круг. Ладони липкие, во рту привкус, как от ржавого гвоздя. Джоди он не звонит, потому что не знает, что сказать, как начать разговор о своей тайной жизни, как говорить о том, чего ни один из них не признавал в открытую. В его-то голове ничего не изменилось. Происходящее с Наташей не имеет отношения к Джоди – и наоборот. Но перспектива столкновения этих двух миров, которые до этого вращались на никак не пересекающихся орбитах, для него и невообразима, и невыносима, для Тодда это все равно что конец света.

Он ждет, гудки кончаются и включается сообщение, его собственный голос в записи, сообщающий, что никого нет дома. По идее, Тодд должен испытать облегчение. Достав из ящика жестяную коробку, он наскребает остатки на косяк, прикуривает, подходит к окну. Достаточно будет лишь нескольких затяжек, просто чтобы в мыслях прояснилось. Дин, гад эдакий, наверняка уже с ней поговорил. Хотя, возможно, тоже не дозвонился. На данный момент это лучшее, на что Тодд может надеяться.

Закрыв офис, он идет к машине. По его ощущениям час пик теперь начинается раньше, чем когда-то. Рабочий день длился с девяти до пяти, но теперь у всех разный график, да и никто больше прямо восемь часов не работает. Застряв в пробке, он нервничает, злится. Тодд много сигналит, перестраивается из одной полосы в другую, тесня едущую впереди машину. Голова у него забита так, что мыслям приходится конкурировать за право на голос.

Машины Джоди на стоянке нет. Пока Тодд поднимается в лифте, осознает, что не в состоянии вспомнить, когда последний раз бывал дома в такое время суток. Возможно, и у Джоди тоже уже несколько лет любовник, возможно, прямо сейчас они находятся в его же постели. На ум приходит подросток, живущий двумя этажами ниже, высокий парнишка в бейсболке. Джоди говорила, что он силен в математике и играет на скрипке. Откуда ей столько о нем известно?

Когда он открывает дверь, пес вылетает из квартиры и начинает ракетой носиться туда-сюда по коридору. Выходит соседка, здоровается с ним по пути к лифту и тоже смеется над шалостями собаки. Ей уже за шестьдесят, но она хорошо сложена, красивые ноги в чулках и на высоких каблуках. Когда она уезжает, Тодд загоняет пса в квартиру и идет в гостиную. Неподвижный воздух и наполовину закрытые жалюзи подтверждают отсутствие Джоди, но он все равно заглядывает по очереди во все комнаты. Не обнаружив ничего, кроме аккуратно заправленной постели, симметрично развешенных свежих полотенец, взбитых подушечек, журналов, уложенных ровными стопками, Тодд оглядывается в поисках радио-телефона, находит его на рабочем столе Джоди и просматривает список входящих звонков. Имя Дина фигурирует там трижды с получасовым интервалом начиная с полудня. Новых сообщений нет. Если Дин что-то оставлял, Джоди уже прослушала и, вероятно, перезвонила. Тодд вспотел и растерян. Плохо, что Дин такой вспыльчивый. Ему бы быть поразмереннее, научиться ждать, не звонить и не портить человеку жизнь лишь потому, что его что-то слегка вывело из себя.

Тодд возвращается в гараж и едет в сторону «Дрейка». Время еще раннее, но бар при отеле приятен тем, что там всегда кто-то есть, так что пить в одиночестве не приходится. В каждом отеле посетители есть в любое время суток, они ведь съезжаются со всего света, и у каждого часы идут по-своему. Тодд заказывает двойной шот и выпивает залпом, а потом берется за пиво. Когда алкоголь растекается по телу, завязанный узлом страх, что он носил в себе с обеда, начинает таять. Мышцы расслабляются; нервы уже не такие напряженные. Броня дает трещинку, сквозь нее стремительно проникает та самая мысль, которую до сих пор Тодд не мог или не хотел принять. Он станет отцом. Это чувство потихоньку крутится где-то внутри и постепенно – по мере того, как он допивает одну кружку пива и берется за вторую – начинает обретать зачаточную форму, словно конденсат, превращающийся в заметные глазу капли.

Тодд смотрит вокруг, на разнообразных на вид мужчин, у которых, разумеется, есть дети, потому что так бывает со всеми мужчинами. Он испытывает к ним чувство любви, к каждому в отдельности и ко всем в целом. Теперь и он в этом племени, в их братстве, следовательно, они должны принять его как такого же родителя, уполномоченного члена ассамблеи производителей, подтвердившего свою мужественность, строителя династии. Хотя все это и произошло подобным образом, Тодд не в состоянии отрицать, что он этого хотел – хотел с той самой встречи, хотел, по сути, всегда, даже когда не думал об этом, самоутверждаясь в других областях. Этого. Именно этого великого плотского свершения. Этой первобытной топи воспроизводства и размножения. Гарантируемого и доказуемого отцовства. Конечной самореализации. И он разделит это с ней. Он должен сказать ей обо всем, что думает и чувствует, восславить ее плодородие, принять хвалу и за собственное участие, вступить в диалог обоюдного почитания. Тодд достает телефон, не понимает, почему Наташа не берет трубку, неужели можно до сих пор злиться? Ссора была пустяковая и бессмысленная. Если бы она подошла, он сейчас же попросил бы и принял ее прощение, и началось бы их совместное будущее, новый способ их бытия в этом мире.

Тодд возвращается к кружке и размышлениям, время от времени снова звоня Наташе, пока, наконец, не вспоминает, что хотел поговорить с Джоди. Для этого есть причина. Он расскажет ей все, пока Дин его не опередил. Но надо как-то не растратить настроение торжества, так что с этой целью вместо того, чтобы позвонить домой, он угощает всех собравшихся, которых уже довольно много, ведь скоро пять часов. Все поднимают стаканы за Тодда, восхваляя его щедрость. Он рассказывает, что станет отцом, принимает поздравления. Когда компания, сидящая за столиком неподалеку, произносит тост в его честь, он искренне отвечает: «Я лишь надеюсь, что жена не в курсе», – предоставляя поздравляющим возможность самим как-то трактовать услышанное.

5. Она

Мрачные мысли, пожиравшие ее в течение выходных, теперь по большей части забыты. Чем бы и с кем бы он там ни занимался – теперь все окончено, а она никогда не жила прошлым. Если бы Джоди была склонна подолгу концентрироваться на том, что не так, она бы уже давно бросила его или придушила. К тому же, она утешилась маленькой местью с ключом, тут она хотя бы довольна.

После завтрака она просматривает записи о Зануде – это ее первый клиент в понедельник утром. Открыв ему дверь, Джоди разглядывает его костлявую фигуру в мешковатом костюме, расположившуюся в клиентском кресле, словно дикого вепря, которого ей каким-то образом нужно изловить и приручить, а он угрюмо смотрит на нее в ответ. Зануда абсолютно убежден, что в жизни ему крупно не повезло, что удача от него отвернулась, и что бы он ни делал – ничего никогда не изменится. Такова его литания, предвзятость, определяющая его жизнь и характер и гарантирующая безрадостное существование. Человек он не слишком сложный, но с учетом его упорства как-то повлиять на него непросто.

Почти всем клиентам Джоди не помешало бы начать относиться к себе менее серьезно, и ее стиль работы включает определенную долю лести и уговоров; это не совсем по правилам, но она решает проблемы клиентов во многом так же, как собственные. Зануда в частности хорошо реагирует на аккуратное добродушное подначивание, так что, послушав какое-то время его жалобы, она говорит: «Пожалуй, за брюзжание буду брать с тебя дополнительно. Я уже поняла, что ходишь ты сюда лишь потому, что из твоих больше никто уже этого не выносит. Может, скажешь, что хорошего было на прошлой неделе? Хоть одно. Уверена, сможешь найти что-нибудь, если попытаешься».

От подобной задачи, нетрудной на первый взгляд, клиент впадает в ступор. Он тупо смотрит на нее с отвисшей челюстью, потом совершенно внезапно рефлекторно улыбается, демонстрируя ровные белые зубы. И его лицо совершенно преображается.

– Я серьезно, – Джоди хватается за эту возможность. – Вспомни, как прошла неделя. И найди всего лишь одно позитивное событие.

Но он к этому упражнению еще не готов, так что вместо этого начинает рассказывать о проблемах с машиной. Хотя Джоди все равно довольна. Она впервые увидела его улыбку.

После Зануды у нее новая клиентка, которая пришла впервые, это настолько стеснительная женщина, что уже в первые минуты сессии Джоди дает ей прозвище Джейн Доу[9]. Она жалуется на то, что неспособна возразить мужу, неистовому ревнивцу, контролирующему каждый ее шаг. Первая сессия – это сбор информации, Джоди расспрашивает клиентку о ее жизни, детстве, запуская процесс. Проблема в том, что раннего детства Джейн не помнит. Лет до восьми как чистый лист.

После работы Джоди ощущает прилив сил и идет выпускать энергию в спортзал. На обед – сэндвич с сыром и рукколой и стакан воды. Приняв душ и одевшись, она возвращается к рабочему столу, чтобы убрать клиентские папки и прослушать автоответчик. Звонила Элисон, подтвердила, что они ужинают вместе, и Дин Ковакс оставил сообщение, сказав, что им срочно надо поговорить. Она и представить не может, о чем. Джоди знает его довольно хорошо – год-другой после смерти жены они с дочерью часто приходили к ним ужинать, и до сих пор время от времени видятся на различных тусовках – но новости передают по большей части через Тодда. Отдельно от него Джоди и Дин не дружат. Она перезванивает и тоже оставляет сообщение.

Главное событие после обеда – это семинар о расстройствах пищевого поведения, спонсированный ее профессиональной ассоциацией. И хотя Джоди с этой темой не работает, ей нравится быть в курсе всего и общаться с коллегами. Она рассчитала время так, чтобы зайти в пару мест по дороге, собрала чеки от клиентов и одежду в прачечную.

Первым делом она заходит в банк. Хоть Тодд и называет ее работу хобби, вероятно, Джоди зарабатывает больше банковского работника, принимающего вклад, и больше баристы «Старбакса», который наливает ей кофе на вынос. В общем, хватает на хозяйство и кое-что еще. В прачечной приходится подождать, пока Эми обсуждает с каким-то мужчиной пятна крови на его рубахе. Мужчина выглядит очень аккуратно, полуботинки с кисточкой и довольно длинные ногти с маникюром. Он как будто бы взволнован, даже стыдится своей перепачканной рубашки, но Эми работает профессионально и не демонстрирует ни намека на то, что ее это хоть как-то интересует.

Подходит очередь Джоди, она выкладывает вещи, ждет, пока Эми все просмотрит – встряхнет, проверит, все ли пуговицы на месте, нет ли других дефектов, не забыто ли что в карманах, разложит по стопкам. Дойдя до поношенных хаки Тодда, она вынимает что-то из кармана и отдает Джоди, та, окинув забытый предмет взглядом, бросает его в сумочку.

Она поставила машину там, где стоянка запрещена, и спешит вернуться. Потом заезжает за картиной Раджпута, которую сдала на прошлой неделе, чтобы ее поместили в раму. Времени остается мало, но светофор все время зеленый, так что она успевает в библиотеку за несколько минут до начала семинара. В аудитории стоит гул, кто-то уже сел, но большинство стоят парами или группами побольше. Джоди осматривается, замечает довольно много знакомых лиц, но поздороваться не успевает, поскольку ведущий подходит к микрофону и приглашает собравшихся рассаживаться.

Первым лектором оказывается женщина в твидовом костюме елочкой и практичных туфлях. Она невысокого роста и шутит по этому поводу, вытягивая шею над кафедрой и опуская микрофон. По аудитории с готовностью пролетает смешок. Начало положено, женщина представляется, заново перечисляя свои достижения, о которых уже сказал ведущий. Она оказывается доктором социальной психологии и главным программным руководителем клиники, специализирующейся на работе с расстройствами пищевого поведения на Западном побережье. Джоди слышала, что анорексиков в таких клиниках кормят насильно, из-за чего они зачастую начинают страдать булимией, и многие оттуда сбегают. Главный программный руководитель об этом умалчивает. Она нахваливает персонал своей клиники, процесс оценки состояния пациентов, план терапии, занятия по теме правильного питания. Говорит, что расстройства пищевого поведения лечить трудно, что пациентам нужен особый уход, который можно получить лишь в условиях стационара. Советует научиться определять симптоматику, добавляет, что после выписки бывает полезна помощь квалифицированного терапевта. Еще она рекомендует ознакомиться с брошюрами, представленными на стойке информации.

Следующую (и последнюю) лекцию читает автор книги «Вы и расстройства пищевого поведения вашего ребенка». Он врач, ему чуть больше сорока, изможденное лицо и доброжелательный характер. Он объясняет, что начал исследовать эту тему, столкнувшись с анорексией, которая появилась у каждой из трех его дочерей в период полового созревания. Он рассказывает об эталонах красоты и о том, что в Америке многие помешаны на теме еды и диетах. Об идеальном образе себя и ненависти к себе. О том, что он чувствовал, когда его дочери после курсов лечения раз за разом снова возвращались к своим деструктивным привычкам. У него самого ответов на собственные вопросы нет. Его книга – это попытка морально поддержать родителей, столкнувшихся с аналогичной ситуацией, сказать, что их вины в этом нет и что не все недуги излечимы, как физические, так и психологические. Он врач, так что уверен в своих словах. Иногда приходится мириться с тем, что нам неприятно.

Во время дискуссии вскрывается очевидное противоречие между содержанием двух лекций. Врач утверждает, что от лечения в специальных центрах пользы не было. Главный программный руководитель прикрывается статистикой: процент успешного лечения у нее высокий, а число рецидивов – низкое. По ее словам, дети этого врача могут относиться к малочисленной группе, не поддающейся лечению. Врач ставит эти статистические данные под сомнение, расспрашивает о том, как собираются данные о выписавшихся пациентах и какие ведутся исследования. Завязывается спор, за которым собравшиеся терапевты и психологи увлеченно следят до самого конца.

Джоди немного задерживается и пьет кофе, стоя в кругу коллег, радостно разбирающих по пунктам увиденную только что перепалку. Она сама ненадолго отвлекается от их разговора, вспоминая о походе в прачечную, о том, что теперь лежит у нее в сумочке. Она достает находку и демонстрирует ее стоящей рядом женщине-психиатру.

– Это снотворное?

Та берет баночку и изучает этикетку.

– Да, эзопиклон, – и возвращает ее Джоди, не особо задумываясь – она все еще увлечена общим разговором.

На выходе из библиотеки Джоди пытается понять, как у Тодда оказалось снотворное, выписанное Наташе Ковакс. Она сама Наташу не видела уже несколько лет, и, насколько ей известно, Тодд тоже. На прошлой неделе он ужинал с Дином, но непонятно, как это может быть взаимосвязано. Разве что Наташа тоже пришла. Но он бы сказал.

По дороге домой Джоди вспоминает Наташу-подростка – такую, какой она была во время их последней встречи – крупную нахальную девчонку. У нее наблюдались некоторые проявления мании, наверное, потому и прописали снотворное. К тому же, она сейчас в университете учится. Джоди прекрасно помнит, какой это стресс. С одной стороны, нужно заниматься и получать хорошие оценки, а с другой – столько всего интересного. Допоздна сидишь с друзьями, слишком много пьешь – кофе, алкоголя, принимаешь веселящие таблетки и в итоге оказываешься напряжен настолько, что уже не уснуть. Только припарковавшись, она вспоминает про Дина, о том, что он звонил, и что она перезвонила, и что теперь снова его очередь. Дома она прослушивает автоответчик, но новых сообщений нет.

Развернув картину, Джоди ставит ее на камин. Золоченая рама подчеркнула золото в перьях павлинов, которого она изначально не заметила. Женщина в пышном убранстве красива, но сегодня кажется, что ее томит какая-то тоска или даже отчаяние. Складывается ощущение, будто в этом прекрасном саду она в заточении или плену. Может быть, рама слишком вычурная, слишком яркая для такой миниатюрной изящной картины и уязвимой девушки.

Джоди знает, что осознание бывает подобно ослепляющей вспышке – она наблюдала такое на клиентах, но у нее самой это происходит иначе. Долго, потихонечку. Можно даже сказать, что началось это параллельно с депрессией Тодда, когда все изменилось в худшую сторону, потом, опять же, эта депрессия так внезапно прошла, словно он вдруг нашел новый смысл в жизни. Это случилось весной или в начале лета, и Джоди радовалась, что он снова стал таким же, как раньше, хотя и довольно надолго впадал в задумчивость. Но теперь события набирают обороты, несутся вперед с такой скоростью, от которой становится тошно, и она понимает, о чем хотел поговорить Дин.

Джоди переодевается в простое черное платье. Стоя перед зеркалом на шкафу, она с удивлением обнаруживает, что выглядит прекрасно. Лицо бледное, но у нее от природы светлая кожа. Люди, бывает, волнуются, рекомендуют сходить к врачу. Время от времени она пользуется румянами, чтобы придать щекам хоть немного цвета, но на контрасте с ее молочно-белой кожей это выглядит вульгарно, так что делает она это не часто.

Она перекладывает кошелек с ключами в клатч, и тут звонит телефон. Джоди смотрит на экран. Прямо сейчас она с Дином разговаривать не может. Ей пора в ресторан. Она и так уже опаздывает, Элисон ждет. С Дином можно будет поговорить потом, решает она, но все равно берет телефон в прихожей и кладет на столик, надевает пальто, и на шестом звонке, непонятно почему, все же берет трубку.

– Дин, – говорит она. – Ты так настойчиво звонишь.

Элисон – коренастая розовощекая блондинка с голубыми глазами навыкате. Она практически ровесница Джоди – самый расцвет уже позади – и считает это достойной причиной носить каблуки чуть повыше, а декольте, наоборот, чуть пониже. Она дважды была замужем и разводилась, теперь же предпочла независимость, а к своим коротким бракам относится лишь как к нарушениям привычного жизненного ритма, временным, но неизбежным явлениям, за которые она не отвечает, как к плохой погоде, внезапному шквалу на обычно спокойном море.

«Клуб Гарнет» для Элисон как дом родной, там проходит вся ее социальная жизнь. Она часто проводит там и выходные, попивая колу в баре. Персонал и постоянные клиенты ей уже как родные, а она сама девочкам как мать. Они же из-за всего ссорятся – из-за графика, костюмов, музыки, где чье место. Босс Элисон, менеджер клуба, понимает, что она является в коллективе связующим звеном, так что делает ей определенные поблажки. Джоди вывела это из разговоров с Элисон.

Сегодня подруги ужинают в «Сите» на последнем этаже небоскреба «Лейк-пойнт-тауэр», они любят смотреть из его окон на плывущее над городом предзакатное солнце. Увидев Элисон за столиком с бокалом вина, Джоди радостно улыбается. Та, как всегда, кажется какой-то невероятной, яркой и полной жизненных сил. На кулинарных курсах, где они познакомились, Элисон показала себя прирожденным лидером, помогала всем освоить технологию владения ножом, хотя сама готовкой так и не заинтересовалась. На Элисон же произвело впечатление, что Джоди получает деньги за советы как жить – сама она всегда делала это задаром.

– Дакхорн? – интересуется Джоди, усаживаясь.

– Как ты узнала?

– Ты всегда его пьешь, – она подзывает официанта и просит бокал такого же вина.

– Ну ты как, дорогая? – спрашивает Элисон, хотя ответ ей не нужен. Это лишь прелюдия к собственному выпуску новостей. – Порадую тебя тем, что Кристал рассталась с парнем, – говорит она. – Но долго тянула. А жена Рэя наконец умерла, бедолага. Ему тяжело приходится, но теперь он хотя бы сможет жить дальше.

Насколько Джоди известно, Кристал – стриптизерша с низкой самооценкой. Она много слышала о том, каким трудом та зарабатывает деньги, и о том, как ее парень их транжирит. А Рэй – один из постоянных клиентов, пожилой мужчина, к которому девочки относятся как к любимому питомцу.

– Я так рада за них обоих, – говорит Элисон. – Теперь им будет намного легче. Правда.

Джоди подают вино, и она поднимает бокал.

– За лучшие времена для Кристал и Рэя.

Элисон чокается с ней и продолжает рассказ, ей не терпится поделиться драгоценными подробностями о болезни жены Рэя и о том, как отреагировал парень Кристал, когда его послали. Джоди понимает, что Рэй и Кристал для Элисон как брат и сестра, и происходящее с ними – часть ее собственной жизни. Сердце у Элисон открыто нараспашку, и хоть она и ругает себя за то, что настолько вживается в чужие судьбы, все-таки эти люди в ее жизни – самое главное.

Сегодня в ресторане тише обычного, самое яркое событие происходит за окном, на сияющем всеми цветами небе, где солнце лихорадочно спешит опуститься за линию горизонта. И чем ниже оно садится, тем гуще краски. Элисон все болтает, приостанавливаясь, лишь когда подходит официант. Ее голос успокаивает и отвлекает, словно равномерно-надежный стук дождя по крыше. Только когда им приносят еще по бокалу вина и ужин, она смолкает и оценивает ситуацию на предмет не сменить ли тему.

– Ты сегодня какая-то молчаливая, – отмечает Элисон.

Это правда, обычно Джоди перебивает ее, задает вопросы, комментирует. Сейчас она лишь кивает.

– Наверное, я устала.

Она и не думает о том, что врет или пытается что-то скрыть. Скорее, ей просто кажется, что за все эти годы жизни с Тоддом она натерпелась и окончательно устала. Вообще, Джоди с радостью поделилась бы с Элисон всем, что услышала от Дина, но в душе что-то трепыхается так, как птица в клетке, что голова кругом идет. «Не понимаю», – говорит она едва слышно по поводу этого поразительного происшествия – беременности, свадьбы, размаха его предательства, масштаба интриги, – но даже когда она это произносит, кажется, что слова совершенно лишены смысла. Если уж кто-то должен что-то говорить, то пусть это будет Элисон.

– А как дела с Ренни? – интересуется Джоди, понимая, что поднять тему ее первого мужа – это все равно что сесть на поезд, с которого будет не сойти. Ренни хоть и неудачник, но Элисон его крепко полюбила и постоянно причитает: «Я от него без ума. Если бы он повзрослел, я бы снова за него вышла».

Ренни вырос в небольшом городишке в Квебеке, в семье француза и англичанки. Его полное имя – Сильвестр Арман Рене Дюлон. Отсидел в тюрьме за контрабанду наркотиков. С Элисон они познакомились в ночном клубе в Монреале тем летом, когда она работала там официанткой. Он частенько заходил туда со своими друзьями-байкерами, и они всегда садились возле сцены и засовывали стодолларовые бумажки девушкам в стринги. Ренни давал деньги и Эллисон, хотя она работала просто официанткой.

Этап, когда Ренни ухаживал за Элисон, стал самым ярким в ее жизни, там были и горы кокаина, и секс от заката до рассвета, и лихие поездки по горам на его «Харлее». А сам брак продлился меньше месяца. Он не сказал, что начал встречаться с другой, – просто перестал являться домой, предоставив ей догадаться обо всем самой. Но он до сих пор время от времени приезжает к ней из Монреаля и вздрючивает ее по полной.

– Он постоянно пытается раскрутить меня на деньги, – говорит Элисон. – Ренни знает, что я почти каждую ночь работаю, и звонит часа в четыре-пять утра, когда я пытаюсь заснуть. Естественно, напрямую он не просит. Это не в его стиле. А типа предоставляет мне поразительную возможность вложиться в какое-нибудь дельце, которое он затеял. Я вкладываю десять штук, получаю пятьдесят. Если у него такие обороты, то почему же он такой нищий?

Джоди изо всех сил старается не терять нить разговора. Но ей кажется, словно она сидит на верхушке дерева на сильном ветру.

– Что мне нужно, – говорит Элисон, – так это хороший, спокойный и верный мужик с надежным доходом. В клуб заходят ребята, за мной постоянно кто-то ухлестывает. Но они женатые. За кого они меня принимают?

Элисон попивает вино и недовольно смотрит на собственный маникюр. Официант уносит пустые тарелки и предлагает меню с десертами.

– Спокойный и верный – это, возможно, фикция, – отвечает Джоди. – Они по природе хищники.

– Рассказывай.

– Женщины воображают, что их мужчины лучше, чем есть в реальности, – добавляет Джоди. – Постоянно их оправдывают. А картины в целом не видят, лишь по кусочку, так что не осознают всего ужаса.

Она принимается рассматривать открытое меню с десертами, оставленное официантом. Слова плывут перед глазами – как маленькие лодочки по белой воде.

– Трудно выбрать, – жалуется она.

– Тебе же нравится крем-карамель, – напоминает Элисон.

– Хорошо, – соглашается Джоди.

– Но десерт брать не обязательно. Раз уж ты так устала.

– Мы всегда едим десерт.

– Но можем отказаться. Ты как себя чувствуешь?

– Вообще-то, голова немного кружится, – признается Джоди. Термин «головокружение», возможно, не совсем точно описывает ее состояние, но оно служит удобным сокращением для того шквала симптомов, которые она даже не в состоянии перечислить или описать.

Элисон искренне взволнована. Она подзывает официанта, отдает ему кредитку и просит поторопиться, потом берет Джоди за руку и настаивает на том, что сама отвезет ее домой.

– Не глупи, – говорит Джоди, – тут пешком десять минут.

Элисон ее и не слушает. На выходе из ресторана она обнимает подругу за плечи, словно защищая, а когда лакей подводит машину, она сама пристегивает Джоди ремнем, как маленькую. Привезя ее домой, укладывает на диван и предлагает чашку чая.

– А где Тодд? – интересуется она.

Джоди качает головой.

– Еще рано.

– Может, мне ему позвонить?

– О господи, нет.

– Почему?

– Лучше не надо.

– Так, – Элисон садится в кресло и откидывается на спинку. – Что он наделал?

Джоди отвечает не сразу. Элисон ждет. Молчание напряженное, слышно, как где-то по трубам бежит вода, на камине тикают часы «Кенингер». Джоди не хочет разглашать свои новости, потому что на данный момент это лишь слова у нее в голове, нечто, что она может постараться забыть.

– Я рассказывала что-нибудь про Наташу Ковакс? – наконец спрашивает она.

– Вроде бы нет, – отвечает Элисон. – Что-то не припоминаю.

– Она беременна от Тодда.

– О боже! – восклицает Элисон.

Начало положено, и Джоди замечает, что говорить проще, чем молчать.

– Ей максимум двадцать один. Это дочь Дина. Старого школьного друга Тодда.

– Отвратительно, – возмущается Элисон. – Как он мог так с тобой поступить?

– Он собирается на ней жениться. Дин мне сказал.

– Не обязательно ему жениться. Это бред. Может аборт сделать.

Возмущение Элисон раззадоривает.

– Так он хочет на ней жениться. Судя по словам Дина, просто спит и видит.

– Ну, может, Дин сам особо не разобрался. Или выдает желаемое за действительное. Может, он из ребят старой закалки, кто считает, что если обрюхатил, то обязан жениться.

– Я сомневаюсь, что Дин мечтает, чтобы Тодд женился на его дочери. Скорее, именно этого он бы хотел меньше всего.

– Так, ладно, давай не будем пороть горячку. Сначала надо во всем разобраться.

Джоди пожимает плечами. Какой Дину смысл ее обманывать. То, что она узнала от него, – возможно, самая правдивая версия событий, которую она услышит.

Когда Элисон уходит, Джоди встает с дивана, разглаживает волосы и платье и направляется в спальню. На заправленной кровати лежит одежда, в которой она ходила на семинар: бежевые брюки, белая рубашка, бюстгальтер, стринги и колготы телесного цвета. На стуле кожаная сумка «Фенди», под ним – леопардовые туфли на высоких каблуках от Джимми Чу. Джоди приятно смотреть на свои наряды, это ее в некоторой мере утешает. Дело не в том, что она сомневается в своей внешности, но подозревает, что она уже не в самом расцвете, и у женщин помоложе есть такие достоинства, какими она сама уже похвастаться не может. Было время, когда пары «Левайс» с футболкой было достаточно, да и сейчас она может так одеться, но красивая одежда сильно ее поддерживает.

Рубашку и нижнее белье она по одному предмету бросает в корзину для белья. А брюки убирает в шкаф на вешалке. Туфли отправляются в коробку, в которой и были куплены, и Джоди ставит их обратно на полку среди прочей обуви. Из сумочки она практически все вынула перед ужином, но кое-что еще осталось. Джоди вываливает ее содержимое на кровать: шариковая ручка, крошечная записная книжка, различные квитанции, мелочь… и снотворное. Обыкновенная баночка из прозрачного пластика с огромной скручивающейся крышкой закатывается в углубление в одеяле, гремя, словно погремушка. Джоди берет ее и снова изучает наклейку: «Ковакс Наташа. 1 (одна) таблетка на ночь при необходимости».

Ей стало лучше. «Я уже почти в норме», – так она сказала Элисон, чтобы подруга не волновалась, и это была практически правда. По крайней мере, Джоди снова обрела почву под ногами, окружающие объекты больше не расплываются. Она начинает методически – это ее успокаивает – готовиться к отходу ко сну: отворачивает одеяло, взбивает подушки, убирает по местам оказавшиеся здесь случайно вещи. Снимает платье, переодевается, умывается, расчесывается. В тот момент, когда в замке начинает поворачиваться ключ Тодда, она сидит на диване в халате и тапочках, читает журнал для путешественников. Пока он шуршит в прихожей, снимает пиджак, выкладывает на столик ключи и сдачу, она ждет. Джоди слышит, как он откашливается, что-то тихо бормочет, даже как ступает по ковру в ботинках.

– Ты еще не спишь, – говорит Тодд.

Он обходит вокруг дивана, встает перед ней, целует в макушку. Джоди закрывает и откладывает журнал, встает. По его позе что-то чувствуется. Он прослышал о том, что Дин звонил, думает, что она не легла, чтобы все ему высказать. Тодд кладет руку ей на плечо, внимательно глядя в глаза.

– Элисон заходила, – говорит Джоди. – Мы поели в «Сите», потом она привезла меня домой. А у тебя как день прошел? Что ел на ужин?

– Взял бургер в «Дрейке».

От него пахнет алкоголем и жареной пищей. Нос блестит, тон голоса высокий. Джоди кладет журнал в стопку на столике. Когда она разворачивается, Тодд все еще стоит на том же месте и смотрит на нее.

– Что такое? – спрашивает она.

– Ничего. Просто рад тебя видеть.

– Сходи погуляй с собакой. А я подожду.

Вернувшись, он застает Джоди на кухне, она помешивает «Овалтин» деревянной ложкой. Тодд делается разговорчивым. Ему вдруг хочется рассказать ей обо всем, что случилось в баре за вечер – как какая-то парочка целовалась, прямо взасос, как священники собрались компанией и напились. В отеле проходило какое-то религиозное собрание. Жалуется и на неудачное утро – о потере ключа, – со смехом вспоминая, как психанул. «Бедолага, – говорит Тодд про швейцара. – Но он так быстро ушел. Можно подумать, только и ждал повода».

Джоди закладывает хлеб в тостер и нажимает на рычажок. Он рассказывает, а она на автомате кивает и что-то бурчит. А Тодд как будто и не замечает, что она его на самом деле не слушает. Джоди намазывает тост маслом, потом клубничным вареньем, потом разрезает на треугольнички. Выложив их на тарелку, ставит ее на стол. Тодд берет один из треугольничков, засовывает в рот и обходит комнату по кругу. Вернувшись к столу, он берет тарелку и продолжает ходить.

– А ты сегодня, случаем, с Дином не разговаривала? – спрашивает Тодд.

– С Дином? – спрашивает она. – С чего вдруг?

– Да так.

– Могу еще тостов сделать, – предлагает Джоди.

– Дин сволочь, – продолжает он. – Надеюсь, ты в курсе.

Тодд уже на опасно близком расстоянии к признанию. Но тут он подходит к камину и, заметив обрамленную картину, переводит внимание на нее. Джоди вздыхает с облегчением.

– Отличная все же картина, – говорит он. – Детали просто впечатляют.

– А рамка тебе как?

– Рамка. Я даже не заметил, – со смехом признается Тодд. – Отличная. Мне нравится.

Он возвращается с пустой тарелкой, а его ждет чашка дымящегося «Овалтина». Уже не слишком горячо, так что он залпом выпивает сразу половину.

– Знаешь, что я люблю тебя, – напористо говорит он.

Джоди в это время стоит у раковины, моет кастрюльку и деревянную ложку.

– Здорово, – отвечает она и смотрит через плечо. – Как «Овалтин»?

– Вкусно, – Тодд снова подносит чашку к губам и опрометчиво выпивает до дна.

– Давай ее мне, – Джоди протягивает руку.

Он подходит и вручает ей чашку. Пока она споласкивает ее, Тодд прижимается к ней сзади, обнимая за талию.

– Ты слишком со мной добра, – говорит он.

Проснувшись на диване, Джоди не сразу вспоминает, почему она здесь, а потом ее пронзает ужас. Вчера она помогла Тодду раздеться, усадила на край кровати, потом толкнула, посмотрела, как он повалился на спину, словно мертвец: челюсть отвисла, глаза уже закрывались, она подняла его ноги на кровать и попыталась перекатить тело на место, но безуспешно, и Тодд так и остался лежать на матрасе по диагонали.

Одиннадцать штук. Все, что оставалось в пузырьке, синенькие кругленькие таблеточки, как пуговки на детском комбинезоне. Джоди высыпала их на ладонь, и, пересчитывая, одну за одной переложила в ступку. Женщина, смоловшая в ступке для специй снотворное и подмешавшая получившуюся словно меловую пыль в напиток, предложенный мужу на ночь, может столкнуться с неодобрением, событие наверняка ждет отрицательная огласка, но в тот момент она думала вовсе не об этом. Ей это скорее казалось справедливым и вполне заслуженным. Таблетки она нашла в его кармане; значит, он и должен их выпить. Когда он их выпьет, их не станет, и они будут квиты.

К сожалению, Джоди не запомнила правильную дозировку, а теперь уже сверить не с чем – наклейку она оторвала и смыла, а пузырек улетел в мусоропровод во вчерашнем пакете мусора. Хотя эта информация все равно вряд ли оказалась бы полезной – там же не написано, какая доза может оказаться смертельной, неизвестно и сколько он выпил и насколько алкоголь усилил воздействие таблеток. Сейчас, оглядываясь на содеянное вчера, Джоди понимает, что едва ли была в своем уме, когда без задней мысли пошла на такой рискованный шаг.

Джоди знает о своей страсти «следить за бухгалтерией» – так специалисты по семейным отношениям клеймят клиентов, ведущих учет обоюдных обид, поскольку те не демонстрируют душевного благородства и щедрости, на которых якобы строятся здоровые взаимоотношения. По мнению Джоди, благородство, конечно, вызывает восхищение, но им одним не проживешь. Без небольшого возмездия, крошечной тайной мести, которая поможет восстановить равновесие и разогнать тоску, большинство отношений – включая ее собственные – сгорят в огне негодования и обиды.

И, самое главное, ей не кажется, что одиннадцать таблеток – это особо много, и не казалось вчера. Поскольку он выпил, ему, конечно, придется туго, но Тодд – крупный мужичина и многое может вынести. Скорее всего, как она и рассчитывала (не забывайте, что Джоди – дочь фармацевта), он рано или поздно очнется.

В спальню она старается теперь не ходить, так что вместо смежной с ней ванной пользуется душем, дверь в который находится в прихожей. Еще босиком и в ночной рубашке она принимается раздвигать шторы и жалюзи, взбивает сплющенные диванные подушки, чтобы придать им первозданную форму. Покормив пса, Джоди садится за стол, смотрит в ежедневник и проверяет почту. Бергман отменила встречу, так что остается только Мэри Мэри с самого утра. Это хорошо, потому что во время работы с клиентом должно быть тихо, вряд ли Тодд проснется и начнет шататься по квартире до одиннадцати, а к тому времени Мэри Мэри уже уйдет.

Когда избегать спальню становится уже невозможно, Джоди входит туда крадучись, как опасливое животное, навострив в пугающем полумраке уши. В спертом воздухе появилась какая-то щекочущая горло кислая нотка, от которой рождается ужасная мысль, что от таблеток с алкоголем с ним ничего не случилось, зато он захлебнулся собственной рвотой. Она о таком слышала. Если Тодд и дышит, то беззвучно. Остановившись в ногах кровати, она смотрит на бугор под одеялом, на эту пугающую альпийскую гряду. Кажется, что ее контур не изменился с тех пор, как она видела его последний раз, то есть часов восемь назад.

Джоди поспешно одевается, чистит зубы, завязывает волосы в пучок, наносит дневной макияж – тушь и немного пудры. Лицо в зеркале совершенно не соответствует самочувствию – молодость и буквально упрекающая красота. Снова проходя через спальню, она ждет какого-нибудь намека или предвестника того, что же ее ждет сегодня, но ничего не получает.

Из шкафа в прихожей она достает поводок, кроссовки и ветровку. Они с Фрейдом спускаются на лифте, Джоди машет рукой консьержу, столкнувшись на выходе с соседкой, здоровается. Приятно выйти на свежий воздух и посмотреть на открытое небо. Только сейчас, на улице, она замечает, что до этого была как в заключении, крадучись, словно преступник, в собственном доме. Зато хотя бы вчерашний приступ головокружения, или что это было, больше не повторялся. Ей такое состояние непривычно и не особо порадовало.

Джоди идет по стандартному маршруту – по берегу до причала, а на обратном пути срезает через Гейтвей-парк. Небо серое, озеро – как темное зеленое бутылочное стекло, но бодрящий воздух и ходьба возвращают к жизни. Взяв латте на вынос и вернувшись домой, Джоди осторожно приоткрывает дверь спальни и вглядывается в темноту, не делая больше ни шага вперед. По ее ощущениям, ничего не изменилось.

Мэри Мэри – двенадцатилетняя девочка, которую к Джоди насильно привели родители, потому что она слишком уж своенравна и непослушна. На терапию она ходит с удовольствием, поскольку это повод пропускать уроки, да и выделяет ее из круга сверстников, но и тут девочка настойчиво нахальна. У этого ребенка проблемы с границами. Если с Тоддом начнутся какие-то сложности, Мэри Мэри непременно будет любопытствовать. Так что Джоди радуется, что Тодд не издает ни звука, и все идет гладко до самого конца.

Она выходит на балкон, чтобы проветрить голову, и принимается оценивать ситуацию. Во время работы с Мэри Мэри она слышала, что у Тодда звонил телефон, который лежит на комоде за закрытой дверью спальни. Джоди оставила его там вчера, когда вынула его из кармана после того, как помогла ему раздеться. Телефон у него всегда в режиме вибрации, и когда он застучал по деревянной поверхности, показалось, что где-то заработал отбойный молоток. По ее мнению, звук был достаточно громким, чтобы его разбудить, с учетом того, что Тодд к телефону вообще очень внимателен. Для него звонок – все равно что плач младенца для матери, то есть требование немедленно о нем позаботиться. Тодд не из тех, кто проигнорирует телефон, перевернется на другой бок и снова заснет. Нет, и он всегда встает с постели сразу же, как только откроет глаза.

Джоди наблюдает за парой чаек, стремительно несущихся вниз и ныряющих в озеро. Вот они не колеблются, не виляют, а как только заметят под поверхностью воды то, что им нужно, быстро атакуют, прямолинейно и дерзко. Жертв не настораживают даже хриплые крики – этакие чаячьи усмешки, – их глотают раньше, прежде чем они успевают хоть что-либо понять.

Сейчас Джоди испытывает искушение действовать дальше по расписанию, словно ничего и не случилось. Она умеет закрывать глаза на неприятности. И она приспособлена к жизни в одиночестве, к ожиданию, что же будет дальше. Сейчас ей пора в спортзал, после которого она, как правило, обедает. В холодильнике размораживается кусочек филе, и она думает о нем с предвкушением. Но когда Тодд проснется, придется отвечать на его вопросы. «Почему ты меня не разбудила? Тебе не показалось странным, что я не встал?» А если он не проснется, придется отвечать на чьи-то еще вопросы. Врачи. Полиция. Надо придумать, что сказать, если ее начнут допрашивать – какую версию предоставить, как объяснить свое поведение, тот факт, что она ничего, совершенно ничего не сделала, когда любимый не встал утром с постели. Она буквально слышит голос любопытного полицейского: Миссис Джилберт, вы вызвали 911 через шесть часов, а может быть, восемь или двенадцать, после того, как умер ваш супруг. И так далее. Почему вы на него хотя бы не взглянули? Вам что, в голову не пришло? Не подумали? Вообще и мысли такой не было? Что мужу, например, плохо. Что он мучается. Или лежит без сознания. Или что он вообще умер, миссис Джилберт.

Без сознания, думает она. Тодд, возможно, потерял сознание. И за эту мысль цепляется еще одна, более пугающая – а вдруг он в коме? – до сего момента Джоди такую версию не рассматривала. В ее мысли, мерцая, вторгается словосочетание «повредился рассудком» вместе с соответствующим образом: Тодд-овощ, ни живой, ни мертвый, теперь он никому не принадлежит, даже самому себе, но все равно вокруг него все прыгают, кормят, купают, делают массаж, усаживают, укладывают, и дни и ночи превращаются в месяцы, годы, а его права, обязанности и имущество находятся на условном депонировании. Но даже в таком случае допрашивать будут. Джоди начинает казаться, будто на нее смотрят и осуждают, что каждый ее шаг фиксируется и будет использован против нее. Фрейд весь день крутится возле закрытой двери в спальню, это тоже не внушает оптимизма. Миссис Джилберт, даже ваша собака знала, что что-то не так.

6. Он

Он сидит на унитазе, уперев локти в колени, а голову положив на ладони, моча ужасно воняет. Только в таком положении он может держаться вертикально. Тодд думает о кофе, вспоминает его запах и вкус, и на этой энергии доходит до душа, где включает холодную воду. Ледяные капли – это чистая боль, но и она не сравнится с пневматическим молотом, стучащим в голове. Он подставляет под душ лицо, набирает немного воды в рот, полощет, сплевывает. Потом отхаркивает слизь и тоже сплевывает.

Тодд вытирается, подходит к раковине, намазывает пеной лицо. Пальцы, в которых он держит бритву, ничего не чувствуют и едва слушаются. Есть ощущение, что он проспал, и оно подтверждается, когда он выходит в спальню, чтобы одеться. Джоди уже встала. Наверное, времени даже больше, чем он думал. Но лишь одевшись и достав наручные часы, он узнает, который час.

Джоди он застает на кухне, она взбивает яйца венчиком.

– У меня часы отстают, – нерешительно говорит он. – Наверное, батарейка села.

– Кофе готов, – говорит она. Наливает его в чашку, добавляет сливки, сахар, подает ему.

– Сколько времени? – спрашивает Тодд. – На моих половина второго.

– Да, полвторого, – подтверждает Джоди.

– Ты шутишь.

– Нет, ровно столько.

– Не может быть. У меня встреча с Клиффом в десять.

Она пожимает плечами.

– Позвони да скажи, что проспал, – она выливает взбитые яйца на шипящую сковородку и перемешивает вилкой.

– Это же безумие, – говорит он. – Почему ты меня не разбудила?

– Тебе лучше было отоспаться.

– Боже, – Тодд отпивает кофе, прижимает руку к виску. – Похоже, я действительно перебрал. Даже не помню, как лег.

Волна усталости чуть не сбивает его с ног, и он садится с чашкой за стол. Джоди уже положила подстилку под горячее, нож, вилку, салфетку.

– Мне пришлось помочь тебе раздеться, – говорит она, – ты даже туфли снять не мог.

Джоди выкладывает яйца на тарелку, переворачивая, добавляет бекон и картошку, которая стояла в кастрюле на плите, чтобы не остыть. Она подходит к столу и ставит блюдо перед ним. Тодд берет вилку.

