Виктория Платова

В плену Левиафана

40:25. Вытащишь ли удочкой Левиафана

И прижмёшь ли верёвкой его язык?

26. Проденешь ли тростник через нос его

И проколешь ли щёку его?

27. Станет ли он долго умолять тебя?

Станет ли говорить кроткие речи?

28. Заключит ли с тобой договор?

Возьмёшь ли его в рабы навеки?

29. Станешь ли забавляться с ним, как с птичкой,

Свяжешь ли его для своих девочек?

30. Будут ли торговаться из-за него товарищи?

Разделят ли его меж ханаанеями?

31. Проколешь ли кожу его гарпунами

И голову его острогой для рыбы?

32. Попробуй, наложи на него руку твою!

Помни о борьбе! Не делай этого больше!

41:1. Тщетна надежда твоя,

Не упадёт ли любой лишь от вида его?

2. Нет отважного, чтобы растревожить его,

А кто перед Моим лицом устоит?

3. Кто выступит против Меня и останется цел?

Под всем небом — кто?

4. Не умолчу о членах его,

О величии его силы и красе наружности.

5. Кто раскроет лицо одежды его?

Сквозь двойной его панцирь кто проникнет?

6. Кто отворит врата лица его?

Вокруг зубов его — ужас!

7. Спина его — ряды щитов,

Скреплённые твёрдой печатью.

8. Один касается другого,

И дуновение не пройдёт между ними.

9. Один смыкается с другим,

Сцепились и не отделяются.

10. Чихание его озаряет светом,

И глаза его — ресницы зари.

11. Из пасти его выходят факелы,

Искры огненные вырываются,

12. Из ноздрей его выходит дым,

Как котёл кипящий сопит.

13. Дыханье его, как горячие угли,

И пламя изо рта выходит.

14. В шее его обитает сила,

И перед лицом его рыщет гибель.

15. Мясистые части его сложены плотно,

Слились на нём, не дрогнут.

16. Сердце его отлито, как камень,

Жестко, как нижний жернов.

17. Когда он поднимается, трепещут боги,

Страхом сломленные теряются.

18. Коснувшийся его меч не устоит,

Ни копьё, ни праща, ни дротик.

19. Он считает соломою железо

И гнилым деревом — медь.

20. Дочь лука не обратит его в бегство,

В пыль обращаются для него пращные камни.

21. Булаву он считает соломинкой

И смеётся он свисту дротика.

22. Низ тела его — острия черепков,

Как молотильный каток, лежит он на грязи.

23. Заставляет кипеть, как котёл, пучину,

Море претворяет в кипящий котёл.

24. За ним — светящаяся дорога,

Бездна кажется сединою.

25. На земле нет подобия ему,

Он сотворён бесстрашным.

26. На всё высокое он смотрит с презрением.

Он царь над всеми гордыми зверьми.

Ветхий Завет, книга Иова

© Платова В.Е.

© ООО «Издательство АСТ»

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес, 2014

Часть первая

Александр

…Сколько раз за последние несколько часов он пожалел, что решился на эту авантюру? Десять, двадцать?

Около пятидесяти.

Оттого что пятьдесят раз кряду повторишь «Ты идиот, Алекс», глупее не станешь. Умнее, впрочем, тоже.

Внизу третьи сутки идет дождь. Не прекращаясь ни на минуту. Еще ниже, на равнинах (если верить интернет-прогнозам), дожди не столь интенсивные, кое-где проглядывает солнце и начинает появляться первая зелень. Еще ниже, у моря, деревья стоят в цвету, но отели все равно полупустые: купальный сезон еще не начался, а одинокие пловцы (такие же идиоты, как и он) — либо англичане, либо русские. Перед тем как сигануть в еще непрогревшуюся воду, они пьют виски. Или водку. После чего с криком и уханьем плещутся на волнах в трех метрах от берега, не забывая позировать перед фотообъективами своих подружек. Или друзей — менее отчаянных. Менее идиотов. Впоследствии фотографии выкладываются в Сеть (с обязательной датой заплыва — «март») и собирают полдесятка флегматичных комментариев. На большее купание в марте не тянет. Это совсем не то, что сунуть голову в пасть нильскому крокодилу, обвеситься гремучими змеями или вскарабкаться на Эверест с флагом компании-спонсора в зубах. Это совсем не то, что попасть под снежную лавину, а именно о снежной лавине думает сейчас Алекс. Если что-то случится — откопают его не сразу, но фотографии с места происшествия получатся отменными. Еще один идиот, отправившийся в горы, несмотря на штормовое предупреждение: общий план маленького «ситроена», средний план четырехметрового слоя снега на крыше «ситроена». И крупный план собственно идиота, заблокированного в «ситроене».

Сто восемьдесят комментариев в Сети, никак не меньше, основная полемика разгорится по поводу того, как долго продлилась агония идиота. Двенадцать часов — самый пессимистический вариант. Сутки — самый оптимистический. Хотя это тот самый случай, когда неизвестно, что оптимистичнее: медленно умирать от холода и недостатка воздуха двенадцать часов или целые сутки.

На предсмертную записку хватило бы и двадцати минут, и пяти — даже если бы вышла из строя электрика и Алекс оказался в полной темноте: в бардачке «ситроена» лежат не только ручка с блокнотом, но и тридцатисантиметровый полицейский фонарик «Mag-Lite». Этот фонарик — вещь многофункциональная. Весит он не меньше килограмма, дальность луча — двадцать пять метров, им можно орудовать как дубинкой, защищаясь от нападения случайного грабителя, но случайные грабители на такой высоте не встречаются.

На такой высоте вообще мало кого встретишь.

Особенно сейчас, во время снежного бурана, на одном из самых опасных перевалов, еще несколько километров — и дорога кончится. И начнется «козья тропа» в скалах — она ведет к дому Лео и достаточно безопасна в ясные дни. А все немногочисленные визиты к Лео приходились именно на ясные дни, Алекс и понятия не имеет, как выглядит «козья тропа» в буран. И проходима ли она сейчас. Не исключено, что нет. Не исключено, что пройти по ней в такую погоду мог бы сам Лео. Почему тогда он не спустился, а прислал это странное сообщение?

Тревожное сообщение, отчаянное.

Именно оно заставило Алекса сесть за руль, несмотря на распоясавшуюся стихию. Это внизу идет дождь, здесь же валит снег. Хлопья такие крупные, что дворники с ними не справляются. Оттого и приходится останавливаться через каждые пятьсот метров и выходить из машины, чтобы очистить лобовое стекло, а заодно проверить цепи на колесах, не слетели ли? Пока все в порядке, но ощущение, что он ввязался в авантюру, не покидает.

И это ощущение не из приятных, ведь Алекс и авантюра — понятия трудно сочетающиеся.

До сих пор он вел размеренный образ жизни. Точно такой же, какой ведут семьсот девяносто девять жителей городишки К.

К. расположен в маленькой долине между двумя горами. Место красивое и довольно перспективное, но до славы лучших горнолыжных курортов Австрии и Швейцарии ему далеко. Публика побогаче отправляется именно туда, да еще в Червини и Кортина д’Ампеццо, здесь же останавливаются в основном бюджетные чехи-сноубордисты и любители большого слалома из Румынии. Хорошо оборудованных и полностью безопасных трасс немного, а те, что есть, довольно сложны для начинающих. Зато имеются вполне приличный подъемник, две трехзвездочные гостиницы, восемь небольших семейных пансионов и центр скалолазания, знаменитый тем, что в его открытии принимал участие австрийский актер Вольф Бахофнер. Алекс видел этого типа в популярном сериале «Комиссар Рекс», — и в страшном сне не представишь, что двойной подбородок и круглые очки Бахофнера имеют какое-то отношение к скалолазанию.

У Лео тоже есть собака.

Не овчарка, как «комиссар Рекс», — сенбернар по кличке Боно. Хорошо бы встретить Боно там, где заканчивается дорога и начинается «козья тропа». Еще лучше встретить самого Лео и получить объяснение из первых рук. Что означал его призыв о помощи? Алекс сильно надеется, что это была шутка, хотя не в правилах Лео так шутить. Не в правилах просить о помощи, скорее, наоборот — все просят помощи у Лео. Все — попавшие в беду одиночки-горнолыжники, доморощенные альпинисты, наивные скалолазы и паломники, на свой страх и риск совершающие восхождение к руинам монастыря святого Марка, еще одной достопримечательности К. Да что там — вся логистика К. в некоторой степени зависит от Лео, от его маленькой метеостанции на горе. Климат в долине слишком переменчив и непостоянен, — еще и поэтому К. до сих пор не стал полноценным горнолыжным курортом. А те, кто не занят обслуживанием чешско-румынского туристического братства (штаты гостиниц и пансионов нельзя раздувать до бесконечности), работают на двух окрестных лесопилках. Лесопильное руководство высоко ценит услуги Лео по предсказанию погоды: кажется, Лео числится у них в штате и получает приличную по местным меркам зарплату. Но, как подозревает Алекс, он вполне мог обойтись и без нее: Лео — не бедный человек. Далеко не бедный, исходя из стоимости оборудования метеостанции, которое Лео закупал на собственные деньги.

Лучше было бы вложить их в отель.

Причем в отель где-нибудь на побережье, где деревья сейчас стоят в цвету и думать забыли о таком природном явлении, как снежная буря. Во всяком случае, именно так поступил бы с большими деньгами практичный Алекс, хотя… Лео не назовешь непрактичным. Для того чтобы выживать на вершине, нужны определенные навыки. Волчья хватка, которую знающие люди иногда называют жизненной. Нужно уметь так обустроить быт, чтобы не тяготиться отсутствием людей. Отсутствием необходимого набора удобств, предлагаемых цивилизацией.

Но минимальный набор удобств все же есть: свет, тепло, горячая и холодная вода, связь с внешним миром, пусть и не слишком полноценная. Там, наверху, где сотовые телефоны совершенно бесполезны и не работает Интернет, Лео довольствуется лишь портативной радиостанцией. Телевизора в доме Лео нет, зато есть масса книг, целая комната отведена под библиотеку. На то, чтобы прочитать хотя бы треть библиотеки, у Алекса ушла бы целая жизнь, но он никогда и не собирался тратить ее на книги. И никогда бы не остался на вершине горы, вдали от людей. Вдали от хорошеньких девушек. В К. все хорошенькие девушки наперечет, их не больше трех десятков, с двумя из них у Алекса было легкое подобие романа. Еще с одной они даже планировали совместную поездку в Венецию, но на горизонте нарисовался чешский сноубордист по имени Ми´хал, и в Венецию девушка Алекса поехала с ним. А потом и вовсе исчезла из К. и проживает теперь то ли в Праге, то ли в Карловых Варах. Алекс не особенно страдал по поводу измены, — просто чаще, чем обычно, заглядывал в бар «Carano», где и познакомился с легендарным метеорологическим отшельником.

Да-да, несостоявшаяся большая любовь привела его прямиком к дружбе с Лео.

Впрочем, «дружба» — сильно сказано, скорее, речь идет о приятельских отношениях, на большее мизантроп Лео вряд ли способен. Дружба предполагает довольно тесное общение и схожесть интересов, а они с Лео — разные. Очень разные. И интересы их лежат в прямо противоположных плоскостях. Лео, несмотря на свою мизантропию, самый настоящий альтруист, одна метеостанция чего стоит! Алекс же сто раз подумает, прежде чем пошевелить для ближнего хотя бы мизинцем. Лео любит книги, Алекс — дурацкие и имеющие весьма опосредованное отношение к действительности полицейские сериалы на манер «Комиссара Рекса». Лео богат, а банковский счет Алекса представляет собой жалкое зрелище. Лео — самая легендарная личность в округе, а Алекс ничем не отличается от остальных семисот девяноста девяти жителей К. Лео — альпинист, горнолыжник, философ, черт в ступе, Алекс — всего лишь продавец рубашек в крошечной лавке на центральной площади городка. Справедливости ради, Алекс не всегда был продавцом. Некоторое время он подвизался на ниве торговли недвижимостью, но нисколько в этом не преуспел. За всю свою бесславную риелторскую карьеру он не смог продать ни одного дома, да что там дом! Ему не удалось втюхать потенциальным покупателям даже квартиренки по весьма умеренной цене. Глава агентства недвижимости, синьор Моретти, только руками разводил: и как только Алексу удается раз за разом срывать самые что ни на есть верные сделки? Отпугивать покупателей, которые были почти в кармане. Которым оставалось только поставить подпись на документе о купле-продаже. И, если этот документ по недосмотру попадал в руки Алекса, месяцы упорного окучивания шли насмарку, все предварительные договоренности летели в тартарары, и покупатели отказывались от сделки в самый последний момент.

Одно время синьор Моретти подозревал Алекса в тайном сговоре с конкурирующими агентствами и даже грозился напустить на него «серьезных людей с сицилийскими корнями», но, убедившись в невиновности горе-сотрудника, глубоко задумался.

— Что-то в тебе не так, Алекс. Не могу понять что. С виду ты вполне симпатичный молодой человек, но… какой-то унылый. И работаешь без огонька.

— Я стараюсь, синьор Моретти.

— Так-то оно так. Только физиономия у тебя… Словно ты не самый лучший дом продаешь в самом лучшем месте, а компостируешь билеты на поезд в ад. Словно знаешь какую-то мерзость про предлагаемый товар, но почему-то не решаешься ее озвучить.

— Не знаю я никакой мерзости, — с жаром возразил Алекс. — И дома´ у нас лучше не придумаешь…

— Дома у нас отличные. И ландшафты сказочные. Так почему, черт возьми, ты провалил три сделки из трех только за последние полгода? А ведь люди приезжали сюда специально, чтобы купить кусочек счастья именно в нашей долине! И что в результате?

— Что?

— Отправились в другие долины, и даже я не смог этому помешать. А ведь я занимаюсь продажей недвижимости двадцать лет, я собаку на этом съел. Таких специалистов, как я, во всем Южном Тироле раз-два и обчелся. А ты ставишь под сомнение мою репутацию, дружок, этого я точно не потерплю. Уж не взыщи, придется нам с тобой расстаться. Зла на тебя я не держу, но и рекомендательных писем писать не буду.

— Что же мне делать, синьор Моретти?

— Откуда же мне знать? В этом вопросе каждый за себя. Скажу только, что продавать дома — явно не твое ремесло. Займись чем-нибудь… менее масштабным.

Рубашки.

Отдельно взятая рубашка в тысячи, в десятки тысяч раз менее масштабна, чем любой из объектов недвижимости, указанных в каталоге синьора Моретти, может быть, даже в миллион. Косвенно это характеризует и самого Алекса как человека не самого крупного калибра. Но это не особенно его волнует, Алекс не амбициозен. Он никогда не стремился к покорению вершин, был посредственным учеником в школе и мечтал ровно о том, о чем мечтают все семьсот девяносто девять жителей К., — спокойствии, душевном и материальном комфорте, а также о зарплате, которая могла бы обеспечить эти спокойствие и комфорт. И чтобы еще оставалось некоторое количество средств на нехитрые развлечения типа боулинга, бара и спутникового телевидения с пятью сотнями каналов в пакете. Остальные, кто думает по-другому, кого интересует покорение вершин, давно уехали из К. Хотя это вовсе не означает, что все уехавшие — герои, а все оставшиеся — скучные и унылые посредственности. Среди оставшихся есть немало ярких личностей, подвижников и настоящих патриотов долины. Среди оставшихся есть асы своего дела. Такие, как синьор Моретти, например. Или синьор Дзампа, он держит горнолыжную школу и сам в прошлом выступал за сборную команду провинции. Или синьор Людтке, предводитель местных скалолазов; впрочем, обращаться к нему лучше «герр Людтке». Герр Людтке — австриец, именно ему К. обязан появлением Вольфа Бахофнера, состоящего в приятельских отношениях с комиссаром Рексом. Алекс навскидку может назвать еще с десяток имен, но первое место в пантеоне Великих по праву принадлежит Лео.

