Анатолий Тосс

Почти замужняя женщина к середине ночи

Всем, вкусившим радость, посвящается

Глава 1

Шесть часов до кульминации

– Розик, а чего это здесь столько нарядного народа толпится? Уж не праздник ли поблизости? – обратился ко мне мой старый кореш Илюха Белобородов.

Я оглянулся, осмотрелся – действительно, вокруг было много радостных лиц, и все в предвкушении.

– Простите, – тут же обратилось к нам воздушное девичье существо, – у вас лишнего не будет?

– Лишнего чего? – попытался уточнить у нее Илюха, но разочарованная в нем девушка уже полностью потеряла интерес.

– Какого «лишнего» ей надо было? – перевел на меня вопрос Илюха.

Я подумал, прикинул и догадался: где-то поблизости, очевидно, расположился театр.

И действительно: уже смеркалось, стрелки крупных уличных часов затормозили посередине, где-то между шестью и семью. Нарядные люди мелкими разноцветными стайками стекались со всех сторон, лица их были полны ожидания, глаза блестели, излучая готовность к неограниченному духовному удовольствию.

– Похоже, стариканер, мы на театр наткнулись. Прямо на самый парадный вход, – пояснил я наконец недогадливому своему товарищу. – А театр для некоторых, он самый что ни есть праздник.

– Надо же, сколько в городе свежих театров за последнее время напекли. Просто не счесть, – удивился Илюха. – Еще недавно я почти все на память знал, даже первый состав мог перечислить, а сейчас от их избытка совсем запутался. Что ни особняк, что ни памятник архитектуры девятнадцатого века, то театр. Если не «Академический», то «Экспериментальный». На худой конец, «Школа-студия». Да и понятно, каждый, кто из прежнего первого состава, теперь свой театр норовит завести. Вот им и выделяют.

– Где они столько артистов берут? – вслед за Илюхой удивился я.

– Да ладно, артистов. В наших краях каждый житель в своем роде артист. Но вот откуда столько зрителей набирается? Может, у нас население на самом деле на сценическое искусство такое падкое? Или все же не набирается?

Я огляделся, посмотрел на молчаливо кружащих вокруг нас девушек, на их глаза, полные мольбы, и предположил:

– Да, похоже, набирается. Ты посмотри, сколько желания у них в глазах. Я такого коллективного желания в одном месте давно не встречал. От него просто воздух электризуется. Чувствуешь поле?

Илюха принюхался, прислушался, присмотрелся и поле почувствовал.

– Ну да, – согласился он. – Теперь понятно, чем обилие симпатичных девушек объясняется. Более того, понятно, какое именно «лишнее» им требуется. А у нас ведь наверняка лишних билетиков нет. Или есть? – посмотрел на меня вопросительно Илюха.

– Нет, – покачал головой я. – У нас вообще никаких нет.

– А жаль, надо всегда при себе парочку лишних билетов иметь. По всему выходит, что это самый надежный способ съема девушек на улице. И со стороны не нагло выглядит, а наоборот, вполне добропорядочно. К тому же у тебя еще право естественного отбора имеется, и отобрать можно самую качественную театралку. – Тут он оглядел группки снующих девушек; из некоторых качество так и выпячивалось наружу, так и бросалось в глаза. – И на отказ ты никогда не нарвешься, лишь на искреннюю сердечную благодарность. А благодарный человек, он ведь часто ее выразить пытается…

– Да, жаль, что нет билетиков, – последовал я за Илюхиной фантазией, представив благодарность.

– А потом ты с ней на пару часов почти что наедине остаешься на соседних театральных креслах и разделяешь в удовольствии общее для вас обоих действие. А разделять, особенно в удовольствии, как известно, сближает, роднит душами… Может, достанем где-нибудь четыре билетика? – перевел тему из области мечтаний в область прагматики Илюха. Потому что именно два этих качества – прагматизм и мечтательность – он в себе удачно совмещал и легко переходил от одного к другому.

– Вряд ли, – засомневался я. – Сами мы, конечно, попасть сможем, но вот девушек с собой провести, вряд ли.

– Плохо, – выразил Илюха наше общее мнение и снова вернулся в область мечтаний: – А в антракте она захочет впечатлениями театральными поделиться, возбуждение свое эмоциональное наружу выплеснуть. Вот ты под ее горячий эмоциональный всплеск и попадаешь. Да и в театральном буфете не одни бутерброды с колбасой выдают… И вот во время второго отделения она снова рядом с тобой, но уже разгоряченная вся, не только от сценического искусства, но и от шампанского полусладкого. Да и ты нашептываешь ей взволнованно-интимно на самое ушко, проникая в нее дыханием… А потом, после спектакля и бурных обменов впечатлениями по поводу режиссуры, игры актеров, она, разрумянившаяся, может быть, и станет тебе…

Тут Илюха вздохнул мечтательно и снова совершил переход в прагматическую действительность:

– Да, надо будет постоянно с собой лишние билетики таскать. Так ты говоришь, сами мы сможем туда попасть? Я имею в виду, в праздник? В театр?

– А почему бы и нет? – удивился я. – Почему нам лишать себя праздника? Времени у нас навалом, а с билетами как-нибудь решим.

– Раз ты так говоришь, значит, решим. Это ведь как раз по твоей части. А ты у нас по своей части специалист, – выказал ко мне доверие Илюха.

– Да ладно тебе, – польщенно отмахнул-ся я. – У каждого из нас своя часть имеется.

– Ну так, значит, пойдем, оценим драматическое искусство, – решил Илюха, и мы снова оглянулись на круглые уличные часы. На которых времени еще было предостаточно, хоть карманы им набивай, хоть за пазуху складывай.

Мы еще покрутили головами и обратили внимание на продуктовую палаточку, которая от театра совсем невдалеке находилась.

– Зайдем, – кивнул мне на палаточку Илюха, и мы бодро к ней направились.

Потому что театр – он же храм, пусть и Мельпомены. А в храме надо, чтобы душа твоя оказалась раскрытой нараспашку, чтобы оторвалась она и попархала вперемешку с другими воздушными душами, наполнилась божественной амброзией искусства… А как ей, бедной, оторваться, если она весь день затюканная, зажатая, запеленатая, как младенец, внутри отсиживалась. И от всех стрессов, всех этих рабочих да семейных передряг носика своего аккуратненького, курносенького высунуть наружу не смела.

– Вот и требуется ей подмога, стариканер, – разделил со мной простую мысль Илюха уже внутри палаточки, указывая продавщице на плоскую фляжку коньяка. Плоскую, но крупную.

– А соломинки у вас, случаем, не найдется? – попросил я у продавщицы, потому что из горла в интеллигентном театре было как-то не удобно. Особенно перед артистами.

– А вы чего, коньяк из соломинки будете сосать? – засмеялась веселая продавщица, но все же крикнула куда-то в подсобку: – Мань, а у нас соломинок нет?!

– Что у нас тут, стога, что ли, на заливных лугах? Или мы сами буренки? – тоже пошутила из подсобки Маня, и тут мы уже все вместе засмеялись. Потому что буренками они никак не были, так как были совершено пергидрольно крашенными.

– Вот одна только есть, – достала соломинку из нагрудного кармана продавщица. – Для себя припасла, так, на всякий случай. Но раз вам нужнее… – протянула она ее нам. И мы от всего сердца поблагодарили ее за доброту.

А потом не спеша стали возвращаться к театральному парадному подъезду, пригубливая уже на ходу. А как пригубили, так празднично нам стало, что вообще соответствует общей театральной атмосфере.

Ведь на самом деле театр – праздник, и многие, особенно находящиеся в ожидании женщины, к нему, как к празднику, тщательно готовятся – головы, как они говорят, «приводят в порядок» в смысле разных причесок и прочей косметики.

Или вот туфли с собой на модных шпильках в отдельных пакетиках приносят. Не только чтобы не повредить блестящий паркет повседневными весенними сапогами, а чтобы и выглядеть со стороны, и чувствовать изнутри на одной высоко звучащей ноте.

Я, например, всегда любил наблюдать, как они, стоя, подпрыгивают на одной ножке, пытаясь вдеть другую в узкую, всегда элегантную туфлю. Прям как девочки во дворе в классики играют.

Я вообще давно заметил, что наша обыденная жизнь значительно сексуальнее, чем мы о ней думаем. Просто присматриваться следует повнимательней.

Тут мы снова посмотрели по сторонам, на театралок с их взволнованными, полными надежды взглядами, на уличные часы с часовой стрелкой недалеко от цифры «семь» и вообще на весь остальной сгущающийся окружающий вечер.

Стояла ранняя весна – где-то между концом марта и началом апреля. Снег уже сильно полинял, обернувшись частично бойкими ручейками, и хотя все это волновало тревожными весенними запахами, но все равно пронизывало зябкостью да промозглостью. А раз так, то соломинка снова приникла сначала к моим, потом к Илюхиным губам, и слабо коричневатая жидкость заметно потекла по ее полупрозрачным округлым стенкам.

Хочу сразу оговориться: к пьянству наша театральная подготовка не имела никакого отношения. Ни к пьянству, ни тем более к пьянству запойному. Мы вообще не запойные совсем. Скорее наоборот. Мы просто стремились только к состоянию легкого подпития. Опять же праздничного.

Потому что состояние подпития, особенно перманентного, бесперебойно растянутое на долгие часы и минуты, – оно состояние особенное. Ты и не пьян совсем, но и на мир окружающий смотришь совсем другими, куда как более открытыми глазами. Особенно на мир театральный.

– Понимаешь, – развил Илюха раннюю весеннюю мысль, – тут главное – баланс не нарушить. Хрупкий баланс подпития. Балансы, они по определению – хрупкие, но человеку к ним всегда стремиться следует. Потому что любой баланс – гармония.

Тут ему пришлось приостановить свою речь и отвлечься на еще одно воздушное создание, заглянувшее нам прямо в глаза по поводу «лишнего». Илюха только вздохнул тяжело от безысходности. Потом вернулся к теме:

– Я вообще давно заметил, что некоторые люди, особенно девушки, которые обычно зажаты по жизни… Ты же знаешь, бывают зажатые девушки. Даже не жизнью зажатые, а разным: родительским воспитанием, детским садом, школой, правилами всякими приличными. Да и жизнью, конечно. И не могут они, даже когда выросли давно, разжаться в бытовом, будничном общении. Может, и хотели бы, но не могут. Так они постоянно следят за собой, за движениями своими, словами, за действиями. И плохо им от такой собственной бдительности. Самим плохо.

– Ну, – напомнил я о себе.

– Так вот, их, например, вообще надо в постоянном подпитии поддерживать. Чтобы разжались они. Знаешь, как им всем расслабленность на пользу идет? И как они потом благодарны тебе за нее становятся?

– Так как поддерживать их? – спросил я. – Подливать, что ли, постоянно?

– Да по-разному можно, – уклончиво ответил Илюха, как будто не хотел открывать мне всех своих секретов.

Но он хотел. Если бы я спросил, он бы открыл, не было у него от меня секретов. Просто я не спросил.

Глава 2

Пять с половиной часов до кульминации

Потому как цифры на уличных часах короткой своей стрелкой уперлись в цифру «семь», а тонкой показывали упорно на географический север. А значит, пора было приступать к боевой операции по проникновению в театр.

Хотя, если честно, была она совершенно не боевая и даже не совсем операция – так, плевая привычная рутина. Которая ни мастерства не требовала, ни изобретательности, ни тщательно подготовленного плана, как требовали некоторые другие наши филигранно отработанные операции (Читай, например, «Попытки любви в быту и на природе»). Нет, эта даже напряжения творческого не требовала.

А все потому, что обладаю я одним небольшим, но редким талантом – некоторые деятели культуры и прочие связанные с ними администраторы принимают меня за кого-то из своих. И всюду пропускают. То ли я им кого-то напоминаю, то ли у меня просто внешность такая типажная, но они меня постоянно с кем-то путают. Даже не с кем-то конкретно, а просто с общепринятым образом, может быть, актера, а может, и режиссера – я не выяснял, не знаю.

Просто овал и черты моего лица совпадают с их представлением о неком усредненном образе «деятеля различных культур». И вот начинают они тужиться и напрягаться, и припоминать, и уже близки порой, но все равно не могут до конца… И ругают за это свою короткую память.

Иной скажет: «Во, повезло парню с талантом». А я отвечу: «Тоже мне, талант». Нет чтобы я членам кремлевского аппарата кого-то родного напоминал и они меня пускали бы всюду, куда сами запросто заходят без стука. Или хотя бы ребятам из московской мэрии со всеми их новостройками в центре. Ну, а если не столичным молодцам, то можно и нормальным мужикам из Нефтекамска напоминать. Именно кого-то близкого и родного, кто чувства добрые пробуждает. И у кого тоже хочется пробудить добрые чувства.

Так нет, только над деятелями культуры и над театральными администраторами власть моя простирается. Да и то шаткая, призрачная, нематериальная. Будто я Гарри Поттер какой, только значительно старше. Даже обидно за собственную мелкоту. Подумаешь, билеты в театр или на еще какое культурное представление. Я и бываю там, лишь когда случай представится. Вот как сейчас.

Мы еще раз отглотнули напоследок из соломинки, закрутили горлышко винтовой крышкой и уложили плоскую бутылочку сохранно во внутренний карман приличного Илюхиного пиджака. И ринулись на уже не очень молодых, но еще крепких билетерш. Которые и преградили нам тут же.

– Добрый день, – представился я тетенькам. – А нельзя ли позвать главного администратора, – попросил я, зная по опыту, что чем главнее администратор, тем больше я ему кого-то напоминаю.

В принципе я и этим бабулькам напоминал, и они бы пропустили, нарушив ради знакомого моего образа строгую билетерскую дисциплину, но посадили бы со страху куда-нибудь далеко от действия. А нам надо было близко, в самую его гущу.

– Вам Людмилу Альбертовну? – задала вопрос одна из бойких теть, смотря мне мучительно прямо в глаза. И тужась, тужась, тужась…

– Да, да, именно Людмилу Альбертовну, – согласился я.

– Если она самая главная, – зачем-то встрял Илюха, который обычно без моего указания никогда в подобные разборки не встревал. Тем более в такие незамысловатые. Я же говорю, плевое было дело, я и один, без помощи со стороны, с такими справляюсь запросто.

Я взглянул на Илюху и тут же понял, что он всасывал из соломинки, очевидно, большими всасываниями, чем делал это я. И, похоже, несколько выпал из баланса. Не сильно выпал – со стороны, может, и не видно, но я в Илюхе разбирался, как сапер в мине, и не ошибался в нем ни разу.

– Людмила Альбертовна и есть главная, – заверил я его, потому что только главных администраторов могут звать «Людмила Альбертовна». У младших почему-то совсем другие имена.

А вот и зацокали по театральному настилу высокие каблучки и появилась та самая Людмила Альбертовна, которая ничем не была хуже своего красивого имени с отчеством. Нарядная, ничуть не озабоченная, а наоборот – гостеприимная, с приветливой такой, почти что искренней улыбкой, она, еще на расстоянии, еще на подходе к нам, принялась припоминать мое, как ей казалось, знакомое лицо и фигуру. И, похоже, припомнила, вот только никак не могла восстановить в памяти такое близкое, вертящиеся на языке, но постоянно ускользающее имя.

– А… это вы… – сказала она гостеприимно, вкладывая в «вы» всю свою неловкую забывчивость. – Рада, очень рада. Давно вы нас не баловали своим посещением.

Она действительно была рада мне, похоже, искренне рада. И все-таки за ее улыбкой пряталось замешательство и напряженная мозговая работа: конечно же, она знает этого молодого мужчину. Но вот кто он точно – дирижер ли, живописец, кинематографический деятель или, наоборот, театральный? А может, и скрипач какой? Этого она вспомнить не могла.

– Да вот, все дела да дела. Сами знаете, как плотно у нас иногда бывает, – вздохнул я банально, как всегда вздыхал в таких случаях.

– Понимаю, – согласилась администраторша и еще раз улыбнулась. И теперь не только улыбка у нее получалась приветливой, но и вся она стала именно такой – в смысле, приветливость перешла на все остальные части ее очень хорошо одетого тела.

– А Марк Григорьевич знает, что вы к нам в гости зашли? Вот ведь он будет рад. – И она сделала еще одну мучительную попытку нащупать в памяти мое почти ощутимое, теплое от близости, но все же неловко теряющееся имя.

– Да нет, я не успел его предупредить, – ответил я сущую правду, так как понятия не имел, кто такой этот самый Григорьевич. Уж не главный ли здесь режиссер? А может, директор? Или импресарио, так сказать? – Но мы к нему обязательно позже заглянем, после спектакля. Он у себя будет?

Она попыталась что-то рассказать про Марка Григорьевича, но я, не дожидаясь, продолжил:

– А сейчас позвольте представить вам моего ближайшего товарища, Илью Вадимовича. Который, кстати, является членом ЦК партии.

– Правда? – еще больше обрадовалась сладкая женщина и теперь стала вглядываться в моего кореша, пытаясь вспомнить и его. Но вспомнить Илюху было тяжело. Так как он если и напоминал кого, то только самого себя, когда выпьет немного.

– А какой партии? – все радостнее и радостнее улыбалась Людмила Альбертовна.

«А действительно, какой?» – подумал я, рассматривая Илюху не менее пристально. Уже не партии ли большевиков, в смысле, партии текущей власти? Или меньшевиков, которые сейчас коммунисты? Или кадетов из разных союзов демократических сил? А может, эсеров, может, левых? В наше время много всевозможных эсеров легко на память приходят.

Да, непросто было выбрать, к какому конкретному ЦК вот так с ходу отнести Белобородова. Так как Илюха в своем пристойном костюме с галстуком и белой сорочке, с его вполне солидным, импозантным видом мог оказаться членом ЦК многих из нынешних партий.

– Центристко-демократической, – выбрал я одну.

Именно потому выбрал, что работники культуры глубоко в душе все же центристы и демократы, пусть и несколько разочаровавшиеся. Но в том, что заложено в генах, до конца все равно не разочаруешься.

– Я, кажется, слышала о такой, – снова стала измываться над своей памятью симпатичная администраторша.

– Ну а как же, – поддержал я ее. – Они планируют на следующих выборах непременно преодолеть минимальный барьер и войти в парламент общим списком.

– В чей парламент? – спросил подошедший слишком близко и захвативший последнюю часть разговора Илюха. И мы все засмеялись его шутке. Все, кроме Илюхи.

Тут Людмила Альбертовна протянула лидеру партии руку, Илюха принял ее в свою, и они чувственно, с удовольствием друг другу пожали. И получалось, что вопрос с театром оказался полностью решен.

– Так где бы вы хотели сесть? – сама поинтересовалась гостеприимная хозяйка, не дожидаясь нашей инициативы. – А то спектакль уже вот-вот начнется.

– Нам бы куда-нибудь поближе, – предложил я. – Куда-нибудь на передовую, в самое пекло, чтобы не прятаться за чужими спинами.

Тут мы опять посмеялись, но быстренько так, потому что пора было спешить.

– Марина Семеновна, – обратилась старший администратор к билетерше, именно той, бойкой, которая силилась меня узнать в самом начале. – Как у нас с первым рядом или со вторым?

– Ничего нет, Людмила Альбертовна, – развела та руками.

– У нас театр, как вы знаете, небольшой, но очень популярный, – извинилась за отсутствие мест обаятельно одетая и приятно пахнущая женщина. – Но вы не волнуйтесь, мы для вас что-нибудь придумаем.

Хотя мы и не волновались совсем.

– Может быть, им стульчики поставить в проходе? А, Марина Семеновна? – предложила старший администратор младшему.

– А Марк Григорьевич не будет возражать? – засомневалась бдительная билетерша. – Он вообще-то не любит, когда мы в проход стулья ставим.

– А вы быстренько, – уговорила ее Людмила Альбертовна и посмотрела ласково на нас обоих одновременно. И так же одновременно заглянула нам обоим в глаза. А потом и улыбкой одарила, такой немного журящей, но заботливой, материнской улыбкой. Хотя в матери ни мне, ни тем более Илюхе она совсем пока не годилась. Немного в старшие сестры, может быть, и годилась, но никак не в матери.

– К тому же эти молодые люди, Марина Семеновна, имеют к театру самое непосредственное отношение. – Тут она снова вгляделась в меня мучительно, напрягаясь своей памятью. – Правда ведь?

– Самое непосредственное, – обогнал меня с ответом совсем освоившийся Илюха. – И к театру, и особенно к филармонии.

Я закивал головой, соглашаясь. Это была сущая правда, мы действительно имели самое непосредственное отношение к филармонии. Особенно к ее большому хору. Или нет, наверное, к Большому залу. Потому что хор, насколько мне запомнилось, был не очень большой. А может, и большой, просто наши отношения связывали нас с его маленькой частью. Зато с весьма певучей.

– Так что, – подвел итог дискуссии Илюха, – Марина Семеновна, будьте так любезны, установите нам пару стульчиков несколько впереди первого ряда. Прямо, пожалуйста, напротив сцены, – уточнил он на всякий случай.

– Но, Людмила Альбертовна, – попыталась затеять спор неглавный администратор с администратором главным. – Спектакль уже практически начался. Марк Григорьевич будет крайне недоволен.

– Поставьте, поставьте, тихонечко только, – приняла решение главная, о котором она впоследствии наверняка не раз пожалела. – Поставьте в проходе, поближе к сцене. Только постарайтесь незаметно.

И она снова заглянула нам прямо в глаза, нам обоим, одновременно. И оказалось, что мне необычно приятно ощущать ее внутри своих глаз. Какая, в конце концов, разница, каким путем проникает в тебя человек? Или ты в него.

И вот мы остались втроем: я, Илюха и Людмила Альбертовна. Я начал было подыскивать общую тему для разговора: может быть, театральную или, наоборот, политическую, а может, иную – музыкальную, филармоническую. Но подыскать я так и не успел. Потому что Белобородов приблизился и нежно взял приятную женщину под локоток.

Она совсем не возражала – да и почему надо возражать? Подумаешь, под локоток, к тому же в самом центре покрытого плотными коврами фойе. А где ковров не было – там просто блестела свежая паркетная доска.

– Людмила… – прозвучал мой кореш доверительным голосом. И тут же осекся: – Можно, я вас буду Людмилой называть?

– Да, да, конечно, – не задержалась с ответом его собеседница и снова заглянула в глаза, но теперь уже только в его. А жаль, потому что я уже начал скучать по ее взгляду.

– Людочка, – незаметно перешел еще один барьер Илюха. – У меня к вам одна убедительная просьба. Вы были так любезны, не откажите еще в одном одолжении.

И он стал уводить Людмилу от меня – туда, в сторону, где меня не было. Где вообще никого не было. Она уже вся была поглощена его неспешной поступью и не менее неспешным говором, и повернула к нему свое образцово подкрашенное лицо, и смотрела на него своими образцово любезными глазами. А он смотрел на нее, тоже любезными глазами, и излучали они оба… Не знаю, что именно, но точно что-то излучали. И я бы подумал, что между ними сейчас завяжется… Любой бы так подумал.

Но не могло между ними завязаться. Потому что Людочка по всему была чисто профессиональной женщиной-аминистратором – и по взгляду, и по улыбке, и по косметике, и даже по отведенному чуть-чуть в сторону локотку. Да и то, мало, что ли, молодых, в хорошем сбалансированном подпитии мужчин, которые что-то напоминают и навеивают, и ассоциации всякие из глубины памяти вызывают? Мало ли с кем приходится пройтись под локоток в фойе, даже если он и член ЦК партии? Мало, что ли, партий в стране? А мужчин из их ЦК вообще не перечесть. Со всеми, даже если очень захочешь, не завяжешь. Выбирать приходится.

– Да, да, – тем не менее жизнерадостно отвечала она. – Не обещаю, но все, что в моих силах, я постараюсь.

И тут они развернулись и снова пошли по фойе, но теперь уже в мою сторону.

– Понимаете, трубочка… – Илюхино лицо изобразило мучительную неловкость. – Нам трубочки одной не хватило. Нам нужно две, а у нас с собой всего одна припасена. Может быть, у вас в буфете найдется или еще где…

– Трубочка? Какая трубочка? – поинтересовалась Людмила.

Илюша аж удивился – неужели на самом деле не понимает?

– Ну как же, она еще соломинкой называется. Знаете, ее в кофейных зачем-то в бокал с латте вставляют. Хотя и непонятно зачем, в бокалах же горлышко широкое обычно. Там и соломинка ни к чему. А вот нам очень к чему…

Тут я вгляделся в Илюху, как прежде Людмила вглядывалась в меня, и снова понял, что он несколько вышел из баланса подпития. В сторону превышения баланса. Не сильно вышел, для постороннего глаза даже не заметно, но некоторые инстинкты все же притупил. Среди которых не последним был инстинкт самосохранения.

– Ах, соломинка… – все так же любезно улыбнулась Людмила Альбертовна.

Но что-то все же проскользнуло в ее взгляде – тень какая-то, сомнение, что ли. Думаю, именно тогда она в первый раз догадалась, что, может быть, зря она распорядилась стульчики для нас в проходе поставить. Впрочем, на попятную было поздно.

– Ах, нет, – извинительно, но вдруг с заметным холодком безразличия в голосе отказалась она. – Ничем не могу помочь.

И хотя она еще от Илюхи не отстранялась, очевидно было, что скоро начнет.

Впрочем, отказы не смущали моего друга Илюху Белобородова. Он давно привык к ним, к отказам, у него на них иммунитет выработался. Они ему даже в кайф были, вот, например, как застоявшейся лавине периодически требуется обвал, так и ему порой необходимы были отказы. Они подзаряжали его, в смысле энергетически. Ведь всех нас разных разное подзаряжает.

Вот и теперь Илюха далеко не сдался, а только, наоборот, усилил нажим.

– Да, я понимаю, – сказал он с пониманием, – сложно. Но, видите ли, Людочка, нам на самом деле весьма необходимо. Вы же сами видите, что нас двое, а вот трубочка всего лишь одна. А как двум взрослым, самостоятельным мужчинам обходиться всего с одной трубочкой? Негоже двоим с одной. Неудобно как-то перед людьми…

Илюха бы еще долго продолжал, но тут я решил, что пора его уводить от прямо на глазах становившейся формальной администратора. Потому как сам Илюха из-за нарушения баланса не слишком просекал быстро меняющуюся ситуацию.

– Илья Вадимыч, – окликнул я его официальным тоном, – а давайте, мы Людмилу Альбертовну ко мне в филармонию пригласим. Людмила, в любой вечер просим милостиво, мы вам всегда рады будем. И всегда для вас лучшие места найдем. С максимальной акустикой. Потому что у нас, в филармониях, акустика превыше всего.

– Ах… ну да… конечно же, филармония, классическая музыка. Конечно же… – откликнулась приглашенная женщина на подсказку и снова напряженно вгляделась в мое лицо. А потом, пытаясь, видимо, совместить мой образ с теми туманными, поднимающимися из памяти, она промолвила задумчиво, как будто себе:

– А все-таки вы очень изменились, – и туман в ее глазах густо затянул все зрачковое пространство. – На удивление сильно изменились, почти неузнаваемо.

– Да, – закивал я. – Что поделаешь, время немилосердно. Хотя оно и лечит иногда. Как, например, у Дебюсси в седьмой кантате…

– Он вообще большой мастак по Дебюсси, – перебил меня зачем-то Илюха. – Он его просто наизусть всего помнит. А когда репетирует с оркестром, так его просто всего распирает. От радости, от вдохновения, но и от мук. В том числе и творческих. А муки, они, знаете ли, облагораживают. Так что вы приходите в филармонию, я там часто со всем нашим ЦК, центрально-демократическим, отдыхаю. Особенно душой. Филармоническая музыка, она ведь не хуже консерваторской, а в некоторых случаях…

Но тут я срочно отделил Илюху от засомневавшейся Людмилы Альбертовны и стал уводить от греха подальше. Туда, в торжественный сумрак зала, в волшебный мир драматического представления. А еще – к двум пустующим стульям, установленным в проходе, прям напротив залившейся в софитах сцены.

Мы скорой почти перебежкой, будто под картечным обстрелом, пригнувшись, чтобы не зацепило, преодолели проход от конца к началу. И вот они уже, вожделенные стульчики с мягкой упругой обивкой и податливыми спинками. Вот мы уже и поместились на них, и расслабили напряженные икры ног, и оглянулись – никого мы и не потревожили: зал как сидел замеревший на одном дыхании, так и замирал по-прежнему. Например, артисты на сцене… Впрочем, что мы знаем об артистах, особенно когда они на сцене?

Глава 3

Пять часов пятнадцать минут до кульминации

Театр! Помните из старого черно-белого фильма женщину с сильным грудным придыханием, как она говорила сексуально: «Любите ли вы театр? Нет, любите ли вы театр, как люблю его я?» Не помните. Ну, и Бог с ним.

Так вот, я его тоже люблю, театр. Может быть, и без сексуального придыхания, но все равно люблю. Мне, собственно, все равно, чего там дают, в смысле, какая пьеса, каких времен, народов и тем. Мне даже все равно, кто кого играет, – главное, чтобы играли. Главное, сам процесс лицедействия, когда взрослые, как правило, люди представляют что-то очевидно вымышленное, да еще непосредственно перед тобой. Фантастическое, почти волшебное ощущение.

Тут важно место правильное выбрать в зале. На стульчиках в проходе, конечно, не обязательно, но вот важно, чтобы именно прямо перед сценой. Желательно в первом ряду. Чтобы прямо перед тобой все это разворачивалось, и прямо для тебя.

Потому что когда близко, когда взгляду ничего не препятствует, то не только видишь то, что издали не разглядеть, – морщинку у глаза, капельку пота, выступившую на виске, утомленный, может быть, взгляд… Но и слышишь, что не услышать на расстоянии: сбившееся дыхание, неожиданную интонацию, неучтенный всплеск голоса.

Но и это – не главное. Главное, что, когда ты в первом ряду, они, актеры, только для тебя одного играют. Во-первых, потому что ты сам забываешь, что позади еще зрительный зал находится – со зрителями, с рядами пронумерованных кресел, с пожарными, тускло подсвеченными выходами и занавешенными портьерами входами. Кажется, что ты только один и те, что на сцене, они только для тебя и предназначены, и начинаешь ты соучаствовать, то есть просто-напросто играть вместе с ними их роли.

И они, актеры, они тоже твое участие мгновенно понимают и принимают тебя, и раскрываются перед тобой, завлекая. А некоторые действительно заостряются на тебе и на самом деле только для тебя выкладываться начинают. И тогда ловишь ты на себе их оголенные взгляды, и пересекаешься с ними своими, и заряжаешь их энергией, как и они, в свою очередь, заряжают своей тебя. И равноценный обмен получается.

Вот и мы с Илюхой сразу въехали в сюжет, хоть и не важно нам было, чем он начался, и, в общем-то, безразлично казалось, чем закончится. Для нас главными были обостренные лица на сцене, пластичные тела, их плавные, округлые или, наоборот, резаные движения, пылкость, страсть… Ну, и все остальное в этом же роде.

Они, кстати, как было указано в программках, «Идиота» Достоевского показывали. Но про «Идиота» можно было только по программке догадаться, так сильно у них все там переиначить получилось. Не зря ведь Людмила Альбертовна нас известила, что очень модный и популярный у них театр оказался.

– Старикашка, – шепотом одернул меня Илюха, – у тебя концентрация не растворяется?

– Чего? – не сразу понял я, так как был сильно увлечен.

– Ну, баланс не нарушается?

Я согласился и нагнулся, и вытянул дугой шею по направлению к сидящему на соседнем стульчике соседу, и в темноте на ощупь поймал губами пластиковую гибкость соломинки, вылезающую из нагрудного кармана Илюхиного пиджака. И втянул из нее в себя. Потом сглотнул набравшееся за щеками, переварил тут же и снова сглотнул.

Мне и прежде было хорошо, но тут стало значительно лучше. Я хотел было вдохнуть в себя еще больше жидкости, но кто-то цепко отдернул меня от цветущего за пазухой оазиса. Цепко, настойчиво, хотя и не грубо.

– Ты чего! – раздалось шепотом поблизости. – Нам еще на второе отделение надо сохранить.

Я-то думал, что он беспечен и не запаслив, корефан мой, Илюха, а на поверку он оказался благоразумен и предусмотрителен. Ну да ладно, не будем судить его строго.

В общем, вот так, не выпуская из себя праздничного театрального настроения, мы стали приглядываться все-таки к представлению повнимательнее. И оказалось, что оно веселое. В смысле, совсем не трагедию нам сегодня давали. И даже не драму. Хотя в программке печатным буквами было выведено: «ИДИОТ».

Уж не знаю точно, как по жанрам у них это все называется, но артисты на сцене выглядели вполне жизнерадостными, говорили бодрыми голосами, да и текст был прикольный. Зал где-то позади нас, в отдалении, покрывался временами смешками, а то и гоготом, хотя мы с Илюхой, забыв про него вчистую, воспринимали его как дополнительное звуковое оформление.

А тут еще на сцену выплеснулась группа театральной поддержки. В смысле, такие три мальчика и три девочки, которые не говорили ничего, и ролей у них, видимо, никаких не было. А только для усиления основной актерской капеллы они танцевали и пели иногда. Иными словами, вот такой еще один оригинальный режиссерский выкрутас. Потому, наверное, Людмила Альбертовна и утверждала, что театр у них небольшой, но отчаянно модный – полный новаций.

И нам они с Илюхой, все эти новации, очень даже пришлись. Я имею в виду эту самую группу поддержки, особенно, естественно, женскую ее половину. Ребята тоже были, конечно, симпатичные и тоже танцевали ничего. Но лично у нас они никаких особенных чувств не вызывали. Может, у кого-то в зале и вызывали, но не у нас.

А вот девичья часть поддержки много чего вызывала, и наверняка не только у нас с Илюхой, а у всей мужской части зрительного зала. Просто сидели мы ближе других. А уж для завершения картины скажу, что они еще, искусительницы театральные, свои одеяния то и дело меняли – то в туниках таких полупрозрачных, то в платьях вроде бы восемнадцатого века, то совсем в чем-то непонятном. Но в очень открытом.

А мы-то, мы совсем рядом, нам не то что пупырышки похолодевшей кожи на их танцующих животиках видны, к нам и запахи их воздушные, головокружительные легко доносятся. И надо признаться: ну, не может такое не оказывать воздействия на нормального, здорового театрала! Особенно на Илюху. Да и на меня тоже. Тем более когда мы оба все же периодически прикладываемся к тростиночке. Или к соломинке – какая разница, как назвать.

А тут к тому же натурально происходит пересечение взглядов, о которых я уже выше рассуждал. И получается, что не только мы, но и они глазеют на нас со сцены просто до неприличия пристально. Да и понятно почему – не похожие мы на обычных театралов особи. Сильно отличные мы.

Ну, во-первых, стульчики в проход сами себе просто так не притопают. Во-вторых, следим мы уж слишком внимательно за действием. Даже не столько за действием, как за ними самими следим до предела пронзительно. Да и с непривычно близкого расстояния, да и глаза у нас блестящие непомерно, да и зрачки немного расширены. Хотя не уверен, что могли они наши зрачки разглядеть.

Но самое примечательное – это позы наши слишком вальяжные. У Илюхи, например, когда он голову сильно скорбно на грудь роняет, да еще краем пиджака таинственно прикрывает от посторонних свой тонкий профиль. Или фас. Просто гремучая смесь Зорро с графом Монте-кристо.

Не говоря уж о моей позе: я, напомню, просто перегибался напополам и шарил головой у соседа за пазухой. Ну, то есть это я знал, что за пазухой, но вот что нафантазировали там на сцене они?.. Готов поспорить, что не понимали они, где именно я пытаюсь нащупать головой у соседа. Потому как думаю, что тростиночки нашей единственной им в темноте, так же как и наших зрачков, было не разглядеть.

И как бы они ни были искренне увлечены своим собственным участием в представлении, но и перед ними тоже загадочное действие происходило. Тоже ведь театральное почти что. И не могло не заинтересовать оно их. А все потому, что поленилась Людмила Альбертовна, напомню, главный администратор, еще одной трубочкой нас обеспечить.

– Стариканер, – где-то в середине действия шептанул мне Илюха. – Глянь на ту, которая крайняя справа, которая вот сейчас ножкой топнула. Как она тебе?

Я пригляделся к намеченному с крайнего права. Вся группа театральной поддержки в этот момент перестала топать и запела лирическими голосами какую-то, по-видимому, самим же режиссером недавно сочиненную песенку. Ни фига себе, «Идиот»!

Ну что, без сомнения крайняя справа вполне заслуживала, хотя и не больше, чем средняя. И уж точно меньше, чем крайняя слева. Впрочем, тоже вполне заслуживала.

– Заслуживает, – согласился я.

– Слушай, – задумчиво, даже мечтательно проговорил Илюха, – я бы ее выписал.

– Чего, чего? – не понял я, потому что на самом деле не понял. – Чего бы ты сделал? Кого?

– Ну вот ее, крайнюю. Точно бы снял.

В принципе нельзя сказать, что мысль была недостойная. Хорошая была мысль. Не так чтобы очень уж свежая, не у Илюхи наверняка первого возникшая, – снимать артисток вообще входит в российскую театральную традицию еще со времен системы Станиславского. Да и до нее.

И поэтому я его поддержал:

– А я ту, которая слева.

– Ага, – сказал Илюха, – правильный выбор. – Хотя я бы на твоем месте на средней бы остановился.

– Да нет, – возразил я взвешенно, – у левой волосы длинные. Я вообще на красивые, длинные волосы западаю.

– А, – согласился он, – ну да.

И сбился в паузу, но в какую-то напряженную паузу, только лишь губы пытались сосредоточенно шевелиться. Как будто подсчитывали что-то.

– Чего-то я не понял, – под конец не согласился Илюха. – С какими длинными волосами? Откуда у нее длинные волосы, у крайней слева, когда она, похоже, подстриглась сегодня утром. Под мальчика. Под очень коротковолосого мальчика. Ей, конечно, может, и идет, вон шейку выразительно выделяет, но не настолько, чтобы говорить о ней как о длинноволосой.

Теперь я стал подсчитывать. Где право, где лево, я знал давно, с детства. Еще в первом классе я отпустил на правом мизинце не очень, но все же выделяющийся ноготь. И когда откуда-нибудь раздавалась команда, скажем, «направо», я ощупывал на своих руках мизинцы и поворачивался именно туда, где было колко. Так оно мне и втемяшилось с детства в голову, такой, надо заметить, приобретенный рефлекс.

– Знаешь что, стариканер, – подумав, прошептал я в ответ. – Как-то мы по-разному с тобой на жизнь смотрим. Не совпадает у нас видение жизни. Не во всем, конечно, но во многом. Например, в понимании географических полюсов – северного и южного, да еще востока и запада. На тебя, наверное, Курская магнитная аномалия сильные наводки оказывает. Ну а на бытовом уровне этот твой магнитный сбой приводит к путанице между правым и левым. Короче, та, что справа, выбранная тобой, – совершенно отчетливо стрижена. А моя, левая, уверяю тебя, уже не первый год волосы успешно отращивает. Ты приглядись!

Но Илюха не стал приглядываться к сцене, он, наоборот, стал приглядываться ко мне. Долго, внимательно, пристально.

– Какая такая Амалия? – наконец поинтересовался он любознательным шепотком. И тут же, не переводя дыхания, просто ткнул уверенным своим пальцем в направлении длинноволосой певуньи.

– Вот, видишь, видишь, – помахивал Илюха своим указательным. – Она справа. Посмотри, убедись – справа.

Я посмотрел, убедился. Действительно, она была слева.

– Старикашка, – успокоил я его, – ты не переживай. Ты сейчас во всем разберешься, я тебе помогу. Ты присмотрись к своему собственному пальцу. Он на какой у тебя руке установлен? Видишь, на левой. И показывает налево. А значит, девушка, на которую ты указываешь, с длинными волосами, она для нас слева стоит.

Вытянутый палец на левой руке беспомощно вслед за рукой опустился вниз.

– Ты в зеркало на себя когда-нибудь смотрел? – задал ненужный вопрос Илюха.

– Ну… – предположил я.

– Что, ну? Ты замечал, что право и лево местами меняются, когда они напротив друг друга установлены?

Конечно, я все это давно замечал, и не один раз. И вообще не хотел я спора, я хотел к трубочке разок приложиться и вернуться к внимательному просмотру спектакля.

– Белобородый, – сказал я миролюбиво, – у тебя загвоздка с осями координат. Или, чтобы понятнее было, – с точками отсчета. Неправильно ты точки отсчитываешь. Тебе от себя отсчитывать надо, а ты, похоже, всегда от зеркала считаешь. И потому путаешь ты и себя, и меня. Ну нас-то ладно, ты девушек неправильно спутал, – заключил я и, изогнувшись очередной гибкой дугой, полез к Илюхе за пазуху. Как всегда, губами полез.

А когда выбрался оттуда, добавил:

– Ну и что нам теперь с перепутанной девушкой делать? Раз она одновременно оказалась для тебя правой, а для меня левой?

– Придется тебе уступить, – нашел выход Илюха. – Если до тебя доходит с таким трудом.

Но его выход мне не подошел.

– Ан нет, – не согласился я. – Не может один и тот же человек постоянно приоритет получать. В смысле, и бутылку за пазухой, и девушку, замечу, все же крайне левую. Ты давай выбирай – или мне бутылку передай, или спорную девушку. Заметь, право добровольного выбора я предоставляю тебе.

Тут Илюха задумался, потом засунул свой нос вместе с пристыкованными к нему глазами снова за лацкан пиджака и долго там ими всеми шарил. Видимо, выясняя, много ли осталось в стеклянной емкости. И по тому, что он выбрал все же емкость, я понял, что оставалось еще достаточно.

– Ты, Розик, напористый все же очень, – сказал он, переводя взгляд на сцену, где группа театральной поддержки снова пыталась разнообразить драматическое представление бодрыми танцевальными экзерсисами. – Ладно, уступаю тебе длинноволосую девушку. Я на среднюю переметнусь. Расположение средней у тебя сомнений, надеюсь, не вызывает?

– Да нет, – ответил я разумно. – Средняя, она везде средняя, с какой стороны на нее ни посмотреть.

– Ну и ладушки, – согласился Илюха, и мы уставились на сцену, дожидаясь антракта, когда можно будет за кулисы.

Потому что не совсем было понятно, как их, этих двух гибких и лиричных девушек, снять прямо со сцены. Нет, сложная это задача, проще антракта терпеливо дождаться. Но он все не наступал и не наступал.

А тут еще кто-то похлопал меня по плечу с тыльной его стороны. В общем-то, осторожно, даже, можно сказать, нежно, но вместе с тем настойчиво. Я обернулся.