– Спасибо, я ужасно голоден.

Во время еды мешает язык, он словно что-то лишнее во рту. Но Тодд все равно запихивает в себя пищу, ощущая при этом слабость и усталость. Ему хотелось бы снова рухнуть обратно в постель или свернуться калачиком на полу, но вместо этого он держит спину ровно и упирает ноги в пол.

– Я даже не думал, что выпил слишком много, – говорит он. – Уж точно не больше обычного.

Тодд пытается восстановить в памяти, что было в баре – когда он туда приехал, сколько просидел, сколько заказывал, – но счет ему не дается. Помнит он лишь настроение праздника. Вполне возможно, что в своем желании отметить событие он переусердствовал.

– Ну ладно, может, чуть больше, – добавляет он.

– Наверное, и отоспаться было нужно.

– Да уж, скажи это Клиффу. И Стефани.

Она приносит кофейник и подливает в его чашку.

– Джоди, ну что же ты меня не разбудила.

– Ты вернешься домой к ужину? – спрашивает она.

– В таком-то самочувствии, – отвечает он.

– Я сделаю кассуле. В свинине много железа.

Пока Тодд сидит на кухне, начинает звонить телефон, и он уходит на его звук в спальню. Наташино имя на дисплее немного бодрит. Он точно помнит, что вчера вечером она с ним не разговаривала.

– Ты где? – интересуется она. – Все утро пытаюсь до тебя дозвониться.

– Отсыпался с похмелья.

– Ты все еще дома?

– Уже буквально выхожу.

– Что она сказала?

Он пытается понять суть вопроса. Мозг не заводится, напоминая сгоревший двигатель в луже мазута.

– Может, тебе сейчас разговаривать неудобно? – Наташа задает наводящий вопрос.

Тодд бросает взгляд на открытую дверь. В кухне из крана льется вода.

– Могу недолго.

– Так что она сказала?

– Кто?

Наташа шумно вздыхает.

– Сильно расстроилась? Не будет палки в колеса вставлять?

Беременность, понимает Тодд. Он пообещал рассказать Джоди?

– Я домой поздно пришел. Не смог поговорить.

Тодд упирается рукой в комод. Крапчатая потрескавшаяся белая поверхность, под старину, что обошлась ему дороже, чем стоил бы настоящий антиквариат.

– Ты же знаешь, что я тебя люблю, – говорит он.

– Боже мой, Тодд. Что было после того, как Джоди поговорила с моим отцом?

– Они не разговаривали.

– Разговаривали. Вчера. Он ей все рассказал.

– Не может быть.

– Как это не может? Было. Что у вас там происходит? С тобой все в порядке?

Тодд тяжело опускается на кровать. Ему уже начинает казаться, что он подцепил какую-то заразу.

– Все хорошо, – говорит он, – не переживай. Я тебе попозже перезвоню.

Тодд вешает трубку, и тут до него доходит, что именно так у них с Джоди было всегда: упорное притворство, пропасть молчания, каждый вслепую гнет свою линию. Он, наверное, и раньше это понимал, но почему-то до сего дня его никогда не поражало, насколько это ненормально. Во всех других парах кричат, ругаются, расходятся, снова сходятся, что-то проясняют, а у них с Джоди сплошная фальшь. Сохранять лицо, терпеть все, молчать. Делать вид, будто все хорошо, и все будет хорошо. Самый большой дар Джоди – это ее молчание, он всегда любил в ней это, то, что она не лезет не в свое дело, о себе особо не болтает, но ее молчание в то же время – ее оружие. У женщины, которая не возражает, не ругается, не кричит, есть своя сила и власть. Тем, что она может держать свои чувства под контролем, не винит его, не пререкается, она не дает и ему возможности высказаться, ответить. Джоди понимает, что если она откажется разговаривать, делать выбор он будет сам. И в то же время Тодд видит, что она от этого страдает.

Идею страдания он понимает, ведь Тодд вырос в католической среде. Он знает, что в жизни есть боль, не может не быть, потому что она охватывает все. Это как мозаика, состоящая из элементов с несовпадающими краями. В жизни все наслаивается, поскольку ничто не однозначно. Вот, например, его отец. Тодд его презирает, да, но некоторые события с его участием он вспоминает с удовольствием. Например, когда они смотрели на садящиеся и взлетающие самолеты в аэропорту. Тодду тогда было, наверное, лет семь-восемь. Ему очень нравилось, как округлые аэробусы неуклюже выезжали на летное поле, а потом легко и красиво взлетали, а законцовки крыльев сверкали на солнце. Тодд еще несколько лет после этого мечтал стать пилотом, а отец внушал ему надежду, говорил, что он сможет быть, кем захочет. Тогда они, можно сказать, любили друг друга, но, естественно, к этой любви примешивались и другие чувства, подтверждая ту мысль, что все в жизни неоднозначно. В старике было что-то хорошее, он даже бывал весел и смеялся, но темная дыра по самому центру все росла. А когда твой отец, по сути, пьянчуга и драчун, складывается ощущение, что ты просто выжидаешь – того момента, когда вырастешь, станешь сильным и сможешь вмешаться, и этого дня ты ждешь как освобождения, которое, наконец, действительно приходит, но оказывается, что это не все, и опять повторяется тот же урок – в жизни всякого намешано.

Это произошло, когда Тодду было шестнадцать. Он к тому времени вытянулся, окреп, после летней работы на стройке, где таскал мешки с цементом и ведра со смолой, приобрел уверенность в себе, стал сильным. Была осенняя суббота, холодная, дождливая, он весь день сидел дома, учил уроки и смотрел телик. Старик нервничал, брюзжал, готовый взорваться, время от времени поднимался из подвала и докапывался до жены. Любой бы понял, что надвигается буря. Главный вопрос – когда она грянет. Но в душе постоянно теплился какой-то оптимизм, упрямое нежелание верить в то, что все может обернуться очень плохо, и Тодд знал, что мать чувствовала то же самое, поскольку, чистя картошку, она сказала: «Он сейчас поест и успокоится». Но потом, когда они сидели с тарелками на коленях и смотрели что-то по телевизору (насколько Тодд помнит, это был сериал «Моя жена меня приворожила»), она, добрая женщина, протянула к нему руку, чтобы вытереть салфеткой каплю соуса на подбородке, и вдруг они все трое оказались на ногах, тарелки на полу, старик держит ее за волосы, а у Тодда в висках стучит кровь, перед глазами темные пятна, и он занес кулак, ударил, совершенно наугад, неуклюже, он даже не понял, куда попал, но отец тут же сложился, как складной стул, и упал на пол, у него пошла кровь носом, а мальчика, ставшего мужчиной, охватила боль, ему была противна сложившаяся ситуация – что они больше не отец и сын, а двое взрослых на одной территории, в ненависти и бедности.

Теперь, оказавшись дома в будний день, в то время, когда он должен бы быть на работе, сидя на кровати с телефоном в руках, сбитый с толку тем, что услышал от Наташи, Тодд начинает медленно осматривать комнату, оценивая ее высоту, ширину, простор, высокие окна, бледно-голубые, как лед, стены. В квартире – ни звука, на улице тоже. На такой высоте даже птиц не слышно. Здесь тихо, спокойнее не найдешь, но в то же время Тодд чувствует себя так, словно какая-то сила прижимает его к земле, будто его окружают демоны или дикие псы.

Он знает, что такое страдание, но также знает и что такое преданность, и он делал подношения с открытым сердцем, подношения своей возлюбленной, Джоди. Да, Тодд обеспечил ей комфортную жизнь, но не только это. Он был внимательным, преданным, иногда, когда они вместе смотрели дома кино, часами массировал ей ноги, торчал по выходным в кухне, помогая ей варить варенье, постоянно помешивая жидкость в кастрюле, пугавшую тем, что она никогда не загустеет. Джоди очень любит, когда он надевает фартук и начинает заниматься хозяйством. Тогда она ощущает близость. Ей нужны именно такие отношения; когда они делают что-то вместе, она счастлива. И Тодд охотно угождал ей, очень добросовестно, благоговейно, и он делал бы для нее еще больше, если бы она просила, но Джоди редко чего-либо просит. Если бы она больше от него требовала, возможно, дела бы у них шли лучше. Мать у него такая же была – ничего не просила, – но ее это спасало, потому что его отец на это бы плохо реагировал. Что же касается неверности, тут старик отличался от него кардинально. С бутылкой изменяют не просто, чтобы отвлечься, скоротать вечер, нет, это все равно, что взять на себя обязательства, подписать контракт, и из-за нее ему пришлось окончательно отвернуться от жены. Мать Тодда была брошена, и ее одиночество дымкой окутывало его все детство.

Тодд встает и хватается за дверной косяк. Это не просто похмелье. Может, он отравился съеденным в баре бургером? Но разве в таком случае его не должно рвать или хотя бы пронести? Но нет, ему вместо этого хочется плакать и опустить руки, сдаться. Собрав все силы, Тодд старается держаться, ставит вперед ногу, другую и находит Джоди, она сидит на диване, поджав коленки. Она не читает ни журнал, ни кулинарную книгу, не разговаривает по телефону, она ничего не делает. Он садится рядом и роняет голову ей на плечо.

– У тебя из-за меня весь день испорчен, – говорит он.

– Да нет, – она как будто думает о чем-то другом, как будто где-то далеко. – Я схожу в магазин за продуктами и начну готовить. Может, лучше всего сварить бульон из курицы.

– У тебя же наверняка есть другие планы.

– Да ничего важного. Сейчас нужнее о тебе позаботиться.

– Я бы снова лег.

– Так ложись. Отоспись. А завтра возьмешься за дела.

– Куриный бульон – хорошая идея. С клецками?

– Как захочешь.

– Что бы я без тебя делал. Прости, что я такой неважный муж.

– Не говори глупостей, – отвечает она. – Тебе просто нездоровится, и все. Я перестелю постель. Приляг пока тут.

7. Она

Ее бесовская выходка, маленькое бытовое безобразие не попадает в анналы истории, а остается случайной несущественной мелочью, о которой никто, кроме них, и не знает, так что Джоди считает себя отмщенной. Скорость, с которой Тодд приходит в себя – через сутки уже свеж, как огурчик, – подтверждает, что она не ошиблась. Она не думала, что он умрет от одиннадцати таблеток, и он не умер.

Избежав беды, Джоди снова оказывается в зоне комфорта и может со смехом взглянуть на свои страхи. На версию, преподнесенную Дином, полагаться почти наверняка нельзя: она так решила. Джоди пришла к заключению, что не стоит ему доверять. По крайней мере в данный момент Дин не в себе, ему пришлось резко пересмотреть свои взгляды на окружающую реальность. Его старейший друг повел себя как животное; дочка тоже оказалась не той разумной девочкой, за которую он ее принимал. Вследствие чего он временно утратил рассудок. К тому же, Дин вообще часто ошибается. И склонен драматизировать. Как примадонна. Она, Джоди, знает Тодда лучше, чем кто бы то ни было, в том числе насколько для него важен дом. Да и вообще не только для него, для большинства мужчин дом является контрапунктом, благодаря которому роман на стороне кажется столь пленительным. Измена – это по определению тайна, временное явление без обязательств, без последствий, характерных для долгосрочных отношений – именно поэтому она так привлекает. Тодд не намеревается жениться на этой девушке.

В детстве Наташа ничего интересного из себя не представляла, а после того, как умерла мать, вышла из-под контроля. Джоди помнит ее с черной помадой и короткими нагеленными волосами, пузиком и покусанными ногтями. Сложно представить, чтобы она теперь стала хоть сколько-нибудь привлекательной. Тодда пленила ее молодость, ведь им заинтересовалась девчонка вдвое моложе. Мужики таковы, им нужно самоутверждаться. Наташа Ковакс, разумеется, не значимая фигура, не тот человек, с которым стоило бы считаться. У Тодда это увлечение ненадолго. У него так всегда, а всем известно, что поведение человека в будущем точнее всего можно предсказать по поведению в прошлом.

Хорошо, по крайней мере, что она сама устойчивая, зрелая, верная, может сохранять семью. Больных в этом мире полно, без здоровых, способных взять удар на себя, распадались бы вообще все пары. И она делает это охотно, с радостью, ей приятно быть полнофункциональным элементом союза, психически уравновешенным, со счастливым детством, без каких-либо душевных травм. Джоди ясно понимает, что она здоровая и нормальная. Во время учебы она ходила к терапевту и познала себя.

На терапию она пошла благодаря одному из профессоров в Школе Адлера, который сказал, что ей будет полезно пройти через этот опыт – посидеть в кресле пациента. Исследовав собственную психику, говорил он, она поймет, как помогать в этом и другим. Он рекомендовал это не всем студентам, поэтому Джоди было любопытно, почему он выделил именно ее, но так и не спросила. Но она знала, что в некоторых учебных заведениях личная терапия является обязательным условием для получения диплома. Например, те, кто учится работать по Юнгу, и сами проходят добротный курс анализа.

Выбирая дополнительный курс после университета, прежде, чем остановиться на Школе Адлера, Джоди рассматривала и Институт Юнга. Ей нравилась его идея индивидуации, процесс осознания себя вне расового и культурного наследия – «обретение целостности» в терминологии Юнга. Человек должен выработать собственный взгляд на жизнь, найти в ней свой личный смысл, отдельно от того, чему его могли учить старшие. Но в целом юнгианский подход казался Джоди тайной, похожей на запертую на замочек шкатулку, ведь Юнг придавал огромное значение мистицизму и символизму. Один из последователей этой школы сказал ей однажды, что полная жизнь требует опыта участия в символической драме – для чего Джоди всегда была настроена слишком скептически. А Адлер привлек ее более прагматичными взглядами на социальный интерес и целеполагание.

Джерард Хартман, к которому она пошла, тоже придерживался Школы Адлера, и, как и сама Джоди, работал консультантом-психологом, но имел больше опыта и титулов. Ей тогда было за двадцать, ему – за сорок. По вторникам она приходила к нему в винтажную многоэтажку на Уошингтон-стрит возле парка, к десяти утра, не опаздывая. В кабинете было то невпопад натоплено, то слишком холодно из-за кондиционера, так что она завела привычку носить с собой пару свитеров независимо от стоявшей на улице погоды, чтобы по необходимости можно было одеться или раздеться. Джоди вполне понимала базовую подоплеку любой терапии, по большому счету, не зависящую от направления: кем и откуда бы ты ни был, именно таким ты сформировался и вырос в саду своего детства. Другими словами, жизненные установки и взгляд на окружающий мир – то есть психогенный базис – были заложены задолго от того, как тебе стало можно выходить из дома без родителей. Все твои мнения и предпочтения, способности и трудные места, где ты лишаешь себя счастья и где страдаешь, все это перекочевывает из детства во взрослую жизнь, поскольку в раннем возрасте, когда ты был наивным и впечатлительным человеком в развитии, ты оценивал свой опыт и делал соответствующие решения, вытекающие из твоего видения своего места в этом мире, решения эти пускали корни, крепли, формируя твою жизненную позицию, способ мышления, манеру выражения – того тебя, с которым ты стал сам у себя стабильно и неуклонно отождествляться. Джоди усвоила это во время обучения на теоретическом уровне и была готова столкнуться с этим на практике во время терапии. Легкость и самообладание, с которыми Джоди смотрела на эту перспективу, основывались на вере, что в ее случае все пройдет безболезненно с учетом того, что стартовала она из удобной точки и позитивно смотрела на жизнь.

Джерард, одни габариты которого – огромная голова, ноги, широкие плечи и грудь, внушительный рост – излучали изрядную мужественность, понравился ей сразу. К тому же, у него была шикарная темная шевелюра и очень волосатые запястья, пахло от него сигаретами и обивкой автомобильного салона, запахи эти благодаря отцу и дяде у нее тоже отождествляются с мужчинами и мужским началом. А еще Джерард немного косил. С такой внешностью он мог бы быть ковбоем, но этот образ он сам для себя считал неподходящим и носил только костюмы с галстуками, даже никогда не позволял себе снять пиджак, словно не замечая перепадов температуры воздуха в кабинете.

Сев в день их первой встречи напротив него, Джоди обратила внимание на лежащие на подлокотнике кресла блокнот и ручку, которыми, тем не менее, Джерард пользовался очень редко, на то, что он никогда не торопится, давая ей достаточно времени для ответа на каждый вопрос; ей показалось, что выглядит он уставшим, даже измотанным многочисленными тяжелыми спорами с клиентами. Но его лицо, как правило, полное сожаления, как бы говорило о том, что Джерард горюет вместе с ними, в том числе и с ней, что он тебе сочувствует, будет к тебе внимателен и что он человек надежный.

– Расскажи о своем первом сознательном воспоминании, – начал он, и Джоди поведала о том, что первым пришло в голову.

– Дело было в больнице, мне вырезали гланды, хотя это мне потом мама рассказала. Но я помню, как стояла в этой детской кроватке, крутила головой, смотрела на других малышей и как мне стало не по себе, когда кто-то из них заплакал.

Он ждал, так что Джоди продолжила.

– Я не понимала, почему тот малыш плачет. Мне захотелось это выяснить.

Джерард все молчал, так что она, наконец, добавила.

– Наверное, я рано поняла, что психотерапия – это мое призвание.

Это его рассмешило. Джоди порадовалась, что у ее терапевта есть чувство юмора.

Джерард спрашивал, что еще она помнит из детства, Джоди рассказала еще около пяти-шести эпизодов, а он все не унимался. Адлеровский подход к ранним воспоминаниям, естественно, был ей знаком, и Джоди понимала, что терапевту все равно, насколько точно она пересказывает события, да и вообще было ли все это на самом деле. Эта школа психологии считает, что в воспоминаниях человека важно то, как он о них рассказывает; их ценность в том, что в рассказе отражается его жизненная позиция. Для терапевта это непаханое поле, но к самой себе Джоди этот фильтр никогда не применяла. Она вообще не из сентиментальных, не хранит ничего на память, у нее нет даже альбома с фотографиями, и она редко думает о прошлом. Теперь же, к ее удивлению, каждое воспоминание вздымает сильные чувства. То, что осталось от давно ушедших времен, оказалось не старьем, как она предполагала, не допотопными останками, а чем-то живым, свежим и бурным.

Джоди вспомнила праздничное клетчатое платье с бархатной окантовкой, как мама подкручивала ей волосы щипцами, как у нее прилип язык к ледяным перилам, как она упала с дерева и вывихнула запястье, как они с бабушкой пекли печенье, как папа читал ей сказки, как старший брат толкнул ее на качели, как она играла в дочки-матери, классики, ладошки с другими детьми, как дала подружке поносить любимый браслет, а та его потеряла, и как она сожалела о своей щедрости. Из школьных времен Джоди вспомнилась красивая девочка Дарлен, которой она старалась подражать, и девочка Пенни, которая неправильно ответила на вопрос «сколько человек в трио». Пенни сказала, что двое. И каждое событие сопровождалось оценкой, выводом: Джоди была рада тому, что она, девочка, поняла, что в хвастовстве и безрассудстве смысла нет, что мужчины относятся к ней хорошо, что играть весело, что при необходимости можно проявить эгоизм, что она может перенимать у других то, что ей нравится (например, хорошую осанку Дарлен), что она умнее Пенни и что у нее есть потенциал.

Так продолжалось и в течение двух последующих сессий, она рассказала Джерарду о том, как пришла в психологию, что считала это своим призванием – но, возможно, заблуждалась. С возраста семи-восьми лет дома ее считали семейным терапевтом, поскольку она могла утихомирить младшего брата, Райена, которого мучали кошмары по ночам, вспышки раздражения, иногда он кусал сам себя. «Зовите Джоди», – говорили родители, когда у него шла кровь или когда он начинал метаться в кровати.

Райена она обожала. Прижимала к себе покрепче и укачивала, пока он не уснет, либо же отвлекала шутками и играми. В итоге родители хвалили ее, и Джоди очень радовалась этой похвале. Но утешать братика и работать с клиентами с их белыми пятнами, удушающей злобой, ревностью, одиночеством и жадностью – это разные вещи.

– Ну, мы стараемся как можем, – сказал ей на это Джерард.

– А если этого будет мало?

– Когда клиент знает, что тебе на него не плевать, битва уже наполовину выиграна. Эмоциональная поддержка сама по себе в состоянии творить чудеса. А уж потом полагаешься на образование и мозги.

– А способности? Тоже наверняка что-то значит.

– Как и в любой другой работе. Их надо развивать. С опытом будет получаться лучше.

Джоди проникалась к своему терапевту все большим почтением, и он стал для нее якорем, придававшим стабильности в неизведанных морях, а также в некоторой мере даже музой. Кивок, слово или жест Джерарда могли стать для нее маркером или подсказкой. Его привычное косоглазие и звучные гласные заговорщически помогали ему ее раскручивать. Даже сама атмосфера кабинета, его нейтральные цвета, ровное освещение, тишина, лишь иногда нарушаемая взрывом голосов в коридоре или открывающейся и закрывающейся вдалеке дверью – хотя эти звуки были все равно что приглушенные, словно под водой, – могла запустить проектор ее памяти, перенести Джоди в детские годы, воскрешая их.

Но, несмотря на все это, она ничего особенного не ждала, не думала, что в ходе ее работы с Джерардом раскроется что-то такое. Джоди не придавала терапии повышенного значения, считая ее лишь частью своего обучения, элементом профессиональной подготовки. В конце концов, ведь она не проблемы решать пришла. По сути, на том жизненном этапе у нее все было хорошо. Клиент, чье самоубийство пошатнуло ее веру в себя, юный Себастьян, медленно, но верно отходил на задний план, с расстояния стали видны и другие решающие факторы, а не только ее халатность. Также шел уже третий год счастливой совместной жизни с Тоддом, когда они еще настойчиво и демонстративно ходили всюду вместе, показывались в обществе лишь для того, чтобы похвастаться своим сладострастным блаженством. Это была самая большая ее влюбленность, в тот период она как никогда всецело отдавалась плотским утехам, даже больше, чем в первый год учебы в университете, который Джоди уже тогда могла охарактеризовать исключительно как полнейший промискуитет.

Они с Джерардом неизбежно дошли до родителей, в особенности до их игры в молчанку, ему эта тема показалась достойной всестороннего обсуждения, судя по тому, как часто он к ней возвращался. Но Джоди уже все об этом знала и ничего нового не выяснила.

Джерард: Каково тебе было, когда они друг с другом не разговаривали?

Джоди: Думаю, нас, детей, это напрягало.

Джерард: Ты напрягалась?

Джоди: Иногда мне было смешно. Например, когда к нам кто-нибудь приходил на ужин, и родители суетились вокруг них – ну, вроде как все внимание на гостей, чтобы не пришлось разговаривать с собственным супругом… Я смотрела на Райена, он начинал сводить глаза к носу и хвататься за горло, я смеялась, он тоже смеялся, и мы сидели, тряслись от хохота, изо всех сил стараясь держаться, чтобы еда изо рта не вывалилась. Вообще-то, и такое несколько раз бывало. Вот так вот.

Джерард: Смех – хороший способ избавиться от напряжения.

Джоди: Не знаю, по-моему, ничего такого тут не было, в том, что они не разговаривали. Ну, то есть для них-то – да. Но я поняла это только когда повзрослела.

Джерард: Что именно ты поняла?

Джоди: Как он с ней обращался. С чем ей приходилось мириться. Мы жили в маленьком городке, все знали, что происходит. Я думаю, тяжелее всего для нее было именно это унижение. Мысль о том, что люди ее жалеют. Это ее деморализовало.

Джерард: Значит, отец был неверным, а мать – деморализована. А на тебе это как сказывалось?

Джоди: Забавно, я вот только что вспомнила. Однажды я пошла за ним, к ней домой.

Джерард: Расскажи поподробнее.

Джоди: Это была посетительница. Она приходила в аптеку. Я всегда обращала внимание на то, как она одета, как себя ведет, что покупает. Обычно это были леденцы от кашля. И валиум. Она всегда выглядела нарядно – помада, юбка, каблуки – все так очевидно. И она совершенно не стыдилась, меня это в некоторой мере шокировало.

Джерард: Продолжай.

Джоди: Однажды эта женщина зашла в субботу, а я была там, помогала, и как только она что-то купила и вышла, отец снял халат и попросил меня постоять за прилавком, но я закрыла аптеку и пошла за ним. Думаю, до того момента у меня оставались хоть какие-то сомнения. Но все оказалось крайне выразительно и безапелляционно – он взошел по ее ступенькам, позвонил, она открыла дверь и впустила его.

Джерард: А матери ты что-нибудь сказала?

Джоди: А какой смысл?

Джерард: А с ним поговорила?

Джоди: Нет. Я думаю, что уже тогда я понимала. Эта женщина, она была вдовой. Стандартная история про жертву войны во Вьетнаме: муж возвращается домой в инвалидном кресле, а через несколько месяцев умирает от передозировки. Отец ввязался в историю, о которой мог впоследствии пожалеть, но бросить ее просто так он не мог.

Джерард: И твоя мать от него не уходила.

Джоди: Тогда семья бы развалилась.

Джерард: А как бы ты поступила на ее месте?

Джоди: Если бы у меня было трое детей? Наверное, точно так же. Терпела бы. Но ведь мы учимся на ошибках родителей, да? Я на ее место не попаду.

Джерард: В смысле?

Джоди: Не пойду замуж. Не буду рожать детей.

Джерард: Ты так решительно заявляешь.

Джоди: Я так настроена.

Джерард: Получается, что в некоторой мере ты как будто расплачиваешься за их ошибки.

Джоди: Я хочу управлять своей жизнью. Хочу быть счастлива.

Джерард: Счастье не выпишешь по рецепту.

Джоди: Если я в итоге окажусь в таком же положении, как мать, мне будет некого винить, кроме себя.

Но проблемы родителей были трудностями взрослых и на ее детскую жизнь особо не повлияли. На самом деле, жилось Джоди лучше некуда: процветающая семья среднего класса с хорошими базовыми ценностями – трудолюбие, достойный заработок, патриотизм, образование. И детство, отличающееся сбалансированностью и устойчивостью, летний отдых, уроки фортепьяно, плаванье, воскресные походы в церковь, семейные ужины за одним столом. Ее любили, хвалили, воспитывали, поддерживали. Училась она хорошо, умела заводить друзей и поддерживать эти отношения, ходила на свидания с мальчиками, никакого трудного возраста у нее не наблюдалось. Джоди была единственной девочкой среди троих детей, родившейся между братьями, и в беседах с Джерардом стало ясно, что и это обернулось для нее преимуществом. Ее баловали, но не больше и не меньше чем самого младшенького, любимца Райена. А разница в возрасте с Даррелом, старшим братом, была достаточно большой, чтобы она воспринимала его скорее как наставника, чем как конкурента.

Иногда в ходе разговоров с Джерардом она начинала несколько смущаться этих своих явных жизненных преимуществ, чуть не извиняясь. То, как он на нее смотрел (вопросительно, с надеждой), как выдерживал паузу, чтобы она могла сказать больше, что-нибудь добавить, все это могло заставить ее усомниться в себе. Бывало, что Джоди считала себя фальшивкой – ну, или что терапевт должен бы считать ее таковой. Она начала беспокоиться, что он может думать, будто она лицемерит, скрывая в глубине какую-то страшную правду, не рассказывая о более мрачных моментах своей жизни, что сопротивляется ему и терапии в целом. Но Джерард, вообще-то, никогда ничего подобного не говорил, так что Джоди оставалось лишь заключить, что она все это выдумала, что это лишь легкая паранойя, некоторый дискомфорт, связанный со психотерапевтическим процессом.

8. Он

На ближайшее время Тодда прибирает к рукам Наташа, настаивая, чтобы он всюду ее сопровождал, и по делам, и на экскурсии. Ежедневно он то и дело уходит с работы. Они посещают гинеколога, ищут квартиру для съема, покупают что-нибудь для малыша – игрушки, коляску, колыбельку, стол для пеленания в тон, и Тодду приходится хранить все это в сыром подвале офисного здания, поскольку больше негде. По словам Наташи – еще одна причина поторопиться и снять отдельное жилье.

Во второй половине сентября он подписывает договор аренды, сняв квартиру с двумя спальнями в Ривер-норт. Наташе она пришлась по душе, потому что там новый ремонт, кухня из тика и гранита, джакузи. Не меньше она радуется тому, что въехать они смогут первого октября, а это уже скоро.

После подписания договора, что происходит поздним утром рабочего дня, Наташа объявляет, что это дело необходимо отпраздновать в постели, и они отправляются в свой привычный номер в «Краун Плаза», где Тодд изо всех сил старается ее удовлетворить, несмотря на плохие новости, полученные буквально только что от Клиффа – в подвале жилого дома в Джефферсон-парк образовалась течь. Они и раньше видели, что там сыро, но теперь Клифф говорит, что все хуже, чем предполагалось изначально, и что случившееся вчера – это дурной предвестник. И как только Тодду удается сбежать, он едет туда и сам осматривает мокнущую западную стену (где он собирается ставить стиральные машины), понимая, что положение дел будет только ухудшаться. Следовательно, уменьшается потенциальный размер прибыли, настроение портится, а хватило бы и этого подписанного с утра договора. Оплачивать две квартиры в одном городе – глупость, но разве у него есть выбор? Наташа клещами держит его за яйца, а с Джоди еще ничего не прояснилось. Наташа, конечно, уверяет, что Джоди уже знает правду, но он в этом несколько сомневается. Тодд думал о том, чтобы поговорить с Джоди, но, репетируя вероятный диалог в голове, он заходит в тупик, с учетом того, что сам он окончательного решения насчет собственного будущего еще не принял и что твердого намерения оставлять Джоди у него нет. Пусть Наташа его пилит, пусть давит, но он сам все решит, когда придет время.

Не меньше его напрягает и тот факт, что Наташа стала ревновать к Джоди. Она хочет, чтобы Тодд уже сейчас ушел из дома и поселился в отеле. Ей не нравится, что он возвращается каждый день туда, в то время как она, Наташа, вынашивает его ребенка. И что еще хуже, она стала отвратительно любопытной до их жизни с Джоди. Ей нужно знать, о чем они разговаривают, что ели на ужин, в чем легли в кровать. Он говорит, что они с Джоди просто друзья, что секса у них не было уже несколько лет. Однажды даже сказал, что Джоди пожелала им всего хорошего. Но Наташа все никак не унимается. Только бы она уже успокоилась. Тодд уже давно живет с Джоди. А Наташа молодая; она не понимает, что все эти годы значат. Она суетится, не видит вещей в перспективе, она вспыльчива, бывает даже упряма и своенравна, как отец.

Но помимо всего этого Наташа рождена быть матерью, ей нравится заботиться о ком-то, хочется иметь большую семью, и ему это по душе, Тодд воображает себя главой рода, великодушным предводителем толпы разновозрастных мальчишек и девчонок. Он буквально видит, как они выстроились в рядок, словно для семейного фото, чистенькие, аккуратненькие, тихие и послушные. Самое главное, чтобы дети хорошо себя вели; их надо воспитывать, не давая выйти из-под контроля. Когда сыновья вырастут, он обучит их секретам своей профессии, покажет им город, расскажет, как вырастали его районы, как менялись цены на недвижимость, как распознать потенциально выгодную сделку, Тодд хочет передать все накопленные им знания, чтобы они не прогорели. У них будет другая жизнь, не такая, как у него самого, и это во многом радует, но пока все это лишь на уровне идеи, проекта, возможности. Наташе надо бы набраться спокойствия и ориентироваться по ходу событий, поскольку ничего еще не решено наверняка. Тодд не сделает шага вперед, пока не увидит подходящего пути. Он не может бездумно уйти из дома, построенного совместно с Джоди, оставив все нажитое совместно за такие долгие годы. Джоди для него эталон, это его мир, его земля обетованная. Когда она вошла в его жизнь – на том вставшем под проливным дождем перекрестке, – это было как бальзам на душу, а потом, поверив в него, она словно освятила особняк в Бактауне, даже пришла помогать его красить, ловко и грациозно балансируя на стремянке. Тогда он в любой момент был готов буквально поселиться в ней – на ее безупречной коже, в ее гибком теле, в открытом сердце. А потом, по мере развития отношений, когда их близость обрела глубину, что-то в нем изменилось, словно почва под ногами стала тверже, и у него пропала боязнь, что он не сможет сделать верный шаг, что любое его движение окажется ошибкой.

Пока Тодд жил с родителями, равновесия он не ощущал никогда; все его союзы были сомнительными: мать защищала его от отца, отец настраивал против матери, он сам путался и не понимал, кому больше предан. Тодд много времени проводил в доме Коваксов, ужинал с семьей Дина, иногда и ночевал у них, и его удивляло, что мистер Ковакс всегда сидит за столом с остальными, хвалит то, что приготовила жена, редко выпивает. Миссис Ковакс приглашала Тодда к ним праздновать День благодарения, а однажды позвала вместе с ними и на летний отдых, как она сама сказала – чтобы Дину не было скучно. Обставила все так, будто это он сделает им одолжение, а не наоборот, настолько доброй она была.

И когда Тодд познакомился с родителями Джоди, они напомнили ему семью Коваксов. В их доме также царила непринужденная добродушная атмосфера с таким же ощущением надежности комфорта среднего класса, и, сидя за столом перед тарелкой тушеного мяса и стаканом яблочного сока, он испытал нечто вроде дежавю. Его поразила легкость общения между Джоди и ее матерью, когда они накрывали на стол, ее теплый диалог с отцом, который подшучивал над тем, как быстро дочь набирает ученые степени, называя ее «Фрау Доктор Джоди», а она краснела, и ей это очень шло. Тодд чувствовал себя посягателем из более низшего класса, женихом, который добровольно отказался от образования и вступил на опасный и, возможно, обреченный на провал путь нуждающегося будущего предпринимателя. Он был беден и ненадежен, и не сомневался, что родители Джоди его не одобрят.

Но мистер Бретт – коренастый мужчина в очках с черной оправой, который вообще не улыбался, даже когда шутил сам, и, по словам Джоди, был очень строг с собственными детьми, оказался весьма благосклонным и внимательным, да и миссис Бретт, тоже крайне приятная, красивая и утонченная, приняла Тодда очень тепло.

Когда все сели за стол и положили на колени салфетки, Джоди стала рассказывать.

– Тодд реставрирует огромный старый особняк в Бактауне. У предыдущего владельца там была гостиница, в общем, беспорядок. А Тодд делает городу серьезное одолжение, жаль, они этого не понимают.

– Это правда, Тодд? – спросил мистер Бретт.

– Похоже, непростой проект, – добавила миссис Бретт.

– Тодд все делает сам, – продолжила Джоди. – Он все хорошо знает и умеет.

– А график какой? – поинтересовался мистер Бретт.

– Сэр, я, пожалуй, просто стараюсь сделать все как можно быстрее, – ответил Тодд.

– В деловых вопросах он тоже гений, – сказала Джоди.

Он не то чтобы соврал ей, но и правды не говорил – на самом деле тот особняк был болотом долгов, готовым засосать его в любую минуту, так что Тодд мог оказаться вынужден снова идти на стройку, на такую же работу, которую делал на летних каникулах в школе и еще несколько лет после этого… и в такой важный момент, когда надо было немного прихвастнуть перед родителями Джоди, уверенность в себе покинула его совершенно.

– На это надо много смелости, – сказал мистер Бретт. – Но сейчас как раз подходящее для этого время, пока ты юн и полон сил.

– Ты тоже купил аптеку, когда был молодым, – напомнила Джоди отцу.

– Да, мы с твоей матерью были тогда примерно вашего возраста.

– Страшнее всего – это упустить свою мечту, не поборовшись за нее, – сказала миссис Бретт.

– Мама мечтала стать певицей, – объяснила Джоди, – у нее прекрасный голос.

– Был когда-то, – уточнила миссис Бретт.

– Свой бизнес – это правильно, – продолжил мистер Бретт. – И не важно, что именно ты делаешь, главное, что ты сам себе хозяин.

– Для кого-то надежность важнее, – Тодд с сомнением воспринял эту поддержку.

– Она придет со временем, – заверил мистер Бретт.

– Надо с чего-то начинать, – добавила его супруга.

– А что это за дом? – поинтересовался мистер Бретт.

Тодд любезно объяснил, что он был построен в 1880 году, но – как и большая часть чикагских особняков того времени – скорее в неоготическом, чем викторианском стиле, то есть, вообще-то, несколько уродливый.

– Как стереотипный дом с привидениями, – сказал он. – Ну и почти полностью разрушенный. Даже на участке полный бардак, мусор да сорняки. Придется культиватор брать в аренду, чтобы перекопать землю.

– Тогда лучше поскорее сеять траву, – посоветовал мистер Бретт. – Пусть даст корни до наступления холодов. Или дерн разложить, что ты там хотел, но для долгосрочной перспективы лучше засевать, дешевле обходится.

– Можешь ему верить, – вставила Джоди, – он в траве разбирается.

– Я обратил внимание на ваш газон, – отметил Тодд.

– Да, им он гордится, – сказала миссис Бретт.

– Травы вообще пугаться не стоит, – продолжил мистер Бретт. – Растить ее просто вопрос химии.

Позже, когда они вышли на прогулку, Тодд сказал Джоди:

– Мне понравились твои родители, такие приятные.

Лето уже близилось к концу, заканчивалось время пышного цветения, солнце садилось медленно, с каким-то первобытным величием. Вечерний свет еще долго окрашивал небо на западе, и они бродили по тихим улочкам, мимо бывшей школы Джоди, мимо Единой методистской церкви, куда она когда-то ходила с родителями, мимо домов друзей детства, которые, как и она, тоже выросли и разъехались. К тому времени их отношения с Джоди были уже довольно прочными, но в ней еще оставалась какая-то таинственность, некие чары, природы которых Тодд все никак не мог разгадать. Но ни на одну другую девушку ему настолько не хотелось производить впечатление. Он очень старался оправдывать ее веру в него, быть таким мужчиной, который был ей нужен и которого она заслуживала. Тодд шагал рядом с ней в этих лучезарных сумерках по тихой деревенской улочке почти без машин, как из другого мира, его ласкал ароматный бриз, сам воздух успокаивал нервы, словно горячая ванна, и он почувствовал, что может наконец начать жить, что она богиня, которой он будет поклоняться, талисман, благодаря которому все будет как надо.

К концу прогулки небо уже совсем потемнело, зажглись фонари. Они собирались здесь переночевать и на следующий день после обеда выехать обратно. Тодд знал, что в этом доме придется хранить целомудрие, поскольку Джоди предупредила его, что ее родители придерживаются старомодных взглядов, и действительно, миссис Бретт проводила его в комнату, некогда принадлежавшую Райену, младшему сыну, а Джоди, насколько он понял, предстояло лечь в собственной комнате, располагавшейся в конце коридора. Желание родителей защищать дочь, по крайней мере, пока она находится в их доме, показалось ему очень милым, даже похвальным. Естественно, они, как и многие другие родители, считали повзрослевшую Джоди еще малышкой, и в каком-то смысле наверняка должны видеть в нем чужого и опасного человека, которому каким-то образом удалось пробраться на их территорию. Но Тодд предпочел принять их гостеприимство за чистую монету и не переживать из-за того, что может прятаться под семейным ковром. Например, он знал, что у Джоди были некоторые сложности с братьями – со старшим она не разговаривала, а за младшего переживала – тот в некотором роде оказался в их семье отщепенцем, но в беседе братья не фигурировали, и никаких признаков конфликта между родителями Тодд тоже не заметил.

Несколько месяцев спустя, в самый разгар осенних красок, когда верхушки деревьев пестрели яркими цветами, а город в лучах низкого солнца сверкал золотом – осенью Тодду всегда кажется, что должны греметь трубы или трубить охотничьи рожки, – когда он продал тот особняк в Бактауне, обеспечив себе будущее, по крайней мере, в собственных мыслях, они с Джоди нашли маленькую квартирку в Лупе, объединив свое имущество и судьбы.

Он хотел, намеревался на ней жениться и размышлял о том, как сделать предложение, чтобы Джоди не смогла противиться. Она говорила, что у них и так идеальная совместная жизнь, и не соглашалась что-либо менять, но Тодду казалось, что ему удастся ее уговорить, он льстил себе, что сможет усыпить ее бдительность. Ему хотелось взять на себя соответствующие обязательства, скрепить их единство узами, которые станут залогом будущего. Если не строить крепость достаточно прочной, как можно ждать, что она устоит в бурю? Он хотел скрепить их любовь, чтобы их союз был больше, чем они двое по отдельности.

В итоге Тодд решил, что лучшая тактика – взять ее наскоком, в надежде на то, что Джоди в порыве спонтанности уступит, и делал несколько попыток, но она не воспринимала их всерьез. «Давай поженимся», – говорил он, а она отвечала: «Только сначала в супермаркет зайдем, ладно?» Тодда это немного уязвляло, но в то же время ее решимость вызывала восхищение. И все же это не мальчики с детства мечтают о свадьбе. Для него было бы важно, если бы она дала это обещание – сказала слова, которые связали бы их брачными узами, но в ее любви и преданности он и без того не сомневался. Джоди была его; они принадлежали друг другу. И были счастливы. Она порой просто удивительно о нем заботилась, доводя домашние дела до уровня искусства, делая бремя быта очень легким, а для Тодда подобное довольство домашней жизнью было внове – когда он приходил, Джоди его встречала, сама красивая, ужин вкусный, его одежда всегда выстирана и поглажена, и она делала это для него с удовольствием. Ему такая забота казалась столь нежной и изысканной, что он сомневался, навсегда ли это, но их пара оказалась на удивление стабильной. Секс в отношениях с Джоди играл не особо важную роль – ну, не первостепенную. Точнее, скажем так, в них Тодд находил намного больше, чем просто секс. У нее были свои ценности, она знала, чего хочет. С ней получалось жить расслабленно. Мотивы ее поступков казались понятными, ничего внезапного она не выкидывала. Но и это не все. Помимо прочего Джоди обладала какой-то невообразимой глубиной, где-то внутри ее горел огонь, тепло которого его не достигало, в какие-то уголки ее души ему проникнуть не удавалось. Она была основательной личностью, воплощая все то, о чем мечтает каждый мужчина, и куда больше.

9. Она

– Миссис Джилберт?

– Да.

– Это Наташа Ковакс.

Возникает пауза – Джоди думает, не сбросить ли звонок. Вряд ли этот разговор ее порадует.

– Пожалуйста, не кладите трубку.

Интересно, чего она хочет, гадает Джоди.

– Я вовсе не такая, как вы подумали, – продолжает Наташа. – Прошу вас, поверьте, мне очень не по себе из-за того, что произошло. И мне, и Тодду. Я, наверное, звоню отчасти извиниться. За нас обоих.

Как это невероятное событие случилось в ее жизни, ведь Джоди столько лет изо всех сил старалась все улаживать, угождала, приспосабливалась, была хорошей женой и подругой, и все это зачастую в далеко неидеальной, а то и враждебной обстановке? С Тоддом вообще непросто жить, но у нее, тем не менее, получалось, она удерживала их союз, делая совместную жизнь мирной и приятной.

– Еще я хотела сказать, что очень ценю все, что вы для нас сделали, для папы и для меня, когда умерла мама, – продолжает Наташа. – Не думайте, что я обо всем забыла. И подарки на день рождения. И как мы с вами ходили в магазин покупать мне школьную форму. Вы от нас не отвернулись. Одна вы постарались восполнить эту пустоту, и это мне очень помогло. Я всегда вспоминаю о вас с любовью, и я совсем не хотела…

Надо положить конец этому бреду. О чем эта девчонка вообще думает?

– Наташа, – начинает Джоди, – ты же понимаешь, что это для тебя плохо кончится. И можешь уже перестать видеть во мне наставницу. Больше я тебе добра не желаю, и говорить нам не о чем.