Лео занимает воображение всех без исключения горожан. Алекс мог бы поклясться, что в округе нет ни одной девушки в возрасте от пятнадцати до тридцати, которая бы тайно не мечтала о Лео. Да и каждая вторая замужняя дама далеко за тридцать хотя бы раз в месяц, да запрокинет голову. И посмотрит на горную вершину, где (предположительно) находится дом Лео.

По количеству легенд и слухов, распускаемых местными, этот дом вполне может конкурировать с руинами монастыря святого Марка. А хозяин дома — с самим святым Марком. И, если уж быть совсем честным, Лео давно обскакал Марка по популярности. Хотя бы потому, что Марк — не более чем христианский фантом, а Лео — человек из плоти и крови.

Правда, не все думают так.

Некоторые (к ним относится герр Людтке, тот еще ревнивец!) считают, что Лео — мутный тип. Никто не знает, почему он осел именно здесь, а не в какой-нибудь другой долине. Никто не знает откуда вообще он приехал и почему решил оборудовать метеостанцию. Что, если Лео — преступник, сорвавший большой куш и скрывшийся от правосудия в горной глуши? Или хуже того — сумасшедший ученый, доктор Зло, который проводит опыты с бактериологическим или химическим оружием, а то и вовсе генный инженер? Сюжеты о генной инженерии, плодящей монстров, эксплуатируются в хвост и гриву, каждый третий сериал посвящен именно этой проблеме. Немудрено, что в голову герра Людтке закралась сходная мысль. Закралась она и нескольким другим горожанам, после чего на прием к местному полицейскому начальнику, синьору Виладжо, пришла целая делегация. Синьор Виладжо обещал разобраться и доложить общественности о результатах.

Результата пришлось ждать недолго: синьор Виладжо сообщил, что ничего крамольного Лео не совершал, что он — добропорядочный гражданин (это установила тщательная проверка), и К., а также все его жители могут спать спокойно.

Неизвестно, стал ли спать спокойнее герр Людтке, нетерпимо относящийся к чужой славе, но интерес всех остальных к пришлому человеку Лео только возрос. При том, что сам Лео появлялся в К. не чаще раза в месяц-полтора, чтобы пополнить продовольственные запасы, переговорить с кем-то из руководства обеих лесопилок и пропустить стаканчик в баре. Набивал продуктами свой старый спортивный джип, расплачивался на кассе кредиткой (как утверждали очевидцы, «Визой Platinum») и убирался восвояси, ни с кем особенно не общаясь.

Ну, не то чтобы он выглядел нелюдимым, напротив — Лео всегда приветливо улыбался и прикладывал ко лбу два пальца в знак приветствия и даже мог позволить себе нейтрально пошутить с собеседником, но дальше этого дело не шло.

Единственные, с кем Лео до самого недавнего времени поддерживал разговор на темы, не касающиеся метеорологии, — бармен «Carano» Джан-Франко и бывший босс Алекса синьор Моретти. С первым все ясно: сидя у стойки со стаканом в руках, волей-неволей перебросишься словом с тем, кто этот стакан наполняет. Знакомство же со вторым (синьором Моретти) восходит к покупке дома на вершине: именно синьор Моретти помог Лео с оформлением документов на бывший форпост альпийских стрелков, он потерял актуальность незадолго до того, как Италия вышла из войны. В комплекте с довольно большим помещением, которое служило стрелкам казармой, шла пара разрушенных хозяйственных построек и отдельно стоящий наблюдательный пункт, его Лео впоследствии и приспособил под метеостанцию. А также привел в божеский вид сам дом, вернее отстроил его заново.

Синьор Моретти — вот кто всегда знает больше, чем говорит. Это — одно из условий процветания и в бизнесе, и в жизни, утверждает синьор Моретти. Иногда, правда, можно и пренебречь золотым правилом и поступить с точностью до наоборот, но лишь в тех случаях, когда речь идет об очень крупной сделке. Сделка с Лео не относилась к разряду судьбоносных, за альпийский форпост он заплатил едва ли не символическую цену. Оттого синьор Моретти и попридержал язык и не стал рассказывать Лео о доме на горе.

О грустной истории, с ним связанной.

Алекс тоже почти ничего не знает о той истории: он слишком молод. Зато люди постарше утверждают, что альпийские стрелки не покинули горную обитель — остались там навсегда. Целый взвод крепких, хорошо подготовленных парней прекратил свое существование не в результате боя с превосходящими силами противника, не в результате точечного удара авиабомбы, а… Тут все, до кого дошли отголоски этого странного и пугающего происшествия, понижают голос: ведь речь идет об убийстве целых десяти человек! Еще двое числились пропавшими без вести, но поначалу о них никто не подумал. Ужасная смерть десятерых заслонила все остальное: бо´льшую часть тел нашли в казарме, еще несколько трупов — на наблюдательном пункте. У всех без исключения было перерезано горло. Местные жители добрались до места преступления спустя месяц, но выглядело оно так, как будто массовая казнь была совершена только вчера: всему виной холод. Кто-то (скорее всего, убийца) уничтожил маленький переносной генератор, и казарма с наблюдательным пунктом оказались вымороженными. В этом естественном морозильнике трупы сохранились в идеальном состоянии, что, несомненно, могло бы помочь расследованию. Вот только им толком никто не занимался: немцы спешно расформировывали итальянские части, с юга напирали войска союзников, — у всех нашлись важные, большие дела. И маленькое дело альпийских стрелков затерялось в них, как щепка в водовороте. Формально в преступлении обвинили двоих пропавших без вести — фельдфебеля Барбагелату и лейтенанта по имени Нанни Марин. За точность имен никто поручиться не мог, было известно лишь, что лейтенант, прикомандированный ко взводу в самый последний момент, ранее служил в полку берсальеров[1].

Оба подозреваемых в резне так никогда и не были найдены. Никто не видел их ни в окрестностях К., ни в соседних долинах, скорее всего, их ждал не менее мученический конец. Они могли замерзнуть насмерть или насмерть разбиться в одном из многочисленных ущелий; или умереть от голода, или перерезать друг друга, как перерезали всех остальных.

Что же касается солдат погибшего взвода, они были похоронены в одной братской могиле на маленьком плато, неподалеку от форпоста: суеверные жители К. не решились спустить трупы вниз и похоронить их на местном кладбище, рядом с церковью. Неизвестно, что послужило причиной такого бессердечия (или лучше назвать это крестьянской рассудительностью?) — собственно суеверия или что-то другое. Не исключено, что причина крылась в кровавых улыбках, которыми мертвые встретили живых. Это были именно улыбки, поскольку раны на шее всех десятерых шли полукругом и были похожи друг на друга, как близнецы.

Но и после похорон странности не кончились: во-первых, могилу не навестил ни один из родственников убитых (а они, несомненно, где-то, да имелись). Во-вторых, через год после случившегося с могильной плиты непостижимым образом исчезли все десять фамилий, а еще через полгода плита раскололась надвое. Впоследствии на плато обрушилось несколько многотонных камней и обломков скал, и оно вовсе перестало существовать.

После этого так вовремя случившегося стихийного бедствия жители вздохнули с облегчением, посчитав, что о душах альпийских стрелков позаботится теперь святой Марк или кое-кто поважнее Марка. А глава полиции, давний предшественник синьора Виладжо, отправил материалы дела в архив. Там они, видимо, лежат и до сих пор, в железном ящике, в комнате без окон, вход в которую осуществляется только по спецпропускам. Алексу и всем остальным остается довольствоваться слухами и легендами. Тем более что последний из очевидцев трагедии, синьор Тавиани, умер в то лето, когда в К. впервые появился Лео, — в возрасте восьмидесяти девяти лет.

О случившемся он никогда не распространялся, слыл человеком чрезвычайно религиозным и все свободное время проводил в церкви или на кладбище, где служил сторожем. Поддерживать на нем порядок не составляло особого труда, даже для такого древнего старика: само кладбище — маленькое, могил не больше двух сотен (в К. не очень принято умирать). Да и синьор Тавиани был не по годам крепок здоровьем. Изредка наблюдая за его кряжистой, прямой спиной, Алекс думал: проживет он никак не меньше ста лет. А то и значительно дольше.

Впрочем, это были не единственные мысли относительно синьора Тавиани: будучи риелтором, Алекс прикидывал, какой из продаваемых домов подошел бы старику. Те же прикидки он делал и став продавцом мужских рубашек, но на этот раз они касались модельного рубашечного ряда. Лучше всего на старике смотрелись бы рубашки c воротником-стойкой, именуемым в профессиональной среде «мандарин». А вот рубашка с воротником «варно» не пошла бы ему ни при каких обстоятельствах, для нее нужен кто-нибудь помоложе. Кто-то, кто не прочь заглянуть на помпезную вечеринку, устраиваемую мэрией в честь приезда звезды телесериалов Вольфа Бахофнера.

Такая вечеринка имела место в действительности, но ни синьора Тавиани, ни тем более Алекса туда так и не пригласили. И все равно о ней у Алекса сохранились самые теплые воспоминания: в день ее проведения в обычно пустом магазинчике народу было не протолкнуться. Алекс сбился с ног, демонстрируя последние модные новинки отцам города, лесопильному начальству и наиболее уважаемым горожанам. В течение нескольких часов отоварились все: герр Людтке (разжившийся сразу двумя рубашками — для себя и для зятя), синьор Виладжо, синьор Дзампа и даже мэр — синьор Фабио Риви. Последним покинул лавку бывший босс Алекса, синьор Моретти, бросив напоследок:

— Пусть не думает, что здесь живет одна тупая, обросшая шерстью деревенщина!

Фраза, конечно же, была адресована вовсе не Алексу, а венценосному Вольфу Бахофнеру. Пересчитывая выручку (она оказалась едва ли не равной полугодовому максимуму продаж), Алекс неожиданно размечтался о нашествии на К. толпы знаменитостей. Ведь если приезд сериального Бахофнера вызвал такой ажиотаж, то что бы случилось, появись в окрестностях всемирно известные Джон Траволта или Джордж Клуни? Или Аль Пачино собственной персоной?

Массовое сумасшествие, вот что. Коллективное помешательство. Психоз, сопровождаемый ажиотажным спросом на товар, в изобилии представленный в его, Алекса, магазинчике.

А что бы произошло, если бы Джон Траволта пролил на себя кофе, а сменной рубашки под рукой не оказалось? Или у Джорджа Клуни, путешествующего налегке (с одним несессером, берушами и упаковкой зубочисток), вдруг потекла бы чернильная ручка, небрежно сунутая в нагрудный карман?.. Тут-то и пригодился бы Алекс, главный по сорочкам во всей округе!.. Волей-неволей голливудским звездам пришлось бы заглянуть к нему, и тогда…

О том, что произошло бы тогда, Алекс додумать не успел — над входной дверью звякнул колокольчик.

Неужели Джон с Джорджем? Неужели Аль?

Но вместо знаменитостей Алекс обнаружил на пороге синьора Тавиани. И удивился этому ничуть не меньше, чем удивился бы внезапному появлению кинозвезд. То есть меньше, естественно, но элемент легкого изумления все равно присутствовал: никогда еще кладбищенский сторож не переступал порог его магазинчика.

— Здравствуйте, синьор Тавиани, — сказал Алекс, выходя из-за стойки.

— Здравствуй, малыш.

«Малыш» — вовсе не знак особого расположения или подчеркнутой симпатии: «малышами» синьор Тавиани называет всех, включая мэра. С высоты своего возраста синьор Тавиани вполне может себе это позволить, но есть и другое объяснение: он просто не помнит большинства имен, стариков частенько подводит память. А «малыш» выглядит универсально, дружелюбно и никого не в состоянии обидеть. «Малыш» применим даже к женщинам и вызывает у них благодарную, застенчивую улыбку, в чем Алекс имел возможность неоднократно убедиться. Правда, кроме «малыша», нужно иметь в арсенале что-то более существенное, иначе чешские сноубордисты всегда будут брать верх. Интересно, что думает по этому поводу синьор Тавиани?

Ничего.

Он слишком стар, чтобы размышлять о любви и о соперничестве, к тому же (насколько известно Алексу) всю жизнь прожил бобылем. Ни жены, ни детей у него нет и никогда не было — только церковь и кладбище.

— Хотел бы подобрать себе кое-что, малыш, — заявил синьор Тавиани. — Надеюсь, ты мне поможешь.

— К вашим услугам, синьор Тавиани. Всегда к вашим услугам. Тоже собираетесь на вечеринку?

— Какую еще вечеринку?

— Ну… прием. В честь приезда Вольфа Бахофнера и открытия Центра скалолазания.

— Что это еще за фрукт — Вольф Бахофнер?

— Эээ… Актер. Довольно известный.

— Лично я всегда любил Жана Габена. Слыхал про такого?

— Вроде бы, — голос Алекса прозвучал неуверенно. Кажется, он слышал это имя, но никакой определенной картинки, сопутствующей имени, не возникло.

— Жан Габен — вот это актер. Не то что современные кривляки, на которых смотреть тошно… Мне нужна рубаха, малыш.

— Что-то конкретное? Фасон, модель? На каждый день или для какого-то торжественного случая? Особого события?

— Особого события, да. Это ты верно подметил.

— Тогда остановимся на белой.

— Белая — самое то.

— Теперь относительно фасона, — Алекс вынул из шкафчика сразу несколько рубах и разложил их на прилавке. — Вам подошел бы вот этот. С воротником-стойкой…

— Такие пусть носят пасторы, — покачал головой синьор Тавиани. — А я не пастор.

— Рубашка под галстук?

— Что-то вроде того.

— У нас есть отличные галстуки, — тут же оживился Алекс. — Новая коллекция от Роберто Кавалли, прямиком из Милана…

— Ты не слушаешь меня, малыш. Я сказал, что мне нужна рубаха. Только рубаха.

— Конечно, я понял. Могу предложить совершенно замечательную вещь и не очень дорогую. Соотношение цены и качества — идеальное. Показать?

— Валяй, показывай.

Жестом фокусника Алекс раскинул перед синьором Тавиани белоснежное чудо, способное выгодно оттенить любой костюм.

— Ткань просто изумительная, не так ли?

— Не очень-то я в этом разбираюсь, малыш. Но выглядит и впрямь неплохо.

— И цена вас порадует, синьор Тавиани. Всего-то пятьдесят пять евро.

— Дороговато, — с сомнением покачал головой сторож.

— Для такой вещи цена более чем умеренная, поверьте.

— Ну, не знаю, не знаю, — все еще колебался синьор Тавиани.

— Речь ведь об особом событии, не так ли? — мягко напомнил Алекс.

— Такое только раз в жизни случается, поверь, — подтвердил старик. — Ладно, считай, что ты меня уговорил…

— Значит, берете?

— Беру, беру.

Но примерка, последовавшая сразу же за согласием синьора Тавиани расстаться с полусотней евро, неожиданно расстроила Алекса и показала весь его непрофессионализм. Нет-нет, рубашка сидела на старике идеально, размер он угадал, — все дело оказалось в манжетах.

Французских манжетах, рассчитанных под запонки. Как Алекс мог забыть о манжетах?