Сзади, оказывается, были люди. Их был полный зал. Я не видел отдельных лиц, только блеск взволнованных глаз отовсюду. Просто много, несчетно много устремленных лучей, плавно огибающих мои плечи и растворяющихся в сценическом свете софитов.

Тоже ведь интересное зрелище – замеревший театральный зал, если, обернувшись, наблюдать за ним со стула, установленного несколько впереди первого ряда. Я и не знал, что он такой – застывший, но живой.

Но тут мое плечо снова тронули, и я отвлекся от зала. На первом ряду, немного сбоку, совсем близко от меня, сидели зрители, одна из них, крайняя, и теребила мою прикрытую одеждами плоть. Я вопрошающе округлил глаза, мол, я весь во внимании, мол, чем могу?

– Молодые люди, – пригнувшись ко мне совсем близко, чтобы шептать было удобнее, проговорила зрительница. – Вы мешаете смотреть.

– Правда? – удивился я.

– Да, – констатировала она.

От нее, кстати, очень приятно пахло, чем-то свежецветочным. Духами, наверное, – догадался я.

– Вы постоянно разговариваете. И мешаете.

– Мы больше не будем, – с ходу обманул ее я.

И все, и конфликт был исчерпан. Я, во всяком случае, на это надеялся. Ведь в конфликте главное что? Главное – не давать повода для его развития, а тут же полностью исчерпать. Я вообще человек не скандальный и потому не только не ввязываюсь, но и вообще способность природная у меня – нейтрализовывать скандалы на корню.

Но зрительница сзади, та, которая на первом ряду оказалась, она, видимо, мое благодушие за слабость характера приняла. Мол, раз так быстро пошел на попятную – значит, не стоек. И тут же стала развивать свой первоначальный, как ей казалось, успех.

– И не крутитесь вы постоянно. Постоянно вы к своему соседу наклоняетесь очень низко. И плохо из-за вас видно, когда голова у вас, как шальная, ходуном ходит.

Что мне было делать? Я, конечно, мог снова обмануть женщину, еще раз пообещав, что не буду наклоняться к соседу. Но я вообще-то не люблю обманывать, тем более несколько раз подряд. А не наклоняться я тоже не мог. Ведь спектакль находился в самом разгаре, и не мог я свой собственный баланс добровольно нарушать.

– Да вы знаете, – сказал я тоже, как и она, шепотом, – не могу я не наклоняться. Муся очень волнуется, и надо мне успокаивать ее иногда.

Настала пауза. Между мной и женщиной настала. На сцене же никакой паузы не было, там все продолжалось, как прежде. И монологи главных героев, и сопутствующие им песенки и танцы группы театральной поддержки, которая, кстати, уже на одну свою треть была разобрана мной и Илюхой. Впрочем, она об этом пока не знала.

– Понимаете, – продолжил я доверительно, наклоняясь для шепота к самому женскому уху. Из которого она действительно пахла совершенно головокружительно. – У него там, – я кивнул на своего соседа Илюху, – за пазухой котенок маленький. В основном спит, но когда просыпается – нервничать начинает. Вот я его и глажу, и шепчу на ушко всякие разные добрые слова.

Я вдруг сбился, очень уж мне захотелось добавить: «Вот, как вам сейчас». Ну, а раз хотелось, то и добавил:

– Вот, как вам сейчас.

– А что же ваш товарищ сам не может его гладить и успокаивать? – вдруг задала вопрос чудесно пахнущая женщина.

Но не только пахнущая. У нее еще обнаружилось сильно горячее дыхание, и оно, это дыхание, било теперь в ушную раковину уже мне, и ввинчивалось в меня по слуховым каналам прямо в мозг, и шевелило там что-то, согревая.

– Да она, Муся, котеночек в смысле, меня по руке чувствует. У меня рука успокаивающая очень, особенно левая, особенно середина ладони. Я вообще, как коснусь ею кого, так всю ненужную заботу и снимаю.

Зрительница вдруг резко отстранилась, недалеко, только лишь чтобы заглянуть мне в глаза и в лицо, конечно, тоже. Ну, а мне в ее. Что сказать – хорошая была зрительница, пахла приятно и шепот горячительный… А что, в конце концов, еще надо человеку от женщины, сидящей рядом в театральном зале?

– А зачем вы его в театр принесли, котеночка-то? – задала она, наконец, неожиданный вопрос. И он быстро загнал меня в тупик.

Я-то думал, скажу: «котеночек за пазухой», и довольно, и дело с концом. Кому какая разница, отчего да почему? А тут тебе, нате: «зачем котенок в театре?» Да кто ж его знает – зачем. Вот и оказался я, загнанный, в тупике.

Но одно дело я, другое – мой обостренный театральным представлением, да еще и коньяком, ум.

Знаете, со всеми бывает порой, когда ты или усталый, или, допустим, не уверенный до конца и ум теряет резвость и стройность. И порой сам не понимаешь: ну что с таким умом делать, как им отвечать делово, веско и еще чтоб проникновенно? И напрягаешься ты, и выдавливаешь из себя жалкие поползновения, и сам понимаешь, что не то, не то…

А бывает как раз наоборот. Бывает, когда ум свободен и изобретателен и не нужен ему твой контроль, да и ты сам ему не нужен. Потому что он сам по себе, а ты сам. И творит тогда он, твой ум, и правит, а ты отойди в сторонку, не вмешивайся – он и без тебя в твои уста слова вложит.

– Так как же его, маленького, одного дома оставишь. Жалко ведь, изведется весь от одиночества, – обратился я к женщине за сочувствием.

И не только словами обратился, но и голосом, и дыханием тоже, расположенным ну прямо впритык к ее благоухающему ушку.

Вообще хочу еще раз повторить – жизнь существенно сексуальнее, чем мы о ней думаем. Да, да, наша повседневная, казалось бы, обыденная жизнь. И тем, кто научился чувствовать ее возбуждающее напряжение не только по угнетающе примитивным порнографическим сценам из домашнего видика, а по едва различимым, но постоянным, везде и всюду присутствующим намекам – которые в движениях, во взглядах, в походках, в случайных касаниях, ну и в запахах, конечно, тоже… Для тех счастливцев она – жизнь – значительно разноцветнее и лучистее.

Не знаю точно, что подействовало на мою надушенную собеседницу, но что-то подействовало. Может быть, мой искренний голос, может быть, им произносимые слова, а возможно, наоборот – котенок за пазухой у Илюхи. Но она сразу заметно потеплела.

– Бедненький, ему ведь там тесно, – сказала она, возможно, о котенке. А может быть, о ком-нибудь еще.

Вообще не понятно было, почему она к предполагаемой Мусе – котеночку-девочке – обращалась в мужском роде. Может, для эмоциональных женщин, часто посещающих театр, жалость и сопереживание – они в основном в мужском роде выражаются.

– Да, – ответил я жалостью на жалость, – за пазухой тесно и темно.

– Он голодный, наверное, к тому же, – не только сочувственно, но даже как-то мечтательно предположила зрительница.

Напомню, что мы по-прежнему составляли своими головами замкнутую цепь – губы-ухо-губы-ухо – и в основном все сказанное нами по данной цепи распространялись. И, надеюсь, особенно не тревожило никого. Может быть, только артистов на сцене, потому как я уже давно затылком повернутый к ним сидел. Но артист, он на то и артист, чтобы в роль входить, а войдя, абстрагироваться от действительности без остатка. И не замечать ее.

– Да нет, – продолжил я приятный диалог, хотя цветочный, надушенный запах несколько притупился от частого моего вдыхания. – Муся не голодная. Мы там ей специальную бутылочку установили с молочком. Ну, к подкладке пиджака прикрепили. И она из нее, из бутылочки, пьет, когда просыпается.

– Как же он из бутылочки пить может? Котеночек ведь, они же лакают.

Надо же, подумал я. Мало того, что у нее сердце чуткое и жалостливое, так еще и ум – бойкий и пытливый. Небось экономическое образование получила, а театр – это так, для удовольствия. Иначе как она сообразила про «лакать»? Вот так, с ходу, на лету.

– Да мы в бутылочке такую трубочку установили, – тоже на лету, хотя и не вполне правдоподобно, предположил я, – соломинка называется. Она из нее молочко и потягивает.

– Как же? – все же не поверила мне сразу женщина. – Для этого надо губы… – она, по-видимому, искала слово, но не нашла, – …вот так сделать.

И хотя я не видел, но легко догадался, как именно она сделала свои губы.

– Да, – согласился я, – надо. Но мы долго тренировали Мусю. Они, кошки, знаете, такие сообразительные, особенно когда дело о еде долго заходит. Вот и Мусе пришлось приспособиться, наконец.

Женщина снова отстранилась и снова заглянула мне в глаза. Что она хотела там найти – насмешку, веселье, шутку? Но их там не оказалось. Ничего, кроме внимательного, долгого, искреннего взгляда в ответ.

– Да вы шутите? – предположила она недоверчиво.

И тут мне в голову пришла приятная мысль. У каждого ведь так бывает, что приятные мысли в голову приходят. Вот и у меня произошло.

– А вы сами посмотрите, – предложил я. – Вот и убедитесь.

– А можно? – не поверила она возможности.

– А то нет, – ободрил я ее. – Давайте мы с вами местами поменяемся, вы и убедитесь. Вы даже сможете погладить ее, Мусю, но только осторожно, ласково, чтобы не разбудить. Она спит, по-моему, сейчас.

Ведь почему мысль мне приятной показалась? Потому что старик Белобородов на последние пять минут крепко отвлекся и от меня, и тем более от окружающего зала, про который он вообще вспоминать забыл. Прочно его, видимо, прихватил сюжет классической пьесы, а может, и девушки из группы театральной поддержки – не будем гадать. Но так или иначе взгляд Илюхи был устремлен только вперед – он даже не заметил, что я уже как несколько минут к животику его выпуклому, с торчащей из него трубочкой, не припадаю.

Так что, подумал я, он и не заметит подмены на соседском кресле. Ну, а что дальше произойдет, когда подмена совершится, – этого я не знал. Но не против бы был посмотреть.

– А удобно ли? – засомневалась было соседка из первого ряда.

Но я даже не ответил, а только развел руками и закивал. Мол, о чем речь, конечно, все в порядке вещей.

В принципе вся предстоящая операция не выглядела совершенно безопасной. В Илюхе я, в общем-то, не сомневался – и не к таким удивлениям парень приспособлен был жизнью. А вот что от женщины благоухающей ожидать, я, конечно, не знал – мало ли как непроизвольно она могла себя повести, столкнувшись с реальностью. К тому же театр, спектакль, даже не первый ряд, а еще ближе.

И тем не менее прыгают же люди с парашютом. И на медведя, сам читал, нападают без огнестрельного. То есть риск – он как раз и будоражит. А тот факт, что предстоящую развязку предвидеть было невозможно, ее полная непредсказуемость, как раз и добавлял остроты. Точно смотришь в первый раз пьесу и не предполагаешь, что там дальше драматург напридумал, а режиссер воплотил. Ну, прям как «Идиота» в модном театре.

– Давайте тихонечко местами меняться, – переходя от слов к делу, предложил я застенчивой женщине, и она согласилась.

Хотя и жалко было мне вот так терять ее по собственной воле – не вдыхать более ее аромата и не тереться щекой о кончики ее ухоженной прически. Но надо было выступать в рамках жанра, и я выступил. И мы тихонько поменялись местами, низенько-низенько приседая почти что до самого пола. Так что даже со сцены это мелкое зрительское колыхание различить было почти невозможно. Вот и Илюха ничего не различил и не почувствовал.

Так я оказался на первом ряду, откуда все было видно так же хорошо, как и со стула, и даже лучше. Потому что, помимо сцены с привычными уже давно актерами, передо мной возникли еще две головы. Одна – ничего не подозревающего и увлеченного искусством Илюхи, другая – женщины, ожидающей погладить котеночка и убедиться, что он умеет пить молочко из трубочки. Но котеночка не было, и пользоваться трубочкой он не умел. Хотя сама трубочка являлась полнейшей реальностью.

Я видел, как женщина на стуле сначала напряженно смотрела вперед, на сцену. Видимо, она все же чувствовала неловкость, и тот факт, что Илюха не замечал ее присутствия, по-видимому, ее беспокоил – ну, не знала она, как прервать его театральную сосредоточенность.

Так продолжалось минуты две, и в конце концов она решилась и, осторожненько тронув своего нового соседа за рукав, обратила на себя его внимание. Он повернул голову, посмотрел, снова посмотрел и задумался. Глубоко, крепко. Так они и оценивали друг друга взглядами. А потом женщина, это я сам видел, все же зашевелила в темноте губами. И после этого шевеления Илюха задумался снова.

Потому что если верить его рассказу, то расслышал он приблизительно следующее:

– Простите, – вежливо попросила женщина, и все лицо ее сдвинулось в смущенной, чуть извиняющейся, но очень приятной, такой по-человечески доброй улыбке. – Можно вашего котеночка погладить?

И сама женщина, и ее благоухание, и быстрый взволнованный шепот, и особенно упоминание про котенка, которого ей так необходимо было погладить, – все это и ввело Илюху в состояние глубокой задумчивости.

«Понимаешь, старикан, – говорил он мне несколькими часами позже, – либо, думаю, перевалил я через баланс незаметно как-то, но сильно. Либо передо мной часть театрализованного представления, режиссерская такая находка. Типа, включение зрителей непосредственно в действие спектакля. Ведь модерновый „Идиот“ перед нами, и от ихней идиотской модерновости еще и не такого дождешься.

Но даже если и попался я на режиссерский крючок, то все равно многого не понимаю. Например, думаю, ведь еще совсем недавно на этом стуле ты подразумевался. Почему же там внезапно обнаруживается совершенно чужая для меня женщина? Которая к тому же просит искренним голосом котеночка погладить. И дергает при этом за рукав.

Тут я, конечно, же задаюсь вопросами: кто она? И что за котеночек у меня такой завелся втихаря? Да и вообще, почему она тебя подменила? Зачем? Да и где ты? Потому как не мог я ошибиться – она была точно не ты. Да и ты никогда не был ею. Она вообще никак на тебя не походила, да и пахла совсем по-другому. Что я, не знаю тебя, стариканер, ты совсем не так пахнешь. И про котеночка ты бы не стал просить, к тому же так искренне. Да и где он, котеночек-то?

Короче, мне время потребовалось, чтобы реальность от вымысла отделить».

Если глобально, то перед Илюхой простирались три пути – прямо как перед тем витязем на распутье. Первый – сказать, что котеночка погладить можно, и потом выдать что-нибудь за котеночка. Второй путь – сказать, что котеночка погладить нельзя, не уточняя. Просто нельзя – и все.

Но был еще и третий выход – отвлечь женщину от котеночка. От самой мысли о нем. И направить ее в здоровое, уравновешенное русло. И именно его выбрал недоумевающий, но не потерявший разума Илюха.

– А откуда вы про котенка узнали? – осведомился он осторожно.

– Так ваш приятель мне и рассказал, – доверчиво призналась женщина.

– А где он приблизительно вам рассказал? В каком месте? В смысле, где он сам сейчас?

– Так мы с ним местами поменялись, – еще раз призналась она. – Вон он, сзади сидит.

– А… – понимающе протянул сразу расслабившийся Илюха и обернул ко мне свою сообразительную голову.

Я приветливо помахал ему ладонью, левой, именно той, которая так удачно снимает напряжение. И еще вдобавок улыбнулся, но не формально, не дежурно, а наоборот – очень открытой, доброжелательной, искренней улыбкой. Но ответной белобородовской улыбки так и не дождался.

– Как, вы говорите, вас зовут? – спросил он у женщины.

– Зина, – ответила та откровенно.

– Так что вы, Зина, планировали с котенком сделать? – снова оттянул время Илюха.

Но Зина почему-то не ответила, а лишь смущенно пожала плечами. А потом Илюха наклонился к ней, прямо к уху, как я сам еще давеча наклонялся, и стал долго, настойчиво вдыхать ее запахи, которые еще давеча я сам вдыхал, и что-то шептать вперемешку со вдохами. Как сам я еще давеча шептал вперемешку.

И случилось так, что минуты через две после его интимного выступления на ушко Зина кивнула согласно и выгнула свой, не скажу очень гибкий, но вполне обтянутый в нарядную кофточку стан по направлению к Илюхиной запазухе. И даже склонила подозрительно низко свою голову – именно так, как еще давеча я сам склонял. И долго потом не выпрямлялась.

В принципе такую заурядную развязку можно было предвидеть заранее, но я ее в пылу азарта не рассчитал. Ну, и кто ж, кроме меня, теперь виноват!

Я в некоторой растерянности глянул налево, но там, кроме узкого прохода, ничего не оказалось. Потом направо – на соседнем сиденье располагалась еще одна зрительница, которая смотрела на меня вполне доброжелательно. Я кивнул в знак приветствия, а она мне улыбнулась в ответ.

– Это ваша подруга? – кивнул я на Зину.

– Ну да, – подтвердила моя новая соседка и добавила тут же, поясняя: – Мы вместе в театр пришли.

Я снова кивнул, соглашаясь.

– А чего вы там, ребята, пьете? – спросила она теперь уже меня.

– Что? – не понял я сразу.

– Ну, вы там пьете чего-то. У вашего товарища что-то за пазухой, ну, бутылка какая-то.

– Ну да, – не нашелся я, как ее обмануть.

– Так чего там?

– Коньяк, – пришлось сознаться мне.

– Мы так и думали, – обрадовалась Зинина подруга. – Вообще-то Зинка тоже хотела с собой прихватить, все говорила, что невозможно спектакль, да без коньячку. Но я сама виновата, неудобно, знаете, казалось – на первом ряду, да прямо перед сценой. А как на вас посмотрели, так просто обзавидовались обе. Зинка даже обиделась на меня. А потом говорит, что надо бы с ребятами, с вами, в смысле, познакомиться. Так как вы наверняка угостите.

Почему-то мне стало грустно. Я вообще, когда сталкиваюсь с цинизмом жизни, всегда грустить начинаю. А расчетливость, тем более преднамеренная, – есть самый печальный цинизм. Я снова посмотрел на Зину. Она уже оторвалась от Илюхиной запазухи и с удовольствием наблюдала за сценой. А я, помимо сцены, как и все остальные, наблюдал ее затылок и думал, что слабак я.

Да и не только я. Мы все, мужики, слабаки. Потому что ну что ведет нас по жизни? Ну логика, ну здравый смысл иногда. Ну еще иногда, хотя и не всех, желание выпить, перемешанное с другим врожденным от природы желанием. Но разве можем мы, наделенные лишь скудным таким арсеналом, соперничать с женщинами, которым и логика порой за примитивностью своей ни к чему, и здравый смысл только в обузу?

Нет, не можем! Потому что переняли они от природы всю бесконечную мудрость жизни и впитали ее. Плотно впитали, на самом глубоком клеточном уровне, и пропитались насквозь. От того и живут дольше, и стихийные бедствия лучше переживают, и вообще доминируют во всей жизни над нами, начиная с постели и заканчивая хозяйством. Или наоборот – начиная хозяйством и заканчивая постелью.

При этом еще ухитряются вид сделать, что не нужно им это утомительное доминирование, что все оно ради нас самих делается. А это самый изощренный прием – убедить того, кому ничего не надо, что ему очень даже надо. Люди вон для наработки такого навыка во всяких разных бизнес-университетах полжизни проводят, тренируются. А они запросто используют, нехотя, просто исходя из природного своего умения.

То есть не жалко мне, конечно, ей коньяка, я вообще делюсь с легкостью. Но обидно ведь, что вся моя остроумно задуманная затея так безнадежно разбилась о каменный Зинин расчет и предусмотрительность. Ну что сказать: молодец, Зина! И подруга ее тоже наверняка молодец, просто не повезло ей немного – с самого начала села на неправильное место. И потому я снова обернулся, снова наклонился к ней поближе и снова прошептал:

– Да вы не волнуйтесь, сейчас антракт объявят, мы и вам нальем с удовольствием.

Она кивнула с пониманием. От нее тоже, надо сказать, благоухало. И тоже скорей всего духами.

Глава 4

Четыре часа до кульминации

Кстати, до антракта оставалось совсем не долго, и он скоро наступил. Шумный он оказался, многолюдный. Мы с Илюхой тоже походили бы, на людей посмотрели, себя бы кое-кому показали, но мы не могли. У нас были дела. Мы рвались за кулисы. Сначала мы, впрочем, как и обещали, обслужили Зину с подругой. В смысле, частично заполнили им принесенные из буфета стаканчики, а потом двинулись внутрь театра.

Но нам там воспрепятствовали.

– Вы куда? – спросили нас строгие женщины в театральных жакетках.

– У нас встреча назначена, – предположил Илюха.

– С кем? – бдительно спросили женщины и еще плотнее сдвинули и без того плотные ряды. Так что даже щелочки между ними не намечалось.

– С кем у нас встреча, гражданин Розовский? – поинтересовался у меня Илюха, как будто я знал.

Но я не знал. А вместо ответа я извлек из нагрудного кармана театральную программку и неспешно прошелся по ней указательным пальцем, отыскивая имена отобранных нами артистов. То есть артисток.

– А вот, – наконец разобрался я. – С Анастасией и Натальей.

Я мог, конечно, и по фамилиям, но по именам получалось как бы сподручнее.

– А по поводу чего у вас встреча? – недоверчиво поинтересовались все еще насупившиеся женщины. Среди которых, кстати, почему-то отсутствовала Марина Семеновна. Может быть, ее уже успели уволить за самовольную установку стульчиков впереди первого ряда.

– Что значит «по поводу чего»? – не понял Илюха. – Гражданин Розовский – известный журналист из «Комсомольских Известий», и мы хотим взять у девушек полноценное интервью.

Дамы в жакетиках не пошевелились. Хотя все, как по команде, заметно напряглись, пытаясь вспомнить мою до боли знакомую журналистскую внешность.

– Розовский, кстати, лауреат престижной журналистской премии имени Тадеуша Живчика.

Я снисходительно улыбнулся теткам, заведомо прощая им незнание про премию имени Тадеуша.

Тут они, конечно, отошли сердцем – ведь у нас всегда лауреаты заслуженное уважение вызывают. И доверие, кстати, тоже. Но вот Илюха, так как лауреатом пока еще не оказался, доверия вызвать не мог.

– А вы кем являетесь? – заподозревала его одна из самых крупных служительниц храма искусств, напирая на Илюху жакетиком.

– Я?! – зашелся в возмущении Илюха. – Я?! – он даже покраснел от натуги, потому как сам точно не знал еще, кем он являлся.

Впрочем, пока краснел, успел разобраться.

– Да я фотокорреспондент. Я с Натальи и с Анастасии фотографии снять собираюсь. У вас там, кстати, в гримерках, как с освещением? Яркое? А то у меня оборудование светочувствительно очень.

И он похлопал себя по пиджаку в районе груди, который совершенно откровенно оттопыривался, в смысле не прилегал плотно к обернутому в светлую рубашку телу. А поди ты разберись через пиджак, что там именно схоронено – наполовину уже добитая плоская бутылка коньяка или же не менее плоское фотографическое оборудование? Нет, не разберешься.

Жрицы театра, эти суровые весталки в поношенных фирменных жакетиках, казалось, заколебались. Казалось, еще один нажим – и пробьем мы их отчужденность, и достигнем мы святая святых – Анастасию с Натальей. И, может быть, даже возьмем у них интервью. Хотя интервью все же выглядело маловероятным.

Но не хватило у нас самой малости, видимо, где-то по дороге растеряли мы частично напора и страсти. А без страсти, какие тут прорывы.

– Нет, нельзя, – опомнилась от первого шока самая крупная из весталок и снова наступила на Илюху. – Марк Григорьевич строго наказал никого в антрактах за кулисы не пускать.

– Как так? – растерялись мы от неудачи. – Как же с производственным журналистским планом? Нам надо ответственному за выпуск материал к сегодняшнему вечеру сдать.

– А не знаем мы ничего про вашего ответственного, – отвечают они нам хором. – У нас свои ответственные. И из них Марк Григорьевич самый ответственный…

Короче, начался поголовный саботаж. А Илюха саботаж не любил, и если бы жил во времена революционных событий, то из них бы, из саботажников… Ну понятно, чего бы он из них сделал.

А тут у него как будто затмение началось.

– Вызовите к нам Людмилу Альбертовну, – козырнул он первым знакомым именем. Имя, конечно, произвело впечатление, но не до конца.

– А она уже уехала, – раздалось нам в ответ выстрелом, можно сказать, в спину.

Мы задумались на секунду и решили все же рискнуть.

– Ну, тогда нам Григория Марковича позовите, пожалуйста. – Хотя мы точно не знали, кто такой этот самый Григорий.

– Он просил его не беспокоить. Ни при каких обстоятельствах. Он очень занят новой мизансценой, – взорвалось осколочно прямо под ногами.

«Не наши ли девушки, Анастасия с Натальей, занимают его в данной мизансцене?» – забеспокоились мы с Илюхой, не высказывая пока, впрочем, нашу обеспокоенность вслух.

В общем, все наши надежды рушились просто на глазах. И мы были бессильны. А что с человеком от бессилия происходит? Звереет человек от бессилия. Особенно Илюха! Хорошо, что я рядом оказался. Я и оттащил его обратно в буфет.

– Старикашка, – обратился я к нему дипломатично, – подумаешь, не пустили. Мы их после спектакля подстережем. – Я-то имел в виду и Анастасию, и Наталью, но вот Илюха понял по-своему.

– Да, да, – согласился он, – я их подстерегу, прям здесь, у театра, в переулке. И они все по очереди больно поскользнутся на скользком весеннем тротуаре и ушибут коленки и прочие суставы при падении. А та, что мне палец на ноге отдавила, она еще и шейку бедра себе ушибет, – цедил он из себя злобно, подразумевая как раз не Анастасию с Натальей, а других женщин. Значительно более старших по возрасту, имен которых мы не знали и не могли знать.

Тут к нам подлетели Зина с подругой – веселые, жизнерадостно возбужденные, с надеждой ожидающие второй акт. Но Илюху их общительность именно сейчас не тронула.

– Ну, хорошо, – пригрозил он кому-то, может быть, и Григорию Марковичу, подняв глаза к потолку. – Не хотели простым, естественным путем, будет вам непростым и неестественным. Так или иначе, но будет!

– Это он про что? – поинтересовались девушки. – Про какой неестественный путь? Причем тут вообще извращения? Мы же в театре. – И они засмеялись своей веселой шутке, переглядываясь радостно и озорно.

А вот Илюха совсем не засмеялся. Он решительным, твердым шагом двинулся к стойке буфета и, не скупясь, загреб толстенькую стопочку бумажных тарелок. Плотненьких таких, которые даже бутерброд с колбасой салями удержат – не прогнутся.

Зоркая служительница буфета, однако, без труда обратила внимание на стопочку.

– Вы куда? – всполошилась она. – Мужчина, куда вам столько бумажных тарелочек? Положите на место! Положите немедленно, а то мне на зрителей не хватит.

Но Илюху ее призыв не остановил. Он только выдержал паузу, решая для себя – вдаваться в перепалку или избежать ее.

Конечно, он мог просто убежать с тарелочками под мышкой и схорониться между креслами в зале. Маловероятно, что бойцовая буфетчица оставила бы свой пост с салями и осетриной и пустилась бы в погоню ради тарелочек.

Но Илюха был не из тех, кто пускался наутек, он привык встречать препятствия грудью. А в данный момент препятствием была буфетчица. Поэтому Илюха вздохнул, набрал в грудь побольше воздуха и… призывно посмотрел на меня. Мол, давай, подключайся, это уже по твоей части.

Я и сам знал, что по моей, и потому подступил поближе, чтобы не афишировать на весь буфет. А потом сказал доверительно, немного смущаясь от деликатности темы.

– Да видите ли, тут конфуз такой вышел, – окинул я глазами недлинную очередь, подключая ее к конфузу. – Я сегодня со своей бывшей женой в театр пришел. У нас неравный брак был, в смысле возраста. Потому и развалилось все. Знаете, ей одно надо было, а мне совершенно другое. А то, что ей надо, я до конца ей дать не мог. Как-то давал, ухитрялся, но не до конца. Да оно и понятно, разница в возрасте. Ну что тут поделаешь… – Я вздохнул.

Очередь сразу закивала мне сочувственно и, крайне заинтересовавшись моими интимными признаниями, стала мне сопереживать. Прям все вместе, во главе с буфетчицей.

– Зато я театр очень люблю, – продолжал я. – Он ведь облагораживает, очищает. Вот, думал, в театр ее возьму, может, она и поймет. Может, и удастся все заново склеить. В конце концов, не постелью единой… – перефразировал я. – Она ведь, знаете, совсем молодая еще, еще истинных ценностей не понимает до конца. Ей бы все… Ну сами знаете, что сейчас двадцатилетним нужно… – Еще один вздох.

Тут, правда, один несдержанный из очереди попросил бутерброд с осетринкой, видно, не терпелось ему. И буфетчица отпустила, не отрывая, впрочем, от меня сочувственного взгляда.

– Так, понимаете, что получилось, – продолжал я, выждав отсчет сдачи. – Она, глупенькая, оделась совсем не для театра. Для дискотеки нормально было бы, но не для театра. Говорю же, молодая еще совсем. Она, видите ли, лифчик под кофточку надеть не удосужилась. А кофточка, как сейчас модно у них, просвечивает вся, особенно на уровне грудей. Особенно в свете софитов. Мы ж на первом ряду сидим. Спасибо товарищу, билеты хорошие достал. – Тут я показал на товарища, по-прежнему не отпускавшего стопочку тарелок.

– Так вот, к нам сейчас режиссер ваш, Марк Захарович, вышел в перерыве и сказал, делайте, мол, что угодно, но чтобы просвечивание на женской груди убрали. А то актеры жалуются, говорят, с текста сбивает. Да и вообще полностью нарушает их артистический настрой. Так он и сказал, Захар Маркович. Либо делайте, что хотите, либо извольте моментально покинуть театр. А как мы его покинем, когда жена лишь только-только начала в действие душой проникаться, рецепторами его впитывать… Боюсь, если уйдем сейчас, то так и не склеится у нас больше никогда. Вот товарищ, – я снова указал на Илюху, – и предложил тарелочки бумажные под кофточку заложить. Чем не чашечки от лифчика? И круглые и плотненькие, вот они просвечивание и остановят. Товарищ говорит, что у моей жены такая грудь упругая, она так плотно тарелки к кофточке прижмет, что они там, как родные, лягут. Хотя я понимаю, жестко ей, бедняжке, будет. И колко. У нее там все нежно так. А от театрального восторга еще пуще обострилось и чувствительней сделалось… Но ради театра… Вдруг склеим все же…

На этом месте я сбился и замолчал, и не знал, как продолжить. Впрочем, продолжать мне было ни к чему – очередь сопереживала мне больше, чем Настасье Филипповне с князем Мышкиным в первом действии.

– А зачем же вам их так много, тарелок-то? – все же не до конца поняла буфетчица, глядя на меня с тоскливой человеческой жалостью. – Для кофточки всего ведь две потребуется.

Тут мне снова пришлось задуматься. Потому как вот так с ходу найти оправдание многим тарелочкам я не смог. Вот если бы у моей бывшей жены было не две груди, а скажем… Но все это были лишь ненужные фантазии, особенно сейчас, когда очередь ждала от меня честного ответа.

– Так, понимаете ли… – начал было я.

Но Илюха опередил.

– Да гвоздь у меня в ботинке, – отрезал он жестко и с концами. – Я из остальных тарелочек стельки сейчас вырежу. У вас, кстати, ножниц не будет?

И не смотря на буфетчицу, как та виновато качает головой, он повернулся и стал покидать помещение буфета. А я за ним. И лишь краешком бокового зрения я успел заметить, как очередь провожала меня своим коллективным взглядом.

Что было в нем – сочувствие, сострадание, желание понять, разделить? А у некоторых, может быть, потребность помочь, исправить, пожалеть, пригреть? Про некоторых не знаю, но вот у буфетчицы было точно.

А две женщины, те которые со спутниками в очереди присутствовали, назидательно поглядели на своих спутников: вот, мол, смотри, какие мужчины заботливые попадаются. Чуткие, понимающие и заботливые. Вот как повезло его бывшей жене, жаль, что не ценит она. Хотя понятно, молодая еще. Для такого понимания годы должны пройти, жизнь должна научить. Вот как меня, например!

Мы пересекали с Илюхой фойе быстрым, маршевым шагом, а Илюха все цедил из себя недовольно:

– Слишком ты все-таки затянутый, стариканер. Затянутый и витиеватый. Расползаешься в подробностях. Я сколько раз тебе говорил, работать надо над формой, оттачивать ее. Чтобы энергичная и сжатая была, как пружина, и била в самую сердцевину. Проще надо, проще и точнее.

Он выдержал паузу, похлопал себя по груди, проверяя, цела ли бутылка в кармане пиджака, и продолжил:

– Ну зачем так длинно про разбитую семью, про упругость груди, про то, что нежно у нее все там, у жены твоей? К чему излишняя лирика? Она, может, в зрительском воображении и рисует картинку, может, и на жалость бьет. То есть психологическая составляющая худо-бедно, но присутствует у тебя. – Тут Илюха остановился и заглянул мне в глаза. – Но как насчет другой составляющей? Как насчет эффективности? А?

Я уже знал, как возразить, но решил повременить. Решил дать Илюхе закончить.

– Чашечки от лифчика, как видишь, не эффективными оказались. Не то что грубый гвоздь в ботинке. Сам подумай: гвоздь – это просто и доходчиво. Всем понятно. И решает тарелочную проблему без всяких твоих психологических завихрений. Понимаешь, эффективно.

Тут он снова заглянул мне в глаза и добавил:

– Слишком ты все-таки формой увлекаешься, и все в ущерб содержанию. А как классик говорил: «Простота – сестра таланта».

– Старикашка, – окликнул я его наконец, – это «краткость – сестра таланта». А «простота», она сам знаешь хуже чего…

Мы бы еще постояли, поспорили над формой и содержанием – все же разные подходы всегда в искусстве существовали и всегда подобные споры вызывали. Вот например, Мандельштам с Маяковским…

Но тут нас нагнали Зина с подругой. Они были удивленные, озадаченные, не понимающие до конца, и все это было написано на их разгоряченных лицах.

– Так ты женат? – бросила мне с ходу одна из женщин. – А где же она, в туалете, что ли, прячется?

А вот подруга вела себя значительно скромнее. Она подошла и взяла меня за руку. В ее касании была доверительность, а еще искренность, а еще желание помочь.

– Знаешь, – сказала она, – если у нас с твоей женой размер совпадет, то я ей свой лифчик могу одолжить. У меня кофточка плотная, просвечивать не будет, я проверяла. Даже со стороны никто не заметит. А то, знаешь, тарелочки, они все-таки колкие очень и жесткие. Неудобно ей будет, изведется вся, особенно если грудь нежная, нерожавшая. Кто вообще такое про тарелочки придумать мог? Кто надоумил тебя?

Тут она бросила возмущенный взгляд на Илюху, который просто сдавливал себя, просто наступал себе на горло, чтобы сохранить хоть какую-то серьезность на лице.

– А ты говоришь «витиеватость», «длиннота», «неэффективность», – вернул я его к нашему недавнему спору про форму и содержание. – Вот оно, настоящее искусство в действии, вот он, психологизм! Какие чудеса может творить! А ты говоришь: «гвоздь в ботинке». Не канает твой гвоздь по сравнению с истинным знанием жизни.

И, глядя, как Илюха разводит руками, признавая свою неправоту, я снова обратился, но уже к стоящим рядом женщинам:

– Да не волнуйтесь вы. Нет у меня никакой жены. И лифчика тоже нет. И вообще, придумали мы все это. Нам просто много тарелочек надо было. А вот зачем, я не знаю. Стариканчик, – обратился я к Илюхе, – зачем нам тарелочки?

– Нужны нам тарелки, нужны. План у меня, – поделился Илюха. – У вас, девушки, кстати, фломастера не найдется?

Фломастера у них, как ни странно, не нашлось. Но нашелся косметический карандаш для подведения ресниц, или для чего там подведения – не знаю точно, никогда не подводил. И он тоже мог писать вполне жирно, никак не тоньше фломастера. И они, Зина с подругой, с легкостью пожертвовали его Илюхе, ну хотя бы из благодарности за отсутствующую у меня жену.

– Ты чего делать-то собираешься? – поинтересовался я, пытаясь поспеть за ускоренным шагом моего товарища.

– Видел, что они учинили, садисты, – снова приостановил шаг товарищ. – Заточили девушек за кулисами и на свободу их добровольно не пускают. Ну что ж, будем тогда силой отбивать девушек у сторожащего их недремлющего дракона.

– У Григория Марковича, что ли? – уточнил я.

– Ага, у него самого. У недремлющего дракона, Марка Григорьевича.

– У трехголового? – снова уточнил я.

– Вот этого не знаю, – признался Илюха. – Живьем я его пока еще не видел.

– И что делать будем?

– А что нам делать? Нечего нам делать. А раз делать нечего, то переходим от дела к слову, – шиворот-навыворот перевернул Илюха народную мудрость.

– К какому слову? – снова поинтересовался я.

– К печатному, – прищурился в ответ Илюха, указывая на тарелочки под мышкой.

– Театральная стенгазета? – откликнулся я с поддержкой. – Из искры да возгорится пламя!

– Да, да, батенька, – неумело програссировал на согласных Илюха. – Пренепременнейшим образом. Девчонок мы снимем прямо со сцены.

– Анастасию с Натальей? – уточнил я.

– Именно их. И прямо со сцены, – подтвердил Илюха и снова двинулся вниз по узкому коридорчику. Прямо туда, где приосанились у сцены наши пока что пустующие стулья.

– Итак, – провозгласил Илюха, когда зал расселся, затих и притух светом, – что делать – понятно: будем писать на тарелках разные призывные фразы и показывать их Насте и Наташе.

– Лозунги, одним словом, – подхватил я.

– Не обязательно лозунги, – не согласился Илюха. – Разные формы будем искать. Главное, чтобы на тарелках крупно написано было и, главное, чтобы Насте с Наташей прямо перед глазами постоянно маячило. Таким вот сигнальным семафором. Ты, стариканер, на второй акт сигнальщиком назначаешься. В принципе нашу переписку из зала никто даже и не заметит, так как мы спиной к залу. Вопрос в другом – что именно будем писать? Какие нам слова верные подыскать, чтобы до их девичьих сердец достучаться?

– Да, – согласился я, – надо, чтобы кратко и емко было. Кратко, потому что на тарелках много не поместится, а емко, чтобы…

Я подумал, как объяснить емкость, и решил, что ее объяснять не надо. Емкость – всегда хороша.

– Ну вот, давай думать. Это как раз по твоей части, в смысле слов и выражений. Давай создавай новую литературную форму – свежую, новаторскую. Как бы ее назвать?

– Художественная роспись по бумажному блюдцу, – предложил я.

– Да хоть бы и так, – одобрил Белобородов, и мы стали думать над новой формой.

А пока мы думали, уже и спектакль начался, и актеры вывалили на передок сцены и снова принялись представлять. А вот и наша любимая группа поддержки показалась на заднем плане. Да еще в таких свободных материях, через которые, когда они стройно расставляли ноги или, наоборот, воздымали руки, прожекторный свет выбивал совершенно отчетливые детали контуров тел. Но и не только контуров.

И так все там под материями было виртуозно, что нам с Илюхой приходилось все чаще пригибаться к трубочке, из которой лилось все мельче и жиже. Потому как подпивали мы, видимо, уже самое дно. Зато думать стало значительно легче. Хотя к чему думать? – трясти надо.

И мы затрясли.

Сначала текст надиктовал я, а Илюха его записал. На одну тарелочку не уместилось, пришлось перенести на вторую. Так он их обе и держал в руках, вплотную прижатыми к своим грудям. Он действительно сейчас напоминал семафор, мигающий, впрочем, из всех своих фонарей лишь белым светом. Ну, немного, может быть, вперемешку с черным косметическим карандашом.

«Наташа, – гласил неискушенный, но без сомнения завлекающий текст. – Я режиссер Московского Камерного Театра имени Галины Сац. Позвоните мне по телефону 287-08-71. У меня для вас и вашей подруги Насти имеются свободные камерные роли. Пожалуйста, топните правой ножкой, если согласны».

Все это сигнализирование происходило, напомню, приблизительно в метре от передового края артистов на сцене и не могло не внести замешательства в их и так не стройные ряды. То есть из глубины зала никакого замешательства, может, и не видно было, но, повторю, старайтесь, друзья, приобретать билеты в первый ряд – оно того стоит.

Вот и тогда те, кто сидел поближе, не могли не обратить внимания, как завращались испуганно глазные яблоки у передних артистов, как мимика их стала резче и отрывистей, а движения растерянней. Самые наученные жизнью зрители стали втягивать ноздрями – уж не горим ли, не пора ли самим наутек? Иначе откуда такое возбуждение и замешательство на сцене?

Но Наташа правой ножкой все не топала и не топала.

– Не отработало, – покачал головой Илюха. – Не правильно ты, старикашка, все это придумал про Галину. И не Галиной ее зовут, наверное. С чего ты взял, что Галина? Да и не Сац совсем. Откуда ты вообще такой театр взял? Выдумал с ходу, что ли? Плохо выдумал. Неправдоподобно.

Я лишь пожал плечами.

– А главное: холодно очень, расчетливо, прагматично. Зрелая девушка на такую пустышку не подцепится. Тем более Наталья с Анастасией. Где чувства, на которые откликнуться хочется? Где горение, страсть, стремление любить? Надо, стариканчик, психологичнее, чтобы за живое брало, чтобы по-человечески было, по-душевному. А не так коммерчески скупо, как у тебя.

– Ну да, – не злобно огрызнулся я. – Тебе, как режиссеру театра имени Галины Сац, конечно, виднее.

– Надо что-нибудь, чтобы за душу девушек взяло. Чтобы проняло до слезы. На, держи карандаш.

И я взял и написал с подачи камерного режиссера:

«Уважаемая Настя, через два дня я должен отбыть назад в полк. Хотя я и отвечаю за механизированную часть полка, вообще-то я человек сердечный и чуткий. Пью мало, если и курю, то почти не затягиваюсь, зарплата стабильная, интересы разнообразные. Но ориентация, не волнуйся, традиционная, несмотря на ежедневно мужской коллектив. Давай завтра вместе в филармонию сходим. Там хор будет петь. Если согласна, то крутани бедрами против часовой стрелки».

Текст получился длинный, на двух тарелочках не вышло – пришлось на трех. Держать все три, так, чтобы они отчетливо бросались в глаза артистам, было неудобно – рук-то всего две. Так что я средний бумажный кругляшек прихватил губами, свесив его вместе с подбородком резко вниз.