Но она не сдается.

– Я понимаю, что вы переживаете, может, даже ненавидите меня, если так, я вас не виню. Но прошу заметить, что я хоть попыталась. Мне нелегко было вам позвонить. Я даже не знала, станете ли вы со мной разговаривать, что бы там Тодд ни говорил. По его словам, вы за нас обрадовались, хотя, может, ему просто хочется в это верить. Вы с ним долго прожили. Я знаю, что вы будете по нему скучать. По крайней мере первое время, пока не отвыкнете. Он ведь сказал, что мы сняли квартиру в Ривер-норт?

Наташа смолкает, ожидая ответа. Услышав лишь тишину, настойчиво продолжает гнуть свою линию.

– Извините, если шокировала вас этим. Но нам надо обустроить дом для ребенка. Квартира красивая. Может быть, зайдете посмотреть, когда переедем? Мы были бы вам рады. Вы в какой-то мере станете тетей.

Джоди все это время ходила по кривой восьмерке. По часовой стрелке мимо дивана и стоящих перед камином стульев, вдоль окна во всю стену, против часовой стрелки вокруг обеденного стола, потом обратно. Теперь она останавливается как вкопанная. Это Тодд виноват. Из-за него ей приходится все это терпеть. Позор, связался с ребенком, злым и наивным, жутко неуверенным в себе. Тодд бывает немного черствым, но неужели можно так бессердечно обманывать девчонку, к тому же, дочь своего лучшего друга. Бедолага ведь не видит, каков Тодд на самом деле, что им движет.

– Наташа, я понимаю, что ты оказалась в беспомощном положении и не особо знаешь, что делать. Сколько тебе, двадцать, двадцать один? Твой отец говорит, что ты еще не доучилась. И что ты очень умная, но, скажу я тебе, мне так не кажется, судя по твоему поведению. По тому, что за курс ты выбрала в жизни. Хотя, на самом деле, меня это не беспокоит, ты мне не нравишься, мне не настолько важно, что с тобой будет, чтобы тебе помогать, к тому же, я занята, мне пора идти, и очень тебя прошу больше мне не звонить.

Временами, как, например, сейчас, Джоди задумывается о том, не зря ли она отказалась выходить за Тодда замуж. Ей даже не всегда удается вспомнить, почему она настолько яро возражала против этой идеи. Это было скорее на уровне реакции, чем продуманное решение. Какая-то неприязнь и отвращение на рефлекторном уровне. Он хотел жениться, даже делал предложение. И, кажется, не раз, но лучше всего ей запомнился один случай, самый впечатляющий, дело было в августе, когда солнце сияло и пекло во всю мощь.

Тодд и Джоди стояли в озере по пояс в воде, наблюдая за плывущей вдалеке парусной лодкой. Они смотрели довольно долго, она потихоньку удалялась, уменьшаясь в размерах, и совершенно заворожила их, хотя к тому времени уже превратилась в крошечную бесформенную точку, ползущую по дуге горизонта.

– Теперь и не скажешь, что это парусник, – заметил Тодд. – Может оказаться чем угодно.

– Да, он такой маленький, – согласилась Джоди, – может, это просто крупинка соли.

– Крупинка соли. Да, размер как раз тот.

– И висит на самом краю света.

– Видишь, она как будто подрагивает?

– Она пульсирует. Словно гудит.

– И вот-вот совсем исчезнет.

– Растворится в вечности.

– Красиво будет.

– Как нечто нереальное.

– Как заглянуть в космос.

Они стояли, прижавшись друг к другу, в глазах плыло от предвкушения и напряжения, ведь они старались не моргать, поскольку боялись упустить тот самый миг, когда законы физики прогнутся, и произойдет невозможное – прямо на их глазах исчезнет в небытии целый парусник. Они еще не успели обсохнуть, молодые, влюбленные, под защитой небесного свода, полностью захваченные переживанием происходящего, как чего-то важного, величественного, они ждали момента прорыва и объединения, праздника. И когда чудо произошло, парусник исчез, они перестали видеть его одновременно, без даже крошечного разрыва, как она, так и он, и они закричали в унисон в спонтанном порыве радости. И тогда Тодд это сказал. «Давай поженимся». Это была восхитительная идея, родившаяся в восхитительный момент. Джоди хотела бы вернуть его и обдумать свой ответ получше.

10. Он

Первого октября Тодд просыпается рано. Он лежит на спине с членом в руке, отчаянно стараясь ухватить еще не разлетевшиеся обрывки эротического сна. Когда он рассеивается окончательно, Тодд поворачивается на бок и начинает елозить руками по безграничному пространству кровати, отделяющему его от Джоди. Она лежит к нему спиной, подтянув колени. Обняв ее за талию, он прижимается к ней, повторяя изгиб ее позвоночника. Она издает низкий звук, но ритм дыхания не нарушается. Опьяненный ее ароматом, состоящим из смеси запаха чистых волос и теплой кожи, он закрывает глаза и снова погружается в дремоту и оцепенение. И только проснувшись во второй раз, Тодд вспоминает о своих проблемах, точнее, они прорываются в его мысли подобно удару грома.

Сегодня переезд.

Он как будто видит эти слова огромной мерцающей вывеской, печатными буквами облаков в ясном небе, надписью, сделанной палкой на мокром песке. Хотя Тодд, вообще-то, решения не принимал, даже сейчас он не мог бы сказать, что определился окончательно. Но он ощущает некий импульс, желание сделать рывок, выйти из собственной зоны комфорта, встряхнуться. Это как будто выдернуть что-нибудь с корнем, переехать в другую страну, желание, наверняка свойственное людям, делающим это, – изведать неизведанное, возродиться. Он понимает, что его беспокойство отчасти обусловлено биологическими причинами, но все же отдает предпочтение версии про обновление. Помимо прочего, Тодд понимает, что поступок, на который он решился, сделает его ходячим стереотипом, но он из тех, кто может простить самому себе многое.

Наташа настояла на том, чтобы на работу он в этот день не ходил. Они договорились, что он подъедет к ней к десяти часам, поскольку на это же время наняты грузчики. У нее есть какая-то дряхлая мебель и посуда – хоть с чего-то же начинать надо. Тодд точно не намерен лишать Джоди предметов домашнего обихода. Как бы все ни обернулось, войну из-за мелочей он устраивать не будет. Он понимает, что разрыв ему дорого обойдется, но опасение за финансовое благополучие еще не оформилось четко, пока оно находится на уровне бесформенного призрака. Тодд отказывается придавать ему значение точно так же, как избегает и многих других вещей. Например, звонить юристу. Объявить Джоди, что он уходит.

Ему кажется, что на данном этапе это вообще будет смотреться глупо. Откладывать подобные вопросы до самого последнего момента – не лучшая идея. В вопросах всяких перемен и разрывов женщинам очень важно время. Но, кто знает, может, Джоди и поймет. Она добрая, у нее нет инстинкта слишком уж защищать свою собственность и территорию, и она умеет преодолевать трудности с ходу.

Тодд встает и одевается, не разбудив ее. Ему трудно поверить в происходящее, в то, что вечером он сюда не вернется, что больше никогда не ляжет спать рядом с ней в этой хорошо знакомой ему комнате, что их совместная жизнь, которую он всегда сравнивал с бесконечной дорогой, бегущей вдаль по плавным холмам, на самом деле оказалась поездом, который вот-вот достигнет конечного пункта. Он пытается представить себе квартиру в Ривер-норт, но не выходит. Он провел там пока не больше пятнадцати минут, и десять из них был занят обсуждением всяких подробностей с ее хозяином.

Когда появляется Джоди, он сидит за столом, листая утреннюю газету, уже с третьей чашкой кофе.

– Ты еще не ушел, – говорит она.

Надо как-то объясниться, но хотя Тодд бездельничает уже почти час, о том, что сказать, он не думал.

– Собаку пойдешь выгуливать? – спрашивает он.

– Да, а что? – у нее в одной руке поводок, в другой – ключи.

– Я с тобой.

Джоди хмурится.

– Что происходит?

– Ничего. Просто… нам надо поговорить.

– Говори.

– На улице.

В лифте они все втроем стоят рядком лицом к двери: он, Джоди, собака. Жалко, никто не ждет их в холле с фотоаппаратом, чтобы щелкнуть, как только откроются двери. А этот момент стоило бы запечатлеть – семейное фото прямо перед распадом, тектонические плиты, некогда прижатые друг к другу, начинают разъезжаться. Все изменилось. Пути обратно нет. Псу, вероятно, придется тяжелее всех, он же не поймет, что случилось, и будет спать с приоткрытым глазом, ожидая, что хозяин может вернуться домой в любой момент. Они идут в сторону озера, и по лицу Тодда начинают течь слезы. Джоди молчит. Может, она и не заметила. Когда они вышли на улицу, увидев, какое там яркое солнце, она надела очки и с тех пор не сказала ни слова. Джоди наверняка понимает, что сейчас будет, в особенности если говорила с Дином, как заверяла Наташа. Тодду кажется, что она молчит нарочно, словно воздвигая между ними широкую преграду.

Они переходят через велосипедную дорожку и на тянущейся вдоль берега полосе травы отпускают собаку. Для утра рабочего дня народу на озере довольно много. Люди вышли насладиться осенним солнцем, словно чтобы запастись им на предстоящую зиму. Джоди становится лицом к городу, за спиной у нее сверкающий фон из воды и неба. Тодд замечает собственное отражение в стеклах ее очков, ссутулившегося, с блестящими ручейками на щеках. Он не видит ее глаз, но чувствует, что настроение у Джоди изменилось, что она каким-то образом все поняла.

– Прости, – говорит он.

Прижав Джоди к себе, Тодд утыкается в ее макушку и начинает рыдать. Она не сопротивляется, наоборот, расслабляется в его объятиях. Они делят вместе этот момент убийственного горя, тепло прижимаясь друг к другу грудью, сердца бьются в унисон, слившись в единое целое в лучах утреннего солнца. И только когда объятия размыкаются, у нее меняется поза, Джоди поворачивается в четверть оборота и снимает очки, и Тодд понимает, что ошибся. Глаза у нее сухие, она нахмурилась, смотрит недовольно и с подозрением.

– В чем дело? – спрашивает она. – Что ты хотел мне сказать?

Тодд уже жалеет, что ввязался во все это. Лучше было бы оставить ей записку, коротенькую и с открытой концовкой, чтобы Джоди было проще смириться с новым порядком вещей. К чему конфронтация, если избежать ее было бы гуманнее по отношению к ним обоим? Объяснения лицом к лицу – это слишком жестоко, это как окончательная точка. Разговаривать, воздвигая из слов стену, вовсе не обязательно. Слова – это все равно что инструменты, их легко превратить в оружие, обрубив все концы, тогда как в этом, может, и нет необходимости. А жизнь – не слова. Люди постоянно испытывают двойственные чувства, их несет переменчивый и капризный ветер.

– Я думал, ты знаешь, – говорит Тодд. – Думал, что ты говорила с Дином.

Лицо у нее не меняется. Взгляд пристальный и суровый. И Тодд как будто бы съеживается, ссыхается.

– Не надо, – продолжает он. – Не усложняй еще больше. Я этого не планировал. Судьба так повернулась. Не все, что происходит в жизни, зависит от нас. Тебе-то это известно, – он чувствует себя полным уродом. Джоди ни слова не сказала, а он уже места себе не находит. Тодд отворачивается и смотрит на пару мужчин, играющих на траве в летающую тарелку.

– Так что именно ты хотел сказать? – спрашивает она.

– Слушай. Прости. Я сегодня вечером домой не вернусь.

– В каком смысле? А куда ты пойдешь?

– Я переезжаю, – говорит он. – Ты что, правда не знала?

– Переезжаешь? Куда?

– Ты наверняка помнишь Наташу Ковакс, – это скорее утверждение, чем вопрос. – Но дело не в том, что я тебя не люблю.

За этим, к удивлению их обоих, следует громкая публичная ссора. А ведь им столько лет удавалось удерживать свои различия в рамках. Но хуже всего то, что ссора разворачивается вокруг незначительных моментов. Как и предчувствовал Тодд, Джоди зацикливается на том, когда именно он это ей преподнес.

– Ну хорошо, что сказал, – язвит она. – Просто здорово, что не еще позже. Мне было бы неприятно поздравлять вас в числе последних.

Тодду никогда не нравился ее сарказм.

– Ты права, – соглашается он, – тут я облажался. Виноват. Я накосячил.

– Ну, тебе же хуже, – продолжает она, – а то я бы вечеринку закатила. Купила бы тебе золотые часы в подарок.

– Прости, что не сказал тебе раньше.

– А почему? Почему ты этого не сделал?

– Потому что сам не знал, что делать.

– Ты знал, что я тебя вышвырну, вот почему.

– Это не так.

– Я бы вышвырнула.

– Да, но я не об этом думал.

– А о чем ты думал, Тодд? Скажи хотя бы это. Что творилось в твоей голове? По какой причине ты рассказываешь мне эти новости уже на выходе из дома?

– Я уже объяснил. Я сам не знал, чего хочу. Все сложно. Ситуация непростая.

– Ты подписал договор аренды больше чем неделю назад. Договор подписал! Какие тут сложности?

– Так ты все же знала. Все это время.

– Я не поверила. Не думала, что ты решишься.

Они оба орут, швыряя слова сквозь пространство лет. Тодду периодически хочется уступить, сказать, что это все была огромная ошибка, что он сам не знает, что на него нашло. Он понимает, что и Джоди думает о том же – она хотела бы этого, и в какой-то мере, может, даже ждет, – чтобы весь этот ужасный бардак оказался лишь бурей в стакане и завершился демонстративным прощением, а позже, вечером, они бы отправились в город, выпили бы крюшона, а потом пошли гулять вдоль реки под луной. Приятная картина, и Тодд готов был согласиться.

Джоди без предупреждения взвывает и накидывается на него с кулаками. Тодд вдвое больше ее и без труда ловит ее запястья. Она замахивается и коленкой, но он удерживает ее на расстоянии вытянутой руки. В конце концов Джоди устает, и он отпускает. Волосы у нее разлохматились, лицо искривилось, дыхание сбилось. На них смотрят люди. Тодд оглядывается в поисках Фрейда и замечает его в кустах неподалеку, тот роет яму, как и всякий приличный пес – задом кверху, размахивая хвостом и быстро копая лапами.

– Ладно, – говорит Джоди. – Иди собирай вещи. Даю тебе десять минут. Когда я вернусь, чтобы тебя не было.

11. Она

Северное полушарие поспешно отворачивается от солнца, ночи становятся длиннее, дни короче, что она воспринимает как придуманное специально для нее наказание. Пронизывающие ветры нагоняют дождь и туман, свистя в деревьях, колотя по окнам. Листья, еще неделю назад зеленые, теперь лежат на тротуарах, по цвету напоминая мочу и кал. Такие резкие перемены погодных условий кажутся Джоди издевкой, поскольку ее внутренние часы причиняют боль с каждым ударом и каждый день кажется тяжким грузом, который приходится тащить на собственной шее.

Открывая глаза по утрам, когда щека лежит на подушке, а дыхание подобно мягким волнам, первым делом она видит стоящее в углу пухлое кресло с широким сиденьем и приземистыми подлокотниками, его чехол из глянцевого шелковистого хлопка с узором из темных и светлых лиан. Она, как ребенок, поднимается взглядом по этой лозе, мысли отстраненные, как будто в приятной задумчивости – до наступления того момента, когда Джоди вспоминает о необходимости вставать и начинать новый день, и перспектива эта кажется ей жестокой и бессмысленной.

Что любопытно, боль вызывает не столько его отсутствие. Раньше она часто засыпала до его возвращения, а когда просыпалась, как правило, Тодда уже не было. Больше всего ее беспокоит нарушение привычного распорядка. Раньше она часами изучала кулинарные книги, составляла меню, закупала все необходимое, вносила изменения в его любимые блюда, и теперь ей этого не хватает. К тому же на ее плечи лег вес забот, которые раньше на себя брал он – прогулка с собакой после ужина, ремонт ее машины. Даже выбрасывать пакет в мусоропровод кажется ей тягостной обязанностью, которую на нее не должны были бы взваливать. Ежедневная газета тоже представляет из себя проблему. Джоди перестала складывать ее после прочтения и оставлять на кофейном столике для Тодда, и теперь ее иногда шокирует отсутствие газеты на обычном месте. Временами она подходит к его шкафу и перевешивает пиджаки. Однажды достала из ящиков все майки, встряхнула, заново сложила и убрала.

Да, смена распорядка дня ее подкосила, но что еще хуже, большая часть вещей, радовавших ее раньше, теперь не приносит никакого удовольствия. Выйти на улицу и посмотреть, что за день выдался. Погладить шелковистые уши собаки. Надеть итальянскую рубашку из плотного хлопка и застегнуть маленькие перламутровые пуговки. Она утратила интерес ко всему этому, и теперь, махая рукой швейцару на выходе из холла, Джоди думает лишь о том, как он наверняка ее жалеет и любопытствует, что же произошло. Она не сомневается, что о ней в доме судачат и распускают сплетни. Она заметила, что соседи стали относиться к ней иначе, пусть это видно лишь только по тону голоса, когда они с ней здороваются, или по тому, как их взгляд задерживается на ее лице.

Дин оставляет ей длинные сообщения на автоответчике, и от этого становится только хуже, поскольку к ее горю добавляется и его. Джоди понимает, что Дину, как и ей, досталось – это был удар исподтишка – и, может, ему от громкой брани и крика становится легче, но боль Дина – не ее проблема. Естественно, с учетом ее профессии, Джоди частенько приходится сталкиваться с подобным стереотипом, ведь люди как будто думают, что цель всей ее жизни – выслушивать их жалобы.

Теперь самое приятное для нее время – это работа. Джоди стимулируют трудности, с которыми она сталкивается в кабинете, нравятся сложные ситуации, преподносимые ей клиентами – их жизненные задачи, как они начинают сбавлять бдительность, учатся доверять, но потом их накрывает волна сопротивления. Некоторые из них более закрыты, чем другие, но, по большому счету, если человек обратился за помощью, значит, он хочет измениться, значит, душевная боль достаточно сильна, чтобы начать прикладывать какие-то усилия. Клиенты пробуждают в Джоди лучшее. С ними она и сама себе нравится больше, особенно сейчас, когда ее собственный мир претерпел такое потрясение, а оптимизм угас. С клиентами ей удается быть спокойной, восприимчивой, сострадать им, а они вознаграждают ее своим прогрессом, движением вперед. Джейн Доу недавно сказала по поводу своего мужа: «Когда он говорит мне, что делать, я чувствую себя в безопасности. Думаю, моя подчиненная позиция нужна мне для защиты». Поразительно. Джейн впервые осознала свое положение, поняла, что в своей семейной жизни она не столько жертва, сколько полноценный участник, а это важный шаг на пути самоосознания. Более того, тут также стало ясно, почему она все это терпела, хотя самому этому факту Джоди не удивлялась. Существует множество причин, почему женщина остается с мужчиной, даже когда понимает, что его не изменить, и может с уверенностью предсказать, какова будет их последующая совместная жизнь до самого конца. У ее матери тоже были свои причины. У каждой женщины они есть.

Было время, когда Джоди говорила про Тодда так: «Он – моя слабость. Я питаю к нему слабость». И себе самой, и друзьям, словно оправдывалась. Сейчас слишком уж насиловать себя ради мужчины не принято, теперь взгляд на отношения более эмансипированный. Идеология приносить собственные ценности на алтарь любви изжила себя. И даже терпение сверх определенного предела уже не особо проповедуется, хотя когда два человека изо дня в день живут бок о бок, пропитываясь жизненными установками друг друга, какие-то жертвы неизбежны. В конце отношений ты уже не тот человек, каким был в начале. Когда Джоди в чем-то обвиняла Тодда, а он извинялся, и они плакали, потом снова говорили, что любят друг друга, и так раз за разом, ей не казалось, что она от чего-то отрекается, ведь все-таки это Тодд, а он был ей важен. Ей даже нравилось, когда он бунтовал, оставаясь верным самому себе. Но он никогда не бывал в этом жесток. Ей никогда не пришло бы в голову назвать Тодда злым или мстительным. Наоборот. Если Тодда обидеть, он обязательно даст тебе еще один шанс, а если обижать его сотню раз, он даст тебе сотню новых шансов. Но Тодд всегда старался жить так, как ему захочется, и ей оставалось лишь принимать это, даже понимая, что она повторяет путь матери. Хотя Джоди делала другие выборы, жила в другие времена, получила психологическое образование, благодаря нему узнала, что ноша передается из поколения в поколение, но столкнулась именно с теми проблемами, которых намеревалась избежать.

Теперь ей лучше даются дни, если на них что-нибудь запланировано: урок по составлению букетов или ужин с кем-то из друзей. Трудно брюзжать в комнате, полной свежесрезанных цветов или в окружении хорошо одетых незнакомцев в праздничном зале ресторана. Джоди старается приглашать всех друзей по очереди, методично составляя график, чтобы никому не начало казаться, что они встречаются слишком часто. Рассказывая о случившемся, она говорит отстраненно, иногда даже со смехом, восхваляя притягательность молодости. Насколько она видит, ее друзья рады, что она так легко все воспринимает.

Только в разговорах с Элисон защитные бастионы падают. Они стали проводить много времени вместе, больше, чем прежде – обедать пораньше перед сменой Элисон или ужинать, когда у нее выходной. Она единственная не верит, когда Джоди говорит о случившемся так, будто это ничего не значит. И она – единственная, до кого дошло, что Джоди ждет возвращения Тодда.

– Милая, я понимаю, что ты страдаешь, но нельзя быть такой наивной. Он рассмотрел варианты и принял решение уйти. Что тебе нужно – так это хороший адвокат. Нам важно, чтобы ты крышу над головой не потеряла, да и вообще чтобы тебя не обделили. Ты же двадцать лет ему задницу подтирала.

– Не думаю, что Тодд захочет все у меня отобрать.

– В его-то положении? Я бы не стала на это рассчитывать. В любом случае, лучше подстраховаться.

Джоди приятно, что Элисон о ней заботится, но к совету подруги не прислушивается. У нее в голове бродит мысль, что люди в целом импульсивны, что им свойственно ошибаться, а потом сожалеть о содеянном. Может, надо дать ему знать, что он прощен. Может, он ждет такого знака. Если подумать, ведь ничего такого уж страшного не произошло. Даже ребенок – не великая трудность, не обязательно делать из этого проблему. Совсем уж с крошкой Тодд не много времени будет проводить. Малышу нужна только мама. А когда подрастет… даже хорошо, если в их жизни появится ребенок, будет повеселее.

12. Он

Он отказывается смотреть в прошлое и опрометью бросается в новую жизнь, начиная с похода по магазинам, чтобы закупить одежду взамен оставленной. Наташа увязывается за ним, и Тодд позволяет ей помогать ему с выбором, с расчетом на то, что так он будет выглядеть более стильно и современно. Пряжка на ремне становится куда больше; появляются остроносые туфли. Он научился носить джинсы с майкой и блейзером. На новой одежде ярлычки хороших лейблов, она лучше сидит. Тодду нравится его новый образ, он входит во вкус, перестает стричься и по нескольку дней носит небрежную щетину. В итоге получается более молодой и сексапильный мужчина. Он больше не похож на человека, который вот-вот выйдет из игры. У всего этого есть и еще одно последствие, которое даже превосходит все остальное: когда они с Наташей идут куда-то вместе, никто больше не думает, что он ее отец.

По вечерам они ужинают, гуляют, ходят по магазинам, занимаются любовью. Когда Наташе надо делать домашние задания, Тодд берет на себя такие обязанности как мытье посуды и стирка. По барам она всегда ходит с ним, хотя, с учетом того, что Наташа ждет ребенка и сама пить не может, обычно она уводит его домой еще до того, как он разойдется. Ребята его из-за этого подкалывают, в особенности Клифф, называющий Наташу доминантной самкой. По выходным они берут с собой еду и едут за город, либо заказывают пиццу и смотрят кино, или же сидят с детьми кого-нибудь из соседей. Наташа говорит, что надо заводить друзей среди жильцов дома.

В одну из суббот они делают парную татуировку – кольца на плечах с переплетающейся листвой. У него от уколов иглы на глаза выступают слезы – Тодд оказался не готов к такой боли, – но ему нравится считать это обрядом посвящения, некой инициацией, символом их новой совместной жизни. Это была Наташина идея. Как она сказала, татуировки перманентные и несъемные – в отличие от обручальных колец. Хотя это не означает, что она отказывается от свадьбы. Наоборот, она сдвинула ее дату на середину декабря, по ее словам, это просто идеальное время, там и рождественские каникулы, и животик будет еще небольшой, так что она влезет в платье своей мечты.

На работе он, как никогда, полон сил и целеустремлен. Покупатель, заинтересовавшийся жилым домом в Джефферсон-парк, наконец, поставил подпись, так что осталось лишь закончить работу. Для этого нужно раскопать западный фундамент, сделать водоизоляцию внешней стены, восстановить асфальтированную дорожку, которая пострадает в процессе. Куча наличности, на которую он рассчитывал для покупки нового офисного здания, теперь обещает быть кучкой поменьше, но в настоящий момент Тодду удалось оседлать волну оптимизма, и, как ему кажется, за все эти радости жизни он должен благодарить Наташу. Муки депрессии, через которые он прошел, забудутся не скоро. До встречи с Наташей в жизни не было смысла. Теперь же его дух снова окреп и энергия рвется наружу, обещая счастливое будущее. Тодд твердо придерживается сделанного выбора и своего пути. И другим он мог бы посоветовать то же самое: не давайте никому и ничему мешать вам жить своей жизнью.

Тодд понимает, что рано или поздно ему придется улаживать вопрос с Джоди, хотя эта перспектива его не радует. Он довольно повидал расставаний в кругу друзей и предвкушает резкое сокращение доходов и активов. Ему надо позвонить адвокату. То, что он это постоянно откладывает, абсолютно не идет ему на пользу. Прямо сейчас Джоди где-то там тратит его деньги. Выписки со счета по кредитке приходят в офис, и Стефани гасит все долги, на нем же плата за квартиру и другие домашние расходы.

Несмотря на все эти волнения, какие-то действия Тодд начинает предпринимать только потому, что его донимает Наташа. Она твердо стоит на том, что он должен полностью порвать с Джоди. Она выпытала у него подробности всех их финансовых договоренностей и ужасно злится, что он оставил все как есть, словно ничего не изменилось, будто они с Джоди еще вместе.

Адвокат Тодда, Гарри Ле Грут, курирующий его во всех сделках по недвижимости, также практикует и семейное право. Ему уже за шестьдесят, он сам трижды разводился, так что прекрасно знает, что значит сделать ошибку и расплачиваться за нее. Первый раз он женился еще будучи студентом в юридическом колледже, и хотя Гарри не видел эту женщину уже тридцать лет, он все еще вынужден ежемесячно перечислять ей деньги. Вторая и третья жены помимо того, что высосали из него всё, еще и остались жить в роскошных домах, которые он по глупости купил, полностью расплатившись, в то время, как они состояли в браке. Сам Гарри живет в съемной квартире и ежедневно молится о том, чтобы они поскорее умерли. Боже милостивый, пожалуйста, возьми к себе Шошану; пожалуйста, возьми к себе Бекки, пожалуйста, возьми к себе Кейт. Но Шошана, Бекки и Кейт не спешат покидать этот мир.

Они встречаются за обедом в «Блэки» в Принтерс-роу и заказывают сэндвичи со стейком и бочковое пиво. У Гарри седые волосы, которые он зачесывает назад, подчеркивая яркие черты лица и высокий лоб. На нем светло-серый костюм из гребенной шерсти, угольно-черная парадная рубашка, галстука нет. Гарри с Тоддом знакомы уже более двух десятков лет, буквально с тех пор, как Тодд начал делать карьеру в недвижимости. В основном они общаются по делу, но зачастую встречаются в ресторанах и барах, в приятной атмосфере, где можно поговорить и о личном. Гарри является для Тодда отцовской фигурой, надежным навигатором в темных водах местных законов и городской политики. Гарри же, который израсходовал весь свой потенциал для риска в неудачных браках, с восхищением смотрит на смелость и выдержку Тодда, служащие залогом его успеха.

Когда они оба определились с заказом, Тодд рассказывает новости.

– Тебе это не понравится, – предупреждает он. – Я ушел от Джоди.

Гарри откусывает кусок сэндвича, жует, глотает, проводит языком по верхним зубам, по нижним, отпивает из стакана, рыгает, вежливо прикрыв рот рукой. Потом говорит глубоким баритоном, похожим на мурлыканье:

– Ну вот, у тебя прекрасный дом, любящая красавица жена, доступны все удовольствия на стороне, о которых мужик может только мечтать. Уж не говоря о том, что господь тебя миловал, и твои деньги не утекают в карман бывшим женам, которые ненавидят тебя до глубины души и пьют твою кровь. И ты готов все это бросить и вступить в ряды мужиков среднего возраста, вроде меня, которых баба держит за яйца, и сложить мозги ей в трусы. Тодд, ты меня разочаровал. Я думал, ты разумнее, – Гарри опечаленно качает головой и обводит ресторан слезящимися голубыми глазами. – Сколько ей?

– Джоди?

– Этой вредительнице. Только не говори, что собрался на ней жениться.

– Гарри, прекрати, – просит Тодд. – Ты ее даже не видел.

– Мне и не надо на нее смотреть. Какова бы она ни была, она того не стоит. А если она тебя моложе, вообще превратит твою жизнь в ад.

– Я понимаю, что ты стал таким мерзким циником не просто так, – отвечает Тодд. – Гарри, мне тебя жаль, правда, ты столько раз женился, а настоящей любви так и не нашел. Мы с Наташей… ты ни за что не поймешь. Я был как будто мертв, а теперь живой. Да, она меня младше, но это означает, что у нас будет настоящая семья. Гарри, я стану отцом. Поздравь меня. Дети у тебя хотя бы есть. Представь, каково бы тебе было без них.

– Ценность отцовства страшно преувеличена, – возражает Гарри. – Ты что, телевизор не смотришь? Суд передает опеку матери, то есть твоей бывшей жене, которая усердно настраивает детей против тебя, а ты наблюдаешь, как презирающие тебя люди жиреют и бездельничают за твой счет, а ты пашешь, как проклятый, ничего не имея.

– Ты разбиваешь мне сердце, – отвечает Тодд.

– Думаешь, с тобой такого не может случиться? Уже как бы ни повернулось, половина отходит Джоди.

– Так, ладно, – говорит Тодд. – Как раз это я и хочу узнать. Чего именно половина ей отходит?

– Половина твоего чистого капитала, балбес. Половина инвестиций. Половина всего имущества. Вы же вместе чуть не с детского возраста. Даже первый дом ты купил уже позже. А это означает, что ей положена доля с каждого твоего цента, вплоть до мелочи в копилке.

Тодд не в состоянии это понять и сидит, разинув рот. Не может быть такого, чтобы Гарри оказался прав. Он пытается восстановить события.

– За первый дом я взялся до того, как с ней познакомился, – говорит Тодд. – Это я помню точно, потому что как раз привел ее туда, когда он был наполовину разворочен. Так что нет, на момент покупки ее в моей жизни еще не было. А съехались мы уже после того, как я его продал.

– Ну, жить вместе – это одно, – говорит Гарри, – а поженились вы когда?

– Этого не было, – отвечает Тодд. – В смысле, бракосочетания.

– Вы не женаты?

– Гражданский брак.

– Ты шутишь, – говорит Гарри.

– Это плохо? – спрашивает Тодд.

– Бедная Джоди. Еще чуть-чуть, и я бы ее пожалел.

– Она не хотела замуж. Не видела в этом смысла.

У Гарри просто глаза на лоб вылезли, он довольно заулыбался, как обезьяна. Тодд думает, что тот над ним потешается.

– Ну, что это означает?

– Это означает, что надо выпить еще, – отвечает Гарри, – Отпраздновать.

13. Она

Однажды во вторник после тренировки, но перед обедом, она звонит ему на мобильник. Он берет трубку и трелью выводит ее имя.

– Сюрприз! – восклицает Джоди. – Ты где?

– В машине. А у тебя как дела? – его голос звучит взволнованно и настороженно, наверняка боится, что она будет ругаться.

– Отлично, – отвечает она. – Я тут думала о тебе. По-хорошему.

– Правда? Не ожидал.

– Ну, понимаешь, – поясняет Джоди, – уж как вышло, так вышло. Теперь остается лишь двигаться вперед.

– Я рад, что ты так все воспринимаешь, – говорит он. – Я о тебе тоже думал.

– Приятно слышать. Скучаешь? – этого она спрашивать изначально не собиралась.

– Скучаю, конечно. Каждый день скучаю.

Джоди вдыхает, выдыхает.

– Я никуда не делась, – говорит она.

– Да. Но… Я не думал…

– Знаю. Мы не на особо веселой ноте расстались.

– Но даже один твой голос, – продолжает Тодд. – Рад слышать.

Они оба немного жеманничают, осторожно выбирают слова. Джоди планировала забросить пробный камень, и если ей покажется, что он готов, пригласить его.

– Слушай, – говорит она, – может, зайдешь на ужин?

Тодд отвечает не сразу. Джоди ждет, прислушиваясь к звукам в трубке: движение на автостраде, диктор на радио. Она представляет себе его за рулем в тех же штанах с многочисленными карманами и толстовке, в которых он ушел тем утром. Джоди ежедневно думает о том, что Тодд не взял с собой никакой другой одежды. Наверняка он что-то купил, но она все равно может вообразить его себе только в том самом виде.

– С удовольствием, – наконец отвечает он. – Когда бы ты хотела меня видеть?

– Я думала насчет завтра.

– Завтра, – повторяет Тодд с неким сомнением в голосе.

О чем он там думает? Ему надо отчитываться за каждый проведенный не дома вечер? Ему вообще разрешается проводить вечера не дома?

– Ладно, завтра, – соглашается Тодд.

– К семи сможешь?

– Смогу. Не терпится тебя увидеть.

После этого разговора все преображается. Положив трубку, Джоди уже оказывается в другом мире, созданном на волне воскрешения их любви, такой, какой она была раньше, молодой, незапятнанной, цельной, без склонности делить все на части – разбирать любимого на составляющие элементы и смотреть, что хорошо, что плохо. В те дни Тодд ценил даже ее странности: ее страсть тратить деньги, нелюбовь к беспорядку на грани мании, привычку коллекционировать пробки от винных бутылок и сырные корки, любовь к колготкам, которые она до сих пор надевает даже под джинсы, ее природную сдержанность. Он писал ей любовные записки перед уходом на работу, оставляя в разных неожиданных местах. Играл с ее волосами, принимал с ней душ. И в нем в те времена точно так же не было ничего, что она бы не обожала. Как Тодд пьет кофе, дуя на него, смешно выпятив губы, хотя он уже давно остыл. Как купается, намыливая себя с головы до ног так, что его самого уже не разглядеть за пеной. Как он нарезает масло пластинками и выкладывает ими тост, словно плиткой. Ее даже восхищало, как он водит машину, подрезая всех и хохоча, когда ему показывают средний палец в ответ. Джоди долго любила его именно так, даже после того, как узнала достаточно хорошо. И нынешнее возрождение любви она объясняет расставанием. На нее сильно повлиял связанный с потерей шок, у нее быстрее забилось сердце, его простаивавшие полости снова налились кровью.

Остаток этого дня и весь следующий она проводит как пленница за подсчетом часов. Время проходит в посещении супермаркета, магазина, специализирующегося на сырах, рыбного, цветочного. За нарезкой трав, приготовлением маринадов, очисткой кальмаров, резкой овощей. Собаку она отводит на груминг, сама идет на маникюр, педикюр, на восковую депиляцию зоны бикини, на массаж и к косметологу. Во время работы Джоди так нервничает, что чуть-чуть сокращает время сессий. Спать ложится поздно и встает рано. Временами начинает примерять все подряд. Джоди понимает, что слишком многое ставит на кон. С тем же успехом можно выпить в баре или поужинать в ресторане. Но ее охватила эйфория уверенности, и она видит лишь звезды в собственных глазах, слышит лишь музыку в своей голове.

Она всегда вела себя именно так: чрезмерно волновалась из-за всяких общественных мероприятий. В детстве они предавались этим чувствам вместе с мамой. Предвкушение важных событий, флирт с перспективами и возможностями – вот залог самого интересного в жизни. Но даже в обычные дни, даже под угрозой разочарования, позитивный взгляд на вещи – ее основная опора. Джоди легко восстанавливается от неудач, противостоит подводным течениям, может оседлать волну. Что она умеет, так это держаться на плаву – Тодд всегда хвалил эту ее способность. Ему нравилась бодрость духа Джоди; сколько раз она не давала ему свалиться в черную дыру, скатиться в алкогольную зависимость, как отец. Хотя во время депрессии и она не смогла ему помочь.

Джоди пыталась уговорить Тодда пойти на терапию, но он не соглашался. «Это твой мир, – сказал он, – меня в него не затягивай». Может, следовало быть настойчивее. Ему бы пошел на пользу практический подход кого-нибудь из приверженцев Адлера, например Джерарда Хартмана. Уж что касается трудного детства, его в этом плане было просто образцовое. Отец-алкоголик и мать в роли жертвы испортят психику любому ребенку. С учетом обстоятельств у Тодда, можно сказать, все даже хорошо, но ведь красноречивее всего говорит его вранье и увиливание, неспособность говорить о своих чувствах, нежелание подчиняться, маниакальное стремление рисковать, которое в бизнесе всегда оказывалось успешным, но, с учетом непрекращающихся романов на стороне, оно отражает глубинную неуверенность в себе, постоянно заставляющую Тодда что-то себе доказывать. Согласно Адлеру, достаточное самоуважение позволяет человеку ориентироваться на выполнение задачи, а не на самоутверждение во всем, за что он берется, в то время как при низкой самооценке он всегда думает только о себе. И в этом весь Тодд.

Впервые с теорией Адлера Джоди столкнулась в университете, но только в ходе обучения в Школе Адлера и работы с Джерардом она усвоила эти принципы настолько твердо, чтобы применять их на практике. Так же как и Юнг, Адлер был коллегой Фрейда, работавшим в Вене в начале двадцатого века, но они оба, друг за другом, отвернулись от Фрейда и основали собственные учения. Подход Адлера прагматичен и акцентуирован на общество, и особенно хорошо это видно по трем основным жизненным задачам, которые он считает признаками душевного здоровья: (1) опыт переживания и выражения любви, (2) завязывание дружеских и светских отношений и (3) значимая работа. С этой точки зрения Джоди абсолютно здорова – и по ходу терапии с Джерардом этот факт стал буквально бросаться в глаза. В какую сторону они ни поворачивались, какую тему ни развивали, они быстро упирались в ее вдохновенные отношения с Тоддом, в ее безупречные навыки общения, преданность своему делу. Она свое время в кресле клиента уже отсидела, неужели оставалась необходимость продолжать ходить каждую неделю? Джоди часто задавала себе этот вопрос и в определенный момент предложила Джерарду закончить. Но он посчитал нужным поработать еще, и она согласилась. Он задавал вопросы, слушал, делал записи. Джоди рассказывала свои сны, вспоминала родительскую семью: маму, папу, старшего брата Даррела, младшего брата Райена.

Джоди на три года старше Райена, но она не помнила, как он появился, как выглядел, когда она увидела его впервые. Сколько она себя осознавала, он уже был, и интересовалась она им всегда только собственнически. В совсем раннем возрасте братишка всегда шел наравне с ее любимой плюшевой игрушкой – она с ним нянчилась, баловала, одевала, учила чему-то, ругала и всячески командовала. Он в том возрасте был послушным, милым и хорошим и легко отдавался ее добродушному произволу. И лишь потом, когда Райен превратился из малыша в мальчишку, у него начались приступы, кошмары, самобичевание, что всех очень беспокоило, хотя в итоге все прошло, как и многие другие этапы его взросления: неприятные шалости, споры и упрямство, параноидальная замкнутость.

Но Джоди любила Райена все это время и до сих пор, хотя отнюдь не смирилась с тем, какую жизнь брат выбрал: в молодости он вместо того, чтобы учиться в университете, поехал путешествовать по Индии и Юго-Восточной Азии, после чего по полгода живет в Куала-Лумпур, где преподает английский, а другие полгода в Южной Нижней Калифорнии, работая там официантом и занимаясь серфингом; а также с тем, что он стал официальной белой вороной в семье, и когда-нибудь будет слишком стар, чтобы продолжать жить так же, как сейчас, и что тогда? – без денег, далеко от дома, слишком гордый, чтобы просить о помощи.

Она даже связаться сама с ним не могла, потому что у Райена не было телефона, либо же он не давал ей номер – на этот счет Джоди сомневалась, – так что ей оставалось лишь ждать, когда он позвонит сам, к счастью, брат это время от времени все же делал, хотя виделись они совсем редко. На тот момент, то есть, когда она ходила к Джерарду, с их последней встречи прошло уже довольно много времени, да и та состоялась в аэропорту во время короткой пересадки. Он тогда позвонил ей в шесть утра, они встретились и позавтракали замороженными сэндвичами, купленными в киоске в аэропорту, даже не сев за столик. Был конец ноября, но Райен летел из одной страны с тропическим климатом в другую, так что путешествовал налегке, с одним рюкзаком. Помимо футболки, джинсов и сандалий на нем были голубые стеклянные бусы и черная соломенная шляпа с узором из черепов и костей с завернутыми по бокам полями. Он стал плотненьким, давно не брился, но в целом остался таким же голубоглазым эльфом, как и раньше, и казалось, что у него все хорошо, разве что он уже слишком взрослый для подобного образа жизни – Райен еще не женился, все еще увлекался серфингом и совершенно пренебрегал своим талантом и потенциалом. В детстве ему хорошо давались гимнастика и рисование, интересовали насекомые и растения, он хотел быть то спортсменом, то иллюстратором, то биологом, то еще кем-нибудь. В последних классах школы он работал воспитателем в лагере и собирался стать учителем – причем не просто так, а мечтал именно помогать ученикам взрослеть, делать мир лучше.

А еще Джоди снился повторяющийся сон про Райена – он либо терялся, либо убегал, а она отчаянно хотела его найти, но ей не удавалось купить билет на самолет или сесть в него. Она продолжала ежедневно вспоминать брата, точнее сказать, он жил в ее душе, как постоянно присутствующий в ее жизни друг, которого отличало волнующее отсутствие. Ей инстинктивно хотелось защищать Райена и помогать ему, но он делал это невозможным. Джоди знала, что если она дерзнет высказаться по поводу его образа жизни, он может перестать ей звонить. Эту ошибку допустили их родители, так что впоследствии им пришлось довольствоваться теми новостями, что передавала она. К тому же, он и возможности такой ей особо не давал. Райен предпочитал держаться на расстоянии, избегал разговоров о чем-либо серьезном, не подпускал ее слишком близко, он по жизни только дурачился и ни к чему не относился серьезно. Джоди оставалось лишь смеяться над его описаниями всяких злоключений, превозмогая свое желание предложить ему денег, так как боялась его этим уязвить.

А Даррел, старший брат, наоборот пошел по стопам отца, возглавив компанию «ФармД» в Миннеаполисе, а потом вернулся на родину и женился на девушке, в которую влюбился еще в школе. Родители надеялись, что он останется там же и возглавит их аптеку, но он в итоге решил все же снова уехать и теперь работает директором аптеки при крупной базовой больнице в Канаде.