— Помоги мне застегнуть рукава, малыш, — сказал синьор Тавиани. — Что-то не вижу здесь пуговиц…

— Эээ… Их нет, — вынужден был признать Алекс. — Для таких рукавов нужны запонки.

Старик пожевал губами, и Алекс подумал было, что он разразится тирадой о хитрости торговцев, норовящих сунуть доверчивым покупателям кучу сопутствующего дерьма. Но синьор Тавиани молчал, и Алексу, у которого не выдержали нервы, пришлось мелко оправдываться:

— Я помню, что вы хотели купить только рубашку, синьор Тавиани. И вовсе не собираюсь продавать вам запонки…

— Вообще-то, запонки у меня есть, — последовал неожиданный ответ. И старик, покопавшись в кармане брюк, извлек на свет божий нечто, сверкнувшее металлическим блеском. — Не уверен, что получится сунуть их в прорезь…

— Я вам помогу, — воспрянул духом Алекс.

Запонки, немедленно перекочевавшие в его ладонь, удивили молодого человека не только тяжестью. Судя по всему, они были самодельными, искусно склепанными из монет, которых Алекс никогда не видел прежде. Но рассмотреть их как следует он не успел, поскольку синьор Тавиани стал проявлять признаки беспокойства.

— Ну же, что ты медлишь, малыш?

— Сейчас, сейчас…

Для того чтобы водрузить запонки на место, новоиспеченному «малышу» пришлось приложить некоторые усилия: толстые штырьки никак не хотели влезать в тканевую прорезь. Но когда Алексу все же удалось пропихнуть их, случилось нечто странное: манжеты, до того болтавшиеся довольно свободно, обхватили запястья старика плотным жгутом. Да так сильно, что к кистям и пальцам прилила кровь, а через минуту они и вовсе посинели.

Что-то здесь не так.

Необычной была и реакция синьора Тавиани: он не стал паниковать, не стал возмущаться. Он смотрел на происходящее с его руками совершенно отстраненно. Он как будто оцепенел и пришел в себя лишь после того, как Алекс вырвал угнездившиеся в прорезях монеты.

— Никаких других запонок у вас нет, синьор Тавиани?

— А эти чем нехороши?

Неужели старик не видит неестественного цвета кожи на собственных руках? Неужели не почувствовал боли или хотя бы неудобства? Похоже на то. Но углубляться в обсуждение неожиданно возникшей проблемы Алекс не стал, списав все на возраст своего восьмидесятидевятилетнего клиента. Возможно, все ощущения у таких древних старцев притуплены, а болевой порог занижен, — кто знает?

— Всем хороши. Вот только не совсем подходят к рубашке. Без посторонней помощи вы их не наденете, а я не всегда смогу быть рядом… Давайте подберем вам еще что-нибудь.

— Мы вроде бы сошлись на этой.

— Есть кое-что подешевле, но такого же качества. И с пуговицами.

— Подешевле?

Последний аргумент молодого продавца показался синьору Тавиани весомым, и спустя пятнадцать минут Алекс уже пробивал чек на тридцать пять евро и паковал белую рубаху (на этот раз с пуговицами на рукавах) в пакет. После чего проводил старика до двери:

— Заглядывайте почаще, синьор Тавиани. Всегда рад вас видеть.

— Я купил все, что нужно, — отрезал сторож. — Но все равно спасибо тебе, малыш.

Все это случилось в среду, а уже в четверг, придя на работу, Алекс обнаружил в углу прилавка вчерашние запонки синьора Тавиани. Как могло случиться, что старик забыл их? Алекс хорошо помнил, что отдал запонки сторожу прямо в руки, дальнейшая их судьба не особенно его интересовала. Почему синьор Тавиани не опустил их в карман, а оставил в магазине?

Он старый — вот и объяснение.

Память у старого человека не длиннее штырька, который Алексу с таким трудом удалось внедрить в плоть манжета. Она и на ровном месте может споткнуться, в спокойной обстановке, а тут столько событий! Выбор товара, примерка, передача денег, — и про запонки никто и не вспомнил. Зато у Алекса будет возможность присмотреться к ним повнимательнее.

Монеты, припаянные к штырькам, оказались арабскими. Двадцать тунисских франков 1939 года. «Protectorat Français» было выбито на них: «Протекторат Франции». И Тунис, и Франция топтались в кругу затейливого растительного орнамента. Орнамент местами стерся, а припой у основания штырьков выглядел довольно грубо, что выдавало кустарную и не слишком аккуратную работу. Несмотря на это, запонки чрезвычайно понравились Алексу. Они были эксклюзивными (любимое словечко синьора Моретти), и при желании вторую такую пару запонок не найдешь. Они были достаточно старыми, чтобы перекочевать в разряд антиквариата. Интересно, каким образом арабское серебро попало в руки к кладбищенскому сторожу из забытого богом городка в Южном Тироле?

Об этом Алекс и собирался расспросить у синьора Тавиани, отправляясь к нему в свой обеденный перерыв, чтобы вернуть забытые на прилавке запонки.

…Сторож жил в маленьком доме рядом с кладбищем, всего-то метрах в пятидесяти от сложенной из обломков скальных пород ограды. При доме имелся садик с двумя огромными двухвековыми соснами, небольшой клумбой и аккуратной поленницей. И поленница, и клумба содержались в образцовом порядке — так же, как и сам дом, стены которого были выкрашены в бледно-розовый цвет. Дом смотрел на Алекса чисто вымытыми окнами, обрамленными красными ставнями. Взлетев на крыльцо, Алекс несколько раз стукнул в дверь костяшками пальцев и громко произнес:

— Синьор Тавиани!

Ответа не последовало.

— Синьор Тавиани! Это Алекс из магазина мужских сорочек. Вчера вы кое-что у меня забыли… Вы дома, синьор Тавиани?

За дверью по-прежнему было тихо: ни шороха, ни скрипа половиц. Алекс решил, что старик по обыкновению чистит дорожки на кладбище или прибирается в церкви. И уже собирался отправиться на его поиски, когда дверь приоткрылась. Не слишком широко, всего-то на несколько сантиметров, но и их было достаточно, чтобы посчитать это приглашением. Не воспользоваться им было бы глупо, и Алекс, после секундного колебания, толкнул дверь и оказался в маленькой прихожей. В нос ему ударил запах ладана, жженой бумаги и еще чего-то, не слишком приятного. То ли сырой земли, то ли непросушенного затхлого белья. Наверное, так пахнет старость, решил про себя Алекс и поежился. Особого страха он не испытывал, скорее любопытство: еще ни разу он не был в доме, где живет одинокий старик.

— Синьор Тавиани! — снова воззвал Алекс и снова не получил никакого ответа.

Зато пространство вокруг постепенно наполнилось самыми разнообразными звуками: тиканье часов, тонкое поскрипывание дерева под ногами, обрывки какого-то разговора, почти неразличимого из-за шорохов и треска, — где-то в глубине дома работал телевизор. Разговор сменился музыкой, и Алекс вдруг подумал, что синьор Тавиани не может быть ни в церкви, ни на кладбище.

Он здесь, в доме.

Не такой он человек, чтобы уйти, не выключив телевизор. Синьор Тавиани любит порядок во всем, любая могила это подтвердит, любая церковная свеча.

Из прихожей Алекс проскользнул в гостиную, оказавшуюся довольно большой и относительно светлой. Относительно, потому что одно из двух окон было закрыто ставнями, а во втором Алекс увидел дорогу, ведущую в центр К., к городской ратуше и своему магазинчику. Именно по ней он пришел сюда, встретив в пути несколько знакомых автомобилей, в том числе «фиат» синьора Дзампы и черную «ланчу» зятя герра Людтке. Сейчас же по дороге мчался серебристый спортивный «ламборджини». Он исчез из виду через секунду, поселив в сердце Алекса смятение: автомобили такого класса он до сих пор видел только на картинках, в Интернете и в программе «Quattroruote»[2]. Никто из жителей К. не мог бы позволить себе подобную роскошь, да что там говорить! Подобная роскошь вряд ли по карману и самому Вольфу Бахофнеру, уж не припожаловал ли в К. кто-то из голливудской троицы?

Джон с Джорджем? Аль?

Отбросив эту мысль как фантастическую, Алекс решил, что роскошный «ламборджини» ему просто померещился. И, вздохнув, вернулся в подванивающую затхлостью реальность дома синьора Тавиани. В дальнем углу гостиной, на старом, покрытом хлопчатобумажной салфеткой комоде стоял громоздкий ламповый радиоприемник. Передняя панель приемника светилась теплым желтоватым светом, и именно из него лились звуки, которые Алекс поначалу принял за звуки работающего телевизора. Все остальные предметы в комнате были под стать радиоприемнику: такие же старомодные, такие же древние. Шкаф, резной буфет с тусклыми витражами, несколько хлипких этажерок и конторка, покрытая зеленым сукном. Середину комнаты занимал массивный дубовый стол, а у окна — того самого, в котором минуту назад мелькнул серебристый фантом «ламборджини», — стояло старое кресло. Поскольку кресло было повернуто к окну, Алексу оставалось лицезреть его заднюю, обтянутую темной, местами облупившейся кожей стенку.

Не самая уютная на свете комната, ага.

Ее внутренности ничуть не лучше внутренностей склепа. Хотя откуда Алексу знать о склепах? Он никогда в них не бывал, тогда почему возникло сравнение?

Картинки на стенах. Литографии и гравюры — в основном религиозного и самого что ни на есть потустороннего содержания. Бумажные цветы в низких вазах; цветы выглядят опрятно, литографии и гравюры — сплошь в добротных рамках, на поверхности стола нет ни единой пылинки, так почему Алекса не покидает ощущение холода, запустения и тлена?..

Среди гравюр попадаются и фотографии, выцветшие от времени: мужчины и женщины в костюмах, которые носили во времена, когда существовало лишь радио, маленькие дети в обнимку с большими собаками, горные пейзажи. Алексу знаком лишь силуэт гор, его можно увидеть из любой точки К., но никого из персонажей снимков он не знает. Возможно, что кое-кто из детей, отлепившись от собак, превратился впоследствии в герра Людтке или синьора Дзампу, хотя… В этом случае обоим почетным горожанам было бы намного больше лет, чем есть на самом деле.

Категория времени слишком непонятна для Алекса, тем более такого: лишенного красок и вязкого, как кисель.

Куда же подевался чертов синьор Тавиани?

Алексу не хотелось бы подниматься на второй этаж, куда ведет широкая лестница из красной ели. Там наверняка находится спальня старика. Слишком интимное пространство, не предназначенное для посторонних глаз. А Алекс и есть посторонний, вчерашний визит сторожа в магазинчик и последовавшая за этим беседа и возня с рубашками — его первый опыт общения с синьором Тавиани. И ничто не указывает на то, что опыт будет продолжен. Алекс пришел сюда, чтобы вернуть забытые стариком запонки, — только и всего.

Треск радиопомех раздражает.

Ничего дурного не случится, если Алекс выключит приемник и подождет старика в спокойной обстановке, лучше всего снаружи. Потому что оставаться здесь, в обществе темноликих гравюр и бумажных цветов, ему не особенно хочется.

Подойдя к радиоприемнику, Алекс наугад повернул одно из колесиков в нижней части панели. Послышался сухой щелчок, желтый свет погас и все тревожащие Алекса звуки разом пропали, — готово! Несколько секунд он рассматривал названия городов, нанесенных на шкалу: все названия были на немецком, и города в основном немецкие, но тем не менее нашлись и Лондон, и Париж, и Лиссабон, и Прага, куда совсем недавно отбыла девушка Алекса вместе со своим сноубордистом. В левом нижнем углу Алекс обнаружил название радиоприемника:

SABA.

Неожиданно Алекс испытал жгучее желание стать владельцем этого ретроприемника — вот если бы синьор Тавиани согласился уступить «Сабу» за небольшие деньги! Больших Алексу не потянуть, но вряд ли синьор Тавиани захочет расстаться с приемником. К концу жизни почти ни у кого не остается случайных вещей — все они превращаются в вещи «с историей», в вещи «со значением» и просто в воспоминания, к которым иногда так и тянет вернуться.

Хотя бы опосредованно.

Вздохнув, Алекс отлип от «Saba» и повернулся на сто восемьдесят градусов — лицом к комнате. И… увидел синьора Тавиани. Он сидел в кресле, положив руки на подлокотники и откинувшись на спинку. Поначалу Алексу показалось, что сторож просто задремал, но стоило молодому человеку приблизиться, как вскрылась страшная правда:

старик в кресле — мертв.

Невидящие, остекленевшие глаза мертвеца были устремлены в окно, на дорогу, где некоторое время назад мелькнул «ламборджини», а до этого прошествовал сам Алекс. Сейчас по дороге шла дочь герра Людтке с двумя близнецами — Аннетой и Эриком, пяти лет от роду. Очевидно, они направлялись на детскую площадку в парке, где стоит церковь. Отсюда до детской площадки — минут семь ходу, до подъемника — еще пять, а до Алекса и мертвого синьора Тавиани — каких-то две. Если сейчас Алекс выскочит из дома, он вполне может перехватить дочь герра Людтке, спокойную и рассудительную молодую женщину, работающую секретарем в полицейском управлении К. Уж она-то наверняка знает, что делать в случае обнаружения трупа.

Но поступить так означало бы испугать ни в чем не повинных Аннету и Эрика. Лишить их маленьких детских радостей: надувного батута, качелей с лошадками, фонтанчика с забавной овечьей мордой. А Эрик нацелен именно на фонтан: в руках он несет бумажный кораблик.

Нет-нет, Алекс не будет беспокоить ни близнецов, ни их мать. Каждый должен заниматься своим делом: старики — умирать, а дети — запускать кораблики в фонтан.

В позе старика не было ничего неестественного, на лице застыло выражение покоя и сосредоточенности. Никакого намека на страх перед неизбежностью конца, перед его внезапностью. Более того, вид у мертвого синьора Тавиани был торжественный: седые волосы аккуратно расчесаны на пробор, черные туфли начищены до блеска, из пиджачного нагрудного кармана торчит уголок кружевного платка. Край темно-синего галстука аккуратно заправлен в жилетку, и рубашка…

Ну конечно, это была та самая рубашка, которую Алекс продал сторожу только вчера. О каком особом событии говорил синьор Тавиани?

Неужели о встрече с собственной смертью?

Похоже на то. Правда, Алекс не совсем понимает, как можно заранее ее запланировать, но у синьора Тавиани уж точно есть особые привилегии: та часть его жизни, что прошла на глазах у жителей К., связана с местным кладбищем. С мертвыми. Наверняка они встретились где-нибудь поблизости — смерть и синьор Тавиани. Перекинулись парой слов о погоде, о тумане в горах (он не покидал окрестности всю весну), о мелких городских новостях и эпохальных событиях вроде открытия Центра скалолазания. Беседа была мимолетной, ни к чему не обязывающей, но смерть и синьор Тавиани чрезвычайно понравились друг другу. И договорились о новой встрече — обстоятельной.

Вот она и заглянула к нему на огонек.

Несмотря на общую благостность картины, что-то беспокоит Алекса. С туфлями синьора Тавиани все в порядке (на них нет ни единого пятнышка), пиджак и брюки, несмотря на старомодность фасона, выглядят добротно, галстучный узел завязан со знанием дела, о рубашке и говорить нечего — Алекс сам ее подбирал.

Но вот то, что находится непосредственно над воротником… Темно-красная полоса на жилистой стариковской шее! Вот он, источник беспокойства, — полоса! Полоса начинается точнехонько под правой скулой, пересекает кадык и заканчивается под левой, образуя окружность. Беспокойство Алекса сменяется страхом — уж не удавила ли синьора Тавиани заглянувшая в гости смерть? Не прошлась ли косой по его горлу, кажется, атрибут смерти — именно коса.