На кого я был похож – на семафор, светофор, мишень для стрельбы из лука? Просто на кретина с бумажными тарелочками в конечностях? – не знаю, так как себя со стороны наблюдать не мог. Но могу ручаться, что артисты начали получать от нас с Илюхой неплохое удовольствие.

Во-первых, они наверняка поняли, что мы не опасны, – ну в смысле, что у нас огнестрельного оружия при себе нет, да и холодного, похоже, тоже. И что на сцену мы не выбежим. Ну и успокоились немного. А потом – они просто-напросто оценили. Текст оценили и ситуацию, и вообще – оценили. Они же артисты – люди на тексты и ситуации отзывчивые.

Кто-то, что опять не было особенно заметно, если не вблизи, заглушил хохоток в кулачок ладони, поперхнувшись как бы, кто-то отвернулся от зала, чтобы спрятать непроизвольную улыбку. Но глаза у всех у них заметно повеселели, они даже несколько повыходили из заученных ролей, что опять же придало жизни всему спектаклю. Хотя Анастасия никак не крутила бедром против часовой стрелки. По часовой, может, и крутила, а вот против – нет.

И снова обидно нам стало с Илюхой – столько тарелок извели, а все без толку.

– Думай, стариканер, – предложил он. – Чем таким их можно прельстить, чтобы не смогли сдержать они своей строгой актерской дисциплины?

И я придумал:

– Угрозами и шантажом, – догадался я.

И Илюха ничего не ответил, только признательно пожал меня за мускулистое предплечье.

Мы быстро накропали текст – каждый свой. Хватило всего две тарелочки – одну на меня и одну на моего литературного подельщика.

«Если Наташа прям сейчас не топнет ножкой, а Настя не крутанет бедром, я начну подпевать вслух. Громко. А может быть, еще и танцевать», – пообещал Илюха.

«Как ответственный за механизированную часть полка, предупреждаю, – начал предупреждать я, – мы мирные люди, но наш бронепоезд, хоть и стоит на запасном пути… Но запросто может соскочить с рельсов вниз головой».

Я и сам не знал, что именно моя угроза означает. Но ведь неконкретная, расплывчатая угроза страшит всегда сильнее пустой примитивной конкретики.

Вообще-то артисты уже давно не спускали с нас глаз в ожидании новой симпатичной провокации. И я их понимаю – не сладкая у них жизнь – все развлекай да развлекай население. Нет бы их самих кто развлек. А тут их развлекали, да еще как.

Они уже не очень реагировали на спектакль – в основном на нас. И реагировали хорошо, по-доброму, с настроением. Я думаю, им тоже хотелось начеркать на тарелочках чего-то свое и показать их всему залу. Устроить такой театральный капустник. Но не было у них в реквизите тарелочек. А мы им дать не могли – у самих мало оставалось.

И тем не менее Наташа не топала ножкой, а Настя не крутила бедром.

И совсем мы со старичком Белобородовым опечалились. Во-первых, обидно за безрезультатный наш порыв стало. Во-вторых, запас тарелочек заметно исхудал, а в-третьих, из соломинки уже совсем почти ничего не сосалось. В общем, все было худо.

Но мы не из тех, кто бросает на полдороге. Мы из самых последних душевных своих сил все еще надеялись.

– Чем бы их взять, чем бы прихватить покрепче? – прошептал в сердцах я.

– Давай строго по-научному рассуждать, – предложил Илюха. – Индуктивным таким методом, как полагается, от общего к частностям. – И он задал первый глобальный вопрос: – Давай поймем, кто они, наши Настя с Наташей?

– Как кто? – удивился я. – Что за странный вопрос? Группа театральной поддержки. Женская ее часть.

– О, точно, – прервал меня Илюха. – Прежде всего они женщины. Чтобы это ни означало.

– Ну и… – согласился я.

– А значит, нам надо ориентировать наше творчество именно на женскую аудиторию. Не так чтобы просто смешно или, наоборот, с интригой, чтобы всем подходило. Нет, для всех нам совершенно не надо. Нам надо бить прицельно только в женскую аудиторию. Но уже бить наповал. Чтобы не встала.

Илюха посмотрел на меня, понимаю ли я? Схватываю? Я схватывал!

– Знаешь, как сейчас книги пишут или кино снимают? И вообще любой творческий продукт производят? Первый вопрос: кто ваша целевая аудитория? Так вот наша целевая аудитория исключительно женская. – И Илюха указал на Настю с Наташей.

Я поначалу задумался, а потом все же, кажется, нащупал решение.

– Стариканчик, – начал размышлять я вслух. – Смотри, прозаический слог их не сдвинул. Развеселил, кажется, но не сдвинул. Но скажи мне на милость, что для женского слуха слаще, чем поэтический ямб? – И так как Илюха на поставленный вопрос ответить не сумел, я добавил: – Или хорей? Там еще и третий затесался, но он как-то длинно называется, и я позабыл.

Теперь мы оба задумались.

– А ты сможешь? – взглянул на меня мой недавний соавтор. – Потому что у меня со стихами приблизительно… – он стал находить сравнение. – Как с музыкой, – наконец подобрал он.

– Постараюсь, – прикинул я здраво.

Итак, поэзия, подумал я про себя мстительно, давно я подбирался к тебе. И вот теперь тебе меня не избежать.

Мне потребовалось приблизительно три минуты, и я четко нарисовал карандашом для подведения ресниц на одной из последних тарелочек:

Анастасия и Наталья —

Вы чудо, но Глав. Реж., каналья,

Нас за кулисы не пустил.

А нам терпеть уж нету сил.

И передал в оценочную комиссию, то бишь, в жюри, то бишь, Илюхе. Он прочитал, взвесил и высказался.

– Старикан, – сказал он критически, – жидко. Дело даже не в рифме плоской, а в энергетике. Недостаточно ее прозвучало. Не чувствую я ее. А еще в форме. Какая-то она у тебя камерная, устаревшая. Ты чего, Державин, что ли? А может, Вяземский? Где поиск, где новаторство? Закостенел ты, старик, в форме. Ты мне Мандельштама дай или Бродского. Давай фигачь заново.

Я хотел ответить, что импровизация все же, что я на лету, можно сказать, схватил в воздухе. Но я промолчал. Потому как он вообще-то был прав. Новаторство пустовало. И я вновь ушел в себя, глубоко ушел.

А потом вернулся с новой, испачканной карандашом тарелочкой.

Наталья и Анастасия,

Глав. Реж. ваш все-таки мудила.

Он, не пустив нас за кулисы,

Обрек на участь Бедной Лизы.

На этот раз пауза оказалась дольше.

– Знаешь, – наконец промолвил мой жесткий цензор, – лучше стало. Молодец, прогрессируешь. Рифма «Анастасия – Мудила» мне вообще понравилась. Но как-то в целом банально уж слишком. Было уже, понимаешь, где-то уже было. Да и изюминки нет. Кстати, кто такая эта Лиза, почему она бедная?

Я усмехнулся однобокости приятеля – а еще стихи взялся оценивать.

– Да у Пришвина такая сказка имеется. Там девчонка исстрадалась вся.

– А… – проникся классикой товарищ. – А напомни, что за участь у нее такая была?

– Ну ты чего, Пришвина не читал? – ответил я вопросом на вопрос.

– Читал, кажется, в школе. Он натуралистом был, о природе вроде любил. Про дятла вот помню, как он по дереву стучал. А вот Лизы не помню.

– Да, плохое у нас школьное образование, – согласился я. – Короче, я сам не читал, конечно, но радиопостановку слушал. Там Лиза эта от любви неразделенной иссохла. Так что нам как раз подходит.

– Подходит, – поддержал Илюха. – Но знаешь, нельзя ли вместо

«Обрек на участь бедной Лизы»

поставить

«Обрек на тра-та-та Анфисы».

Понимаешь, не знаю, чувствуешь ли ты в полном объеме музыку стиха, но «Кулисы-Лизы» не полностью рифмуются. А вот «Кулисы-Анфисы» – полностью.

– Старикашка, я, в общем-то, согласен со всем и даже с «тра-та-та» согласен. Но понимаешь, про Анфису никаких литературных ассоциаций с ходу не приходит. Наверняка Анфиса где-то фигурирует в русской классике, но прямо сейчас в голову как раз и не приходит. Другое дело – Лиза.

– Да? – засомневался Илюха. – А думаешь, они знают про Лизу?

– Кто? Артисты? Да должны. Артисты вроде бы как гуманитарии. У них с литературой хорошо, не то что у тебя.

Артисты, кстати, давно поджидали с нетерпением наших новых тарелочек, все прислушиваясь к нашим тихим переговорам, присматриваясь к движению моей руки с косметическим карандашом.

И когда мы, как судьи на фигурном катании, выставили им напоказ оба стихотворных моих произведения, каждый на отдельной тарелочке (Илюха показывал про «Глав. Режа – Каналью», а я про «Глав. Режа – Мудилу»), они, актеры, просто-напросто чуть не побросали свои роли подальше в зрительный зал. Так они не могли сдержаться от распиравшего их изнутри веселья. Видимо, про главного режиссера Григория Марковича (если мы правильно запомнили его имя-отчество) мы вмастили в самую, что ни на есть, десяточку.

Я-то лично вообще чувствовал себя полноценным таким визуальным суфлером, напоминающем легкомысленным обитателям театральных стихий их слегка позабытые роли. Мне казалось, что вот именно сейчас все они, включая группу поддержки, разойдутся в искрометном танце и начнут подпевать речитативом и с удовольствием:

Анастасия и Наталья —

Вы чудо, но Глав. Реж., каналья.

Наталья и Анастасия,

Глав. Реж. наш все-таки мудила.

А если бы они стали, я бы им и новые слова подкинул. Но только слова, музыку пускай сочиняют сами.

Мы так с Илюхой семафорили (или суфлерили – смотря кому как больше подходит) минут пять, не меньше, – пускай все сценичники проникнутся нашей немудреной импровизацией. И они прониклись, и, видимо, их самих на импровизацию потянуло.

Потому что именно минут через пять произошло вот что. Анастасия, та, которая с длинными волосами, как и вся группа поддержки, была обряжена в костюмное такое платье типа девятнадцатого века, на корсетной основе, с расширяющимся колокольным подолом. И вообще оно ей шло очень – не только дополнительной женственности придавало, но и налет застегнутой на все пуговицы и застежки невинности. Которая, как известно, украшает любую женщину. Даже ту, которая на сцене.

Но главное – на платье были нашиты карманы, в правом из которых Настя хранила одну из своих плавных рук. Которая в какой-то момент там, в кармане, не удержалась и выпорхнула наружу. И из которой случайно и совсем незаметно, ну почти для всех, кроме нас с Илюхой, вывалилась на пол маленькая, свернутая в плотный комочек бумажка. Которую другой член группы поддержки, тоже вполне симпатичный, но теперь уже парень, тоже в каком-то историческом одеянии, легонько так, в такте исполняемого танца, поддел носком тоже исторического ботинка. Да так незаметно и удачно, что бумажка, перелетев разделяющие нас со сценой небольшие полметра, оказалась прямо у наших ног.

Мы, конечно, тут же с Илюхой побросали наши сигнальные флажки (в смысле тарелки) и рванулись хором за бумажкой. А потом долго раскручивали ее плотную смятость, а потом вчитывались в короткие слова.

«Ребята, – вчитывались мы, – вы, конечно, очень прикольные. Но вы нам срываете спектакль. Глав. Реж., который вы сами знаете – кто, нас всех поувольняет. И нам придется перейти в театр Галины Сац на ваше полное иждивение. Потому что в полк мы пока не готовы. Настя с Наташей».

Мы с Илюхой тут же поздравили друг друга с победой, пускай первичной, временной, но ведь главное – начать. Главное – начать диалог, ну, сцены и зрительного зала. Так ведь Станиславский с Немировичем учили, и похоже, что мы грамотно последовали их заветам. В смысле, диалог из зала завязали. И вовлекли в него сцену.

И надо сказать, что совсем несложно у нас получилось. Так всегда бывает, когда творчески к делу относишься. Кажется, что сложно будет, а потом смотришь – совсем наоборот.

Но мало завязать диалог, главное – его поддержать и развить. Но как? И я снова задумался, приблизительно на три короткие минуты.

И ничего за них не придумал. То есть придумал, и даже по установившейся уже традиции в стихах, но такое даже Илюхе на обозрение передавать не следовало. Потому что не только изюминки из пышной сдобной булочки там не оказалось, там и самой булочки не оказалось. Ни одного податливого, пахнущего теплом мякиша.

А значит, не подходил текст в качестве развития сюжета. Для начала сюжета, может, еще и сгодился бы, но вот для развития – никак. Сейчас поясню.

В мужской жизни что самое тяжелое? То, что следующий виток должен подниматься над предыдущим, и так они, витки за витком, такой спиралью, типа Нестерова, должны бы устремляться в поднебесье. Должны бы, но только сложно это – все время в поднебесье.

Сложно прежде всего с самим собой постоянно соперничать и пытаться себя же опередить, потому что создает такая самоконкуренция постоянное давление на все органы. Или, по-иному, стресс. А долго со стрессом – кому охота?

И останавливаешься ты в какой-то момент в развитии. А она смотрит на тебя, не понимая, и все ждет: ну когда же произойдет из тебя новый качественный виток? Ведь попривыкла она уже к виткам-то, и одиноко ей на одном месте все топтаться да топтаться. А с другой стороны, обманываться в тебе ей тоже до боли обидно.

А ты уже пуст! Ну все, бывает же такой полный предел, когда нечего уже предъявить из резервного своего загашника. Все – исчерпался загашник! В целом, ты еще можешь, конечно, но только так, как вчера происходило. Или позавчера. Но ни на йоту больше. Вот и разлаживаются отношения. Не только сексуальные, но и духовные отношения тоже. Хотя сексуальные – разлаживаются сначала.

Короче, не любят межполовые отношения статики, с обеих сторон не любят. Им динамику подавай, и позитивную, пожалуйста, и побыстрее. Поэтому вот вам, друзья, совет: не следует слишком бодро начинать. Очень вяло тоже не следует, но и бодро – ни к чему.

То есть мы опять же про баланс говорим, про размеренный, спокойный баланс. Ведь чем спокойнее начнешь, тем больше резерва на потом останется.

Вот и тогда, в театре, не удалась мне поступательная динамика, а согласиться на отступательную я не мог.

– Стариканер, – шептанул я Илюхе через три неудавшихся минуты. – Чего-то не получается ничего свежего. Не могу создать.

– Создай несвежее, – посоветовал тот. – Тухлое создай. – И добавил после паузы: – Только быстрее создай, пока ситуация тут тоже не начала подтухать. Слишком долго ты возишься.

– Знаешь, – заартачился я, – давай отступим от стихотворной формы. Сколько можно ее насиловать, бедолагу. Давай перейдем в жанр деловой переписки.

– Как это? – спросил он.

– Ну, напишем короткую, информационную, напористую такую фразу. Например:

«Настя и Наташа, по какому телефонному номеру вам позвонить?»

И все. В конце концов, что нам от них на сегодня нужно? Ведь только лишь обмен информацией. В смысле, их телефонный номер.

Илюха забуксовал мыслью и согласился, обдумав.

– Действительно, – сказал он. – Почему мы их всех развлекать должны, артистов этих? Что им тут, театр, что ли? Поразвлекали, и хватит. Пора к делу. Пиши давай, как ты там хотел?

И я написал бы, благо косметического карандаша еще оставалось немного. Хотя он, гад, и расходовался необъяснимо быстро в моих напирающих на него пальцах.

– На чем писать? Давай тарелку, – обратился я к соседу за партой.

– Какую тарелку? – очухался сосед. – Кончились тарелки. Исписаны все.

– Почему ты, стариканчик, не запасся в достаточном количестве материалом под гвоздь в ботинке? Тебе что, не надоело с гвоздем постоянно ходить? Может, ты оттого весь такой встревоженный и неуспокоенный постоянно? Ведь гвоздь в ботинке, он, знаешь, ничем не лучше шила в другом, не менее чувствительном месте. Понимаешь, в каком? – ехидничал я.

Но Илюхе моя ирония была далеко не впервой. У него на мою иронию давняя закалка выработалась.

– Ну и чего делать теперь? – вернулся я к теме.

– Ты прямо на их записке пиши, – нашел выход Илюха. – С обратной стороны. А записку им вернем таким же макаром, как они нам ее переправили.

– Здорово, – одобрил я, продумав детали нового коммуникационного канала. – Таким примечательным способом я еще ни разу не выходил на связь с мастерами сцены. Семафорить, признаюсь – семафорил, было дело. Но вот записочками перебрасываться… Нет, такое впервой. Новый жизненный опыт. Ты, Белобородый, просто какой-то Маркони новый. Ты про Маркони-то знаешь?

– Маркони, Макароны, Миньоны, Мураками, все один хрен, – обобщил изобретатель беспроводной театральной связи. – Ты давай пиши быстрее, а то все угаснуть скоро может. Сколько мы уже здесь сидим впустую.

И он снова был прав. Действительно, сколько можно сидеть, не втягивая в себя желтоватой жидкости из плоской бутылки? Опустела вконец бутылка. А сидеть так вхолостую слишком уж опасно становилось.

Потому что могло покинуть нас состояние подпития, и непонятно, какая ерунда, какая дурь могли тогда заполнить наши некстати трезвеющие башки. А вдруг бы нам не захотелось больше Насте и Наталье записочки отправлять? А вдруг и самих Анастасию и Наташу не захотелось бы? Страшно об этом даже подумать! Хотя вряд ли, конечно, подобное возможно. Но в любом случае, кому нужен такой офигенный риск? К чему он, кому на пользу? Вот и поспешил я.

Смяли мы и без того мятую бумажку в еще один жесткий комочек и, стараясь незаметно так, подкинули на сцену. Которая, напомню, находилась от нас – ну, просто рукой подать. А потом стали наблюдать, как они ее поднимать принялись.

Кажется, чего там – поднять бумажный катышек с пола? А пойди подними, когда речь у тебя заучена, движения выверены, мизансцена отрепетирована и вообще пара сотен глаз из темноты на тебя таращится. Нет, непростое это дело, особенно когда на сцене, особенно во время спектакля.

В итоге, как они к ней только не подстраивались, к бумажке. И так подойдут, и эдак. И носочком исторического ботиночка, так совсем невольно, ее в дальний уголок катнут едва-едва, и уронят что-нибудь несущественное совсем рядом, мол: уж поднимать, так все вместе. Ну, прямо извелись они все там на сцене.

А нам с Илюхой – это все как раз в кайф и в удовольствие. Еще одна, можно сказать, тема в сюжете спектакля, предназначенная только исключительно для нас двоих.

В общем, исхитрились они в результате с записочкой, унесли ее быстренько за кулисы, развернули там, прочитали и сразу все заметно поскучнели. Прямо на глазах. Даже играть стали без прежнего задора.

Да и понятно – они смешную записочку ожидали, а она информационной оказалась. Ну а к тому же выходило, что им теперь требовалось поддерживать завязавшийся диалог и как-то отвечать нам в ответ. Ну кто ж им виноват? – сами диалог завязали, сами теперь пускай и поддерживают.

И стали мы с Илюхой ждать новой исходящей от них записочки.

– Должны прислать, – утвердительно покачал головой Илюха.

– Пришлют, куда денутся, – подтвердил я.

– Просто время им надо… сочинить, написать, свернуть, – обнадежил я нас обоих минут этак через пять.

– На все надо время, – согласился терпеливый Илюха еще минуты через три. – Но не столько же!

И мы забеспокоились вместе.

– А вдруг не пришлют? – предположил я теперь обратное.

– Могут, – поменял свое мнение на противоположное Илюха. – С них станется. Одно слово – артисты. Ненадежный народец.

Я молча согласился, и мы подождали еще.

– Похоже, придется срывать, – задумчиво прошептал Белобородов.

– Что именно?

– Да «Идиота» ихнего. А что делать? Ничего больше не остается. Ведь обнадежили, а потом так пошло прокатили. Обидно ведь.

– В милицию могут забрать, – пессимистически забеспокоился я.

– Думаешь? – переспросил Илюха и задумался снова.

В общем, не только у артистов поскучнело настроение. У нас оно заметно поскучнело тоже.

А действие между тем там, на сцене, как раз подходило к апогею. Какая-то там разборка происходила как раз из их девятнадцатого века. Два чувака, один в сером фраке, а другой почему-то в зеленом (неужели в девятнадцатом веке зеленый цвет на фраки предпочитали?), просто грудьями сшиблись из-за главной героини. А группа поддержки прямо здесь же на сцене своими танцами и песенной лирикой их только подначивала. Просто-напросто подливала масло в и так не слабо горящий любовный треугольник. Ну, то есть замысел такой хитрый режиссерский, этого, как его, Захара Марковича.

– Да я, знаешь! – кричал один в сером фраке. – Я вас всех одним разом купить смогу. А потом продать. Но уже другому. – Или что-то вроде этого кричал.

– Да нету у тебя таких денег, чтобы меня, а главное – чистую душу Настасьи Филипповны на купюры презренные обменять.

Хотя Настасья Филипповна ко времени данного диалога притихла и ни за кого конкретно не заступалась. Просто отошла подальше в сторонку и терпеливо ожидала развязки. Мол, как все решится в результате, то я и приму безропотно. Ну, я же говорю: классика – она просто как зеркало жизни, разве что сильно поврежденное шершавым режиссерским гением.

– Ха, ха! – засмеялся тот, что в сером фраке, прямо в лицо тому, кто в зеленом. – Ты моих миллионов не считал и банковские мои месячные отчеты не просматривал.

Мы вообще с Илюхой все это время очень присматривались к сцене, потому что надежда, как всем известно, теплится в человеке до последнего. И не только присматривались, но и прислушивались. И вот, прослушав последнюю фразу, особенно слова про «месячные банковские отчеты», как-то даже насторожились. Глав. Реж., конечно, Глав. Режем, может, он и новатор, но даже он не допер бы сегодняшним финансовым лексиконом классику отечественную окончательно испоганить.

И насторожил нас лексикон, потому как повеяло на нас в воздухе импровизацией. А мы всегда к импровизациям с удовольствием относились.

А на сцене продолжалось с незатухающей страстью.

– Да как же мне проверить ваши отчеты, если я вашего банковского счета не знаю?! – завопил тот, что в зеленом сюртуке.

Тут Илюха саданул меня локтем в бок. Впрочем, я стерпел.

– Что же вы это не знаете, дорогуша? – ухмыльнулся тот, что был богачом по сценарию. – Всем мой банковский счетец хорошо известен. А вам, гляжу, гордыня не позволяет…

Тот, которому не позволяла, не ответил, только усмехнулся презрительно.

– Да вот даже девушка Настя знает, – вдруг указал артист в сером на группу театральной поддержки.

А та даже не удивилась, как будто у них каждый вечер одна и та же импровизация и все попривыкли к ней давно.

– Ну-ка, скажите, милая девушка, какой у меня номер счета в банке? – совсем другим, понежневшим голосом предложил богач. Который, как прямо сейчас оказалось, был большим оригиналом.

– Два три четыре… – запела девушка ясным таким голоском, но в одиночестве запела. Никто ей не подпевал, как обычно бывало.

Так я впервые услышал голосок моей Насти.

– …Два ноль, пять восемь.

А может быть, и «восемь пять», потому что не успел я запомнить. Впопыхах запоминал и сбился в своей памяти. Подвела она меня, нерадивая, от неожиданности и еще от счастливого, не верящего самому себе, возбужденного сердцебиения.

А что, если, мелькнула в голове подлой неуверенностью предательская мыслишка, что, если и не «восемь пять»? А что, если вообще все это причудилось? Потому как если и встречается в природе такое счастье, когда девушка дает тебе свой телефон, находясь прямо на сцене, посередине драматического театрального действия… Прям на глазах у ни во что не врубающегося зрительного зала… То встречается такое счастье крайне редко. Как какой-нибудь космический парад планет. А может, и еще реже.

Короче, проморгал я от счастья телефон. А Илюха мне опять локтем между ребер засаживает и все повторяет одну и ту же фразу. Потому что тоже ошалевший и тоже ничего подобного не ожидал.

– Ты записал? – повторяет он сбивчивым полушепотом. – Так ты записал?

А я не записал!!! Ну и что теперь делать?!

Что делать? – сигнализирую я сцене, но теперь не бумажными тарелочками сигнализирую, а всем своим телом. И не только им, а еще и руками, разведенными в немой растерянности, и выражением лица, полным вопроса, и глазами своими, которые я сам не вижу и потому не могу оценить. Но, думаю, сиротливые получились глаза.

«Повторите!» – кричу я на весь зал. Но про себя кричу. «Не успел записать! Повторите номер!!!» И снова тщетно трясу разведенными в воздухе руками.

Ну и увидели они мои руки, вгляделись в них, поняли, догадались. И смягчились еще раз.

– Какой, какой номер счета? – обратился к Насте чувак на сцене, который в зеленом пиджаке был. – Дайте мне карандаш, я записать хочу. Или вот что, давайте все запишем, – подсказал он мне.

– Двести тридцать четыре, – снова запела длинноволосая моя Настя, улыбаясь в зал, как я понимал, только мне. – Двадцать, пятьдесят восемь.

Но я не ловил ее улыбку. Я писал числа на бумажной буфетной тарелочке тающим огрызком косметического карандаша.

А вот зал ловил. Зал вообще ничего не понял. Ведь хотя основа пьесы и попахивала слегка классическим сюжетом – ну там, князь Мышкин, например, как персонаж присутствовал немного, но столько в ней оказалось насажено режиссерских находок, что разобраться уже, где находка заготовленная, а где сымпровизированная, было никак не доступно. Особенно издалека. Да и поди разберись, если не знаешь ты ни про бумажные тарелочки, ни про записочки, ни про поставленные в них важные вопросы ребром. Я бы тоже ни за что не разобрался.

– Ну как, записал? – очухался наконец Илюха от театрального потрясения.

Потому что на самом деле мы были с ним нескрываемо потрясены.

Молодцы все же они, артисты, потому что с ходу оценили наш нестандартный порыв и поддержали его. И поддержка, кстати, вполне перещеголяла порыв. А еще потому что лихие они оказались не меньше нас, а возможно, и больше. Ведь, во-первых, на сцене они рисковали куда сильнее нашего, а во-вторых, не прикладывались они периодически к тоненькой пластиковой трубочке. Хотя, откуда нам было знать, – может, и прикладывались. Хотя вряд ли. Хотя кто его знает…

А главное, что поняли они про наши зарождающиеся чувства и не посягнули на них, а наоборот, поощрили. Может, им самим Анастасия с Натальей нравились, ведь не могли не нравиться! Но вот не зажали они их по-жлобски, более того, поспособствовали и подсоединили. И честь им за это и хвала.

Да и вообще театр – это одно сплошное, переходящее в жизнь волшебство!

Впрочем, когда отошли мы с Илюхой от первого радостного шока, стали нас вопросы донимать. Например, а правильный ли они номер дали, не слукавили ли нам прямо со сцены? Сомнение, конечно, паранойей попахивало – в конце концов, стоило ли им всю эту комедию ломать ради обманного телефона.

Но, с другой стороны, что, не видели мы других, не менее обманных комедий? Первый, что ли, раз нас накалывают неверными цифрами? Что, мы не проходили через унижения, когда звонишь по выдуманному на ходу номеру? Когда тебе безучастным голосом отвечают, что, мол, «такая здесь не проживает». Проходили! Сполна! И унижение, и обиды, и прочие чувствительные неудачи.

И тем не менее не выбили они нас из седла, не подорвали веры в жизнь, веры в счастье, которое может принести только женщина. Во всяком случае, мужчине.

Как заокеанская птица феникс, сгорая каждый раз от очередной неудачи, превращаясь, можно сказать, в сплошной развеянный пепел, мы все равно воскрешались плотью и духом. Но главное, нетленным нашим желанием. И снова спаривались мы с жизнью, влетая в нее на полном ошалевшем скаку с открытым до одурения забралом, невзирая на риск нового поражения. Да и вообще, ни на что не взирая.

– Розик, представляешь, как обидно будет на фикцию нарваться, – засомневался Илюха относительно телефонного номера. – Да еще после всей нашей изобретательности.

– Представляю, – согласился я.

– Надо бы проверить номер.

– Надо бы, – согласился я.

– Сложно проверить из первого ряда. Неудобно отсюда звонить.

– Неудобно. – Я снова согласился.

– Но все равно надо проверить. Вышел бы ты в фойе, позвонил бы оттуда.

– Да знаешь, из зала во время спектакля выходить тоже как-то неудобно. Помешают наши передвижения и зрителям, и, главное, актерам. А актерам не следует мешать, святые люди, если разобраться. Святым делом занимаются. К тому же туда-сюда ходить – это не тарелками семафорить.

– Но надо же.

– Вот ты и сходи, – предложил я.

И Илюха пошел. Он сполз со своего кресла туда, вниз, в темноту, к моим ступням, к самому театральному помосту, и растворился там и исчез, как фантом какой-то. Может, и не оперы, но уж точно – театральный фантом. И не видел я его больше. Так до конца спектакля и не видел.

И даже почти забыл про него. Потому что, когда спектакль завершился и зал озарился ярким, преломленным хрусталем электричеством, он обнаружил много людей позади, которые все хлопали и хлопали со счастливыми лицами, полными эмоциональной, почти прозрачной чистоты.

Потому что, как ни банально звучит, – искусство, каким бы оно ни было модерновым, действительно очищает и делает всех нас лучше. Пускай лишь на час, на два, пока домой не доехали, но все равно – оно, как покаяние. И потому любим мы его и относимся к нему бережно.

Вот и я, когда все это произошло, я тоже хлопал и тоже кричал браво, и мое лицо тоже становилось чистым и полным любви абсолютно ко всем. Хотя больше всего к Насте. Впрочем, повторю, своего лица я как раз и не видел.

Глава 5

Три часа до кульминации

Я вспомнил об Илюхе где-то уже в фойе. Существовал же такой, сидел рядом, мешал смотреть все время, да и внутренний карман пиджака был у него очень уж неудобно расположен. Куда делся? Где искать? Впрочем, я знал где.

В буфете почти никого не было – так, некоторые случайно забредшие, которые не любят толкаться по очередям в гардеробах. Но у прилавка, вольготно на него облокотившись, стоял мой утерянный кореш. Он стоял вполне довольный собой и своей собеседницей, которой оказалась уже знакомая мне буфетчица.

– А, старикашка, – заметил меня Илюха, – двигай к нам. Вот скажи, у нас тут с Татьяной спор завязался. Не верит Татьяна, что ты ей честно про назначение бумажных тарелок давеча доложил. Сомневается она в правдивости твоих слов. Говорит, не могут они софиты экранировать, как следует.

– Конечно, не могут, – врезалась с сомнением Татьяна. Оказалось, что голос у нее совсем не крикливый, как показалось вначале. А наоборот, спокойный такой, размеренный голос. – Да и вообще, куда вы жену свою дели?

– Как куда? – удивился за меня Илюха. – Мы ее домой отправили, на такси. А зачем же я тогда, не дождавшись окончания, спектакль покинул? Самостоятельно, заметьте, покинул, никто меня принудительно не выводил. Хотя и могли бы. Именно потому и покинул, что экранируют тарелки плохо. Да и жесткие они. Его бывшая жена, – здесь Илюха указал на меня, – прямо вся извелась на стуле, настолько они колкими оказались. Не могу, говорит, больше, уж очень они колкие и шершавые. Да оно и понятно, у нее там, под кофточкой, все хоть и упруго, но очень нежно. Надо было у вас еще пачечку салфеток одолжить для прокладки. Но кто ж знал заранее?

Но меня не интересовал их никчемный диалог. И я прервал его не церемонясь.

– Белобородый, ты на биржу труда звонил? Вакансии обещанные там существуют? – перебил я их, понимая под «биржей труда» Настин и Наташин телефон.

Так как я вообще-то глубоко внутри себя конспиратор по призванию, мне бы забойщиком в какой-нибудь разведшколе. Но вот по-другому жизнь с детства распорядилась, и не вышло из меня забойщика.

Почему я именно биржей труда законспирировался? – сам не знаю. Как-то оно само порой решается, чем конспирироваться, – как правило, без моего непосредственного волевого участия. Главное, что не мог я раскрывать наш общий с театральной труппой секрет в присутствии не посвященной в него, посторонней буфетчицы.

А вот Илюхе заход про «биржу труда» понравился. Он его оценил.

– Да он вообще безработный, – пояснил он про меня буфетчице. – Давно уже, тунеядец, одним словом. Поэтому жена от него и ушла. А как же иначе, когда муж не в силах ее материальные запросы поддерживать. А вот для него уход жены тяжелым ударом оказался. Потому он теперь постоянно работу и ищет в попытке жену вернуть и не может никак найти. Не хватает для него работы.

Он затормозил на мгновение, чтобы мозги его успели догнать собственные же слова. И те, догнав, совершили еще один незапланированный виток.

– Он вообще-то бомж, – достал из себя этот виток Илюха. – Жена, когда его оставляла, еще и квартиру заодно прихватила, вот он на улице и оказался. А театры он с детства сильно полюбил. Не может и недели практически прожить без театра. Вы, например, знаете, Татьяна, что среди бомжей вообще много скрытых театралов. А все потому, что они, как правило, чувствительные очень.

– Ладно болтать-то, на бомжа он не похож, – смерила меня проникновенным взглядом буфетчица.

– Да это я его одеваю прилично. Ну, для театрального вечера только. А все ради его прежней жены, с которой у меня давние дружеские отношения. И в судьбе которой я принимаю искреннее участие, – объяснил ей Илюха мой приличный вид.

– Наверное, не повезло ему с прежней женой, бедненькому, – предположила буфетчица, начиная меня жалеть еще сильнее. – По всему видать, молодая попалась. Не понимает ничего.

Но ее собеседник, видимо, не расслышал реплики. Или не хотел. Он вынужден был продолжать, он просто не мог остановиться:

– И в парикмахерскую его вожу, и даже в баню. Хотя сам сижу в переодевалке, жду его, внутрь предпочитаю не заходить. Ну сами понимаете, Тань, чего только с них, с бомжей, не перескочит на приличного человека. А все почему? Почему я так поступаю благородно? Да из-за моего дружеского участия к его прежней жене. Понимаете, Таня, участвую я к ней сильно дружески…

Он все лился и лился про меня словами, и чем больше лился, тем все проникновеннее мерила меня Татьяна своим длительным взглядом. В нем читалась жалость, ну и, может быть, еще, мне показалось, желание защитить, заступиться, взять на поруки. А может быть, мне просто показалось. Во взгляде чужой буфетчицы всегда легко ошибиться.

Я тоже, в свою очередь, глянул на Илюху – ну ведь вправду неподходящее было сейчас место для ненужных его фантазий. Я, конечно, и сам не прочь порой пофантазировать, перелетев в особое пространство со специальным, лишним измерением.

Но для фантазий надо время и место подходящее знать. И ни к чему они, когда решается вполне реальный вопрос – правильный нам дали номер телефона или зло насмеялись над нами? И что теперь делать, если насмеялись? Спектакль-то закончился уже, и получается, что нам даже срывать теперь нечего.

Вот я и посмотрел на развеселившегося без повода Илюху, который просто мимоходом, на моих собственных, давно не удивляющихся глазах, вклеивал меня сердечной театральной буфетчице Тане. И так я посмотрел на него, что ему срочно пришлось осечься по собственному желанию.

Потому что, если честно, они, ну те, кто часто располагались рядом со мной, опасались меня немного. И Илюха в их числе. Имелась у меня определенная над ними, ну, если не власть, то, скажем, веский аргумент. Впрочем, об этом я чуть позже объясню.

– Так что, стариканер, на бирже тебе ответили? – проявил я снова свое любопытство. – Ты вообще туда попал, телефон не перепутал?

Илюха вперил в меня свой лучистый взгляд, все-таки ничто не могло остановить веселья, ну просто истекающего из его глаз. Настолько ощутимо истекающего, что захватывало оно, и закручивало вихрем, и пыталось унести с собой. Не только меня, но и многих остальных. Ведь многие так падки на веселье, особенно если оно искренностью из человека высвечивает. Ну вот, как у Илюхи из глаз.

– Биржа ответила, что свободно место начальника производственного отдела. Ты вообще как – думаешь, сможешь возглавить производственный отдел? Ты в производстве разбираешься?

Я, конечно, понял, что он дозвонился, что телефон правильный.

– А на каком предприятии? – поинтересовался все же я, потому что у меня сразу повеселело на душе. За себя повеселело, за Настю, да и вообще за успешно проведенную операцию.

– Да там такая шарашка нашлась… – Илюха задумался, и веселье продолжало заливать его глаза все интенсивнее и интенсивнее. – По производству оптового волокна, – предположил он.

Почему он предположил именно про волокно? Я не знаю. Да и почему про «оптовое»? Кто или что вызвало у него такую сложную ассоциацию? Об этом можно только гадать. Но, видимо, кто-то все-таки вызвал.

– Конечно, справлюсь, – отрапортовал я бодро. – С волокном-то.

– То есть ты в курсе технологического процесса? Там ведь его сучить надо, это волокно. Ты знаешь, как волокно сучат?

– А как же, конечно, знаю, – предположил я. – Ножками и сучат. – И тут же поинтересовался: – Ты вообще о каком волокне, об оптовом или об оптическом все же?

– И о том, и о другом. Не все ли равно? – пожал плечами Белобородов.

И он, кстати, опять оказался прав, потому что действительно всем было совершенно все равно. Даже Татьяне, которая совершенно не врубилась в наш диалог, потому что жалела меня с каждой минутой все сильнее и сильнее.

Да и кто бы мог врубиться? Я и сам порой не врубался в них, в наши диалоги, даже не понимал, откуда они брались. И для чего? И почему они все же меня веселят?

А тут вдруг появились знакомые лица – Зина с подругой. Ну те, которые участвовали в распитии желтоватой жидкости из плоской бутылки.

– Вот они где, – засмеялась, заглядывая в глаза подруги, Зина.

Как будто они только что говорили о нас, как будто знали о нас больше нас самих.

– А мы их ищем повсюду, – и она засмеялась еще двусмысленнее.

Но нам было все равно.

– Тань, – сказал Илюха буфетчице, – ну, мы зайдем еще. Да?

Та кивнула.

– Бомжика своего прихвати, – попросила она. – Хороший он у тебя, тихий, душевный, похоже. Жалко, с женой ему так не повезло. Бывают же бабы…

– Он бомж, – ткнул в меня пальцем Илюха, подключая к теме и Зину, и подругу.

И те легко подключились.

– Ага, – еще пуще засмеялись они.

– Нам вообще-то спешить некуда, – проинформировал Илюха, когда мы все вчетвером появились недалеко от гардероба. – Я Инфанту позвонил, он должен скоро подъехать.

– Один? – спросил я.

А недавние зрительницы ничего не спросили. Они даже не обратили особого внимания – Инфант, так Инфант. И напрасно, кстати, не обратили.

– Нет, не один, – ответил Илюша. – С портфелем.

И я кивнул, понимая.

Дело в том, что Инфант хоть и не являлся особенно серьезной личностью, но часто выходил из дома с портфелем, особенно на встречи с нами. Портфель порой мог оказаться достаточно тяжелым, так как в него помещалось изрядное количество бутылок.

Мы вообще-то в основном по красному сушняку, коньяк же за пазухой, как известно, оказался по случаю театрального праздника. Да еще из-за его плоских габаритов, которые запазухе как раз отлично подходят. А так, когда без ограничений, сухеньким значительно удобнее баланс контролировать.

В результате набросили мы на себя свои куртки и пальто да помогли Зине с подругой вставить руки в рукава их утепленной и удлиненной верхней одежды. А потом подождали, пока они, прихорашиваясь перед высоким театральным зеркалом, осматривали себя в полный рост. Пока, очевидно, оставшись вполне довольными своим видом со стороны, они радостно не вспорхнули к нам.

И вырвались мы все на улицу. На ранневесеннюю, замечу, улицу, на которой все говорило именно о ранней весне: и полузамерзшие к вечеру ручейки, и грязные от запущенной экологии машины, и поеживание быстро проходящих мимо горожан. И только нам, еще тепленьким, она, ранняя весна, была в сплошное удовольствие – и ручейки, и экология, и безусловно горожане. Но главное, разнесенный по ее весеннему воздуху свежий запах природного обновления, пробирающий тебя до костей, и будоражащий, и устремляющий…

К чему? Не знаю, не могу ответить. Потому что не определен и неконкретен весенний воздух, как и чувства, которые он в тебе вызывает. Просто знаешь ты, что ничего еще не закончилось – ни этот вечер, ни молодость, ни спешащая за ней жизнь. Ничего не закончилось, а, похоже, все только начинается. И так будет всегда, независимо от количества уже прожитого.

И неизвестно, что еще произойдет, вон там, за поворотом ближайшего переулка, куда уведет тебя он, какую приятную непредвиденность предоставит? И даже не важно, нужна ли она тебе, непредвиденность, хочешь ли ты ее. Может, и не хочешь – твое, в конце концов, дело. Главное, что выбор есть. Сам факт, что она присутствует, носится в воздухе и обещает, – сам такой факт будоражит и сильно разукрашивает общую скромную ежедневность. Хотя – повторю: реализуется ли все то, что обещано и нашептано тебе втихаря? Или нет? Это второй и, в общем-то, несущественный вопрос. Ведь порой само обладание и не обязательно, достаточно догадки, что обладание возможно.

А вот и Инфант топчется в сторонке у противоположной стороны скверика. И портфель при нем. И по тому, как отвисает Инфантова кисть, да и вся вытянутая за ней рука, понятно, что не легкий на сегодня у него портфельчик оказался.

Мы всей гурьбой и рванулись к нему, расталкивая на узкой проезжей части машины, устремляя за собой Зину с подругой. Но только чтобы разочаровать их обеих. Потому что, возможно, у них были совсем другие планы на поздний вечер – более культурные, цивильные, одним словом.

Ну, ночной клуб какой или ресторан-кофейня, на худой конец. В конце концов, не девчонки какие-нибудь, а пусть еще вполне молодые, пусть озорные еще, но уже взрослые женщины. И не пристало таким женщинам в скверике прямо напротив театра первую бутылку сушняка вместе с незнакомым и странноватым на вид Инфантом из горла распивать.

А им как раз именно такое и предстояло. Да и нам тоже. Потому что обидно выбило нас из подпитого нашего баланса, то есть из гармонии, и срочно следовало к ней возвращаться. А Инфанту просто-напросто надо было нас нагонять.

И хотя ни Зина, ни подруга ее нас не одобрили ни взглядом, ни словом, а даже как-то засомневались поначалу, но все равно глотнули из бутылки. Лишь переглянулись опять же двусмысленно.