Даррел был старше Джоди на шесть лет, к тому же мальчик, но он с самого начала стал яркой звездой в ее жизни – добрым, предупредительным и веселым наставником, который уделял ей достаточно времени и умел ее рассмешить. С Даррелом они обходили соседские дома на хеллоуин, Даррел научил ее завязывать шнурки с присказкой про заячьи ушки. Джоди даже вспомнила кукольное чаепитие, когда Даррел испек пирожки из песка и говорил сюсюкающим голоском за младшую сестру Барби, Скиппер. Когда Джоди немного выросла, он помогал делать уроки, играл с ней в карты, хотя сам к тому времени был уже старшеклассником, а она еще малявкой. Даррел был из тех редких добрых и услужливых мальчиков, которые сходятся со всеми – бесконечно приятный в общении, серьезный, дипломатичный молодой человек, которому суждено было преуспеть в жизни, поскольку каждый охотно оказывал ему помощь.

Джерард очень интересовался семейной жизнью Джоди и засыпал ее вопросами.

Джерард: С кем из братьев ты играла?

Джоди: Играла с Райеном. Даррел тоже играл, но он как бы снисходил до моего уровня.

Джерард: А с кем ссорилась?

Джоди: Иногда мы ссорились с Райеном.

Джерард: Ты говорила мне, что Райен переживал разные этапы – послушный и добродушный малыш, потом стал несносным, упрямым, параноиком. (Он сверяется с записями). А как бы ты охарактеризовала в целом его? Если бы надо было сделать это одним словом.

Джоди: Чувствительный. Райен был самый чувствительный в семье. Мы его даже поддразнивали из-за этого.

Джерард: А каким ребенком была ты сама?

Джоди: Говорили, что я люблю командовать.

Джерард: Кем ты командовала?

Джоди: Всеми, но слушался только Райен. Ну, то есть, пока не вырос.

Джерард: А каким был ваш отец, когда вы были маленькими?

Джоди: Требовательным. Но с мальчишками он был строже, чем со мной.

Джерард: Значит, тебя щадили, потому что ты девочка. А какой была мама?

Джоди: Немного мечтательной. Она хорошо готовила и вела хозяйство, с общественными работами успешно справлялась, но в целом жила как в своем собственном мире.

Джерард: Что это были за общественные работы?

Джоди: Она помогала кормить бедных, работала добровольцем на бесплатной кухне. А отец тренировал «Малую бейсбольную лигу».

Джерард: Значит, общественные работы являлись семейной ценностью.

Джоди: Для родителей это было очень важно. И образование тоже.

Джерард: А среди детей кто больше всех помогал малоимущим?

Джоди: Даррел. По субботам он ходил читать книги в дом престарелых. Несколько лет этим занимался.

Джерард: А меньше всех?

Джоди: Наверное, Райен. Я не припомню, чтобы он чем-то таким вообще занимался.

Джерард: А ты?

Джоди: Я помогала продавать выпечку в церкви. Но таким рвением, как у Даррела, я не отличалась.

Джерард: Кто лучше всех учился?

Джоди: Даррел.

Джерард: А хуже?

Джоди: Райен.

Джерард: Кто был любимчиком?

Джоди: Даррел. Даррела все обожали.

Джерард: А кого любили меньше всех?

Джоди: Райена. Он был такой… как будто не из нашей семьи. Иногда его называли маленьким подкидышем. Родители. Когда он безобразничал.

Джерард: Кто из вас подчинялся родителям, а кто бунтовал?

Джоди: Мы с Даррелом слушались. А Райен бунтовал.

Джерард: Значит, Даррел занял место любимчика, а Райен выделялся бунтарством. А каково было твое место?

Джоди: А я была девочкой. Я не должна была конкурировать с мальчиками.

Джерард: Но твое положение в семье было получше, чем у Райена. И ты ругалась с ним и помыкала им.

Джоди: Полагаю, я считала, что забочусь о нем. Но, может, он не так это воспринимал.

Джерард: Как он, по-твоему, мог это воспринимать?

Джоди: Наверное, ему хотелось вырваться из-под моего контроля. Потому что в детстве мы были очень близки, а теперь нет.

Джерард: И как ты себя от этого чувствуешь – от того, что вы больше не близки?

Джоди: Ну, наверное, это болезненно. То, что он отдалился. И я за него беспокоюсь. Но, может, я сама виновата. Наверное, я была больше склонна к конкуренции, чем отдаю себе отчет.

14. Он

Он выходит из офиса и следует старым знакомым маршрутом. Свернув на съезд на Аппер-рэндальф-драйв и увидев издалека свой дом, Тодд ждет приступа ностальгии, но этого не происходит, может, он просто не заметен за помойкой всех остальных чувств. На самом верху этой кучи мусора – мрачные предчувствия. Он вообще не знает, чего ждать. По телефону ее голос звучал довольно дружелюбно, но сейчас особенное время. Как бы то ни было, надо будет постараться кое-что забрать – как минимум несколько свитеров и зимнее пальто. И придется оставить их в багажнике, иначе Наташа поймет, где он был. Она и без того может догадаться. У нее нюх как у шакала. Тодд якобы ужинает с Гарри, чтобы обсудить с ним контракты, но она может его как-нибудь проверить. Это будет первый вечер, который они проведут не вместе с самого переезда.

Тодд ставит свой «Порш» на 32-е место на стоянке и на короткий миг упивается чувством царской власти. Хоть это и абсурдно, он не может не думать о том, что это его территория. Эти шестьдесят квадратных метров асфальта принадлежат ему – он тут хозяин – в том числе и 33-е парковочное место, где стоит «Ауди» Джоди, а значит, и эта «Ауди» – тоже его собственность.

Эта гордость хозяина зудит в нем и когда он, поднявшись в лифте, открывает квартиру собственным ключом. Богатый аромат готовящейся еды приветствует Тодда еще перед дверью, вызывая ту самую ностальгию, которую он ждал. Фрейд встречает его, вставая на задние лапы и крутясь волчком. Выглядит пес прекрасно – глаза сверкают, шерсть блестящая и шелковистая. Тодд шагает через гостиную, оценивая ее свежим взглядом, словно его не было очень долго. Она рождает некое ощущение богатства, которое, наверное, примелькалось, пока он тут жил, или, может, уже привык к запущенности нынешнего жилища, поскольку ключевой способ ведения хозяйства у Наташи – заваливать все существующие поверхности мусором повседневной жизни.

Он надеется найти Джоди в кухне, но там ее нет, зато когда Тодд оборачивается, она оказывается прямо перед ним. Она меньше, чем он ее помнит, помимо этого появились и другие отличия – она кажется более хрупкой, шея длиннее, кожа белее, черты лица как будто несколько сдвинуты. Неужели Джоди могла так сильно измениться лишь из-за того, что он на нее не смотрел?

На ней бежевые повседневные брюки с белой рубахой. Может, для нее это и не событие, не большое воссоединение или окончательное расставание, которые по очереди Тодд воображал себе. Она смотрит на его кашемировый пиджак и непривычно длинные волосы несколько вопросительно. Тодд хотел ее поцеловать, но вместо этого поворачивается в сторону кухни.

– Налить? – предлагает он.

Старые привычки позволяют им преодолеть первую неловкость встречи, но когда он достает стаканы и «Столичную» из морозилки, а она нарезает петрушку и выкладывает на тарелку крошечных рачков, становится пронзительно ясно, что теперь все уже совершенно не так, как раньше. Их беседа такая вежливая и высокопарная, они настолько точно взвешивают все свои движения и следят за дистанцией, что можно было бы подумать, будто эти двое вообще не знакомы. Когда они чокаются и делают первые согревающие глотки, он садится на стул и смотрит, как она нарезает на четвертинки лимон. Джоди с улыбкой предлагает закуску, но Тодд лишь замечает, каким далеким стал ее взгляд. Он жует, глотает, а она ходит по кухне в этой своей строгой белой рубахе, застегнутой до уровня ключиц, и он пытается вспомнить, как она выглядела голой.

Разговор за ужином крутится вокруг работы, другие темы избегаются: его новая жизнь, ее одинокие ночи, его скорое отцовство, все, что касается будущего. Слонов никто не примечает. Тодд упорно жалуется на трубы и плесень. Джоди рассказывает, что изменилось в жизни у клиентов. Узнав, что Мисс Хрюшка ждет ребенка, не зная, от мужа он или от любовника, Тодд вынужден рассмеяться. Она ему никогда не нравилась, как, впрочем, и никто другой, кто поддерживает длительные отношения вне брака, то есть, по сути, полигамию. Короткий роман – это одно, секс с проституткой – одно, а когда ты пытаешься быть одновременно с двумя на долгосрочной основе – это вот нечестно, и может кончиться исключительно плохо.

Вот Джоди всегда понимала, что он такой; она видела картину в целом. Пока они были вместе, Тодд принадлежал ей, и она это знала. Многие женщины – наверное, даже большинство – психовали бы из-за крошечных неверностей, бесились из-за каждого пустякового флирта и шалостей на стороне. Возможно, он слишком бездумно принимал терпение и сдержанность Джоди как само собой разумеющееся, не испытывая к ней достаточного уважения за то, что она мирится с его слабостями. Такую ошибку нетрудно допустить. Джоди вообще умеет принимать людей такими, какие они есть. Ее непросто запугать или вывести из равновесия. Она размеренна во всем, умеет верно оценивать масштаб, не склонна тревожиться и раздувать проблемы.

Они съедают салат, моллюсков, лосося, запеченного в тесте, и Тодду начинает казаться, будто он и не уходил. Вот они сидят за столом на обычных местах, ужин подан на привычных тарелках. Джоди не только одета, как всегда, но она еще и не посчитала нужным использовать хрустальные бокалы или столовое серебро, даже скатерть не постелила. Все очень вкусно, но Джоди вообще хорошо готовит. Она поставила свечи и положила салфетки, но и это было всегда.

И тут до него доходит. Джоди нарочно сделала все как обычно. Это не уникальное событие, а нечто стандартное, такое, что повторяется не раз. Она хочет, чтобы все было как всегда, ведет себя так, словно ничего не изменилось. Приготовить для него ужин – для нее привычное дело, а она всегда получала удовольствие от рутины и опиралась на нее, это залог ее счастья, основа ее бытия. Бутылка вина, приготовление пищи, домашний уют, все отклонения от привычного сценария предсказуемы, комфорт, на который можно положиться. Теперь Тодд точно понимает, что к чему. Это почти как игра.

Он виновен в том, что недооценил ее. Джоди поразительно умна в практическом плане. В ней есть притягательная ясность. Ему приходит в голову мысль, что мужчины будут обращать на нее внимание, может, уже обратили. Не исключено, что пока его не было, кто-то другой ужинал с этих самых тарелок. Возможно, что эти другие мужчины любили ее, спали с ней в их кровати, пользовались оставленными им туалетными принадлежностями. Это не особо приятные мысли, и Тодд старается унять разыгрывающееся воображение, желание вскочить и высказать возмущение, продемонстрировать, что он тут хозяин.

– А ты себя чем это время занимала? – спрашивает он внезапно.

– Ой, да знаешь, как обычно.

– А, – Тодд усаживается поудобнее. – С кем встречалась?

– Это что, допрос с пристрастием? – вежливо спрашивает она.

– Вовсе нет.

– С Элен, Джун, Элисон.

Он начинает постукивать пальцами по столу.

– Встречалась ли ты с кем-нибудь, ну, из мужчин?

Джоди широко распахивает глаза. Тодд понимает, что ее удивляет не только вопрос, но и сама идея.

– Ладно, ладно, – говорит он. – Но ты же привлекательна. Рано или поздно это произойдет. Мужчины будут тебя добиваться. Если еще не начали.

Еда у нее на тарелке лежит треугольниками: лосось, горошек, кабачок, а бороздки между ними напоминают пацифик.

– Какие мужчины? – спрашивает она. – Я и не знаю никаких мужчин.

– Ну, ха-ха, в мире их полно.

– В моем профессиональном кругу нет. В психологии одни женщины.

– Адлер, Фрейд, Юнг – мужчины, – он называет самые яркие звезды в созвездии ее профессии.

– Все изменилось. Теперь только женщины.

Тодд понимает, что ему лучше бы заткнуться, но никак не может избавиться от фантазии, что в его ванной стоит голый безымянный и безликий мужик, еще мокрый, член болтается, потом он берет полотенце, зубную пасту, оставленную Тоддом пену для бритья.

– Ты любезничала с молодым Карсоном, который живет в конце коридора, – говорит он.

– С Джоэлем Карсоном? Да ему всего пятнадцать лет.

– Я видел, как он на тебя смотрит.

– Он хороший мальчик. Милый и невинный.

– Подростки не бывают невинными.

– Ну, может, и так. Но я все равно ему в матери гожусь.

– Может, и годишься, но ты ему не мать. Думаю, он сам это прекрасно понимает.

– Тодд, это смешно.

– Я в его возрасте был влюблен в историчку. Ее звали мисс Лараби, она была красивая, утонченная, но в то же время строгая, ей трудно было угодить, она заводила меня всерьез. Если задуматься, ты на нее сильно похожа. Я фантазировал о ней непрестанно. Все воображал, что позвоню ей и приглашу на свидание. Однажды даже предложил ей машину починить. Хотя интересовала меня вовсе не тачка.

– Ну, если Джоэль об этом и думает, то виду не подает. Единственный раз, когда он сюда заходил, он стоял, все время вцепившись в дверную ручку, ему явно не терпелось удрать.

– Когда это он тут был?

– Заходил однажды за журналом. В нем была статья о скрипаче, не помню, как его звали, он солировал в «Ангелах и демонах». Джоэль очень красиво играет на скрипке, – Джоди встает за второй бутылкой вина, приносит, открывает, разливает по опустевшим бокалам. – Хотя это и не твое дело, – продолжает она. – В текущей ситуации.

– А когда ты слышала, как он играет? – спрашивает Тодд.

– На концерте в школе.

– Ты ходила на школьный концерт? Да у вас с этим парнем серьезные отношения.

– Ага. У меня с Джоэлем Карсоном. Ладно, признаюсь, раз уж ты сам догадался. У нас уже какое-то время бурный роман. Началось все в день его пятнадцатилетия. Или ему тогда исполнилось четырнадцать? Или двенадцать? Странно, не могу вспомнить. Может, ему было вообще всего девять или десять, когда мы друг друга полюбили.

– Ладно, я все понял, – говорит Тодд. – Но ты привлекательна, красива, ты же сама знаешь, и любой, у кого есть глаза, это заметит – даже прыщавый мальчишка, играющий на скрипке.

– Джоэль не прыщавый.

– Не важно, – Тодд уже теряет интерес к молодому Карсону. – Суть в том, что ты сногсшибательная и потрясающая, и я влюбился в тебя с первого взгляда, да, ты была мокрая, как мышь, и помяла мою машину, но ты была великолепна. И до сих пор такова.

Он видит, что глаза у Джоди увлажнились, тянется к ней и берет ее за руку, понимая, что он вдруг остался без корней, словно перекати-поле, как будто внезапно проснулся в чужой жизни и не смог найти дорогу домой. Сидя здесь и сейчас, держа ее за руку, он чувствует, словно время идет где-то на расстоянии, как очень далекий поезд, и что в этом сквозном моменте все мысли и чувства, которые он отодвигал в сторонку, начали обретать силу.

– Я по тебе скучал, – говорит Тодд, – по тому, как я возвращался домой, ложился с тобой в одну постель, просыпался рядом с тобой… могу лишь сказать, что я, пожалуй, был не в себе, когда думал, что смогу от тебя отказаться.

Она хватает его за руку, у них обоих начинают течь слезы, увлажняя их иссохшие сердца и поливая увядшую любовь. Теперь они смотрят друг на друга, преодолев все расстояния, и, наконец, вытерев глаза, она встает и подает шоколадный мусс, и они набрасываются на него, как жадные дети, потом вылизывают чашки и смеются сами над собой.

Когда со стола убрано и она начинает споласкивать посуду, закатав рукава до локтей, а локоны свободно спадают на плечи, он подходит сзади, обнимает за талию, кладет подбородок ей на голову.

– Я тебя люблю, – говорит Тодд.

Джоди поворачивается лицом к нему, не размыкая кольца его объятий, сложив на груди руки, словно в молитве.

– Я все не привыкну, как ты изменился, – говорит она. – Дело не только в прическе и одежде. Ты кажешься моложе. Что, похудел?

Его руки исследуют точеные кости ее спины и плеч, вспоминая ее нежные контуры и подростковые пропорции. Ведь он уже привык к Наташе, к ее крепкой фигуре и широким бедрам, резкому изгибу талии.

– Так только кажется, – говорит Тодд.

Она бормочет, уткнувшись ему в грудь, согревая дыханием кожу через хлопковую рубашку.

– Если бы мы столкнулись на улице, я бы тебя не узнала. Прошла бы и не оглянулась.

– Я бы тебя остановил и представился.

Джоди улыбается и поднимает взгляд.

– Я с незнакомыми мужчинами не разговариваю, – Тодд чувствует, как она сдается, наваливаясь на него, словно некая бесформенная масса.

– Ну, хватит уже об этом, – говорит он.

Тодд практически без труда поднимает ее и берет на руки, как если бы она потеряла сознание или умерла. Она весит ничтожно мало, как кукла. Неся ее в спальню, он вспоминает, что ей вообще это свойственно, что Джоди, когда возбудится, становится совсем вялой.

15. Она

Джоди неторопливо завтракает, когда ей вдруг звонят от Гарри Ле Грута. Это его помощница, ответственная девушка Дафни, с которой она встречалась до этого раз-другой.

– Мистер Ле Грут попросил меня вам позвонить, – говорит Дафни. – Он хотел бы пообщаться с вашим адвокатом, будьте добры, предоставьте нам его координаты. Мистер Ле Грут хотел бы начать процесс.

Джоди слышит, что ей что-то говорят, но слова проносятся мимо ушей, как порывы ветра. Если она понадобилась Тодду для решения каких-то юридических вопросов, то лучше бы ему самому с ней об этом поговорить.

– Миссис Джилберт? Вы здесь?

– Да, – отвечает она, – повторите еще раз. Что я должна сделать?

– Делать ничего не надо, миссис Джилберт, – Дафни дружелюбна, но в то же время серьезна. – Суть в том, что мистер Ле Грут хочет начать процесс как можно скорее, поэтому нам нужно имя и телефон вашего адвоката.

Джоди думает о Тодде, его мотивах, намерениях и местонахождении с того самого вечера, когда он приходил к ней на ужин, когда они начали все сначала. Она и не мечтала о более идеальном воссоединении, более приятном скреплении их связи, чем то, как получилось в реальности. Джоди не ошиблась, пригласив его, сделав первый шаг. Ей не понравилось, что потом Тодд встал и ушел, но она смогла это понять, поскольку, по ее мнению, за одну ночь ничего не решишь, что всему свое время и место. Возможно, они сколько-то повстречаются, прежде чем он вернется домой, и она готова этому покориться. Но почему он ей не звонит, Джоди не понимает.

Она переходит в гостиную, мебель там блестит на солнце, а ковер сияет всеми красками.

– Дафни, извини, я не совсем тебя поняла, – продолжает она. – Почему бы Гарри не позвонить моему мужу, и пусть сами все решают. Думаю, так будет лучше всего.

Дафни вдруг вскрикивает, словно ее ударили.

– Миссис Джилберт! Простите. Я думала, вы знали.

Видно, она совершила какую-то ужасную ошибку, но вместо того, чтобы распрощаться, подумать или, может, переговорить с начальником, Дафни все не сдается, сбивчиво объясняет нечто такое, что Джоди отказывается слышать, и дает советы, которые ей не нужны.

– На вашем месте, миссис Джилберт, – заключает девушка, – я поискала бы надежного адвоката по бракоразводным процессам.

Это вынуждает Джоди сбросить звонок.

Убрав за собой после завтрака, она достает папки двух клиентов, которые должны прийти в пятницу, читает записи. Первая – Золушка, простая девушка, которой недостает уважения к себе. Она работает корректором ночной смены в одном из местных ежедневников и все время жалуется на то, что жизнь проходит мимо. Джоди активно предлагала клиентке всякие варианты, побуждая ее делать небольшие шаги, от которых можно было бы ждать результата по нарастающей. Например, пойти на какие-нибудь курсы, в спортзал, еще как-то заняться своей внешностью, скажем, начать носить контактные линзы или сделать другую стрижку. Если хочешь начать мыслить по-новому, зачастую проще всего для начала изменить что-то вовне, а вслед за внешними переменами произойдут и внутренние. Если делаешь что-нибудь для себя сам, обстоятельства довольно часто тоже начинают складываться в твою пользу. Джоди в это верит. Она такое видела. Главным образом именно благодаря этому она и пригласила Тодда на ужин.

Второй клиент, Блудный Сын, – это молодой человек с открытым кредитным счетом, который оплачивают родители. Поскольку он еще молод и не встал на ноги, поскольку еще не оценил своего потенциала или ограничений, поскольку родители подрывают его уверенность в себе, Джоди дает ему безусловную поддержку. Ему нужно разобраться в чем-то самому. Если она начнет действовать так же, как и родители, то у юноши попросту ничего не получится.

Тодд звонит только ближе к вечеру, а после разговора с Дафни она, можно сказать, ждала этого. Джоди уже испытывает некоторые сомнения, не понимая, что и думать. Пока какая-то надежда еще есть – что он пообещает ей совместное будущее… но Тодд быстро приводит ее в чувства.

– Ты же понимаешь, в каком положении я оказался, – говорит он. – Я изо всех сил стараюсь удержаться на плаву.

– Я ничего не понимаю. Объясни мне, зачем мне адвокат.

– Зачем человеку вообще адвокат? Отстаивать его интересы. Джоди, послушай. Не воспринимай это лично на свой счет. И не обязательно портить из-за этого отношения. Пусть юристы разбираются, а мы останемся друзьями.

Ее мозг стал похож на сломанный калькулятор. Подсчеты не сходятся, и теперь она в растерянности.

– Друзья? Вот кто мы друг другу? Лучше объясни, а то я не понимаю.

– Джоди, Джоди, успокойся. Мы любим друг друга. У нас совместное прошлое. Просто все меняется. Люди становятся другими, стремятся к новым целям, это нормально. Ты сама мне всегда это говорила.

– Отлично. Люди меняются. Но чем тогда мы с тобой недавно занимались? Что это значило?

– Ты бы предпочла, чтобы мы не виделись? Это разве разумно? Я по тебе скучаю. Хотел бы иногда с тобой встречаться.

– Ты хотел бы иногда со мной встречаться.

– Разумеется. А ты разве нет?

16. Он

Наташа занята планированием стремительно приближающейся свадьбы. Каждый вечер за ужином она произносит монологи о цветах, вариантах меню, украшении столов, музыке, обетах, почитании и торте, а Тодду хочется заткнуть ей рот. Она уже водила его в магазин за костюмом, и хотя бы это его порадовало. Примерив его, Тодд был поражен элегантным покроем и тем, как молодо он в нем выглядит. На ценник он не посмотрел и вышел на улицу, дожидаясь, пока она расплатится по кредитке, которую он ей дал. Эта свадьба обходится в целое состояние, и, помимо всего прочего, Наташа настаивает на том, что медовый месяц надо провести в Рио. А сейчас далеко не лучшее время бросаться деньгами.

Зато он одобряет ее решение венчаться в церкви. С этим Наташа какое-то время не могла определиться, и он решил подтолкнуть ее в правильном направлении. Тодд не то чтобы религиозный, но и неверующим его не назовешь. Он чтит ритуалы и традиции, и бракосочетание – как раз тот случай, поскольку свадьба – это как раз проявление веры.

В списке гостей много Наташиных тетушек, дядюшек, двоюродных братьев и сестер, в то время как Тодд пригласил лишь несколько друзей – Гарри, Клиффа и еще парочку, разумеется, с супругами. Темной тучей надо всем этим нависает Дин, настойчиво отказывающийся приходить. С Тоддом он до сих пор не разговаривает, да и с Наташей почти тоже. Последнее, что он ей сказал, это то, что он лучше сдохнет, чем будет смотреть, как она выходит за человека вроде Тодда Джилберта. Наташа расплакалась. Дину бы образумиться. Будь он поумнее, радовался бы за дочь. Она будет обеспечена, богатая женщина с легкой жизнью. Неужели бы он предпочел, чтобы она вышла за какого-нибудь сопляка, который не смог бы ее обеспечить? Тодд многое хотел бы сказать Дину, если бы тот только дал ему такую возможность.

Он уже начинает думать, когда же их жизнь с Наташей станет поспокойнее, более стабильной и упорядоченной, больше похожей на то, что у них было с Джоди. Наташа ведет себя так непредсказуемо. Она совсем не светится и не радуется всему происходящему, как полагается беременным женщинам. Наоборот, она превратилась в какую-то змею, и Тодд абсолютно не знает, что может ее разозлить и когда она нанесет удар. Но он, тем не менее, изо всех сил старается понимать ее и подстраиваться. Ей сейчас нелегко, конец семестра, на носу свадьба, ссора с отцом. Может, из-за этого же стресса она набирает вес, хотя живота пока не видно. Возможно, в этом же причина появившейся у нее на лбу сыпи. Хотя бы к сексу интерес она не утратила, а именно этого он ждал, напуганный рассказами друзей. Некоторые из них – которые не изменяли никогда – были вынуждены ходить в массажный салон и пользоваться услугами по объявлениям в разделе «только для взрослых». Так что Тодд считает, что ему повезло, поскольку Наташа вожделеет его не меньше, чем раньше, но интересно, как изменилась расстановка. Наташа теперь – дело привычное, а от секса с Джоди, когда он ходил к ней ужинать, веяло приятным ароматом греха. Тодд уже почти забыл о свойственной ей странной пассивности, о том, как у нее расфокусируется взгляд, когда он в нее входит. Раньше его это раздражало, но той ночью почему-то, наоборот, возбуждало. Жизнь иногда совсем странно поворачивается.

Дай он себе волю, он бы скучал по Джоди. Брак состоит из ежедневной рутины, совместных привычек. Они словно становятся фоновым ритмом твоей жизни. С Наташей еще ничего не устаканилось, нет размеренного темпа, которого Тодд мог бы придерживаться. Но сентиментальности он себе позволить не может. По закону он Джоди ничего не должен, поскольку она лишь бывшая подруга, чья жизнь за его счет уже закончилась. Она должна благодарить Тодда за проявленную им в прошедшие годы щедрость. Так говорит Гарри. Он хочет послать ей ордер на выселение, который позволит им при необходимости обращаться в суд. Но они надеются, что Джоди будет благоразумна и выедет без пререканий, но если вдруг она заупрямится, то этот ордер послужит им опорой, в том плане, что они смогут обратиться к судебному исполнителю с просьбой выселить ее насильно. Тодд надеется, что до этого не дойдет, но тут все полностью зависит от нее.

Ему приходится весьма нелегко, и в таких обстоятельствах меньше всего нужны угрозы здоровью. Как, например, пойти к зубному на плановую чистку и узнать, что ты при смерти. Этим дантистам в ходе обучения явно не рассказывают ничего о такте и дипломатии.

– Язвочка, – сказала она, – похоже на молочницу. – Потыкала в эту точку пальцем в перчатке. – Вы в последнее время на СПИД проверялись?

Это прозвучало настолько внезапно, что Тодд расхохотался, но с учетом того, что у него во рту находился чужой палец, звучало это скорее как протест.

– Не беспокойтесь, – поспешно добавила девушка, – возможно, тут вообще ничего страшного. Такие вещи могут быть вызваны различными причинами. Но я просто обязана вам сказать, что зачастую такие вещи бывают связаны с угнетением иммунной системы. Лучше всего ради собственной же безопасности провериться.

Молочница. Это безобидное слово Тодда не пугает. А вот язва звучит ужасно. В его голове существует четкая взаимосвязь между такими вещами, как язвы и СПИД с ВИЧ, поскольку недавно они с Джоди пересматривали «Филадельфию»[10], где у Тома Хэнкса в роли Эндрю Беккета появляется небольшая язвочка на лбу, которая в итоге приводит к смерти.

Его лично этот вирус раньше никак не касался. Когда в начале восьмидесятых о нем пошли разговоры в новостях, Тодд был ненасытным в плане секса подростком, и в большинстве случаев это были незащищенные контакты, поскольку когда ты вынужден делать это в машине, тут уже не до осторожности, да и все равно с этими средствами контрацепции ощущения уже не те. Но он тогда боялся только беременности. О ВИЧ задумываться следовало только геям, так что Тодд продолжал в том же духе. И как-то так вышло, что его взгляд на эту проблему не изменился.

Стоматолог-гигиенист все-таки не врач, но он часто заглядывает людям в рот, может, умеет распознавать определенные болезни, даже те, что не связаны с зубами, ведь теорию она наверняка изучала. Вернувшись в офис, Тодд заперся в ванной, вывернул щеку наизнанку и принялся сам рассматривать пораженное грибком пятнышко, налипшее на слизистую, словно капля шпатлевки. И теперь регулярно трогает его языком. Но все же, скорее всего, это ложная тревога. Из всех женщин, с кем он встречается, самые потенциально опасные все же профессионалы, которые и близко к нему не подойдут, если на нем не будет презерватива. Да, они иногда рвутся, но не стоит из-за этого так переживать. Это просто грибок, и все, и Тодд оказывается в состоянии не думать об этом по нескольку часов, особенно днем, когда много работы, хотя, просыпаясь иногда среди ночи, он размышляет исключительно о смерти. Разумеется, в первую очередь о собственной, но также и о смерти окружающих его людей, о том, что в не слишком отдаленном будущем все, кого он знает, все до единого, умрут, как и те, кого он даже ни разу не встречал, а вместо них появятся какие-то другие непонятные люди и завладеют всем, что останется: зданиями, рабочими местами. В частности его зданиями и его рабочим местом. И когда на него такое находит, выручают лишь мысли о еще не родившемся ребенке.

17. Она

«Уважаемая мисс Бретт,

Я являюсь юрист-консультантом Тодда Джереми Джилберта, который, как Вам, не сомневаюсь, известно, по закону является единственным владельцем дома по адресу Норт-Вестшор-драйв 201 («Помещение»), где Вы в настоящий момент проживаете.

По просьбе своего клиента информирую Вас, что срок Вашего проживания в Помещении отныне закончен. Согласно его приказу, Вы должны покинуть Помещение не позднее, чем через 30 дней со дня получения данного письма. К указанной дате Вы должны освободить Помещение, под чем подразумевается отсутствие жильцов и их личных вещей.

В случае Вашего подчинения никаких дальнейших мер по выселению не последует. В случае неподчинения мой клиент незамедлительно примет все соответствующие меры согласно закону.

Искренне Ваш,

Гарольд К. Ле Грут

«Адвокаты Ле Грут И Джиббонс»

В последующие годы Джоди будет думать об этом письме как о точке отсчета для резких перемен, как о том, что убьет в ней девочку, которой она была, и возвестит о появлении новой, разочарованной Джоди. Оглядываясь назад, она увидит, что перемены последовали почти незамедлительно, подобно погружению в сон или пробуждению от него, хотя будет не права. На самом деле все меняется постепенно, с течением последующих дней и недель. Есть несколько стадий, и первая из них – отрицание. Это непроизвольная, неподвластная контролю, рефлекторная и спонтанная защитная реакция, ослабляющая потрясения от крупной потери. Это похоже на то, как будто наводнившие голову мысли, словно стайка птичек, лишь кружат вокруг, но не садятся, или на едва уловленное из-за помех радиосообщение, или на то, что тебя подстрелили, а ты продолжаешь двигаться в том же направлении, в котором шел и до этого.

Письмо ей вручил мужчина с хвостиком. Он подошел к ней в холле, когда она вошла с улицы с собакой. Наверное, швейцар ему подсказал. В субботу утром, когда шел дождь. Джоди закрыла и встряхнула зонт, подождала, когда он что-нибудь скажет.

– Мисс Джоди Бретт?

– Да.

Он всучил ей конверт.

– Дело сделано.

Она прочла письмо дважды, пока ехала в лифте. Зайдя в квартиру, Джоди положила его в прихожей вместе с остальной почтой, прошла в кухню и запустила кофемашину. И вот пока чашка потихоньку наполняется, она съедает покупное песочное печенье, другим угощает пса. Потом переходит в кабинет, убирает папки по местам, проверяет автоответчик. Звонила незнакомая женщина, у ее дочери лишний вес. Джоди перезванивает, объясняет, что с отклонениями пищевого поведения не работает, и надиктовывает телефоны коллег из списка, который держит в ящике стола. Забыв о кофе, она ходит из комнаты в комнату, поправляя мебель и собирая мусор с ковров. Потом находит тряпку и «Лимонный Пледж» и принимается вытирать пыль и полировать поверхности. В какой-то момент ее мысли возвращаются к письму, Джоди даже замечает в себе какую-то реакцию, раздражение, которое заставляет ее бросить тряпку и взяться за телефон.

– Так, – начинает она, – что это за письмо от Гарри?

– Джоди, – отвечает он, – я собирался тебе позвонить.

– Не помешало бы. Как ты такое допустил?

– Гарри прислал тебе письмо?

– Мне отдал его какой-то парень в холле.

– И что там?

– Боже мой, Тодд. Что я должна съехать.

– Господи, – отвечает он, – это ошибка. Этого не должно было произойти.

– Разумеется, ошибка. Очень досадная.

– Джоди, послушай. Насколько я знаю, Гарри должен был дождаться, пока я с тобой не поговорю.

– О чем?

– Мне жаль, что приходится это делать, правда. Но ты, разумеется, понимаешь, что выбора у меня нет. Я не могу себе позволить содержать эту квартиру. Да и выглядит это сомнительно. Пойми, прошу тебя.

– Ты шутишь.

– Но чтобы ты узнала обо всем из письма… Я так не хотел.

– Тодд, что происходит? Что за игру ты затеял?

– Джоди, послушай. Знай, что из-за мебели я мелочиться не буду. Что захочешь – твое. Если нужно, забирай все. Пусть будет у тебя.

– Тодд, что на тебя нашло? Приди в себя. Я не уеду. Да ты и сам не хочешь, чтобы я уезжала. Подумай об этом. О том, сколько мы прожили вместе.

– Джоди, будь благоразумна. Ситуация изменилась.

Джоди сбрасывает звонок, кладет трубку, отходит от телефона подальше. Что значит у него нет выбора? Тодд всегда преувеличивает вес обстоятельств, складывает с себя ответственность, делает вид, будто его жизнь зависит не от его решений, а от некой неподвластной ему силы – вот как он оправдывает свое ужасное поведение. Ей, конечно, известно, что он хочет купить еще одно офисное здание; Тодд уже несколько лет об этом говорит. Это будет его новый серьезный проект, может, последний, который обеспечит его уже на всю жизнь. Не четырехэтажная переделка с крошечными клетушками, сдаваемыми владельцам мини-стартапов и предприятий, находящихся в затруднительном положении. Он задумал нечто более крупное и глобальное – здание на видном месте – и думает, что сможет этого добиться, выгнав ее из квартиры и продав ее. Их общую квартиру с видом на озеро, бамбуковым полом и огромными комнатами, со встроенным шкафом в спальне, столешницей с венецианской мозаикой, кухонными приборами из нержавеющей стали и сраной встроенной кофемашиной. Какое кому уж дело до белой женщины средних лет и еще молодого золотистого ретривера, которые по воле судьбы здесь проживают. Вскоре их тут не станет.

…Через некоторое время звонит Дин, она в таком отчаянии, что берет трубку.

– Дин, – начинает Джоди, – извини, что не перезванивала. Думаю, ты понимаешь, каково мне.

– Понимаю, – отвечает он. – Прекрасно понимаю.

– Могу представить, что и тебе нелегко. Я о тебе думала.

– И я о тебе тоже. Временами напоминаю себе, что не мне одному досталось, что Джоди-то тоже нанесли удар исподтишка. Ну, ты понимаешь, о чем я. Ты, скорее всего, тоже не обрадовалась.

– Да. Не обрадовалась.

– Знаю, знаю. Я думал обо всем этом и хотел поговорить, сказать, что сочувствую, что ты не одна. Мы тут с тобой вместе.

– Дин, это так мило с твоей стороны. Вспоминать обо мне, когда своих проблем хватает.

– Нет-нет, – отвечает он, – я правда хотел пообщаться. И именно с тобой мне нужно поговорить. Ну, ты понимаешь. Не с дочерью же. Я рад только тому, что ее мать не видит, как она портит себе жизнь.

– Не сомневаюсь, она бы очень расстроилась, – соглашается Джоди.

– Наташа всегда была хорошей девочкой, и ведь дело в том, что ей не обязательно все это делать. Думаю, она просто не понимает, что может взять и уйти. Надо бы, чтобы кто-нибудь ей мозги вправил. Женщина, понимаешь? Меня она не послушает. Лучше кто-то, кто был знаком с ее матерью. Вроде тебя. Я думаю, что ты могла бы на нее повлиять.

– Дин, ты мне льстишь.

– Ты слышала, что она сдвинула дату свадьбы? На вторую субботу декабря. Черт. Она хочет, чтобы я от нее отрекся. Ты можешь в это поверить? Спроси меня, я бы предпочел, чтобы ее в кипящее масло бросили.

– Ты это не всерьез.

– Ты с Тоддом говорила? Как думаешь, зачем он мне названивает? Что мы можем сказать друг другу? Тридцать лет дружбы, а он на все наплевал. Говорю тебе, даже если он завтра же все отменит, мне все равно. Уже слишком поздно. Он вышел за грани дозволенного. Уверен, ты чувствуешь то же самое.

Дин болтлив, и уж этот разговор он мог бы провести и без нее. Для продавца, разумеется, это достоинство. Отвлекай жертву, не давай думать самостоятельно.

– Джоди, слушай, может, выпьешь со мной, я угощаю. Или, еще лучше, приглашаю на обед. Нам надо держаться друг за друга, нести эту ношу вместе, поддерживать друг друга. Давай я завтра за тобой подъеду, что скажешь? Сходим в китайский ресторан.

Он не просто хочет посочувствовать; у него к ней дело. Забавно, что Дин думает, будто именно она сможет оказать влияние на Наташу. Вообще-то, это довольно трогательно. И не обидно. Но обедать с ним было бы ошибкой.

18. Он

Тодд едет по Мичиган-авеню на север, в направлении «Илинойс Центра». Спортзал стал для него в некотором роде убежищем, это единственное место, куда ему разрешается заезжать после работы, так что он теперь посвящает фитнесу больше времени, даже когда для этого нет настроения или ужасно хочется выпить. Как, например, сейчас. Его расстроил разговор с Джоди. Тодд не понимает, что с ней. Неужели она думала, что он будет содержать ее до конца жизни, обделяя себя и свою семью? Он же не совсем на произвол судьбы ее бросает. Он предложил ей оставить себе все, что есть в квартире. Она хоть представляет, сколько все это стоит?

Тодд думает позвонить ей еще раз, но вместо этого набирает Гарри.

– Ты какого хрена отправил Джоди письмо? Я собирался сначала предупредить ее сам. Мы же это обсудили.

– Это, наверное, Дафни. Я с ней поговорю.

– Да, правильно, вали все на ассистентку, – возмущается Тодд. – В итоге Джоди теперь официально в гневе и решила там окопаться. Гарри, блин, тебе что, кажется, у меня без этого мало проблем?

– Тодд, у меня для тебя новости. Она бы расстроилась, как бы ни узнала об этом.

– Да как знать, Гарри!

– Только не теряй из виду основные цели, а. Главное – сделать это, а времени не так много.

Гарри, пожалуй, прав в том, что не важно, как именно Джоди об этом узнала, но ордер на выселение – неоправданно жестоко. И он теперь выглядит некрасиво. Бессердечным. Хладнокровным. Но теперь уже дело сделано, может, оно и к лучшему, поскольку Тодд действительно хочет, чтобы Джоди съехала. Наташа спрашивает об этом ежедневно, а также о том, что он будет делать, если она не уйдет добровольно. Меньше всего ему нужна какая-нибудь ужасная сцена. Например, Джоди запрется, судебный исполнитель выломает дверь, выставит ее из дома. Она его никогда не простит.

Возможно, ей просто нужно какое-то время, чтобы привыкнуть. Уж как минимум Джоди практична. Дать ей неделю-другую, и она снимет себе уютную квартирку, обустроится и будет там как дома. Не в центре, конечно, с учетом ее дохода. Придется переехать в пригород, в Скоки или Иванстон, по крайней мере, пока не нарастит практику и не начнет принимать клиентов с утра до вечера. Более серьезное отношение к работе пойдет ей на пользу, да и более серьезное отношение к самой себе. Может, она даже найдет себе настоящее место, начнет применять свое образование на деле. В деловом мире она бы преуспела и зарабатывала бы хорошо.

Что бы из всего этого ни вышло, Тодд надеется, что Джоди будет позволять ему навещать ее, может, даже, из этого что-то выйдет. Иногда, если дать себе волю, он по ней ужасно скучает, по ее готовке, по здравомыслию, по легкости и комфорту их совместной жизни. Может, ностальгия связана со временем года. Осень бывает очень красивой, но и мрачной – эти длинные тени, порывистый ветер, летящие листья, надвигающиеся морозы. Наташу критиковать он не хочет, но сейчас дома совсем не так, как раньше, и бардак – меньшая из проблем. Кажется, что хаос – ее стихия: то соседи приведут ребенка, то кто-то придет на ужин, телик орет, даже когда она занимается. А когда появится малыш, будет только хуже.

Тодд включил в машине обогреватель, направив поток воздуха на лобовое стекло, чтобы не потело, по радио идет выпуск новостей. Голос у диктора богатый и вкрадчивый и успокаивает в противовес тексту – о случившихся за день бедах. Лишь немногим больше пяти, а темнеет уже стремительно. Если живешь в пригороде, короткий световой день дается труднее, это в городе собственный свет, яркий мираж всех цветов радуги. Из космоса он, наверное, похож на сияющий купол, силовое поле громадного города, где живет Тодд. Он всю свою жизнь ездит по этим улицам и знает каждый метр асфальта, каждый перекресток города. В молодости он любил воображать, что все это принадлежит ему, весь город – улицы, здания, электростанции, водоочистные сооружения, даже канализация – вся инфраструктура. И даже сейчас, когда он идет по улице или входит в «Блэки» или «Краун Плаза», Тодд чувствует себя хозяином.

А как он любит ездить на машине, слушая музыку и осматривая районы, наблюдая за уличной жизнью. В своей тачке ты все равно что и в собственном мире, и в большом одновременно. Еще Тодду нравится по пути что-нибудь жевать, обычно в бардачке у него лежат лакричные полоски или соленый арахис. Он вынужден признать, что не сильно отличается от отца, который любил зарыться в подвале с бутылкой и приемником. Сидишь на своем троне, как петух на жердочке (у старика это было разваливающееся кресло «Лей-Зи-Бой»), и чувствуешь себя пупом земли, как король, блин. Иногда, сидя в машине, Тодд даже ощущает себя так же, как его отец, начинает его понимать. Например, как он кивал сам себе, едва заметно и без повода. Тодд тоже так иногда делает – кивает воздушным потокам, приливам и отливам в потоке машин.

19. Она

Джоди сидит в офисе Барбары Фелпс, бакалавра искусств и права, адвоката, рекомендованного ее подругой Элен. Барбара – миниатюрная старушка, ей, наверное, уже хорошо за семьдесят, крашенные хной волосы, нарисованные карандашом брови, тоненькие запястья. Старомодный костюм мешком висит на ее тщедушном тельце, но спина идеально прямая. Элен сказала, что Барбара получила диплом, когда подобный уровень образования для женщин был еще редкостью, и всю свою профессиональную жизнь посвятила тому, чтобы обращать несчастных и зависимых жен в свободных бывших жен – этакий союз процветающих разведенных женщин.