Или что-то еще?

Об удавке Алексу ничего доподлинно не известно. Очень осторожно, стараясь не потревожить мертвого, он проводит пальцем по полосе: ощущения рубца не возникает. Остается лишь послюнить палец и снова приложить к шее синьора Тавиани, что Алекс после некоторых колебаний и делает. Полоса тотчас же теряет свой безупречный вид, а на подушечке пальца появляется красное пятно. Это не кровь, а следы от туши или фломастера.

Скорее всего фломастера, учитывая легкий спиртовой запах. Такие нелепые игры в раны и кровь больше свойственны мальчишкам, а не старикам. Пятилетнему Эрику, а никак не синьору Тавиани, которому вот-вот стукнет девяносто. Рисованная полоса несколько принижает торжественность момента, переводит смерть из разряда драмы или даже высокой трагедии в плоскость водевиля. Подобное положение дел кажется Алексу неправильным, и он решает избавить шею синьора Тавиани от дурацкой компрометирующей полосы. Через несколько минут операция по очистке успешно завершена, правда, носовой платок, вытащенный Алексом из кармана мертвеца, оказался безнадежно испорченным. Но вряд ли кто-то озаботится платком, когда речь идет о кончине старейшего жителя К. Остается слегка подтянуть галстучный узел и — все.

Готово.

Синьор Тавиани стараниями Алекса вновь превратился в благообразного старца и полностью готов ко встрече с представителями полиции, которые должны констатировать его смерть. Заодно нужно поставить в известность кого-то из врачей, синьора Фреддури, к примеру. Он живет в нескольких кварталах от старика, и его присутствие совсем не помешает.

…Последующие события развивались довольно рутинно: вызванный Алексом синьор Фреддури (врач общей практики) констатировал смерть от сердечного приступа. Вызванные синьором Фреддури представители полиции коротко допросили Алекса. В ходе десятиминутной беседы Алекс почему-то не упомянул об истинной причине визита (запонках из арабских монет). Он сообщил синьору Виладжо, лично снимавшему показания, что заглянул к старику, чтобы вернуть пять евро.

— Что еще за пять евро? — удивился синьор Виладжо.

— Долг за вчерашнюю покупку. Синьор Тавиани вчера купил у меня рубашку за тридцать пять евро. И дал две купюры по двадцать евро. Сдачи у меня не было, и мы договорились, что пять евро я занесу ему сегодня. Я пришел и увидел все это… Что мне делать с пятью евро?

— Положи их обратно в кассу, а лучше — купи цветов на эти деньги. Выразишь таким образом почтение к покойному, — после небольшой паузы посоветовал Алексу синьор Виладжо. — А деньги старику больше не понадобятся.

После этого Алекс был отпущен на все четыре стороны. Он вернулся в магазин и до конца рабочего дня размышлял о смерти синьора Тавиани, а также о красной полосе, которая была им уничтожена. Правильно ли он поступил, стерев фломастер? Наверное, правильно, ведь таким образом он защитил старика от ненужных пересудов. В К. годами ровным счетом ничего не происходит, и на любое микроскопическое событие жители набрасываются, как голодные собаки на кость. Смерть микроскопическим событием не назовешь, ее обстоятельства все будут рассматривать едва ли не под лупой. И кривотолков, связанных с полосой на шее покойного, избежать не удастся. Синьору Тавиани припомнят и нелюдимость, и обособленное существование, и прошлое, в котором был подъем на гору, к убитым альпийским стрелкам.

Нет, Алекс все сделал правильно.

Другое дело — запонки. То, что совершил Алекс, можно назвать банальным воровством. Он прикарманил вещь, ему не принадлежащую, но тут стоит вспомнить мудрое изречение синьора Виладжо: «Деньги старику больше не понадобятся». С некоторой натяжкой это можно отнести и к запонкам, ведь они склепаны из монет.

Успокоив себя таким образом, Алекс переключился на мысли о предстоящих похоронах: наверняка в ближайшие дни все будут говорить только о них. И Алекс автоматически станет героем дня, вторым по значению после главного ньюсмейкера — синьора Тавиани. Ведь это он обнаружил тело! Во второй половине дня к нему уже заглянуло несколько человек. Но вовсе не для того, чтобы прикупить рубашку или галстук: в основном все жаждали подробностей, а изложить их можно было за минуту. Что Алекс и делал, раз за разом повторяя унылую историю про пять евро, никого она особенно не вдохновила. Вдохновляло другое: сам синьор Тавиани. До сих пор Алекс считал его малоприметной личностью, не самой выдающейся деталью городского пейзажа, но оказалось, что это далеко не так. Смерть сторожа самым неожиданным образом высветила его жизнь, в которой был и неожиданный отъезд из К., и такое же неожиданное возвращение.

Трое из пяти посетителей поведали Алексу, что синьор Тавиани в молодости служил в местной полиции. И был тем самым далеким предшественником синьора Виладжо, кто положил под сукно дело об убийстве альпийских стрелков. Еще двое прояснили подробности: именно синьору Тавиани принадлежало окончательное решение об их посмертной судьбе. Именно синьор Тавиани решил не спускать трупы в долину, а похоронить их на плато. Неизвестно, пошел ли он на поводу местных жителей, не желавших принять на своем кладбище чужаков, или сам инициировал такое к ним отношение. Но факт остается фактом: солдаты остались на плато. А синьор Тавиани возглавлял полицию еще два года и за это время проявил себя высококлассным специалистом: раскрыл несколько преступлений, связанных с кражей скота, обнаружил в горах беглого эсэсовца, перекрыл канал нелегальных поставок красной ели. Ему прочили перевод в Тренто, но из К. синьор Тавиани неожиданно исчез, а на новом месте службы так и не появился. В те времена он был необремененным семьей молодым человеком, успел похоронить мать, а других родственников у него не было. Так что хватились его не сразу, а лишь тогда, когда из полицейского управления Тренто прибыл нарочный с предписанием: синьора Тавиани ждали в центре провинции, но на распоряжение ведомственного руководства он наплевал.

Синьор Тавиани слыл честным и бескомпромиссным полицейским, самой настоящей грозой правонарушителей, но врагов у него не было. Оттого и решили, что он просто уехал куда-то в более людные места, хотя Тренто язык не повернется считать безлюдным, да и продвижение по службе ему было обеспечено. Поговаривали даже, что он эмигрировал в Америку и дослужился до больших чинов в ФБР, но в отсутствие достоверных фактов вечно чесать языки нельзя.

Синьора Тавиани позабыли, как и мрачную историю с альпийскими стрелками, но лет через тридцать пять — сорок после исчезновения он сам напомнил о себе.

Он вернулся.

Уже пожилым человеком и точно таким же одиноким, каким уехал из К. Тех, кто еще помнил его, в К. почти не осталось, а оставшиеся не лезли с расспросами. Захочет — сам расскажет о своей жизни, вот только он не захотел. Доживал свой век молчуном и отшельником. И никто так никогда и не узнал, где он провел эти десятилетия, но теперь это уже неважно.

Теперь синьор Тавиани мертв, и пусть земля ему будет пухом.

Алекс соглашался со всеми, кивал и при этом неотступно думал о радиоприемнике «Саба». Родственников у покойного нет, так что все имущество отойдет городу, если, конечно, в самый последний момент не обнаружится какого-нибудь завещания на третье лицо. Вот если бы ему позволили забрать радиоприемник!..

Ровно в семь Алекс запер магазин и направился в бар «Carano», куда периодически заглядывал после разрыва со своей девушкой. Визиты туда могли быть и более редкими, если бы бар не находился на полпути к его дому. Идя домой, не пройти мимо «Carano» нельзя, разве что сделать большой крюк, а нарезать круги Алекс не любил, предпочитая прямой путь к цели. К отношениям с девушками это не относится, во всем же остальном Алекс простодушен и прямолинеен.

Сегодня сам бог велел ему заглянуть в заведение старины Джан-Франко: из-за происшествия с кладбищенским сторожем, к которому Алекс имеет самое непосредственное отношение. Повышенный интерес среди посетителей ему обеспечен, и, возможно, вскроются новые подробности из жизни покойного. Так или иначе связанные с тунисским серебром. К тому же есть немаленькая вероятность встретить там нотариуса, синьора Леврини. Уж он-то наверняка даст дельный совет относительно радиоприемника, есть ли у Алекса шансы заполучить его?..

Уже подходя к бару, Алекс заметил красную «хонду» синьора Леврини, но тут же забыл и о нотариусе, и даже о радиоприемнике с запонками: впереди «хонды», почти упираясь бампером в ее бампер, стоял дневной «ламборджини».

Не фантом, не видение!

Местоположение серебристого красавца косвенно намекало на местоположение его хозяина: он наверняка заглянул в «Carano», потому что заглядывать больше некуда. Не в кондитерской же его искать и не в аптеке синьоры Паглиа, тем более что аптека закрыта: синьора Паглиа отправилась к дочери и внукам в соседнюю долину и вернется не раньше следующего понедельника.

Прежде чем толкнуть дверь в бар, Алекс вынул мобильный телефон и исподтишка сделал несколько снимков чудо-машины. Номера на ней были французские, интересно, что забыл состоятельный француз в их глуши?

А может, речь идет о француженке?

Сердце Алекса учащенно забилось, но вовсе не из-за гипотетической француженки. Никакие француженки ему не светят; в его, Алекса, положении хорошо бы найти общий язык хотя бы с местными красотками. Но и это случается не всегда, особенно когда из-за плеча Алекса, облаченного в рубашку-поло средней ценовой категории, вдруг покажется чешский сноуборд.

«Ламборджини».

Вот с кем бы хотелось пообщаться накоротке. Прокатиться по серпантину, спуститься вниз, свернуть налево — к автомагистрали, ведущей в Тренто и дальше — к Вероне и Венеции. Или свернуть направо — и с ветерком прокатиться до Больцано, а там и до Австрии рукой подать. «Ламборджини» — вот причина сердечной аритмии Алекса, лучше бы этому автомобилю и вовсе было не попадаться ему на глаза.

Так, с колотящимся сердцем, Алекс и вошел в бар и почти сразу же обнаружил новое лицо среди старых, давно опостылевших ему лиц.

И это было самое выдающееся, самое запоминающееся лицо из всех когда-либо виденных Алексом лиц. Голливудские звезды не в счет, хотя молодой человек, сидящий в баре, был подозрительно похож на кинозвезду. Брюнет с нестерпимо голубыми глазами, четко очерченными губами и крутым подбородком соответствовал всем канонам героя-любовника. Перед этой мужественной, киношной красотой померк не только образ миляги-увальня Вольфа Бахофнера, но и его гораздо более симпатичных сериальных коллег и владельцев комиссара Рекса по совместительству. За долгую жизнь сериала их набралось семеро: австрийцев, немцев и даже итальянцев, и все они были привлекательными парнями. Харизматичными. И все же до красавца-брюнета никто из них не дотягивал.

Определить возраст брюнета не составило большого труда: около тридцати, плюс-минус пара лет, скорее все-таки плюс. С некоторой натяжкой его можно было бы назвать ровесником Алекса, которому недавно исполнилось двадцать шесть. На этом относительное сходство заканчивалось и начинались различия. Кардинальные, судя по волевому подбородку и припаркованному на улице «ламборджини». О джемпере, небрежно наброшенном на плечи брюнета, Алекс ничего сказать не мог, но рубашка… Бледная копия такой рубашки, выставленная в витрине Алексова магазинчика, стоила сто тридцать евро.

Что уж говорить об оригинале?

Самым удивительным оказалось то, что владелец чудо-машины пил вполне демократичное пиво в обществе синьора Моретти, бывшего босса Алекса. Неужели здесь, прямо у него на глазах, синьор Моретти заключает самую главную сделку в своей жизни? Исходя из личности его визави, все может быть.

Независимой походкой Алекс прошел к стойке, больше всего опасаясь, что сейчас случится именно то, ради чего он, собственно, и завернул в «Carano»: все присутствующие набросятся на него с расспросами относительно прискорбного дневного происшествия с синьором Тавиани. Но этого так и не произошло: зубодробительный и витальный брюнет напрочь вытеснил из сознания немногочисленных посетителей унылого кладбищенского отшельника. Даже Джан-Франко, первый в К. сплетник, отреагировал на Алекса с гораздо меньшим энтузиазмом, чем следовало ожидать. Алексу даже пришлось хлопнуть ладонью по стойке, чтобы привлечь его внимание.

— Привет, — сказал Алекс.

— Ага, — односложно ответил Джан-Франко, не спуская глаз с гостя и синьора Моретти.

— Слыхал, что случилось днем?

— Ты про старого кладбищенского хрыча?

Джан-Франко мог бы быть и повежливее, особенно когда речь зашла о кончине старейшего жителя городка. В другое время так бы и произошло и расспросы затянулись бы на полчаса, а то и дольше. Но только не теперь, когда перед носом у Джан-Франко маячил «ламборджини», сто´ящий едва ли не дороже, чем все его заведение вкупе с подсобками, мебелью и недурственной копией картины «Битва Наполеона в Альпах».

— Это я нашел его.

— Ага, — снова промычал Джан-Франко.

— Говорят, что он умер от сердечного приступа.

— Странно, что этого не произошло раньше. А вообще, старость — паршивая вещь.

— Я просто зашел, чтобы отдать ему пять евро… А он сидел в кресле у окна. Уже мертвый.

— Пять евро ему больше не понадобятся. Так что можешь смело спустить их на пиво. Ты ведь за этим сюда пришел?

— Ну… да.

Дождавшись, пока Джан-Франко наполнит его бокал, Алекс осторожно спросил:

— А… что это за тип сидит с синьором Моретти?

— Не знаю, — Джан-Франко понизил голос. — Но тачка у него чумовая.

— Да. Тачка что надо, — поддержал бармена Алекс. — Думаешь, хочет купить здесь дом?

— Скоро все прояснится.

— Что ему здесь делать? Ехал бы в Кортина д’Ампеццо…

— Пойди, посоветуй, — осклабился Джан-Франко, показав крепкие желтоватые зубы. — Наш деляга будет в восторге от такой твоей инициативы.

«Делягой» некоторые горожане (к их числу принадлежал и бармен) называли синьора Моретти, разумеется, за глаза. Сейчас «деляга» о чем-то ворковал с брюнетом, нежно сверля взглядом его переносицу и листая каталог выставленных на продажу объектов недвижимости. Тот самый каталог, который Алекс в свою бытность помощником синьора Моретти изучил вдоль и поперек. Что ж, двух мнений быть не может: бывшему боссу обломился выгодный клиент. Возможно, самый выгодный за последние несколько лет. И вряд ли синьор Моретти обрадуется, если в самый разгар переговоров возле столика всплывет его недавний подчиненный. Ничего хорошего от такой встречи ждать не приходится, учитывая подмоченную репутацию Алекса-тридцать три несчастья.

Нужно проявить тактичность и милосердие, решил про себя Алекс. Даже несмотря на жесткость слов, сказанных при расставании, синьор Моретти всегда был добр к нему. Хотя и утверждал, что один вид Алекса подвигает клиентов вовсе не на те действия, которых ждал от них владелец агентства. Так что пугать крупную рыбу Алекс не будет. Тихонько посидит в сторонке. Присоединится к скучающему за рюмкой граппы нотариусу Леврини и заодно расспросит его о шансах на приобретение радиоприемника.

Но ноги сами понесли Алекса к столику, за которым окопались переговорщики.