– Да это все из-за бомжа этого, – напомнил про меня Илюха. – Это его заразные привычки вот так незаметно на нас перекинулись. Вы тоже будьте осторожны, а то, как и мы, пострадать можете, будете теперь каждый раз после театра вот так же… – предупредил Илюха женщин, заливая себе рот.

– Ты, Инфант, пропустил веселый спектакль, – постарался представить я и Зине, и подруге ее Инфанта.

Но тот не представлялся. Не хотел, наверное. А хотел стоять молчаливо.

– Да, он не театрал, – перевел разговор на Инфанта Илюха. – Как, например, мы с тобой.

И я согласился – точно, не театрал.

– Ты, лапуля, – наконец-то проявился печальным голосом Инфант, – теперь сам будешь этот портфель таскать.

И в голосе его зазвучала обида. Которая, по-видимому, и помешала ему естественно отреагировать на совсем близко подошедших к нему женщин. Хотя те осматривали его почти без боязни.

Но я не хотел дискуссии, особенно про портфель, особенно в присутствии посторонних. И поэтому, чтобы ее избежать, сам прильнул губами к горлышку бутылки.

А потом оторвал от губ булькающую емкость и налил Инфанту в стаканчик, потому что Инфант всегда пил только из стаканчика. Запретили мы ему не из стаканчика.

Так как давно заметили, что, после того как он присосется к любой, не обязательно даже спиртной, бутылке, – содержимого в ней почему-то становилось подозрительно больше. Он вообще легко ломал все физические законы, этот Инфант.

Глава 6

Два часа сорок пять минут до кульминации

А вот теперь я произведу волюнтаристскую остановку в своем сюжетном продвижении, потому как пора ввести в него новый персонаж, то бишь, самого что ни на есть Инфанта. Потому как он еще один основной герой данной, да и многих последующих историй. Или их канва, если можно так про человека.

К тому же он более других отчетливо требует дополнительного описания и объяснения, так как без объяснения можно легко запутаться в Инфанте. И заплутать в нем.

Короче, Инфант был странен. Хотя, говоря об Инфанте вслух, мы и в глаза, и за ними употребляли более лицеприятное слово – «неадекватный». И ничего, если честно, в этом слове плохого не подразумевали.

Да и то сказать, еще ведь грибоедовский Чацкий, насколько я помню, восклицал под самый занавес своего горя: «Я странный? – восклицал Чацкий. – А не странен кто ж?!»

И действительно, ну кто ж не странен?

Ведь если каждый из нас обернется вокруг себя, приглядится к окружающему народу – к родственникам, например, особенно со стороны жены или, наоборот, мужа. Или к друзьям, к тем, которые с детства. Да и к остальным тоже приглядится – то каждый поймет вслед за мной, что все, абсолютно все неадекватны. Со своими, так сказать, прибамбасами.

И даже я, и даже не исключено, что и Зина с подругой. Ну а про Илюху и говорить нечего – достаточно лишь в его глазки, даже в темноте светящиеся неестественной живостью, заглянуть. Как будто он робот электрический какой, заряженный выше самого допустимого предела.

Да и хорошо это, что мы все неадекватны. Так жить слаще, когда у каждого свои уникальные представления на этот мир имеются. Не совпадающие порой с общепринятыми, подтвержденными наукой.

И все же если честно, то на общем фоне общей неадекватности Инфантова неадекватность отчетливо выделялась одиноко торчащим гладко отесанным колом. Или, если попытаться найти более литературное сравнение, то скажем, что она, неадекватность, билась мускулистой мухой в запыленное на солнце оконное стекло. И мерно жужжала при этом.

Итак, описываю.

Начнем с того, что Инфант, по моим точным сведениям, ничего не знал, а все потому, что ничем никогда не интересовался. В смысле, читать-то его в школе научили, но вот, например, с печатным словом – газетами, журналами, не говоря уже про художественную литературу, знаком он был лишь понаслышке. К тому же никаких образовательных заведений, типа консерваторий или планетариев, он не посещал. Может, только пару раз филармонию, да и то крепко ведомый нами, мной и Илюхой, под руки.

Он даже, кажется, телевизора не слушал, не говоря уже про станции радиовещания. И вообще ни в чем, кроме жизненно необходимого, толком не разбирался… А вот на€ тебе, таким был колоритным – от рождения колоритным, – что кратких словосочетаний, подходящих для его описания, практически не отыскать. Во всяком случае, приличных.

Впрочем, назвать Инфанта неинтересным для окружающих или, скажем, непривлекательным было бы неверно, особенно если говорить о физической стороне дела. Наоборот, он выглядел вполне привлекательным, в том смысле, что привлекал внимание, и в этом смысле он выглядел даже очень привлекательным.

Собственно, всех нас, остальных, которые рядом с ним, люди со стороны запоминали именно по нему. И часто я мог слышать ко мне же и обращенное: «А, так это ты был с тем мудилой, который напугал мою жену?»

Жена в данном случае – имя нарицательное. Потому что вместо нее могли упоминаться теща, бабушка, дети и даже собака.

Дело в том, что родители у Инфанта если не красавцы и красавицы, то, во всяком случае, люди вполне нормальные. Хотя бы внешне. Но беда в том, что они абсолютно друг на друга не похожи, я бы даже сказал, что каждый из них просто-напросто опровергает внешность другого.

Инфант же как-то так ухитрился унаследовать от них в равной степени… Что в принципе совсем не плохо, когда наследуешь от родителей. Плохо, однако, оказалось то, что унаследованные от разных родителей части не сумели ужиться друг с другом.

Так, нос был от папы Инфанта, и он не уживался со щеками мамы, глаза опять от мамы, но они активно возражали прилегающим к ним бровям папы, и так далее. Проблема также переносилась на тело – папины ноги имели надстройку в виде маминых бедер, а те соединялись с папиной талией. И так оно росло и поднималось к самому, что ни на есть, лицу.

У скорого на выводы читателя может сложиться впечатление, что Инфантова внешность была не симпатична для окружающих. Но если такое впечатление сложилось, то оно ошибочно.

Инфант не был некрасив, как не бывают некрасивы портреты Пикассо кубистского периода, – он даже скорее был интересен. Но интересность его поражала отходом от принятых норм и оттого была, как бы это выразиться, – на любителя. Или лучше сказать – на ценителя.

Дело в том, что если уж и находилась женщина, которая могла все это оценить, то влюблялась она в Инфанта намертво. И это болезненное чувство можно объяснить только тем, что если кому такое нравится, то заменить его уже нечем. Потому как ничего подобного в мире больше не существует. Мы, все остальные, мы более или менее типажны, мы повторяемы. А вот Инфант – нет!

Впрочем, и без меня известно, настоящих ценителей мало – пока модным не станет, понимает, что почем, только маленькая толика населения. Так и с Пикассо было, и скажем честно, что, если не считать некоторых очень разбирающихся, женская красота мужскую Инфантову красоту особенно не баловала. О чем Инфант, бывало, в часы зимней вечерней скуки обильно переживал.

Здесь я должен пояснить, что вообще-то он был ранимым в духовных своих переплетениях и нанесенные от женщин обиды чувствовал сильно и глубоко. И потому успешно вымещал их на тех несчастных, кто пал жертвой его, несхожего ни с чьим, обаяния.

«Как он вымещал?» – заинтересуется любой любознательный мужчина, которому, как и всем нам, есть на кого чего выместить. Отвечу коротко – он их лажал! Причем лажал он своих подружек денно и ночно, видимо, интуитивно признавая их болезненную зависимость от его несочетающихся прелестей.

Господи, да о чем это я, кто же это девчонок-то не лажал? И вы, девчонки, – вы ведь, если откровенно, ну, как самой себе, вы ведь тоже никакие не жертвы. У вас тоже свои рогатки да крючки про запас припрятаны. И вы тоже с лихвой порой вымещаете на ком-то: то холостое динамо крутанете, то просто весело раскрутите, пользуясь вечной мужской слабостью – сексуальной тягой навстречу.

Вот так и идет, всегда шла, да и будет идти вечная, как жизнь, межполовая разборка во всех уголках порой заснеженной России при попустительстве, надо сказать, обычно бдительных властей.

Заметим, однако, что раз Инфант был человеком неадекватным, то и лажал он неадекватно. Порой настолько неадекватно, что даже нам, мне и Илюхе, наблюдавшим за процессом со стороны и, в общем-то, привычным к разному, все же порой приходилось опускать глаза. А иногда, когда процесс принимал особую ухищренность, мы вообще отворачивались.

И вот вопрос: ну почему они, бедняжки эти, в общем-то, как правило, нежные, все это терпели? Ну какого рожна? Но ведь терпели. Потому как не только мордой, извините за выражение, брал Инфант и не волнистыми линиями бедра. А зачаровывал он редкие женские сердца куда как более надежными психологическими эскападами.

Дело в том, что Инфантова неординарность подразумевала не только неординарность внешности, но прежде всего мысли. Что особенно бросалось в глаза, когда Инфант делал попытку эту мысль выразить. Короче, из того, что он выражал, ничего понять было нельзя.

Впрочем, не будем спешить с опрометчивыми заключениями. Ведь тот факт, что понять нельзя, не означает, что понимать нечего, – мысль-то порой проскальзывала. Я свидетель.

Поясняю: вот представьте, что встречаете вы где-нибудь в компании подпитого Эйнштейна. И тот, в связи с сильным алкогольным опьянением, тряся кудлатой головой, навязчиво начинает объяснять свою, в данный момент ненужную нам с вами теорию. Но при этом объясняет ее не на понятном языке физики, оперируя привычными лямбдами и константами, а на неожиданном таком языке хинди. Вопрос: значит ли это, что теория его потеряла всякий смысл? Конечно же, нет, смысл в ней есть, но только нам с вами не понять какой. А чтобы понять, требуется специалист-расшифровщик – тот, кто владеет условным языком оригинала.

Так и я кое-как научился Инфантову мысль расшифровывать или, иными словами, толковать. Хотя такое даже для меня, натренированного, было порой непросто. Для постороннего же, с языком оригинала не знакомого, Инфантовы словосочетания оставались таинственной и мистической ворожбой.

В том-то и разгадка Инфантова – пусть редкого, но все же случающегося успеха среди отдельных женщин. Дело в том, что те немногие, напомню, ценители (а ценители всегда народ специфический) узревали в непознаваемом Инфантовом бормотании если и не божественное, то все равно откровение. Как часто все мы принимаем непонятное за откровение.

С точки зрения профессии и сферы материального применения, Инфант являлся человеком совершенно неопределенным. Чем он только не поддерживал свой низкий прожиточный уровень.

В длинный список входил, например, и такой пункт, как написание кандидатских диссертаций. Не себе написание, а другим, которые за все заплатили. Но ведь даже когда заплачено, все равно нужен какой-никакой научный текст. Вот Инфант его и составлял, так как к науке, особенно фундаментальной, он с детства оставался человеком неравнодушным. Видимо, именно поэтому острые научные проблемы его особенно часто донимали.

Помню, как-то раз за преферансом возник вполне практический вопрос: как измерить объем женской груди? Именно с логарифмической точностью измерить.

Выдвигались разные предположения, и даже позвали хозяйку с кухни, чтобы проверить различные технические решения. Но хоть и попадались удачные подходы, все они какие-то тяжеловесные оказывались, не было в них легкой научной изящности.

И кто знает, нашелся бы ответ, если бы не Инфант, который, как всегда, загадочно произнес:

– Притащите корыто.

Когда же кто-то, кто не знал про Инфанта подробно, спросил уважительно:

– Инфант, простите, а зачем вам корыто?

Тот, не отрывая взгляда от черной и красной карточной масти на руках, сказал тихо, как самому себе:

– Хряк!

Все недоверчиво обомлели. И только я, знавший, что не всегда, но иногда за Инфантовыми словами чем-то сквозит, предложил миролюбиво: «Постойте».

Я хочу обратить внимание на слово «корыто». Потому что, если бы Инфант выразился в соответствии с решаемой задачей строго по-научному и попросил притащить большую емкость или широкую колбу… Или пробирку, или какой другой сосуд, пусть даже кастрюлю… Может, кто из недюжей публики тогда и догадался бы, в чем дело.

Но термин «корыто» выглядел каким-то неуклюжим, совсем неподходящим. В нем самом уже заключался отрыв от обсуждаемой темы, что сильно всех сбивало. Но в том-то и дело, что в Инфантовом возбужденном ассоциативном воображении именно слово «корыто» сочеталось с женской грудью. У нас, у обыкновенных, с женской грудью сочетаются, как правило, совсем иные слова, разные, иногда поэтические, часто эмоциональные. А вот у Инфанта – корыто.

Народ же ассоциацию не понял. И только лишь я, верный толкователь Инфанта, нежно взглянул на хозяйку и попросил:

– Пусик, притащи, пожалуйста, корыто.

Я не издевался над девушкой, я, наоборот, старался ласково и имя ее вульгаризировать не желал. Ее действительно именно так приветливо и звали – Пусик.

Пусик растерянно посмотрел на меня и так же растерянно ответил, что, мол, нет у нее корыта. И, помедлив, неуверенно спросил:

– А ведро не подойдет?

– Ведро не подойдет, – все та кже нежно ответил я и для подтверждения посмотрел на Инфанта.

Тот поднял печальные свои глаза и в который раз, проведя ими вдоль по Пусику, подтвердил веско:

– Чудо в перьях! – что, по-видимому, означало, что «нет, не подойдет». Хотя в данном случае я в точности своей интерпретации уверен до конца не был.

Пусик тут же растерялся, но не зря же я умел толковать Инфанта. И поэтому я встал и сложил руки кольцом, заложив пальцы одной ладони между пальцами другой. И сообщил утвердительно:

– Инфант, корыто.

Условность эта, конечно же, его не потревожила, возможно, он ее даже не заметил. А только скомандовал отрывисто, как рубанул:

– Заполняй!

На что я заверил, что все уже давно заполнено, что вода уже до краев внутри. Тогда Инфант по-ковбойски причмокнул, как хлестнул кнутом, и гикнул:

– Гони зверя!

И я понял простую гениальность Инфантова решения.

Впрочем, я по-прежнему оставался в одиночестве в этой тихо обомлевшей, лишь сверкающей изумленными глазами комнате. И потому мне пришлось пояснить:

– Пусик, – попросил я, – подойди, пожалуйста.

А когда милая девушка подошла вплотную, я предложил предельно вежливо:

– Ты не могла бы наклониться?

И пока она любезно наклонялась и ее грудь проникала внутрь расставленного разворота рук, я пояснил для присутствующих:

– Помните из школы закон Архимеда? Вот и здесь объем вытесненной и вылившейся из корыта воды равен объему женской груди.

В зале, то есть в комнате, радостно зашумели и засмеялись изящной простоте Инфантова решения. Но самому Инфанту были ни к чему пустые восторги. Он внимал зачарованному взору распрямившегося Пусика, которая взором этим и касалась, и гладила, признавая и отдавая себя. Так у них и основалась любовь.

Вообще-то, как указано во всех хрестоматиях, идеальное время для любви – конечно же, весна. Когда люди активно избавляются от утеплительных рейтуз и прочих затрудняющих приспособлений, и явно – физически, и неявно – чувством и помыслами становятся открытыми для любви.

Но любовь Инфанта с Пусиком зародилась за несколько месяцев до описываемых здесь событий, а значит, совсем не при пособничестве природы. Скорее наоборот, несмотря на ее подлые препоны, когда еще лютовали морозы и мели метели.

Именно такие метели, которые так удачно подмели когда-то армию Бонапарта под Москвой. И именно такие морозы, в которые так уютно сидеть в теплом шумном кафе где-нибудь на Большой Никитской, попивая, кто чего захочет. Кто – кофейный латте через соломинку, кто – сухое красное вино полноценными глотками. А кто… Да мало ли чего можно выпить в каком-нибудь московском кафе на Большой Никитской?

К тому же у Пусика, как мы уже знаем, имелась маленькая квартирка где-то на Малой Ордынке. Где метели только добавляли уюта голубеньким цветочкам, вышитым на кухонной скатерти, да скрипучему ритму орлеанского джаза из стоящего у подоконника репродуктора.

Тогда, когда они увиделись в первый раз, я сразу распознал встрявшую между ними любовь. Да и как было не распознать, если в глазах у Пусика тут же проступили счастье и нежность. И не только в глазах проступили, в голосе проступили тоже и вообще всюду проступили. Как, знаете, когда из кастрюльки выбегает молоко, тоже сразу проступает отовсюду.

Пусик сразу заморгал растерянно, не зная, как с ними, со счастьем и нежностью, поступать. И сказала только:

– Какой ты, Инфант, дурак все-таки.

Инфант тоже небось поймал отскочившую от пусикинова голоса флюиду и раскусил ее. И она, видимо, пришлась ему по вкусу. Он поднял томные печальные глаза, припушенные женственными ресницами, и, заприметив во взгляде Пусика надежду, произнес с лаской:

– Сама ты чудо в перьях!

И все. И сработало, зацепилось одно за другое, именно то, что никакие ученые никогда не распознают, хоть называй это страстью, хоть химией. Которая, если случается, то опрокидывает навзничь разумный ход вещей вместе с его здравым смыслом и послушными привычками. Которая отсылает в сторону прагматическую работу, рутинную потребность в пище, вялые газетные и радиорепортажи.

Ведь ты ждешь, томишься, вожделеешь именно той, единственной химической реакции, которая так остро тебе необходима. Просто позарез! Потому что давно забродили в тебе все твои кислоты, азоты и щелочи. И требуют они, настаивают. «Где мой катализатор?!» – кричат они из тебя. И волнуются, как арабские юноши в Париже, и уже готовы бунтовать.

А тут как раз долгожданный катализатор и выплескивается на них. Именно тот, единственный, который только один и подходит. Прямо в душу, в тело выплескивается, весь, без остатка. И все… И закипело… И забурлило… И готово хлынуть через край… И обжечь нешуточной своей концентрацией… И выстрелом унестись в космос… Одно слово – химия!

А бывает, что вроде бы все правильно, все хорошо, все как по учебникам полагается. А ее, химии, нет! Смесь не та, реакция не происходит. И вот тогда, как ни крути, как ни бейся, как ни пристраивайся – все равно как следует не пристроишься.

Но нашим героям тогда офигенно повезло. Тогда от их взаимной химии даже по комнате пробежало, даже на мгновение в воздухе повисло, даже запахло наподобие жженого сахара.

А потом струя неведомой породы нажала всей своей струевой массой на лопасти этих двоих. На вполне складные лопасти Пусика и на несуразно большие и не привыкшие от редкого употребления лопасти Инфанта. И крутанулись они, и переплелись, и начали барабанить по поверхности.

«По какой такой поверхности?» – спросит озадаченный метафорой читатель.

«А кто его знает?!» – отвечу я.

Просто приятен мне образ лопастей, приятно мне их обрывчатое движение. А вот по какой поверхности шлепали лопасти Инфанта с Пусиком? – не знаю, нет разумной ассоциации. Да и отчего все, в конце концов, надо понимать, пусть хоть что-нибудь остается непонятным. Оно только добавляет.

И вошли они в зиму вот так, постукивая лопастями, и зима казалась им уже не зимой, а забавой. И грядущая за ней слякоть перестала быть помехой, и сутолока в метро совсем не обуза, и нешуточные цены в Елисеевском были лишь предвестником и предтечей вечерней любовной истомы.

Мы все тогда с доброй завистью наблюдали за ними. Нам тоже так хотелось. Ведь чужая любовь вообще вещь заразная. Она проникает в тебя зловредными бациллами, и если иммунная система ослаблена, коли потом пенициллином – не коли, все равно будешь мучиться бессонным томлением по ночам и так и встретишь рассвет с истомившей нераскупоренной жаждой.

А потом, наспех набросив пальто, будешь растерянно бродить по запутанным улицам города, заглядывая в незнакомые лица, ища, ища… И не находя.

И только когда совсем подступит отчаяние, когда уже совсем невмоготу, когда все до конца исчерпано и все предательски обломилось, тогда, как в бреду, как в лихорадке, не думая о последствиях, бросишься ты к телефонной трубке. И судорожным пальцем начнешь набирать номер, по которому звонить давно зарекся. Который вообще давно следовало сжечь, растолочь, развеять по ветру. Но который почему-то не хочет покидать упрямой твоей памяти.

Но время само по себе – лишь пошлая заставка для реальности. И хотя обидно и не хочется вспоминать про циничного царя Соломона с его циничным лозунгом про то, что «все пройдет». И хотя друг наш, Инфант, может, и не помнил ни про какого древнего царя, а скорее и не знал вовсе…

Но почувствовав однажды нутром своим зависимую привязанность Пусика, также нутром понял, что время разбрасывать камни закончилось, а пришло время камни собирать. А если перевести это на не иносказательный язык современности, то получалось, что пришло время лажать.

Всем нам, невдалеке находившимся, жалко было Пусика – ни за что страдала она, бедняжка. Но на все наши увещевания Инфант отвечал приблизительно, как неведомый ему царь Соломон, то есть иносказательно. Настолько иносказательно, что даже мне, лучшему Инфантову толкователю, порой разобраться было не под силу.

Знаю, что у тех, кто не знает Пусика лично, может сложиться впечатление, что Пусик – это шутка, забава и несерьезность. Хотя повода так думать я не давал и ничем ее перед посторонними не скомпрометировал.

А все потому, что зовут ее очень фамильярно. Ну а мы вообще привыкли встречать по одежке, а если одежки не видно, то по имени. Вот имя «Пусик» и вызывает отношение снисходительное и несерьезное. Хотя – имя именем, но человек-то при чем? А ни при чем человек – связан он со своим именем только исторически, только условно. Так и Пусик никогда не был ни шуткой, ни забавой.

Вот я иногда пишу о Пусике в мужском роде. И со стороны может показаться, что это редакторская недоработка и опечатка. Уверяю, редактор тоже поначалу про опечатку подумал.

Но не ошибка это. Просто я так про Пусика чувствую, и чувства своего не сдерживаю. Потому как оно от уважения к Пусику, от принятия ее, в отместку подлой природе, в мое мужское братство. Может, ей туда и не надо совсем, может, ей и в своем женском братстве неплохо. Но я выделил ей место: заходи, Пусик, заходи, родная, когда надумаешь.

А уважаю я ее за терпение и за выдержку, и за ровный, доступный характер, так как хороший характер есть, так или иначе, признак ума и глубины понимания. К тому же, чтоб Инфанта оценить, надо еще и душу иметь чуткую и насыщенную.

Признаюсь, я любил Пусика. Как брата или как сестру, какая разница, и отдал бы ей последнее, если бы она попросила. Но она не просила. Да и так, чтобы совсем последнего, у меня тоже не было.

Ну чтобы уж полностью внедриться в образ, обратимся к классике. Помните Пушкинскую Татьяну? Помните, когда Евгений с горизонта окончательно исчез, она сразу замуж выскочила. По расчету к тому же выскочила, за генерала, хоть и старого, нелюбимого, но бо-гатого. Вот откуда он берется, современный женский прагматизм. Все от того, что мы на порочных классических примерах воспитывались.

Так вот, Пусик был Татьяниным положительным антиподом, ее живым опровержением. Если бы Евгений (я имею в виду Инфант) отвалил от нее, заверив только пустым увещанием: «жди меня». Или даже не заверив никак, а просто на многоточии бы отвалил…

Не стал бы Пусик стремиться к легкой и сытой жизни, не променял бы любовь ни на какие генеральские эполеты. А остался бы ждать и старел бы, и старел. И кожа бы сморщивалась и иссыхала, и волосы бы редели в пучке на затылке, и зубы… Впрочем, не будем про зубы… А все равно ждала бы она, верная моя Пусик.

Но Инфант никуда не отваливал, он даже многоточия не ставил, он только лажал и лажал по-черному.

Тут я снова призываю к всеобщему пониманию: не надо попадать под давление стереотипов – Инфант не был монстром. Он даже злым не был, он даже был добрым. И то, что лажал он, не говорит о черствости его души. Он, может быть, и удовольствия от лажания своего не получал, может быть, он мучился от него. Но лажал все равно.

Вот Зигмунд Фрейд наверняка бы все нам разом объяснил. Но беда в том, что он писал длинными австрийскими словами, которые составлял в длинные австрийские предложения. А я в австрийском – полнейший слабак. Вот и не понять мне полностью про Инфанта.

Короче, к началу апреля Инфантово лажание Пусика достигло размеров неимоверных. Просто стало еще одной черной дырой во млечном пути, в которой вполне могли затеряться целые планеты с возможными древними и недавними цивилизациями. Не то что мои интеллигентные увещевания.

Глава 7

Два часа сорок пять минут до кульминации

Ну все, хватит психоанализировать Инфанта. Хватит про зиму, про Зигмунда Фрейда, про расчетливую Татьяну. Пора возвращаться в апрель, к Илюхе, к скверику, к портфелю. К первой бутылке, которая так быстро закончилась, что рука моя уже тянется за второй.

– Девочки, хотите еще? – наконец-то выговаривает Инфант свои первые слова, обращаясь, очевидно, к Зине с подругой.

А мы все от радости, что Инфант наконец заговорил, вот прямо там, в скверике, начинаем веселится. Потому что и голос у Инфанта теплый и доверчивый, и интонация задушевная, и вопрос какой-то по-детски трогательный. Да и сам Инфант с глубокими, смышлеными, печальными глазами – тоже задушевный и трогательный.

С ним вообще всегда так: как только он заканчивает выделенный ему стаканчик красного, сразу добреет и становится разговорчивым. Ну не так чтобы красноречивым, но какие-то слова из него выплескиваются наружу. Как правило, не вовремя, не по теме, и оттого всем становится смешно. И мы все понимаем тогда – чудит Инфант.

А может быть, оттого мы все развеселились, что, если честно, Зина с подругой все-таки не относились к «девочкам», как фамильярно назвал их Инфант. По всему было заметно, что вышли они уже из нежного возраста. К тому же, похоже, и не вчера.

Но ласковое Инфантово обращение подействовало. И сразу, несмотря на промозглость вокруг и начинающие влажнеть носки в ботинках, стало у нас на душе куда как беспечнее, чем еще минуту назад.

– Холодно, конечно, но можно, – задорно согласилась развеселившаяся Зина, подпрыгивая на одной ножке, как бы для согрева, но на самом деле для еще большего задора. Просто детство вспомнила. Да и как не вспомнить, когда «девочкой» назвали. К тому же так запросто, буднично. Как давно не называли.

И моя рука полезла в прорезь приоткрытого портфеля и вытянула оттуда еще одну закупоренную посудину. Которую мы тут же раскупорили и стали опорожнять.

И от всего этого – от скверика, редких людей, спешащих по делам домой, от весны, ну и от Инфанта, без сомнения, – от всего этого нам особенно стало хорошо. Так что даже Зина с подругой, женщины, можно сказать, зрелой комплекции и, видимо, привычек, не обращали уже никакого внимания на весеннюю беспутицу вокруг.

– Ну что, девчонки, – перенял я Инфантово обращение. – Когда в следующий раз в театр пойдем?

Они поморщились, нахмурили лобики, носики насупили, но все равно в результате прыснули девичьим, заразительным смехом.

– Нет, – ответила Зина за себя и за подругу. – В театре мы уже были. В него мы больше не хотим.

– Это правильно, – согласился Илюха. – Искусство разнообразия требует. В следующий раз мы в филармонию двинем. Там как раз Большой Хор на спевку скоро соберется.

Все же не оставляла старика Белобородова филармония с ее хором. Ни в помыслах, ни, наверное, в вечерних мечтах.

– Белобородый, – заметил я, – похоже, не отпускает тебя филармония. Что это: патологическая страсть к музыке или такая болезненная реакция именно на хоровое женское пение?

– Зачем разбираться в искусстве? Проще принимать его как оно есть, не анализируя, – философски заметил Илюха.

А Зина тут же еще больше оживилась.

– Белобородый? – переспросила она. – Это что, фамилия у вас такая, Илья?

Но Илюха не стал вдаваться в пояснения. А я стал.

– Вообще-то он Белобородов, – пояснил я. – И я согласен с вами, Зина, неудобная какая-то фамилия, длинная очень. Тебе не мешает? – обратился я к Илюхе, но он снова промолчал. – Да и к тому же обратите внимание на двухкорневую основу. С одной стороны «Бело», а с противоположной – «Бородов». А оно ведь и длинно, и неудобно с двумя корнями. Фамилия, она же не зуб мудрости, зачем ей два корня?

– Старик, не гони лошадей, – переиначил Илюха известный народный фольклор. Похоже было, что он не одобряет мое публичное обсуждение.

А я одобрял. Потому что мне самому его фамилия давно стала неудобной. И произносилась длинно, и звучала неуклюже.

– Ты сам посуди, – начал уговаривать я Илюху, – слишком много заглавных «Б» в правописании твоей фамилии. И в произношении, кстати, тоже. Чего-то надо бы сократить. Пора уже сократить, сколько так ходить можно. Например, давай опустим первый слог и оставим в качестве аббревиатуры заглавную букву «Б». Смотри, как здорово получается: «Б.Бородов». Ну что, нравится? Принимаешь? Подписываешься?

Но Илюха, не отрываясь, глядел куда-то в сторону и не отвечал. Могло ли так произойти, что ему не понравилось его новая, свежевыпеченная фамилия? Ну, наверное, могло. И тогда я предложил другой, диаметрально отличный подход.

– А хочешь, наоборот. Хочешь, мы зааббревиатурим второе слово. Тогда у нас получается «Бело. Б.». Тоже, кстати, неплохо. Почти по-итальянски. У них «белло» – «красивый» означает. Так что по-итальянски ты, старикан, почти что «Красивый Б.» получаешься. Тебе как?

Но Илюха не успел ответить.

– Не, – вдруг вступил в обсуждение Инфант. – Его всего надо зааббревиатурить.

– Это как? – с интересом поинтересовался я.

– Да просто, «Б.Б.», – вставил лаконичный Инфант и с упреком посмотрел на свой опустевший стаканчик.

– Тоже хорошо, – согласился я. – Даже совсем хорошо, коротко и звучно. Ну, теперь тебе нравится? – спросил я заботливо у Илюхи.

И он перестал глядеть вдаль.

– Да, нормально, – ответил он. – Мне все подойдет. Выбирайте сами.

– Девушки, – решил я опросить общественное мнение, – вам что больше по сердцу?

Ну и, конечно, они выбрали «Б.Б.» Со смехом и прибаутками выбрали.

А потом настало время расставаться с Зиной и с подругой ее. Как это ни печально, но любой радости, как мы знаем, приходит временный конец. Вот он и к нашей радости подошел.

Потому что у нас – у меня, Илюхи и Инфанта – имелись некоторые очередные планы на приближающуюся ночь. С которыми ни Зина, ни подруга никак, к сожалению, не совпадали. С планами на филармонию они отлично совпадали, но вот на сегодняшнюю ночь – никак.

И мы расстались. Они пошли в одну сторону, их фигуры соприкасались, головки склонялись одна к другой, а стало быть, они о чем-то оживленно беседовали. И я догадался – о нас, зябко переминающихся с ноги на ногу, в похолодевшем, сразу одичавшем без них скверике.

И вообще, если со стороны, а мы оглядывали их прощальными взглядами только со стороны, то смотрелись они приподнятыми, полными впечатлений, на эмоциональном таком подъеме. Да и было отчего – в театре побывали.

Так и рассекали они поздневечернюю Москву. Победно, жизнерадостно, и даже по походке было видно – вот счастливые женщины идут. И прохожие тоже смотрели на них и тоже оглядывались, потому что счастье всегда притягивает. Даже если это чужое счастье.

Вот и нам хотелось крикнуть, остановить их, вернуть – неудержимо хотелось. Но мы сдержались, так как не могли мы.

А могли повернуться и поплестись совсем в противоположную сторону, и портфель почему-то попал в мои не стремящиеся к нему руки. И некстати это было, потому что он был действительно очень тяжелый.

В общем, через какие-то полчаса нашли мы себя совсем в другом, тоже неплохом месте. В очень просторном, практически уходящем под горизонт полуподвальном помещении, который кто-то называл «клубом», а кто-то по-простому – «Подземной горкой». Сейчас поясню.

Дело в том, что в Москве присутствует улица Архипова. Кто такой Архипов – я понятия не имею. Хотя помню, что висит там мемориальная доска с пояснением, которую я, впрочем, так никогда и не прочитал. Но раз висит доска, то, видимо, Архипов был какой-нибудь большевик, подло убитый эсерами до тридцать седьмого года.

Так вот, на этой улице расположился в обильно расширенном подвальном помещении некий клуб, в который, особенно в выходные вечера, каждый может прийти со своим любимым музыкальным инструментом. С гитарой, например, или тромбоном, и в своем отдельном уголке исполнять особенно запомнившиеся песни. Как правило, собственного сочинения. Хотя и не только.

А слушатели могут свободно мигрировать от исполнителя к исполнителю и поддерживать их всех по очереди. Иными словами, такой оплот самодеятельного народного творчества. Этакий фестиваль доморощенной песни, перенесенный с летних лугов, костров и полей в зимнюю Москву. А так как улица Архипова действительно улица горбатая, то и клуб называется «Подземная горка». Или просто «Горка».

Вот мы хоть и редко, но посещали эти музыцирования. Прежде всего из-за их импровизационной, свободной, неформальной атмосферы. А еще потому, что эта атмосфера привлекала не только нас. Но и обилие симпатичных молодых лиц обоих полов, и все с подходящим для нас эмоциональным настроем. Хотя один из полов нас интересовал лишь постольку-поскольку.

И это при том, что мы по большей своей части люди совсем не клубные. Потому что в основном клуб – это музыка, танцы, зрелище и снова музыка, только еще более громкая. То есть клуб – это когда темно, тесно, шумно и не совсем слышно соседа. Иными словами, клубы притягивают в основном любителей звуков, движения и снова звуков, только еще более громких.

А мы – люди слова (которое, напомню, было в начале). Мы комфортнее всего себя ощущаем во время спокойного семантического построения, нас ушами надо внимать, мы тогда на подкорку усиленно влияем. Вот и получается, что слово – наше самое действенное оружие, не танец, не музыка, не песня, а именно слово.

Потому что словом, при правильном его употреблении и при определенном развитом с детства навыке, добиться можно многого. Особенно у женщин, потому что они вообще, как известно, наиболее доверчиво чувствуют именно слова. И именно ушами.

Вообще-то наше любимое место – Инфантова комната в его коммунальной квартире на какой-то Ямской-Тверской, в которой мы часто и коротали вечерние наши часы. (Почему она все еще коммунальная, я попозже объясню.) Но чтобы не было нам в ней одиноко, чтобы не наскучили мы друг другу, нам порой приходилось заполнять ее вполне интеллектуальными собеседницами. Которых нам все время не хватало в количественном отношении.

А все оттого, что не каждая интеллектуальная собеседница может вынести, когда ей каждый вечер вешают лапшу на уши одни и те же люди. К тому же, как правило, одну и ту же лапшу.

Поэтому и происходила у нас чрезмерная текучесть собеседниц. А значит, список надо было регулярно пополнять.

А как его регулярно пополнять? Вот и приходилось нам совершать вылазки в места скоплений потенциальных собеседниц. Желательно туда, где если мы и начинали заманчиво говорить, то чтобы нас могли в общем гуле услышать и понять.

Так вот «Горка» в связи с отсутствием в ней динамиков, а еще в связи с подходящим интеллектуальным контингентом более-менее нам подходила. Так что мы туда и наведывались иногда.

И один из таких набегов выпал именно на сегодняшний вечер.

К тому же нас там ждала наша незаменимая Жека, которую мы в подобные места запускали заранее. В качестве подпольного нашего лазутчика. Пусть осмотрится, приглядится, оценит ситуацию, внедриться в заранее отобранные ею ряды. Проведет с помощью недюжего своего обаяния предсъемную обработку. А потом передаст их, тепленьких, нам.

Потому как девушке внедриться в девичьи ряды не представляет вообще никакого труда. Особенно Жеке с ее многочисленными талантами. Иными словами, Жека была такой «пятой колонной» внутри осажденного нами женского стана. Или, если по-другому, наш «Троянский конь». Хотя внешне она была хрупкой и очень миловидной. И вообще, схорониться внутри нее взрослому человеку было абсолютно невозможно.

Да что там говорить, много добрых слов мог бы я произнести о Жеке. И произнесу, но не сейчас, а как-нибудь в последующих историях.

Сейчас же скажу только, что без нее мы бы многое потеряли в нашем чисто мужском союзе. Без нее – мы бы выродились в банальное сочетание «трех товарищей», многократно описанное и в немецкой, и во французской литературе.

А вот с ней, с Жекой, мы подходили толь-ко для русской литературы. Потому что какой иностранной литературе мы все вместе с вами сдались?

– Жека, – поздоровался я с ней, – там Инфанта внутрь зала не пускают, потому что у него портфель тяжелый. А с портфелем его не хотят. На него и без портфеля косятся подозрительно… У тебя ничего нет подходящего, чтобы в портфель заложить? Чтобы создать законное основание для проноса портфеля в помещение?

– Да на, держи, – без раздумья нагнулась куда-то вниз Жека и достала оттуда что-то лохматое.

Я пригляделся – оказалась собачка, маленькая, веселенькая, почти игрушечная. Я взял в руки. Повертел, потормошил, выяснилось, что она живая.

– Подойдет, – поблагодарил я всегда изобретательную Жеку, у которой постоянно все нужное находилось под рукой. А потом с собачкой на руках я пошел за Инфантом с Илюхой, поджидающих меня снаружи.

Они, кстати, совсем не томились скукой, а наоборот, бутылка с сушняком бойко гуляла меж их рук. Я открыл портфель – в нем как раз нашлось место для кудрявенькой собачки миниатюрной комплекции. Она и замаскировала все бутылки, прикрыв их своим волосатым теплым тельцем.

– Надо же… – повел удивленно головой Илюха. – То котенок за пазухой, то собачонка в портфеле. Стариканер, ты сегодня просто неисчерпаем на домашний животный мир.

– Где ты, лапуля, псину нарыл? – поставил по-своему вопрос Инфант.

Почему Инфант именно меня называл «лапулей»? Я точно не знаю. Может быть, просто накапливающаяся в Инфанте потаенная потребность в ласке требовала хоть какого-то выхода. И он, за неимением более подходящего объекта, выплескивал эту ласку на меня. Не всю, конечно. Основная ее часть, там, внутри Инфанта, и сидела, и закисала, и квасилась, и вспучивалась пузырями. И отравляла, скисшая, Инфантов организм.

– Да у Жеки при себе оказалась, – объяснил я псину. Которая, кстати, оказалась не только кудрявой, но и довольно дружелюбной и все норовила лизнуть мои давно не мытые ладони.

– Надо же, как она нас опередила, – снова повел удивленной головой Илюха. – Пока мы только еще фантазировали об использовании котеночка в одном культурном заведении, более деятельная Жека уже успешно использует песика в другом, не менее культурном заведении.

Но это была лишняя риторика, потому что мы уже предъявляли портфель при входе. Уже последовало отработанное объяснение, мол, оставить было не с кем. Уже собачка лизнула руку охраннику, тот уже не смог сдержать обычно несвойственных ему сентиментальных чувств… И вот мы уже двигаемся по приглушенному светом залу.

– Откуда ты псину нарыла? – обратил Инфант свой застарелый вопрос, но теперь в адрес Жеки, пытаясь невежливо достать игривую псинку из портфеля, чтобы освободить прикрытые ею бутылки.

Но та почему-то не доставалась. Либо она с самого начала перестала доверять Инфанту, либо в ней жил сильный сторожевой рефлекс. И если уж она начинала чего-нибудь охранять, то делала это с полной отдачей.

– Вот если бы ты, Инфант, таким упорным был. Как эта собачка. Ты бы мог, возможно, кой-чего достичь, – привел Илюха собачку в пример Инфанту.

Но Инфанта, похоже, пример меньшего, особенного по размеру, брата не воодушевил. К тому же он и достигать «кой-чего» никогда не хотел.

– Так откуда псину нарыла? – повторил он почему-то крепко заинтересовавший его вопрос.

– Не я ее нарыла, а она меня, – поправила Жека. – Скорее, намыла.

– Это как? – занедоумевали мы.

– Да дело еще летом приключилось, – начала свой рассказ Жека, когда мы все расселись и она сама, своей хозяйской рукой достала из-под собачки свежую бутылку. Красная винная жидкость хоть и согрелась от живого песикиного тепла, но ласкала не меньше прохладной.

– Я, как вы знаете, люблю иногда вечером после работы трусцой пробежаться, стресс здорово снимает, да и вообще, говорят, полезно. Бегаю я обычно в спортивных майке и штанах, свободных таких, и обычно по Фрунзенской набережной.

– Почему по набережной? – зачем-то спросил Илюха.

– Ну а как же? Там чисто, людей мало, река опять же взгляд радует. Да и живу я совсем недалеко.

– Тогда понятно, – согласился Илюха.

– А тут, как назло, уже почти вечер, летний тихий вечер и двое мужиков поперек дороги. Вообще-то я мужиков не боюсь, а с некоторыми и вовсе на «ты». – Тут мы все кивнули, соглашаясь. – Но эти двое сразу вызвали, как бы это сказать, настороженность, что ли. И не напрасно, потому что когда я только еще на подходе была, они уже начали пялиться, жесты всякие неуклюжие производить, а когда ближе подбежала, еще и реплики отпускать. Вы сами знаете какие.

– Не знаем, – ответил я за всех. Потому что сам обычно к пробегающим мимо девушкам никогда не приставал. К идущим не спеша – да, бывало. А вот к пробегающим – даже не пытался.

– Да и так понятно, пошлости, гадости и… – тут она задумалась. – Какое еще было слово?

– Сальности, – подсказал бойкий на слова Илюха.

– Да, сальности, – согласилась Жека со словом. – И все это мне прямо в лицо, аж неприятно стало. Хотя я от слов не тушуюсь. Ну а когда я ближе подбежала, они совсем обнаглели. Один даже попытался за руку схватить, даже побежал рядом со мной, хотя совсем не для бега обут был. Да и телом не для него сложен. И все продолжал с сальностями своими лезть и за руку хватать. В общем, неприятно мне от них стало, даже река медленным своим течением радовать перестала.

Тут мы воспользовались паузой и отпили немного из стаканчиков.

– Короче, у меня оставалось несколько вариантов, один из которых, повернуться и побежать назад к дому, я отмела с ходу. Кто они такие, чтоб мне дорогу преграждать и удовольствия лишать? Ну и вообще не в моей это привычке – сходить с дистанции из-за такой ерунды, как пристающие мужики. Ну и я вот так, пробегая мимо, не произнеся ни слова, даже не сбивая своего шага, втюхала ему жестким носком спортивной обуви в то самое место, которое когда хотят деликатно, то называют «пах». Но так как мне деликатничать с вами ни к чему, скажу по-другому: со всего размаха я залепила ему прям по яйцам. Вот так, на ходу, даже не снижая скорости, но и не прибавляя. Даже назад не оглянулась, как ему там, скорченному и скукоженному, товарищ его разогнуться помогает.