Кабинет Барбары, расположенный на верхнем этаже офисного здания в Лупе, обставлен неприветливой мебелью немецкого дизайна «Баухауз» и увешан полотнами в стиле абстрактного экспрессионизма, своей ценой свидетельствующими о силе женщин, с которыми она работала. Она усадила Джоди на стул «Василий» и задала какие-то базовые вопросы. Теперь, обмахиваясь принесенным ей ордером на выселение, Барбара спокойно объясняет, что глупо было отказываться от замужества с Тоддом, когда он предлагал, потому что в данный момент у Джоди прав на эту квартиру не больше, чем у уличной кошки.

– Без свидетельства о браке вы не имеете прав ни на какое его имущество. Так что, дорогая моя, вы всецело зависите от его милости. Ни один судья не решит дело в вашу пользу. С гражданским браком в нашем штате не считаются.

Джоди кажется, что Барбара не очень ее поняла.

– Я живу с ним как жена уже двадцать лет, – возражает она. – Мы все создавали вместе. Он не может заставить меня съехать. Если я откажусь, что он сделает?

Барбара качает головой.

– Юридически права проживать там у вас нет. Если вы предпочтете игнорировать слово закона, в итоге вам же будет хуже. Вероятнее всего, окажетесь на улице с тем комплектом одежды, в котором вас застанут. И соседи все увидят. Я бы этого не рекомендовала.

– Но ведь это я обустроила ему дом, – говорит Джоди. – Я готовила, убирала, заботилась о нем. Он не может меня вышвырнуть только потому, что теперь это стало неудобно.

– Может. И, судя по всему, он это сделает.

Джоди пытается как-то все для себя уяснить. Но это и кажется бессмысленным, и не соответствует ее представлениям о справедливости. Но что хочет сказать Барбара, ей понятно.

– Ладно, – соглашается она, – это его квартира.

– Да, – говорит Барбара, – это его квартира.

– Но он должен меня содержать, – продолжает Джоди.

– Почему? – спрашивает Барбара.

– Потому что он всегда это делал. Мы об этом договаривались.

– Напротив. По закону штата Иллинойс никакое содержание вам не полагается. Но если посмотреть в целом, ваше положение не так уж и ужасно. На словах он разрешил вам взять вещи, которые захотите. Если он говорил это искренне, то вы избежите глупого дележа имущества и не потеряете совсем уж все. Следовательно, вы сохраняете и достоинство, и имущество.

Джоди обдумывает услышанное по пути домой: ей так не кажется. Как же ей удастся сохранить достоинство, если она позволит ему вышвырнуть ее, с вещами или нет – неважно? Все они против нее: Тодд, Гарри, даже эта Барбара Фелпс, а ведь она должна быть на ее стороне. Может, их поведение и законно, но совершенно негуманно.

Вернувшись домой, она снимает пальто и обувь и ложится на диван. Спать днем не в ее привычке, но сейчас Джоди чувствует себя как камень, брошенный в грязную воду и идущий ко дну. Когда она снова открывает глаза, небо за окном уже бесцветно, а комната погружена в полутьму. Она встает, снимает юбочный костюм от Валентино и кормит собаку ужином. Глядя, как пес ест, Джоди думает, что хорошо бы ей хотя бы половину его аппетита. Она неуверенно останавливается перед холодильником и изучает его содержимое. В итоге достает из морозилки водку, плескает немного жидкости в стакан с широким дном, добавляет каплю тоника. Одна Джоди пьет редко, но сегодня случай особый, такое требуется в некотором смысле отпраздновать. Она всегда была из тех, у кого все под контролем, все хорошо, а сегодня ее низвергли, и оказалось, что для этого хватило лишь небольшого толчка; настолько непрочным было ее положение. Два десятка лет Джоди верила, что ее жизнь обеспечена, а оказывается, она все это время висела на волоске. Можно сказать, что, съехавшись с Тоддом, она жила иллюзиями – иначе не назовешь. Жила, исходя из ложных предпосылок, может, выдавала желаемое за действительное. Женщины, какой она себя видела, никогда и не существовало.

Выпив, Джоди наливает еще, только на этот раз без тоника. Тридцать дней. Все, что ей дали. За тридцать дней она должна самоудалиться из настоящего времени, как заноза из живой плоти. Вот до чего дошло. Ее низвели до статуса инородного тела в ее же личной жизни.

У Джоди есть знакомые, которые прошли через нечто подобное, но абсолютно никого из них нельзя считать образцом для подражания. Эти женщины, в числе которых и ее подруга Элен, не демонстрировали никакой мудрости или достоинства, им не удалось вернуть утраченные годы или восстановить репутацию. Впрочем, для многих из них все это закончилось лучше, чем для нее самой. Почти все хотя бы остались жить в своем доме.

Последователи Адлера возрадовались бы – настолько у нее все оказалось запущено. Они же обожают выискивать ошибки в образе жизни клиента, дефекты в логике и нелепости в установках. У нее были такие привилегии и возможности, а Джоди пустила все под откос. А все из-за уверенности, что судьба будет к ней милостива, что нет необходимости себя подстраховывать, думать о будущем. Было в этом некое высокомерие, теперь-то Джоди поняла. Если бы Джерард Хартман заметил это в те времена, когда она ходила к нему на терапию, он бы немедленно наставил ее на путь истинный. Да, вероятнее всего, Джерард бы избавил Джоди от всех ее недостатков, если бы только она ему это позволила, если бы не бросила ходить. Он, Джерард, был в этом хорош, он что-то предчувствовал, почему и не отступался – несмотря на то, что на поверхности у нее проблем не было, и в его услугах (по ее мнению) Джоди не нуждалась.

Хотя и не сказать, чтобы их встречи были пустой тратой времени. Когда они дошли до ее отношений с Райеном, Джоди поняла, что этот клубок надо распутать. И ковыряться в этом было не так уж и болезненно. Джерард работал профессионально – он обладал и знаниями, и опытом, и необычайно глубоко смотрел. К тому же, диалог он вел крайне мягко и деликатно.

Джерард: А припадки Райена? Ты упоминала кошмары и членовредительство. В чем именно там была проблема?

Джоди: Иногда он по ночам просыпался с криком. Вопил, колошматил руками и ногами, подолгу не успокаивался. Иногда кусал сам себя до крови. В руку или ладонь.

Джерард: К врачу в связи с этим обращались?

Джоди: Наверняка. Надо думать.

Джерард: А ты знаешь, был ли поставлен какой-нибудь диагноз, назначено лечение?

Джоди: Психических отклонений не диагностировалось, если вы об этом. Просто у него был такой этап развития. Потом кончился.

Джерард: Как родители справлялись с таким поведением Райена?

Джоди: Я с этим справлялась. Это была моя обязанность.

Джерард: Как так вышло?

Джоди: Потому что от родительского воздействия было только хуже. Отец вел себя слишком строго, а мама, ну, просто стояла и беспомощно заламывала руки.

Джерард: Родители просили тебя о помощи или это была твоя инициатива?

Джоди: Думаю, поначалу моя, а потом они уже стали на меня полагаться.

Джерард: И как ты при этом себя чувствовала?

Джоди: Прекрасно. Райен успокаивался. Мама тоже. Папа отставал от него. Все устаканивалось.

Джерард: А как тебе было от того, что они на тебя полагались, что это твоя обязанность?

Джоди: Наверное, надо признаться, что хорошо. Я была всего лишь ребенком, а мне предоставили такую власть и ответственность. Думаю, это давало мне ощущение силы. Это точно повлияло на мое восприятие себя, и, в конечном итоге, на выбор профессии. Тот факт, что именно со мной Райену становилось лучше.

Джерард: Ты сказала об ответственности. Каково тебе было нести ответственность за благополучие брата? Ты же, как ты сама отметила, сама была ребенком.

Джоди: Я любила Райена. Помогать ему для меня было естественно. Я даже не задумывалась.

Джерард: Перешло ли это чувство ответственности за него во взрослую жизнь?

Джоди: В смысле чувствую ли я ответственность за Райена, который уже повзрослел? За Райена, у которого нет личной жизни, нет любимой работы, который не разговаривает почти ни с кем из родственников? Который, по сути, плевать хотел на все адлеровские ценности? Чувствую ли я ответственность за этого Райена?

Джерард: Да.

Джоди: Я не ожидала такого вопроса. Ну, наверное, да. Естественно, я думаю, что несу за него ответственность. На каком-то уровне, наверное, да.

Джерард: Как ты считаешь, почему это так?

Джоди: А вы бы думали иначе? Да и вообще кто-то другой? В подобных обстоятельствах?

Джерард: Как бы ты описала эти обстоятельства?

Джоди: Ладно, может, я подразумеваю не совсем ответственность. Скажем так, я за него беспокоюсь. Я хотела бы ему помочь, но я не могу. Он мне не позволит.

Джерард: Как ты думаешь, в чем причина твоего беспокойства?

Джоди: Я хочу, чтобы Райен был счастлив. Жил полноценно. Чтобы в старости он мог оглянуться на свою жизнь и увидеть, что правильно ею распорядился, не упустил данные ему возможности, чтобы у него была какая-то цель, чтобы он ей следовал, чего-то добивался.

Джерард: Давай вернемся к твоей цели, какова цель твоего волнения за брата?

Джоди: В каком смысле?

Джерард: Что будет, если ты перестанешь за него переживать?

Джоди: Вы видите в этом проблему?

Джерард: Как по-твоему, зачем вообще волноваться?

Джоди: Разве у волнения есть цель?

Джерард: Как ты считаешь, лучше ли Райену от того, что ты за него переживаешь?

Джоди: Ладно. Есть. Я поняла. Разумеется, ему от этого не лучше; но мне лучше. Пока я за него хотя бы волнуюсь, мне кажется, что я как-то стараюсь, как будто бы не бросила его.

Джерард: Это бы ты почувствовала, если бы перестала переживать за него? Что ты его бросила?

Джоди: Наверное. Да.

Джерард: А еще что?

Джоди: Думаю, мне казалось бы, что я порвала с ним отношения. Больше не чувствовала бы взаимосвязи. Если задуматься, я с ним и редко вижусь, и не могу сама связаться. Что же между нами останется, если я не буду волноваться?

Джерард: Значит, когда ты беспокоишься за Райена, ты чувствуешь с ним связь. А если ты перестанешь и связь прервется, и что тогда?

Джоди: Я буду переживать из-за того, что она порвана. Наверное, это смешно звучит.

Джерард: Не смешно. Но, я думаю, есть лучшие способы продолжать чувствовать связь с Райеном, чем волноваться.

Джоди: Например?

Джерард: Я бы предпочел, чтобы ты сама об этом подумала. Пусть это будет твоим домашним заданием.

20. Он

Тодд едет в спортзал – вдруг звонит Наташа. Она хочет, чтобы он вернулся к семи, и просит принести вина к ужину. Вот вам и Наташа. Джоди никогда не давала ему таких срочных поручений. Не в том дело, что Тодд не хочет покупать вино; но ему не нравится, как она об этом говорит, словно рассчитывает на повиновение, как будто она может им командовать. А где же все это «ты мне – я тебе», хотелось бы ему знать. Ведь она не убирает в квартире, не готовит. Но как только он входит в дом, сразу велит ему сделать что-нибудь по кухне.

Он сворачивает с Мичиган-авеню на Адамс и едет обратно, до винного магазина в Принтерс-роу. Там полно народу, в кассу очередь. На тренировку он уже опоздал, так что Тодд принимает решение выпить пива. Как давно он не сидел в баре с кружечкой! Поначалу он не был против, что Наташа так за ним следит. С учетом того, что она молода и помешана на сексе, это скорее внушало уверенность. Но так же не может продолжаться вечно. К тому же, теперь все по-другому. Наташа беременна и сама никуда не ходит.

В общем, черт с ним, Тодд решил заскочить ненадолго в бар. И как раз вовремя вернется к ужину. Она, конечно, унюхает и поругается, но все равно будет не хуже, чем когда он вернулся в три утра после визита к Джоди. Наташа не поверила, что он все это время провел с Гарри, хотя Тодд воображал, что придумал вполне правдоподобную версию.

– Мы сидели в баре до закрытия, а потом пошли в клуглосуточную столовую есть яичницу.

– Ты был у Джоди, – сказала она, как ясновидящая.

В итоге Наташа вынудила Тодда признаться. Но он сказал, что пересекся с Джоди ненадолго, да и то до, а не после встречи с Гарри. Зато это объясняло, что он привез одежду. Не придется ее прятать. А еще он добавил, что ничего не скрывал бы, если бы она так, блин, за ним не следила.

Приехав в «Дрейк» и усевшись за барную стойку, Тодд чувствует себя так, будто вернулся домой. Ему нравится интерьер из полированного дерева и кожи, электрические сумерки, ряды сверкающих бутылок и стаканов, гул голосов и толкотня, первый длинный глоток пенистого бочкового пива, поставленного перед ним его другом-барменом. Тодд переключает внимание на происходящее вокруг него общение, на атмосферу свободы и возможностей, складывающуюся, когда люди, закончив работу, берутся за первый стакан, на ионы и феромоны, приливы и отливы разговоров и смеха, растущие надежды.

Сидя в баре после столь длительного отсутствия, он поддается нежному чувству привязанности и почтения к этому гостеприимному святилищу с таким странным убранством и ритуалами, шейкерами, ситечками, бокалами различных форм, маринованным лучком и серпантином из лимонной кожуры, узнаваемыми бирдекелями, и в то же время разными для разных напитков, бубнящими прихожанами и светскими жрецами, исполняющими за барной стойкой древнейшие ритуалы. Тодд вспоминает церковь, куда ходил в детстве с матерью, растившей его в духе римского католичества, или, по крайней мере, пытавшейся. Он так и не понял идею со стариком в небесах, но с самого начала его поразил блеск и таинственность церкви: торжество процессий, яркие рясы, дымящие кадила, пение. Ему очень нравилась возможность что-нибудь освятить, полностью преобразив его природу: вино, воду, да и людей тоже. Иногда Тодд мечтательно думал о табернакле[11], причудливом украшенном резьбой домике, где хранились таинственные святыни. Ему нравилось ощущение мистерии и экстаза, и теперь он точно так же чувствует себя и в баре «Дрейка». Ведь тут его ждет спасение. Во всех нас реализуется наша собственная истина. И на самом деле в жизни у нас нет ничего, кроме первобытной силы, которая движет нами изо дня в день – естественная, без прикрас, вездесущая, врожденная энергия. Она как святой дух в каждом из нас.

В молодые годы Тодд сильно ощущал в себе постоянное присутствие этой энергии – в детстве, когда научился отделять себя от родителей, когда вырвался на свободу и открыл для себя большой мир с его пьянящим возбуждением, и потом, когда почувствовал почву под ногами в бизнесе, ощутив свою силу и безупречность, и когда познакомился с Джоди, а через нее познал и суть духовного единства. Тодд – любовник, влюбленный в мир, и когда он в форме, мир воздает ему. Вот как он хочет проживать каждую минуту своей жизни. Хочет, чтобы все стало понятно. Хочет смотреть обнаженной тайне в лицо, быть активным участником в жизни, всецело погрузиться в нее – а не просто наблюдать, сдерживаться, раскаиваться.

А некоторые видят все иначе. Например, Джоди. Но нельзя же жить по чужим правилам. К тому же, она все равно им восхищается. Его успехом, умением сдерживать обещания, осуществлять свои мечты. Тодду это приятно. Ее восхищение не раз удерживало его на плаву, много лет придавало бодрости, а это, в свою очередь, обеспечило некоторую дисциплину, которая в определенном смысле держит его в рамках, не давая сбиться с курса. Он мог бы пройти этот путь и сам, но благодаря Джоди все шло просто как по маслу. Не каждого мужчину так любили. Даже любовь матери была не такой – она горчила из-за ее чувства вины, была подпорчена ее верностью отцу Тодда.

Большую часть его жизни Джоди была рядом. Прожитые дни, сказанные слова, испытанные эмоции, совместная история, доля смысла. Их общее прошлое – как припрятанное сокровище, зашитое в мешочек и уложенное в выемку на груди. Не ее вина, что она не смогла спасти Тодда от него самого. Чего он сейчас боится, так это того, что та черная дыра снова разверзнется. Иногда он ее прямо чувствует. Земля обетованная в последние дни кажется такой зыбкой. Надо все же пользоваться возможностью, цепляться за нее. В сумеречном свете бара после обеда или в дождливый вечер, когда улица похожа на реку отраженных огней. В полных желания глазах женщины в ее изумительной наготе. Любовь все же неделима. Если кого-то одного любишь больше, это не значит, что другого любишь меньше. Вера – это не умственное построение, а что-то, что носишь внутри себя.

Он снимает пиджак и вешает на спинку стула. Наташа начнет беспокоиться, наверное, через полчаса, а сам ужин лишь еще через час. Со второй кружкой Тодд заказывает бургер и съедает его за три-четыре укуса, но с пивом не спешит. Он не пьянчуга, как отец. И не такой бессердечный сукин сын, даже когда выпивает больше, чем следовало. Посидеть с пивком – довольно небольшая награда за рабочий день, вполне заслуженная. Он хорошо зарабатывает. Ведет бизнес. В этом Тодд тоже не такой, как отец. Тот был вообще нечто, никто к нему даже на похороны не пришел. Хоть мать несколько лет спокойно пожила после его кончины.

Вспомнив о Наташе, Тодд похлопывает по карману с телефоном. Если она позвонит, он постарается ее порадовать. В последнее время стало много ссор, а шуток и нежностей – меньше. По сути, ей недостает уверенности в себе, вот в чем ее проблема. Ей бы поучиться у Джоди, та никогда не пыталась его контролировать и не ссорилась.

Когда она звонит, Тодд доедает уже второй бургер, и прежде чем принять вызов, он запивает его хорошим глотком пива.

– Ты как будто в баре, – начинает она.

– Зашел выпить по пути домой.

– В спортзал не пошел?

– Времени было мало.

– И ты сидишь в баре с тех пор как ушел с работы?

– Ты же знаешь, как я тебя люблю.

– Дело-то не в этом, – отвечает Наташа.

– А я думаю, в этом. Ты красавица, я тебя люблю, остальное не важно.

– Если бы ты меня любил, ты был бы здесь. У нас гости на ужин. Ты что, забыл? – она уже буквально визжит.

– Постарайся успокоиться, – говорит Тодд, – я просто зашел выпить.

– С кем-то?

– Нет, один.

– Про вино, наверное, забыл.

– Нет.

– Ты купил вино?

– Да, купил.

– Тогда сейчас же поезжай домой.

– Хорошо. Если ты хочешь, чтобы я приехал домой, я еду.

– Я подожду на телефоне, пока ты расплатишься. Или ты уже расплатился?

– Нет. Но сейчас расплачусь, если хочешь.

– Я хочу, чтобы ты расплатился. Я подожду.

– Все, плачу. Прямо сейчас.

Тодд подзывает бармена, достает бумажник.

– Скажи, когда заплатишь, – говорит Наташа.

Расплатившись, Тодд допивает пиво.

– Вот, – говорит он, – я заплатил, выхожу.

– Ты встаешь?

– Да, встаю, – Тодд поднимается со стула. – Иду к двери.

– Ты с кем-то разговаривал, – замечает она.

– С барменом.

– Что ты ему сказал?

– Что сдачи не надо.

– Ты уже вышел?

– Да, уже вышел. Сейчас повешу трубку.

– Сразу поезжай домой.

– Вешаю трубку.

21. Она

Джоди уже восемь дней не выходила из квартиры. Она сама не думала, что такое возможно, но, оказывается, легко обеспечить себя всем необходимым. Почти все, что нужно для жизни – продукты, туалетные принадлежности, диски и всякое такое, – можно заказать через Интернет. Швейцар приносит почту прямо в квартиру, собаку нанятый человек выгуливает теперь трижды в день – утром, в обед и вечером. Многое из необходимого у нее уже есть, поскольку Джоди любит покупать большими объемами, иметь запас. Тем не менее, безвылазное сидение дома сказывается. При отсутствии деятельности, связанной с внешним миром, что обычно ее стимулировало, повседневность начинает походить на сон. Ощущение реальности блекнет. А когда делать практически нечего, осенние дни, и без того сжатые, становятся короткими, как никогда. Когда практически нет точек отсчета и чувства времени, которое обычно растягивается по местам и событиям, световой день заканчивается в один миг. Солнце встает и тут же садится, а между этим практически ничего не происходит. А вот ночи, наоборот, стали непостижимо длинными, несмотря на их полнейшую пустоту.

В одиночестве Джоди начала перебирать в уме варианты возможных будущих событий, сценарии, которые пугают тем больше, чем больше она об этом думает. Она воображает себе облаву вроде тех, что она видела в фильмах про войну, когда головорезы в форме выламывают дверь и вытаскивают среди ночи на улицу. Воображает предательство со стороны кого-нибудь из тех, кому она обычно открывает дверь: клиента, швейцара, парня из службы доставки продуктового магазина. В моменты здравомыслия Джоди понимает, что эти фантазии нерациональны. Если за ней и придут, то днем, Тодд впустит их сам, ведь у него есть ключ. Но по ночам ей особенно страшно. Между закатом и восходом солнца нет ни минуты, когда она чувствовала бы себя в безопасности.

Ей надо бы раздобыть снотворного. То, что продается без рецепта, не помогает, а чтобы купить что-то другое, надо обратиться к врачу. Джоди думала поискать в Интернете, но покупать такие препараты в Сети – это все равно что брать наркотики на улице. В прошлом бессонница ее никогда не беспокоила, но в последнее время ситуация ухудшилась настолько, что у нее перед глазами все плывет и двоится. Она уже жалеет о том, что истратила Наташины таблетки. От того, что она скормила их Тодду, лучше не стало.

Временами Джоди отрубается, но тогда ей начинают сниться сны, абсолютно путаные и бессвязные. Проснувшись, она чувствует себя еще хуже, чем раньше. Без хорошего снотворного, которое вырубит насовсем, лучше вообще не спать. Все чаще она стала до утра засиживаться за компьютером, раскладывая пасьянсы, либо же стелить на диване и смотреть кино. В прошлой жизни Джоди читала, пока не заснет, но теперь на книге не удается сконцентрироваться. Она ставит рядом стакан водки и отпивает по глотку, пока время ползет мимо – помогает. Джоди нравится ее горький резкий вкус, почему-то от него она чувствует себя тряпичной куклой, из которой выпотрошили набивку.

Но вот приходит утро, а она уставшая и полупьяная. Чтобы подготовиться к встрече с клиентами, Джоди подолгу отмокает в душе, выпивает целый кофейник и выполаскивает рот «Листерином». Поскольку безопасность сейчас под угрозой, жизненно важно не распугать клиентов, так что она изо всех сил старается делать вид, будто у нее все хорошо, но все же проблемы отразились на ее лице: мертвенная бледность, еще хуже, чем раньше, набухшие веки, темные круги под глазами, синюшность – верные признаки плохого самочувствия. Она даже стала больше краситься, но и у маскирующего крема с румянами есть свои пределы. Никто из клиентов не сказал и слова, но наверняка думают об этом. Поскольку у Джоди начались трудности с концентрацией, слушает она не очень внимательно, да еще и стала вспыльчивой и раздражительной. В большинстве случаев к середине сессии она уже сама на грани психоза.

Сейчас она стоит у окна, смотрит на пейзаж. Небо в крапинку висит низко над озером и брызжет дождем, будто огромное животное облегчается. Вода грязного цвета покрыта рябью, Джоди невольно думает о кипящих нечистотах. Она не виновата. Ни в чем. Она изо всех сил старалась, чтобы с Тоддом все сложилось. Терпела, понимала, прощала. Не цеплялась за него, не вела себя как собственница. Не то что героини ток-шоу «Доктора Фила», начинающие умирать, когда их похотливый мужик идет на сторону. Ой-ой. Да женщины по всему свету веками выносили и что похуже. Концепция «родственных душ», конечно, трогательная, но на деле встречается редко. Брачные консультанты вроде этого доктора Фила чересчур высоко задирают планку, из-за них женщины ждут слишком многого, и в итоге это лишь множит недовольство. В своих захламленных головах мы одни, всецело во власти укоренившихся представлений, глупых желаний и бесконечных противоречий, и, нравится нам это или нет, необходимо мириться со всем этим и в другом человеке. Чего ты хочешь – чтобы мужчина был мужчиной или тряпкой? Не надо думать, что он может быть и тем, и другим одновременно. Джоди в отношении Тодда этой ошибки не допустила. Она давала ему волю. Ему не на что было жаловаться. Не она виновата в сложившейся ситуации.

Сегодня среда, Клара придет убирать. Она замужем, дети уже у подростковом возрасте, и часть дня она посвящает работе, чтобы увеличить семейные доходы. Она приходит в час дня и четыре часа трет, начищает, пылесосит, меняет простыни, относит белье в стирку. Клара работает во всех комнатах одновременно, поэтому спрятаться от нее практически невозможно, так что Джоди всегда старалась назначить на это время какие-нибудь дела вне дома. То есть раньше, до того, как перестала выходить. Сегодня Клара, как и обычно, открыла дверь собственным ключом и чуть не подскочила, застав Джоди в кухне. Они встретились впервые за несколько месяцев.

– Миссис Джилберт, что вы тут делаете? – спросила она. – Вы заболели? – Она выговаривает слова старательно. По-английски Клара говорит хорошо, но с сильным венгерским акцентом.

– Все хорошо, спасибо, – ответила Джоди. – Работайте, как будто меня тут нет. Я постараюсь не мешать.

В данный момент Клары нет, потому что Джоди дала ей несколько поручений. Зайти в банк, внести через банкомат чеки и снять наличные, а также купить бутылку «Столичной». Она могла бы попросить об этом кого-нибудь из подруг, но это потребовало бы объяснений, а они пока не в курсе последних новостей. Да и не надо. Например, им не следует знать, что Джоди не та, за кого сама себя принимала, не упругая ветка, которая гнется на ветру, не ломаясь, не та, кто может отшутиться от всех проблем, кто на профессиональном уровне помогает людям стать такими же устойчивыми, как она сама. Раньше Джоди была всегда открыта с друзьями, но это тогда, когда она во всем преуспевала. А смотреть на то, как у нее не получается, им не надо. К тому же, Джоди даже самой себе не может признаться, что с ней случилась такая катастрофа. Она теперь почти не заглядывает в будущее дальше следующего препятствия, которое предстоит взять: клиент, покупки, испытующий взгляд швейцара, когда он вручает ей почту, компромисс между здоровой пищей и ее отсутствием вообще.

Держать дистанцию с друзьями оказалось нетрудно. Назойлива только Элисон, которая начала звонить уже практически ежедневно. Она хорошая подруга; сейчас надо сказать, даже лучшая. Она определенно старается помочь. Джоди приятно, что та за нее переживает, и никто не оценил бы Элисон больше, чем она, но сейчас главное – не терять концентрацию и энергию, всецело посвятив себя охране собственного дома.

Когда возвращается Клара с водкой, деньгами и квитанциями из банкомата, Джоди закрывается в кабинете и смотрит на мерцающий огонек телефона. Она замечает, что ей иногда звонят, но относится к звонкам с подозрением, почти как к лаю собаки. Раз в день-два она просматривает список пропущенных звонков и слушает некоторые сообщения по выбору. Есть и от Тодда, но не от того, которого она знает и любит. Это какой-то другой Тодд, и сегодня этот другой Тодд звонил один раз, с сотового рано утром. Она включает сообщение, но за крепостным валом грохочет Клара – она начала пылесосить и колотит по двери в кабинет, чистя перемычку и панели – так что ничего не слышно. Джоди зажимает другое ухо рукой и пытается разобрать, что говорит Тодд, что-то про какой-то кошмар, по голосу он не в себе, но все же слишком шумно, суть она не улавливает, да и все равно терпения у нее не хватает, она лишь секунду борется с собой, а потом стирает сообщение.

22. Он

Он едет в машине по Кларк-стрит на юг, в «Уоллгринз» на перекрестке Кларк и Лейк за противогрибковым. В сгибе локтя у него приклеен кусочек ваты, там, где игла пронзила кожу. В кабинете врача Тодд оставил склянку с кровью, которую проверят на весь ассортимент ЗППП, включая сифилис, хламидиоз, гонорею и в том числе ВИЧ. Доктор Рубен отказался высказать свое мнение о том, с какой вероятностью вирус иммунодефицита человека может быть причиной язвочки во рту, которая, как кажется Тодду, увеличилась. «Давайте дождемся результатов анализов», – сказал он. Тодд решил, что это плохой знак, и теперь впереди целых несколько дней, дней ожидания, волнения и дурных предчувствий, которыми не с кем поделиться. Разумеется, он не может ничего сказать Наташе, она уже и без того несколько раз обвиняла его в неверности. А если она еще и об этом пронюхает? Что смешно – ее подозрения беспочвенны. С тех пор, как он с ней, Тодд на других женщин практически не смотрит.

Врач только со второй попытки попал в вену, но Тодд почти ничего не почувствовал. Об иголке он вообще не думал; его занимали исключительно мысли о ВИЧ, вирусе, который он начал воображать себе как мутировавшего дискобола, зловеще подмигивающего и мерцающего, образ этот сформировался у него на основе увиденных в Интернете картинок. Остается лишь гадать, какие извращенцы все это рисовали. Диаметр – одна миллионная сантиметра, абсолютно невидимый вирус, слишком уж крошечный, чтобы жить в этих зеленых, розовых и оранжевых иллюстрациях. Да просто для того, чтобы его увидеть, нужен микроскоп, крутой, как «Роллс-Ройс», способный увеличить объект в полмиллиона раз. И до определенного момента этот малюсенький вирус совершенно безопасен. Угрозу он представляет лишь в большом объеме. Это как с муравьями и пчелами – страшно, только когда их множество. Но пробравшись в твое тело, он там обосновывается, тихонько множится, начиная использовать тебя как фабрику, отнимает твои ресурсы и штампует собственные копии, организовывает себе базу, населяет твою кровь, превращая тебя в нечто из научной фантастики, и вот ты ходишь туда-сюда, как ни в чем не бывало, пока в один прекрасный день в кабинете у зубного твоя жизнь не разбивается вдребезги.

В наше время этот диагноз уже не означает, что ты обязательно умрешь. Болезнь научились контролировать при помощи коктейля противовирусных, но перспектива все равно ужасная. Лекарства эти стоят целое состояние, приходится мириться с побочными эффектами, ты сам оказываешься рабом здравоохранения, уж не говоря про то, что вся твоя половая жизнь, считай, заканчивается. Его половая жизнь. Что скажет Наташа, если Тодд начнет пользоваться презервативами, особенно сейчас, когда она уже беременная? Как он ей объяснит, что иначе она рискует, и не только сама, но и ребенок? Даже если все окажется хорошо и они с ребенком не пострадают, есть вероятность, что она навсегда откажется с ним разговаривать. Ну и Джоди. Ей тоже придется сказать.

Тодд получит результаты анализов всего за несколько дней до свадьбы. Эти события последуют прямо друг за другом, и, честно говоря, он боится их одинаково. И то и другое вызывает ощущение, что он утратил контроль над происходящим. Тодд не понимает, кто сейчас управляет его жизнью, но, блин, точно не он сам. Он начинает казаться себе не более чем зрителем, стоящим за боковой линией, пока все остальные распоряжаются его судьбой.

Переезжая через мост над рекой, он задевает колесами решетку, и тихонько гудевший до этого двигатель начинает издавать пронзительное тремоло. Тодд останавливается на светофоре на перекрестке с Уэкер-драйв, и рука тянется к промежности. Черт, он же хотел спросить об этом у врача. По ощущениям как сыпь, но ничего не видно: ни пятен, ни бугорков, ни покраснения, ни бледности. Это взялось неизвестно откуда, но кажется, что у него под крайней плотью бегает целая армия сороконожек и щекочет его лапками. И чем больше он чешет, тем сильнее зуд, но остановиться невозможно. Когда Тодд едет через перекресток, держа руль одной рукой, его вдруг начинает мотать из стороны в сторону. Машина петляет, пешеходы смотрят на него, кто-то улыбается. Нетрудно догадаться, о чем они подумали.

Они бы с Наташей были идеальной парой, если бы она перестала на него давить, прекратила пытаться им руководить. Например, беременность, а теперь эта свадьба. Она ежедневно приглашает кого-то еще или добавляет что-нибудь в меню или к украшениям стола. Зачем ей спаржа, если уже заказано ассорти из овощей? Она и так истратила целое состояние на цветы, зачем ей теперь ледяная скульптура? Вчера она добавила двух подружек невесты, их уже восемь, и кто знает, остановится ли она на этом. Каждой из них покупать платье, корсаж и туфли. Помимо этого Тодд должен будет оплатить их парикмахера и визажиста. Надо было с самого начала брать все в свои руки, обозначить какие-то правила, границы.

К насилию Тодд не склонен. Он не такой, как отец, и никогда таким не станет. За долгие годы совместной жизни с Джоди он почти не поднимал голос. Но Наташе не мешало бы понять, что нельзя им помыкать, что он не будет плясать под бабскую дудку, ни под ее, ни под чью-либо еще. Наташа любит командовать, но она еще маленькая, мало в чем разбирается. Вот зачем она побежала к папочке, как будто у них с Дином отношения еще недостаточно испорчены? По правде говоря, он ее едва тронул. Дал легонько в ухо, какое это насилие, и упала она не из-за этого. Просто утратила равновесие, лишь потому, что не ожидала такого. Вообще-то, это она на него набросилась и удивилась, получив в ответ. Вот вам и женщины. Тем не менее, Наташа сначала пришла в себя, вышла из комнаты, и только тогда споткнулась и упала. Да, нехорошо получилось, но уже через пару секунд она все извратила. И все из-за того, что Тодд попросил ее держать себя в руках.

– Ты же знаешь, что я тебя люблю, но ты ведешь себя неразумно, – вот все, что он сказал. Не более того. А она таким тоном начала возражать.

– Я же не могу отобрать приглашения у подружек невесты.

– Изначально не следовало столько человек приглашать.

– Ты сказал, что я могу делать, что хочу.

– Наташа. Дорогая моя. Ты же своих подружек в бутике от Армани одеваешь.

– Не всех. У двух платья от Веры Вонг.

– Ладно. Хорошо. Пусть их будет столько, сколько захочешь. Десять. Двадцать. Но не выходи за пределы трех тысяч. Думаю, так будет справедливо.

– Отлично. Ты хочешь, чтобы мы в «Таргете»[12] закупались? Или, может, в «Гудвил»[13] пойти?

– А вообще не должен ли твой отец за это платить? Разве обычно не папа невесты спонсирует свадьбу?

– Тодд, не надо. Этого не начинай.

– Почему? Почему это должен делать я, а не твой тунеядец отец? Мы это даже ни разу не обсуждали.

– Ты становишься невыносимым. Не знаю, почему я вообще с тобой разговариваю.

– У него наверняка как минимум миллион припасен. У него собственный дом. На что он вообще тратит деньги?

– Отца моего сюда не впутывай. Ты знаешь, что он тебя ненавидит.

– Да, ненавидит, чтобы за свадьбу не платить.

– Я думала, ты хочешь свадьбу. Что тебе это важно.

– Это не свадьба. Это бум шопинга.

– Может, ты и жениться не хочешь.

– Ты ведешь себя, как ребенок.

– Ну да, кто знал, что ты такой крохобор.

Это происходило за ужином, и хотя еда была еще почти не тронута, Наташа вышла из-за стола и хлопнула дверью спальни. Тодд поднялся и пошел за ней. Ему никак не удавалось понять, почему она так себя ведет.

– Может, хватит уже твоей стервозности? – спросил он. Она лежала на кровати лицом вниз и после этих слов кинулась на него, как кошка, с зубами и когтями.

И тут он ее ударил.

Отчасти причина в том, что Тодд в последнее время плохо спит, подскакивает каждую ночь от одного и того же проклятого кошмара. Такое с ним впервые. Ему никогда ничего пугающего не снилось. Вообще хоть какие-либо сны бывали редко. Джоди говорила, что все их видят, но, как правило, вставая утром, он ничего не помнил. А этот кошмар – всем кошмарам кошмар. Джоди удивится. Да не только это, она же и помочь может. Джоди работает со снами клиентов, может их как-то растолковывать. Ему серьезно надо бы с ней поговорить – и об этом, и о многом другом. О том, что он теряет контроль над своей жизнью, о страхе за здоровье и за будущее. Происходит слишком много всего и слишком быстро.

В этом ужасном сне Тодд бежит по беговой дорожке в спортзале. Обычный день, обычная тренировка, но все равно ему кажется, что сейчас произойдет нечто страшное. Потом сцена резко меняется. Спортзал вместе с беговой дорожкой пропадает, а он так и бежит, как Багз Банни[14], но в пустоте, ноги перебирают по воздуху, руки крутятся, словно ветряные мельницы. Благодаря непрерывному движению он почему-то не падает, и все не сдается, пытаясь спастись, но мышцы устают, силы заканчиваются, Тодд понимает, что долго не продержится и уже вскоре рухнет как камень.

23. Она

Впоследствии Джоди предпочла бы сказать, что это все Элисон, но понимает, что без ее участия ничего этого не случилось бы. Ведь Джоди не просто приняла предложение подруги; нет, она начала подлизываться к Элисон, и за это ненавидит себя еще больше, точно так же, как в восьмом классе ненавидела себя за то, что была любимицей учительницы. Но надо отметить, что Джоди все-таки находилась под давлением. Одинокая, уязвимая, измученная, она много пила и почти ничего не ела, она старалась держаться, но, по сути, разваливалась.

А Элисон говорила об этом так бесцеремонно, что Джоди даже не уловила никаких тревожных сигналов. Словно речь шла о каком-то простом домашнем ремонте, как будто кран потек, и его требуется починить; либо как о несерьезной операции вроде удаления аппендицита. Вызвать слесаря, найти хирурга, дать денег, и все, проблема решена. Все выглядело очень просто. Благодаря Элисон. Когда Джоди, наконец, поняла, что ей предлагают, она испытала благодарность и облегчение, чуть даже не расплакалась. Момент был подходящий, шлюзы открылись, и вся печаль и тоска полились наружу. Хотя в биосфере Джоди слезы выпадают редко. Ей хорошо известно о том, насколько важно бывает выплакаться – выпустить сдерживаемые эмоции, сбросить напряжение, – но чем старше она становилась, тем меньше ей удавалось дать себе в этом волю, она все больше и больше свыкалась с уязвимостью, которая наступает, когда долго терпишь. Джоди воображает себе, что когда-нибудь ее кожа пойдет тоненькими трещинами, а потом они будут ползти и расширяться, пока она не станет похожа на стоящую на камине вазу с потрескавшейся эмалью.

И сейчас она рада, что Элисон пробила ее герметичную броню. После столь длительного времени, что она не готовила и не ела, Джоди с удовольствием пошла на кухню и сделала им на двоих ужин, наслаждаясь такими повседневными действиями, как нарезка овощей, возможностью придать толстым кореньям и тыкве спокойную домашнюю форму: холмик узких полосочек, горка кубиков. Кухня дает простое удовольствие точных замеров и предсказуемых результатов, но в то же время в этом четком деле присутствует алхимия, о которой Джоди узнала от своего отца-аптекаря. В кулинарии она сопутствует нагреванию, взбиванию, растиранию в ступке. Нечто твердое и непроницаемое начинает поддаваться и пропускать воду. Вязкая жидкость в итоге превращается в пену. Щепотка семян дает неожиданный диковинный аромат.

Элисон приходит ярко накрашенная и на шпильках, хотя это всего лишь тихий домашний ужин. Пахнет от нее божественно, а когда она вскидывает руки, чтобы поправить волосы, ее серебряные браслеты празднично позвякивают. Джоди ее никогда другой и не видела. Такое ощущение, что у Элисон после нее запланирована крутая вечеринка или страстное свидание. Она во всем видит большое событие.

Взяв бокал вина, подруга признается, что сильно волновалась.

– Не поступай так со мной больше. В прошлый раз, если помнишь, ты едва на ногах стояла, когда мы вышли из ресторана. Ты что, развалишься от телефонного звонка?

Бранится она добродушно, так что Джоди лишь улыбается. Они уносят бокалы в гостиную, где небесная панорама, которая весь день была нездорово-бледной на вид, приобрела цветущий иссиня-черный оттенок. Джоди принимается обходить комнату и включать лампы. Потом она подбавляет жару в камине и усаживается на диван рядом с Элисон. Перед ними на кофейном столике стоит блюдо с канапе, которое Джоди принесла туда чуть ранее: кусочки поджаренного багета с острой оливковой приправой.

Элисон еще ничего не известно о затруднительном положении подруги. Последнее, о чем они говорили, это беременность Наташи и вероятность того, что Тодд на ней женится. Элисон не знает, что (по словам Дина) уже назначена дата свадьбы. И про ордер на выселение, и про то, что Джоди окопалась тут, как хоббит в норе. Не знает, что сказала Барбара Фелпс, и вообще что Джоди обращалась к юристу. Она держала все это в себе, думая, что даже Элисон, которая потворствует ей, как никто другой, не одобрит ее намерение держаться за дом, отказываясь из него выходить.

Но она оказывается не права. С учетом специфики своей работы Элисон видит довольно много несправедливости, начиная с повседневной мелкой тирании (когда девочки бывают вынуждены танцевать под ледяным ветром кондиционера; когда их заставляют снимать стринги на сцене) до откровенного злоупотребления властью (когда девочкам приходится развлекать друзей менеджера; когда их вынуждают оказывать услуги работникам правоохранительных органов), и смотрит Элисон на такие вещи отнюдь не философски, она не считает нужным закрывать на это глаза, плыть по течению или следовать по пути наименьшего сопротивления. Элисон регулярно встает на сторону пострадавшего, помогает решать чужие проблемы. Она не из тех, кто творит самосуд; она слишком умна, чтобы поднимать шум и привлекать к себе лишнее внимание на рабочем месте. В ее стиле скорее устроить короткое замыкание, подсыпать чего-нибудь в выпивку или сделать анонимный звонок чьей-нибудь жене или матери. Однажды она даже воспользовалась моментом и, когда полицейский зашел побаловаться, стянула у него пистолет. Джоди слышала, что Элисон может перейти и на тяжелую артиллерию, но до сегодняшнего вечера не представляла, что под этим может подразумеваться.

Они возвращаются за стол и жадно берутся за ризотто с морепродуктами. Элисон рассказывает о том, как отвратительно себя ведет бывший мужик Кристал, и о том, что та пытается связать ему руки уже с помощью суда. Потом она переходит на войну между двумя девчонками, Брэнди и Суки, которая дошла до того, что они уже режут друг другу костюмы. Джоди вежливо слушает, но внутри невольно думает о своем. Разумеется, она сама виновата, что Элисон больше занята чужими проблемами, в то время как у нее, Джоди, такие трудности. Ей уже не терпится открыться подруге, все рассказать, но она медлит. Элисон посмеется, узнав, что она тут окопалась и все так усложняет, хотя в итоге исход будет один.

Но после обеда, когда они отсели от стола подальше, скрестив ноги и переключившись с вина на кофе, Элисон задает неожиданный вопрос.

– Тодд женится на той девчонке?

И тут Джоди начинает видеть, что за человек ее подруга. Она рассказывает ей все, в самых унизительных подробностях – особенно о том, как она сделала из себя жалкую затворницу, – а Элисон кивает, соглашается, по сути, большего одобрения и поддержки и ждать нельзя.

– Правильно поступаешь, – говорит она, – он не должен уйти безнаказанным.

– Но он-то все равно уйдет, – отвечает Джоди. – Вряд ли я могу его как-то остановить.

– Ошибаешься. Мы можем решить эту проблему.

– Решить эту проблему?

– Несомненно.

– Ха-ха, – смеется Джоди, – хорошо бы.

– Ты думаешь, я шучу.

– Не шутишь. Но как это сделать? Мне даже адвокат не помог.

– Все возможно, – настаивает Элисон. – Нужно просто немного времени, все подготовить.