— Добрый вечер, — сказал он, стараясь не смотреть на бывшего шефа. — Рад видеть вас, синьор Моретти. Не помешаю?

Никакой ответной радости синьор Моретти не испытывал, это было видно по его разом помрачневшему лицу, но все же он смог выдавить из себя:

— Здравствуй, Алекс.

Собеседник синьора Моретти, напротив, посмотрел на Алекса приветливо и улыбнулся самой что ни на есть голливудской ослепительной улыбкой:

— Это тот самый Алекс, о котором сегодня все говорят?

— Да. Как поживаешь, Алекс? — Синьор Моретти в присутствии клиента был сама вежливость.

— Спасибо, хорошо. Правда, сегодня…

— О «сегодня» нам уже сообщили. Алекс работает в магазине мужских сорочек, насколько я помню. Все верно, Алекс?

«Насколько я помню», — как будто не синьор Моретти покупал вчера у Алекса рубашку! И нужно слышать тон, каким он произнес все это. Смесь жалости и брезгливости, словно речь идет не о добропорядочном магазине, а о навозной куче. Только навозную кучу и смогли доверить Алексу в силу его ограниченных умственных способностей. А более квалифицированная работа ему не по зубам. Таков подтекст оскорбительного пассажа синьора Моретти. Он хочет выдать Алекса за деревенского дурачка, к чьим словам и прислушиваться не стоит. И синьора Моретти можно понять: кто его знает, Алекса? Вдруг он начнет рассуждать о недвижимости?..

Алекс не обижается, нет.

— Все верно, синьор Моретти. Хорошая вчера получилась вечеринка?

— Удалась на славу, — пожевав губами, хмуро сказал бывший шеф.

Было видно, что он придумывает удобный предлог, чтобы спровадить Алекса подальше от клиента. Но пока синьор Моретти колебался, в беседу неожиданно вступил брюнет:

— Присаживайтесь, Алекс.

— Может быть, у вас конфиденциальный разговор?

— В любом случае, мы уже закончили, не так ли, синьор Моретти?

— Да, — вынужден был признать «деляга». — Сейчас я заеду в офис, подготовлю кое-какие документы. Больше получаса это не займет.

— Значит, через полчаса в офисе?

— Буду вас ждать, Лео.

Прежде чем встать из-за столика, синьор Моретти бросил на Алекса выразительный взгляд, суть которого сводилась к следующему: «Не дай бог тебе сморозить какую-нибудь глупость в ближайшие тридцать минут, шельмец!»

— Я Лео, — сказал брюнет, когда они с Алексом остались одни.

— Про меня вы уже знаете, — рот Алекса по непонятной причине растянулся до ушей. — Я Алекс. Работаю в магазине, здесь неподалеку. Продаю мужские рубашки. И сопутствующие товары, конечно. А раньше работал на синьора Моретти. Решили купить здесь дом?

— Что-то в этом роде.

— Отличный выбор. Лучшего места во всей провинции не сыщешь. И горы у нас замечательные…

— Вы ведь уже не работаете на синьора Моретти? — неожиданно сказал Лео.

— Нет.

— Тогда можете не напрягаться, расхваливая здешние ландшафты. Я все уже увидел.

С точно такой же категоричностью Алекс столкнулся только вчера, в разговоре с кладбищенским сторожем. Синьор Тавиани пришел в магазинчик с твердым решением ограничиться лишь покупкой рубашки. Точно так же поступает сейчас неизвестный Алексу феерический Лео: он принял решение (положительное или отрицательное — неважно), и разубедить его не под силу никому, даже такому прожженному деляге, каким является бывший Алексов шеф.

— Я не напрягаюсь, — смутился Алекс. — Просто говорю, как есть. Вот только…

— Что «только»?

— Такому человеку, как вы, здесь будет скучновато.

— Вы же не скучаете?

— Я — другое дело. Я давно здесь живу и вообще… патриот этого города. Но если вы не собираетесь жить здесь постоянно…

— Собираюсь. Я собираюсь жить здесь постоянно.

— Не понимаю…

— Чего именно?

— «Ламборджини» и все такое… — вырвалось у Алекса. — У нас здесь никто не ездит на «ламборджини». И кегельбан у нас только один. И все бары такие, как этот, может быть, даже хуже. Имеет смысл подыскать место… пофешенебельнее. Вот.

Что за срань? Алекс ведет себя вовсе не как патриот города, а как полный придурок. Если бы он до сих пор работал на синьора Моретти, следовало бы уволить его незамедлительно. Но Алекс больше не работает помощником риелтора и волен говорить все, что посчитает нужным.

— Меня вполне устраивает ваша долина. А еще больше — горы.

— Вы, наверное, писатель? — посетила Алекса неожиданная догадка.

— Почему писатель?

— Ну… не знаю. Я почему-то подумал, что вы писатель.

— Я не писатель.

Ну да. Все писатели, которых с трудом может вспомнить Алекс, стремительно приближаются к возрасту покойного синьора Тавиани, а Лео — молодой человек. Легче всего представить его удачливым брокером, сколотившим немаленькое состояние на бирже. Плейбоем. Фотомоделью, на худой конец. Но, несмотря на свою внешность и «ламборджини» за стенами бара, Лео не производит впечатление надменного хлыща: он открыт и улыбчив и запросто беседует с таким невзрачным парнем, как Алекс. И в этом намного больше человечности, чем даже в «малыше» синьора Тавиани. «Малыш» был адресован любому и потому не имел никакой ценности. Дружелюбие же Лео направлено именно на Алекса, ни на кого больше.

Вот если бы они сблизились настолько, чтобы Лео предложил ему прокатиться на чудо-автомобиле! — благодарности Алекса не было границ!..

— Я не писатель, Алекс. Я серьезно интересуюсь погодой.

— В горах все интересуются погодой. Это главное условие выживания.

— Я неправильно выразился, — тут же поправился Лео. — Погода представляет для меня профессиональный интерес. Я — метеоролог.

— Тот, кто может с точностью до нескольких часов предсказать, когда пойдет снег?

— Примерно. И не только снег.

— У нас с погодой творится черт знает что, — тут же пожаловался Алекс. — С весной приходят туманы. Осенью от них тоже житья нет. Я уже молчу про снежные бури. Иногда, чтобы спуститься вниз, приходится тратить часов шесть-семь против обычных полутора. В соседних долинах дела обстоят поспокойнее, но наша…

— Это то, что мне нужно.

— Собираетесь жить в городе?

— Я слыхал об одном местечке. Не в самом городе, а чуть повыше.

— Повыше? — искренне удивился Алекс. — Повыше никакого жилья нет. Если вы только не имеете в виду базу для катания. Там есть пункт проката снаряжения и пара баров, но постоянно никто не живет.

— Я не имею в виду базу.

— Что же тогда?

— Старый форпост времен Второй мировой. Вы наверняка знаете о его существовании.

Ну и дела! Владелец «ламборджини» мог бы запросто скупить полгорода или выбрать любой объект из каталога синьора Моретти, проходящий по ведомству «элитная недвижимость». Почему он заинтересовался руинами форпоста, за которыми к тому же тянется шлейф дурной славы? Но даже если Лео не суеверен, выбор все равно нельзя признать удачным. Форпост находится на слишком большой высоте, там почти круглый год царит холод, снега и льды не тают даже летом. И сама дорога туда — испытание не для слабонервных. А неподготовленному человеку туда и вовсе не добраться. Ни за что. Алекс отхлебнул пива из своего бокала и произнес:

— Плохая идея.

— Почему?

— Плохая и все. Вряд ли синьор Моретти мог посоветовать вам это место.

— Он пока не в курсе моего решения.

— Но уже готовит документы?

— Это всего лишь предварительное соглашение об оказании услуг.

— Надеюсь, синьору Моретти удастся вас отговорить.

— А вы сами… видели этот форпост вблизи, Алекс?

— Нет. И не знаю никого, кто заглядывал туда.

— Мы с синьором Моретти говорили об этом месте…

— И что он вам сказал? — насторожился Алекс.

— Ничего.

— Ничего?

— Ничего особенного. Но дело это не меняет. Я уже все решил.

Если уж синьор Моретти промолчал о трагической гибели альпийских стрелков, стоит ли встревать в это дело Алексу? Определенно, не стоит. Вот если бы красавчик Лео был его другом, тогда Алекс приложил бы все усилия, чтобы отговорить его от покупки сомнительного дома! Но Лео не его друг и вряд ли когда-нибудь им станет.

Лучше уж помалкивать, так-то.

— Я бы сто раз подумал, — тем не менее сказал Алекс. — И выбрал бы другое место.

— Я уже выбрал именно это.

— Надеюсь, вы не суеверный человек…

— При чем здесь суеверия?

— Ну как же… Раз вы откуда-то узнали о форпосте, значит, должны были поинтересоваться его историей.

Ну почему, почему всем благим намерениям Алекса не суждено осуществиться? Он твердо пообещал себе не встревать в дела синьора Моретти и его потенциальных клиентов, и вот, пожалуйста! Пяти минут не прошло, а он уже заморочил Лео голову россказнями о последнем приюте альпийских стрелков. Подпитал пришельца давно позабытыми слухами и домыслами. Но нужно отдать должное и самому Лео: он проявляет к предмету разговора недюжинный интерес. Алекс при этом ощущает себя клубком ниток, а роль Лео сводится к тому, чтобы дергать за торчащий наружу кончик. Нитка распутывается, как и положено нитке, и через пять минут от клубка ничего не остается. И проявляется истинная сущность Алекса: он — кондуктор, компостирующий билеты на поезд в ад.

Сколько времени осталось до отправления поезда, и успеет ли Лео соскочить с подножки, если вдруг захочет?

— Забавно, — Лео побарабанил пальцами по столу. — Все, что вы рассказали мне, Алекс, чрезвычайно занимательно.

— Вы считаете насильственную смерть десяти человек забавной? Считаете ее занимательной?

— Я неправильно выразился. Сама история… Она больше похожа на вымысел, чем на правду. Что-то из разряда городских легенд.

— И тем не менее это правда, — произнес Алекс обиженным тоном. — Вот если бы вы приехали чуть раньше… Хотя бы на несколько дней… То могли бы встретиться с непосредственным участником тех событий.

— А сейчас я не могу с ним встретиться?

— К сожалению, нет. Он… умер. Скоропостижно скончался.

— Погодите, — Лео нахмурился. — Это тот самый человек, о смерти которого все здесь говорят?

— Точно. Синьор Тавиани. Я сам нашел его. Был первым, кто обнаружил труп.

— Об этом тоже говорили…

— Все так и есть. — Алекс даже покраснел от удовольствия: еще бы, сегодня его имя у всех на слуху, хотя он и скромный продавец рубашек. — Я зашел к старику, чтобы отдать долг… А он сидит в своем кресле и уже не дышит.

— Что же произошло?

— Сердечный приступ, так сказал врач.

— Ясно. И каким образом этот старик…

— Синьор Тавиани. Его звали синьор Тавиани.

— И каким образом синьор Тавиани оказался причастен к истории со стрелками?

— Он был начальником полиции в то время и наверняка знал больше, чем все остальные. Он знал что-то такое, чего не знали другие.

— Это он рассказал вам об альпийских стрелках?

Единственный в их жизни разговор вертелся вокруг рубашек, манжет и воротников, но признаваться в этом Алекс не собирается. Как и в том, что узнал о полицейском прошлом кладбищенского сторожа только сегодня. Алексу хочется любыми способами удержать благосклонное внимание Лео — так почему бы не приврать?

— Мы общались. Не так, чтобы очень часто, но синьор Тавиани иногда заглядывал ко мне, просто поболтать.

— И он рассказал о стрелках?

— Он не любил об этом вспоминать. Наверное, потому и уехал из города так надолго.

— Надолго?

— Его не было больше тридцати лет.

— Это тоже связано со смертью стрелков?

— Не знаю. Но он точно не посоветовал бы вам даже соваться на вершину.

— Там водятся привидения?

— Все может быть.

— Но вы ведь никогда не были там. Как вы можете что-то утверждать?

Похоже, ослепительный Лео так и не воспринял предупреждения Алекса всерьез. Или сам рассказ не произвел на него должного впечатления. Наверное, в тех местах, откуда прикатил серебристый «ламборджини», никто не знает, что такое тяжелые, ватные туманы. Что такое снежные бури, которые приходят им на смену. А народу в тех местах так много, что разбавлять его еще и мнимыми привидениями вовсе необязательно.

— Я ничего не утверждаю, Лео. Просто высказываю свои соображения. Я бы точно не поселился в месте, где произошло убийство.

— Но именно оно подходит мне больше всего. Как метеорологу.

— Тогда понятно.

— А хотите съездить со мной наверх?

— Я? — От неожиданности Алекс едва не поперхнулся пивом. — Даже не знаю… Почему я?

— Потому что я больше здесь никого не знаю.

Дурацкая привычка краснеть по самому ничтожному поводу все портит. Щеки Алекса заливаются румянцем к месту и не к месту. Любопытно было бы взглянуть на себя со стороны именно сейчас, когда Алекс так взволнован предложением Лео. Предложение Лео открывает перед Алексом головокружительные перспективы довольно близкого общения с почти-что-киногероем. Хотя бы на время их предполагаемой поездки. Здесь, в городе, Алекс ни с кем особенно не приятельствует: большинство его ровесников давно покинуло К., и общество почетных горожан ему тоже не светит. Он ведь не зять герра Людтке. Не инструктор по горным лыжам из школы синьора Дзампы — всего лишь продавец в магазине мужских сорочек. Положительно, предложение Лео можно считать подарком судьбы. Шансом, который выпадает так нечасто, что грех им не воспользоваться.

— Вряд ли мы доберемся туда на «ламборджини», — несмотря на горящие щеки, Алекс постарался придать своему голосу отстраненность и независимость.

— А у вас есть машина, Алекс?

— Маленький «ситроен». Я понимаю, это совсем не то, что…

— Что ж, «ситроен» меня вполне устраивает. — Демократичность Лео не знала границ. — Не переживайте, я заплачу за бензин. И… за ваши услуги.

— Ну, что вы! Это лишнее. Вот только я никогда там не был и вряд ли окажусь хорошим проводником.

— Пустяки. Есть же карты. Есть навигатор. Учитывая современные средства связи, заблудиться не получится.

— Я согласен, — сказал Алекс, потому что ничего другого сказать просто не мог. — Вот только есть одна маленькая проблема. Я работаю. Так что поездку придется отложить до ближайших выходных.

Лео нахмурился. Его синие глаза потемнели едва ли не до кромешной черноты, брови сошлись на переносице, а губы причудливо изогнулись. Будь Алекс чуть поумнее или хотя бы старше, будь он чуть повнимательнее, то без труда считал бы эмоцию, которую сгенерировало лицо экзотического владельца «ламборджини»:

ярость.

Ярость, совершенно несопоставимая с ничтожным поводом вроде отложенной поездки в горы. Ее еще можно было понять, если бы речь шла о чьей-то жизни и смерти. На худой конец, о «ламборджини», попади он в дорожную аварию. Но «ламборджини» стоял целехонький, а лимит на смерть — исчерпан дневным происшествием с синьором Тавиани. Будь Алекс поумнее, он заподозрил бы неладное с Лео, идущее, очевидно, от осознания собственного могущества, которое дают большие деньги. Или от чего-то другого, глубоко скрытого от посторонних глаз. Но Алекс был всего лишь тем, кем он был, — продавцом рубашек. И этот никчемный продавец рубашек не захотел упустить свой шанс.