Тут мы переглянулись все меж собой. Я посмотрел на Илюху, он на меня, Инфант на нас, и мы согласились молча: вот это характер! Вот это выдержка! Вот это боевой настрой! Нам бы такой. Ведь это ж какую волю надо иметь и твердость духа, чтобы мужчину и по яйцам… И что б не обернуться даже… Во Жека дает, просто пример для подражания, не зря мы ее так ценим.

– А метров через двести, – продолжала наша подруга, запив двумя глотками красного, – слышу топот сзади. Я сразу поняла, что за мной, потому что, повторю, обувь у них была не спортивная, вот они каблуками о мостовую и постукивали. Я на всякий случай обернулась, смотрю – действительно они и действительно за мной. Конечно, мой первый инстинкт был остановиться и встретить их лицом к лицу, как Святогор Кочубея. Но потом вспомнила, как у Светогора все это трагически закончилось, и второй, более разумный инстинкт совладал с первым. И я припустилась не на шутку. Я вообще-то натренированная на длинные дистанции, даже скорость могу не сбавлять, но минут через пять слышу – каблуки по асфальту все же приближаются. Нагоняют, значит. Видимо, у них от боли и от обиды прыти резко прибавилось. Так бывает, я сама читала.

– И чего ты сделала? – не выдержал я накала.

– Ну а что мне оставалось? Убежать, похоже, не получалось, гибнуть в неравном бою было как-то неохота, все ж я не триста спартанцев. Да и Фрунзенская набережная не Фермопилы. Прохожих, как назло, никого, так что помощи ждать не от кого, да и какая у нас помощь от прохожих? Ну я и сиганула с парапета в воду.

– Куда, куда? – не поняли мы.

– Как куда? В реку и прыгнула. Вскочила на гранитный пьедестал и ступила вниз, в теплые, летние воды родной реки, которая и приняла меня ласково. Потому что я не только сухопутная, я еще и водоплавающая.

– Там же глубоко! – испугался я за Жеку.

– И высоко! – подхватил за мной Инфант.

– И грязно! – поморщился Илюха.

– Зато плавание полезно для всех органов без исключения. Не то что бег, – нашла оптимистический довод Жека. – Ну а они, злобные мои преследователи, конечно, постояли на берегу, постращали меня на будущее своим скудным словарным запасом, но сигать за мной в воду… Нет, на такое они, конечно, не решились. Слабо им оказалось. Да и не догнали бы они меня в воде, я в воде быстрее, чем на суше. Да и ботинки у них с каблуками.

– Да, с каблуками сложно, – согласился Инфант и почему-то тяжело вздохнул.

– Так они постояли минут десять. Покричали, чем умели, чем родители их научили, пока я водным оздоровлением занималась, переходя с кроля на брасс. Но сколько стоять можно, ну, еще пять минут? Ну, потом десять? И ушли они, как говорится в народном фольклоре, несолоно хлебавши. Хотя я никогда не знала: кто такая «солоно» и почему ее надо хлебать?

– А ты чего? – спросил я. Так как тревога за Жеку, за ее бескомпромиссный характер никогда не покидала меня.

– А что я? Как они ушли, так я стала прикидывать, как мне на сушу выбираться. Влево посмотрела, вправо, вперед, назад – везде высокие гранитные берега, отвесные гладкие стены. Одним словом, даже зацепиться не за что. Вот когда на берегу стоишь, кажется, что хорошо это, что река в гранитные берега одета. Красиво, да и наводнения не беспокоят. А вот когда в реке находишься, совсем другая перспектива, как оказалось, на гранит открывается. Неудобен он становится, потому что мешает на берег выбраться. Конечно, я понимала, что где-то там, впереди по течению, причалы должны находиться, но где они, сколько километров до них – понятия не имела. А против течения я совсем уже не хотела. Да и вообще что я, прогулочный катер, что ли?

– Ну и что ты решила? – снова обеспокоился я.

– Вот именно, что? – повторила за мной Жека. – Плаваю я вдоль высокой гранитной стенки, а на душе все хуже и хуже становится. Дело близится к вечеру, в общем сумраке с берега меня могут и не заметить, да и прохожих на набережной, как я уже говорила, не густо. Короче, светила мне перспектива всю ночь в грязной речке пробарахтаться до первых утренних теплоходов. Что меня нисколько не воодушевляло. Вот вы бы, – зачем-то обратилась к нам Жека, – что бы вы стали делать?

– Не знаю, – признал я свою растерянность.

– Я бы вообще не прыгал. Лучше насилие, чем эта отстойная река, – предложил свой вариант Илюха.

– Лестница тебе веревочная нужна была с железным крюком на одном конце. Как у ниндзь, – нашел еще один выход Инфант. – Чтобы когда его из воды метнешь, зацепиться за бордюр парапета. Ну а потом по лестнице и вылезти.

Мы все посмотрели на него с укоризной, особенно Жека, но ничего не сказали. Да и что тут скажешь? Кто его знает до конца, Инфанта, может, он и с веревочной лестницей по городу ходит, обмотав ею на всякий случай собственное тело под одеждой. Вот только за что он тогда крюк цепляет?

– Так вот, у меня оставался лишь один выход. Я решила привлечь внимание случайных поздних прохожих громкими звуками, – продолжила Жека. – Но не так, что, мол, на помощь, помогите, тону. Неудобно как-то так резко народ на берегу пугать, к тому же я и не тонула совсем. Да и что такое крики о помощи, как не проявление собственной слабости? Короче, я запела.

– Что, что? – не поняли мы с ходу.

– Песни я стала петь, вот что, – повторила для нас, непонятливых, Жека. – Потому что, рассудила я, если кто услышит с берега красивое женское пение, расстилающееся над вечерней водой, он наверняка захочет узнать: а где же сама певунья? Вот и появится у меня повод попросить достать меня из воды. Да и вообще я петь люблю, особенно когда акустика хорошая. Вот как у меня тогда была – водная гладь с гранитовыми высокими берегами.

– Кто ж это акустику не любит? – согласился Инфант, а мы с Илюхой ему поддакнули.

– Начала я, конечно, с эстрады. Я старую, лирическую предпочитаю, вот и подобрала ретро-репертуарчик, где тема воды явно присутствует. Типа:

«Мы с тобой два берега у одной реки»

и

«Твоя рука в моей руке, как островок в большой реке».

Потом перешла на:

«Как провожают пароходы».

А потом уж на совсем серьезное:

«Раскинулось море широко».

И что вы думаете, никакой реакции с суши. Не только ни рукоплесканий и цветов, вообще никакого интереса.

Тут я обеспокоилась – может, соображаю, неправильный репертуар подобрала. Может, устарел он, может, осовременить его надо. Но, как назло, ни одной попсовой песни про воду не знаю, потому что я вообще в современной попсе не очень. Не трогает она меня. И перешла я тогда на русский рок, который, если вы не знаете, жив еще. И про «поворот» спела из классики, и про «осень», и еще парочку на память – и опять никакого эффекта. Никто с гранитных перил не перевешивается, руку помощи не предлагает.

Тут я покачал озабоченно головой. Да и Илюха с Инфантом тоже разделили со мной волнение за Жеку.

– Повторяю, я вообще-то петь люблю, и вода мне обычно не мешает. Но это, как правило, в ванной. А тут мое речное выступление начало меня утомлять, вода в рот заливается, а она не только грязная, но еще и невкусная. Да и вечерний туман на реку стал ложиться, что совсем видимость ухудшило. И я пошла на крайность: «Врагу не сдается наш гордый „Варяг“, пощады никто не желает…» – заголосила я, не сдерживаясь, мужественную, революционную песню, которая показалась мне сейчас особенно близкой. По тематике близкой, по ситуации и вообще по духу.

– Там плохая концовка у «Варяга», – напомнил я с беспокойством, так как тоже худо-бедно, но с фольклором был знаком. Хотя и никогда не исполнял его из речки.

– А мне, знаете, она помогла, – продолжила Жека. – Сверху над гранитной плитой раздался жизнерадостный собачий лай. Потом я различила склонившуюся вниз морду…

– Собачью? – предположил Инфант.

– Да нет. Человеческую, даже мужскую. А потом голос:

«Девушка, вы что там, тонете?»

«Да нет, держусь еще, – отвечаю. – Но вообще-то не мешало бы на берег выбраться. Просто берега не кисельные, а гранитные, да и река не молочная, а сточная».

«А как вы туда попали?» – снова интересуется сухопутный прохожий. А собачка где-то рядом с ним так и заливается радостным лаем.

Я, конечно, могла ему чего-нибудь нафантазировать – мол, спотыкнулась, поскользнулась… Но решила, что правда лучше.

«Нырнула, – отвечаю. – У меня иногда позыв такой непреодолимый, нырнуть в глубину. Я вообще ныряльщиком хочу стать, охотником за жемчугом. К тому же захотелось узнать, как мой голос над водной гладью звучит».

«А… – понял он. – Хорошо звучит. Так вам помочь выбраться?»

«Хотелось бы. А то мой репертуар уже исчерпался в основном», – согласилась я. А сама все пытаюсь вглядеться в темноту, а вдруг он симпатичный еще к тому же? Вот ведь романтическая встреча получится.

Стали раскручивать спасательную операцию: он ко мне руку тянет – не дотягивается. Ветку длинную поблизости принялся искать – не нашел. Ремень из брюк вытащил, но и ремень не помог, короток слишком. А собачка вся заливается веселым лаем, все бегает вокруг него возбужденная, все пытается поучаствовать в общем нашем спасательном деле.

«Сейчас, подождите, – говорит мне сверху мой потенциальный спаситель. – Я ее к дереву привяжу, чтоб она под ногами не крутилась».

«А поводок у нее длинный?» – спрашиваю я снизу, сплевывая грязную городскую воду.

«Еще какой, – отвечает. – До луны дотянется».

«До луны не надо. Главное, чтоб до меня дотянулся», – предлагаю я.

«А вы правы, – соглашается мой спаситель. – Как я сам не догадался?»

Вот так спускается ко мне кончик собачьего поводка, как спасительный фал, я цепляюсь за него и начинаю тянуть, вытягивая свое тело из воды.

«Эй! – раздается голос сверху. – Вы чего так тянете сильно? Я вас так не удержу».

«Ну, а как иначе мне тянуть? Ведь наша общая задача меня вытянуть наверх», – напоминаю я.

«Давайте так, – предлагает он. – Я буду тянуть, а вы только держитесь».

И он потянул. Поводок, надо сказать, на волкодава, похоже, был рассчитан, таким крепким оказался. А вот спасатель мой оказался, наоборот, не крепким и все пыхтел, пыхтел там наверху, а вытащить не мог. Хоть и не волкодав я никакая. Я вообще, как вы знаете, роста невысокого и телосложения хрупкого.

Так мы и проборолись с ним с полчаса. И чем дольше боролись, тем слабее и ненастойчивее выглядели его усилия.

– Но все в результате благополучно закончилось? Ты ведь не утонула? – спросил немного дрогнувшим голосом Инфант, который, похоже, уж слишком глубоко проникся рассказом.

Но мы не отвлеклись на вопрос: ну, чудит Инфант, ну что тут скажешь?

– «Так что делать будем? – спрашивает он с гранитного берега. – Один я вас не вытащу. Может, МЧС вызовем?»

Тут я подумала о себе, как о стихийном бедствии, если для меня уже МЧС требуется. Как об урагане каком или, скорее, цунами. Например, на реке Москва. Цунами по имени Евгения, ведь ураганам и цунами всегда имена дают. Почему-то всегда женские.

– Чего, серьезно? Ураганам женские имена дают? – удивился Инфант и захотел было задать еще один вопрос. Но ему не дали.

– «Не надо МЧС! – взмолилась я с воды. – Вы лучше посмотрите, нет ли там кого-нибудь поблизости, чтобы помог вам?»

Видимо, он начал оглядываться.

«Нет никого, да и ночь уже, надеяться не на кого. Это только я с Дусей так поздно гулять выхожу».

«Кто такая Дуся?» – спрашиваю снизу.

«Как кто? – удивляется он. – Собачка моя, Дуся».

И тут меня осенило.

«Так вот, – говорю, – вы ее, Дусю свою, и подключите. Пусть она тоже меня вытягивает».

«Да как же она тянуть будет? – засомневался мой спасатель. – Она же не дрессированная на такое. Она же не ездовая собака, чтобы сани тянуть».

«Да я и не сани, – отзываюсь я. – На мне и поклажи никакой. Вы ей бросьте чего-нибудь для нее приятное в сторону. Ну игрушку какую или просто палку, если она палки любит приносить. Вот она к ней и рванется. А как она рванется, так вы ей и поможете с усилием».

«А что, – говорит, – давайте попробуем. Раз, два, готовы?»

«Готова!» – только и успела крикнуть я с воды. Потому что в эту секунду рывок невиданной энергии поднял меня вверх, ввысь, вдоль гранитной стены и как перышко перенес через береговую ограду. И даже еще протащил метра два по сухой земле.

«А ваша собачка, похоже, посильнее вас будет», – успела только похвалить я собачку. Потому как Дуся с радостным визгом бросилась на меня и облизала все лицо.

– Зачем она облизала? Это ведь неприятно, наверное, да и негигиенично, – не одобрил Инфант. – К тому же Дуся, как я понимаю, девочка. А девочкам первым начинать лизаться неприлично. – Он задумался. – Тем более с посторонними. – Снова задумался. – Тем более с другими девочками.

– Ханжа ты, Инфант, – заступилась Жека за всех девочек сразу. – И брезгливый еще к тому же.

– Значит, как в народной притче, – подытожил Жекин рассказ Илюха. – Жучка за дедку, а дедка сами знаете за кого… – И он смерил критическим взглядом Жеку. Которая, кстати, ни при каких обстоятельствах на репку похожа не была. У нее вообще с корнеплодами ничего общего не было.

– Ну и что, как чувак оказался? – перевел я тему с Жеки на чувака. – Который при собачке был. Ты его отблагодарила как-нибудь?

– А как же, – засмеялась мне глазами Жека. – По-женски и отблагодарила.

– Это как? – заинтересовался Инфант.

– Скотчем хорошим, конечно же. Да и в ресторан потом пригласила.

– И все? – удивился я, зная Жеку не первый день. Да и не последний.

– Да он мне не пришелся как-то. Сначала, думала, стерпится, а потом поняла, сердцу не прикажешь.

– Ну и правильно, – выпил Илюха, а мы все вслед за ним.

– А вот с Дусей мы как раз подружились, – подвела итог Жека. – Я теперь ее иногда с собой беру. Особенно когда хозяину куда-то по делам требуется или когда мне чего охранять надо. Потому что она не только тянуть сильно может, но и сторожит предельно грамотно. У нее никто ничего не упрет.

– Сейчас проверим, – залез я рукой в портфель, потрепал кудрявое тельце и попытался вытащить из-под него свежую теплую бутылку.

Но Дуся хоть и норовила лизнуть, под себя пускать не хотела. Все выворачивалась и выскальзывала и каждый раз снова оказывалась наверху.

– Она хоть и легкая, Дуся твоя, но, похоже, действительно сильная. Похоже, ей вполне доверять можно, – согласился я, оставив бесплодные попытки.

– А спать ей не пора? – снова вмешался Инфант с вопросом и снова тяжело вздохнул. На этот раз, видимо, о бутылке.

– Я, кстати, давно спросить хотела. А на фига вы портфель с собой таскаете? – ответила вопросом на вопрос Жека. – Ведь выпивки везде хоть залейся и разной. Зачем вы ее повсюду с собой про запас берете?

– Не повсюду, только в злачные места, – не согласился Инфант и попытался засунуть в портфель свою заскорузлую пятерню. Впрочем, тут же выдернул с зажатым криком.

– Что, укусила? – обеспокоились мы.

– Да нет, лизнула, кажется, – успокоил нас Инфант.

– А чего кричал? – спросила Жека.

– Да не готов он к такой ласке, – ответил за Инфанта Илюха.

– У нее язык шершавый и мокрый какой-то, – пробурчал Инфант, разглядывая поврежденное Дусиным языком место. – И вообще, что за манера, как что, так сразу лизаться? Не развито у твоей Дуси представление о девичьей чести. Не воспитали ее правильно. Скромность с детства прививать надо. А если с детства упущено, тогда…

– Да, как-то не складываются у тебя отношения с Дусей, – остановил я Инфанта. – А жаль. В принципе вы оба неплохие товарищи, хотя ты, Инфантик, сторожишь значительно хуже, чем она.

– Так зачем вам портфель? – снова вернулась к портфелю Жека.

– Понимаешь, – начал издалека Илюха, – мы же не все пьем из того, что по бутылкам разлито. Только то, что натуральное, что, например из винограда сделано. Потому что, понимаешь, мы же в себя, внутрь все это заливаем. А внутрь надо избирательные вещи вводить, в которых не сомневаешься. А так, если только на этикетку ориентироваться да на честное слово тех, кто разливает у себя на подмосковном производстве… Тогда, знаешь, можно заведомо себя вычеркнуть из списков.

– Это точно, – закивал Инфант, который и так никогда ни в каких списках не значился.

– А мы берем в проверенном месте, в надежном, – продолжал Илюха. – Там, где точно привезено из средиземноморья, то, что здоровье не портит, а только его укрепляет. И за деньги, которые вполне доступны, так как мы клиенты стабильные и закупаем мелким оптом. Хотя и не перепродаем совершенно, все на себя уходит. Ну так что, вытащите вы следующую бутылку из-под Дуси или нет?

Глава 8

Два часа до кульминации

Бутылку мы все же с помощью Жеки вытащили и откупорили, и отглотнули из нее поровну. А потом окинули взглядами распростертое перед нами помещение. Потому что не только поболтать мы сюда завалились. У нас еще и дело было.

Окинули, пригляделись и удивились: многих из присутствующих мы и прежде встречали и даже знакомство с ними завести успели. Потому что, повторю, не первый раз мы сюда наведывались.

И получалось, что народу в зале уйма – просто плотные толпы. А как отберешь какое-нибудь отдельно взятое лицо, вглядишься в его приятные черты попристальнее, то оно тебе обязательно чего-то напомнит из прошлого. Ну, не тебе, так Илюхе или Инфанту. А если не им, то Жеке.

– Неужели в этом большом, красивом городе не появляются новые, светлые лица? – разочарованно проговорил Илюха.

И в голосе его зазвучала тревога то ли за деторождаемость, то ли за сложность получения регистрации по месту жительства иногородним.

– Все одно и то же. Одни сплошные повторы, бесконечные дубли. Это как если бы во время трансляции футбольного матча один и тот же гол все время показывали, – сокрушался он.

– Который ты сама к тому же и забила, – согласилась Жека.

Так оно и прозвучало, совсем безнадежно, и я пожалел:

– Выпейте, друзья, – разделил с ними тяжесть происходящего. – Выпейте, поможет.

– А, – махнули рукой друзья и поочередно приложились к горлышку.

– Видишь ли, Б.Бородов… – обратился я по-новому к Илюхе. – Видишь ли, Б.Б., возможно, все дело в том, что…

– Бабы… телки… фемины… организмы… – вдруг завыл в полный голос Инфант, и веселый народ вокруг, поначалу шарахнувшись от неожиданности, тотчас, впрочем, шутку его принял. Хотя была она не шуткой вовсе, а криком раздосадованной Инфантовой души. Но кто-то даже счел уместным его подхватить, и вот уже сотенный клич про «организмы» пронесся над головами. И даже мелодия тут же подобралась вдохновляющая, и народ еще больше взбодрился.

Только лишь местные подпольные охранники, возможно, приняли нездоровый этот вопль за надвигающиеся беспорядки и нервно стали щупать в глубоких карманах холодящие рукоятки переговорных устройств. Если у них такие в карманах имелись.

– Инфантище, – предложил я, – не мути.

Он меня побаивался немного. Ведь я мог запросто перестать трактовать его нечленораздельные звуки, и тогда оказался бы бедный Инфант отрезанным от двухсторонних контактов с внешним миром. А без внешнего мира он не хотел. Одиноко ему было без мира.

Мы помолчали, снова покрутили головами, снова неудачно. Мне самому становилось грустно от щемящего девичьего однообразия. Но жизнь требовала ответов, и я догадался.

– Видишь ли, Б.Бородов, это действительно как в футболе. Как в спорте. Смена поколений называется. Деторождение как раз продолжается, но, видимо, оно рывками идет. Просто наше поколение уже по здешним меркам состарилось – кто замуж повыходил, кто развестись еще не успел. А новое поколение еще не подросло, юное оно еще и неподготовленное, и надо ему время дать.

– Да, – сказал Илюха, и я не понял, то ли он соглашается, то ли еще как.

– Ты посмотри, – продолжал я уже в запале. – Вон сколько молодняка бродит, бодренький, свеженький, с горящими глазками. Дай им времени немного, и глазки эти свои они на нас нацелят. А пока, – подытожил я, – мы и на старом, бывалом запасе продержимся. Хоть и не верблюды.

– Да, – опять философски заметил Илюха и попытался вырвать у меня запрокинутую бутылку.

Но я плечом отстранил его назойливое жлобство, так как сейчас следовала моя справедливая очередь и жидкость перекатилась в полость моей запрокинутой гортани.

– Молодняк! – необузданно раздался голос Инфанта. – Стройсь!

Он обвел замутненным взглядом пространство, видимо, пытаясь сообразить, зачем же молодняку строиться. И сообразил все же.

– На зарядку, – снова заорал он, – становись!

– Чего это он? – удивилась на Инфанта Жека, которая всегда больше всех нас на него удивлялась. Никак, похоже, не могла свыкнуться с ним.

– Да так, чудит понемногу, – заступился я за товарища. – Ему надо иногда для нормального самочувствия. У него физиология такая, организм так работает. Иначе он печальным становится.

Хотя, надо признаться, меня самого это всегда удивляло, порой даже неприятно озадачивало: а может, я чего не понимаю в жизни? Потому как я вот такую Инфантову манеру общения с массами всегда считал крайне неудачной. Но в том-то все и дело, что, видимо, я чего-то не понимаю…

Так как массам лозунг этот почему-то пришелся и был даже подхвачен. А какой-то маленький оркестрик, тут же присутствующий, сразу запиликал ободряющую физкультурную мелодию, и народ стал услаждать себя причудливыми упражнениями. Что, в общем-то, объяснимо – развлекался народ.

На Инфанта стали поглядывать, как на локальный смехоцентр, – девушки молоденькие всегда ведь поначалу более всего юмор ценят. Это уж после, когда подрастут, они на многое другое, к юмору не относящееся, пристальное внимание обращают. А я смотрел на них и думал, что, может, и не прав я. Может, и не надо ждать годик-два – так задорно они стали поглядывать.

– Да, стариканер, – снова обратился я к Б.Бородову, облизывая еще мокрые губы. – Ты чуешь, накатывает она, волна нового призыва. И настигает нас, и накроет, и, может, унесет куда на глубину, где морские коньки свои гибкие шейки выгибают. А морские звездочки шевелят плавно своими разноцветными кончиками в такт мягкому, глубоководному потоку. А полупрозрачные, воздушные медузы…

– Это ты про секс так образно? – поинтересовалась Жека, которой, как и нам всем, два эти слова «образность» и «секс» были небезразличны. Но я ей ответить не успел.

– Призывники и призывницы… – начал было заново Инфант во все горло. Но тут я на него так недружелюбно взглянул, что он быстренько заткнулся.

– Стариканер, африканер, стариканер, африканер… – задумчиво забубнил Илюха свою южноафриканскую присказку, и я понял, что он уже кого-то заприметил. В смысле, отобрал из толпы подходящего на вид клиента, нацелился на него и готов был броситься в дело.

Но Илюхе доверяться было нельзя. Илюха часто ошибался, и иногда непростительно, и нам из-за этих его ошибок порой приходилось туго. И все по причине его близорукого зрения. Поэтому я пытался его активность если не ограничить, то, по крайней мере, контролировать, так как ограничить ее в любом случае было практически сложно.

– Погляди, – он толкнул меня плечом, – вот та…

И он мотнул головой, определяя цель.

Цель была неудачная. Не буду вдаваться в подробности, неудачная – и все тут. Но в Илюхиных хрусталиках она, цель, выглядела расплывчатой, что, видимо, меняло ее к лучшему. И он стал настаивать, не очень уверенно, но настаивать.

– Нет, Б.Б, – сказал я тактично, не желая болезненно концентрироваться на его оптическом дефекте. – Ты просто не видишь, старикашка, ни хрена на расстоянии. Не зря тебе стульчики впереди первого ряда в театре ставят. Она не того, невыразительная, блеклая. Поверь старому, проверенному годами товарищу, верному соратнику по нелегкой борьбе.

Но как убедить человека, что черное – это черное, если он видит его вполне отчетливо белым? Не поверит он, пока сам не убедится. И понял я, что мне не отделаться, да и вообще пора размяться, застоялись мы слишком на одном месте. Потому и бросил на ходу:

– Подожди нас здесь, Инфантик. Посторожи пока вместе с Дусей портфель. Ты главным среди вас двоих назначаешься. Мы скоро.

– Девушка, – промолвил я, стараясь называть вещи своими именами. – Милая девушка. – И она улыбнулась мне. – Вам «Гуччи» по сильно заниженной цене не нужна? По оптовой?

Она посмотрела на меня недоверчиво.

– А еще «Дольче Кабана»? – добавил я жару.

На секунду в ее глазках блеснул искренний интерес.

– А еще «Прада». По очень оптовой, совершенно недоступной населению. В общем-то, бесплатно, если честно, – дожал я нежное девичье сердце.

Ну да, сам знаю, что дешево выступил, сам по оптовой, так сказать, цене. Но что делать – для удачного экспромта нужно вдохновение, а она не вдохновляла.

Впрочем, для нас, для ориентированных на результат, хорошо все, что действует. А материальный аргумент, похоже, как раз действовал, судя по неуверенной улыбке, выступившей на блеклых девичьих губках. Именно по ней я понял, что наживка заглочена и пора уверенно подсекать.

– Вот, товарищу моему на базу, – подсекнул я в сторону товарища, – давеча самую накрученную фирму завезли. Даже самого «Томми Хилфигнера». И он ее по бутикам развезти еще не успел, так что если вам надо, то пока…

Улыбка застыла на ее лице. Она не знала, верить или нет, и, конечно, девичья осторожность подсказывала ей, что верить нельзя… Но, с другой стороны, а чего бы и не поверить? Обидно ведь не поверить, и она ответила только растерянно:

– Да. А кто вы?

– Этот вот, – я снова кивнул на Илюху, – генеральный директор базы. А я в паблик рилейшенсах у него числюсь, Пи. Ар., понимаете.

Я знал, что нечестно обманывать, особенно святым, типа «Томми» с «Хилфигнером». Но меня еще в школе научили, по первоисточникам, что для революционной борьбы все средства хороши. Межполовая же борьба – она еще похлеще, чем революционная.

Конечно, эта ни в чем не повинная девушка, она потом поймет, что нет у нас базы, как и надстройки нет. Да и вообще ничего у нас особенно нет, кроме нас самих. Но когда поймет, уже поздно будет. Уже привяжется, пристрастится, и «Гучча» с «Кабаной» уже окажется не так нужна – не в ней, в конце концов, в «Кабане» бесплатной, счастье. Не для каждой, конечно, девушки, «не в ней счастье», но и такие находятся.

– Да? – снова произнесла она, и в голосе ее зазвучало возбуждение.

Вот если бы я оказался нобелевским лауреатом, у нее тоже в голосе зазвучало бы возбуждение, но сейчас, может быть, зазвучало чуть больше.

Кстати, Нобель, если кто еще не знает, изобрел динамит. И он, кстати, подозревал, что его жена трахается с математиком, и потому математическому миру отомстил, обойдя его своей существенной денежной премией.

Илюхе же было тем временем не до Нобеля, он двинулся на девушку, как специалист по этрусским скриптам надвигается на древний пергамент. Он просто втиснулся в нее, пытаясь отыскать в ней что-то, что видел издалека, – хоть какую-нибудь различимую буковку, строчечку, хоть слева направо, хоть справа налево.

Он ведь был близорук, старик БелоБородов, и каждый раз сам убеждался в этом. Я даже предлагал ему таскать с собой собаку-поводыря, чтобы она уменьшала количество разочарований в его жизни. Но он к животному миру был отчасти равнодушен.

Я уже чувствовал, как он незаметно дерга-ет меня за рукав, в очередной раз обнаружив, какое предательство над ним учинили его пригодные только для непосредственного контакта окуляры. Говоря своим дерганьем, мол, отходим, но дисциплинированно, сохраняя ряды.

Но куда я теперь пойду, когда полдела уже сделано? Конечно же, ни со мной, ни с Илюхой, ни даже с Инфантом ее судьба скорее всего не свяжется. Но пусть будет. Товарищей у нас несчитано, может, она слюбится кому-то, да, глядишь, и счастье ему, вот так, невзначай, в жизни устроит.

– Правда, вы директор базы? – она перевела взгляд на Илюху.

– Ага, – ответил он, но как-то угрюмо. – Базы… военно-морской… стратегической. Главный директор.

Мы все засмеялись, в смысле, я и девушка, короче, все, кроме Б.Бородова. Я же говорю, он прямо на глазах недружелюбным каким-то делался. Я пробежал мельком по ее фигуре сверху вниз, снизу вверх – не все же на лицо смотреть, с него ведь, как известно, не пить. В принципе, если его не считать, она вполне могла оказаться ничего. Хотя до конца разобраться в деталях фигуры из-за длинной, свободной, плотной вязки кофточки было сложно.

– Илья Вадимыч, – повернулся я к лжетряпичному магнату, – как ты полагаешь, вот то платье от «Шанели», да-да, то, что я видел вчера на базе, желтое с красным, оно, думаю, вполне подойдет для… – тут я выдержал паузу, ожидая подсказки. И подсказка последовала.

– Лена, – отозвалась Лена.

– Да, да, Леночке по фигурке. – И так как псевдовладелец шмоточных закромов неуверенно промолчал, я добавил: – Знаете что, Леночка, вы не расстегнете свою кофточку, мне надо вас взглядом обмерить для «Шанели».

– Подумаешь, шинели, – мрачно вставил Илюха. – У нас на базе все шинели носят. Особенно зимой.

Я забеспокоился, что прямо сейчас Леночка разоблачит нашу полную бутиковую несостоятельность. Но она, видимо, не различила незначительного сбоя в транскрипции. Или сделала вид?

Она помялась, потопталась с ноги на ногу, но пальчики ее сами по себе, даже как бы нехотя, заскользили по застежкам. Так сезам и открылся распахнутыми полами кофточки.

Ну что сказать? Не оправдал он нашего ожидания, этот сезам. Хотя мы в любом случае ничего такого особенного от него и не ожидали.

– Леночка… – начал было я.

Но тут до моего слуха донесся странно знакомый голос. Пусть издалека, пусть едва-едва, но он поднимал из моей памяти целые звуковые пласты, резал их напополам, кромсал на куски. В его интонациях слышались твердость и властность, но в то же время и природная неуверенность, сомнение.

– Лежать! – раздавалось сквозь толпу.

– Лежать! – повторилось, невзирая на посторонние для нас звуки музыки.

И здесь я, наконец-то, узнал его. Ну конечно же, это был Инфант. Кто же еще? Может, он снова зачудил, а может…

Тут пестрая картинка распахнулась перед моими глазами. А что, если кто-то покусился на наш портфель и Инфант, обезвредив преступника, прижал его к гладкому полу? И приказывает теперь «лежать» до нашего подхода. Может быть, нам надо срочно бежать туда на помощь?

– Сидеть! – послышалось теперь из полумрака.

– Сидеть! – повторилось сквозь строй случайных голосов.

Зачем он приказывает преступнику сесть, если тот уже лежит? – снова подумал я. Нет, тут что-то не то, надо поспешить, разобраться. Если не с преступником, то с Инфантом.

И потому я поспешил и протянул девушке приготовленный блокнотик с ручкой.

– Леночка, запишите телефончик, – попросил я девушку. – Я вам позвоню, и насчет «Шанели» тоже.

На Леночкины губки вспорхнула довольная улыбка, а сама Леночка с радостью заскрипела пером.

– Вот и чудненько, – поблагодарил я, принимая назад блокнотик и отдаляясь, утаскиваемый Б.Бородовым, уже проталкивающим плечом путь через густую толпу.

– Какой стыд! – сказал я Илюхе, не в силах сдержать мизантропскую мысль. – Как обидно все же, Б.Б.! Чистая, невинная девушка, и на тебе, ради какой-то пошлой «Гучи»… Глядишь, ради «Версаче» еще и не на то пойдет. А где же любовь, старик? Страсть?

– Дурачок ты, Розик, – нежно отозвался мой поводырь. – Ты думаешь, это ты ее выписал? Это она тебя выписала, как мальчика выписала. А ты, как мальчик, скушал, не заметив. Может, ты закоченевший в развитии мальчик, а? Фоссел археологический, одном словом. Вообще, чего ты меня к ней потащил?

Я хотел было возразить и посоветовать ему таскать с собой, ну, если не морской, то хотя бы театральный бинокль. Я уже даже придумал, как построить фразу.

«Знаешь, старикашка, – сказал бы я. – Жизнь, она, как известно, театр. Но твое место, к сожалению, не в партере. Поэтому почему бы тебе не…» Ну в общем – все те же театральные реминисценции.

Но я не стал говорить, мне не хотелось говорить, мне стало тяжело на душе. Тяжестью давила простая мысль о женской пресловутой меркантильности. Которая, в свою очередь, заканчивалась словами: «А может, он прав и я в самом деле замороженный мальчик?»

Я толкнул кого-то плечом. То есть плечом я толкал каждого, через кого протискивался, но здесь оглянулся. Она была непривычно хороша и непривычно незнакома.

– Я замороженный мальчик, – сказал я ей, и она посмотрела на меня с интересом. Видимо, не часто слышала подобные откровения.

Я не знал, как продолжить, а продолжить надо было. Ну как долго можно продержаться на одной фразе? Это вообще так – мужчину судят по мгновению, и если мгновение упущено, то и шанс упущен. И что-то прямо сейчас, без промедления, мне обязательно требовалось ей сказать.

Но продолжения, как назло, не находилось, именно сейчас, когда оно было мне нужнее всего. Как будто ступор на меня какой-то тяжелый навалился, как будто это и не я вовсе.

Вместо продолжения я вжал шею в плечи и беспомощно развел в сторону вытянутыми, несгибающимися руками. И повторил, но более убедительно:

– Я сильно замороженный мальчик. Видишь, я гибкость уже почти потерял, на тебя глядючи.

Ничего, меня так по обществоведению учили: повторение – мать учения.

Она, похоже, не удивилась совсем.

– А я девочка, – ответила она и тоже пожала плечами.

Я всегда балдел от чистосердечных женских признаний. Потому что они многого стоят, но только когда чистосердечны.

– Знаешь, – я сделался очень серьезным. – Жизнь меня так часто обманывала, била несправедливо… Нехватки, обиды, тяготы подросткового возраста, сама заешь… Но сейчас мне хочется верить. Понимаешь, именно тебе. Можно, я вгляжусь в тебя пристальнее?

Она кивнула, она не боялась проверки. Я начал вглядываться, хотя Илюха продолжал тащить меня за рукав, перебирая обутыми ступнями по слабо прогибающемуся дощатому настилу.

– Нет, так, на ходу, не выходит. Мне надо понаблюдать за тобой какое-то время. В быту, по выходным.

Ах, как я боялся ошибиться – в выборе слов, в интонациях. Ведь, по сути, в первый раз всегда вслепую пробираешься, по сути, на ощупь, ведь не знаешь еще, что именно вмастит, а что, наоборот, пролетит совершенно мимо. И потому так легко оступиться.

А с ней оступаться было непростительно. Ее надо было забирать – срочно, прямо сейчас, немедленно. И уводить, уносить из этого перенаселенного зала от греха подальше, туда, где не было сотен мужских, бесстыжих, вечно выискивающих непонятно чего глаз. Вот я и пытался.

– Послушай, девочка, ты любишь слонов? Тут недалеко происходит раздача бенгальских слонов, пойдем?

Я знал, что она пойдет. Я всегда любил легких людей, быстрых и легких. Тяжелых и медленных я тоже любил, но с легкими я сам чувствовал себя легче и быстрее.

Она держала меня за руку, чтобы не потеряться, да я все равно бы ее не отпустил. Мы так и пилили верблюжьим караваном, ровно что по пустыне, где людей, как песчинок, – она замыкающей, ведомой, в моем ведущем фарватере. Илюха периодически оборачивался ко мне и злобно шептал:

– Я ее беру на себя, – раздавался его сдавленный голос неподалеку от моего лица.

После первого его оборота я просто посоветовал по дружбе:

– Товарищ, отвали от военного эшелона, – посоветовал я.

После второго я сдержался, хотя у меня было что сказать. Но после третьего я не выдержал и вдарил по больному:

– Б.Б., – сказал я доверительно, – она не того, она не стоит нашей распри. Ты опять не разглядел, тебе зрение твое помешало. Это я так, для Инфанта.

Я знал, что звучу правдиво. Илюха вздохнул обреченно – он больше был не в силах сдерживать давивший груз постоянных ошибок. Он страшился еще одной.

Когда мы подошли, Инфант сидел один с давно опустошенным стаканчиком в протянутой руке, как нищий на паперти. Впрочем, ему никто не подавал. Жеки рядом не было, за-то на столе перед Инфантом стоял раскрытый до упора портфель. Из портфеля на большую часть своего кудрявенького тельца высовы-валась Дуся, упираясь передними лапками на твердое портфельное ребро. Очевидно, задними она стояла на охраняемых бутылках и виляла хвостиком. Хотя хвостика видно не было.

Инфант грустно заглядывал Дусе в глаза и устало махал на нее рукой.

– Сидеть, – так же устало вибрировал его голос. И он снова махнул рукой.

Дуся крутила своей любознательной головкой и с большим жизнерадостным интересом осматривала помещение.

– Лежать, – переиначил команду Инфант, сам уже не веря в успех.

Дуся еще раз взглянула на него и отвернулась.

Мы все втроем замерли в сторонке и стали наблюдать за живой природой. В принципе, если бы у меня была с собой видеокамера, я бы заснял всю сцену, а потом послал бы сюжет на телеканал BBC. Они ведь там показывают подобное – из жизни африканской саванны или, например, глубоководные съемки.

– Послушай, ну пойми меня, – вдруг перешел Инфант с команд на уговоры. – Меня же главным по портфелю назначили. А ты главного по нему в него же и не пускаешь. Ты же вообще собачка. Да и портфель-то мой, я сам в него бутылки закладывал.

И Инфант снова потянулся за бутылкой. Но в тот момент, когда рука его глубоко погрузилась в расселину портфеля, а лицо, соответственно, приблизилось к Дусиной мордочке, собачка быстрым и точным движением своего язычка лизнула Инфанта в нос.

Тот аж охнул от обиды. И пока вытягивал из портфеля руку, пока хватался за полизанное место, Дуся быстро обработала все его лицо своим шустрым веселым язычком.

– Ну что ж это такое? – бормотал Инфант, чуть не плача, оттирая двумя ладонями Дусины влажные слюни. – Почему вы, бабы, все такие? Когда вам самим надо, вы лижетесь первыми, да еще в нос, а когда нам надо, то не даете из-под себя ничего. Вот как ты, бутылку. А если я тебя в нос лизну, а потом ничего не дам? Ни лапку поднять, ни присесть. Особенно когда тебе приспичит. Думаешь, тебе понравится?

– А он воспитатель, – поделился с нами Илюха своими выводами об Инфанте. – Любит, похоже, девушек воспитывать.

– Своих Бог не дает, вот чужих и воспитывает, – пожал я плечами.

– Ты еще и не гордая к тому же, – продолжал Инфант. – Где вообще твое девичье чувство достоинства? Ты же не должна лизаться первой. Ты же девочка, хоть и язык у тебя для девочки больно шершавый. А все потому, что никто на твое воспитание внимания не обращал. Твердой мужской руки на тебя не нашлось, вот ты и разболталась.

И он продолжал тереть то нос, то щеки и тяжело вздыхать.

– Инфантик, – решил прервать я сцену с собачкой, – а мы девушку с собой привели.

Он поднял к воздуху длинноресничные глаза и спросил задушевно-тоскливо, словно добрый людоед:

– Живую?

– Живехонькую, – подтвердил я.

– Пока не замучаешь, – добавил Илюха, и Инфант удовлетворенно кивнул.

– Это и есть слон? – в общем-то, проницательно поинтересовалась притащенная за руку, подразумевая голосом и взглядом Инфанта.

– Нет, – огорчил ее я. – Это Инфант. Ты же видела, он и есть главный дрессировщик. Он не только собачек дрессирует, но еще и слонов.

– В основном слоних, – вставил Инфант, который, когда под сильным стрессом, в смысле, когда рядом появлялась незнакомая девушка, пытался проявить образцы здравого и даже резвого ума.

Так, например, сталкиваясь со смертельной опасностью, человек начинает непривычно быстро бежать. Или непривычно быстро и много мочиться под себя. Ведь известны и даже документированы некоторые подобные рекорды.

– Он бьет их по ушам, – опять добавил Илюха. И, подумав, добавил еще: – Тросточкой специальной, из бамбука. – Видимо, от зрительных галлюцинаций в нем проснулся тягучий, садистский настрой.

Инфант было открыл свой крупный Инфантов рот – видимо, я обидно подставился, тему было только развивать, и я понял, что должен перебить. К тому же я отчасти догадывался, что он скажет. И я перебил.

Она не побрезговала из горла, и мне это понравилось, я сам никогда не пугался из горла. Особенно после друга.

– А можно еще? – попросила она.

– Только после номера телефона, – сказал я, понимая, что шантаж – это нехорошо.

– А что, если обману?

Во всем – в ее интонации, во взгляде, в улыбке, не говоря уже про сами слова, – во всем зримо проступало кокетство. А кокетство всегда обещает.

Я склонился над ней, я, знаете, всегда был выше многих девушек, а сейчас я почти навис над ней. Мне даже пришлось ссутулиться, чтобы вглядеться в нее проницательно.

– Не-а, – растянул я. – Не обманешь.

И, видимо, в голосе моем звучало столько искреннего доверия, а когда доверие – обманывать паскудно, и она назвала семь заветных цифр. И не обманула.

Глава 9

Час сорок пять до кульминации

– Ну что, работаете? – раздался позади Жекин голос, пока я записывал цифры в блокнотик. – Смотрю, продуктивно.

– А у нас вообще производительность труда не хуже, чем на западе. А все потому, что мы не на дядю пашем, а только исключительно на себя, – заметил Илюха, который, кстати, в экономике слыл знатоком.