– Хорошо, – соглашается Джоди.

– Сколько у нас? – спрашивает Элисон.

– Не понимаю.

– Известно, когда он женится? После свадьбы возможностей станет куда меньше.

– Ты хочешь узнать дату свадьбы?

– Твой друг тебе не сказал? Этот Дин?

– Вторая суббота декабря.

– А сегодня что? Так. Думаю, уложимся. Надо сначала выяснить про завещание. Если оно все еще на тебя…

– Да. Насколько я знаю. Ну, то есть, он мог переписать, – об этом Джоди не думала совсем. Мысль о том, что он несомненно изменит завещание в пользу жены и ребенка, все равно что новая пощечина.

– Может, не успел, – говорит Элисон. – Есть вероятность. Он женится, наверняка подумал, что это сейчас ни к чему. Ведь после бракосочетания любое текущее завещание будет аннулировано, – Элисон складывает салфетку в несколько слоев, расправляет, переворачивает, делает из нее прямоугольник, затем квадрат. – Закон – скотина равнодушная, – добавляет она. – Они заставят тебя побегать, а в итоге все равно лишат всего, в том числе самоуважения. Тысячу раз это видела. О законе забудь. Я сделаю один звонок и верну тебе твою старую жизнь. – Она отталкивает салфетку и принимается осматривать стол – солонка, канделябр, стакан с водой, кофейная чашка… и выстраивает их в ряд, как солдатиков.

Джоди поднимается и достает из шкафа бутылку.

– Очень хороший Арманьяк, – говорит она. Аккуратно и сосредоточенно, не делая лишних движений, она наливает янтарную жидкость в стакан и подает подруге.

Внутри ее творится революция, как будто от всего жизненного опыта можно отстраниться в одном разговоре. Джоди бросает свое бесполезное сопротивление закону, жалкую невинность, ощущение, что она не может ни на что претендовать и оказалась козлом отпущения юридической системы, как змея сбрасывает кожу. Прелесть в том, что ей не надо ничего решать. Например, чтобы преодолеть собственные запреты, ей достаточно разозлиться, сделать это хладнокровно, иметь дело с последствиями. Затерявшись в пустыне, ты пьешь плохо пахнущую воду, предлагаемую подругой. Получив смертельную рану, отдаешься в руки хирурга. Уже не взвешивая «за» и «против». Сейчас речь идет о том, чтобы просто выжить.

– Ренни надежный, – говорит Элисон. – Муж из него паршивый, но связи у него хорошие. И он передо мной в долгу. Ну, и деньги ему не помешают. Но не переживай, для тебя цена будет нормальная.

Джоди пленяет этот параллельный мир, где ее проблема просто исчезает, причем не только необходимость сохранить дом, но и все, что маячит в перспективе, – то, что Наташа займет ее место, бесконечные дни, которые ей предстоит переживать один за другим, в то время как Тодд будет продолжать есть, спать, сношаться в другой части города. Мир без Тодда – это не то чтобы новая идея, это целая новая категория идей, которая как раз сейчас выковывает в ее голове под себя новые извилины, словно роющий тоннель червь. Но что удивляет всерьез – это подруга. Элисон всегда ей нравилась, но сейчас Джоди осознает, что недооценивала ее, и смотрит на нее свежим взглядом.

– Платить надо будет наличными, – говорит Элисон. – Но снимать их в банке с карты нельзя. Подобные транзакции можно проследить. Если возьмешь большую сумму, за тобой будут следить с ищейками.

Джоди понимает, что Элисон имеет в виду полицию, судью, присяжных, следователя – всю правовую систему.

– У меня на банковском счету все равно не много, – признается она.

– Будет. А сейчас, может, тебе продать что-нибудь? Драгоценности. Или что из этих безделушек, – и две пары глаз принимаются оценивать, что есть в комнате. Золотые статуэтки из Перу, литография Матисса[15], картина Раджпута в золоченой рамке.

– И не через агента. Найди покупателя в Интернете, – она берет руку Джоди и всматривается в кольцо с камнем. – Лучше выбирать небольшие объекты, которые можно донести самой. И пусть расплачиваются наличными. Действовать надо быстро. И набери еще на поездку. Когда придет время, тебя здесь быть не должно.

24. Он

Утро. Он сидит за столом. Обертки от сэндвичей валяются в мусорной корзине, стоящей возле левого ботинка, там же – картонный стаканчик из-под первого утреннего кофе. Второй кофе еще не выпит. Несмотря на кофеин, Тодд чувствует себя как с похмелья, он едва удерживается в бодрствующем состоянии, но в то же время очень хорошо чувствует движения зверька в животе. Он принимал Наташино снотворное, но оно никак не повлияло на гложущее его изнутри, фыркающее и царапающееся существо, которое как будто бы само никогда не спит и хозяину не дает засыпать глубоко и надолго. Это чувство – как будто в нем поселился раздражительный жилец – и знакомое, и незнакомое одновременно. Когда-то, еще недавно, Тодд наивно полагал, что Наташа уймет эту боль навсегда, что их любовь – это некое заклинание, благодаря которому он всегда будет в безопасности.

Услышав, что вошла Стефани, он смотрит на часы. Она всегда считала, что «начало рабочего дня» – понятие растяжимое, но в последнее время даже оправдания себе придумывать не удосуживается. Тодду не нравится, что она думает, будто он настолько добрый и щедрый. Надо с ней поговорить, объяснить свой взгляд на пунктуальность. В идеальном мире он даже сделал бы ей предупреждение. Загвоздка в том, что, судя по ее поведению в последнее время, она может уйти. Стефани стала отстраненной, чуть не грубой, наверняка это потому, что она занимает сторону Джоди.

Он слушает, как она там ходит – моет кружки, прослушивает голосовую почту, звонит. От ее резких духов с вишневой камедью щиплет в носу, а потом появляется еще более мрачный запах завариваемого кофе. У нее всегда под рукой кружка, ее жизнь перечеркивает идею перерывов на кофе. За неделю Стефани выпивает две или даже три пачки лучшего кофе из «Старбакса», что обходится ему, наверное, в десять баксов за фунт. Она делает вид, что покупает и варит его на всю контору, невзирая на тот факт, что Тодд выпивает свою дневную дозу до того, как она появляется, так что ей составляют компанию лишь Валери, бухгалтер из 202-го кабинета, и Кевин, у которого в подвале печатная контора, – зато радостно и регулярно. Надо бы вычитать у нее из зарплаты не только деньги на кофе, но и за то время, что она сплетничает с другими арендаторами.

Тодд принимает решение поговорить с ассистенткой, но когда та появляется в дверях с кружкой кофе в одной руке и файлами с блокнотом в другой, заметив ее суровое выражение лица, он предпочитает не рисковать. К тому же, его отвлекает ее свитер – Тодд видит его впервые. В глубоком вырезе на редкость хорошо видны ключицы, а под мягким вязаным полотном выступают груди – в первую очередь, соски. Жгучие чувства, рождаемые ежедневным присутствием Стефани в его жизни, временами грозят тем, что он начнет ее домогаться и обанкротится. Если брать в целом, то фантазирует о Стефани Тодд куда больше, чем о какой-либо другой женщине.

Она шагает через комнату, садится за стол к нему лицом и говорит.

– Не понимаю, почему вы пьете эту дрянь из гастронома, мы же закупаем в офис самый лучший кофе. Сколько вы за него платите? Полтора-два бакса за стаканчик? Приличная сумма набегает.

Кровь приливает к вискам, но Тодд держит язык за зубами.

– Я все еще плачу по кредиткам Джоди? – спрашивает он вместо этого.

– Конечно. Ничего не изменилось.

– Сколько их там?

– Шесть. Семь. Если считать «Ситгоу», которой вы тоже пользуетесь.

– Закрой все ее карты. Оплати полностью и закрой.

– И «Ситгоу» тоже?

– Да. Все, к чему у нее есть доступ. Ничего не упусти.

Стефани колеблется, ручка зависла над бумагой.

– Что такое? – спрашивает он.

– Надеюсь, вы ее об этом предупредите.

– Она и так довольно скоро узнает.

Стефани молча опускает взгляд в блокнот, но Тодд все равно считывает ее критику, четко видную по поднятым плечам и наклону головы. Жалко. Ее вызов не оказывает на него того воздействия, на которое она рассчитывала. Стефани бы своими делами заниматься. Ему уже пора разобраться с Джоди, показать ей, что время, когда она жила за его счет, окончено, что он не просто прикалывается, а настроен серьезно.

Когда обсуждение закончено, Стефани собирает папки.

– Надеюсь, не надо говорить о том, что все происходящее в этом кабинете – строго конфиденциально.

Тодд ждет ответа, но не получает его.

Когда Стефани уходит, закрыв за собой дверь, он встает и начинает ходить по комнате, сжав кулаки, стараясь сдерживать желание, преодолевать которое уже практически невозможно, но воля его крушится через минуту, и Тодд начинает бешено чесаться. Такое ощущение, что в трусах вообще проходит провод без изоляции. И даже испытывая такую дикую боль, Тодд стыдится – что не в состоянии сдержаться, что не может не трогать промежность, как грязный старикан с лобковыми вшами. Что даже еще не самое страшное. Хуже всего – вкрапления страха в этом неистовстве. Что, если это никогда не пройдет? А если станет еще хуже и будет распространяться по всему телу, и он не сможет ни думать, ни есть, ни спать, а будет только чесаться и чесаться? Что, если придется пойти к врачу? Да и что он сделает, свяжет руки, прикует к кровати или введет в состояние искусственной комы?

Тодда также пугает мысль, что ничего этого не было бы, если бы не более серьезное заболевание, например, СПИД, который у него наверняка есть. Надо смотреть правде в глаза, и он уже понимает, что ВИЧ – единственное возможное объяснение язве во рту. Когда иммунная система перестает работать, это все равно, что в трубах кончается вода – они больше не промываются, и в темных влажных уголках начинает разрастаться всякая гадость – например, грибок. В биологии грибы выделены в отдельное царство, у них своя законная территория гниения, там, в темноте, растут всякого рода дрожжи, плесень и споры, как в страшной сказке. Давным давно в Царстве Грибов жило пятнышко по имени Молочница, и поселилось оно во рту у…

Тодд достает из ящика стола противогрибковый препарат, вытряхивает одну пластинку, засовывает в рот и прижимает к щеке, хотя и понимает, что это, в лучшем случае, временная мера и что она не излечит болезнь, изначально позволившую Мисс Молочнице поселиться у него во рту, не вдохнет дух борьбы в его слизистую оболочку, не запустит насосы его иммунитета, не прекратит этот дьявольский зуд. Это наказание за то, как он обошелся с Джоди? Если бы он был истинным католиком и следовал путем веры, Тодд мог бы пойти и исповедаться, попросить у Бога прощения. Да, он сделал бы это, потому что он искренне раскаивается, но как тогда ему жить дальше? Что он в состоянии изменить, чтобы исправить ошибку? Наташу он сейчас оставить не может, она же беременная, а содержать два дома ему не по карману. Он старается жить как можно лучше, правильно; да, он совершал ошибки, но нельзя сказать, что Тодд – плохой человек, бессовестный, что не старается изо всех сил. Черт, да он щедрый. Просто не такой богатый, каким все его считают. И хороший, он не держит зла, не убивает насекомых, тратит деньги на водосберегающие унитазы даже несмотря на то, что какая-нибудь крупная промышленность за день тратит больше воды, чем его унитаз сбережет за всю жизнь.

Тодд сбавляет обороты, потом неуверенно останавливается, сплетает пальцы рук, задерживает дыхание, ждет, терпит. Его обманывает уверенность в том, что если почесать, то зуд пройдет. Разве не так должно быть? Но это не обычная чесотка, и лишь с помощью воздержания от нее можно избавиться и перейти на берег здравого смысла и успокоения. Вот. Видишь. Она утихает, остается только слабая дрожь, угасающая вибрация струнного инструмента, колыхание листка, мурлыканье котенка. Но тут снова вступает в игру обман, вероломная мысль о том, что это просто легкий зуд, и надо почесать, и желание это становится всеохватывающим. Тодд уже стоит на коленях, склонив голову, слезы падают на плитку пола, он молит Господа дать ему сил вытерпеть это. А потом, без ритуалов прощания, все пропадает точно так же внезапно, как и началось.

Тодд поднимается, чувствуя себя, словно призрак, вдыхает, набирая воздух в живот, делает круг по комнате, возвращается за стол, звонит Наташе.

У них сейчас трудное время, и Тодд готов допустить, что виноват в этом только он сам. Ему надо бы расслабиться и проявить дальновидность. Он ведь сейчас совсем не думает о сыне. Разумеется, ребенок всегда тут, в виде растущего живота и вспыльчивости Наташи, но надо не забывать о нем и как о личности, неповторимом человеке с пальчиками на руках и ногах и дарованным богом (хоть и крошечным) стручком, Тодд собственными глазами видел его на зернистом завихряющемся черно-белом УЗИ. Его бы устроила и дочь – сейчас не время капризничать, – но у него именно сын, и в этом сыне все его будущее, движение вперед, парадокс, и его рождение положит конец ссорам и суматохе. Когда его сын появится, он поставит всех на колени.

И когда надо будет заботиться о ребенке, Наташа станет другой. Переключится с него на беспомощного младенца. Тодд ждет этого момента с нетерпением, а пока он как минимум должен стараться быть снисходительнее и сговорчивее, потому что, по сути, она же с собой не может ничего поделать. Ведь она сейчас как бушующее море гормонов, все ее инстинкты обострились, Наташа сражается за лучшее гнездо и эксклюзивные права на самца. Возможно, у нее просто период временного умопомешательства, и Тодд абсолютно не хочет ей перечить и мешать, ведь они преследуют общие цели. Он рано решил отстаивать свое право на свободу – теперь Тодд это понял. Что он должен сделать, так это объясниться ей в любви и попросить вернуться домой.

25. Она

Искать покупателей в Сети оказывается проще, чем она думала. Торговля подобными вещами там процветает; народ буквально в очередь выстраивается, чтобы встретиться с Джоди в Институте Искусств или «Кристал Гарденз» и отсчитать банкноты за ее товар. Когда она идет на сделку, дом приходится оставлять без присмотра, но выбора нет, и, как выясняется, эти выходы Джоди очень радуют – ледяной ветер, от которого слезятся глаза, запах пищи, стоящий возле кухонь ресторанов, толпа людей, снующих в общественных местах, – ведь она изголодалась по всякого рода ощущениям.

Поначалу возникала проблема с вопросом подлинности. Отвечая на объявления, ей писали нечто вроде: «Кольцо мне нравится, но где гарантия, что оно настоящее?», «А вдруг это не оригинал?», «А если возникнут какие сложности? Вы дадите свой номер телефона?». Но, оказывается, не всем есть до этого дело. Может, они сами ювелиры, дилеры или какие-нибудь эксперты. Джоди не знает, потому что не задает вопросов.

Давать адрес электронной почты, встречаться с покупателями лично – это неизбежный риск, и чтобы его нивелировать, она надевает старую куртку и шерстяную шапку Тодда. Такая полумаскировка служит последним штрихом в ощущении киношности происходящего. Замешкавшись возле Магритта[16] на третьем этаже в крыле современного искусства, она высматривает мужчину с усами шеврон, либо сидит на скамейке у высоких фонтанов и ждет женщину в красных кожаных перчатках, и ей кажется, что она играет какую-то роль, участвует в театральной постановке. Эта игра отвлекает внимание. Джоди просто нужны деньги; не обязательно думать, на что они пойдут. Вернувшись домой, она кладет их в растущую, к ее радости, кучу, хранящуюся в черном кожаном чемодане от Луи Виттона, который она подарила Тодду и которым он никогда не пользовался.

Джоди думает, что Элисон попросит залог, но в итоге отдает ей всю сумму сразу. Потому что Элисон так захотела, а она на данный момент ее лучшая подруга. В любом случае, эти деньги ничего не значат. Они тоже все равно что театральный реквизит, бумажки из «Монополии». О проданных вещах Джоди даже не думает. Они как-то утратили для нее свою притягательность, она перестала интересоваться ими кроме как их покупательной силой. Даже к чемодану она стала относиться лишь как к контейнеру, где лежат деньги. Она отдает его Элисон в придачу, даже не задумываясь.

Научившись добывать наличность, Джоди стала меньше беспокоиться за ближайшее будущее, и, как оказывается, весьма вовремя, поскольку на следующий день после завершения сделки с Элисон ей звонит Стефани:

– Миссис Джилберт, хотела вам сказать… вам, наверное, лучше знать… что Тодд закрыл все ваши кредитки.

– Ага, – отвечает Джоди, – понятно. Все?

– Да. Все, – Стефани говорит тихо и торопливо, таким голосом обычно рассказывают секреты. – Я решила вас предупредить, ну, чтобы это не застало вас врасплох. Прошу, не говорите ему, что я вам позвонила.

Джоди это внезапно смешит. Тодду не пришло в голову, что в эту игру могут играть двое. В любом случае, у нее есть собственная кредитка, что иронично, ведь Джоди раньше использовала ее в основном для того, чтобы покупать ему подарки. Например, тот чемодан от Луи Виттона, хотя это было не самое экстравагантное ее подношение. Однажды она купила ему на день рождения лошадь и курс верховой езды. Вот что порой приходит ей в голову. Джоди думала, что он сможет отвлечься от работы, начнет проводить время на свежем воздухе, заниматься спортом. Поначалу он загорелся, но надолго его, разумеется, не хватило.

Положив трубку, Джоди начинает плясать от радости, но она постепенно угасает, и в итоге остается лишь контраст мелочно закрытых кредиток и размаха начатой ею акции, невероятного плана, на осуществление которого она уже набрала денег. Какие-то внутренние голоса нашептывают ей подумать обо всем этом хорошенько, пока есть время, но ее охватили фаталистические настроения, и делать шаг назад совершенно не хочется. В глубине души Джоди понимает, что пересекла черту дозволенного, что ей надо бы обратиться за помощью, и она уже думает о Джерарде – о том, что можно его найти. Но отмахивается от этой мысли. Он уже, несомненно, вышел на пенсию и живет где-нибудь во Флориде или Мексике, к тому же, чем он сможет ей помочь на этом этапе? Надо было продолжать к нему ходить, когда была такая возможность, завершить курс терапии, дойти до ее естественного завершения.

Он хорошо работал; в этом Джоди никогда не сомневалась. Он открыл ей глаза на ситуацию с Райеном, помог принять реальность, избавиться от привычки идти против фактов. В итоге только благодаря Джерарду она смирилась с тем, что Райен будет жить по-своему, делая собственный выбор, что все, что она для него хотела – материального и личного благополучия, – это достойные цели, но ему они не подходят, что в основе ее волнения за брата лежит осуждение, а осуждать других – это все равно что умышленно наносить им вред. Джоди поняла, что уважать различия людей – это не просто считаться с ними; нет, тут надо отказаться от собственных ограничений и предвзятых мнений, перестать думать, что ты обязательно прав, а другие исключительно не правы, что мир был бы куда лучше, если бы все думали так же, как ты.

Джоди нуждалась в уважении, и Джерард щедро давал ей похвалу. Он восхищался ее целеустремленностью и проницательностью, поощрял ее за то, что она бросила самой себе вызов и работает над собой. Такой прогресс оказался неожиданным, с учетом того, что до начала работы с терапевтом она считала, что с ней все в порядке, а вот с Райеном что-то не так.

После этого достижения Джоди с Джерардом взялись за работу со свежими силами. Они бесконечно долго разговаривали о ее детстве, каково ей было расти средним ребенком и девочкой, от того, что родители от нее многого не ждали, а она удивила их превосходной успеваемостью в школе и в итоге стала и профессионалом, и домохозяйкой. Несомненно, склонность к конкуренции у нее была. Они обсудили, от кого она что унаследовала: любовь к домашнему уюту от матери, методичность и внимание к деталям – от отца. Оказалось, семья наложила куда больший отпечаток на ее развитие, чем сама Джоди предполагала.

Терапевтические сессии были увлекательными, даже приятными, но Джоди начала склоняться к мысли, что ее переоценка отношений с Райеном – все же апофеоз их работы с Джерардом, что больше они уже ничего значительного не достигнут. Из-за этого она стала нетерпелива, даже начала скучать и высказала Джерарду предположение, что лишь зря тратит его время. А в глубине души Джоди боялась, что она – пустышка, что ей, к сожалению, недостает глубины и наполненности. В какой-то момент она буквально расстраивалась из-за того, что ее детство было не особо ужасным, что отец ее не бил, а мать не пила. В иные дни она многое готова была дать за пережитую депрессию или приступы страха, отклонения в пищевом поведении, низкую самооценку, резкие перепады настроения, панические атаки. Если бы она хотя бы заикалась или с маниакальной страстью мыла руки. А она даже к прокрастинации склонности не имела. Шли недели, и ее нормальность уже стала поводом для шуток. Джоди приходила на терапию и начинала жаловаться: «Доктор, я люблю своих родственников и счастлива. Что мне делать?» А Джерард отвечал: «Не беспокойся. Я тебя вылечу».

А потом наступил переломный момент.

День казался не особо благоприятным, на какой-либо прогресс особой надежды не было. За окном стояла весна, цвели деревья, а Джоди сидела в кабинете в пуловере и кардигане, спасаясь от кондиционера, сам же Джерард был несколько не в форме, не такой сосредоточенный, как всегда. Они перескакивали с темы на тему, но никак не могли нащупать ничего интересного, и к концу сессии уже совсем выбились из сил. Джоди решила, что на этом все. Пора домой. Но тут в отчаянной и доблестной попытке Джерард поинтересовался, что ей снилось.

Джоди: Обычный белый шум.

Джерард: Что значит белый шум?

Джоди: Ну, вы же знаете. (Вопрос ее разозлил, поскольку она все время использовала этот термин.)

Джерард: Будь добра, приведи пример.

Джоди: Ну, скажем, я на вечеринке, разговариваю с какими-то незнакомыми людьми. Потом замечаю собственное отражение в зеркале и вижу, что я полуголая, но совершенно ничего по этому поводу не чувствую. Потом оказываюсь в доме родителей, что-то ищу, но не помню, что. Даже во сне это не казалось мне важным. Ну, вот такое. Это белый шум.

Джерард: (Молчит).

Джоди: Извините. Я старалась.

Джерард: Я знаю, что старалась.

Джоди: (Молчит).

Джерард: Значит, на этом все?

Джоди: Наверное.

Джерард: (Молчит).

Джоди: Погодите. Еще был сон про Даррела.

Джерард: Про Даррела?

Джоди: Я о нем совершенно забыла и только что вспомнила.

Джерард: Расскажи.

Джоди: Даррел приехал в гости. А я в этот момент записывала сон, его сон. Это был сон Даррела, который я смотрела за него. У меня оказалась целая тетрадь Дарреловых снов, с самого детства. Я смотрела их за него и записывала.

Джерард: Продолжай.

Джоди: Да и все. Я спросила, помнит ли он что-нибудь из этих снов, но ему это оказалось неинтересно, он не хотел говорить об этом, а потом ушел.

Джерард: А что ты чувствовала, пока это все происходило?

Джоди: Страх. Мне было страшно.

Джерард: Что тебя испугало?

Джоди: Да все. Жутковато было.

Джерард: Но потом ты этот сон забыла. Я только что спрашивал, и ты сказала, что был лишь белый шум.

Джоди: Наверное, я его вытеснила.

Джерард: А еще какие-нибудь чувства помнишь? Кроме страха?

Джоди: В общем, нет. Нет. Я просто испугалась. Я бы сказала, довольно сильно.

Джерард: Чего-то конкретного?

Джоди: Думаю, за Даррела. Он как будто был в реанимации или что-то вроде, безжизненный, совершенно отчужденный. Это казалось ужасным. Тот факт, что он собственных снов не смотрел. Как будто его нет. Не существует.

Джерард: А ты делала это за него.

Джоди: Да.

Джерард: И занималась ты этим, потому что…

Джоди: Потому что я его люблю.

Джерард: Ты во сне ощущала любовь к нему?

Джоди: Да. Ощущала.

Джерард: Значит, во сне тебе было страшно, и в то же время ты испытывала к нему любовь.

Джоди: Да.

Тема на какое-то время повисла в воздухе, потом Джерард посмотрел на часы. «Предлагаю вернуться к этому на следующей неделе. Я прошу тебя записать этот сон максимально подробно и принести на следующую встречу. Это твое домашнее задание».

Джоди встала, сняла кардиган и убрала его в сумку, взяла с вешалки ветровку и на выходе сказала Джерарду спасибо. Подошла к лифту и нажала кнопку. Она ждала, смотрела на двери, на свои ботинки «Доктор Мартенс», на геометрический узор ковра – синие и оранжевые фигурки были столь крошечными, что в целом он казался бежевым. Вдруг у нее в душе поднялся какой-то едкий ветер, который даже не натыкался ни на какие препятствия, словно внутри у нее был сплошной пустырь. Джоди подумала о том, чтобы спуститься пешком, но чувствовала, что ее как будто приклеили к этому месту, словно ковер и подошвы ботинок слились воедино, как кожный трансплантат. И уже стоя там, она понимала, что пути обратно нет, что простота, которая была здесь только что, утрачена навсегда. Что она больше не будет сидеть перед Джерардом, думая, о чем поговорить. Не будет больше шуток об ее безупречном детстве. Сон оказался извлечен на поверхность, а вслед за ним неизбежно последовали и воспоминания, словно связка жестяных банок, привязанная к машине, в которой едут молодожены, и это уже необратимо – она больше не сможет вытеснить эти образы, засунуть их обратно в забытье.

Воспоминание хорошо перенесло погребение и вернулось к ней в первозданном виде, такое же яркое, многомерное, часть ее жизненного опыта во всем спектре восприятия – вкус, запах, тактильные ощущения… и все то напряжение. Но зато без зрительного образа, все оказалось окутано тьмой. По мнению Джоди, это связано с тем, что события происходили ночью. Либо же она тогда намеренно закрыла глаза, изначально решив ограничить восприятие этого болезненного момента. Первый взрыв принес исключительно боль и тревогу, но потом Джоди поняла, что может сдаться, и что капитуляция – это ее способ освободиться от этого, билет на свободу. Сейчас ей оставалось надеяться лишь на то, что она была соучастницей, сыграла в этом определенную роль, потому что если так – она все еще могла бы его любить, и ничего не пришлось бы менять. Но ей тогда было всего шесть, а Даррелу – двенадцать, и Джоди не в состоянии была вообразить, как могла быть в этом повинна.

26. Он

Наташа вернулась домой, но Тодда не простила. Во многом все стало как раньше – они вместе ужинают за столом, она учится, убирает дома, к ним кто-нибудь то и дело заходит, но теперь Наташа раздевается в ванной и засыпает раньше, чем он ляжет, помимо этого, она установила жесткий комендантский час, что является большим испытанием для его терпения, которое она продолжает истязать и непрекращающимися разговорами об украшении стола и кого куда посадить, уж не говоря про коляски и детские сиденья для машины, в то время как ничего из этого не выражает ни любви друг к другу, ни любви к сыну… еще и имя ребенка стало предметом многочисленных обсуждений и споров, в которых задействованы все ее друзья и соседи. Наташа не успокоится, пока не изучит всю мальчиковую половину толстенной книги под названием «Детские имена последнего века». Она отказывается понять, что такие варианты как Хершил и Роскоу вообще обсуждать смысла нет, а во все увеличивающемся «коротком списке» наверху пока остаются Клэринс и Эмброуз. На зеркале в ванной наклеены бумажки с именами типа Чонси и Монтгомери, которые то и дело меняются местами в зависимости от приоритетов. «Нельзя отвергать имя лишь потому, что оно тебе не нравится», – абсурдно заявляет Наташа.

К вечеру – когда ужин закончен и квартира напоминает душный чулан, полный несвежих запахов и нежеланных гостей, – наступает момент, когда Тодду хочется одного: броситься из окна. Если бы ему хотя бы было с кем поговорить так, как он раньше разговаривал с Джоди. Но она теперь на это не согласится, а с друзьями он в основном напускает на себя браваду, да и все равно проводить с ними много времени ему теперь не разрешают. «Тодд, если тебе так хочется с ними увидеться, можете пообедать вместе».

Он скучает по тем временам, когда возвращался домой ночью и выгуливал у озера собаку, заботы дня рассеивались, и это помогало перейти ко сну. Глубокой ночью, когда город засыпал и утихал, Тодд шагал вдоль берега, один, на природе, слушал дыхание воды, как она фыркает и вздыхает, отдавался безграничной пустоте неба, ниспадающего бесчисленными складками до самого горизонта. В ясные ночи можно было разглядеть Большую Медведицу и Полярную звезду. Он мог найти Орион, Кассиопею, Пегаса и множество других созвездий, а если ночь выдавалась безлунная и темная, Тодд высматривал Млечный Путь. В детстве он мечтал о звездах, оказаться среди них, не в космическом корабле, а в свободном плавании, он бы плыл в самой их гуще на спине, а миллиарды и триллионы крошечных огоньков щекотали бы его кожу, потрескивая, словно прохладный огонь.

Столько приятных размышлений вытеснилось и почти забылось. Например, сейчас Тодд слышит абсолютную тишину, шипение – и ему вспоминается атмосферное давление. А в детстве он воображал, что все, абсолютно все, издает звук, и жалел, что он его не слышит. Осенью, когда листья начинали менять цвет, желтеющие и краснеющие звучали по-разному. Зимой – снег. Весной – набухающие почки. Плывущие облака. Мелкие птахи в напряженном полете, их же тени, несущиеся за ними по земле. Тодду нравится жить в гармонии с миром, таким, какой он есть, шагать по миру в такт с его музыкой. Настроившись, он может быть кем угодно и может добиться чего угодно. Некоторые называют это удачей.

Теперь уже нет особого смысла пить исключительно по вечерам, так что Тодд стал выискивать питейные заведения и в обед. Его последняя находка – спортбар в Хумбольдт-парке, это удаленная гавань, где поближе к барной стойке сидят старожилы, пьющие дешевое бочковое пиво, а в глубине играют в домино или в старенький бильярд. В этом заведении атмосфера сохранилась с восьмидесятых – судя по запаху. Особенно Тодду нравится здесь то, что сюда не зайдет никто из знакомых. Хозяин, пожилой испанец в мятой фетровой шляпе, с утра до вечера сидит на стуле возле кассового аппарата, а наливает и подает еду единственная официантка. Когда на прошлой неделе Тодд забрел сюда впервые, думал, что быстренько опрокинет стаканчик и уйдет, но как только он ее увидел, выбросил эту идею из головы. И теперь он ходит туда ежедневно, стабильно занимая столик возле музыкального автомата, спиной к стене, лицом в зал.

Сегодня он следит за каждым ее движением – незаметно, но с точностью Джи-Пи-Эс. В любой момент Тодд может точно назвать ее местоположение, маршрут, скорость движения, график остановок. Можно подумать, что она глухая и слепая – совсем не обращает на него внимания, но посылаемые ей сигналы для него все равно что церковный колокол, призывающий на богослужение.

Глядя на нее – худющая, с прямыми волосами и впалыми щеками, – он воображает себе голодного ребенка. Вытянутое тело, плоская грудь, выступающие тазовые кости, впалый живот. Ступни как дощечки, но узкие. Брови она не выщипывает. Тодд провел тут уже довольно много времени, но они обменялись лишь несколькими словами. Она похожа на женщин со Средиземного моря, но акцента нет. Голос монотонный, слова сливаются, словно у нее нет сил говорить четче. Она на него никогда не смотрит.

– Как тебя зовут? – спрашивает он, когда она подходит, чтобы принять у него заказ. Тодд давно хотел задать этот вопрос и ждал подходящего момента, пытаясь разгадать ее равнодушие. Но теперь-то он не чужой человек, а регулярный посетитель; она к нему привыкла. Что касается женщин, он мыслит вполне здраво.

– Илона, – она бросает короткий взгляд на его лицо, может быть, впервые за все это время.

Тодд хочет сказать, что она ошеломительна. Судя по ее виду, сама она об этом не знает. На него наваливается груз потерянного времени, настойчивое стремление, природы которого он не понимает, но которое все равно руководит им. Чего ему хотелось бы, так это завести ее в мужской туалет и закрыться там. Что он может сделать – это спросить, когда заканчивается ее рабочий день, сводить ее в хороший ресторан, потратить приличную сумму, произвести впечатление. Все женщины любят деньги. Любая тебе отдастся, если на нее достаточно много потратить. Что бы там ни говорили в учебниках, именно деньги приводят женщину в настроение.

Илона переносит вес тела на правую ногу, бедро подается вперед. Она смотрит куда-то вдаль.

– Шот и пинту пива, – просит Тодд. Он ей ничего другого никогда и не говорил. Она отходит.

– Илона, – зовет он.

Она разворачивается и возвращается.

Тодд вспотел. По груди расползся покалывающий жар, лоб покрылся испариной.

– Когда мне было десять лет, – начинает он, – отец на моих глазах сломал матери руку. Завел за спину, она хрустнула. Левая. «Чтобы ты могла и дальше работать», – сказал он ей. И смотрел при этом мне прямо в глаза. Никогда не забуду его лица в этот момент. Он как будто что-то показывал мне, проводил демонстрацию. Учил.

Говоря это, Тодд смотрит на нее, вытирает лоб рукавом.

– Я поклялся, что никогда не стану таким, как он. Я всегда уважал тех женщин, с которыми общался. Не хочу сказать, что я святой, но я сильно их любил. Когда я достаточно повзрослел, я увел мать оттуда. И заботился о ней до самой смерти.

Тодд сам себя ненавидит за эту речь. Это не более чем малодушная попытка выбить сочувствие, бесстыдный трюк. Он рассказывал это женщинам уже не раз. Это не совсем неправда – на уровне эмоций все верно. Илона сделала полшага в его сторону, и в ее глазах загорелся свет даже раньше, чем Тодд закончил. Но сложно понять, сочувствие это или презрение. Хотя она ему еще ничего не подавала, а значит, он трезвый, наверняка это говорит в его пользу. Ведь Тодд не упился настолько, что вся душа наизнанку, он не какой-то жалкий пустозвон, вещающий о своих былых невзгодах. Он не только трезв, но и по статусу находится чуточку выше, чем остальные, кого она может встретить в этом дешевом баре. И Тодд рассчитывает на то, что трезвость сыграет в его пользу – как и ботинки из телячьей кожи, стильная стрижка, «Ролекс Милгаусс», поблескивающие на левом запястье.

– Не знаю, почему решил вам об этом рассказать, – говорит он.

Официантка снова отворачивается, Тодд снова ее подзывает.

– Я изо всех сил стараюсь привлечь ваше внимание, – продолжает он. – Но прошу прощения. Наверняка вы целый день выслушиваете подобные плаксивые истории, хотя заслуживаете куда большего – вам нужен мужчина, который забудет о себе и будет думать только о вас. Баловать вас. Дарить цветы и подарки. Делать массаж стоп, когда вы вернетесь с работы. «Мой милый фрекен, ты фесь день ногах, они ощень и ощень болеть». Вы же с утра до вечера кормите неудачников, пытающихся приударить за вами, хотя вы на рабочем месте. «Но не фолнуйся, ты говорить Борис, и мы спустить с него шкура, как мы делать в Савецкий Саюз».

Илона неожиданно начинает смеяться, свойственная ей безучастность внезапно сменяется радующей душу теплотой, и после этого их общение несколько меняется. Пока он пил, она уже согласилась сходить поужинать с ним в свой выходной – за два дня до того, как он должен получить результаты анализов и за пять дней до свадьбы. Тодд предпочел бы ужин, но это невозможно – по крайней мере, пока не снят комендантский час. Когда сын родится, он постарается организовать дома какие-нибудь перемены. Установит правила, сделает так, чтобы можно было жить как раньше. Бегать куда-то украдкой – не в его стиле, да и вообще не вариант. Тодд снова станет сам себе хозяин, точно так же, как было с Джоди.

Тодд уже во многом сам не свой. Например, его наводнили детские воспоминания. Мама делает пончики субботним утром, она стоит над кастрюлей шипящего жира и жарит порцию за порцией, а он сидит за столом и кушает те, что уже остыли. Чтобы ее порадовать, он ест больше, чем хочется, и когда больше уже не лезет, даже когда начинает тошнить. Эта сцена вызывает смешанные чувства, как и все воспоминания о матери. Например, как она ложилась рядом с ним вечером и гладила по голове, пока он не засыпал. Как она облизывала палец, чтобы вытереть какую-нибудь грязь с его щеки, даже когда Тодд повзрослел. Нежное касание ее руки, пахнущей чесноком. Как ему это одновременно было и приятно, и противно. Ему надоело, что в последнее время эти вещи вспоминаются постоянно, словно распахнулся какой-то ранее закрытый шлюз. Тодду это все неинтересно, воспоминания эти бессмысленны и бессвязны. И ко всем остальным страхам добавляется еще и то, что он становится слишком уж слабым, утрачивает мужественность.

27. Она

В любой момент времени в мире проходит как минимум десяток конференций на психологические темы. Она подумала об этом сразу же, когда Элисон велела ей уехать из города. За годы работы Джоди посещала подобное мероприятие лишь однажды, это была конференция по теме коммуникации, в Женеве, несколько лет назад. Ей тогда очень понравилось, как легко было общаться с людьми, ощущение профессионального товарищества, интересные выступления, докладчики, собравшиеся со всего света, походы в рестораны с новыми знакомыми в заграничном городе. Вернулась она со свежим энтузиазмом по поводу работы, внесла во взаимодействие с клиентами некоторые коррективы, стала уделять больше внимания языку тела, подбору слов, использовать их же жесты и фразы для нахождения общего языка.

Джоди давно хотела съездить еще на какую-нибудь конференцию, но как-то все не складывалось. Отчасти из-за верности Тодду – кто же о нем позаботится, когда она уедет? Хотя это беспокойство являлось лишь прикрытием; внутри, конечно, все было мрачнее. Собственнический инстинкт. Паранойя. Нежелание предоставлять ему еще большую свободу действий. Привычные чувства, и хотя они не терзали ее ежедневно, но, несомненно, сыграли определенную роль в том, что Джоди предпочитала оставаться дома.

Выбор свелся к «Управлению гневом» в историческом городе Винчестере на юге Англии и «Эмоциям, стрессу и старению» в солнечном Джексонвилле, Флорида. Джоди больше интересует управление гневом, раньше ей не предоставлялось возможности изучить эту тему. А если после конференции еще и что-нибудь почитать, она сможет брать клиентов, которым требуется помощь в этой сфере. Но посмотрев прогноз погоды и узнав в турагентстве цену, она все же выбирает «Эмоции, стресс и старение», утешив себя тем, что там ее ждут пальмы и тропический бриз.

Таким образом она оказывается в отеле Джексонвилля, где ее будит настойчивый звонок телефона, стоящего на прикроватной тумбочке. В номере черным-черно, света вообще нет, даже вокруг штор и под дверью темно. Джоди перекатывается на бок, смотрит на ядовито-зеленые цифры электронных часов. Нет еще и шести. Даже солнце встанет не раньше, чем через час.

Джоди приехала сюда позавчера и с тех пор ни разу не задумалась о том, почему она здесь, о том, что происходит дома. На конференции не трудно забыть обо всем остальном, тут все просто и без хлопот, это отдельный мир, где настоящая жизнь сменяется различными отвлечениями и развлечениями. Аудитории залиты теплым естественным светом, двери патио выходят в сады с цветущим кустарником, на улице можно подставить лицо солнцу, вдохнуть запах океана. Ей ничего не приходится делать, лишь устроиться поудобнее в мягком кресле и слушать интереснейшие выступления, пойти со всеми в ресторан на обед, одеться к ужину в городе. Она здесь никого не знает. Никто не в курсе ее жизненной ситуации. Для остальных Джоди все равно что появилась из космоса или вообще материализовалась на ровном месте.

Трезвонящий телефон в эту картину не вписывается. Джоди покрепче закрывает глаза и ждет, когда это прекратится. Снова наступает тишина, она медленно и сдержанно выдыхает, похоже на вздох, и опять засыпает, но глубокий сон сейчас не поймать, голова слишком занята сновидениями, полна странных и пугающих образов – толпа людей, яркий свет, кто-то бежит. И не больше чем через несколько минут раздается новый звонок. Во сне этот низкий и настойчивый звук преображается в чей-то плач, Джоди окончательно просыпается. Непонятно зачем моргая в темноте, она встает с кровати и ощупью пробирается в ванную.

Потом, когда она завтракает с коллегами в ресторане при отеле, кто-то подходит сзади и касается ее плеча. Оказывается, что это одна из организаторов конференции, приветливая женщина, которая представилась лично всем и каждому, кому-то даже по два раза.

– Вам звонят, – говорит она. – Можете подойти к аппарату в фойе.

28. Он

Последние три с половиной дня в голове у него крутятся Илонообразные мысли, эти Илонообразные мысли рождают Илонообразные образы, обретающие форму, словно металлическая стружка в магнитном поле. Этими днями были пятница, суббота, воскресенье и первая половина понедельника, когда Тодд забывал говорить Наташе, что любит ее, недовольно водил ее по магазинам, отказывался помогать по хозяйству, выпил двенадцать больших банок пива и мастурбировал каждый раз, когда шел в душ. За это короткое время ничего не подозревающая Илона приобрела максимум эротической притягательности в его эрегированных фантазиях. Став объектом чудовищных проекций, она достигла статуса его женского двойника, идеальной второй половины, позитивом его негатива и негативом его позитива, кусочком пазла, делающим его жизнь полной. Тодд сам понимает, что эти его мысли нездоровы, но лишь в моменты прояснения сознания, которые он решительно гонит прочь.

В ресторане на Саут-диабон, где Илона согласилась с ним встретиться, интимная и стильная обстановка. Тодд уже предвидит, как их взгляды встретятся, когда она поднесет к губам бокал, воображает, как она будет жевать крохотные кусочки дорогостоящего мяса. Она же ни разу не пробовала свежих устриц, не представляет, что с человеком может сделать бутылка по-настоящему хорошего вина, в этом Тодд уверен, и он также знает, что, вкусив всех этих радостей, она станет ненасытна, пристрастится ко всему, что он может ей дать. Даже когда он выходит из офиса и идет на стоянку, его походка чванлива. Ему и в голову не приходит, что она может его продинамить, что у нее уже кто-то есть, что она могла его раскусить, прийти в себя, передумать. Наоборот, Тодд уверен, что он идет на свидание всей своей жизни, рандеву, способное перевернуть все. Илона этого еще не знает, но она избранная, она спасет его от бардака, в который Тодд на свою беду попал. Илона – худая, неизведанная, осторожная, как кошка, доверчивая, как дитя, не осознающая своей красоты и силы – вот решение всех его проблем. Позвякивая ключами от машины, он смеется в голос, выпуская в морозный воздух облако пара. Тодд уже считает минуты, все его движения нарочиты, словно танец. Он элегантно садится в машину, включает дворники, ждет, когда они расчистят иней, подъезжает к обочине и ругает встречный поток машин. Оценивает собственные зубы в зеркале заднего вида. Включает правый поворотник. Закидывает в рот противогрибковую пастилку.

Чувствует он себя на удивление прекрасно, так хорошо ему не было уже несколько недель. Язва почти исчезла, приступы чесотки утихли, из-за анализов он уже так не переживает. Поначалу Тодд очень боялся, день-другой вообще с ума сходил, но теперь пришел в себя. Давя на газ, он включает радио и попадает на вступление «Раскрепощенной мелодии». Жалобная музыка и гладкий тенор Бобби Хэтфилда[17] вызывают волну тоски, которой совершенно невозможно противостоять. Тодд вспоминает девочку из старших классов, запах ее волос с нотой цитронеллы от дешевого геля для волос, который просто сводил его с ума. Может, именно по ней он тоскует; кто знает? Тодд замечает, что границы расплываются и тают, границы между прошлым и настоящим, между Илоной, Наташей, Джоди и той девочкой из школы. А потом песня кончается, и Тодд снова в своей машине, едет на север, к Рузвельт-авеню.