— Если вам нужно попасть туда побыстрее, Лео… Я могу переговорить с хозяином и устроить себе выходной…

— Это было бы просто отлично! Значит, я жду вас завтра с утра.

— Где вы остановились?

— В гостинице «Сакро Куоре».

Уф-ф… «Сакро Куоре» — та самая гостиница, где работала девушка Алекса и где состоялось ее знакомство с чешским сноубордистом Михалом. После их отъезда из К. загрустивший Алекс дал себе слово не приближаться к разлучнику «Сакро Куоре», и вот теперь это слово придется нарушить. Да и черт с ним, трехмесячного карантина вполне достаточно. Непонятно только, почему Лео выбрал именно этот отель, в К. есть места посимпатичнее. И с лучшим сервисом. Где не столуются шумные чехи и румыны, а проживают тишайшие пожилые австрийцы, любители прогулок по пересеченной местности на небольшие расстояния. Взять хотя бы «Альбатрос», недурственный частный пансион. Пару дней там провел сам Вольф Бахофнер, а это ли не лучшая рекомендация? Но Лео, видимо, из тех, кому плевать на любые рекомендации. Он слушает только себя и поступает так, как ему вздумается. Положительно, Лео — самый необычный человек, когда-либо встречавшийся Алексу в жизни!..

— Я подъеду туда. Скажите только, когда мне появиться?

— Эээ… — Лео на секунду задумался. — Часов в восемь вас не затруднит? Тогда мы могли бы обернуться за день.

— Не затруднит.

— Превосходно. В восемь у гостиницы. Я рад нашему знакомству, Алекс.

* * *

…Договориться с хозяином, синьором Пьячентини, не составило Алексу особого труда. Синьор Пьячентини — добрый и отзывчивый человек, во-первых. Во-вторых, он — старый друг родителей Алекса, давно уехавших из К. к старшей сестре Кьяре, в Верону. Синьор Пьячентини присматривает за Алексом, а его жена, не менее добрая и отзывчивая, регулярно приглашает юношу на семейные обеды. И наконец, на руку Алексу сыграла вчерашняя вечеринка в честь открытия Центра скалолазания. Объемы рубашечных продаж таковы, что Алекс может не работать всю оставшуюся часть года и выйти только к Рождеству.

Единственный недостаток синьора Пьячентини состоит в том, что он чрезмерно любопытен. Впрочем, этим недостатком страдают все жители микроскопических городков, где годами ничего не происходит. К. не исключение, хотя даже здесь Алекс на короткой ноге далеко не со всеми. Зато синьору Пьячентини они почти что родственник, вот и приходится отдуваться за родственные чувства и за завтрашний отгул.

Отдувался Алекс ровно час. Для начала он в подробностях рассказал хозяину о произошедшем с кладбищенским сторожем. Упомянул даже о ламповом радиоприемнике «Saba» и дефиле близнецов Эрика и Аннеты в сторону детской площадки. И лишь об одном умолчал: о красной, нарисованной фломастером полосе на шее старика. Да еще о запонках, доставшихся Алексу не совсем законным путем. После того как со стариком было покончено, синьор Пьячентини перешел к завтрашнему дню.

— Так зачем же тебе понадобился отгул, Алекс? — спросил он.

— Мне нужно отлучиться из города.

— Что-то такое, что не может подождать до выходных?

— Можно сказать и так. Один человек попросил меня поехать с ним в одно место…

— Ты говоришь загадками, — синьор Пьячентини недовольно поморщился. — Что еще за человек?

— Его зовут Лео…

— Лео… Не тот ли парень, который приехал сюда на дорогущем авто?

— На «ламборджини», да.

— Когда же ты успел с ним познакомиться?

— Сегодня вечером. В баре у Джан-Франко…

— Сегодня вечером, так-так… И уже собираешься куда-то ехать с чужаком?

— Он просто попросил меня показать окрестности.

— Почему именно тебя? Насколько я знаю, весь день он провел с Пьетро Моретти. А ты ведь больше не работаешь на него. Или я что-то путаю?

— Все верно, синьор Пьячентини. Но это не касается тех дел, что он ведет с синьором Моретти…

— Разве?

Любая информация распространяется по К. со скоростью света. Синьора Пьячентини и близко не было в баре. Там не было ни одного из его друзей, с которыми хозяин магазинчика играет в покер по пятницам. Там не было ни одной подруги его жены Франчески, с которыми она раз в месяц отправляется на шопинг в Больцано. И тем не менее синьор Пьячентини в курсе всех дел. Вряд ли он обратил бы внимание на кого-нибудь из пришлых сноубордистов или начинающих горнолыжников, но появление в К. «ламборджини» — событие, сопоставимое с приездом Вольфа Бахофнера и даже самого папы. Мимо него не пройдешь.

— Это совсем другая история, — отчаянно закивал Алекс.

— Что за история?

Что-то подсказывало Алексу: о его завтрашнем восхождении к форпосту лучше промолчать. В К. и без того настороженно относятся к чужакам, а уж тем более таким: интересующимся не самыми благополучными страницами его истории. О которых никто не любит вспоминать. Скрыть факт отъезда вряд ли удастся: свидетели их с Лео завтрашнего отъезда обязательно найдутся. И — рано или поздно — о нем узнает синьор Пьячентини, и ему вряд ли понравится, что Алекс не поставил его в известность относительно своих планов. «Речь о доверии, — любит повторять синьор Пьячентини, — мы должны доверять друг другу. Так будет спокойнее — и тебе, и мне. И твоим родителям, перед которыми я несу ответственность».

Родители — неубиваемая карта.

Разговоры о родителях вяжут Алекса по рукам и ногам, заставляют быть откровенным с синьором Пьячентини даже в мелочах, правда, сегодня он кое о чем умолчал. Но первый блин, — вопреки опасениям Алекса, вопреки его вечно горящим щекам, — не вышел комом, а получился вполне съедобным. И синьор Пьячентини проглотил его, не поморщившись. Теперь у Алекса наготове вторая порция, где искусно смешались правда и ложь. Вернее, не ложь — легкая недоговоренность.

— Она касается профессии этого самого Лео.

— Чем же он занимается, таким диковинным?

— Он — метеоролог.

— И что?

— Он собирается поездить по долине. Посмотреть на места, где обычно скапливается туман…

Алекс и сам не ожидал от себя такой прыти в сочинении небылиц. Интересно, он покраснел или нет? Судя по спокойной реакции синьора Пьячентини, не больше, чем обычно.

— Что толку от таких смотрин?

— Не знаю, но назавтра ему понадобился помощник.

— И этот помощник — ты?

— Выходит, что так.

— Это все странно, Алекс. Принимаешь сомнительное предложение от человека, с которым только познакомился… С другой стороны, я тебя понимаю.

— Правда? — вырвалось у Алекса.

— Конечно. Я сам был юным. И понимаю, что сидеть в магазине — не самое веселое времяпровождение для молодого человека.

— Я не жалуюсь, синьор Пьячентини. Я вам очень благодарен.

— Ты хороший парень, Алекс.

— Спасибо. Так я могу поехать с Лео?

— Конечно. С условием, что расскажешь мне потом, как все прошло.

— Обязательно!

…Получив добро от хозяина, Алекс отправился к себе. Всю дорогу он думал о Лео и его идее купить форпост альпийских стрелков на вершине. Уж не безумна ли она? И не лучше ли было отговорить красавчика-метеоролога? Но Алекс и так сделал все, что мог: честно рассказал об убийстве, не утаил ничего из своих скудных знаний. И не его вина, что рассказ не произвел на Лео особого впечатления. Наоборот, подзадорил. Потом мысли Алекса вернулись к тунисским запонкам, потом — к радиоприемнику, потом — снова к Лео.

Если Алекс хорошо себя проявит, они могут стать друзьями, раз уж Лео собрался остаться здесь навсегда. Или хотя бы приятелями, Алекс согласен и на это. Добрые приятели, коротающие вечера за кружкой пива в баре, что может быть лучше? А есть еще кегельбан и автострада где-то далеко внизу: та самая, которая ведет к Больцано. И к Тренто и дальше в Верону и Венецию. Быть может, в один из дней — на исходе лета или в начале осени — они заедут в Верону все втроем: Алекс, Лео и «ламборджини». То-то удивятся родители и Кьяра! Удивятся и посмотрят на Алекса с уважением: скажи мне, кто твой друг, и я скажу — кто ты.

Итогом лихорадочных размышлений Алекса, неожиданно возвысившегося в собственных глазах, стал сон с Лео в главной роли. Правда, это был не совсем Лео, скорее, наспех собранная конструкция, где фрагменты человеческого тела оказались совмещены с деталями «ламборджини», но Алекс точно знал, что этот трансформер — Лео, никто другой. И трансформер мчал Алекса куда-то в глубь странного тоннеля, где тьма чередовалась со светом и то и дело мелькали какие-то надписи на стенах. Но прочесть их Алекс не смог, как ни старался.

В своей последней фазе сон неожиданно перешел в кошмар: в тот самый момент, когда в тоннеле появился синьор Тавиани. Он стоял посередине, на разделительной полосе, в рубашке, что продал ему Алекс. Но темного костюма на старике не было, а были белые ватные штаны, заправленные в ботинки военного образца. Голову синьора Тавиани украшала обтянутая тканью каска с пером, а в руках он сжимал альпеншток.

Синьор Тавиани улыбался Алексу и трансформеру-Лео.

Но не губами (губ на лице старика Алекс не увидел) — красной полосой от фломастера.

Столкновение со стариком было неизбежным, и оно произошло. Синьор Тавиани рассыпался на тысячу мелких кусков, крошечных осколков льда.

Именно на этом месте сон прервался, и Алекс с облегчением обнаружил себя в собственной кровати. Но заснуть снова ему так и не удалось, и, проворочавшись в постели еще полчаса, он включил диск с последними сериями «Комиссара Рекса».

Собаки все же действуют терапевтически.

…Ровно без пятнадцати восемь Алекс подъехал к «Сакро Куоре». Через десять минут из гостиницы вышел Лео. Вчерашний щегольской джемпер сменила не менее щегольская куртка из мягкой кожи, смахивающая на летную. «Aeronautica Militare» — гласила надпись на кармане; логическим продолжением кожаной куртки послужил бы личный самолет спортивного типа. Не пафосный, но с хорошими аэродинамическими характеристиками, что-то вроде «Стилетто» (крейсерская скорость — 205 км/ч, практический потолок — четыре километра, экипаж — два человека).

Два. Лео и девушка, влюбленная в Лео. Девушки могут меняться, но Лео и влюбленность в Лео — величина постоянная.

Нет-нет.

Лео и Алекс. Лео и Алекс на высоте в четыре километра, при крейсерской скорости в 205 км/ч беседуют обо всем на свете, и о девушках тоже. Такое развитие событий нравится Алексу больше всего.

Имеет смысл поинтересоваться, есть ли у Лео летные права?

За плечами красавчика-брюнета болтался вместительный кожаный рюкзак, на шее висел аппарат с угрожающего вида объективом, а в руках он сжимал навигатор, снятый, очевидно, с «ламборджини».

— Привет, — сказал Лео, подойдя к «ситроену» и распахнув переднюю пассажирскую дверцу.

— Здравствуйте, Лео.

— Можно на «ты».

Щеки Алекса вспыхнули, и он с видимым удовольствием повторил:

— Здравствуй, Лео.

— Так значительно лучше.

— Так — да. Мне тоже нравится. Очень.

— Ну что, тронулись?

— Да.

Алекс завел мотор, а Лео бросил рюкзак на заднее сиденье и укрепил навигатор на лобовом стекле. Но и этого ему показалось недостаточно: из внутреннего кармана «Aeronautica Militare» была извлечена старая карта — потрепанная и пожелтевшая. И Лео немедленно углубился в ее изучение: разговор обо всем на свете, на который (пусть и в формате «ситроена») втайне надеялся Алекс, откладывался.

В полном молчании они выехали из К. и проехали с десяток километров до развилки с указателями на Предаццо и Молину (спускаясь к равнинам, их не миновать). Был еще указатель на Тренто, но Лео он не заинтересовал. Целью их путешествия был небольшой отросток дороги, никак не обозначенный на указателях, но ведущий вверх. Если проследовать по нему, через пару километров упрешься в одну из лесопилок. Лесопилка — конечный пункт всех передвижений, как выглядит дорога за ней, Алексу неизвестно.

— Теперь сюда, — скомандовал Лео, оторвавшись от карты и кивнув на отросток. А потом неожиданно сказал: — Я думал о твоей истории, Алекс.

— Истории?

— Об альпийских стрелках. И даже попытался найти упоминания о ней в Интернете.

— И что?

— Ничего. В каком году это произошло?

— В самом конце войны. Кажется, так, — в голосе Алекса зазвучала неуверенность.

— Я расширил временные рамки. Взял промежуток с сорок второго по сорок седьмой. Безрезультатно. Сведений о гибели взвода альпийских стрелков нет. Как думаешь, что это значит?

— Ну… что сведения засекречены?

— Вряд ли. Служба этих людей не была связана с государственной тайной, скорее, ее можно отнести к разряду караульной. Даже о локальных разведывательных операциях речь не идет. Это было самое обычное войсковое подразделение, одно из тысяч подобных. А не какая-нибудь тайная лаборатория, где разрабатывалось оружие возмездия. И не резиденция доктора Моро. Вывод напрашивается сам собой.

— Кто такой доктор Моро? — поинтересовался Алекс.

— Вымышленный персонаж, — охотно пояснил Лео. — Герой романа Уэллса. Гениальный ученый, проводивший опыты по скрещиванию людей и животных.

— Мерзость какая…

— Да уж. Ничего хорошего. К тому же опыты профессора Моро не увенчались успехом, а его самого ждала ужасная смерть.

— Так закончился роман? — Алекс не стал вдаваться в подробности гибели никогда не существовавшего человека.

— Да. Но когда я говорю о докторе Моро, то имею в виду собирательный образ сумасшедшего гения, в жизни они практически не встречаются.

— Так какой вывод напрашивается?

— Вся история со стрелками — вымысел от начала до конца.

Алекс неожиданно почувствовал обиду: еще бы, сразу несколько поколений жителей К. были обвинены в банальном шулерстве. Но как быть с тем, что о произошедшем в конце войны не любят вспоминать и относятся как к постыдной тайне? Придумать историю только для того, чтобы потом тщательно скрывать ее от посторонних глаз, — на такую изощренность сограждане Алекса просто не способны. Наверняка существуют и другие аргументы, опровергающие скоропалительный вывод Лео, но найти их Алекс не в состоянии.

И — самое главное — он не хочет ссориться с человеком, о дружбе с которым мечтает.

— Дыма без огня не бывает, — осторожно сказал Алекс. — И синьор Тавиани… Почему-то же он исчез. И появился только спустя несколько десятилетий.

— Иногда люди совершают поступки, которые труднообъяснимы, если не знать причин.

— Гибель людей — вот причина.

— Ты же сказал, что он уехал чуть погодя.

— Через два года, — вынужден был признать Алекс.

— Странно, что ему понадобилось столько времени. Логичнее было бы исчезнуть сразу… Если его что-то мучило. Не давало жить спокойно. Разве нет?

— Я не знаю. Знаю только, что он неожиданно уехал и долгие годы не напоминал о себе. А потом вернулся, вот и все.

— Обычная история.

— Правда, я не помню, как он вернулся. Я родился уже после его возвращения. Он всегда был для меня кладбищенским сторожем.

— Когда же он стал твоим другом?