– А какая такая у них здесь работа? – поинтересовалась моя только что приобретенная девочка.

– Так ты и есть их работа, – прокомментировала Жека.

– Ты на меня зарабатывать собираешься? – с живым лукавым интересом заглянула мне в глаза девочка.

– Ни в коем случае, – пообещал я. – Никаких денег ни тебе, ни мне. Все только для нас самих, безвозмездно. А какая же это работа, если без материального вознаграждения? Это не работа, скорее хобби, но из тех, что захватывает всего без остатка.

– Слушай, – сказала Жека, – а слабо не только девушек снимать?

– А кого ж тогда? Там ведь больше никого не остается, если девушек исключить, – удивился я, перебирая в уме возможные варианты.

– Ну как же. А парни? – не согласилась Жека.

– Зачем нам парни? – снова удивился я. – Мы сами парни.

– Вам-то, может, и незачем, а вот мне необходимо порой. И сердце требует, и другие внутренние органы тоже.

– Ну знаешь, душечка… – потрепал я ее по плечу. – Со своими специфическими потребностями справляйся сама. Гусь, как говорится, свинье не товарищ.

– Ну ладно тебе, – стала канючить Жека. – Ты же мастер, ну что тебе стоит. Они тут все мастера, но этот, – тут Жека указала моей девушке на меня, – этот главный по части съема. – И снова ко мне: – Ну что тебе стоит, ну помоги, ведь никогда тебя не просила. Вон он стоит, видишь, вон там с гитарой, симпатичный такой, с небритостью трехдневной и косичкой небольшой. Видишь, какой колоритный, я о таком давно мечтала. И вот, наконец, встретила…

Тут Жека снова заглянула мне в глаза, и я различил в них искреннюю тягу к парню с косичкой.

– Ну не могу же я сама. Мне ж неловко, я же, как ни крути, девушка. Помоги, а?

– Про «как ни крути», это ты метко, – согласился я с Жекой. И тут же, не обращая внимания на ее сверкнувший молнией взгляд, добавил: – Да я никогда ребят не выписывал, я не знаю как.

– Помоги ей, – попросила за Жеку другая девушка, та, которую я только что снял, и сно-ва лукавым прищуром прожгла меня до сердца. Вот теперь им обоим я уж точно не мог отказать.

Я оглянулся на Илюху с Инфантом за советом, но те только развели руками.

– Ну давайте поможем Жеке, – предложил я.

– Раз она так просит, – подытожил Илюха, – надо помочь.

– А как? – задался я глобальным вопросом. – Как парней выписывать? Ведь привычные приемы здесь не подойдут. Они ведь разные, ребята и девушки, по физиологии своей, психике, и они на разные механизмы откликаются. Если на женщину словами лучше всего воздействовать, потому что уши у нее самые восприимчивые из всех органов чувств, то как тогда на мужчину воздействовать? Я не знаю.

Тут мы все задумались.

– Надо методом исключения, – предложил научный подход Инфант.

– Исключением чего? – не поняли мы все.

– Исключением органов чувств. Если уши подходят только для женщин, то остается зрение, осязание, обоняние…

– Ну осязанием я точно пользоваться не буду. Это мы ей оставим, – я кивнул на Жеку. – Обоняние и зрение мне тоже не подходит, потому что зачем мне надо, чтоб меня обнюхивали и осматривали? Остается… Что там остается?…

– У настоящих мужчин есть еще одно чувство, пятое, – предположил Илюха. – Чувство товарищества. Оно еще братством или взаимовыручкой называется. Чувство локтя, иными словами.

Вот за эту мысль я ухватился.

– То есть прийти надо парню на выручку. Поделиться последним. Но вот чем?

Я задумался, не спеша глотая красноватую, стимулирующую мозговую деятельность жидкость.

– Ну что же вы? – вдруг заволновалась Жека. – Быстрее, он, похоже, уходить собрался.

– От нас не уйдешь… – начал было я, но меня перебил Илюха:

– Да никуда он не уходит, он просто в сортир собирается.

И, видимо, именно слово «сортир» в сочетании со словом «товарищество» подействовало, и в моей голове тут же вызрел совершенно очевидный план.

– Инфантище, – стал распределять я роли, – задержи его, только быстренько.

– Как? – потребовал инструктаж Инфант, который действительно без инструктажа обычно справлялся с трудом.

– Да как хочешь, – проинструктировал я быстро. – Спроси его, например, как в библиотеку пройти, – вспомнил я из классики отечественного кинематографа.

– Какая же тут библиотека в клубе, ночью? – не понял Инфант, потому что из классики он вспомнить не мог. Так как был с ней с детства в раздоре.

– Ну закурить попроси, – предложил я впопыхах еще один стандартный прием.

– Так я же не курю, – снова заупрямился он.

– Ну, как угодно, главное – задержи, – прервал себя я, так как время на инструктаж закончилось. Мне надо было попасть в клубный туалет хоть на минуту раньше Жекиного избранника.

Я рванулся, лишь краешком зрения различая, как Инфант, тоже отделившись от группы, двинул дерганым шагом в сторону парня с хвостиком. Как ни странно, он все же догнал его где-то на полдороге к сортиру и тронул за плечо, и когда тот обернулся, Инфант стал его о чем-то спрашивать. Я видел, как Инфантовы руки выписывали в воздухе жестикулирующие дуги, но вот слов я уже расслышать не мог. Впрочем, как мы уже знали, для парней слова не так существенны. Главное, что в сортир я успел первым.

Клубный публичный туалет выглядел, как обычный клубный публичный туалет – не слишком гламурно, но и не слишком улично приземленно. Так, вполне по-людски. Три кабинки, два писсуара, парочка рукомойников, фен для рук – в общем, все, как полагается.

Я торопливо обошел все кабинки, они оказались незаселенными, и быстро собрал все находившиеся там рулоны туалетной бумаги. Их не было слишком много – на три кабинки набралось три рулона, ровно рулон на кабинку.

Затем я тщательно оглядел помещение, времени оставалось мало, и от рулонов надо было срочно избавляться. Спустить их в унитаз я, похоже, не успевал – не известно, как долго Инфант мог удержать Жекиного гитариста. Но мне повезло, там был маленький ящичек, где-то под мойкой, а в ящичке темное грязное пространство, куда два из трех рулонов как раз и поместились. Потому что третий, самый худенький, кем-то до меня сильно раскрученный, был мне нужен самому.

Я успел как раз вовремя. Когда гитарист появился, я стоял посередине электрически освещенной кафельной комнаты, разматывая рулон до предела. Жекин избранник, как и полагается, не обратил на меня ни малейшего внимания. Да и почему он должен был обращать? Подумаешь, стоит незнакомый чувак и методично отматывает до основания рулон – что тут такого необычного?

И тем не менее он вскоре обо мне вспомнил. Сначала раздалось громкое «блин» из первой кабинки. Потом гитарист появился и тут же исчез в другой. На сей раз прозвучало другое слово, тоже короткое, оно по звуковому построению даже напоминало «блин». А вот когда он убедился, что и в третьей кабинке отсутствует сангигиеническое средство в виде рулона бумаги, тогда он уже огорчился вслух не отдельным словом, а перешел на длинную эмоциональную реплику. И сразу вспомнил обо мне.

А я все стоял посередине и все разматывал рулон широкими, щедрыми движениями рук.

– Слушай, – обратился ко мне будущий Жекин друг, смущенно подступая со своим деликатным вопросом. – Представляешь, там ни в одном сортире пипифакса нет.

– Правда? – приостановил я отмотку от удивления. – А на вид приличное заведение. Надо тебе сходить к администрации, потребовать, чтобы занесли, потому что не дело это – без пипифакса.

Гитарист еще подступил ко мне на полшага. Он все сильнее мялся и смущался, прямо на глазах.

– Не могу я идти выяснять у них, времени нет, приперло меня, понимаешь, – пожаловался он.

– Понимаю, – согласился я, так как понимал. – С кем не бывает.

– А зачем тебе так много? – наконец перешел он к основной теме, указывая на струящуюся из моих поднятых рук белоснежную нескончаемую ковровую дорожку.

– Ну как же? – удивился я. – Ты что, теорему «Роста» не знаешь?

– Чего, какую теорему? – не понял страждущий по пипифаксу гитарист. Кстати, какое странное слово «пипифакс», успел подумать я. Смешное, веселое, откуда оно взялось, где его филологические корни?

– Как же, теорема «Роста», – пояснил я доходчиво, – она утверждает, что «количество пипифакса, необходимого для человека, должно быть не меньше роста этого самого человека». Или если в математических терминах, то:

lp >= lch, где:

– lch – определяет длину человека, а – lp – определяет длину пипифакса.

– А она доказывается, эта теорема Роста? – зачем-то задал ненужный вопрос гитарист.

– Еще как, – заступился я за теорему. – На базе «теории множеств». Хочешь, я тебе быстренько набросаю.

– Да нет, не надо доказательств, – начал мяться он снова, и переминаться с ноги на ногу, и даже подпрыгивать мелко, но едва заметно, невысоко. Видимо, поверил мне на слово. – Нет времени для доказательства. Послушай, ты не одолжишь мне кусочек? Мне много не надо, я к твоей теореме «Роста» не готов еще. Не дорос я до нее.

– Так мне ж самому не хватит, – стал размышлять я как бы про себя. – Как же мне быть, я ведь привык по теореме, я по-другому не могу теперь больше. Как понимаю, что пипифакса на рост не наберу, так сразу не могу уже. Хочется, но не могу. Какое-то внутреннее чувство не пускает, сдерживает на самом подступе. И страдаю я потом долго.

– Да, – проговорил гитарист задумчиво. – Я всегда говорил, что все от головы. – Он еще помялся, потоптался. – Ну раз ты не можешь, раз страдать потом будешь, тогда не надо. Тогда оставь, сколько тебе надо, я перетерплю как-нибудь.

И он повернулся и начал уходить, туда, к двери, все дальше от меня, почти покидая кафельную комнату, напичканную хромированными краниками и многими спусковыми рычажками. Но до двери он дойти не успел.

– А, ладно! – крикнул я, решившись наконец. – Будь что будет! Давай, друг, бери половину! – И я рванул размотанный рулон на груди. – Бери, раз тебе тоже надо!

– А как же ты? – повернулся ко мне гитарист. – Сможешь, справишься?

– Да ты за меня не бойся. Я выдюжу, я справлюсь, даже если придется напрячься по полной, я превозмогу. Семь бед – один ответ! Ну кого нам выручать, как не друг друга, особенно когда невтерпеж? Как там в старой песне поется: «И хлеба горбушку – и ту пополам». Знаешь песню?

– Это не хлеб, – уточнил Жекин будущий парень. Теперь уже точно Жекин, потому что я, похоже, его зацепил прочно, прям в соответствии с планом. – Это куда важнее. Голод можно пересилить, а здесь поди, справься, когда приспичит.

– Да, – согласился я. – Вот потому и выходит, что я просто должен, просто обязан с тобой разделить последнее. Да и кто знает, может, ничего, может, пронесет, может, справлюсь я и в пол-теоремы «Роста»?

– Спасибо, друг, – взял меня за плечо гитарист и сильно, надежно пожал. – Не каждый бы смог, как ты… – и голос его дрогнул, не сильно, едва заметно, но дрогнул. Может быть, от эмоции, а может, и от чего другого, более спешного…

И мы вдвоем ринулись в кабинки, хоть и в смежные, но в разные.

Прошло время, совсем, казалось бы, короткое время, и мы вышли из кабинок, я первый, он чуть позже. Но главное, мы снова встретились у рукомойников. Он был весел, беззаботен и полон жизни. В отличие от меня.

– Ну как? – спросил он с заботой.

– Да так, – покачал я разочарованно головой.

– Слушай, друг, ты не грусти, я попрошу, нам из женского вынесут. В женском почему-то всегда больше, чем у нас, – предложил он.

– Да ладно, – сказал я с заметной грустью в голосе. – Не бери в голову.

– Ну да. – он кивнул, понимая. – Слушай, меня Саней зовут.

Мы пожали друг другу руки. Которые, конечно, вымыли перед пожатием. Хотя мне их мыть было как бы и не обязательно. Хотя и не помешало в любом случае.

– Слышь, друг, я правда оценил, я теперь твой должник. Если тебе надо чего, ты мне скажи, я помогу. Ничего такого я особенно не умею, но в любом случае я завсегда от чистого сердца. Ты настоящий мужик, таких еще поискать.

– Да ладно, – снова махнул рукой я. – Спасибо, конечно, но мне не нужно ничего. В принципе я живу нормально, в согласии с собой.

– Ну, как знаешь, – согласился Саня. – А то давай к нам, у нас там компания, ребята, песни у нас клевые, ты подходи, послушай. Я сам иногда пишу.

– Знаешь что, – вдруг спохватился я. – Может быть, ты и сможешь мне помочь. Я там девчонку одну приметил, мне бы с ней познакомиться, но я здесь один, в клубе, а одному стремно к ней подваливать. Понимаешь, поддержка мне нужна.

– Какая поддержка? – спросил гитарист Саня. – Я с женщинами вообще-то не особенный мастак.

– Да мне просто твое присутствие требуется, просто чтобы рядом стоял. Ты можешь и не говорить ничего, я сам слова найду. Тут просто дело в моральной поддержке и в том, что всегда можно разговор на товарища перевести. Понимаешь, когда ты один, разговор может оборваться, если тема закончилась. А когда с напарником, то тема не закончится никогда. Видишь ли, для удачного диалога всегда кто-то оппонировать должен. Это как в горах, когда в связке намного надежнее. Понимаешь?

– А, так ты альпинист, – догадался Саня. – Тогда все понятно. У вас там взаимовыручка крутая, когда на высоте. Но ты учти, я же говорю, что с женщинами я не мастак.

Ничего, подумал я про себя, Жека тебя подучит. Но сказал совсем другое.

– Да это не важно, – сказал я. – Главное, что, когда вдвоем с товарищем, познакомиться с девушкой значительно легче, чем когда один. Сам не знаю почему, но это так. Так что ты просто постой рядом, будто мы старые с тобой кореша. Можешь вообще ничего не говорить, я весь текст сам, какой надо, произведу. Ну чего, подсобишь, а, Сань?

– Да о чем речь, – легко согласился он, и мы вышли из клубного мужского туалета. В котором после нас, напомню, пипифакса и близко не набралось бы на теорему «Роста». Даже если бы этой теоремой попытался воспользоваться очень невысокий человек.

– Вон она, – указал я Сане на девушку, которая мне понравилась.

На удивление, ею оказалась та самая, давно знакомая мне Жека.

– Да, ничего, – согласился со мной Саня. – Так мне чего, молчать все время, что ли?

– Почему, говори, когда захочешь, – предложил я. – В два голоса оно даже легче.

– А чего это у нее на руках? – снова спросил Саня уже на подходе.

Я пригляделся – на Жекиных руках действительно кто-то полусидел-полулежал. Да это же Дуся, догадался я. Видимо, согнал все-таки Инфант собачку с бутылок, видимо, в их неравной борьбе Инфантова масса все же взяла верх над Дусиной преданностью.

– А вот это мы сейчас и узнаем, – пообещал я Сане, и мы проделали последние несколько шагов.

– Девушка, – спросил я с ходу у Жеки, которая, завидев меня вместе со своим вожделенным гитаристом с хвостиком на голове и небритостью на щеках, просто остолбенела от счастья. – Как вашу собачку зовут?

Ну что я еще мог спросить у Жеки, которая знала меня вдоль и поперек? Какую такую оригинальность мог я отыскать для знакомства с девушкой, с которой был знаком давно и прочно? Да и вообще, почему я на нее свое умение должен изливать? Ведь она все равно не оценит, а лишь скептически, надменно засмеет.

К тому же она просила привести ей гитариста – вот я и привел. А раз дело сделано, то и завершить его можно просто и незамысловато, и с вполне чистой совестью. Вот я и спросил:

– Девушка, как вашу собачку зовут?

– Дуся, – ответила она кротко, не спуская восторженных глаз с моего молчавшего товарища.

– А вас? – разыграл я более чем простую двухходовку.

– Женя, – ответила Жека и все же бросила на меня короткий взгляд, именно как я и ожидал, скептический и надменный. Да еще с такой откровенной усмешкой, мол: «Так вот, как вы работаете? И почему на вас женщины клюют? – не понимаю. Ничего повеселее ты, конечно, придумать не мог».

Хотя я мог, просто неохота было.

А вот Сане моя двухходовка понравилась, он прям обрадовался весь на глазах.

– Ну ты дал, – хлопнул он меня по плечу. – Здорово, я такого прикола не слышал никогда. Бум, бум – и в дамках. Я бы ни за что не догадался вот так запросто. Ты просто мастер.

– Еще какой, – зачем-то вставила Жека, смерив меня еще одним взглядом. Но теперь уже благодарным, теперь уже за гитариста Саню.

– Слушай, а можно, я твой закидон в песню вставлю? Ты не против, я специальную песню напишу про знакомство. Я ее назову: «Дама с собачкой», – и там будет типа:

«Дама, а как вашу собачку зовут?» – и тут же сразу: «А вас?»

«А меня – доктор Чехов».

Клевая песня будет.

– А вы песни пишете? – спросила Жека, млея перед гитаристом, который, похоже, действительно был хорошим парнем с сильно творческой жилкой.

– Кстати, моего товарища зовут Саша, – вмешался я, хотя на меня уже никто не обращал внимания. Никто, кроме Дуси, которая все тянула ко мне мордочку, намереваясь лизнуть, куда придется.

– Хотите, спою чего-нибудь? – спросил Саня, нисколько не смущаясь.

– Очень, – призналась Жека и в восторженном порыве прижала Дусю к себе, отчего язык той не дотянулся до меня и залакал пустой невкусный воздух.

– Мне надо только гитару принести, – объяснил гитарист.

– Мы сейчас, – объяснил я вслед за ним.

– Сань, послушай, – сказал я, когда мы отошли в сторону за гитарой. – Похоже, ты ей понравился больше меня.

– Ты о чем? – не врубился он с ходу.

– Она на тебя запала, Женя эта, – пояснил я.

– Ты уверен? – не поверил он.

– Абсолютно. Видел, как она на тебя глазела? На меня вообще даже не отреагировала, только на тебя. Как она зашлась вся, когда ты сказал, что споешь ей, чуть собачку не задушила. Так что ты давай, не теряйся, я ее тебе уступаю, потому что, знаешь, не борец я за женщин. Не понравился – отойди в сторону.

– Ну ты, мужик, красава, – заценил меня Саня. – Второй раз ради меня от сердца отрываешь. Сначала пипифакс, потом Женю. Хотя она ничего, конечно, симпатичная. Но ты уверен? Я ведь для тебя петь хотел, ну, чтобы ты ей больше пришелся.

– Уверен, уверен, – кивнул я.

– Ну, спасибо, дружище, – откликнулся на кивок гитарист. Он взял гитару, и мы двинулись назад к Жеке. – А про «девушку с собачкой» это ты классно придумал, безотказно сработало: «Как вашу собачку зовут?» «А вас?». Классно. – И он снова радостно рассмеялся и снова хлопнул меня по плечу. – Слушай, получается, я твой двойной должник теперь.

– Да ладно, не обращай внимания. – Я тоже хлопнул его по плечу. – Встретимся как-нибудь, ты же здесь бываешь в «Горке»?

– Ну конечно, – кивнул он. – Особенно по пятницам и субботам, когда здесь народу полно.

Мы подошли к Жеке. Саня поставил одну ступню на попавшийся под ногу стул, взял пару аккордов, тут же запел, как полагается, хрипловатым баритоном.

Что означало, что мне пора отваливать. В конце концов, дело сделано, и, как говорится, «Мавр может отвалить». Хотя лично я себя мавром никогда не считал. К тому же пусть и недалеко, но долго меня ждали Инфант с Илюхой, да еще портфель с бутылками. Которые они поглощали несправедливо без меня.

Я едва заметно кивнул Жеке: мол, теперь дело за тобой, теперь ты показывай мастерство. Но иное, совсем иной природы – женское. Она поняла и кивнула, и снова посмотрела на Саню. Который все еще пел с упоенной хрипотцой.

Глава 10

Час пятнадцать до кульминации

– А где моя девушка, та, которую я доверчиво оставил на вас? – спросил я у парочки, состоящей из Инфанта и Илюхи, когда нашел их в другом конце полуподвального клубного зала.

– Упорхнула, – удовлетворенно ответила мне парочка и протянула бутылку. В которой хоть ниже ватерлинии, но оставалось. Я опрокинул, сделал несколько облегчающих глотков, промокнул губы попавшейся под руку салфеткой.

– Зачем вы ей позволили. Надо было попридержать, пока я на деле был.

– Да кто ж знал, сколько ты там пробудешь, на своем деле, – пояснил Илюха, перенимая бутылку. – Не могли же мы ее тут вечно сторожить. Да и вообще, подумаешь, упорхнула, как-нибудь снова припорхнет.

– Не надо о ней так легковесно, – попросил я. – Она меня зацепила, а это, сам знаешь, дорогого стоит, так как нечасто случается. И неизвестно, что в дальнейшем между нами произойти может. – И я поманил остатки в бутылке к себе из Илюхиных рук.

– Да что ж такое непредвиденное может произойти, чего обычно между тобой и девушками не происходит? – переглянулись двусмысленно Илюха с Инфантом.

Но им пришлось подождать ответа, пока бутылка все-таки не опустела вконец и не оказалась отставленной, порожняя, в сторону.

– Ну вот вам, например, вариант…

Я задумался на мгновение, и вариант живыми картинками закружился перед моими глазами. Мне даже не надо было придумывать ничего, а просто считывать картинки и переводить их в доступные, обычные слова.

– Я позвоню ей завтра, и мы встретимся, а потом будем встречаться – не часто, не каждый день, раза два в неделю. Я не буду спешить, не буду форсировать, я буду ухаживать, долго и терпеливо. В том, что ухаживаешь долго, тоже есть, наверное, какая-то томящая истома, предвкушение, растягивание предстоящего полета…

– Ты думаешь, есть? – удивился Илюха, но меня его удивление не сбило.

– А потом все произойдет. Но как бы само по себе, как будто так и должно, как будто не было у нас даже шанса избежать неотвратимого. И встречи наши от этого становятся чаще, и все плотнее и туже захватывают и стягивают нас своими невидимыми, но крепкими, дублеными ремнями. По рукам и ногам стягивают. Так что прижимает нас друг к другу все теснее и теснее, а мы даже не пытаемся ослабить ремни.

Я задумался. Не могло у нее со мной быть все так совершенно безоблачно. Со мной – точно не могло. И я плеснул в рассказ реализма.

– А потом что-то случилось. Либо у меня, либо у нее, а скорее всего, как обычно бывает, у обоих одновременно. У каждого из нас что-то появилось постороннее, может быть, дело, может, дополнительная забота, а может, другой случайный человек.

– Так бывает, – снова согласился Илюха. И Инфант тоже согласился, но лишь длинным тяжелым вздохом.

– И мы расстались. Ходили по городу, дышали одним и тем же воздухом, ездили в одних и тех же вагонах метро, выходили на тех же самых станциях. А может, даже проходили по одной и той же улице, только в разное время, и не знали, не чувствовали, что другой побывал здесь минутами прежде. Лишь почему-то наваливалось беспокойство, а иногда еще и глухая беспричинная тоска. И становилось непонятно: зачем ты все это, пустое, делаешь? Для кого? Неужели для себя? Не может быть! Тебе ведь не нужно! И неужели эту суетливую, постоянно требующую бессмыслицу придется продолжать и впредь? И как же продолжать, когда никакого смысла? И никогда не будет… И ты забивался ранним вечером дома и закрывал глаза, и шептал себе потерянным шепотом: «Неужели? Неужели? Неужели?»

– Разве с тобой тоже так бывает? – удивился Инфант и снова вздохнул. И достал из портфеля новую бутылку.

– Так потеряли мы два года, и только после них, невзрачных и ненужных, мы снова встретились, снова нечаянно. И как только взглянули друг на друга, сразу поняли, что все остальное – прилипшее, случайное – было неправдой, фальшью, ложью, как подделанная картина, которую ты долго принимал за подлинник. А как узнал, что подделка, как почувствовал себя обманутым изнутри, так и смотреть на нее стало неприятно. Так и мы поняли, что обманывала нас жизнь, что все в ней было одной сплошной подделкой. И ненужные люди, которые попадались нам впопыхах, и случайные дела, которые требовали от нас отдачи, и заботы, которые не принесли ничего, кроме пустой разменной мелочи. Все оказалось подделкой.

– И так бывает, – повторил Илюха.

– Бывает, – подтвердил Инфант, возясь с непослушной пробкой.

– А тут увиделись, стояла зима, она была в легкой серенькой дубленке, в белом пуховом платочке, который так шел ее смеющимся, озорным глазкам, как будто она сама не из этого, сегодняшнего мира, как будто из далекого прошлого… Даже не моего, а моего деда или прадеда, наверное… Не знаю. Да и я перестал быть собой, привычным, знакомым себе. Я только подошел, взял ее разрумянившиеся от холода щеки в ладони, заглянул в счастливые глаза, а потом приник медленно губами, возвращая яркую память и приближая и без того скорое будущее. И так больше, в общем-то, не оторвался.

– Как, вообще не оторвался? – отвлекся от пробки Инфант и, не ожидая ответа, снова длинно вздохнул.

– А потом время оказалось полной ерундой. Потому что как оно, равномерное, может так неправдоподобно ускоряться? Мы не успевали замечать не только дни, недели и месяцы – годы скользили мимо, как будто их смазали оливковым маслом. И мы не ощущали трения. Единственное, что осталось, так это красное вино, санки зимой на заснеженной ночной горке, ее горячий взгляд, слова, которые она шептала в мчащийся навстречу воздух, падение, смешанные кудри, переплетенные руки, снова смех, снова шепот.

Я перевел дыхание, выдержал паузу и решил усилить.

– А еще ночь перестала быть временем для сна. Может быть, для забвения, для полного разрыва с реальностью, когда остаются только звуки и тени и совращенное сознание уже не разбирает, кто, где и что произойдет минутой позже. И ты понимаешь, что ты выпал, полностью, всем своим существом, вместе с разумом, сознанием, с душой. Выпал из окружающего мира, из солнечной системы, из трехмерного пространства, из жизни вообще. И попал в другую жизнь, и идешь по ней впервые, удивляясь, не понимая, на ощупь, на одной чуткой интуиции. Куда свернуть, где остановиться и что это за волшебная стенка? И что за ней? Что, если прорвать и ее? Неужели там еще один новый, полный чудес мир? Но ты не знаешь и, наверное, не узнаешь никогда… Потому что закутываешься в него все плотнее и плотнее, все туже и туже, стягиваешься с ним, закручиваешься в скоростную, пожирающую воронку, и свет достигает тебя, прорываясь лишь короткими вспышками, лишь ослеплением.

– Так тоже бывает, – поддакнул Илюха и забрал у Инфанта бутылку.

– Следующим за временем мы разменяли и пространство, оставив его трехмерной простоте. Мы меняли страны, климаты, побережья, играли в теннис, занимались любовью в случайных гостиницах и на ночных, одиноких пляжах. Где-то рядом были горы, и мы карабкались на них, но только с одной целью – чтобы взглянуть друг на друга под отличным от земного атмосферным давлением. В какой-то момент мы нашли себя на континенте, который, как написано где-то, притягивает лишь тех, кто больше ни к чему притянут быть не может. И мы стали баловаться травой, так, затяжка-две, которые не были ничем, кроме забавы. Во всяком случае, для меня.

Тут Илюха откупорил наконец бутылку, и я понял, что пора аккуратно закруглять сюжет.

– А вот она пристрастилась и захотела попробовать другое, более тяжелое, и снова пристрастилась, я поначалу даже и не понял, думал – игра такая. А потом она умерла от передозировки, оставив меня с тремя детьми. Двумя чудесными мальчиками и одной очаровательной девочкой, младшей, которая так балдежно похожа на нее.

Я замолчал и забрал открытую бутылку у вконец озадаченного Илюхи.

– Ну и концовочка, – только пробормотал он.

– Чего-то я не понял, – проговорил дрожащим голосом Инфант. – Это все будет с тобой или было уже? И что с детьми? Где дети?

– Было, будет, какая разница? – пожал я плечами. – Что есть будущее, что есть прошлое? Понимаем ли мы отчетливо их скорострельные перебежки, не путаем, не переставляем ли местами? По мне так все едино, я и разбираться не хочу. Понятно, что одно перетекает в другое, но разве только в одну сторону?

– Тут точно не надо разбираться, – согласился Илюха. – А вообще ты хорошо описал, стариканчик, образно. Я, например, всегда говорил, что наркотики нам ни к чему, особенно тяжелые. Не то что французское красное. Кстати, она, девушка твоя, когда уходила, попросила, чтобы ты позвонил ей. Так что позвони, чтоб все у вас совпало. Ну, кроме концовки.

Я кивнул, и мы замолчали, и на сей раз молчали долго, пока бутылка не сделала несколько замкнутых оборотов.

– Кстати, Инфантик, – спросил я у Инфанта, когда подошла очередь для следующей темы. – Ты что Жекиному парню сказал, когда тормознул его на дороге в сортир? Какие правильные слова для него нашел?

– А чего, он обиделся? – поднял на меня Инфант свои грустные глаза, запорошенные густыми, длинными ресницами. Потому что у Инфанта, если говорить о растительности, росло весьма обильно везде, где только растет.

– Да нет, – пожал я плечами, – мы тебя не обсуждали. Просто интересно: чем ты его задержать смог?

– Да ерунда. Я только спросил, нет ли у него лишнего презерватива.

– Так и спросил? – не поверил Илюха.

– А что такого? Подошел и говорю: слушай, у тебя презерватива лишнего не будет? – пояснил Инфант и снова поднял свои печальные глаза, в которых тут же отразилось мое начинающее корчиться от нестерпимого смеха лицо.

– А что, ты же сам посоветовал мне у него сигарету стрельнуть. Но я ведь не курю, – стал тут же оправдываться Инфант. – А трахаться, я вообще-то трахаюсь. Так почему сигарету можно стрельнуть, а презерватив нельзя?

– А ты чего, трахаться сегодня собираешься? – снова удивился Илюха.

– А почему бы и нет? – развел руками Инфант. – Захочу, буду трахаться, захочу, не буду!

– Позволь мне предположить, – деликатно, давясь собственным смехом, заметил Илюха, – что сегодня ты трахаться скорее всего не захочешь. И как результат – не будешь.

– Кто знает? Кто знает? – развел я за Инфанта руками.

И действительно, как показали дальнейшие события ночи, заранее предположить, будет ли Инфант трахаться или не будет, – на тот момент было практически невозможно.

Мы снова помолчали, снова покрутили головами, осматривая колышущийся людской песенный организм. Кто-то, кого мы знали, подходил и здоровался, кто-то заговаривал, кто-то просто обменивался взглядом, но выходило так, что ко всему происходящему мы становились все более и более непричастны. А значит, пора было отваливать.

– Пора отваливать, – сказал Илюха. – Поздно чего-то.

И мы все с тоской посмотрели на заскорузлый наш портфель, который хоть и полегчал существенно, но до конца совсем еще не опустел.

Все ведь знают, как это тоскливо – отваливать, когда еще ничего не закончено, когда еще не отцвело, когда полно сил и когда знаешь, что портфель совсем не пуст. К тому же и не так уже поздно.

Ведь кажется, что уйдешь и что-то пропустишь, что-то не случится, что-то пройдет мимо. И вот проснешься утром, и будет грустно от неслучившегося, и надо будет все создавать заново – и вечер, и настроение, и беспечность. А зачем создавать, когда все это уже есть прямо сейчас? Когда уже все создано. И как обидно, вот так, самому, все это упустить, своими руками порушить.

Мы шли уже по Покровке, и каждый из нас перебирал вслух и про себя: ну куда, куда бы сейчас заклубиться? Ну неужели в этом городе, в этом большом, бесконечном городе нету места, нету кухни, нету огонька в ночи, где бы нам оказались рады? Ну не нам, так нашему портфелю?

Мы так и перебирали поочередно, но то ли ехать было далеко, то ли сомнение гложило – примут ли, то ли самим как-то не хотелось. Метро уже светило неяркой буквой «М», мы даже уже замедлили шаг, чтобы выиграть время, чтобы обмануть его, подлое, и упрятать в тугой холщовый мешок, и закрутить конец узлом. Пусть потрепыхается там чуток.

И тут вдруг Илюха произнес одновременно неожиданное и спасительное: «Пусик».

– Пусик, конечно же, Пусик, – с облегчением подтвердил я.

Тут я должен напомнить, что Инфант не всегда членораздельничал на подобие какого-нибудь таитянского шамана, заговаривающего падеж мелкого рогатого скота. Хоть и редкой порой, но отростки мыслей все же кустисто выбивались наружу, на поверхность, так сказать, к свету. Такое, например, случалось, когда он пытался упорно от чего-то отказаться. Упорно, а иногда и буйно.

Вот и сейчас, заслышав про Пусика, он набычился всей свой грудью и отчаянно запротестовал. Но кто его спрашивал? Решение было принято, и мы свернули с освещенной магистрали куда-то в зигзагный переулок.

Инфант же продолжал по дороге бесперебойно бормотать, что, мол, у Пусика обычно скучно бывает и нехватка продуктов и что вообще дело уже к ночи движется. А когда понял, что увещевания не действуют, сменил тактику, перейдя на шантаж и угрозы, и все повторял, устрашающе потряхивая волосатой своей башкой:

– Я к тебе, БелоБородов, завтра стадо приволоку, – говорил он, не уточняя, впрочем, стадо конкретно кого.

Илюха угрозы, видимо, от частоты ее повторения стал опасаться и попытался сгладить, применив к Инфанту уговоры и даже ласку.

– Мы ж не к тебе, а к Пусику, – объяснил он толково. И, всматриваясь внимательно в Инфанта, добавил: – Ты ж не Пусик. К тому же мы и не стадо совсем, – прибавил он обидчиво. – Нас всего трое, да и то с учетом тебя самого.

А потом он оборачивался ко мне за подтверждением, и я подтверждал:

– Какое же мы стадо? От нас вообще никакого вреда. У нас и копыт нет, и не вытопчем мы ничего.

Хотя вообще-то я мог ничего не говорить, я тащил портфель, который хоть и значительно полегчал, но все равно был кургузый и закостеневший.

Знаете, есть люди жесткие, которые как гнут свою линию, так и гнут. А есть – которые с душой. Вот и старикан БелоБородов оказался с душой, и он тут же Инфанта пожалел, хотя никто и не просил.

– Инфантик, – сказал он, замиряясь. – Инфантик, мы ж не злодеи какие. Мы Пусика обижать не будем, мы только выпьем немного винца, ну, если она нас чайком угостит, то и чайку. И все, и больше ничего, и уйдем. Нам ведь теплоты хочется, и домашнего уюта, и обоев на стене, и тараканов на кухне. Они ведь как раз уют и создают.

Голос его был пропитан искренностью, он даже обнял доверительно Инфанта за плечи. И так они и пилили по темному весеннему переулку, освещенному только желтеющими окнами безразличных полинявших домов, дразнящими окнами чужой, недоступной нам жизни, недоступного, но такого желанного уюта. Так они и шли, как вообще-то в современном мире мужикам ходить не полагается, потому как подумают про них какую-нибудь напраслину.

Но тогда современный мир уже в основном посапывал, предвидя завтрашнее субботнее утро. И нас, спешащих к теплу, он тогда не отвлекал.

– Тараканы уюта не создают, – пробовал пререкаться Инфант. Но он уже тоже заметно размяк от искреннего дружеского участия.

– Создают, создают, – беззлобно настаивал Илюха и, требуя подтверждения, снова обращался ко мне: – Розик, создают тараканы уют?

«Смотря где ползают», – хотел было ответить я, но промолчал. Обидно мне было: почему это я должен всю дорогу портфель этот переть? Ты у меня портфельчик перехвати, я тогда про тараканов абстрактно порассуждаю.

Глава 11

Сорок пять минут до кульминации

Пусика мы нашли, мы бывали там и прежде, хотя Инфант и пытался сбить нас с дороги. Но мы ж не какие-то наивные польские средневековые шляхтичи, чтоб доверяться кому попало. Так что на Инфанта мы, как на путеводителя и географа, не реагировали и квартиру Пусикину все же нашли. Она, квартира, даже со стороны лифта пахла Пусиком.

Вы думаете, какой у Пусика, и у квартиры его, и у двери, в эту квартиру ведущую, запах? Приятный запах, запах домашней утвари, чистой постели и покоя. И мы позвонили, и Пусик открыла нам дверь.

Прав был Илюха, говоря об уюте, – она была в байковом халатике, наброшенном поверх чего-то, кто знает, может, и ничего. В поблекшем таком застиранном халатике, от которого сразу так и веет желанным теплом московских квартир и их обитательниц. А именно за этим ведь, если верить Б.Бородову, мы сюда и завалились. Еще на ней были толстые шерстяные носочки прямо на голые ноги и тапочки без пятки, удобные такие тапочки, истоптанные и зачуханные, как и халатик. Оттого и удобные.

Мы все, конечно, давно знаем, что старенькое и замызганное, оно как раз и создает удобство телу и духу. Потому как притертое оно и под тело, и под дух, подстроенное месяцами и годами привычки, и оттого не жмет и не натирает.

А вот новое, каким бы красивым да нарядным оно ни казалось, все равно поначалу чужеродно, как новая партнерша, согласившаяся на интим. Она, может, и красивая, и волнует новизной, но ведь не знаешь, что с ней да как, где будет удобно, а где пока нет. А где еще чего обнаружится.

– Пусик, – заметил я, так как она замерла в дверях, – мы к тебе. – И показал взглядом на упитанный портфель.

Инфант трусливо жался позади. Вид у него был виноватый, демонстративно, нарочито виноватый. Чтобы Пусик по его опущенным глазам и тяжелым вздохам сразу догадалась, что не его, Инфантова, это инициатива. Что изнасильничали его и заставили без желания.

Наконец-то она улыбнулась и отстранилась от дверного прохода.

– Ну проходите, – сказала она спокойно и гостеприимно, как только и мог сказать Пусик. Как будто она нас ожидала давно.

И мы прошли сначала в коридор, где разулись, и потом откуда в носках заскользили по паркету в комнату. Комната, однако, оказалась не пустая, что мгновенно бросалось в глаза.

У стола сидел человек в мужском костюме и в рубашке, типа сорочка, и даже в галстуке, вида если не официального, то, во всяком случае, праздничного. И это сочетание – самого человека, костюма на нем, праздничного вида – все это заставило меня, да и всех нас неприятно удивиться.

Я вообще больше не буду говорить «я», я буду говорить «мы». Потому что разобщенность наша сразу отступила, как только мы застукали субъекта однозначной мужской наружности в одинокой и оттого еще более интимной квартирке Пусика.

Так, наверное, почувствовало бы себя разнесенное несходствами и передрягами человечество, если бы обнаружило в комнате своего законного Пусика вольготно расположившегося инопланетянина в галстуке и в сорочке. Уверен, тотчас бы сплотилось все многорасовое и многоплеменное человечество, позабыв старые обиды и пустые разногласия.

Тем не менее мы не могли показать своего мгновенно возникшего недружелюбия. И потому по очереди подошли и представились, и пожали привставшему субъекту руку.

– Белобородов, – сказал Б.Бородов.

– Сергей, – в свою очередь представился незнакомец.

Он тоже, кстати, виду не подал, что вот трое наглых, незваных мужиков растревожили его вечерний покой. И потому, как мог, приветливо улыбался.

– Добрый вечер, – вызывающе представился Инфант, и лицо его было хмуро. Мрачно и хмуро. Да и голос тоже мгновенно захмурел.

Он и не пытался смотреть на Пусика, наказывая ее своим опущенным, до боли обиженным взглядом. Он даже на нас с Илюхой не смотрел – стыдно ему стало перед нами, что женщина его когда-то любимая, Пусик, вот так низко оказалась не одна.

Мне следовало бы описать Сергея, этого соблазнителя Инфантовых женщин, хотя к делу это ровным счетом никакого отношения не имеет – ни меня, ни даже Инфанта, не говоря уже про Илюху, Сергей уже давно не беспокоит.

Но если объективно, то надо сознаться, что Сергей выглядел вполне симпатично. Да, да, симпатично и приятно! Лицо его отличалось невозмутимой мужественностью, в глазах читалась спокойная доброжелательность, его даже не очень портил костюм над белой сорочкой. Он был открыт и фасом, и профилем, и в нем сразу прослеживалась стержневая цельность. Или иначе – надега.

Так бывает, смотришь порой на человека и не понимаешь: ну почему, почему не можешь ты с ним корешить? Ведь нравится он тебе, сразу чувствуешь ты в нем задушевность и знаешь, что не найдешь надежнее друга, на которого и положиться, и опереться, кто при случае и спасательный фал тебе бросит. Так из него сквозит и просвечивает прямотой и доверием.

Но не происходит. Чего-то не зацепляется, чего-то не входит в пазы, и уличная толпа поглощает его след. И знаешь ты, что больше никогда его не встретишь, что никогда не пожмешь его крепкую руку, никогда не почувствуешь его твердый локоть. Ну, и хрен с ним, думаешь.

Вот так и я смотрел на Сергея – с одной стороны, и на Инфанта с Илюхой – с другой и не понимал: ну почему я не с Серегой? Почему с ними? Ведь простая правда, если, например, про Пусика говорить, конечно же, на его стороне. Хотя бы только потому, что уж точно не может находиться на Инфантовой. Пусть я даже понятия не имею, в чем она, эта правда, но все равно знаю, что на его. Но сделать-то уже ничего не могу, поздно, стороны давно разобраны.

Расселись мы, и, конечно, я распаковал отогревающийся от промозглой улицы портфель, и извлек пару бутылок, и грохнул ими на стол. Но не все извлек, жизнь уже тогда научила меня ничего разом не извлекать, а только по частям. Научила меня жизнь, что не ведаешь ты наперед, что произойдет с тобой в дальнейшем и где ты к утру окажешься, где может еще заначка пригодиться.

Разлили мы, значит, по принесенным с кухни бокалам, чокаться не стали, а только салютнули друг другу на расстоянии. Я заметил, что Пусик и не выпил совсем и так вот, не выпивши, заговорил вдруг:

– А мы вот с Сережей сегодня заявление подали.

– Куда заявление? – не понял я. Не то что я пьяный был, просто не дошло до меня сразу.

– Как куда? В загс, – удивилась Пусик моей несообразительности.

Я посмотрел на Инфанта, он был, как писали классики, «чернее тучи» – сидел, уставившись на свою плоскостопную ступню, и сидел.