Он держится в крайней правой полосе, тормозит на светофоре. Перед ним низкая «Феррари» обтекаемой формы, волнующая и соблазнительная. Его вдруг охватывает страстное желание завладеть именно этой машиной, жгучая мечта волшебным образом оказаться на ее водительском сиденье, за рулем. Его «Порш» – который Тодд раньше обожал – резко начинает казаться слишком консервативным, сдержанным, даже педантичным, это же выбор мужчины, утратившего страсть. Как такое могло произойти? Когда он изменился?

Уже почти время. Осталось лишь несколько секунд. Если бы Тодд это знал, он не стал бы тратить их на решения, которым уже не суждено сбыться – поменять машину, избавиться от сухостоя, освободиться. Тодд верил, что Наташа вернула ему молодость, но теперь он понял все. Женщина, думающая, что ты ей принадлежишь, как и всякие обязательства, может мужчину сломать. А чтобы жить, надо продолжать двигаться. И быстро, чтобы не связали.

Почувствовав первый удар, Тодд думает, что это камень. Что кто-то бросил его в окно с водительской стороны. В левом ухе звучит взрыв, осколки стекла орошают левую половину лица.

– Что за хрень, – возмущается он вслух.

Дотронувшись рукой до щеки, Тодд поворачивается. Увидев небольшую круглую дырочку с ореолом потрескавшегося стекла, он понимает, что в него выстрелили, хотя боли не чувствует. Он смотрит дальше, на стоящую рядом машину. Открытое окно, голова в шерстяной шапочке, пронзительный взгляд, блеск пистолета. Тодд не знает, кто это, но не удивляется.

Люди потом будут говорить неправду – что он ничего и не предвидел, не понял, что случилось. Хотя это действительно происходит очень быстро. В голове вспыхивают преступные образы; смерть будет быстрой. Как ни парадоксально, в столь важный момент, когда, по идее, самым важным для него должен быть еще не родившийся сын, ребенок, которого он даже и не видел и теперь уже не увидит, значит для Тодда куда меньше, чем все остальные. Слепо обожавшая его мать и сбившийся с пути отец. Клифф и Гарри, лучшие друзья. Наташа вспоминается в образе девочки, которая держит папу за руку; Наташа с Дином, они оба будут жить. Еще более притягателен образ Илоны, ждущей его в ресторане, разочарование растет, и никто ее от него не избавит. И Джоди – такая, какой он застал ее в тот день, когда вернулся из-за города, растянувшуюся под открытым небом. Джоди, прекрасная, исключительная. Если бы Тодд мог остаться, он сделал бы это ради нее. Но никаких выборов ему уже не предоставляется. Время встало на паузу, и тем не менее сейчас оно кончится. Это перед смертью надо соблазнять, а не перед изнасилованием. Если бы ему дали еще хоть минуточку, Тодд многое бы успел сделать. Даже виновным дают право на телефонный звонок, на отправку сообщения. А он чувствует себя таким живым, сверкает так ярко, словно зажженный фитиль фейерверка, что вот-вот вспыхнет. Чего бы он ни дал за еще одну минуту, простую минуту, наскоро пришитую к концу его жизни.

Часть вторая

Она

– Джоди Бретт слушает, – говорит она, держа трубку так, словно это дохлая крыса.

Ей отвечает некий деспот, голос четкий и угрожающий, он словно доносится из громкоговорителя в зале. Говорит, что он из полиции. И, к его сожалению, у него плохие новости. Он спрашивает, сидит ли она.

А Джоди стоит, вся вытянулась, спина прямая, ноги вместе, бедра строго перпендикулярны стойке регистрации, и смотрит невидящим взглядом на стеклянную входную дверь отеля. Джоди не понимает, какая разница, сидит она или стоит, такое беспокойство о ней ее тревожит. Если бы ему реально было дело до ее благополучия, он не звонил бы среди ночи, не мешал бы спать.

Она пытается положить конец его двусмысленному поведению.

– Я завтракала. Что вы хотели мне сказать?

Но он так ничего и не говорит толком.

– Я так понимаю, вы на конференции, – голос густой и лощеный. Джоди буквально видит, как слова скатываются у него с языка, каждое – как жирная личинка, забирающаяся ей в ухо.

– Да, – отвечает она, – это плохо?

– Мисс Бретт, вам крайне необходимо немедленно вернуться домой.

Уже звучит имя Тодда, на его склизких губах оно получается большим и мягким, и теперь у нее в голове рождается головокружительный образ молока, выливающегося из ведра, ничего не значащий, но от него, тем не менее, сильно тошнит и кружится голова. Когда глаза открываются, голова уже лежит на подушке, а сверху нависает множество лиц. Увидев столько кудахчущих и взволнованно бормочущих ртов, Джоди теряется и смущается. Но когда ее берут за руки и поднимают на ноги, она быстро приходит в себя и снова встает перед лицом сокрушающих фактов. Факт номер один: Тодд мертв. Джоди старательно пытается это хоть как-то осознать, хоть и понимает, что… Факт номер два: ее вина настолько очевидна, что полиция Чикаго ее уже выследила. Джоди совершенно не сомневается в том, что как только она сойдет с самолета в аэропорту О’Хара, ее там будет ждать целый наряд. Ее арестуют, возможно, даже наденут наручники и запрут в какой-нибудь захолустной части города, где там у них тюрьмы.

С учетом того, что она в этом абсолютно уверена, Джоди сама удивляется отсутствию у нее какого-либо стремления бежать. Взять в аренду машину, поехать прочь, найти границу, чтобы ее пересечь, жить инкогнито. Но у нее инстинкт почтового голубя. Хотя дома ее не ждет ничего, кроме опасности, Джоди не может бросить все то, что ей знакомо и любимо. В крайнем случае она подождала бы несколько дней, выпила бы еще бокальчик вина в ресторане на пляже, еще немного насладилась бы тропической жарой и ароматным воздухом. Эта перспектива сильно прельщает, но не получится. Они же будут доставать звонками, или, что еще хуже, кого-нибудь за ней пришлют.

Дав обещание детективу, который все это время ждал на линии, найдя руководителя конференции, чтобы рассказать о том, что ей надо уехать в связи со смертью в семье, выслушав ее длительные соболезнования и обещания частично возместить стоимость участия, Джоди возвращается к себе в номер, меняет билет, предупреждает сиделку, оставшуюся присматривать за псом, и собирает вещи.

Когда самолет садится, в свете фонарей на взлетно-посадочной полосе красиво летят снежинки, украшая ночное небо. На Джоди все еще легкое платье и сандалии, которые она надела кажущимся таким далеким утром, но у нее хотя бы хватило предусмотрительности взять с собой тренч. Во время полета она выпила всю полагающуюся ей водку с тоником, и ее настроение молча прошло цикл преобразований – горе, отчаяние и желание сопротивляться. Ступая на трап и таща за собой чемодан, она хватается за неустойчивую браваду. Ее не задержали, когда выходили все; люди в формах еще не появились. Джоди понимает, что это, конечно, всего лишь вопрос времени, но хотя бы сейчас все идет не так плохо, как она ожидала, и без происшествий получив багаж, она чувствует легкий ветерок надежды в смоге своего несчастья.

В пальто, но все еще с голыми ногами, она выходит из аэропорта на морозную ночную улицу и встает в очередь на такси. Поездка домой проходит без происшествий. Джоди добирается до дома, идет через холл, поднимается в лифте на свой этаж, достает ключ из сумочки. Пес за закрытой дверью пронзительно гавкает один раз, а потом на нее бросается сорок килограммов чистой радости. А вот собачья сиделка, напротив, лишь взглянув на нее, начинает уливаться слезами, настолько ее задели новости о произошедшей трагедии. Джоди расплачивается с ней и отправляет домой. Ей приятно снова оказаться в собственном надежном доме, а удачное возвращение внушает надежду.

Настроение улучшилось, в мыслях прояснилось. Джоди начинает понимать, что если ее не арестовали, это означает лишь то, что все не так ужасно, как она предполагала, что ее вызвали с конференции лишь потому, что так положено по протоколу. Чтобы отпраздновать это, она наливает себе еще водки с тоником, и впервые с утра у нее просыпается аппетит. Сиделка оставила в холодильнике какое-то мясо, и Джоди делает себе бутерброд с солеными огурцами и острой горчицей. После еды настроение выравнивается. Она надевает джинсы и заваривает кофе. Ей вдруг становится очень интересно, как Тодд умер. Даже в самолете она не могла перестать думать об этом, вспоминала телефонный разговор, стараясь восстановить в памяти, как именно полицейский это сформулировал. Смерть… убийство… преступление… К сожалению, вынужден сообщить, что было совершено преступление… Боюсь, что сомнений тут нет… факты не оставляют места сомнениям. Он не сказал ничего конкретного, никаких подсказок, которые могли бы унять ее горячечные размышления. Но ходя по квартире и расставляя по местам вещи, она замечает на кофейном столике утренний выпуск «Трибьюн».

Статья оказывается куда больше, чем она ожидала, начинается на самой первой странице, но не ограничивается ею. Джоди не предполагала, что убийство мелкого застройщика заинтересует широкую публику, но журналисты, естественно, заводят любимую пластинку, приплетая сюда и наркоторговлю, и проблемы с огнестрельным оружием. В статье много диких размышлений – например, что это были подростки на амфетаминах, которым попало в руки оружие, и они на радостях пристрелили кого попало. По еще одной версии, была задействована мафия. Но если отбросить догадки, то факты названы довольно четко.

Вчера во второй половине дня на светофоре на Саут-луп был застрелен мужчина. В убитом опознали местного бизнесмена Тодда Джереми Джилберта сорока шести лет. Он получил выстрел в голову приблизительно в 12:45 на углу Мичиган-авеню и Рузвельт-роуд. По свидетельствам очевидцев, рядом с его машиной остановилась другая, и один или несколько вооруженных преступников открыли огонь. Полицейских интересуют любые сведения о данном автомобиле. После стрельбы машина жертвы выкатилась на перекресток, уткнулась в бордюр и остановилась. Водитель лежал на руле. Никто из оказавшихся рядом людей не пострадал.

Джоди думает о том, какое в обед движение, а именно эти две машины оказались словно в уединении, обо всем, что осталось под вопросом. «Один или несколько вооруженных преступников». Даже их число неизвестно. Но наверняка всего двое, один за рулем, второй стрелял, вряд ли больше, это было бы излишеством, да и денег не так много. Ей неизвестно, участвовал ли в этом сам Ренни. Но Джоди показалось, что он не любитель марать руки, да и Элисон говорила о том, что кого-то будут нанимать. В любом случае, она не может представить себе этих людей. Ренни она не видела ни разу, даже на фотографии.

Ее поражает, насколько точно было просчитано время. Машина стоит на светофоре, стреляют из окна. И хотя все произошло на людях – на большом перекрестке в час пик, – машина скрылась прежде, чем кто-то понял, что случилось. Это очевидно, потому что иначе у полиции было бы описание автомобиля. Интересно. Так быстро машина могла умчаться, только если зеленый свет включился сразу же. Значит, они выжидали. Секунды летят, пистолет наготове, а они ждут того самого момента, когда вот-вот загорится зеленый и можно будет рвануть через перекресток.

Джоди как будто необходимо шаг за шагом восстановить в своем воображении это феноменальное, сокрушительное событие, в которое она до сих пор не может поверить. Она воображает себе, как Тодд выходит из офиса, идет на стоянку, садится в «Порш» и едет на север. Он останавливается на светофоре, находясь в крайней правой полосе. В правой, потому что стреляли с пассажирского места соседней машины. Встали рядом, чтобы точнее прицелиться. Чтобы без риска.

Допустим, что Тодд и преступники, стоявшие вплотную друг к другу, были у светофора самыми первыми. Тодд ничего не подозревает. У него и мысли нет, что в него целятся, он и не догадывается, что в опасности. А у этих двоих тем временем конкретного плана нет. Они импровизируют, выжидают благоприятного момента, подходящей возможности. В случае необходимости они готовы выйти из машины и преследовать жертву пешком, но, если все сложится удачно, до подобного не дойдет. Чем быстрее они все сделают, тем скорее вернутся домой и получат деньги.

Чисто случайно, исключительно по воле потока машин, получилось так, что он остановился на светофоре, и также случайно место рядом с ним оставалось свободно. Встав параллельно, они решили, что это шанс. Оценили ситуацию и стали искать путь к отступлению. Как только дело будет сделано, надо будет ехать, поэтому они смотрят и ждут. Смотрят на другие машины, на идущих прямо перед ними пешеходов, ждут, когда их поток прекратится. Смотрят на зеленый светофор, управляющий этим потоком, ждут, когда он сменится на желтый. Потом наблюдают за машинами, поворачивающими на перекрестке налево, и все еще ждут, полоумные рисковые наемники. Наконец тот, который не за рулем, который стрелял, целится, вытягивая пистолет в открытое пассажирское окно.

Сколько раз он нажал на курок? В газете не уточняется, но судя по формулировке, «один или несколько вооруженных преступников», был целый залп. Даже первые выстрелы попали в цель? Или же Тодд успел осознать опасность, понять, что происходит и почему? Джоди вдруг понимает, что ей хотелось бы этого. Чтобы он понял, что это было, что за этим стоит она, что он сам напросился. Но она сомневается, что Тодд вообще думал о ней, ведь он не привык к тому, что она ему перечит. Джоди, которая жила в его сердце, такого сделать не могла.

Она собирается лечь спать, не наведя в доме порядок, и это для нее нехарактерно. В раковине остается немытая посуда, чемодан в прихожей даже не открыт. Ее электросхемы сами собой запускают режим сна, но когда первый пласт утомления остается позади, Джоди снова оказывается на поверхности с открытыми глазами. Она видит темные контуры мебели и местоположение окон и дверей, но все это не складывается в знакомую картинку. Ее покинули все воспоминания о том, какой сегодня день, где она, что творится в ее жизни, как будто ее сознание – это стакан, из которого вылили воду. Джоди ждет, и когда все возвращается, она начинает считать, что этот провал в памяти был связан с усталостью от смены часовых поясов в сочетании с желанием вернуться в прошлое и пересмотреть принятые решения.

Ощущение надежности и оптимизм, пришедшие после прочтения газеты – ведь ни машина, ни виновники преступления не были опознаны, – уже сменились запоздалым пониманием, что статус бывшей супруги автоматически делает ее главной подозреваемой, и если ее имя до сих пор фигурирует в завещании, все будет только хуже. Джоди крайне удивлена, что ей не пришло это в голову раньше – когда они строили козни, ястребиными взглядами осматривая ее имущество, когда она убежала в тропики. Она тогда была словно в некотором трансе, самоиндуцированном гипнозе, одури, в которой желаемое выдавалось за действительное. Когда во Флориде ей позвонили, Джоди впала в панику, но то была ерунда. Тогда можно было забыться во сне или залить мозг алкоголем. А сейчас ощущения стали неприятными и колкими, как когда отсидишь ногу, как будто ее кто-то встряхнул, и кровь заискрила.

Тодд во многом был ребенком, Фрейд охарактеризовал бы это как случай задержки психосексуального развития – пятилетний мальчик с фаллической фиксацией, занятый исключительно половым самоутверждением, до сих пор влюбленный в мамочку, вымещающий это свое желание на всех женщин, само воплощение Эдипова комплекса. Фрейд Джоди никогда особо не вдохновлял, но он умел распять человека своим суждением. Скажем так, Тодд не был склонен к рефлексии, в его картине мира его собственные недостатки вообще не фигурировали. Хотя справедливости ради надо отметить, что он и на непростительное поведение других людей тоже закрывал глаза. Он всех прощал. Но это не освобождает его самого от ответственности. Джоди хотелось бы верить, что смерть заставила его посмотреть на вещи другими глазами, что даже сейчас он занят оценкой своих прегрешений – в чистилище или где еще. Но в то же время ей никак не удается отделаться от ощущения, что он смог от этого увильнуть, повернул все в свою пользу и вышел из ситуации, как всегда, безнаказанным.

Утром, когда раздается стук, она пьет кофе и читает газету. Сегодня ему посвящена всего одна колонка, в которой нет ничего нового. Джоди еще даже не высохла после душа, в махровом халате и белых хлопчатобумажных носках, она планировала, что после кофе, который должен унять головную боль, она вернется в постель и доберет сна, поскольку ночью опять лежала с открытыми глазами и бешено скачущими мыслями. Клиентов на сегодня не запланировано, никаких обязанностей нет, потому что по графику она еще во Флориде. Джоди не знает, кто стучит, но наверняка швейцар или кто-то из соседей. Остальные должны были бы позвонить из холла. Ну, так она думает, поскольку забыла, что у полицейских особые привилегии.

Детективу, коренастому мужчине с квадратным лицом, глазами цвета чернозема и прямыми линиями бровей, лет где-то под сорок. Под расстегнутым пальто коричневый костюм, голубая рубаха и галстук в бескомпромиссную косую полоску. Джоди понимает, что он человек семейный – даже раньше, чем замечает кольцо на пальце – у него трое-четверо детей не старше двенадцати и жена, которой нравится жить в безопасности, которую он, несомненно, обеспечивает.

– Мисс Джоди Бретт? – спрашивает он.

Она кивает.

Он достает бумажник, раскрывает его и вытягивает на уровне ее глаз, чтобы Джоди могла прочесть, кто перед ней.

– Сержант уголовной полиции Джон Скиннер. Можно войти?

Джоди отходит в сторонку, пропуская его в прихожую.

– Простите за беспокойство в столь ранний час, – говорит он, имея в виду, что она еще в банном халате. – Позвольте выразить соболезнования. Мне рассказали, какое на вас впечатление произвели эти новости. Плохо, что пришлось сделать это именно так – я имею в виду, по телефону. Мы связались с полицией Джексонвилля, но произошли некоторые накладки.

– Это вы со мной разговаривали? – спрашивает Джоди.

– Нет, мэм. Вам звонил Дэйви. Но он рассказал, в каком вы были шоке.

У нее в голове мелькает коварная мысль, что, упав в обморок, она завоевала некоторое сочувствие, так что, возможно, именно поэтому он с ней так преувеличенно вежлив. Джоди проводит детектива в гостиную, на данный момент очень красиво освещенную утренним солнцем. Он показывает на вид из окна.

– Наверное, это сплошное удовольствие.

– Да, нам очень нравится вид, – говорит Джоди. – Точнее, нравился. – Голос у нее обрывается, но она собирается с чувствами. – Меня он очень радует, и Тодд тоже им наслаждался. Во многом именно поэтому мы и выбрали эту квартиру, хотя она была меньше, чем некоторые другие, которые мы с ним… – она не договаривает, внезапно смутившись такой роскоши и подумав о крошечном убогом домике, который можно позволить на зарплату полицейского, особенно при семье из пяти-шести человек. – Налить вам кофе?

– Не надо так утруждаться.

– Ничего страшного, у меня уже сварен.

– Черный годится, – говорит он.

Вернувшись с кружкой кофе, Джоди просит ее извинить.

– Всего на минутку, мне надо одеться.

Возможность сбежать в спальню дает ей короткую, но крайне необходимую отсрочку. Ладони холодные и мокрые; корни волос влажные; и несмотря на то, что она только что из душа, Джоди чувствует себя грязной. Если бы она воображала себе, что к ней придут из полиции, то картинка у нее была бы совсем другой. Во-первых, их было бы двое – разве они не всегда работают в паре? – и они давили бы на нее, воспользовались бы тем, что она неодета, чтобы чувствовала себя не в своей тарелке, обратили бы диалог против нее, как оружие. Джоди тогда хотя бы проявила темперамент и начала защищаться. А так… один совершенно скромный детектив – что это все может означать?

Она возвращается в гостиную в отглаженных брюках и чистой рубашке. Помимо этого Джоди положила немного румян на щеки и забрала назад волосы. Детектив, смотревший в окно, поворачивается к ней. Джоди вошла беззвучно, но он заметил ее периферийным зрением. Они оба садятся, она на диван, он – на стоящее напротив кресло с подголовником.

– Я понимаю, что известие вас шокировало, – начинает он. – По-хорошему, надо бы дать вам время прийти в себя, прежде чем заявляться с вопросами, но мы вынуждены действовать безотлагательно. Зацепок у нас мало, и с каждым часом след становится все более призрачным. Думаю, вы понимаете, в каком положении мы оказались.

Детектив вскидывает открытые ладони, словно моля его понять.

– Даже не осознавая этого, вы можете обладать информацией, которая поможет нам в расследовании. Подробности из жизни погибшего, что он делал в последние дни и недели перед преступлением. Это может оказаться крайне важным для составления общей картины случившегося. Какие-нибудь его слова или поступок, на которые вы в свое время не обратили внимания, могут быть важным элементом этой мозаики. Я даже не в состоянии передать, насколько вы могли бы помочь нам в раскрытии этого преступления. Вы для нас очень важный человек, и я хочу, чтобы вы тоже так же себя воспринимали.

Джоди к собственному ужасу понимает, что она не в состоянии смотреть ему в глаза. Для такого мужчины, доблестного, опытного, ее виновность должна быть очевидна. Зачем еще ему изводить ее всей этой болтовней о том, насколько она для них важна?

– Извините, я забыла, как вас зовут, – говорит она.

Он повторяет – «сержант уголовной полиции Скиннер», – Джоди тут же забывает это опять, но снова думает, что он человек семейный.

– Я понимаю, что вмешиваюсь в вашу личную жизнь, – продолжает он, – поверьте, мне жаль, что это единственный способ. Человек умирает, вы это еще едва осознаете, а мы уже за вас схватились и просим воскрешать воспоминания, на этом этапе исключительно болезненные.

Голос у него тихий и убаюкивающий, и это действует Джоди на нервы. Детектив сдержан, любезен, уверен в себе, словно кошка, играющая с мышкой. Джоди смотрит на его прямоугольные пальцы с чистыми ногтями, на целомудренные полоски галстука, маленькие мочки ушей, без лишней обвислости.

– Это тяжелая часть нашей работы, – говорит он, – нам самим все это нравится не больше, чем вам. Мы стараемся вести диалог как можно деликатнее, но некоторые все равно обижаются, хотя винить их в этом нельзя.

Джоди одновременно бросает в жар и холод: голова раскаляется, конечности замерзают. В любую секунду она может расхохотаться. Она встает с дивана и начинает рыться в тумбочке в поисках сигарет – там должна быть пачка «Мальборо». Вообще она не курит, но сейчас эта идея кажется привлекательной.

– Будете? – предлагает она, протягивая пачку.

Семейный человек отказывается. Джоди находит спички, прикуривает. Последний раз она курила лет двадцать назад, или даже больше, еще в школе, но все равно делает глубокую затяжку. И, естественно, комната начинает кружиться. Она ждет, когда это пройдет, а потом снова садится, в одной руке сигарета, в другой – пепельница-сувенир из Мон-Сен-Мишель, которую Джоди хранит, потому что она внушает радостные чувства.

– Я хотел бы прояснить, – говорит он сквозь дым, – каковы были ваши отношения с погибшим.

Джоди испытывает искушение сказать ему правду – что она погибшего едва знала, или что он, по крайней мере, оказался не тем, за кого она его принимала. Но вместо этого она отвечает, что они прожили вместе двадцать лет. Детектив хватается за эту информацию и выжимает из нее все возможные версии, спрашивая, почему они так и не поженились, было ли это для нее важно, как она отреагировала на его уход, предвидела ли его. Он проявляет жуткое любопытство к тому, почему они не смогли произвести на свет детей; в его картине мира это непременно что-то значит. Интересуется, знакома ли она с невестой Тодда, с женщиной, с которой он жил на момент смерти. Когда Джоди начинает казаться, что уже все, он начинает с начала, по кругу. Какие обстоятельства привели к его уходу? Общалась ли она с ним после этого? Обращалась ли к юристу? Знала ли Джоди, что на момент смерти Тодд готовился стать отцом?

И так далее, и так далее, вопросы становятся все назойливее, детектив подается вперед с серьезным и целеустремленным видом. Расспрашивает о работе, узнает, что Джоди принимает несколько часов в день на дому, что во Флориду поехала на конференцию.

– Очень жаль, что вам пришлось оттуда вернуться, – говорит он. – Вы улетели погреться, а тут такое. Если вы не против, я хотел бы узнать, что это была за конференция.

Джоди выжимает последнее из окурка, щурится от дыма, глаза слезятся. Изменение сознания, вызванное первой дозой никотина и угарного газа, сменилось давлением в груди.

– Она была посвящена стрессу и старению, специализация для психологов.

– Были какие-то особые причины, почему вы туда поехали? – спрашивает он. – Может, вас пригласили выступить?

– Нет, я не выступала.

– Вы регулярно бываете на подобных мероприятиях?

– Не регулярно.

– А как часто?

– Трудно сказать. Когда появляется что-то, важное для работы.

– Когда была предыдущая?

– Надо подумать.

– Я не тороплю.

– Я ездила на конференцию в Женеву, года два-три назад. Да, прилично времени прошло, – Джоди, не сдержавшись, издает виноватый смешок.

– Как женевская конференция была связана с вашей работой?

– Она была посвящена теме коммуникации, что крайне важно для любого психолога.

– Значит, до Флориды вы были на конференции по теме коммуникации в Женеве, два или три года назад. Я правильно понял?

– Может, и четыре.

– Ладно. Значит, четыре?

Джоди понимает, к чему он клонит. Что ее отъезд на конференцию именно в эти дни – слишком уж удобно, слишком удачно. Несмотря на то, что в газете развиваются версии про подростков-наркоманов и организованную преступность, этот человек точно знает, с чем имеет дело, и ее безупречное алиби ее как раз и выдает, оно обернулось против Джоди, хотя оно и не было ей нужно – никто не заподозрил бы ее в стрельбе из окна машины. И десятилетнему ребенку будет понятно, что убийство заказное.

– Черт, да откуда же я помню? – рявкает она. – Может, и пять. Как я могу думать об этом в такой ситуации?

– Мэм, постарайтесь успокоиться, – говорит детектив невозмутимо. – Я понимаю, насколько вам тяжело, но, как я уже сказал, иногда какая-нибудь на первый взгляд мелочь может оказаться важной подсказкой. Ничего нельзя упускать из виду. Простите, что вынужден вас этому подвергнуть, мне искренне неловко, но ведь раскрытие дела и в ваших интересах.

Джоди кажется, что в комнате вообще нет воздуха и совсем нечем дышать, она начинает бояться, что сейчас рухнет. Она думает о том, чтобы встать и открыть окно, но вместо этого берет из папки журналов «Аркитекчерал Дайджест» и начинает им обмахиваться. А детектив переходит к более прямолинейным вопросам. Сколько вы зарабатываете? Сколько зарабатывал погибший? Обеспечивал ли он вас деньгами после ухода? Какова общая стоимость его недвижимого имущества? Известны ли вам условия его завещания? И на этом еще не все. Потом он расспрашивает о ее родителях, друзьях, записывает их имена. Но Элисон Джоди не упоминает.

Наконец поднявшись, детектив снова любуется видом из окна, замечая образовавшиеся над озером облака.

– Перисто-слоистые, – говорит он. – Будет снег.

Джоди смотрит на белую дымку. Ему теперь еще о погоде поговорить приспичило. А потом на обед напросится. Она демонстративно выходит в прихожую, не оставляя ему выбора, кроме как последовать за ней. Выходя из двери, детектив дает ей визитку.

– Звоните, если что. Как я сказал, мы рассчитываем на вашу помощь. Мы раскрываем преступления благодаря мелочам, которые нам рассказывают. Даже если вспомните что-то на ваш взгляд незначительное, звоните. А я разберусь. Тут мой номер.

Джоди стала следить за некрологами в «Трибьюн», и вот он появляется. Короткий, всего несколько строк, в конце информация о похоронах. Ни слова о том, как Тодд погиб, и она, Джоди, тоже не упоминается. Наташа (а написала это, несомненно, она) главными скорбящими называет себя и свой плод. «Тодд Джереми Джилберт, 46 лет, предприниматель, покинул любящую несостоявшуюся жену и еще не рожденного сына». Двадцать лет, которые прожила с ним Джоди, ее забота и внимание, преданность и терпеливость, не заслужили упоминания, да и от самого Тодда в собственном некрологе остался лишь «предприниматель». Наташе наверняка известно его прошлое: что вырос он в бедной семье, успеха добился собственными силами, в одиночку. Тодд, что называется, «сделал себя сам». Если уж когда и стоило воздать ему по заслугам, то как раз именно сейчас.

Джоди еще не решила, пойдет ли на похороны. Она пока не принимает клиентов, много спит, по большей части сидит дома. Может, она за время заточения просто отвыкла выходить, или, может, ей нужно время прийти в себя. Иногда у нее пропадает память – из головы довольно надолго вылетает тот факт, что Тодд от нее вообще уходил. Даже его смерть для нее пока остается расплывчатым понятием. Как будто она не совсем знает о ней – или просто отказывается в это верить. Однажды даже, находясь между сном и явью, Джоди решила ему позвонить и спросить напрямую, жив он или мертв. «Скажи мне правду, – собиралась спросить она, – мне надо это знать».

И не раз ей снилось, что он ожил. Как правило, все очень прозаично. Они садятся ужинать, Джоди говорит: «Я думала, ты умер», а Тодд отвечает: «Я действительно был мертв, но теперь уже нет». Или же она едет в лифте с кем-то незнакомым, а это оказывается он. Всякий раз она испытывает от этого облегчение. Произошло что-то ужасное и неправильное, но теперь все хорошо, жизнь может вернуться в привычную колею. Именно эти повторяющиеся галлюцинации влияют на ее решение насчет похорон. Хотя Джоди и не хочется появляться на людях в роли брошенной жены, и она предпочла бы сохранить свою гордость, но все же надо закрыть этот гештальт. Чтобы до нее как-то дошло, что Тодд умер.

Возможно, его смерть было бы проще принять, не будь она столь ужасной. Джоди очень шокировало то, как именно это произошло. Когда звонят друзья, она, как помешанная, говорит только об этом – что походит на непристойную прилюдную казнь, – и с течением времени ее озабоченность подробностями случившегося не только не уменьшается, а, наоборот, растет. Она склонна обсасывать все самые ужасные мелкие детали, без устали тыча пальцем в уже разваливающийся труп. Джоди все кажется, что во всем этом должно быть что-то еще, чего она не видит. Какой-то смысл, порочный грааль, отрицательная сила, которую она сможет использовать для своей защиты, но значимость этих ужасающих фактов остается все так же ничтожна, особенно по сравнению с давящей реальностью его отсутствия. Поскольку она не может никому рассказать правду, Джоди вынуждена прибегать к пустым фразам вроде: «Не могу в это поверить» и «Это просто невозможно».

Семейный человек посетил ее родителей, которых тоже засыпал вопросами. К радости Джоди, они оказались крайне недовольны его вторжением, разозлились на то, что он сомневается в ее честности и приличии, запретили ему копаться в ее личной жизни. Как и раньше, родители с ней самой говорят одновременно, отец – из спальни на верхнем этаже, мать – из кухонной пристройки. Разумеется, они знали, какой образ жизни вел Тодд, они не говорят, что он это заслужил, но, очевидно, так думают. Джоди тронута тем, что они всецело встали на ее сторону и настолько ополчились против него.

Детектив сходил и к ее подругам, которые тоже всецело ее поддержали.

Корин: «Почти все убийства совершаются кем-то, кого человек знал, в девяноста процентах случаев это супруга или бывшая женщина, так что они просто обязаны тебя проверять. Не беспокойся, это просто предусмотрено стандартами».

Элен: «Я не сомневаюсь, что ты хотела его убить, и, видит бог, ты должна была это сделать. Смотри на это так: кто-то другой сделал это за тебя».

Джун: «Я сказала детективу, что ты его не убивала».

Ей самой больше всего хотелось бы поговорить с Элисон, но та на звонки не отвечает. Джоди не особо понимает, как это трактовать. Она не может представить, почему Элисон могла на нее обидеться. Вряд ли из-за денег: их она получила. Джоди сомневалась, разумно ли отдавать всю сумму вперед, но Элисон пообещала, что сама рассчитается с Ренни по частям. «Не беспокойся, – сказала она, – я дам авансом половину, или даже меньше, чтобы мог нанять, кого нужно, а остальное – когда работа будет сделана». Может, Элисон просто осторожничает. Не хочет выходить на связь, пока все не успокоится. Но об этом можно было предупредить заранее.

За день до похорон она едет на Оук-стрит, где самые лучшие магазины и машину за тебя паркует швейцар. Джоди ищет черный юбочный костюм, черное пальто, черную шляпу. Она знает, что одеваться на похороны в черный не обязательно, но все же предпочитает это сделать, чтобы показать всем, что она за человек, что несмотря на его ужасное поведение в последнее время она достаточно хорошо воспитана, чтобы с должным уважением с ним попрощаться. Когда она разворачивает дома покупки, звонит Клифф Йорк.

– Ты как? – спрашивает он.

Джоди не ожидала этого звонка. Хотя Клифф был важным человеком в жизни Тодда, она с ним редко виделась или даже общалась по телефону. Она вдруг понимает, что, наверное, и для Клиффа смерть Тодда оказалась большим ударом.

– Нормально, – отвечает она. – Тебе, наверное, тоже нелегко.

– Я поверить не могу, – говорит Клифф. – Да мы все очень переживаем.

Джоди понимает, что подо «всеми» понимается строительная бригада, люди, много лет работавшие с Тоддом и Клиффом.

– Представляю, – соглашается она. – Это совершенно невероятно.

– Мы все в шоке, – повторяет он. – Слушай, я хотел поговорить с тобой по поводу похорон. Надеюсь, ты собираешься, некоторые тут думают о тебе, и, ну… ты могла бы что-нибудь сказать в память о Тодде. Да, он делал ошибки и всякие глупости, впутался в такие проблемы, я оправдывать его не хочу, но то, что произошло… это просто за пределами разумного. Он по уши влип, а тут еще и такое. Позволь сказать, что он до самого конца отзывался о тебе очень хорошо. Правда. Я думаю, Тодд просто запутался, у него все вышло из-под контроля. И что если бы у него появилась возможность вернуться к тебе и все наладить, он бы ухватился за нее мертвой хваткой.

Слушая все это, Джоди вспоминает об ордере на выселение. Клиффу, наверное, об этом неизвестно. Зачем Тодду рассказывать все как есть, если полуправда обеспечит ему сочувствие? Но все равно приятно, что Клифф позвонил. Он же просто хочет сказать, что он на ее стороне, это понятно, и она благодарна ему за то, что он сделал этот шаг.

– Клифф, я рада тебя слышать. Я собираюсь на похороны, так что, наверное, там и увидимся.

Но у него на уме есть и кое-что еще. Клифф хочет поговорить о деле.

– Я, конечно, не хочу создавать тебе дополнительные проблемы, но должен сказать, что все это случилось в крайне неподходящее время. Жилой дом был бы готов через пару недель. Мы уже прямо на финише. А теперь работа встала, и я не знаю, сколько мы сможем продержать это дело на паузе. Придется принимать меры, и я подумал… может, после похорон… поговорим, если ты не против. Обсудим, я объясню подробности, разберемся с неоплаченными счетами, может, удастся закончить.

Джоди понимает, что это – настоящая причина звонка Клиффа. Не в том смысле, что он все предыдущее сказал просто так, но важнее для него все же то, что Тодд должен ему денег, а проект встал.

– Я бы рада помочь, но не могу. Я примерно в таком же положении, что и ты. Тебе, наверное, лучше поговорить с Наташей.

Пару секунд он молчит, потом настойчиво продолжает:

– Тодд не поменял завещание. Он, конечно, хотел обеспечить Наташу и ребенка, но собирался сделать это после свадьбы. Ему казалось, что с учетом наших законов так разумнее. Но нет. Ты тут не пострадала. В этом вопросе Наташа осталась не у дел.

Похороны проходят на северо-западном кладбище-крематории Монтроуз. Джун и Корин собрались ее сопровождать. Когда они позвонили из холла, Джоди стояла в прихожей перед зеркалом, оценивая, как на ней смотрится черная шляпа-таблетка. Она очень строгая, без каких-либо украшений, лишь черная сеточка, очень подходит для похорон, Джоди в ней как настоящая вдова, как Джеки Кеннеди[18]. Она практически не накрашена, и ее бескровное белое лицо в кои-то веки оказывается вполне подходящим ситуации.

Когда они с Джун и Корин вместе входят в церковь, все оборачиваются на них. Они располагаются в средних рядах. Гроб, стоящий у алтаря на постаменте, к счастью, закрыт. Да, Джоди хотела примириться с фактом его смерти, но смотреть на непосредственное доказательство ей не хочется.

Подруги прикрывают ее с боков, и Джоди рада, что решилась на это, церковь заполняется, ей приятно, что люди пришли попрощаться с Тоддом. Толпа, обстановка и внешняя атрибутика напоминают все другие похороны, на которых она бывала, все идет, как и полагается, и это ее успокаивает: люди собрались ради серьезной общей цели, царит атмосфера задумчивости, хоть и несколько наигранная, строгие букеты цветов, приторный запах старой древесины, солнце, пробивающееся сквозь цветные витражи, неприятный влажный холод, гул напыщенной толпы, тишина, воцаряющаяся, когда пастор восходит на кафедру. Даже его речь уже знакома, она никак не подогнана под личность усопшего. Умерев, мы все становимся одинаковыми, нас сводят к общечеловеческому знаменателю, втискивают в библейские шаблоны.

Поскольку смерть – это окончание проблем, испытаний, боли, печали и страха.

Пыль вернется в землю, каковой она и была, а душа вернется к Господу, который ему ее даровал.

Голым я появляюсь из утробы матери, и голым я ухожу. Бог дал, Бог взял. Да будет благословенно имя Господне.

Когда проповедь касается того аспекта, что Тодд был женихом и будущим отцом, важным кормильцем, украденным прямо накануне свадьбы, Джоди это уже не особо нравится. Но священнику нечем утешить обездоленную невесту.

В любой ситуации необходимо благодарить Господа. Благодарность не должна быть поверхностной. Это глубокое и покорное признание существования добра даже в самом страшном, что случается в жизни.

Когда служба заканчивается, исход из церкви происходит согласно принятым правилам – сначала люди с первых рядов, за ними торжественно встают последующие. Джоди повзрослевшую Наташу не видела еще ни разу, но выросшую девочку заметить нетрудно, когда она проходит мимо, задрав нос и отведя взгляд. За исключением того, что она вытянулась и перестала носить хвостики, она совсем не изменилась; даже в детстве у нее было такое же пухлое, чувственное лицо. Она пришла с группой поддержки, обступившими ее подружками-ровесницами. Дина не видно, хотя Джоди этого и не ожидала.

Труп пока не трогают, но скоро его кремируют. Выйдя на улицу, люди начинают сновать в толпе, здороваться друг с другом. От свежего воздуха, возможности пообщаться и сбежать к своей машине всем сразу становится лучше. Перед Джоди предстает Гарри Ле Грут и без тени какого-либо смущения выражает соболезнования. Другие уже выстраиваются за ним в очередь. Низенький агент по недвижимости, сотрудничавший с Тоддом, он говорит слишком быстро. Клифф и Хизер Йорки, в двубортном пиджаке он выглядит вполне элегантно. Всякие поставщики, знавшие ее как жену Тодда. Все говорят, как это ужасно и как они сочувствуют. Появляется и Стефани в компании других арендаторов офисного здания, они спрашивают, что с ним будет. Она говорит, что надо оплачивать какие-то счета, а у нее подписывать чеки полномочий нет. Спрашивает, надо ли ей оставаться на работе и пытаться что-то улаживать. И за зарплату она беспокоится.

Все это общение идет Джоди на пользу. Она оказалась права, решив показаться на похоронах. Есть ощущение, что все как-то устраивается. Смерть Тодда восстановила ее в правах его жены и наследницы. Принимая на себя эту власть, данную ей собравшимися и самой ситуацией, она отвечает Стефани, что оценит положение дел и свяжется с ней. Джоди благодарна ей за предупреждение насчет кредиток, что избавило ее от возможного бесчестия, если бы она пришла в магазин и не смогла расплатиться. Ведь Стефани не была обязана так рисковать ради нее.

Вскрытие происходит по дороге домой. Корин начинает с заявления, что Тодд был бы доволен тем, как все прошло.

– Народу собралось множество. Сзади даже стояли.

– Я многих из них не знаю, – говорит Джоди, – наверное, с работы. Может, кто-то просто прочитал в газете и пришел из любопытства.

– Наверное, среди них и родственники, – предполагает Джун.

– У Тодда никого не было, – отвечает Джоди.

– Совсем?

– Ну, может, где-нибудь какой-нибудь кузен или кузина. О которых он сам не знал.

– А твои родственники?

– Я упросила их не приезжать. Впрочем, это было не так уж трудно.

– Как ты думаешь, это Наташа организовала? – спрашивает Корин.

– Наверняка. Мне все показалось несколько безвкусным. Мне было даже немного стыдно за Тодда.

– А что не так?

– Очевидно, что все по дешевке. Ну, понятно. Гроб закрытый, чтобы за бальзамирование не платить. Выбрала кремацию, чтобы на гробе сэкономить. А Тодд не хотел, чтобы его кремировали, он был за погребение. Возможно, он предпочел бы и настоящую католическую мессу.

– Не знала, что Тодд был католиком, – говорит Джун.

– В церковь он не ходил. Но по воспитанию – католик.

– Наверное, и гроб напрокат взяла, – предполагает Корин. – Думаю, все, кто выбирает кремацию, так делают.

– Разумеется, напрокат, – соглашается Джоди.

– Интересно, был ли он сам, – продолжает Джун. – Ну, говорят, что люди приходят на собственные похороны. Летают по залу, смотрят, кто пришел, слушают, что о них говорят.

– Ему наверняка тут же захотелось бы доплатить и сделать все лучше, – отвечает Джоди.

– Наверное, прах отдадут Наташе, – предполагает Корин.

– Ну и пожалуйста, – говорит Джоди.

– Ты с ней вообще разговаривала?

– Нет. К счастью. Она предпочитает держаться от меня на расстоянии.

– Додумалась.

– Да и что она мне скажет, если поводов для злорадства больше не осталось?

– Здорово, что все сложилось в твою пользу, – напоминает Корин, – ну, в плане завещания. Джоди, я так за тебя рада. Ты столько вытерпела, так что заслужила.

– Неисповедимы пути господни, – добавляет Джун.

После похорон жизнь возвращается в привычный ритм. Джоди снова начинает выгуливать собаку по утрам, заниматься фитнесом, принимать клиентов, обедать с подругами. Хотя ее привычное равновесие и уверенность в себе пропали. Живет в своем мире она уже неспокойно, время идет, и ей становится противно от того, что она наделала, Джоди не понимает, как такое могло получиться. Просыпаясь по утрам, она вспоминает об этом не сразу, секунда-другая проходит мирно, но потом ее настигает это осознание, и всегда одинаково: словно экстренный выпуск новостей. Время идет, но факты все не оседают в голове и не сглаживаются памятью.

Джоди чувствует, что, убив его, убила и что-то в себе. Хотя в глубине души она понимает, что этого не стало уже давно – простодушия и доверчивости, чистосердечности и преданности. Какие-то части ее души, ранее живые, теперь обескровлены, став мертвыми пятнами в тканях ее психики, они поддались некрозу, который вторгся и на ту территорию, которая не принадлежала отдельно ни Джоди, ни Тодду, а была общей, самими их отношениями. Может казаться, что уж она-то, психолог, могла положить этому конец, спасти и себя, и их пару, но все происходило так изощренно, подкралось так коварно, совершенно незаметно. Это как лицо меняется с возрастом: ты смотришься в зеркало ежедневно и ничего не замечаешь.