Алекс попался. Лео из тех людей, кто ничего не забывает. Вчера, охваченный эйфорией нового знакомства и неожиданного внимания со стороны чужака, Алекс наплел с три короба. Смешал вымысел и реальность, примазался к чужой смерти — только для того, чтобы его собственная жизнь показалась чуть значительней, чем она есть на самом деле. А Лео взял и запомнил. Как теперь выкручиваться?

— Это произошло само собой. Он приходил ко мне в магазин, поболтать. Вот мы и сблизились.

— Странно.

— Что именно?

— Что вы не нашли никого другого в собеседники… Значит, он и рассказал тебе об альпийских стрелках?

— В подробности он не вдавался. — Алекс почувствовал себя так неуютно, что едва не бросил руль. — А я не пытался вытянуть их из него.

— Почему?

— У нас в городе не принято об этом вспоминать. Так повелось с самого начала. Что случилось, то случилось, ничего исправить нельзя. Значит, и смысла в том, чтобы ворошить прошлое, нет.

— Разве дружба не предполагает откровенности?

— Ну, это не была такая уж сильная дружба.

— А какая это была дружба? — Чертов Лео все еще не хотел успокоиться, и почему его так интересует старик?

— Наверное, я неправильно выразился. Хорошие отношения. Это были просто хорошие отношения. Он был хорошим человеком, синьор Тавиани, да. Хотя и мало с кем общался.

— Почему?

— Так повелось.

— Как же я люблю маленькие городки! — засмеялся Лео. — Все в них живут так, как повелось. Как было задумано тысячу лет назад, и никакой прогресс не в силах этого изменить. Ты никогда не думал о том, чтобы уехать отсюда?

Вопрос, относящийся к категории неприятных. Он заставляет думать о себе как о человеке, жизнь которого не задалась. Который вынужден гнить в дыре. Сидеть на обочине в ожидании попутного транспорта, отдавая себе при этом отчет, что транспорт не появится во веки веков. Но Алекс был рад даже такому вопросу: он отстоял от синьора Тавиани на расстоянии Тренто или даже Вероны с Венецией. А это уже хорошо.

— Если уж ты думаешь о том, чтобы поселиться здесь навсегда, может, и не имеет смысла уезжать?

Лео на секунду задумался, переваривая услышанное, а потом снова рассмеялся — еще громче, чем в первый раз:

— Один — ноль. Ты меня поймал, Алекс! Один — ноль.

…В последующие полтора часа вопрос о синьоре Тавиани не поднимался, но Алекс успел рассказать своему спутнику о некоторых особо выдающихся горожанах, о горнолыжных перспективах К. (выглядели они туманно), о монастыре святого Марка, куда Алекс поднимался с родителями лишь однажды, в глубоком детстве, а также о Центре скалолазания и визите Вольфа Бахофнера.

Оказалось, что Лео никогда не слышал о Бахофнере и не смотрел сериал «Комиссар Рекс».

Дорога, между тем, становилась все хуже, к тому же появился туман. Его клочья нависали над елями и соснами, скрывая верхушки, а лето сменила осень. Во всяком случае, температурный датчик на панели «ситроена» показывал «+14», что было на восемь градусов ниже, чем в К. И каждые десять минут температура падала ровно на один градус.

Когда на панели высветилось «+8», дорога закончилась.

«Ситроен» уткнулся в хорошо утрамбованную и довольно просторную площадку, огороженную низкими столбами. Между ними был протянуты потемневшие от времени канаты, на которых покачивались ржавые таблички:

«ATTENZIONE! PERICOLOSO!»[3]

«STOP!»

« LA DISCESA DI UNA VALANGA »[4]

Алекс смутно догадывался, что дальше им придется взбираться наверх. Туда, куда указывает палец с таблички, хорошо еще, что лавин в это время года не бывает.

— Теперь что? — спросил он у Лео.

— Где-то здесь должна быть тропа.

— Наверху будет еще прохладнее…

— Я взял свитера. Идем, поищем проход.

Алекс тоже захватил свитера — для себя и своего спутника, на случай, если беспечный равнинный житель Лео вдруг окажется неподготовленным к восхождению и перепаду температур. Свитера лежали в багажнике, там же находился рюкзак с необходимыми в пути вещами вроде солнцезащитных очков, термобелья, фонарика, пакета с бутербродами и двух фляг — с водой и коньяком. Но Лео и без Алекса продумал все до мелочей, с таким компаньоном никакой подъем не страшен.

— Не самое популярное место, — изрек Лео после того, как они осмотрели площадку.

Площадка и впрямь выглядела девственно чистой, после недолгих изысканий Алексу удалось обнаружить лишь смятую банку из-под кока-колы и едва заметные следы от велосипедных шин. Тропы он так и не нашел, зато ее нашел Лео, углубившийся в заросли дрока.

— Сюда! — позвал он Алекса.

Вынув из багажника свой рюкзак и взвалив его на плечи, Алекс двинулся на зов.

Тропа начиналась в проломе между двумя скалами, не широком, но и не слишком узком: пройти сквозь него можно было достаточно свободно. Вверх вели пологие широкие ступени, сквозь которые кое-где пробивались сочные листья камнеломки.

Преодолев три десятка ступеней, Алекс наткнулся еще на одну площадку. Она была гораздо меньше, чем та, что осталась внизу: всего-то метра три в диаметре. Справа — увитая дроком отвесная скала. Слева — ущелье, заполненное таким густым молочным туманом, что разглядеть, что там внизу, не представлялось возможным. Скорее всего, реликтовый лес или русло горного ручья. Лео стоял на самом краю площадки, ухватившись обеими руками за канат и глядя перед собой — на темные горные гряды и ослепительно сверкающие одинокие снежные вершины.

— Давно я не видел такой красоты, — тихо сказал он подошедшему Алексу.

— Впечатляет, да. — Алекс побарабанил пальцами по еще одной табличке «ATTENZIONE! PERICOLOSO!», раскачивающейся на канате. — Но от края лучше отойти. Мало ли…

— Боишься высоты?

— Не то чтобы… Но вниз предпочитаю не смотреть.

— Отсюда до форпоста метров семьсот. За полчаса доберемся.

— Полчаса, если не учитывать рельеф местности, — Алекс попытался придать своему голосу значительность. — Хотелось бы надеяться, что все пройдет гладко, но что-то я сомневаюсь.

— Как раз рельеф я и учитываю, — проворчал Лео. — Посмотрим, кто прав.

Как в воду глядел, подумал Алекс ровно через десять минут, когда ступени неожиданно кончились. И возникла собственно тропа, усыпанная острыми осколками камней разной величины. Наступать на них было неприятно даже в горных ботинках с толстой рифленой подошвой. Лео, проявивший чудеса сноровки, ушел далеко вперед, чему Алекс был втайне рад. Хорошо, что чужак не видит, с каким трудом ему дается подъем.

В некоторых местах тропа сужалась до полуметра, и Алекса немедленно охватывала паника. Ноги начинали дрожать, а глаза заливало потоками липкого пота. До сих пор он поднимался в горы лишь изредка, да и то в безопасные и хорошо оборудованные места, где имелись подъемник и бар. Подъемник не требовал никаких затрат энергии, не говоря уже о баре, но скакать козлом над пропастью — извините, нет! Если бы Алекс отправился к форпосту с кем-то другим, то давно бы повернул назад. Но его позвал Лео, а это значит, что на обочине заброшенной дороги, где до сих пор прозябал скромный продавец мужских сорочек, неожиданно появился даже не автомобиль — спортивный самолет.

Умопомрачительный красно-белый «Стилетто», готовый унести Алекса к высотам дружбы, взаимопонимания и еще чего-то, невыразимо прекрасного.

Так что — вперед, Алекс! Когда-нибудь и эта каменистая тропа кончится.

Но тропа все не кончалась, камни на ней становились все больше и самих камней становилось больше. К тому же на них появилась тонкая корка льда: один неверный шаг, и все может закончиться трагически.

В этот самый момент Алекс забеспокоился о Лео: Лео до сих пор так и не возник в поле его зрения, уж не случилось ли чего? Не должно бы, тем более что совершенно неожиданно (или, наоборот, ожидаемо) появилась страховка: стальной трос. Он держался на крючьях, вбитых в скалу через равные промежутки. Алекс достал из рюкзака перчатки, чтобы холодная сталь не обжигала руки, крепко вцепился в трос и сразу почувствовал себя увереннее. Еще несколько минут крутого подъема — и он оказался на совсем крошечном плато с огромным валуном посередине.

На валуне восседал Лео с фляжкой в руках.

— Ты что-то подзадержался, — сказал Лео. — Хочешь коньяка?

— Спасибо, у меня есть.

Пристроившись на валуне рядом с Лео, Алекс вынул фляжку и сделал крупный глоток. Коньяк обжег горло, но настроение сразу улучшилось.

— Долго еще? — поинтересовался Алекс у спутника.

— Самый конец пути. Каких-нибудь пятьдесят метров — и мы у цели.

— Все еще считаешь, что это — хорошая идея? Жить здесь?

— С тех пор, как увидел все своими глазами?

— Вот именно, — Алекс не удержался от усмешки. — С тех пор, как прочувствовал на своей шкуре все прелести подъема.

— Представь себе, да. Если еще и были сомнения, то теперь они рассеялись.

Интересно, что подвигло Лео на столь оптимистические выводы? Уж не тропа ли, по которой даже летом не так легко пройти. А что будет, когда настанет зима?

— Конечно, с тропой нужно что-то делать. — Лео как будто прочитал мысли Алекса. — Укрепить ступени там, где они есть. Выдолбить там, где их нет. Убрать камни, поменять и закрепить трос… Не думаю, что на это понадобятся сверхчеловеческие усилия.

— Может, и не понадобятся. Но стоит ли овчинка выделки? И что ты будешь делать здесь зимой? Ведь табличка о сходе лавин висит не просто так…

Лео не нашел, что ответить. Или не захотел. И, пока Алекс, вытянув шею, осматривал снежные шапки на двух, самых близких к плато вершинах, снова углубился в свою карту. Теперь и у Алекса возникла возможность изучить ее поподробнее. Карта явно была очень старой и давно рассыпалась бы, если бы кто-то (возможно, сам Лео) предусмотрительно не упаковал ее в мягкий пластик.

— Интересная штуковина, — Алекс кивнул на карту. — Откуда она у тебя?

— Досталась мне совершенно случайно, — не сразу ответил Лео. — Увидел в одном маленьком букинистическом магазинчике на побережье.

— На побережье?

— В Порту. Это Атлантическое побережье Португалии.

— И в этом маленьком магазинчике на побережье Португалии нашлась карта с нашими горами? — от удивления Алекс даже рот приоткрыл.

— Там вообще было полно любопытных вещей. В том числе и карта. Я люблю такие карты. В них есть какая-то тайна. Собственно, здесь я во многом из-за нее.

— Из-за карты? — еще раз переспросил Алекс.

— Да.

— Вот так просто?

— Вот так просто, — подтвердил Лео. — То есть не совсем, конечно. Карта была отправной точкой. Вот этот рисунок на ней был отправной точкой… Посмотри!

Проследив за указательным пальцем красавчика, Алекс уткнулся взглядом в маленький рисованный шедевр: средневековый замок, воссозданный во всех подробностях, включая совсем уж микроскопические флаги на башнях и зубцы на крепостных стенах.

— Странно, что я ничего не знаю об этом замке, — помолчав секунду, сказал Алекс.

— Ты и не мог ничего знать. Этого замка не существует в действительности. Хотя долгота и широта, вплоть до сотой градуса, указывают именно на это место.

— И… что это значит?

— Шутка неизвестного картографа. Уже позже я выяснил, что речь идет всего лишь о форпосте альпийских стрелков. А форпост далеко не замок, согласись. Но, если вынести рисунок за скобки, весь остальной рельеф передан очень точно. Здесь есть даже ваш городок.

— Где?

Алекс — совершенно непроизвольно — попытался притянуть карту к себе, но это почему-то не понравилось Лео. Он прикрыл карту рукой, а потом и вовсе сложил вчетверо и сунул во внутренний карман куртки.

— Она очень старая, эта карта, — сказал Лео, как будто извиняясь за свой не совсем дружественный жест. — Того и гляди рассыплется. И обращаться с ней нужно осторожно.

— Я понял, прости.

— Все в порядке. Идем.

Последний отрезок пути оказался самым легким. Во-первых, снова появились ступени, и были они едва ли не в лучшем состоянии, чем те, что остались внизу. И это — вкупе с тросом на стене — сделало подъем быстрым и безопасным. Правда, Алекс несколько раз останавливался, хватая ртом холодный воздух (сказывалась высота), зато Лео все было нипочем. Глядя на его прямую спину, на то, как легко он взлетает по ступеням, Алекс гадал, в чем секрет идеальной спортивной формы нового друга. Лео не только владелец «ламборджини» и пилот, он еще обладает навыками альпиниста, — это очевидно.

Он может быть скалолазом, горнолыжником, сноубордистом. И (если уж речь зашла об Атлантическом побережье) он вполне может оказаться серфингистом и человеком, который рассекает волны при помощи воздушного змея.

Как же называется змей? Для него существует специальное название. Как и для Лео. Лео — специальный человек, он призван судьбой для того, чтобы показать: жизнь иногда поворачивается своей самой яркой стороной для любого. В любой момент времени, в любой точке пространства. И хорошо, что именно в этой точке, именно в этот момент оказался Алекс.

Кайт.

Вот как называется воздушный змей, заручившись поддержкой которого храбрецы скользят по волнам. А сама спортивная дисциплина зовется кайтингом.

Впрочем, Алекс тотчас же забыл и о кайте, и обо всем остальном: ступеньки кончились. Теперь перед ним расстилалось еще одно плато размером с баскетбольную площадку. Дальний конец площадки упирался в своеобразную нишу в скале.

Там, в нише, стоял дом.

Вернее, остов дома: хорошо сохранился только каменный фундамент и часть деревянной надстройки с темными провалами окон. При жизни дом был двухэтажным, с низким крыльцом и покатой крышей. И он стоял не на вершине, как всегда думал Алекс, — под ней, что защищало строение от возможного схода лавин. Если огромным массам снега вздумается сорваться вниз, они пройдут по касательной, не задев плато. Но вполне могут завалить тропу, и тогда все, находящиеся здесь, окажутся в ловушке.

С самого начала идея Лео поселиться здесь казалась Алексу утопичной, а теперь и вовсе перешла в разряд сумасшествия.

Но кто такой Алекс, чтобы навязывать феерическому спутнику свои взгляды? Тем более вид отсюда и впрямь открывался захватывающий. Ничего подобного Алекс еще не видел, хотя прожил в горах всю жизнь.

Он как будто находился на вершине мира и в то же время — у самых его истоков. Еще секунда — и на ничтожного торговца снизойдет главная тайна бытия.

В ожидании просветления прошло несколько минут, но оно все не наступало. И Алекс, отвлекшись от созерцания величественных горных вершин, сосредоточился на мыслях попрактичнее: есть ли у Лео шансы наладить здесь комфортную жизнь или это неосуществимо в принципе?

Осуществимо — учитывая дом в скальной складке. Кто-то же построил его, кто-то жил в нем, и довольно продолжительное время: даже в остове чувствуется основательность и монументальность. От подсобных помещений осталась лишь груда камней и полусгнивших досок, но когда-то и они были в порядке.

До того, как здесь нашли свою смерть альпийские стрелки.