Ах ты, сука, подумал я про Инфанта. До чего же ты девочку довел, что она уж, как пушкинская Маша: «Лучше в монастырь, лучше за Дубровского»? Что ж ты над ней сотворил такое издевательское, что она замуж надумала за Серегу, чтоб тебя бросить, тебя, паскуду, который и мизинчика ее, Пусикиного, не стоит? Ведь не в Пусикиной натуре любимых бросать, не умеет она по своей преданной природе этого делать, не заложено в ней такое. И что ж ты, говнюк, учинил, что в природу ее вмешался и перепортил там что-то?

– Злодей ты, Инфантище, – сказал я что думал, и хотя Сергей не понял, о чем это я, но сразу занервничал. По глазам было видно, что занервничал.

А ведь он чуткий, определил я Серегу.

Инфант же посмотрел на меня исподлобья и только вздохнул тяжело и горестно. И столько в его глазах было тоски, что я, жалостливый, сразу пожалел его и пожалел, что вот так прошелся по больному.

Илюхе же во все наши перемигивания вдаваться нужды не было. Он вскочил, как выразился поэт, «радостью высвечен» и бросился к человеку в сорочке с криком. С взволнованным криком другого человека в сорочке, встретившего сводного брата по отцу, о котором слышал, но с которым мама запрещала встречаться.

– Серега! – завопил Илюха. – Поздравляю, ты молоток, Серега! Конечно, давно жениться пора. Холостая жизнь, она сам знаешь какая она беспризорная! Ведь, вдумайся, слова-то какие: «холостая жизнь». Это значит, что она вхолостую проживается. Пустышка, одним словом. Она мне самому вот уже где, – и он грубо резанул себя ладонью по горлу. – Только вот никак подругу не могу найти. Ну ты понимаешь, чтобы не просто так, а чтобы на всю жизнь.

И он подсел к нему, и завели они промеж себя разговор. Нормальный такой, простой мужицкий разговор.

– Ты вообще, чего? – спрашивал Илюха. – Ты чем занимаешься, чем на жизнь зарабатываешь? Материально у тебя все в порядке? Ты извини меня, конечно, может, я не того, не в свое лезу, но ты как семью планируешь содержать? Думаешь, сдюжишь? Это, знаешь ли, дружище, большая забота, когда постоянная женщина в доме. Не только по выходным, но и по будням.

– Что значит как? Понятно как. Как все, зарплатой, – недовольно ответил Серега.

Все же не понравилось ему, похоже, что этот незнакомец действительно не в свое лез. Но так как неестественные, просто не биологически живые Илюхины глаза наполнились еще большим сочувствием и солидарностью, ему все же пришлось пояснить:

– Я в институте молекулярной биологии работаю. Ну и подрабатываю, как все. Лекциями и прочим.

– Сережа, между прочим, кандидат наук, – заступился за своего суженного Пусик. Видно было, что она не доверяет Илюхе, подозревая его, видимо, в чем-то. И правильно, кстати, делала.

– Да, ну?! – не поверил Б.Б., которого уже второй год подряд делегировали в члены-корреспонденты по подозрительной экономической науке. Впрочем, так как белобородовские экономические методы вызывали в некоторых кругах бурную дискуссию, с член-корством его пока попросили повременить.

– Кайф, молоток, так ты биолог, по молекулам, значит. Слушай, Серег, спросить хочу. Мне тут как-то рассказали, вернее, я статью читал. Там про лошадь одну в Африке было, кобылку то есть, которая родила жеребенка, полосатого, как зебра. Хотя спаривали ее с однозначным конягой.

Серега заинтересовался. Понятно было, что в вопросе присутствовала молекулярная проблематика.

– Так вот, было высказано предположение, что такое могло произойти, если кобылка эта прежде трахалась с зеброй. И теперь у нее появилась какая-то там хромосомная память, которая и вмешалась в процесс деторождения. В смысле, из-за нее, из-за этой памяти, она и произвела на свет лошаденка полосатого, на зебру похожего. Хотя осеменяли кобылку, повторяю, полноценным жеребцом. Вот и скажи мне, Серега, так как я в этом ни хрена не понимаю, может такое быть или нет? И если может, как оно такое происходит, в чем тут молекулярный механизм?

Даже Инфант глянул на Илюху с пристальным удивлением. Даже в его помраченных от печали мозговых и душевных извилинах нашлось место для восторга: «Неужели прям вот так с ходу все выдумал?»

– Вот видишь, Инфант, читать надо, – назидательно порекомендовал я.

Инфант только повел в сомнении головой, говоря как бы: «Нет, чтоб такой класс набрать, одного чтения недостаточно». Потом он перестал ею водить и тяжело и громко вздохнул.

Серега в это время что-то озабоченно объяснял и рассказывал, и даже руками стал всякие жесты производить. Впрочем, вполне приличные жесты. Илюха же поддакивал и даже вставлял иногда в монолог собеседника одобряющие восклицания типа: «Да ну!», «И чего!», «Иди ты!» – и качал заинтересованно головой. Вид у него был неподдельно просвещающийся, и Серега рассказ свой молекулярный продолжал, а когда закончил, даже ослабил узел галстука. То ли от комнатного тепла, то ли от собственного возбуждения, то ли от выпитого. Хотя чего мы там выпили?

– Ну ни фига себе, что бывает? – поделился с нами, с присутствующими, своим изумлением Илюха. – Серега бы не сказал – не поверил бы. Вот ты посмотри, Инфант, если баба была вовлечена, скажем по научному, в половой акт, предположим, с негром… Или что-то типа того… – он как-то подозрительно прошелся взглядом по Инфанту. – Но когда-то давно и больше с этим негром не встречалась. А встречалась и даже замуж вышла за себе подобного белого, и от него же родила ребенка. То ребенок этот, – тут Илюха выдержал назидательную паузу, – может получиться негрятеночком… Или что-то типа того. Во как бывает, Инфант!

«Вот оно», – как-то обреченно подумал я и увидел, что даже у Пусика глаза от чего-то сдерживаемого – не то печали, не то смеха – округлились. И только Инфант в замысел не въехал. А как тут въедешь? Он-то ведь себя негром… или что-то типа того никак не считал.

Не въехал в замысел, впрочем, и Серега. Он еще больше ослабил галстук и одобрительно кивал головой, соглашаясь с Илюхиной гипотетической молекулярной моделью. Он даже хотел сказать что-то поясняющее по теме, но я его перебил, подумав при этом: «Нет, не чуткий он. Настороженность и чуткость – разные вещи. И я их поначалу, впопыхах, перепутал».

К тому же уж больно не хотелось Пусика расстраивать. Не хотелось ей намекать, что даже у надежности, у такого положительного человеческого качества, есть, как и повсюду, обратная сторона.

– Давайте выпьем, – предложил я примирительно. – За вас, ребята. – Я качнул рюмкой в сторону Сереги с Пусиком. – За науку, за молекулярную биологию, в конце концов. И за тех упорных парней, которые выведут эту запутавшуюся науку из сложного хромосомного тупика. А то иначе все мы тут перепутаемся с потомством почем зря.

И я разлил, но Илюха меня почему-то не поддержал.

– Не, – затряс он энергично головой. – Это неправильный тост. Я за биологию пить отказываюсь, если она такие подлости в мир привносит. Вы сами посудите, к чему вся эта неразбериха привести может, особенно если учесть нравы сегодняшней разболтанной молодежи. Ты, старикашка, забери назад свой тост, сделай вид, что не говорил. У тебя, знаешь ли, не всегда удачно с торжественными выступлениями получается. Пусть вот лучше Серега скажет.

А Серега все кивал и кивал, соглашаясь. А значит, пришлось пропускать его вперед на расстояние крепко прицеленного Илюхиного выстрела. Ну что мне было делать? Я-то хотел уберечь Серегу, а он сам все подставлялся и подставлялся.

Я развел руками, крепко держащими бокал с сушняком: мол, раз ты так хочешь, то скажи тост, Сергей. Ну, если тебе так сильно невтерпеж, конечно.

Он задумался кратенько, видимо, не хотелось ему без подготовки. Без подготовки ведь можно и носом в грязь, и лбом, и подбородком – лицом, одним словом. Потому он и выдержал паузу, собираясь с мыслями. И мысли, похоже, собрались, он откашлялся и произнес ровным, надежным голосом. С расстановкой.

– Ребята, – сказал он сдержанно, тщательно проговаривая слова и звуки, – давайте выпьем за знакомство. И давайте еще за то, чтобы сегодняшняя ночь осталась у нас в памяти, как самая неожиданная и самая нетривиальная. И чтобы она всех нас удивила.

«Почему „нетривиальная“? Что за слово такое неуклюжее?» – подумал я растерянно, но за разъяснениями обратиться не успел. Потому что меня обогнал, топоча и присвистывая на ходу, клейкий восторженный сгусток, выплеснувшийся из радостной БелоБородовой груди. Илюха, по всему было видно, просто очумел от счастья, он даже, отхлебывая из глубокого бокала, не переставал приговаривать:

– За нетривиальность, за нее, неожиданную. Пусть удивляет, мы готовы. – И он зорко оглядывался по сторонам, как бы выискивая, из какого конкретного угла сейчас эти нетривиальности с неожиданностями выпрыгнут, чтобы нас всех разом непременно тут же удивить.

В его энтузиазме внимательный наблюдатель мог бы заметить налет неискренности – ведь тост и в самом деле был не очень. Например, не понятно было про «неожиданное». Почему оно должно было произойти, и именно в эту ночь? Да и что за неожиданность такая? Парад планет? Приход Мессии? О чем вообще речь идет? Может, он чего знает, этот Серега, может, он информирован дополнительно, просто нам не говорит. Может, он и не биолог совсем?

Да вот к тому же слово «нетривиальность». От него так и несет надуманностью, не свойственной открытому Серегиному лицу. Ведь вычурное какое-то слово, тяжеловесное, его и в письменный текст вставлять – два раза подумаешь. И скорее всего не вставишь. А в тост-то уж и подавно ни к чему.

Я даже подумал, что зря он, Серега этот, под Илюху подстроиться попытался. Жалкая попытка получилась – натужная и никудышная. Как он не понимает, что БелоБородову – БелоБородово, а ему, Сереге, больше свое – Серегино, подходит. Что разные они по сути своей, и куда как лучше, если каждый из них в своем, природном останется. А то так эклектика ненатуральная какая-то получается. Суррогат, одним словом.

Оно, кстати, в обе стороны одинаково работает – Илюхе бы тоже Серегин стиль не подошел. Глазам его очумело живым, шальной улыбке, которая, казалось, готова оторваться и улететь подальше от остального лица, и попархать на расстоянии. Нет – не подошел бы! Но Илюха со всей очевидностью и не стремился туда, в стиль зарегистрированного Пусикинова обладателя. Чего ему там было делать?

И все же, несмотря на мои критические размышления, мы все выпили – почему не выпить? И только Пусик одиноко воздержался. Я догадывался почему: Пусику было обидно и горько. И, как оказалось, горечь свою она больше растягивать не хотела.

– Ладно, ребята, – сказала она, – не пора ли вам уходить.

В голосе ее не было вопроса, как не было ни сомнения, ни дрожи, ни возбуждения – так, будничная, бытовая констатация. И может быть, из-за этого будничного, скучного, без раздражения голоса в комнате разом возникла и нависла пауза и тугая напряженка.

Мы вообще-то самыми ранимыми никогда не были. С нами и прежде разное чего происходило, что оставляло порой на душе липкую сеть морщинок и неприятный осадок. Но к утру, как правило, осадок диффузировался, да и морщинки разглаживались. То есть я к тому, что поколебать нас было не просто. Но Пусик нас неожиданностью и прямотой своей все же поколебал.

Не вписывалось все это в правила игры и потому особенно обидно было: не мы игру придумали – она давно, испокон веков, вон Декамерона или Шеридана почитай. А раз не с нас это все началось, почему же на нас вот так с грубостью вымещать?

Даже Серега, кажись, за нас обиделся и хотел уже дело все замять, но мы ведь ребята хоть жизнью объезженные, но не сломленные ею. Иными словами, гордые мы ребята, и если нам на дверь бесстыже показывают, мы в нее с поднятой головой и выходим.

Я встал, а вернее, все мы встали одновременно, и все одновременно бросили прощальный взгляд на бутылку, так и оставленную на столе нераскупоренной. Но не забирать ведь. Мы ведь не жлобы какие, как некоторые, мы и с тем, что в портфеле осталось, как-нибудь проживем.

Вообще обиды бывают двух принципиальных видов. Я вот как вопрос понимаю: обижаться следует лишь тогда, когда тебя хотят обидеть. Обижаться надо только на преднамеренную обиду, на обиду задуманную и запланированную.

А когда обида случайная, когда то ли слово, то ли дело произошло не нарочно, когда не было в голове обидчика обидного плана, тогда, может, и не стоит обижаться. Слово, да и дело – они же порой дура, вот и пропусти их мимо. Мимо ушей и мыслей своих.

Но в Пусикиной грубости присутствовала преднамеренность, и ошарашила она нас – не ждали мы такого от Пусика. Потому и направились молча в коридор, так что даже ботинки наши, оставленные там на постой, удивились поспешности. Мол, чего это вы так быстро, мол, мы и не ожидали вас еще.

Пусик, впрочем, вместе с нами в коридор вышла. Может быть, ей стало неудобно от своей запальчивости, и она захотела грубость свою как-то сгладить и замять.

– Я их до лифта провожу! – крикнула она в комнату Сереге.

И Серега согласился и откликнулся оттуда примирительно, что, мол, конечно, проводи. Гости-то, кстати, неожиданно вполне приличными мужиками оказались.

Так мы и вышли на лестничную площадку, и Пусик с нами. Но и напряженка тоже не дура, небось, за нами резво так в открытую дверь прошмыгнула и тут же распласталась тонким вязким слоем по затоптанной, плохо вымытой поверхности. Потому и стояли мы, и молчали, ощущая ее сковывающее присутствие, поджидая ползущего откуда-то снизу лифта.

Но вот лифт подошел, и хлопнул пустынной выемкой шахты, и растворил свои тусклые двери, пропуская нас внутрь, и Пусик вошла тоже. А я подумал еще, что, видимо, неудобно ей все же перед нами, вот поэтому она и решила с нами вниз прокатиться. А напряженка засомневалась, промедлила, не успела заскочить, и мы покатились вертикально вниз, оставив ее холоду лестничной площадки. Пусть замерзает там без согревающей человеческой души.

И снова вздохнули мы свободно, выйдя из лифта на первом этаже, а потом из подъезда на продрог весеннего, уже совсем ночного города. И было тихо во дворе, и теперь почему-то сам двор показался нам уютным и милым. Хотя не было в нем ни стен с обоями, ни стола со скатертью в цветочек, ни еще недавно желанных тараканов.

Глава 12

Пятнадцать минут до кульминации

Так бывает, сидишь иногда где-нибудь и думаешь: как же хорошо все же – и люди вокруг приятные, и комната приятно прокурена и пропита. Не так чтобы до помутнения легких прокурена и не до воспаления печени пропита, а наоборот – приятно и пропита, и прокурена. И разговор вроде бы клеится, и девушки рядом возбужденными щечками пунцовеют, и чего не остаться? Ну если не остаться, то не задержаться-то отчего?

Но нет, что-то тянет, и выходишь на улицу, в ночь, в воздух этот, в огни города, в городе же и отраженные. А небо и звезды, и прочая ночная атрибутика – все это как-то вдруг пронзит свежестью и началом, в котором продолжение неизвестно, и его еще надо прожить, продолжение это. И вдруг как-то независимо свободно и шально делается на душе, и из души по всему телу, по всем его членам чувство легкое растекается.

А еще хорошо, потому что не ждет тебя никто, и не к кому тебе спешить, и не перед кем отчитываться – что да как, и внутренняя твоя свобода вдруг накладывается на свободу внешнюю, и выстреливают они резонансом в самом нутре твоем. И легко вдруг, воздушно легко становится. Легко, как этому воздуху, как этому небу, как этим огням, которым ты только и принадлежишь.

Это вообще божественное, и как все божественное, редкое состояние – состояние легкости, когда везение и удача следуют за тобой на поводке, потому что спутники они твоей легкости. Ты даже обнаглел настолько, что не боишься их дразнить и куражишься над ними, так как знаешь, что некуда им от тебя деться, что зависят они от тебя и от легкости твоей зависят.

Потому что легкость обладает одним важным антиприродным свойством:

Чем больше ты ее расходуешь, тем больше ее у тебя остается.

Но вот если засомневался ты, если дрогнула рука или глаз моргнул, если поставил ты сам удачу под сомнение и отяжелился на мгновение, разочаровывается тогда легкость в тебе – на хрена ты ей, такой тяжелый, нужен, – и покидает она тебя, мало, что ли, других желающих. И ищи потом свищи, разыскивай, бей себя в грудь – они-то все вместе – и удача, и везение, и предводительница их легкость, они где-то там, в пространстве, и на свист твой, когда-то знакомый, больше не откликаются.

Я вообще с возрастом все больше идеалистом становлюсь. Я, например, заметил еще, что что-то в нашей жизни от игры детской, настольной, когда шариком маленьким из маленькой пружинной пушечки выстреливаешь. И скачет шарик по доске, и крутится, бьется о преграды разные, отскакивает от них, и где-то, возможно, в лунку какую-то соответствующую попадает. И за это тебе очки причисляются.

Так и в жизни, упрощенно думаю я, главное, заложить в лунки два самых главных шара – ЛЮБОВЬ и ДЕЛО, которым ты предназначен. И когда эти тяжелые, из чистого золота шарища в лунках своих покоятся, когда они сохранены в них, тогда и все другое, более мелкое, но тоже важное – деньги, удобство, и все прочее, коммунальное, – оно тоже как-то само по себе удобно располагается. И само по себе нужные лунки находит.

Вот тогда, может, легкость и вернется к тебе, милостивая. И все, что начал, не тяжестью труда и потливым пыхтением будет реализовываться, а естественной простотой удачи и везения.

И случится что-нибудь вдруг с тобой, что-то неожиданное и непредвиденное, что-то, что сам никак не ожидал, и появляются какие-то деньги, и потребности начинают вдруг как-то реализовываться. Видно, не бросают тебя все еще удача с везением, видно, по-прежнему ставят они на тебя в своем нелегальном тотализаторе, где крупье-легкость сама принимает ставки.

Так мы вчетвером и стояли во дворе, и надо было расходиться, ночь уже заполнила город своим раздобревшим, плотно осевшим меж домов телом.

– Может, ко мне? – не обращаясь ни к кому конкретно, проговорил Инфант.

Проговорить-то – проговорил, но приглашения в его вопросе не прозвучало. Законная констатация – да, была, Инфант жил, как я уже говорил, на какой-то Ямской-Тверской, туда даже пешком было минут двадцать, двадцать пять. Но констатация и приглашение – разные вещи.

– Не, – ответил на вопрос я, но вяло так ответил. – Поздно уже.

И все промолчали, а значит, согласились.

Впрочем, ночь только расцветала. И просила она нас, просто молила побыть с ней еще, остаться хотя бы ненадолго. Хотя бы на пять минут. Ну и уговорила, конечно. Действительно, чего не прогуляться, какая разница, в конце концов, откуда тачку ловить?

– Ладно, Пусик, давай, – сказал я, стараясь как можно мягче. – Не обижайся. Спасибо за гостеприимство.

И мы пошли, я и Илюха. А Инфант, как всегда, вроде бы сзади засеменил, мы из деликатности даже не оборачивались – чего человеку мешать думу свою тяжелую думать про женскую обидную непостоянность? Как надумает, так нагонит.

К тому же нам с Илюхой всегда было о чем поговорить, и много любопытных, поучительных тем попадалось нам по дороге. Которые либо начинались, либо продолжались, либо заканчивались все же лишь одной – женщинами.

Вот и тогда увлеклись мы общением и ушли в него, и погрузились с головой.

– Знаешь, стариканчик, – говорил Илюха. – Я тут чувствовать начал, что чего-то во мне изменилось за последнее время. Особенно на физиологическом уровне.

– Восстанавливаешься, что ли, дольше? – даже совсем не зловредно, а скорее по собственному печальному опыту предположил я.

– Чего, чего? – не понял он сперва. Но потом понял и тут же мое предположение на корню зарубил: – Да не, я о другом. Я скорее об отношении к… – он замялся, выбирая слово. – …К телкам, – наконец остановился он на одном, наиболее подходящем к его текущему ночному настроению.

Вообще-то БелоБородовское отношение к женщинам мне приходилось отслеживать регулярно. Оно, это отношение, частенько проявлялось на моих давно переставших удивляться глазах. И нельзя сказать, чтобы оно выглядело хоть каким-то замысловато сложным. Скорее наоборот – весьма упрощенным. Поэтому мне сразу стало интересно, как оно такое, одноклеточное, видоизмениться сумело?

– Ну? – подсказал я, чтобы взбодрить рассказчика.

– Да, – подтвердил Илюха, – изменилось. – И понимая, что я не доверяю, подтвердил снова: – Правда изменилось. Видишь ли, стариканер, я даже тут аллегорию придумал.

– Иди ты, – не поверил я. – А гиперболу не придумал?

Но собеседник мой на провокационный вопрос не отозвался, а продолжал методично про свое:

– Видишь ли, раньше я относился к женщине, как к кинофильму.

Я посмотрел на него с уважением.

– Б.Б., – сказал я, – а ведь ты не соврал. Такое действительно на аллегорию тянет.

– Нет, правда. Ведь фильм один и тот же много раз не посмотришь, даже самый хороший. Раза два или три – не больше. Он ведь наскучивает быстро, потому как доступный больно. Прелесть кино зато в том, что фильмов куча, и их можно часто смотреть, разные. В разных, к тому же, кинотеатрах.

Он притормозил с речью, видимо, понимая, что слишком круто завернул, слишком аллегорично, и мне требуется время, чтобы осмыслить. И время прошло, и я осмыслил.

– С возрастом же, – продолжал Илюха, – это ощущение меняется. Понимаешь, вдруг замечаю, что стал относиться к женщине, как к… – последовала еще одна театральная пауза, и я понял, что он запускает еще одну аллегорию. – …Как к музыке. Вернее, как к любимому музыкальному произведению.

– Это сильно, старик, – поддержал его я.

– Видишь ли, разница в том, что музыка, даже одна и та же, не пресыщает, а наоборот – чем больше ее слушаешь, тем она больше нравится. Так и с женщиной происходит. В нее тоже надо, оказывается, как в музыку, вслушиваться. Именно вслушиваться! И находить каждый раз новые повороты, плавности, изгибы. И в ее мелодии, и в звучании, и в аранжировке, и вообще – находить. А находя, удивляться: как же раньше-то не замечал!

Он замедлил шаг и вместе с шагом сбился в легкую паузу.

– Но ведь это талант надо иметь, чтобы слушать научиться, чтобы научиться разбираться во всяких там фугах, гаммах, увертюрах, па-де-де. А на талант, чтобы он развился, время требуется. Возраст требуется, иными словами. Вот оттого, что я тебя постарше немного, я и сумел разобраться первым.

– Ну, ты замочил! – признался я с восхищением. – Мощно! Ты действительно талантище, Б.Б.Ну, и на ком ты слух свой тренируешь? Как звать ее? Почему не докладывал?

– А? Чего? Кого звать? – не понял поначалу он. – Да нет, я ведь не про себя. Я про время, про связанные с ним закономерности. Философское такое наблюдение. Обобщаю я так. Правило вывожу, понимаешь. – Он окинул меня подозрительным взглядом. – Ты конкретный какой-то. Ты, похоже, не умеешь обобщенно. А это недостаток, надо бы тебе над этим поработать. Надо бы тебе научиться теорию от практики отделять.

– Нет, Б.Б., не надо ничего отделять, – не согласился я. – Ведь они обе, и теория, и практика, совместно составляют единую такую субстанцию, вязкую, перемешанную, напичканную протеинами и аминокислотами. Жизнью называется. А мы с тобой ее можем только целиком заглатывать, одним махом, не расщепляя. Да и нет у нас времени на расщепление. Нам спешить надо, пока еще желудок работает исправно и в силах ее переварить.

– И это правильно, – кивнул головой Илюха. – Потому мы и запиваем обильно, – здесь он кивнул на портфель, – что всухомятку переваривать для здоровья вредно.

Мы шли молча, задумавшись каждый о своем. А вот если бы не задумывались, то наверняка услышали, как неспешная наша поступь отражается эхом в узком, прикрытом с двух сторон домами переулке.

– Да, – вздохнул Илюха. – Обидно, старик, что все дальше и дальше отступаем мы от юности. И что жизнь начинает под новым ракурсом высвечиваться. Под неожиданным ракурсомпорой.

Я посмотрел на него, он действительно был задумчив сейчас.

– Давай про ракурс, – предложил я.

– Помнишь, как бывало, – начал романтическим голосом вспоминать Илюха про «бывало». – Когда ты с ней вместе и она в самом пылу, в самом разгаре, не сдерживая себя, признается дрожащим от сбивающегося дыхания голосом, что, мол, хорошо ей с тобой. И не просто хорошо, а так, как никогда, ни с кем… И снова никогда… И еще раз ни с кем…

– Ну да, – оживился я, – так бывает. Они и не такие слова говорят, когда в запале. Почему-то они думают, что для нас, мужиков, такие слова крайне важны, будто мы постоянно конкурируем друг с другом. Особенно в сексуальном смысле. И если одолеем остальных с помощью этой самой единичной женщины, то несказанно приятно нам будет. Как будто мы на пьедестале, скажем, Олимпийских игр и вот сейчас гимн родины начнут играть. И оттого, смахивая сентиментальные слезы, мы станем эту женщину, ту, посредством которой выиграли Олимпийские игры, пуще прежнего любить.

Тут я прервался ненадолго, но только чтобы снова продолжить.

– Но не понимают они, что нет в любви никакой состязательности, потому что соревнуешься ты не на метры, не на секунды, не на килограммы, даже не на счет. Да и судьи крайне предвзяты и сами заинтересованы. Понимаешь, все критерии соревновательности полностью субъективны и вообще, как правило, разнесены по времени. А как оценить справедливо, если объективности нет?

– Ну да, – согласился Илюха. – Как в фигурном катании.

– Ну там хотя бы судей много, а тут всего одна, да она же и участница, пусть и пассивная порой. Представляешь, в парном фигурном катании партнерша будет выставлять оценки партнеру. А мы, кстати, далеко не все тройной ридбергер умеем чисто выполнять. Даже двойной – не умеем.

– Это ты брось, «пассивная участница». Они очень даже активными бывают, – возразил Илюха.

– Пассивные, активные, какая разница, – пожал я плечами. – Главное, что они все нам одну и тут же лапшу на уши вешают. А мы ее всасываем.

– Знаешь, а я вообще-то всегда их словам верю, – неожиданно признался Б.Бородов. – Я вообще считаю, что женщине всегда надо верить, особенно когда она сокровенное из себя наружу достает. Какая разница, что она то же самое год назад кому-то другому говорила? Или что через год она снова кому-то скажет? Потому что будущее, как и прошлое, по сравнению с «сейчас», с этой данной минутой, с данным тягучим мгновением – лишь жалкая ненужная подделка. И незачем обращать на них, на будущее и прошлое, внимание.

Он замолчал, и звук наших шагов теперь в полном одиночестве, как мячик, запрыгал между водосточных труб ночных домов.

– Видишь ли, – продолжил Илюха, – они так устроены, женщины, они обычно говорят то, что чувствуют. А раз в данный момент они именно так чувствуют, то получаются, что их слова – всегда неподдельная правда. Потому как истинное чувство – всегда единственная, неопровержимая правда. И всегда ему надо верить.

– Вообще всегда? – попытался уточнить я.

– Вообще, – утвердил Илюха и пояснил тут же: – Мне вообще кажется, что женщины живут не одну, а много жизней. И каждая жизнь напрямую связана с любовью: заканчивается со старой и начинается с новой. И та, новая, полностью перечеркивает старую любовь, а вместе с ней и старую, прежнюю жизнь. Которая, может, и была когда, а может, и нет – теперь уже сложно вспомнить. Короче, сколько любовей у них, столько и жизней. Потому у них так и работает удачно, что каждая следующая любовь хлеще предыдущей. Ну а каждый следующий предмет любви – тоже хлеще предыдущего. А иначе жизнь для них теряет всякий смысл.

– Да, здорово у них все устроено, – согласился я.

– Кстати, эта спиральная схема очень правильная и надежная. Надо бы и нам, мужикам, ее позаимствовать. А то мы все мечемся, мечемся понапрасну. А куда, зачем? Никакой разумной последовательности у нас нет.

– Да, надо бы. – Я снова закивал головой. – Но пойди, научись? Такое от природы. Помнишь, как Афродита каждое утро выходила из моря невинной только лишь для того, чтобы от нее, от невинности, избавиться в течение дня. До следующего утра, а значит, до следующей невинности. А ведь она богиня любви и женственности, а какой пример подавала? Ведь ее поведение символизирует полное забвение прошлого, даже недавнего, даже примитивного, едва прошедшего вчера. Ведь до самого зарастания девственной плевры символизирует.

– Плевы, – поправил меня Илюха. – Плевра, это про другое, это про войну с турками, по-моему.

– Да какая разница, – не стал спорить я. – Турки, они что, не люди, что ли? У ихних женщин что, по-другому, что ли, происходит?

– Про турков и их женщин я точно не знаю… Я вообще о невинности пресловутой давно позабыл, что она из себя представляет. А от Афродиты наши, отечественные женщины тем и отличаются, что для новой любви им новая девственность не требуется. А вот новая жизнь – требуется. Вот и происходит полное обновление жизни новой любовью. Каждый раз заново, понимаешь? Новая любовь – новая жизнь. А потом еще одна, а потом…

– Понимаю, – успокоил я Илюху.

– Так вот, потому я и верю разным заверениям, особенно когда они в порыве. Так как все остальное, предыдущее, оно из прошлой жизни, его как бы и не было вроде никогда. К тому же я вообще за порыв.

– И это я понимаю, – согласился я. – Только при чем тут возраст, ты, кажется, с возраста начал.

– Возраст здесь как раз очень даже при чем. Знаешь, когда мне раньше говорили похожие слова, ну про то, что я лучший, тогда в юности…

– Многие говорили? – перебил я нескромного Илюху.

– Да почти все. Тогда все одно и то же говорили. Говорили, что второй, но лучший. Мол, ты у меня второй, но лучший. Просто как будто заучили они эту фразу все наизусть, как будто их в школе заставляли зазубривать на уроке «женского домоводства», как будто хором по написанному из учебника – один и тот же текст. Мол, ты второй, но намного лучший, того, остального.

– Странно, – задумался я, – мне как раз все говорили, что я первый. Тоже в ранней юности, конечно, когда это еще имело значение. Все прям так и говорили, мол, первый ты у меня. Ты думаешь, мне надо было им тогда верить?

Тут Илюха отметил меня насмешливым прищуром своих сильно жизнеутверждающих глазок.

– Так ты небось и есть тот первый… после которого я был вторым, но лучшим, – предположил он.

– Не, стариканчик, – засомневался я, улыбаясь тем не менее предположению. – Мы с тобой, конечно, кое в чем совпадаем, но не так идеально, как хотелось бы. Да и вообще философский это вопрос: кем лучше быть – первым? Или, наоборот, вторым, но зато лучшим? Впрочем, мы отвлеклись.

– Так вот, тогда, в начальной своей юности, услышав похвалу в свой адрес… Ну, все те же самые слова, что я «лучший», я тогда гордиться начинал. Вида, конечно, старался не показывать, мол, подумаешь, ерунда, но внутри грело, чего там лукавить. Всем ведь приятно лучшими быть, особенно для девушки, которая искренне тебе признается. Покажи мне хотя бы одного, которому не приятно.

– Да нет, не смогу, – согласился я. – Тут без вариантов.

– А вот последний раз, знаешь… – Илюха вздохнул. – Последний раз, совсем недавно, когда женщина произнесла эти слова, заглядывая мне прямо в глаза… Я, знаешь, вдруг не ощутил ничего, ни гордости, ни волнения, ни возбуждения какого-либо особенного. Так, обыденность. Сердце не заколотилось, дыхание не сперло, в общем, плохие такие приметы времени. Более того, я подумал, что зря она мне это сказала, как-то ее слова ответственности резко добавляют. За нее ответственности, за весь любовный процесс. Мол, поднял планку высоко, так и держи ее, не опускай.

Тут Илюха снова замолчал, снова задумался. И неторопливые отзвуки шагов снова окружили нас чавкающим по весенней жиже звуком.

– А все время высоко – оно сложно. Даже невозможно, потому что напряжения требует и эмоционального и физического. Вот и получается, что оказывают подобные женские признания одно только психологическое жесткое давление на нашего брата. Мол, раз ты такой умелый, то будь любезен, и в дальнейшем не подкачай. А давление, особенно психологическое, оно в этом деле совершенно ни к чему. Так что я от похвалы даже раздражение определенное почувствовал, хоть и не сказал ничего. Парадокс, да? А раздражение, оно, кстати, тоже признак времени.

– Так получается, что не так уж и не правы мы в нашем понимании жизни, – ободрил я старика БелоБородова. – Получается, что, дойдя до вершины, ну, когда планка высоко и выше уже некуда… Или, иными словами, когда аудитории больше предъявить нечего, остается одно – сменить аудиторию. Вот, цирковые и эстрадные, те вообще с одним и тем же номером постоянно гастролируют, лишь из города в город переезжают. Хотя мы, конечно, не эстрадные.

– То-то и оно, – закивал Илюха. Но я не понял, соглашается он или еще как.

Тема, похоже, исчерпалась, и мы остановились. Я оглянулся, проникнутый внезапной заботой – где там Инфант, не потерялся ли, понурый? В любом случае мы уже вышли на широкую улицу, по которой худо-бедно, но катили по-весеннему запачканные автомобили.

А когда я оглянулся и посмотрел, и увидел – шаг мой застыл и не поддался мне больше!

Кульминация

Инфант шел, низко склонив нечесаную свою шевелюру, глядя лишь под ноги, на мелькающий между ними тротуар. То есть он действительно был не на шутку понур.

Всем своим демонстративным видом, вместе с шевелюрой, ногами и даже тротуаром, он, казалось, был пропитан скорбью и тяжелыми, бренными мыслями:

– о скверной своей доле,

– о женской подлой сущности,

– да и о подлой, несправедливой жизни вообще.

И даже невзирая на ночное расстояние, можно было угадать его печальные, бесшумные вздохи. То есть я бы сказал, что сильно философский вид складывался из Инфанта.

Но не горгонный его вид окаменил мои ноги. А ясный и устремленный вид Пусика, так и плывущей рядом с Инфантом, притираясь плечиком к его плечу, локотком к локтю, в своем застиранном милом халатике, надетом на непонятно что. Может быть, и ни на что вообще. И в носочках шерстяных на голых ножках, и в тапочках без задничка.

Я застыл, конечно, но голос мне еще не отказал, и я справил его в какие-никакие звуки:

– БелоБородина, – позвал я, – глянь.

Чего там – окаменевать, так на пару. И он тоже окаменел. Мы так и стояли, и окаменевали, пока эти двое нас не догнали.

– Пусик, – спросил я, – ты чего это? – А раз она не ответила, я переспросил: – Тебе не холодно?

– Нет, – ясно так, как колокольчик, отозвалась она.

Но я все же снял с себя куртку и укрыл ею Пусикины неширокие плечи.

– Может, он рапсодия какая? – спросил я у Илюхи, возвращаясь к его недавней аллегории и указывая глазами на Инфанта.

– Не, – засомневался Илья, – он реквием. Похоронный.

– А бывает так, что реквием становится у женщины любимым музыкальным произведением? – засомневался я.

– Не знаю. Видишь, бывает, – предположил музыковед Б.Б, кивнув на женщину. – Да и вообще, есть много в этой жизни, даже повседневной, друг мой, Розик, что не понятно ни нашим, ни даже ихним мудрецам, – прошпарил Илюха из классики, беззастенчиво демонстрируя, что он не только музыковед, но и литературовед, по-видимому, тоже. Особенно шекспировед.

И я принял классическую цитату и одобрил ее.

Инфант же ничего не понял да, и не мог понять, да и не стремился. Еще и потому, что не подвластны были ему тонкие нюансы музыкальных терминов и стихотворных цитат.

– Ну чего? – не вмешиваясь в наши переговоры, спросил Инфант. – Может, ко мне двинем?

И хотя формулировка снова прозвучала как вопросительная, сейчас к ней примешалось куда как больше бодрого утверждения. И потому мы сразу засомневались.

– Сколько осталось? – спросил Илюха, косясь на портфель.

– Не знаю, не считал, – не соврал я. Но предположил: – Штуки три, четыре небось.

– Ну чего, может, действительно заглянем в логово людоеда? – выразил общее стремление Илюха, указывая глазами, естественно, на людоеда.

А людоед пожирал нас трогательными, печальными, понимающими глазами. И почему-то тихо улыбался.

И мы согласились. Видимо, жило в нас ожидание, что ночь еще не исчерпана, что она предвещает, что можно из нее еще чего-то выжать. Что жалко вот так безобразно ее упускать.

Пусика никто не спросил. С ней, похоже, вопрос был решен и без нас.

Глава 13

Пятнадцать минут после кульминации

Инфант, как я уже говорил, жил на какой-то Ямской-Тверской. Идти туда оставалось теперь уже минут пятнадцать, и мы все эти пятнадцать минут так и рассекали по Москве – впереди мы с Илюхой за милой беседой, все еще слегка озадаченные происшедшим. Позади Инфант с Пусиком.

И хотя вид у Инфанта по-прежнему был пусть и не роденовского, но все равно мыслителя, мучающегося над загадочной сутью бабской натуры… Тем не менее и он сам, и Пусик, и даже я, и тем более Илюха наверняка знали, чем все это закончится часика этак через два.

А если кто еще не догадался, то подскажу: страстью, и клятвами, и признаниями все это закончится. Может быть, даже девичьей слезой. Но счастливой, вполне удовлетворенной слезой.

Небольшая Инфантова комната в коммуналке представляла из себя, ну, если не минное поле (взрываться там было особенно нечему), то скорее археологические раскопки – сделаешь шаг в сторону и наступишь на что-нибудь археологически ценное, на какой-нибудь памятник старины. Дело в том, что в глубине своей сиротливой души Инфант всегда чувствовал себя антикваром.

Впрочем, иногда он самопожертвенно наводил порядок в своей комнатке, но навести там порядок было возможно, только отдав комнату на разграбление какому-нибудь татаро-монгольскому нашествию. Я имею в виду тот счастливый случай, когда все было бы начисто вынесено. Но для такой большой удачи требовалось, чтобы весь этот так называемый антиквариат нашествию приглянулся. А такое представлялось невозможным.

Тем не менее порядок приводил к тому, что тропинка, выбитая в сомнительных предметах сомнительной старины, несколько расширялась, и хоть и зигзагами, но подводила к кофейному столику. Столик только по традиции назывался «кофейным» – готов поспорить, что запах кофе был ему незнаком и даже чужд. В принципе, если исходить из функционального своего применения, он должен был бы называться «винным столиком». Так как винных бутылок с красным сушняком он на своем веку познал неисчислимо.

С двух противоположных от столика сторон было втиснуто по креслу. А если двигаться по тропинке дальше, то через два шага она приводила к дивану-кровати. Который в разложенном, кроватном своем состоянии выглядел впечатляюще и звался в народе – вертолетной площадкой.

Первоначально мы подумывали сравнить его с самолетной аэродромной дорожкой, но техника безопасности в нашем деле – превыше всего. Испугались мы больших разгонных авиаскоростей и возможных лобовых столкновений. И поэтому решили ограничиться вертолетными, строго вертикальными подъемами и спусками.

Получалось так, что каждая наша остановка в тот вечер начиналась одинаково, – на стол выставлялись бутылки французского красного. Но не так ли все и было задумано с самого начала?

Впрочем, сейчас, соскучившись по стабильности жилья и найдя его в Инфантовой заваленной складской квартире, мы как-то уж очень яро принялись и нажали. И, может, не рассчитали слегка, что, может быть, даже и хорошо – не всегда ведь рассчитывать. Тем не менее просчет этот как раз и повлиял на наш происходящий разговор.

– Вот ежели, – сказал я, – за единицу измерения человеков принять мужчину, что и следует сделать, то получается, что женщина – не человек.

Друзья мои понимающе кивнули, и только Пусик промолчал. Что было обидно – вот так, на глазах, лишиться оппонента. Без оппонента какая ж это дискуссия? Но в принципе, когда невтерпеж, можно и без оппонента.

– Я вот, – развивал я, – совсем не против женщин, наоборот, абсолютно «за». Я не отрицаю за ними мыслительных свойств и чувственных свойств тоже совсем не отрицаю. Более того, давайте признаем, они наверняка впереди в разделе интуиции и по всяким другим телепатическим и телегенным делам. Ну много всякого, чем они наделены в избытке не хуже нас самих. А порой и лучше. Просто я хочу сказать, что если мы – человеки, то они – нет. В гуманоидстве я им не отказываю, может, они и гуманоиды. Но не человеки.

– Старикашка, – прервал меня Илюха, – осади, догадка твоя принята, оценена. Хорошая догадка. Ты не нагнетай только. Переходи к следующей теме. А если завершил – тогда давай наливай лучше.

– Будет тема, – пообещал я и приготовился продолжить.

Но тут, слава Богу, вмешалась Пусик.

– А если, – предположила она, – за единицу измерения человека принять женщину?

Вот это был неправильный подход. Изначально в корне неправильный. Но я не стал осложнять и потому вообще не ответил. Вернее, ответил, но мягко так:

– Ты, Пусик, извини меня, конечно, за прямоту, может быть. Но ты, Пусик, на единицу измерения не похожа. Ни на килограмм, ни на ампер, ни на метр. Ты даже на децибел не похожа.

– Не, на метр она точно не похожа, – согласился Инфант, удовлетворенный моим отрицанием, и благодушно сгреб Пусика за плечи, и навалил на себя. – Не, для метра ты больно выпуклая.

Пусику перемена в Инфантовом настроении, видимо, показалась куда важнее дискуссии, и она удовлетворенно вздохнула. Громко вздохнула, так, что мы все услышали.

– У меня приятель один есть на работе, – самовольно вмешался Б.Бородов. – Он со мной не так чтобы откровенен, но по пьянке рассказывает кое-что. Хороший вообще малый, прямой, без хитрых, как бывает, знаете, изъянов. Я люблю таких. Так он мне однажды историю забавную рассказал.

Последовала пауза, и мы все воспользовались ею и отглотнули.