Джоди не видела смысла бороться с человеком, которого было не изменить. По идее, принимать мужчину таким, какой он есть, хорошо – дай мне душевный покой принять то, что я не в силах изменить. Да и компромисс тоже, это вам скажет любой семейный терапевт. Но цена оказалась высокой – увядающие ожидания, упадок духа, обреченность, пришедшая на смену энтузиазму, цинизм, выживший надежду. Подобное тление обычно не заметить и не остановить.

Есть и проблемы практического характера. Во-первых, теперь Джоди должна полностью сама себя обеспечивать, заботиться о доходах. Ее заработка хватает на хозяйство, в остальном можно продолжить продавать безделушки, но рано или поздно они закончатся, и ее поглотят неоплаченные счета. Да, возможно, закон признает Джоди наследницей Тодда, но пока она далеко в этом не уверена. Как бы ни хотелось, но ей никак не удается отделаться от ощущения, что время работает против нее. Тот семейный мужчина находится в настойчивом поиске улик, он беседует со всеми, разнюхивает, словно превосходно натасканная ищейка. Это Джоди узнает от друзей. Всем, как и ей, он кажется до жути методичным и ненормально вежливым. Джун, Корин и Элен в этом согласны. Элисон так и не выходит на связь, но это не значит, что ее обойдут стороной. Он умеет искать. Он даже на похороны приходил; Джоди заметила его после службы, он стоял один, с краю. Поняв, что она на него смотрит, улыбнулся, давая понять, что он о ней не забыл, что наблюдает, что еще вернется с новыми вопросами – или с теми же. А то вдруг она подумала, что уже от него избавилась.

Вспомнив об обещании, данном Стефани, она звонит Гарри Ле Груту, чтобы узнать подробности касательно недвижимости Тодда. Он предлагает встретиться и обсудить это за обедом. Джоди не особо рада такой перспективе, но когда они садятся за столик в «Блэки», он берется ее очаровывать. Приносит извинения за ордер на выселение; у него не было выбора, он лишь следовал указаниям клиента. Он понимает, что жить с таким человеком, как Тодд, было непросто. Он, Гарри, постоянно уговаривал Тодда угомониться и побольше времени проводить дома. Распутство для тех, кому досталась страшная или скучная жена, в то время как Джоди и красивая, и образованная. Вообще непонятно, почему Тодд так себя вел. Было в нем что-то необузданное. Гарри считал Тодда инакомыслящим одиночкой, который неустанно преследовал постоянно ускользающий идеал, даже не имея четкого о нем представления. Чего бы он ни добился, этих достижений всегда было бы мало.

Гарри продолжает в том же духе, и Джоди потихонечку сдается. Он очарователен, убедителен, умен. Как адвокат он специализируется в двух областях – недвижимости и семейном праве, и как раз именно в них ей необходима помощь. Гарри не просто на ее стороне, он вполне оптимистично смотрит на ее перспективы. Но ей, тем не менее, надо подготовиться к борьбе. Хотя согласно завещанию Джоди должна получить все, а составлено оно по всем правилам закона, несомненно, Наташа Ковакс выдвинет претензии в пользу себя и еще не родившегося ребенка. Она будет стоять на том, что погибший собирался переписать завещание после свадьбы. И ее заявление будет рассматриваться. Но Гарри с подобным уже сталкивался, к тому же, нельзя доверять молоденькой женщине, если она спуталась с мужиком старше себя. Да, видит бог, он человек циничный – обожжен в печах многочисленных молодых жен, – но он не удивится, если узнает, что у Наташи были и другие любовники.

– Посмотрим, – говорит Гарри.

И добавляет, что волноваться все равно не о чем, даже если подтвердится, что Тодд – отец. Она, Джоди, сможет позволить себе определенную щедрость. От небольшого пособия на ребенка она не обеднеет.

Гарри очень хочет защищать ее интересы. Составит иск на официальное утверждение завещания. Узнает насчет доверенности. Начнет готовиться. По просьбе Джоди он свяжется со Стефани и позаботится о том, чтобы она могла продолжить работу с этим объектом.

Джоди ежедневно ждет возвращения семейного человека, ловит себя на этом, несмотря на решение выкинуть его из головы. Но следующий ход оказывается все же неожиданным. Когда раздается стук в дверь – перед обедом, в то время как она составляет список покупок, – Джоди отдается в руки неизбежности, открывает дверь и видит мужчину, только это не он, а коллега, тощий, как жердь, не старше тридцати, но он все равно показывает полицейский значок и представляется Следователем Таким-То. У него глаза как у психа, настолько светло-голубые, что почти бесцветные, зрачки колючие, а под радужкой белые полукруги. Он отталкивает ее и проходит в гостиную без приглашения. Как и всех, его привлекает вид из окна, что дает Джоди время оценить его со спины: черные джинсы и нейлоновая куртка. Тонкие ноги, узкий зад, покатые плечи, большая голова. Но стоит у окна он недолго.

– Мисс Бретт, – говорит он. – Джоди.

Он нервничает, дергается. Обходит комнату, берет какие-то вещи, кладет их на место. Пепельница из Мон-Сен-Мишель, пресс-папье в технике миллефьори, пачка дисков. Листает журнал «Американский психолог». Потом продолжает, так и не глядя на нее:

– Я по поводу убийства вашего. Бывшего. Надо. Кое-что обсудить, – говорит он рвано, будто не может сконцентрироваться на том, что хочет сказать. У него грубый контральто, застревающий в горле. Глазные яблоки на неподвижном плоском лице крутятся безостановочно, словно маяки, предостерегающие тех, кто ничего не подозревает.

Джоди предлагает ему сесть в мягкое кресло, в котором еще совсем недавно сидел семейный человек. Детектив присаживается на подлокотник, но ненадолго, потом снова начинает ходить. Его суетливость выбивает из колеи. Может, это нарочно. Она садится на диван и пытается защищаться.

– На прошлой неделе тут был другой следователь. Я ответила на кучу вопросов.

– Я бы вас просто так потревожить. Не хотел, – отвечает он и осматривает ее с нарочитым высокомерием – леопардовые туфли-лодочки, маникюр, красивые холмики грудей, небольшой острый подбородок. Снова встретившись с ней взглядом, он продолжает: – Мы случайно. Узнали кое-что новое. Кажется, вы этого моему коллеге не говорили. Следователю Скиннеру. И мы просто. Заинтересовались. Ну, вы понимаете.

Он подходит к окну и поворачивается к нему спиной.

– Можете ли вы подтвердить тот факт. Что погибший. Мистер Тодд Джереми Джилберт. Ваш бывший. На момент смерти собирался. Выселить вас отсюда? Согласно закона? Из этой квартиры. Которая по праву. Принадлежала ему. И только ему. Вы это подтверждаете, мисс Бретт? Джоди?

Говорит он быстро, глотая слова, но в то же время делает внезапные паузы, разбивая речь на нелогичные куски, в паузах переминаясь с ноги на ногу, осматриваясь, касаясь пальцем поверхностей, до которых дотягивается рука. А за его спиной ярко светит солнце, едва не ослепляя ее. Джоди не видит ни глаз, ни мимики этого человека. Как ему это удалось? Поставить ее в столь невыгодное положение в собственном доме. Ей бы встать и задернуть шторы или пересесть. Да и «Мальборо» не помешает.

– Да, – отвечает она, – он пытался меня выселить.

– Но вы съезжать не собирались. Не хотели и знали, что это не обязательно, потому как что-то. Задумали. Запланировали. Если его не станет, он не обратится. Скажем, к шерифу, чтобы привести ордер в действие. Никакого выселения и не случится. Да, мисс Бретт? Джоди. И. Вы все еще здесь. Доказывая тем самым свою точку зрения.

– Это ваша точка зрения, – возражает она.

– И не только выселения. Не будет. Вы получите наследство. Если уберете его до свадьбы с мисс Ковакс. Прежде, чем он успеет. Составить новое завещание. Время сыграло ключевую роль. Пока он не успел вас выселить. Жениться на другой. Женщине.

Вина сверкает на ней, словно то модельное платье от Диор, которое Джоди в прошлом году купила с аукциона. Он может подумать, что она просто балованная стерва, которая предпочтет убить человека, лишь бы не отказываться от своих маленьких удовольствий, но, по сути, она очень экономная. Джоди не такая, как он наверняка подумал, не выросла в богатой семье, не привыкла к роскоши. Когда они только начинали жить с Тоддом, пока у него не было денег, именно она как-то изворачивалась и сводила концы с концами. И готовить научилась по этой причине. Возможно, этот психованный коп удивился бы, узнав такое. Ему бы попробовать ее острое соте из свинины с квашеной капустой. Или самодельные ньокки с трюфельным соусом.

Он ждет ответа, но Джоди безмолвствует. Когда к ней пристают и запугивают, у нее включается режим молчания. Как только откроешь рот, чтобы как-то защититься, тут тебя и сцапают. На бегу. Она чувствует это интуитивно, она всегда это знала.

Джоди видит, что этот человек не сомневается в ее виновности и хотел бы выразить это формально, взяв ее под арест. Но если бы он собирался это сделать, то не стал бы тратить время на эту речь. Чего этот детектив не понимает, так это того, что она не сдастся. Он ошибается, если думает, что взять ее будет легко. Признания не в ее стиле. Ему не удается заговорить ей зубы или сломать ее, от этого разговора она лишь уходит в молчание. И чем больше он говорит, тем меньше отвечает Джоди.

– Позвольте мне вам кое-что сказать. Вы не можете получить наследство от человека. Которого убили. Может быть, вы этого не знали. Мисс Бретт. Джоди.

У нее такое ощущение, будто он находится очень далеко, на той стороне ущелья, злой мальчишка, бросающий в нее палки и камни. Целится он хорошо, но снаряды не долетают и падают у ее ног. Может, он сам это чувствует. Детектив снова срывается с места, отходит от окна, становится напротив Джоди. Теперь она четко видит его лицо – глаза чуть не выскакивают из орбит, губы кривятся в мягком презрении.

– В любом случае, никуда не уезжайте, – говорит он. – Мы свяжемся с вами в ближайшем. Будущем.

После подобного заявления на прощание он неуклюже идет к двери и сам выходит. Пару секунд она ждет, потом встает и пытается начать дышать. Кажется, что воздух в легкие совсем не попадает.

Последующие дни Джоди проводит в подвешенном состоянии, в мучительном ожидании. Время сжалось, стало силой невыносимого воздействия; кажется, что каждая секунда беспощадно сжимает ее в тисках. Она перестает ощущать вкус пищи, а вслед за этим и есть. Все силы уходят на ежедневные тренировки, так что Джоди бросает и их. Даже алкоголь утратил свою привлекательность, но его она продолжает использовать в лекарственных целях, радуясь его седативному воздействию. Следить за собой она уже не в состоянии, так что переводит все внимание на пса, готовит ему вкусную еду, разговаривает с ним во время долгих бесцельных прогулок. И словно в качестве компенсации ее апатии у него все инстинкты стали проявляться как никогда ярко.

К ее огромному удивлению, жизнь вокруг продолжает идти, как и раньше, у людей есть силы, чтобы стараться каждый день прожить на полную катушку, наполнить свое существование торжеством духа. И она уважает их за это. Джоди понимает, что у каждого есть свои проблемы, но они каким-то образом не сдаются, несмотря ни на что. Да по сравнению с ней даже у ее клиентов все отлично. Они хотя бы оставили себе возможность для движения вперед, для перемен в будущем. Пусть Мисс Хрюшка радуется своей тайной жизни, пусть Судья живет на два фронта, пусть Блудный Сын и Мэри Мэри восстают против правил, пусть Золушка отчаянно нуждается во внимании, пусть Зануда не видит, что сам себя ограничивает, пусть Бергман не может отказаться от своей мечты, а Джейн Доу – от брака, все же все они, каждый, живут лучше, чем она.

Голова набита фактами и фантазиями о жизни в тюрьме, калейдоскопом крутятся грубости и броские угрозы. Оставшись в одиночестве, без единого человека, которому можно было бы довериться, Джоди перестала сражаться, пав жертвой губительных мыслей о судном дне. Разбирательство превратится в зрелище; публика прожует все подробности их личной жизни с Тоддом. А потом, когда шумиха стихнет, все остальные займутся чем-нибудь еще, пройдет много времени, а она все еще будет сидеть в тюрьме, обменивая картофельное пюре на помаду или аспирин, а также делая всякие невообразимые низости в целях самосохранения.

Когда снова появляется семейный человек, Джоди приветствует его со стаканом в руке и забродившей реакцией. Вкус из живота поднялся в рот, как бывает, когда резко падаешь в лифте. Она ударяется в какое-то унизительно некрасивое подобострастие, но оно хотя бы оттеняется каплей раздражения. Джоди сама удивлена, что в ней осталась еще хоть какая-то готовность защищаться.

– Простите за вторжение, – говорит детектив, заходя в прихожую.

Уже спускаются сумерки, и в гостиной довольно темно. Джоди включает настольную лампу и прибавляет газ в камине. Они рассаживаются, как и в прошлый раз – она на диване, он на кресле с подголовником, – и кажется, что тогда это была репетиция, а теперь они дошли до дела.

– Налить вам чего-нибудь? Прошу меня простить, но я никак не могу запомнить, как вас зовут, – Джоди начала пить водку со льдом в обед, и хотя голова совершенно ясная, слова на выходе изо рта спотыкаются.

– Скиннер. От предложения вынужден отказаться, хотя я с радостью составил бы вам компанию.

Джоди уже забыла о его пустой любезности. Человек пришел арестовать ее, но будет делать это очень вежливо.

– Полагаю, вам в последнее время пришлось непросто. Поверьте, я не хочу усложнять вам жизнь. Я знаю, что к вам приходил еще и мой коллега, прошу прощения, что мы не можем ограничиться одной беседой. Но, как вы знаете, главная задача для нас – найти виновного и арестовать его.

Наконец он начал к этому подводить – к моменту, когда он наденет на нее наручники и уведет отсюда. Вот зачем он пришел, хотя, судя по тому, что этот полицейский относится к ней явно по-доброму, возможно, он обойдется без наручников и не доставит соседям удовольствия насладиться этим зрелищем. Хорошо, что Джоди уже прилично выпила. Ее, конечно, мутит, но на трезвую голову это было бы куда хуже. Главное – успеть подлить еще, пока она дома.

– Дело в том, что мы вышли на след, и версия довольно крепкая. На начальном этапе мы столкнулись с некоторыми трудностями. Вообще сложно было представить, что это произойдет, ведь никто даже не мог опознать машину. Но в итоге все сложилось.

Он не рассказывает как, и она не спрашивает. Когда Джоди встает и начинает пробираться в кухню, его голос становится громче – чтобы ей было слышно и на таком расстоянии, и даже несмотря на звон льда в ведерке. Под конец он уже практически орет.

– Обычно, естественно, когда подозреваемого арестовывают, родственники и друзья испытывают облегчение. Но иногда кого-то эти новости не радуют или даже пугают. Все зависит от того, кто это. В данном случае, как иногда бывает, мы подозреваем человека, который состоял с погибшим в довольно близких отношениях.

Неужели нельзя сказать прямо? Что это за полицейский, если он даже арест произвести не может? Джоди глотает что оставалось в стакане, а потом наливает еще, думая, каково ей будет проснуться в тюрьме с похмелья.

– В общем, я не хотел бы, чтобы вы узнали об этом из газет, – Джоди возвращается на диван с полным стаканом, и детектив резко понижает голос. – Я так понимаю, что вы Дина Ковакса давно знаете?

– Кого? – переспрашивает она.

Следователь откашливается. Одна бровь взмывает вверх.

– Дина Ковакса. Это старый друг?

– При чем тут Дин Ковакс?

– Я пытаюсь вам все рассказать. Мы его арестовали.

– Вы хотите сказать, что арестовали Дина Ковакса?

– Прошу прощения. Я знал, что это может вас шокировать. Надеюсь, вас мое замечание не обидит, но вы очень побледнели.

– Дин не убивал Тодда, – говорит она.

– Вы, разумеется, правы, на курок он не нажимал. Но он нанял того, кто это сделал. Вам, наверное, лучше выпить кофе. Или, может, принести воды?

– Дин, – повторяет Джоди. – Вы думаете, что Дин убил Тодда.

– Мисс Бретт, пожалуйста, не вставайте. Я принесу воды.

У Джоди такое ощущение, будто она долго смотрела на солнце. Ей казалось, что она отличается от остальных преступников, другой категории, связана с высшей справедливостью, но на самом деле сетчатка ее глаз выгорела от поразительного тщеславия и гордыни. Ход ее мыслей был крайне упрощенным и своекорыстным, как у ребенка на нарциссической, доэмпатической стадии развития. Она слишком во многом заблуждалась. Например, возомнила себя главным лицом в происходящих событиях, словно все возможности и перспективы были завязаны на нее одну. Вообразила, что игра эта имеет какой-то свод правил и что она ходит на известном ей поле, где допустимы лишь определенные варианты конца.

Ей, Джоди, нравится Дин Ковакс. Он довольно приятный человек, хоть и в чем-то не прав. Но она ничего против него не имеет. Возможно, она в настоящее время немного не в порядке, не в себе, но у нее есть какие-то свои принципы, она не испорченная. Смотреть, как жизнь невинного человека будет испорчена расплатой за ее дурной поступок, она не согласна, Джоди не сможет с этим жить.

Чертов Дин. Будь он неладен. Что он такого сказал или сделал, в чем провинился, чем привлек внимание полицейских? Семейный человек ничего ей не скажет. «Боюсь, что не могу пока разглашать подробности, мисс Бретт. Мне очень жаль, но эта информация не подлежит огласке. Пока». Джоди это ужасно не нравится. Этот абсурдный поворот событий все портит. С Дина станется влезть в ее дела с ногами. Он никогда особым здравомыслием не отличался. Надоедливый и хвастливый. Джоди уже почти согласна с тем, что он должен сгнить в тюрьме. Но почти.

Она надевает пиджак и отправляется к озеру выгуливать пса, и они шагают вдоль берега в наваливающемся мраке. Небо похоже на беспокойную вздымающуюся массу, с горизонта наползают тучи. Злой ветер ерошит воду и мечется возле берега. Джоди охватывает знакомое настроение, словно она плывет по волнам пустого существования. Это ее внутренняя пустота, злосчастное хранилище основополагающих истин, область, скрываемая ею под завесой оптимизма, захороненная в повседневной рутине. Вот где живет Джоди, та, которая знает, что мы преуспеваем настолько, насколько в состоянии манипулировать обстоятельствами. Такую Джоди редко кто видит. Но Элисон заметила и воспользовалась. Очень мало что оказывается таким, как кажется.

По возвращении дом кажется Джоди логовом какого-то ужасного животного. Клара была тут всего день назад, но ее взбудораженное воображение раздувает те мелочи, которые остались неубранными. В первую очередь она замечает стоящую в квартире вонь – спитой кофе и перезрелые фрукты, и куда ни посмотри – бардак, грязища в водостоках, плесень между плитками. Джоди берет ведро, тряпки, железную мочалку и принимается за дело. Чистит плитку, водостоки и мусорные ведра дезинфицирующим средством. Потом начинает ходить по комнатам и собирать вещи: фотографии, настольные лампы, свечи, фигурки, ограничители дверей и книгодержатели – она складывает все это на газеты, чтобы тоже потом помыть. И при этом Джоди понимает, что квартира у нее практически безупречно чистая, что она лишь выдумала себе эту задачу, чтобы создать иллюзию, будто она в состоянии все контролировать и довести до идеального состояния.

Когда она готова ложиться спать, решение уже принято. Утром она признается. Это будет несложно. Надо лишь позвонить семейному человеку – визитку она еще хранит – и рассказать, как договорилась обо всем с Элисон. А что потом – решать полиции и адвокатам, судье и присяжным. Пусть делают с ней, что считают нужным. Они решат, что справедливо, а она снимет с себя ответственность. Этот план складывается в лихорадке неизбежности. Таков итог, и Джоди почти рада, можно сказать, испытывает облегчение. По крайней мере, она избавится от страха и сомнений. А пока она предвкушает реакцию семейного человека. Только ради этого стоит это сделать, посмотреть, что будет с его лощеным самомнением.

Но спит она неспокойно, за ночь вспыхивает и начинает расти тревога. К утру в груди и горле уже бушует огонь, голова словно сжата тисками, мышцы как будто порваны узкими полосками. И хотя с нее градом льет пот, кровь стынет, как от ледяного ветра. Джоди то укроется, то сбросит одеяло, пока, наконец, ее не поднимает окончательно пес, который начал пыхтеть в лицо и поскуливать, как он делает, когда ему нужно внимание. Влажными от пота руками она хватает телефон и отменяет сегодняшние встречи с клиентами. Потом звонит собачьей сиделке, та соглашается прийти и забрать Фрейда, и Джоди сообщает об этом девушке, которая его выгуливала. Эти разговоры лишают ее сил. Снова просыпается она, когда на улице уже темно, а собаки нет. Джоди вся в поту, простыни сбиты. С огромным трудом она встает на ноги. Добирается до ванной, делает глоток воды, наклоняется над унитазом и извергает немного желчи. Возвращается в кровать и ложится с другой стороны.

Время идет. Она замечает, что за окном рассвело, потом снова стемнело. Вспоминает, что звонили по телефону и снизу. Думает, наступили ли выходные, но они могли уже и кончиться. Снова ложится на свою сторону кровати, уже высохшую, и мечтает о том, чтобы кто-нибудь принес ей стакан имбирного эля или апельсиновое мороженое. Этим угощала ее мама, когда Джоди лежала в кровати больная, хотя это никогда не затягивалось надолго. Девчонкой она была очень жизнеспособной. Тогда Джоди верила, что все в ее жизни будет хорошо. Словно ей это пообещали, и появление Тодда стало подтверждением. У него были мечты и стремление их осуществлять. Поначалу их взаимное увлечение не оставляло сомнений, что они созданы друг для друга. Джоди тогда не знала, что жизнь всегда найдет способ загнать тебя в угол. Выбор ты делаешь в совсем раннем возрасте, когда еще не осознаешь всех его последствий, и с каждым разом число возможностей сокращается. Выбрал профессию – упустил другие карьерные возможности. Выбрал вторую половину – и все равно что дал обещание не любить больше никого.

Задремав, Джоди видит во сне незнакомых людей, как мужчин так и женщин, они что-то говорят ей, но она не слышит и не понимает. Она встает, делает тост, намазывает маслом, выбрасывает и возвращается в кровать. Теперь она во Флориде, читает лекцию о нарушениях пищевого поведения. Кто-то умер от передозировки снотворным. Элисон ждет ребенка, и она, Джоди, каким-то образом ответственна за это. Она с трудом пробирается сквозь черноту, плывет против течения, падает в яму и изо всех сил старается из нее выбраться. Они с Тоддом живут в бывшей норе, в их первой крошечной квартирке, где они были счастливы, только съехавшись. Она разбирает кучу каких-то предметов домашнего обихода, складывает их один за одним в коробки, но вещей так много, а носильщики уже колотят в дверь. Сцена меняется, Тодд заявляет, что женится на Мисс Хрюшке. Он надеется, что Джоди не против. Проснувшись, она чувствует себя совершенно одинокой. Во рту как мыши нагадили.

Как она давно заподозрила, у нее в волосах завелись насекомые. Джоди встряхивает головой, но эти крохи держатся очень крепко, ведь им очень нравится роскошное гнездо, которое они свили в ее потных волосах. Наверняка они все это любят – жир, пот, вонь. Идеальное место, чтобы откладывать свои противные яйца и растить омерзительных детишек. Несравненный ареал обитания и размножения.

Клара находит ее в кровати на пятый день болезни, Джоди похожа на упавший листок, скрученный, невесомый. Она лежит на правом боку, голова и плечи повернуты влево – к сбитому в ком одеялу, тело обмотано огромной футболкой.

Клара останавливается в дверном проеме, она не знает, что делать, с одной стороны, она встревожилась, но в то же время, возможно, хозяйка просто поздно легла. Она испытывает искушение попросту закрыть дверь и убрать квартиру. Джоди всегда была худой и бледной, очень слабой, на Кларин взгляд. Но даже в полумраке домработница замечает, что что-то не так. Кожа у нее какая-то синеватая, глаза очень впали – даже сильным похмельем такого не объяснишь.

– Миссис Джилберт, вы в порядке?

Она подходит к изножию кровати. У хозяйки что-то с волосами. Раньше они были длинные и красивые, а теперь их как резаком отрубили. На голове сплошной беспорядок, какие-то клочья. Именно это шокирует Клару больше всего. Она наклоняется к ней и берет Джоди за запястье.

– Миссис Джилберт, проснитесь. Прошу вас.

Клара встряхивает ее руку. Глаза открываются, призрачное тело содрогается. Домработница отпускает ее и крестится. Выбегает из спальни и хватается за телефон.

Потом, когда ее увозит «Скорая», Клара идет в ванную и находит там отрезанные волосы – темную мягкую кучу на полу. А в углу валяются фестонные ножницы.

Джоди сидит на кровати, под спиной несколько подушек. Через окно льется бледный прозрачный свет, подчеркивая все особенности маленькой комнатки: черная клякса нашивки из прачечной на отвернутой простыне, мягкое тканое синее одеяло, стены цвета мяты с пятнами, разросшийся молочай на прикроватной тумбочке, а на подоконнике – лилии в точечку, сладкий гнилостный запах которых проникал в ее сны.

Судна больше нет, капельниц тоже. Вчера перед завтраком она сама сходила в уборную. Там оказались ее зубная щетка, расческа, туалетные принадлежности. Джоди не знает, кто принес все это, а также цветы. Все это время кто-то приходил. Поначалу она едва замечала посетителей. Бывало, проснется, увидит, что кто-то стоит у постели или сидит на стуле в углу, а потом снова отключится.

Только что заходила медсестра, щербатая, померила Джоди температуру и отчитала ее. «Мисс Бретт, когда вы только поступили, мы думали, что потеряем вас. Как вы могли допустить подобное обезвоживание? Вы же должны знать, что когда простынете, надо побольше пить. И надо было кому-нибудь сказать, что заболели. Ваши подруги очень переживают. Любая из них была бы рада к вам зайти, принести сока, помочь вымыть голову».

Джоди до сих пор удивляется своему отражению в зеркале. Она совершенно не помнит, как орудовала ножницами, не осталось и тени мыслей, посетивших в тот момент ее голову. Но помнит, с каким удовольствием смотрела на упавшие на пол волосы, радуясь тому, что они теперь не на ней, а отдельно. И остальные воспоминания о днях болезни точно так же теперь отдельно. Но Джоди точно знает, что многие пытались с ней связаться. Помнит, как звонили по телефону и в дверь стучали, помнит, что были сообщения и разговоры. В частности, с доктором Рубеном – он посочувствовал по поводу Тодда, сказал, что ему стыдно беспокоить ее в такое время, но ему надо ей что-то сказать, от чего у нее одной проблемой станет меньше.

О чем это можно больше не беспокоиться? Джоди пытается припомнить. Вертится же где-то неуловимо, словно обрывок мелодии. А перед внутренним взором – сам доктор Рубен, в белом халате, слегка сутулый, изо рта высыпаются слова. «Результаты анализов». Вот по какому поводу он звонил. У Тодда отрицательные анализы. Сообщение с того света. Тодд умер здоровым, не заразив никого из своих женщин. Одной проблемой меньше.

Слава богу, медсестра ушла, оставив Джоди в покое. Ей необходимо закрыть глаза и подумать о визите Гарри Ле Грута – он приходил после обеда с новостями.

– Итак. Вы возвращаетесь к нам, – сказал он, сев на край кровать. От него пахло внешним миром – табаком, свежим воздухом, мокрой шерстью – щеки румяные, волосы блестят, как серебряное руно. Гарри рассказал, что ему позвонила Стефани, которая узнала обо всем от Клары, пытавшейся предупредить Тодда. – Клара думала, что с Тоддом все в порядке. Наверное, не видела газету, и ты, похоже, тоже ничего не сказала. – Судя по его виду, Гарри находил это странным, но решил ее этим не утомлять. И про волосы тоже не спросил. Главное, что он пришел сообщить, – это что нашли стрелявших.

– Стрелявших, – повторил он в ответ на изумление, написанное на лице Джоди. – Преступников. Их было двое. Они арестованы, ожидается слушание по поводу освобождения под залог.

Джоди не понравилось, как он с ней говорил – спокойно, осторожно, старался преподнести новости как можно аккуратнее. Это может означать лишь одно – что они все рассказали, что составлена полная картина.

– Они подтвердили то, что было уже известно, – продолжил Гарри. – Что их нанял Дин Ковакс.

Что он такое сказал? И почему улыбался при этом? Как будто ему доставляло удовольствие ее смущение. Может, Гарри таким образом хотел выбить из нее признание? Ну конечно. Именно поэтому он и пришел в больницу, хотя мог подождать день-другой, и встретились бы в его офисе. А он решил поймать ее, пока она еще находится под воздействием препаратов и дезориентирована. Но Джоди и так намеревалась признаться – все это время собиралась – и сделала бы это, если бы не заболела. Ни к чему ему выбивать из нее правду хитростью.

Но Гарри разошелся, вот он рассказывает уже с упоением, что якобы это были местные бандюги с метровым списком судимостей, они подтвердили, что их нанял Дин, хотя их даже спрашивать было необязательно, поскольку против него и так куча улик.

– Звонки. Банковские переводы. Ковакс такой дурак. Документальных свидетельств на километр.

Дальше Гарри рассказал, что они упрямо твердили, что невиновны, эти головорезы, упорно и громко доказывали, что не выполнили работу. Дин их нанял? Да. Они его убили? Нет. Рассказывая это, он смеялся и хлопал по коленке. Сказал, что все не перестает удивляться, как нелепо преступники врут в поисках оправдания. Даже если поймать их с поличным, не скажут, ничего не скажут.

Когда к Джоди возвращаются силы, мысли тоже становятся яснее. Поначалу она вообще не знала, как это понимать, как относиться к этой отсрочке приговора, случайности, вернувшей ей жизнь. Это была именно случайность. Джоди не склонна приписывать подобные вещи высшим силам. Не сказать, чтобы она не верила в Бога, но все же у нее есть основания сомневаться, что он вступился бы за нее, а не за Дина. Если бы их судил Господь, он бы наказал их одинаково.

Ей вспоминается телефонный разговор с Дином. Он был просто в ярости. Тогда она на это внимания не обратила. Подумала, что он просто пар выпустить хочет. Все же они с Тоддом дружили с детства – как было воспринимать его слова всерьез? А оказалось, что она и не осознавала, каков он на самом деле. Джоди, очевидно, его недооценила. Но, с другой стороны, поскольку у нее самой детей нет, можно простить ей непонимание родительских чувств, желание оградить своего отпрыска от беды любой ценой. А поскольку она еще и женщина, ей до конца не прочувствовать потребность в мужском самоутверждении, которую испытывал Дин, что, несомненно, тоже частично сыграло роль в том, что он выбрал неверный путь и зашел слишком далеко.

Джоди склоняется к мысли, что на самом деле убийство совершили наемники Дина, что они отрицают свою вину лишь потому, что не хотят за решетку – как и сказал Гарри. А как же тогда Элисон? Возможно, ей не стоило доверять, вероятно, она и не собиралась выполнять обещанное. Или, может, деньги на нее так повлияли. Или, например, она отдала их Ренни, а он подвел. Но, с другой стороны, может, они и выполнили работу. Или хотя бы собирались. Джоди предпочла бы думать о них как о честных людях. Ей не хотелось бы сомневаться ни в искренности подруги, ни в рвении Ренни отработать полученные деньги. Но Джоди остается лишь гадать, потому что правды ей не узнать, и, к тому же, в подобных случаях она всегда остается относительной, сложной и неполной. Наверняка ей известно одно: на возврат денег рассчитывать не приходится в любом случае. Так что если интересно, почему Элисон ее избегает, то ответ может крыться как раз в этом.

Вернувшись домой из больницы и отдохнув день-другой, Джоди набирается сил, чтобы уделить внимание мерцающему огоньку телефона, среди прочих сообщений оказывается и одно от ее брата Райена. Он, как и всегда, давно не выходил на связь, и о последних событиях в ее жизни ничего не знает, поэтому просто говорит, что думал о ней и что перезвонит попозже. Таков он, Райен. Джоди жаль, что они не поговорили, но она давно смирилась с тем, что брат где-то далеко, и уже не изводится из-за его периодических появлений и исчезновений. Естественно, благодаря Джерарду Хартману.

Странно, как жизнь, бывает, преподносит тебе эти неожиданные подарки. Джоди в первую очередь пошла к Джерарду в рамках обучения, но не будет отрицать, что за время работы с ним познала и саму себя, узнала о себе что-то важное, например, о своей потрясающей способности отключаться от того, чего она не хотела видеть, забывать то, чего лучше не знать, выкидывать из головы определенные мысли и никогда к ним больше не возвращаться. Короче говоря, жить так, словно некоторых событий и не было.

Любой терапевт знает, что главное – не само событие, а реакция на него. Если взять десять человек и подвергнуть их одному и тому же испытанию, каждый придаст ему собственное значение и снабдит исключительными подробностями собственного переживания. Джоди из тех, кто об этом и не вспомнит. Никогда. Ни разу. То, что случилось с ней в далеком детстве, без каких либо сомнений, накрепко забыто, оставлено в прошлом, того события как и не было, оно, можно сказать, искоренено. Ну, то есть, она бы именно так и считала, если бы не изучала психологию. В итоге ей пришлось признать, что даже если все совершенно забыть – это не то же самое, как если бы событие вообще никогда не происходило. Нельзя сказать, что с доски стерлось совершенно все; ты сам уже не такой, как раньше; той невинности не вернешь. Возможно, это был нежеланный опыт, который не дал ничего, кроме повреждений и потерь, но он материален, подтвержден фактами, он оказывает свое воздействие, он существует в прошлом и влияет на настоящее, что бы ты с ним ни делал. Возможно, ты выбросил эту банку соленых огурцов десять лет назад на помойку, но она там все еще существует. Может, она разбилась, может, даже раздавлена в лепешку, но она не исчезла. Вы могли забыть, но это лишь привычная реакция.

В данной аналогии помойкой является бессознательное. Не коллективное бессознательное, а ваше личное, уникальное, где каждая вещь подписана вашим именем, бессознательное, которое может без объявления начать швырять в вас эти вещи – как случилось с Джоди в тот день, когда она стояла у лифта после встречи с Джерардом, где вспомнила сон про Даррела. К ее чести надо подчеркнуть, и это демонстрирует огромную осознанность, что Джоди не пренебрегла значимостью этого события, а увидела в нем наглядный урок по психологии. Это было похоже на вспышку, от которой перехватывает дух: бессознательное перестало быть просто теорией из книжек, выдуманной парадигмой или раздутой фикцией, а приобрело такую же реальность, как нос на собственном лице, как банка соленых огурцов. По Юнгу, все элементы бессознательного стремятся к внешнему выражению; какая-то засевшая внутри неосознанная ситуация проявляет себя вовне как судьба. Греческий философ Гераклит имел в виду то же самое, называя характер судьбой.

Как бы Джерард обрадовался, узнав, что сон клиентки вытянул это ценное детское воспоминание. Наконец, появилось что-то, за что можно ухватиться, к чему он и шел, ведь он словно чувствовал, что его что-то ждет, и продвигался к этому спокойно и целенаправленно, ожидая этого самого момента, падения этого самого топора. Джоди было любопытно, по каким признакам ее терапевт обо всем догадался, и ей хотелось бы об этом спросить, но, как выяснилось, она ему особенно и не доверяла, и решила не задавать вопросов. Она утаила и этот секрет, ничего о нем не сказав, решив, что лучше вообще не открывать этот ящик, пусть лежит там и задыхается. Она считала это своим правом, что это в ее же интересах. Во время учебы она узнала, что такие вещи необходимо проговаривать, но в итоге-то она осталась точно тем же человеком, со счастливыми воспоминаниями о детстве. В жизни никогда ничего не бывает на сто процентов, и даже девяносто девять – огромная удача. Джоди оставалось решить вопрос с этим гадким одним процентом, найти способ его как-то сдержать.

Она резко прекратила всякое общение со старшим братом и с тех пор, уже два десятка лет, полностью его избегает, игнорирует все его воззвания и мольбы, безжалостно от него оградившись. Даррел знает почему; объяснений даже не потребовалось. То, что он ей сделал, было лишь юношеской ошибкой, вызванной кратковременным помутнением в пору полового созревания, – но какие-то вещи простить нельзя.

Да и себя она не простит. Родители ничего не знали, в этом Джоди не сомневалась; они бы такого поведения среди детей не допустили, их она в случившемся совершенно не винит. Именно ей следовало его остановить, пока он не добрался до Райена – а Джоди точно знала, что это произошло. Его кошмары начались резко. Припадки были очень яркими и беспрецедентными. А до этого он был очень мягким ребенком. Может, взрослеющий Даррел считал, что с младшими сестрой и братом меньше риска. Может, просто экспериментировал. Может, он вообще об этом не думал, а руководили им лишь гормоны. Как бы то ни было, он это сделал, и, повзрослев, Райен, как и Джоди, не разговаривал ни с Даррелом, ни о нем.

Согласно молчаливой договоренности с Райеном, никто из них на место тех ужасных событий не возвращается, не роется. Джоди смотрит на ранние годы жизни Райена, на то, что он сам может помнить, а может и нет, как на нечто вытолкнутое за пределы, лишенное силы, это как выброшенная часть истории, отвергнутое прошлое. Забывает она об этом лишь в силу привычки, но это дает ей успокоение, а особенно этот душевный покой необходим Райену, его надо оберегать, дать ему возможность нарастить поверх этого молчания новый опыт.

Что касается ее самой, каждое утро Джоди благодарит Господа, существование которого она не отрицает. Хотя она не думает, что он ее спас, но все же ей нужно куда-то девать свою благодарность. Свобода – это огромный дар: возможность просыпаться в своей любимой квартире, ходить босиком по толстым шерстяным коврам, открывать шелковые и льняные шторы и любоваться простирающимся горизонтом, пить латте из зерен французской обжарки, бесцельно бродить с собакой. Джоди четко осознает, не забывая ни на миг, что было время, когда она все это потеряла. И ее благодарность подобна карамельке, которая все никак не кончится.

Она благодарна и Гарри, ведь он так для нее старается. Уже назначена дата, когда суд будет рассматривать завещание Тодда, он подготовил ей бумаги на подпись. Гарри сказал, что Наташа подала в суд, но он на девяносто процентов уверен, что они смогут уладить вопрос без разбирательства. Весной ее ждут роды, еще и суд по отцовскому делу, в общем, у Наташи и без того забот хватает. В любом случае она, Джоди, может позволить себе не скупиться. После продажи жилого дома и офисного здания денег у нее будет полно. Пока в делах помогает Стефани, а когда ее услуги будут уже не нужны, Джоди сможет щедро компенсировать ей потерю работы. С финансовой точки зрения тяжелее всех достается Клиффу, поскольку Тодд был его основным клиентом. Но Клифф хороший специалист, найдет новых.

Джоди замечает перемены в себе. Она стала мягче, спустилась с небес на землю, и в то же время ее отношения с клиентами стали ближе. Поняв, что она и сама была упрямой и жадной, чего-то не видела и где-то застревала, что все это время варилась с ними в одном котле, Джоди испытывает к ним исключительно благодарность за их верность и доброту. Они мирились с ее провалами, интересовались ее самочувствием. Судья принес ей цветы, а Бергман испекла пирог. Правда.

Но самое удивительное то, что все, даже своенравная Мэри Мэри, стали меньше сопротивляться и работать с большим энтузиазмом. Как будто влились в этот поток с готовностью и легкостью. У них появилось общее намерение брать на себя ответственность и двигаться вперед, а с намерения все и начинается – взгляд на жизнь, верования, история, которую ты сам себе рассказываешь, как говорил Адлер. Хорошо заметно, что эти изменения по очереди затрагивают всех клиентов, и Джоди уже вынуждена допустить, что, возможно, природа человеческая более податлива, чем она думала ранее. Не остается незамеченным и тот парадокс, что, похоже, после своего ужасного грехопадения она будет уже не таким скептиком.

Странно думать и о том, что Тодда не стало, но теперь в этом мире будет жить его сын. Узнает ли она его, если случайно столкнется с ним на улице? Будут ли черты его лица призрачно напоминать об отце или же сходство окажется менее выраженным – что-нибудь в манерах, позе? Расскажет ли ему мать правду о его семье, будет ли водить к дедушке в тюрьму? На месте Наташи Джоди была бы склонна закопать весь этот ужасный бардак, никогда не касаясь его в разговорах, выдумать какую-нибудь причину отсутствия Дина в жизни мальчика, или вообще забыть его, как будто бы он тоже умер, поскольку простить его будет нельзя.

В любом случае, по сути это история двух мужчин, друзей детства, один умер, второй все равно что мертв. Молодой женщине вроде Наташи нет необходимости тащить за собой по жизни их оборвавшиеся взаимоотношения, нагружать себя их ужасной кармой. Если она достаточно разумна, найдет себе другого мужа, который даст сыну Тодда свою фамилию. Люди вообще слишком переоценивают кровные узы. Хотя Наташа, наверное, любительница правды, сейчас таких много. Надо рассказать ребенку, каковы его корни – он имеет на это право. А вот у Джоди нет проблем с забвением. В этом есть свои преимущества, да и кое-что проще бросить, не разглядывая. Зачем смотреть реальности в лицо, если есть возможность выйти из этого более деликатно и мягко. К чему такая настойчивая беспощадность.

Примечания

1

Альберт Эллис (1913–2007) – американский психолог и когнитивный терапевт, автор рационально-эмоциональной поведенческой терапии.

2

Nevermind – альбом группы «Нирвана».

3

Свидание без обязательств друг перед другом.

4

«Сайнфелд» – популярный американский ситком, 1989–1998 гг.

5

«Эдвил» – торговая марка ибупрофена – противовоспалительного препарата, обладающего болеутоляющим и жаропонижающим действием.

6

Психологический триллер ирландского режиссера Нила Джордана, 1992 г.

7

Надя Команечи (р. 1961) – знаменитая румынская гимнастка, пятикратная олимпийская чемпионка.

8

Фовизм – направление во французской живописи конца XIX – начала XX века.

9

Героиня американского детективного сериала.

10

«Филадельфия» – фильм Джонатана Демми на тему СПИДа, 1993 г.

11

В католических храмах сооружение для хранения предметов религиозного поклонения, часто богато украшенное резьбой, скульптурными изображениями.

12

Американская компания, управляющая сетью магазинов розничной торговли.

13

Сеть американских магазинов с очень низкими ценами.

14

Багз Банни – кролик, герой мультфильмов и комиксов.

15

Анри Матисс (1869–1954) – французский художник и скульптор, лидер течения фовистов.

16

Рене Магритт (1898–1967) – бельгийский художник-сюрреалист.

17

Роберт Ли «Бобби» Хэтфилд (1940–2003) – американский певец.

18

Жаклин Кеннеди (1929–1994) – жена Джона Кеннеди, американского президента.

Content

А.С.А. Харрисон
Тихая жена

Часть первая Она и он

1. Она

2. Он

3. Она

4. Он

5. Она

6. Он

7. Она

8. Он

9. Она

10. Он

11. Она

12. Он

13. Она

14. Он

15. Она

16. Он

17. Она

18. Он

19. Она

20. Он

21. Она

22. Он

23. Она

24. Он

25. Она

26. Он

27. Она

28. Он

Часть вторая Она

Примечания