– Значит, у них там приключилось чего-то нехорошее. То ли на них кто-то в суд подал, то ли они на кого, то ли еще что-то в этом роде. Подробность эта не имеет значения – главное, что они были вызваны в определенную инстанцию, где кто-то значительный, от которого все и зависело, задавал вопросы. А им на вопросы эти полагалось отвечать, и иногда детально отвечать. В целом они версию еще давно выработали, так что, как именно отвечать, чтоб не сбиться, знали.

«И вот, – рассказывает мне мой приятель, – сижу я, значит, рядом с женой своей, подругой верной, а напротив, за столом хмырь этот расспрашивающий. И не то что менжуюсь я как-то особенно, а просто неприятно мне, что должен не врать даже, а искать правильные ответы и нервничать, что, может, скажу чего не так. Неприятно мне свое собственное нервное мельтешение. Ну, думаю, на хрена мне это все надо, буду-ка я лучше молчать, и пусть жена моя, умная и преданная женщина, сама правильные слова находит.

Так и идет все своим чередом – хмырь за столом вопросики свои каверзные с подвохом задает, я на жену смотрю и киваю порой, а она, значит, всю тяжесть разговора на себя взяла. Надо сказать, – рассказывает мне мой приятель, – что я ее такой не видел никогда прежде. Знал я, что в ней силы немерено, но не знал, что столько. Она ведь не просто отвечала, и не просто разумно и убедительно – она неистово отвечала».

«Как так неистово?» – спрашиваю я приятеля. А он поясняет.

«Именно неистово, другого слова и не подберу. Щеки раскраснелись, глаза горят, все лицо волнуется, будто она снова переживает, что с ней, по ее рассказу, произошло. Руками жестикулирует, голос вибрирует от плача до смеха, подробности какие-то чудные, мельчайшие приводит. И все это – и голос, и сами слова, и вид ее весь – настолько выразительны, настолько живы, что просто видишь, будто наяву, все то, о чем она сейчас рассказывает. Так что нельзя ей не поверить, нельзя не посочувствовать и не проникнуться этой ее, то есть нашей, проблемой.

Смотрю я на нее, значит, и тоже всем этим подробностям верить, кажется, начинаю, хотя знаю, что жена моя, женщина трезвая и рассудительная, эмоциям лишним не подвержена. Да и еще знаю, что то, о чем она сейчас так красноречиво, – не было этого всего вовсе, это она сейчас что-то по подготовленному, а что-то просто с ходу сочиняет. Особенно все подробности и детали.

И начинаю я к ней, вот к такой для меня сейчас новой, присматриваться повнимательней. И хмырь этот вонючий, что за столом напротив, вдруг как бы и не волнует меня больше, потому как волнует меня сейчас жена моя собственная. Сильно волнует. Так как нахожу я неожиданно, что ведь я ее вообще-то и не знаю совсем, хотя живем вместе больше пятнадцати лет. Раньше, думал, знаю, а сейчас убеждаюсь, что нет – не знаю. Другой, загадочный человек передо мной раскрывается.

А тут еще одна шальная мысль в голову втемяшилась, да так сильно, так тревожно, что я аж кивать перестал. Ведь если она этого, который спец и толк во всех ухищрениях знает, уже сочувствующей частью своей истории ухитрилась сделать, то что же тогда она со мной, с кретином наивным, смеясь, играючи, сотворить может. Как же она запросто мне, самому добровольно желающему всему верить, может лапшой да макаронами ушные раковины плотно утрамбовать. Чтобы я ушами и всасывал их благодарно.

И более того, припомнил я сразу, как она мне подробности всякие вот так же в ролях рассказывала и так же, как вот сейчас, руками искренние движения делала. И тут вот, за столом у этого хрена дотошного, все наши пятнадцать с лишним лет, как были, сразу под откос и рухнули. И разочаровался я. И не могу уже с ней так, как раньше. Как-то могу, но вот так, по-родному, – так уже не могу. Доверия нет».

Илюха оборвал повествование, как и начал, – артистично оборвал. А может, его как раз прервал тяжелый вздох Инфанта:

– Да, нет доверия.

И хотя вздох прозвучал вполне в сердцах, но никто на реплику его никак не отреагировал. Только Пусик еще более доверчиво и привольно примостилась на мягкой Инфантовой груди.

– Б.Б., – восторженно оценил я, – отличный рассказ, тонкий, литературный. Я ведь за тобой такого не замечал раньше. Давно придумал?

Но Б.Б. только пожал плечами, а Инфант с Пусиком опять вздохнули, хотя Пусик значительно громче и чувственней.

Мы попытались было не обращать внимания на ее эмоциональную несдержанность, бутылка ведь была еще не допита. Но тут зазвонил телефон, и мы все удивились: так поздно, и надо же – телефон.

– Але, – попытался было завести разговор Инфант, но тут же отдернулся ухом от трубки и установил на телефоне режим «громкой связи».

– Ну что, сидите у Инфанта? Как всегда? – раздался смышленый Жекин голосок.

– Ты где? Как твой гитарист? – в свою очередь поинтересовался я. – Нашла свое счастье, хотя бы на сегодняшнюю ночь?

– Не-а, – раздался разочарованный вздох. – Не нашла. Ни счастья, ни утешения, вообще ничего. Я уже дома, причем одна-одинешенька.

– Что помешало? – задал я вопрос.

– Да многое чего помешало. Дуся, похоже, помешала, лизнула его куда-то не туда. Еще, возможно, тот факт, что я женщина, тоже добавил неприятностей. Но главное, ты помешал.

– Как это? – не понял я.

– Не знаю. Может, ты обаятельный очень, а может, еще какой. Он мне так и не сознался, чем ты его там, в сортире, привлек.

– Да ничем особенно, – припомнил я.

– А чего он тогда целый вечер только о тебе и говорил? О том, какой ты настоящий, какой мужественный, какой жертвенный, как на тебя можно положиться по жизни. Я точно знаю: он запал на тебя.

– Что он сделал? – не понял я.

– На кого? – не понял вслед за мной Илюха.

– Какой «запал», от пушки, что ли? Откуда пушка взялась? – не понял последним Инфант и плотнее придвинул к себе благодушного Пусика.

– На тебя и запал. Проникся тобой, иными словами, – ответила нам всем одновременно Жека. – А еще он все спрашивал, как бы ему твой телефон достать. Я бы дала, конечно, но не могла. Он же не знал, что мы знакомы. К тому же сильно знакомы. Так что извини, ни ему, ни тебе я помочь не смогла. – Ехидный Жекин голос издал различимый смешок. – Но, думаю, тебе «Горку» больше посещать не стоит. Потому что он решил тебя там поджидать, особенно по пятницам и субботам. Так ты признаешься или нет, чем ты его так пригрел в сортире?

Тут все присутствующие тоже начали бросать на меня вопросительные взгляды. Все, кроме Пусика, которая своей головкой все глубже и глубже утопала в податливой Инфантовой груди.

– Да ничем, – пришлось сознаться мне. – Пипифаксом поделился последним, вот и все.

– А чего там у вас, бумаги не бывает? – поинтересовалась Жека, которая, судя по всему, не часто бывала в мужских публичных туалетах. – У нас ее всегда до отвала.

– Да нет, почему же? – возразил я. – Бумага была. Только я ее всю из кабинок изъял и спрятал, а самым последним куском с ним поделился. Вы же сами говорили, что парень парня только товариществом и чувством локтя может пронять. Вот я и подставил локоть. В смысле, кусок пипифакса.

– Грамотный ход, – одобрил Илюха.

– Вот ты и пронял его своим локтем, похоже, до костей, – вставила Жека. – Ему теперь ни одна женщина не нужна, только ты.

– Что это? – спросил в громкую связь Илюха. – такое сильно выраженное чувство товарищества? Или все же признаки альтернативной принадлежности?

– Так как ведь теперь узнаешь? К тому же они порой сливаются и перемежевываются, и путаются друг с другом, – предположил я.

– А ты в «Горку» завтра сходи и узнаешь, – еще раз съехидничала Жека.

– Ты, лапуль, сходи, сходи, – поддакнул ей не менее едкий Инфант.

– А еще он очень возмущался, – продолжила Жека, заслышав Инфантов голос, – что мудила какой-то к нему сегодня назойливо приставал и все просил презервативов одолжить. Мой ему говорит, мол, нет у него презервативов. А тот наскакивает, и не отпускает, и все допытывается: почему ни у кого нет лишнего презерватива? Почему, спрашивает, с сигаретами люди ходят, а презервативами напрочь пренебрегают? Ведь, говорит, курят-то не все, а вот трахаются все поголовно. А кто не трахается, тот все равно хочет. А потом спрашивает: «Вот, ты чего с собой их не носишь? Ты чего, трахаться сегодня, что ли, не собираешься?» Мой ему в ответ: «А ты чего сам, собираешься, что ли?» На что этот мудила ему заявляет внаглую: «Захочу – буду трахаться, захочу – не буду».

Тут мы все посмотрели на крайне довольного Инфанта, на еще более довольную, раскинувшуюся на его груди Пусика, и вдруг оценили Инфантову неожиданную дальнозоркость. Вот он захотел трахаться и, похоже, действительно будет. А мы, что же получается, не хотели, что ли? А что же мы тогда все это время хотели?!

– Откуда он вообще берется, этот гомосексуализм? – пожал я плечами, уходя от болезненного вопроса и возвращаясь к загадочной теме. – Неужели он во всех нас больше или меньше, явно или скрыто, но присутствует?

– Откуда он берется, это понятно, – начал отвечать Илюха. – Собственно, существуют две причины. Первая, что хороших, преданных женщин на всех не хватает. Тех, которые с пониманием и с состраданием к нам, мужчинам, относятся. Потому что мы все без исключения у любой нормальной, чуткой женщины должны сострадание вызывать. И вот если один из нас натыкается на ту, которая без сострадания, которая на себя не только одеяло, но и все остальное тянет и которая подставляет своего парня постоянно почем зря, и в сексе тоже… Тогда случится может у такого парня сильная душевная и физическая травма. И не хочет он больше на женщинах пробовать.

– Видишь, – погрозил я Пусику, – что твоему Сереге может быть уготовлено.

Но Пусик ничего мне не ответила. Она вообще, похоже, ничего уже не слышала, настолько растворилась в вольготном Инфантовом теле.

– Вторая причина связана с общим обустройством мира. Дело в том, что в нем разнообразия мало, а все из-за ограниченной двуполой системы. Ведь если присмотреться, то нас всего два пола окружают повсюду – либо женщины, либо мы сами. И никого больше. Так что у каждого пола вообще всего один вариант остается в запасе. А это, согласитесь, скучно, когда всего один вариант. Вот и тянет тех, кого однообразие тяготит, хоть как-то раздвинуть рамки. (Подробнее о многополой системе читай «Сексуальный детектив. Часть 1».)

– Вас-то троих, я гляжу, однообразие не тяготит, – раздался из громкой связи задорный Жекин голос.

– Не, нас не тяготит, – промурлыкал себе под нос Инфант и задвинул Пусика еще глубже в себя.

– А все потому, что мы в однообразии единственного женского пола разнообразие многочисленных индивидуумов ухитряемся отыскать, – продолжил я за Инфанта.

А вот Илюха сказал совсем по-другому:

– Как знать, как знать, – сказал Илюха.

– Ты о чем? – сразу зацепилась за сомнение в его голосе Жека.

– Я вообще-то в себе вот так твердо, на все сто, больше не уверен.

– Что ж тебя подкосило? – прозвучал еще одним вопросом телефонный аппарат.

– А вот что… – начал Илюха свой рассказ. – Сидел я как-то в одном заграничном аэропорту. Даже не важно в каком, главное, что рейс задерживался, и надо было мне как-то скоротать время. Вот я и уселся за барную стойку, попросил поесть чего-то и красного вина, конечно же. Потому что в тех местах вино разливают именно там, где и производят, и беспокоиться о подмене незачем. Вот я и потягивал, и заедал, отвлекаясь телевизором, там как раз футбол передавали. Я вообще когда в себя уйду, то на окружающую среду особенного внимания не обращаю, не замечаю ее даже. Вот и здесь не замечал. Только однажды, минут через тридцать, когда в футбольном матче наступил перерыв, я повернул голову направо. Там, рядом со мной, за барной стойкой женщина сидела.

Вот есть такое выражение в фольклоре, мол, «она страшная». Но это, как говорится, для красного словца, потому что не пугает же «она» никого своей внешностью. А тут мне действительно стало страшно, как будто я маленький, и мне пора спать, и к кроватке моей подходит злая ведьма Гингема или баба-яга. По-настоящему страшная женщина сидела справа от меня, из тех редких, от которых, если посмотришь, действительно боязливо делается. Боязливо и страшно, и первый твой инстинкт – отпрянуть в испуге, а второй – быстро дать деру. Но я сдержался и деру не дал, а просто повернул голову и посмотрел налево.

Слева от меня, опять же за барной стойкой, сидел юноша. Именно с таких итальянские художники эпохи Возрождения писали мифических Эросов и прочих Аполлончиков. Ну зачем мне зря описывать – скажу только, что молодой человек мог смутить не только художника своим нежным эстетизмом: бледная, почти прозрачная кожа, голубые глаза, золотые локоны до плеч – в общем, все, как полагается. Даже зажмуриться поначалу хотелось, потому что такого обилия утонченной красоты взгляд сразу усвоить не мог.

Конечно, я в результате вернулся к телевизору, но футбольный матч уже не лез в мое отвлеченное сознание.

«А что, если, – втемяшивалась в сознание подленькая мысль, – что, если бы я оказался с этими двумя – с пугающей женщиной и утонченным юношей – на необитаемом острове. Скажем, мы только втроем выжили после авиакатастрофы. Мы бы присмотрелись там, на острове, обустроились, попривыкли бы к условиям и к новому рациону, обжились… Ну а потом, рано или поздно, возник бы вопрос: кто с кем и как? И мне, как единственному взрослому мужчине, скорее всего пришлось бы выбирать».

И знаете, что я почувствовал тогда за барной стойкой, после того как бросил еще один мимолетный взгляд сначала налево, потом направо? Я почувствовал, что не уверен! Ни в себе, ни в устрашающей женщине. Точного ответа я тогда не нашел, но признаюсь, что мелькнуло во мне тогда сомнение, что, может быть… Подчеркиваю, может быть… но я бы предпочел вызывающей панику женщине справа тонкий эстетизм юноши слева. Хотя вы все знаете меня. В отсутствии здоровой природной гетеросексуальности меня никак нельзя упрекнуть. Даже заподозрить нельзя.

– Никак нельзя, – согласились все присутствующие в комнате, и даже Жека присоединилась из громкой своей связи.

– Да, – подвел я общую философскую черту, – обстоятельства иногда бывают сильнее биологии. Хотя и с биологией не все так просто.

– Ты о чем? – спросила меня из телефона Жека каким-то обеспокоенным голосом. Уж не за мою ли биологию обеспокоенная?

– Я тут недавно фильм смотрел, – начал я свое объяснение. – Ну, вы знаете, «Гусарская баллада» называется, там еще поручик Ржевский впервые введен как персонаж. Помните, там молоденькая девушка за корнета себя выдает и поступает в регулярную армию под видом юноши и, более того, попадает к гусарам в партизанский отряд. И, естественно, все гусары, и поручик Ржевский в том числе, ее принимают за натурального юношу-корнета.

– Да ладно, хватит рассказывать, кто ж «Гусарскую балладу» не знает? Классика ведь, – прозвучала из трубки Жека.

– Да уж наверняка есть люди… – намекнул я на Инфанта, который действительно слушал сюжет фильма с неприкрытым интересом.

– Надо же, как здорово, – подтвердил он свою заинтригованность сюжетом, даже позабыв на минуту о блаженствующем на нем Пусике. – И чего там дальше было?

– А дальше давайте представим себя на месте гусар-партизан, которые тоже, как благородные гусары, ни в какой гейской голубизне никогда себя не подозревали. Но тут ведь что получается: они видят юношу-корнета, которого считают юношей-корнетом. Но вот если вглядеться в детали – ну, например, как он, то есть она, ходит, как двигается ее затянутая в трико плотная попка, какие плавные, изящные у нее руки, да и вообще, как доминирует в ней скрытая женственность… Я специально приглядывался к фильму: корнет-то он корнет, но вот женственность и женский плохо скрытый сексуальный призыв в нем так и мерцает.

– Так на этом же весь фильм и построен, – снова вмешалась Жека. – Она же влюблена в поручика Ржевского.

– Это точно, – согласился я. – Но повторю: представьте себя на месте партизан, как у них при виде юноши-корнета проступает из-под трико заметная эрекция, особенно от долгого партизанского воздержания. Но они-то думают, что у них встает на парня, что именно юноша выводит их из длительной сексуальной дремоты. И вот получается, что наших партизан начинают обуревать сомнения: а так ли уж они гетеросексуальны, как думали о себе прежде? И не обманывали ли они себя до этого? А может быть, их натура как раз требует другого? И как пойдешь против натуры? Вот и получается, что кто-то из них в результате таких размышлений, возможно, и сбился с прямого пути и позволил себе в жизни излишества. И может, кому они и пришлись по вкусу. А значит, выходит, что вполне гетеросексуальный человек – гусар и партизан – вдруг встает на шаткий путь. И все из-за обыкновенной молодухи, которая затянула свои девичьи округлые телеса в плотный корнетский мундир. А вы говорите, биология! Похоже, все куда как сложнее.

– Да ладно гусары восемьсот двенадцатого года, – поддержал меня Илюха. – Бог с ними. А вот вы подумайте, сколько раз «Гусарскую балладу» по телеку крутили. Сколько миллионов зрителей ее посмотрели, включая наших отцов и дедов. Скольких зрелых мужчин, припавших к телевизионным экранам, она с гетеросексуальной панталыки сбила. Сколько мужчин засомневались в себе, посмотрев на женственного корнета в исполнении артистки Голубкиной. Может, поэтому нас сейчас альтернативная волна и захватила. Вот уже и обычное мужское товарищество кое кем, – тут Илюха кивнул на телефон, – за сексуальные симпатии принимаются.

– Да ну вас, – вдруг обиделась Жека. – С вами еще не до того договоришься, особенно на ночную голову. Как-то вы все усложняете больно, а есть вопросы, где сложности ни к чему. Все, я отключаюсь, я вас насчет гитариста предупредила, а дальше как знаете. Он, кстати, весьма хреново поет. Спокойной ночи, я спать пошла.

И громкая связь тут же оборвалась.

– Это точно, – вдруг после долгого перерыва вступила в разговор Пусик. – Все-то вы усложняете, а есть вопросы, где сложности ни к чему, – повторила она слово в слово за Жекой и глубоко, протяжно вздохнула.

И получалось, что двое из пяти присутствующих, и обе, кстати, женщины, были настойчиво против всяких сексуальных усложнений. И мы не стали с ними спорить. В конце концов, действительно, к чему усложнять и без того замысловатую жизнь?

А тут Пусик снова вздохнула – еще протяжнее, чем в первый раз. Так что мы с Илюхой все сразу поняли по этому вздоху.

– Ну, чего, – сказал я Илюхе, – пора отваливать.

Он тоже все тактично понял, хотя и становился откровенно пьян. Да и кто не становился? И мы согласились отваливать.

– Давай только бутылку добьем, – предложил он.

И мы стали добивать, и, видимо, именно этот остаточный удар что-то повернул в возбужденном БелоБородовском мозгу.

– Слушай, стариканер, – предложил он мне, – давай рванем в Питер.

Я не настолько к тому моменту опьянел, чтобы не понимать, что Питер – это где-то не близко, туда тачку не словишь. Это вообще другой город, там и архитектура отличается, и памятники старины, и музеи, да и речка там совсем другая протекает. Туда ведь долго ехать следует. А вот как? На чем? Нет, самому мне было туда не добраться.

Но я ведь был не менее лихой, я лишь потер щеку и ответил, соглашаясь:

– Только денег при себе не хватит на все.

Видимо, все же в голосе моем проклюнулась неуверенность. Потому что Илюхины и без того крайне бодрые, а от последнего глотка так вообще до неприличия лучистые глазки смерили меня уж слишком любознательным удивлением. Как будто он анатом какой, и вот сейчас в своей анатомичке обнаружил нечто доселе не исследованное.

– Ты, стариканище, конечно, отчаянный порой, – проговорил он в раздумье. – Ты порой, как камикадзе, конечно. Но часто из тебя сомнений много проступает. Ты вообще какой-то неуверенный камикадзе!

– Да, я не скрываю, – легко согласился я. – Я – неуверенный камикадзе. Но это от того, что цели мелкие. Не те цели для меня выбираются, вы дайте мне чего-нибудь крупненькое протаранить.

– А я, наоборот, мелкие люблю, – вдруг откликнулся Инфант слишком уж искренним голосом. – Но чтобы округлые были.

– Ладно, – обратился Илюха ко мне, не отвлекаясь на частное Инфантово признание – и так понятно, о чем он. – Погнали, старикашка, в Питер, будут тебе цели. Может, и не очень крупные, но скученные. К тому же там все еще этот крейсер революционный, как его, на приколе болтается. А за деньги ты не бжи. По-польски тебе скажу: не бжи за пенензы.

Я опять легко ему поверил.

– Поехали, – согласился я, выставляя на стол одну из двух оставшихся бутылок. – Это вам, Инфантик, чтоб не скучали, – подбодрил я Инфанта, которому судьба наказала держаться в городе до последнего. И не отступать ни на шаг на север.

А Инфант поглядывал на нас, отступающих, и лишь умиротворенно вздыхал. Он уже простил Пусика, он вообще, кажется, был готов сейчас простить всех и вся – весь этот часто злой и несправедливый к нему мир вокруг. Ну, если не окончательно простить, то до утра уж точно.

– Белобородище, – обратился я к БелоБородову. – Почему у тебя белая борода нигде не растет? Плохо соответствуешь ты своему названию. Уж если назвался БелоБородовым – то и давай старайся. Вырасти где-нибудь.

Он взглянул на меня с пьяным таким озорством.

– Да ты не видишь просто. Ты, похоже, не предельно внимательный, так как отвлекаешься часто. Другие, которые пристальные, которые не отвлекаются, – те замечают. Знаешь, как древние индусы говорили? – Он посмотрел на меня вопросительно. Я точно так же вопросительно посмотрел на него. – Узрит лишь тот, любили поговаривать древние индусы, кто в корень стремится узреть.

Я мгновенно засомневался и в самих древних индусах, и в их древнем стремлении «узреть». Слишком уж стремление современной БелоБородовщиной попахивало. Но я не стал спорить, проще было согласиться. А вместо спора я сменил тему на более практическую:

– Надо поспешать, Б.Б.Ночь уже близка к закату, а нам еще Рубикон надо успеть перейти. Пора, труба зовет. Ночью поезда в Питер бойчее ходят.

И Илюха, к которому я обращался, откликнулся:

– Действительно, зовет. – И он заторопился, прихватывая с собой жалкие остатки недопитой бутылки.

– Кто такой Рубрикон? – забеспокоился было из комнаты Инфант. Но он запоздал, мы уже мягко прикрыли за собой дверь.

Глава 14

Один час тридцать минут после кульминации

Мы поймали левака и оседлали его – левак был веселый. Все ночные леваки в Москве глобально делятся на куркулей и беспечных. Потому что первые выезжают исключительно на заработок, и их скучный меркантильный настрой виден по всему. По тому, как они руль по-куркулевски держат, да и по самой машине, тоже куркулевской.

А беспечные выезжают, потому что весело это – левачить по ночной Москве. Народу всякого разного, чудного посмотреть. Да и вообще, Москва, когда в огнях и без суеты, она ведь сама веселая и красивая и сама по себе стоит твоего бессонного ночного бдения.

Наш оказался беспечным. Он с жадной ревностью наблюдал, как мы по дороге к Ленинградскому вокзалу выжимали из бутылки последние, едва сочащиеся струйки. Даже «жигуленок» его ржавенький поскрипывал и посвистывал на неизбежных асфальтовых ухабах, тоже как бы прося отглотнуть. Но принципиальный Илюха возразил строго:

– Ты, мужик, при исполнении. Тебе нельзя.

И беспечный с обидным пониманием вздохнул, почти как Пусик давеча.

Вокзал, несмотря на сонное время, не спал. Во мне всегда присутствовало чувство вины по отношению к вокзалам. Я всегда ощущал что-то таинственное в вокзальной жизни, что-то неведомое мне, недоступное, что мне никогда не понять. Что-то связанное с перемещением отдельных субъектов и разрозненных групп людей, что-то, что было за и вне моей беспечной, не просчитанной до конца жизни.

Зачем они постоянно куда-то передвигаются, спешат? Ну в отпуск – я понимаю. Но зачем тогда в противоположном направлении? Я не знал. И потому чувствовал себя чужим, непонятым, непонимающим. Я чувствовал, что нахожусь в противоречии с вокзалом, с его возбужденными, заостренными в ожидании лицами, застоявшимися запахами, узлами, чемоданами, пожитками. И противоречие это досаждало, томило, и хотелось скорее из него выйти.

Сонная кассирша все же встрепенулась, завидя непривычно радостные Илюхины глаза. Она попыталась было по привычке саботировать, мол, на ближайший поезд с билетами тяжело, но не то Б.Бородовский взгляд, не то просто ночное усталое безразличие ее отвлекло и успокоило. И она смягчилась и выдала нам железнодорожные прямоугольные билеты.

– Душечка моя, – заметил Илюха пергидрольной и сильно перевалившей за зрелость кассирше, видимо, ночь сглаживала различия. – Я к тебе вернусь. Тебя как звать-то?

– Светлана Александровна, – созналась та, не понимая, а в чем, собственно, дело.

– Светик, я вернусь к тебе. Вот увидишь, земля не успеет прокрутить пару своих шустрых оборотов. Ты жди здесь, на этом вокзале, в этом окошечке. Сиди терпеливо и жди, как и полагается ждущей женщине. Завидишь меня – маши из окошка белой косынкой. У тебя косынка при себе? – насаживал Илюха слова, одно за другим, и глаза его при этом все добавляли и добавляли накала.

А кассирша смотрела на него изумленно, не понимая ничего и не отвечая. Хотя, наверное, что-то живое все же коснулось ее сурового кассирского сердца. Иначе почему улыбка тронула ее губы, когда она принимала из рук Илюхи бумажные денежные купюры?

– Вообще кассирши на вокзалах, по всему выходит, и есть самые верные женщины, – поделился со мной Илюха, пока мы спешили по платформе. – Сидят себе в окошечке и ждут, ждут, прям как Ассоль алых парусов. На их терпеливое, тихое ожидание всегда можно рассчитывать.

– А нужно ли оно? – подытожил я тему вопросом.

В купе уже находился человек, в женском своем варианте, к тому же во вполне приличном варианте. И Илюха сразу уперся мне локтем в ребро и прошевелил одними губами:

– Это мне.

– Почему? – начал все же спорить я, тоже одними губами, но мне не хватало напора. Я сразу понял, что проиграю в этом споре, слишком ночной час был для моего напора.

– Я тебе Настю уступил. Ну, в театре. А потом в «Горке», помнишь? Теперь ты мне уступи.

Ах да, вспомнил я, гибкая и певучая Настя из театральной поддержки. И милая, веселая девушка в «Горке». Неужели все произошло сегодня? Когда успело? Со мной ли?

Илюха представился, девушка, смутившись, назвала свое имя. Я тоже уже было открыл рот, но Б.Бородов опередил меня.

– Вот, – проговорил он торопливо, – финна, нашего бизнес-партнера, домой, на финскую родину провожаю. – он указал на меня. – Мы с ним по заготовлению древесины совместно сотрудничаем, ну, добыча леса, обработка там, продажа. Он, как каждый финн, пьян, как свинья, к тому же ни черта по-русски не понимает.

Я понял, что обречен на безмолвие этой ночью, но все же отдал должное Илюхиной изобретательной, почти что шахматной комбинации. Тонко это было, вот так, одним ударом, отсечь конкуренцию.

– Он к тому же глухой, – добавил Илюха, видимо, для подстраховки.

– Чего? – ошарашенно переспросил я почти по-фински.

– Ничего не слышит, – оправдался за меня перед девушкой БелоБородов и добавил для убедительности: – Его фамилия Розовскявичус.

Вот это было грамотно – мелочи, знаете, такие, как имена собственные, всегда добавляют убедительности. Хотя, как у меня, у финна, оказалась литовская фамилия, я не понял. Но понял, что никакого значения это несоответствие сейчас не имеет.

Илюха посмотрел на меня и крикнул в ухо, суя при этом неуклюжие свои пальцы мне прямо в нос. Это, видимо, он так перешел на глухонемой язык жестов, который я, видимо, должен был понимать.

– Это Таня! – проорал он.

– Я, я, – согласился я на чистом финском, и успокоенный Илюха повернулся к приятной пассажирке.

– Я же говорю, глухой. Ни хрена не слышит.

Мнимая моя глухота не лишала меня все же всех шансов разом. Мало ли, может, девушка жалостливая попалась и пожалеет финского, убогого на уши калеку. И потому я достал последнюю бутылку из портфеля. Как все же они ценны, заначки, но Б.Бородов тут же перехватил ее у донышка и опять закричал:

– Дай сюда, тебе хватит! Тебе до границы еще протрезветь надо, пьянь ты суомская.

И так как я не отпускал, он снова повторил, как заклинание:

– Смотри, Танюш, как вцепился. Это потому, что звука не различает, бедняга. Понимаешь, Танюш, слух у него нарушен. От грохота канонады, наверное. Он, Танюш, из финских танкистов, а в танке знаешь, Тань, как по перепонкам фигачит. Вот после того, как ушами повредился, он в леса финляндские и подался. Там, Тань, тихо, и людей мало, и слухом напрягаться не обязательно. Все жестами объяснить можно…

Он продолжал дергать за бутылку и все бубнил:

– Да хватит тебе, ханыга хельсинская, викинг чертов. Дай Татьяне. Татьяна тоже небось хочет.

Я хотел поинтересоваться, почему «викинг», но вспомнил, что мне нельзя. А еще я вспомнил, что пора спать. «Спать» – пронеслось по телу расслабленной волной, неужели можно спать!

Но спать мне не пришлось еще долго. Я еще долго слышал с верхней полки, как они пили внизу, как Илюха рассказывал что-то успокаивающим, размеренным голосом, на что отвечал радостный, искрящийся даже в ночи, даже под перетакт колес Танюшин смех.

– Сложно нам их понять, финнов этих, – говорил задушевно Илюха. – Почему они к нам выпивать ездят? Ну хорошо, у них государство назначило сухой закон, но самогон ведь можно гнать. Из зерна или из отходов лесозаготовки, например. Там же, Тань, столько свежей древесины, одна щепа чего стоит. Знаешь, какой из нее самогон выходит, как свежестью леса отдает? А они не гонят. Представляешь, у них сухой закон, а не гонят!

Он вздохнул, явно сочувствуя финнам, разлил по стаканам вина.

– Вот у нас где угодно продается, в любом ларьке, а мы все равно гоним. Да считай, почти в каждом доме, все кому не лень. И не только для собственных нужд, для коммерции тоже гоним. Отчего многие травятся? От коммерции, естественно. А они, финны эти, они – законопослушные шибко. Понимаешь, Тань, за-ко-но-по-слуш-ные… Ну смех! Им к нам легче приехать, чем змеевичок у себя установить. Чудики… Вот у нас случай был на пасеке, бригадир у нас есть один по фамилии…

– Где случай был? – перебил нежный Танин голосок.

– Да у нас на просеке, где мы лес валим, – заново пояснил Илюха.

– А мне показалось, ты сказал «на пасеке».

– Да один хрен, Тань, «пасека», «просека». Главное, чтоб дорога была, лес поваленный вывозить.

– А, – сказала Таня, – понимаю.

– Так вот у нас там бригадир есть один по фамилии Родина. Прям натурально такая фамилия. Так он чего придумал, он, Тань…

Илюха все рассказывал и рассказывал, я пытался сосредоточиться на словах, но, видимо, голос его больше не был предназначен для меня. Он ускользал, как бы избегая, огибая своей звуковой волной и меня самого, и мое растекшееся по ночному вагону сознание.

И только однажды я выпал из плотно покрывшей меня дремоты и все же разобрал тихие, уже полные ласки Илюхины слова:

– Ты, Танюш, не бойся. – И снова, как бы завораживающе: – Да ты не бойся, Танюш. Я только дотронусь до тебя самыми кончиками рук.

– Чем, чем? – переспросила она, и в голосе ее я распознал трепет.

– Кончиками рук, – подтвердил Илюха, и я понял, что звук его голоса отражается от ее уже близкого лица.

– Илья, – услышал я потом, – у вас такие пальцы нежные. И сильные такие.

– Ага, – раздалось почти невнятное подтверждение.

Потом раздавался какой-то шелест и шорох, я сразу понял, от укладываемых тел, потом, видимо, Таня, голос был женский, сказала что-то про узко, и шелест повторился. Потом было дыхание, потом Таня полушепотом стала возражать, но не убедительно и, как мне показалось, даже неискренне. По сути, она повторяла одно и то же, про финна наверху, мол, неудобно при финне наверху. На что Илюха каждый раз повторял:

– Да он же глухой, финн этот. Как дятел, глухой.

Я знал, что теперь он и птиц перепутал. Но, видимо, Таня тоже не состояла в детстве в юннатах, да и я не был придирчив – я же понимал, что в угаре страсти ошибки с пернатыми вполне допустимы. К тому же я слышал – аргумент действует, а это решало.

Дальше они как-то затихли, и, видимо, я задремал, пока меня снова не разбудил шепот.

– Ты ведь знаешь, Танечка, я ведь абсолютно гетеросексуален.

Ага, сообразил я, знает уже.

– Но, вот, если бы ты родилась мальчиком… – Сначала прозвучала пауза, а потом сразу продолжение: —… Я бы тогда точно стал гомосексуалистом.

Я не засмеялся оттуда, с верхней полки. Я только улыбнулся приглушенным очертаниям нависшего надо мной потолка да еще пролетающим по нему для разнообразия отсветам редких придорожных фонарей. А вот Танечка засмеялась:

– Какой же ты болтун, Ильюшенька! Нет, вправду, ты такой чудной.

И я распознал в ее смехе счастье, и именно потому, наверное, успокоенно уснул.

Разбудили меня бравурные звуки встречающего нас марша, что означало, что мы въезжаем на Московский вокзал в Питере. Я спрыгнул сверху и осмотрел площадку внизу. Танюши не было – видимо, она сошла где-то до Ленинграда. Илюха же спал, по-детски мятежно разбросав руки, – ведь даже узкое становится широким, если последний час спишь на нем один.

Я попытался растолкать его, он сопротивлялся. Но как сонный может противостоять бодрствующему? – не может он противостоять. И я растолкал.

Илюха встал, лицо его было заспано и серо. Но при размякшем теле глаза уже светились новым днем, новой темой и новой заботой.

– Как Танюшка оказалась? – полюбопытствовал я.

– А? – Он только приходил в себя. – Танюшка… Ну да, оказалась. Полный восторг, Танюшка. – Видимо, на более выразительные подробности бодрости мысли все-таки пока не хватало. Впрочем, я и не настаивал.

– Так, ну чего, перед нами Питер? Тихий, наивный, дремлющий Питер. – теперь Илюха уже полностью пришел в себя. – И мы здесь для того, чтобы его легонько растревожить. Город на Неве! – торжественно обратился он к проплывающему вокзалу. – Готов ли ты принять своего триумфатора?

Нарочитая высокопарность, особенно по-утру, да еще после железнодорожного постельного белья, все же немного покоробила меня. К тому же голова подавливала где-то в висках.

– Ты прям Наполеон какой, – сказал я, морщась либо от слишком яркого света, либо… Я же говорю, голова болела.

– Я не Наполеон, старикашка. Я полководец армии наполеонов, – конечно же, нашел один из ответов Илюха.

Я посмотрел на него подозрительно – шутит ли он? Не может же быть, чтобы всерьез. Конечно, он шутил.

– Стариканер, – говорил мне Илюха, пока мы ловили тачку. – Если такие экземпляры, как Танюшка, попадаются на подходах к городу, то представляешь, какие лежбища располагаются внутри городской стены?

– Стариканер, могиканер… – монотонно вспомнил я книжных героев моего босоногого детства. Голова, черт, начинала ломить через и без того тонкую стенку.

– Слушай, – спросил я, – у тебя голова не болит?

– Жуткое дело, – сознался Илюха. – Но при чем тут голова?

Вот откуда надо брать пример, понял я простое. Он цельный, он не разменивается, как я, по пустякам типа головной боли.

Не так уж важно, как мы провели этот день в Питере. В записной БелоБородовской книжке нашлось с полдюжины телефонов, в основном его коллег, которых доверительный вопрос: «Слушай, как тут у вас фишка ложится? Ну, в смысле… сам понимаешь…» – нисколько не смущал. Либо все доктора наук до сорока страдают одинаковыми заботами, либо мы звонили только таким.

Мы загудели по-настоящему уже в буфете Эрмитажа, так что даже голова прошла, и только к середине дня в чьей-то заполненной мебелью и людьми квартире я, зайдя в ванную комнату, в конце концов оказался у рукомойника.

В зеркальце напротив выписалось довольное, еще достаточно молодое, симпатичное лицо с шальными, отражающими очевидное подпитие глазами. И распознав в амальгамной непрозрачности себя самого, я замер на мгновение и даже дернул головой, чтобы скинуть приставшую накипь.

«Где я? Что я здесь делаю? Для чего, зачем?»

Я долго всматривался в себя, в свои ответные зрачки, пытаясь разыскать в них нечто такое, что даст ответ на эти и другие вечные вопросы. И я нашел его в самой глубине, почти что в хрусталике.

«Я в Питере, – толково объяснил я себе. – Я пью водку, хотя надо бы вино. А вокруг меня разные пьяные мужчины и женщины, мне в основном незнакомые, но в основном приятные. Особенно женщины».

Амальгамное отражение довольно ухмыльнулось, а значит, ответ вполне его удовлетворил. Я подставил намыленные руки под теплую воду, не отрывая, впрочем, взгляда от себя в зеркале, и вдруг вспомнил что-то. Что-то очень важное! Настолько важное, что лицо мое застыло в непонимании.

Как же? Как же он мог знать? – думал я. Как он так попал в десятку, в точку, в острие иголки? Как этот Серега, который возник, промелькнул и исчез из моей жизни, как, простите за трюизм, метеор, раз и навсегда, как он мог так угадать, проинтуичить, так прочувствовать? Кто мог предположить, что тост его никчемный, составленный из искусственных слов в искусственную фразу, в котором он пожелал, кажется, чтобы для всех эта ночь оказалась «нетривиальной», как этот никудышный тост мог вдруг обернуться прорицанием, пророчеством, ожидающей нас правдой жизни?

А ведь и вправду, снова подумал я, все ведь так и случилось. Инфант не ожидал, что Пусик, этот уже почти откусанный ломоть, снова окажется с ним. Пусик тем более не ожидала, что Инфант подменит ей в эту ночь запланированного в загсе жениха. Да и я сам, и Илюха не ожидали, что вот так примечательно окажемся в Питере, где так весело и шумно и где еще столько всего до вечера предстоит, стоит только выйти из ванной комнаты.

Но больше всего, еще раз подумал я, больше всего эта ночь колдовская оказалась неожиданной для нашего друга Сереги, который распрощался со своей невестой всего лишь на минуту, пока она проводит назойливых гостей до лифта. Всего-то на минуту – до короткого хлопка закрываемой двери. Но он ведь сам пожелал всем нам «нетривиальной» ночи, а значит, себе тоже пожелал. Вот и нарвался – поди, ждет до сих пор!

Я знал, что мне надо бы пожалеть бедолагу Серегу, и я окликнул сердце, но оно молчало. Не было в нем, обычно чутком, на сей раз жалости. Не знаю почему, но не было.

А может быть, потому нет жалости в моем сердце, придумал я свою аллегорию. Тоже ведь не сложную, но свою. Что чужая любовь – это минное поле. И не суйся туда, если не знаешь, где мины расставлены, взорваться не долго.

Я снова посмотрел на себя. Лицо в зеркале почему-то вдруг стало серьезным, и даже шальной блеск глаз прикрылся нестойкой матовостью.

«Знаешь что, – сказал я отражению, или оно сказало мне, теперь не разобрать. – А ведь ты запомнишь эту ночь, надолго запомнишь. И не из-за того, что укатил в Питер, кто по пьяни в Питер не катается? И не из-за Инфанта с Пусиком, дай им Бог любви. А именно из-за того футуристического, метафизического тоста, из-за которого, кто знает, может, все именно так и случилось».

Ведь вспомни, призвал я себя, чего только не произошло. И театр с гибкими Настей и Наташей, и «котеночек» за пазухой у Илюхи, и Зина с подругой, и гитарист в «Горке», и чудесная девушка в ней. Да и потом – Пусик, Серега, ночная Москва, Инфантова комната в коммуналке, поезд, да и вот Питер сейчас… И все они еще, глядишь, снова возникнут и повторятся в твоей жизни. Ну, если не все, то почти все.

И только сама ночь уже не повторится никогда. И следов от нее не останется, и вещественных доказательств, и улик, так что поди потом гадай – была она такая или привиделась в рассветном полумраке? А даже если и была, то все равно канула она куда-то там в глубину, провалилась на дно бесчувственной вечности и хрупко разлетелась на мелкие несуразные кусочки. Так что не составить больше. И никогда уже она не сможет случиться заново, как и не может случиться заново ни один из уже прожитых нами дней. Как-нибудь по-другому еще, конечно, может случиться, но так – уже никогда. Правда ведь, обидно!

«Ну и Бог с ним, – ответил я отражению, и глаза мои снова залила дружелюбная пьяная живость. – Ну и пусть! Пусть не случится именно так, пусть по-другому. Зачем два раза одинаково, скучно ведь, когда одинаково. Всегда хорошо, когда по-другому, и в любви, как известно, хорошо, да и вообще в жизни. По-разному и по-другому! Главное, чтобы у нас у всех последующее легко превосходило предыдущее».

И я отвернулся от занудного отражения, и вытер руки, и отпер дверь, и шагнул вперед. Туда, где меня, я знал, уже ждали…

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Content

Анатолий Тосс
Почти замужняя женщина к середине ночи

Глава 1 Шесть часов до кульминации

Глава 2 Пять с половиной часов до кульминации

Глава 3 Пять часов пятнадцать минут до кульминации

Глава 4 Четыре часа до кульминации

Глава 5 Три часа до кульминации

Глава 6 Два часа сорок пять минут до кульминации

Глава 7 Два часа сорок пять минут до кульминации

Глава 8 Два часа до кульминации

Глава 9 Час сорок пять до кульминации

Глава 10 Час пятнадцать до кульминации

Глава 11 Сорок пять минут до кульминации

Глава 12 Пятнадцать минут до кульминации

Глава 13 Пятнадцать минут после кульминации

Глава 14 Один час тридцать минут после кульминации