Этот факт сводит на нет красоту ландшафта и продуманность самого форпоста, Алекс ни за что не остался бы в таком странном месте. Пугающем, несмотря на солнце и белый день. К тому же ветер на плато не затихает ни на секунду, разве что его порывы иногда становятся чуть тише. Из-за того что светит солнце, воздух кажется теплее, чем есть на самом деле, но что будет, когда оно уйдет за горизонт и окружающий мир погрузится во тьму? Температура скатится едва ли не к нулю, а внизу, между тем, царит спокойное и благодушное лето. Нежаркое (в К. не бывает жарко, даже в то время, когда равнины изнывают от зноя). Никогда еще Алекс не скучал по своему городку так сильно, а ведь с момента расставания прошло всего лишь несколько часов. Все дело в плато, полуразрушенном доме и альпийских стрелках. Осознание того, что убийство произошло именно здесь, угнетает Алекса. Не проще ли принять версию Лео о городских легендах?

Куда, кстати, он подевался?

Вот его рюкзак (он лежит на одном из бревен), вот фотоаппарат, а самого Лео нет.

— Эй! — крикнул Алекс. — Ты где?

Ответа не последовало, и молодому человеку не оставалось ничего другого, как двинуться по направлению к дому. Потоптавшись на каменном крыльце, он ухватился рукой за дверной проем и сунул голову внутрь. И снова воззвал к исчезнувшему спутнику:

— Лео?..

Тишина.

Уж не вздумал ли самоуверенный красавчик играть с Алексом в прятки? И появиться в самый неподходящий момент, как это делала сестра Кьяра в далеком детстве. Игры в «найди меня, дурачок!» были для маленького Алекса сущим наказанием и всякий раз доводили едва ли не до слез. Особенно если Кьяра неожиданно выскакивала у него из-за спины с громким торжествующим криком. В такие моменты Алекс тоже кричал — от неожиданности и страха. А Кьяра громко хохотала, и еще долго в ушах Алекса стоял ее исполненный скрытого презрения голос:

— Трусишка, ха-ха-ха! Алекс-трусишка наложил в штанишки!

Слышать про штанишки было обидно, и Алекс сопел, давился злыми слезами и вынашивал планы мести вероломной Кьяре. Хорошо бы подбросить ей в кровать дохлого ужа, или живую лягушку, или богомола (Кьяра терпеть не могла насекомых и визжала даже при виде самых обычных кузнечиков). Но ни богомола, ни ужа с лягушкой под рукой, как правило, не оказывалось, да и сам Алекс довольно скоро приходил в равновесие. И жажда вендетты рассасывалась сама собой — ведь он любил свою сестру, несмотря ни на что. А вот гнетущее состояние неизвестности и подспудного страха, от которого неприятно сосет под ложечкой, оставалось надолго.

Вот и сейчас Алекс испытал нечто сходное, хотя давно вырос и рядом не было Кьяры.

«Алекс-трусишка наложил в штанишки», — мрачно проговорил он про себя и — рассмеялся.

Этот смех неожиданно подхватили внутренности дома, и он вернулся к Алексу многократно усилившимся, но это, как ни странно, успокоило его. Пустой дом ведет себя так, как и положено вести пустому дому: любой звук в нем оборачивается гулким эхом. И ничего сверхъестественного здесь нет, смелее, дурачок!..

Подбодрив себя таким образом, Алекс переступил порог и оказался в большой комнате с полуразрушенным камином. Оттого что мебели здесь не было (за исключением сломанного стула, стоящего посередине), комната выглядела и вовсе огромной.

Здесь, без всякого стеснения, могли бы разместиться… десять человек.

Десять альпийских стрелков.

И еще осталось бы место. Для тех двоих, что пропали без вести, — лейтенанта Нанни Марина и фельдфебеля Барбагелаты. Имена всплыли в памяти Алекса совершенно случайно — всплыли и тут же начали хватать ртом воздух и отфыркиваться. Так и есть — Алекс явственно слышит этот звук:

Уф-ф!

Уфф-ф, уфф-ффф!..

И идет он из дальнего конца комнаты.

Как зачарованный, Алекс побрел на звук и спустя несколько мгновений нашел его источник — старый плакат на стене. Такой старый и потемневший от времени, что изображение на нем почти не просматривалось. Алекс с трудом разглядел контуры короткого меча и надпись на нем — ONORE[5]

Когда-то плакат был цветным, но время, сырость и ветра сделали свое дело — от красок не осталось и следа, кроме разве что бурого треугольника в нижней правой части: а когда-то треугольник был красным. Когда-то, во времена альпийских стрелков, высоко ценивших такое понятие, как «честь». А отяжелевший от влаги кончик плаката и производил звук, хлопая по стене при каждом порыве ветра.

Хотя как раз ветра Алекс и не почувствовал, странно.

В метре от меча обнаружился еще один дверной проем. Заглянув в него, юноша увидел лестницу с проломанными ступенями. Она вела на второй этаж, но о том, чтобы подняться по ней, не могло быть и речи: слишком шаткая конструкция, того гляди, развалится под тяжестью тела. Но Лео это не остановило — он уже наверху: прямо над головой Алекса слышны осторожные шаги.

— Ну что там, Лео?! — крикнул Алекс. — Лео?

— Я здесь!

Голос Лео раздался вовсе не со второго этажа — откуда-то снаружи. Как только Алекс понял это, сердце его бешено заколотилось, лоб покрылся испариной, а в глазах потемнело: они здесь не одни! Но раздумывать о том, кто путешествует по второму этажу, у Алекса не было ни желания, ни сил. Только бы выбраться из проклятого дома!..

Он без оглядки бросился вон, промахнул крыльцо и только тогда остановился. Лео стоял у стены, постукивая носком ботинка по каменной кладке.

— Фундамент отлично сохранился, — сказал он. — Его даже менять не придется… Что с тобой?

Алекс открыл было рот, но почувствовал, что не может выговорить ни слова. Да и ноги вдруг стали ватными и с трудом слушались его. Не хватало еще свалиться наземь на глазах у Лео!..

— Что случилось?

— Там! — заорал Алекс так неистово, что холодный воздух обжег горло. — Там!..

— Успокойся. Что «там»?

— Там кто-то есть!

Несколько секунд Лео молчал, пытаясь вникнуть в смысл произнесенного Алексом, а потом — неожиданно спокойно — заметил:

— Ты же понимаешь, что это невозможно.

— Там, на втором этаже, кто-то ходит.

— Кто там может ходить? Мы здесь вдвоем — ты и я.

— Наверху есть кто-то третий…

— Это легко проверить.

Не успел Алекс опомниться, как бесстрашный Лео скрылся в доме. Ожидание длилось мучительно долго, и за это время Алекс успел вспомнить следы велосипедных шин и смятую кока-кольную банку на импровизированной стоянке: что, если их опередил какой-то неизвестный человек? Но и следы, и банка выглядели так, будто их оставили давно — уж точно не сегодня утром. Но даже если предположить, что их все же опередили, поведение незнакомца логичным не назовешь. В горах, особенно если речь идет о редко посещаемой людьми местности, все относятся друг к другу как братья. Во всяком случае, легко идут на контакт и отвечают на приветствие улыбкой, а не прячутся от глаз.

Другое дело, когда не хотят обнаружить свое пребывание. Но для подобного поведения должны быть причины, и веские. А сукин сын Лео испытывает терпение Алекса. Прошло уже несколько минут, а он так и не дал знать о себе. Что, если…

Усилием воли Алекс оборвал фразу, поднимавшуюся из самых глубин его насмерть перепуганного естества. Но она никуда не делась, просто застряла в горле: не проглотить, не выпихнуть.

Что, если он не вернется?

Что делать Алексу — подниматься наверх, вслед за Лео? Ждать до конца, пока солнце не уйдет за вершины, пока не наступит ночь? Но он не собирается оставаться здесь на ночь: место уж слишком неблагополучное. От него за версту смердит бедой.

Как бы ни убеждал Лео, что история о массовом убийстве альпийских стрелков — легенда и ничего больше, какие бы доводы ни приводил в пользу этой версии, на подкорке у Алекса записано совсем другое: в доме под скалой погибли люди. А те, кто пришел сюда после их гибели, поступили с убитыми не лучшим образом. Отказали им в праве быть похороненными там, где их могли бы навестить родные; там, где прогревается земля, растет мягкая трава, распускаются цветы. Их оставили здесь, в вечном холоде, и им не согреться — ни за что, никогда!

Но Алекс здесь ни при чем.

Не он принимал такое бесчеловечное решение, он тогда еще не родился. Да что там Алекс — даже его родители в те времена еще не появились на свет! И никто из его родных не причастен к той истории, и он может только посочувствовать несчастным — издали, сквозь толщу лет…

Вот и Лео, наконец-то!

Лео появился в окне второго этажа и помахал Алексу рукой. Не слишком уверенно, как тому показалось. Так и есть: Лео хмурится, но не похоже, чтобы он был чем-то напуган.

— Ложная тревога! — провозгласил Лео с высоты. — Здесь никого нет.

— Я слышал шаги…

— Возможно, это ветер.

— Непохоже, — Алекс с сомнением покачал головой.

— Или твое не в меру разыгравшееся воображение, — подколол его красавчик. — Ты можешь подняться и убедиться сам.

— Как-то не тянет.

— Как знаешь.

Лео снова пропал из виду, а немного успокоившийся Алекс потянулся к фляге с коньяком. После пары глотков ему стало значительно легче, страхи отступили, но отношение к дому не улучшилось. Он нависает над Алексом черной громадой, подмигивает слепыми оконными проломами, откликается скрипом и вздохами на любой порыв ветра. Лучшим исходом будет убраться отсюда поживее, тем более погода начала портиться.

Еще несколько минут назад вовсю светило солнце, но теперь небо заволокли тучи, да и ветер усилился. Теперь он завывает непрестанно, принося откуда-то снизу сухие листья и ржавые сосновые иглы. Но это даже и хорошо — не увидеть всю бесприютность этого мрачного горного гнезда может только идиот.

Лео — хуже идиота. Он — одержимый.

Это стало ясно, когда он вновь появился на плато, и Алекс робко заметил, что пора бы возвращаться. Неровен час пойдет дождь, а спускаться при такой погоде по каменистой тропе может быть небезопасно. Пропустив поскуливания Алекса мимо ушей, его неугомонный спутник подхватил фотоаппарат и отправился снимать дом в разных ракурсах. Фотосессия закончилась только тогда, когда проголодавшийся Алекс дожевывал второй бутерброд.

— Ну что? — нетерпеливо спросил он. — Ты увидел все, что хотел?

— Почти.

— Мы можем отправляться восвояси?

— Я же сказал — «почти». Осталось то место, которое называется «наблюдательный пункт». Его я и собираюсь посетить. Составишь мне компанию?

Алекс оглянулся в растерянности: плато, как на ладони, но, кроме дома, груды досок и камней на месте подсобных помещений, здесь ничего нет. О каком «наблюдательном пункте» говорит Лео?

— Он должен находиться чуть выше. Ближе к вершине. Наверняка здесь найдется тропа… — тут же последовал ответ.

— Еще одна?

— Ничего удивительного. Те, кто жил здесь, были основательными людьми. Они провели в этом месте не один месяц. И наверняка устроили все здесь по уму. С максимально возможным удобством для длительной зимовки…

— Да уж, — проворчал Алекс. — С удобством…

— Ты как будто чем-то недоволен.

— Мне просто не нравится место. Вот и все.

— И про шаги наверху ты придумал именно поэтому? — подмигнул Алексу Лео.

— Ничего я не придумывал. Всего лишь рассказал о том, что услышал в доме.

— Говорю же, тебя подвело воображение! Оно слишком буйное. Ох уж эти жители маленьких городков! Не знаю никого, кто бы так истово верил в страшные сказки…

В голосе Лео Алекс почувствовал иронию, но пока размышлял над достойным ответом, а также над тем, обидеться ему или обратить все в шутку, его странный спутник снова исчез из виду. Правда, спустя несколько мгновений раздался торжествующий крик:

— Нашел! Иди сюда, дружище!..

Возможно, в этом «дружище» чувства было не больше, чем в «малыше» синьора Тавиани, но по телу Алекса волной пробежало тепло. Как бы странно ни выглядели поступки Лео, какими бы невероятными ни были их побудительные мотивы, он был и наверняка останется самым удивительным человеком из когда-либо встречавшихся Алексу. Дружба с ним стоит того, чтобы оторвать задницу и отправиться на его зов, не слишком задумываясь о последствиях.

Впрочем, ничего ужасного на краю плато (именно оттуда прилетело «дружище») Алекса не подстерегало. В расщелине между скалами обнаружились ступеньки, ведущие куда-то вверх. Поднимаясь по ним, Алекс вдруг подумал: для человека, впервые оказавшегося здесь, Лео проявляет просто-таки сверхчеловеческую, дьявольскую осведомленность.

Он находит ровно то, что ему нужно, потому что знает, где искать.

И вряд ли он почерпнул все эти сведения в старой карте, тем более что она… эээ… оказалась «шуткой неизвестного картографа». Быть может, в том волшебном букинистическом магазинчике на побережье нашлась не только карта?

Что-то еще?..

Но расспрашивать об этом Лео не имеет смысла: если захочет — сам расскажет. Нет, не так: если бы захотел — уже рассказал бы. Больше всего Алекс боится показаться навязчивым, он деликатен от природы. Большинство людей считает это достоинством, хотя головокружительной карьеры, будучи деликатным, не сделаешь. Во всяком случае в торговле, а именно на этом поприще подвизается Алекс. Конечно, он с удовольствием занялся бы чем-то другим, например…

Стал бы автомехаником, чтобы обслуживать «ламборджини». Стал бы авиатехником, чтобы готовить к полету красно-белый, легкий, как птица, «Стилетто». Стал бы кем-то еще, кто оказался бы нужен Лео, — неважно, в каком качестве. А-а, вот еще что… Лео — метеоролог, быть может, ему понадобится помощник?..

В тот самый момент, когда фантазия Алекса привела его прямиком к еще не существующей метеостанции, он споткнулся об очередную ступеньку и, не удержав равновесия, упал. И больно ударился коленкой. Вместе с болью пришло отрезвление: при всех симпатиях к Лео становиться его помощником и следить за приборами здесь, на вершине, в про´клятом месте, Алекс не готов. Уж лучше торговать рубашками в никчемном магазине, чем ежеминутно подвергать свою психику непосильным испытаниям, как же ноет ушибленное колено, черт возьми!..

Неприятность с коленом замедлила путь Алекса к «наблюдательному пункту», каждый последующий шаг давался тяжелее предыдущего, а ступеньки все не кончались. В какой-то момент ему даже показалось, что с ними творится что-то неладное: они стали проседать под ботинками. Не потому, что расшатались камни, по какой-то другой причине. Алекс вдруг почувствовал себя лишенным опоры, как если бы оказался в болоте или зыбучих песках. Как если бы сучил ногами над разверзшейся бездной: секунда-другая, и она поглотит Алекса, и ничего от него не останется — даже воспоминаний. Но в тот самый момент, когда молодой человек готов был завопить от ужаса, послышалось спасительное:

— Что-то ты не торопишься!

— Я..

О, чудо! С появлением Лео ступеньки вновь обрели крепость, а от ощущения бездны не осталось и следа.

— Я ушиб колено, — просипел Алекс, едва переведя дыхание. — Тебе достался не самый удачный спутник.

— Это точно. Не парень, а тридцать три несчастья!

В голосе Лео не было ни презрения, ни осуждения, лишь снисходительное сочувствие. Он не сердился, совсем.

— В принципе, я все уже осмотрел, — сказал он. — Так что, если ты не горишь желанием добраться до вершины…

— Честно говоря, особого жара не испытываю.

— Мы можем возвращаться.

— Домой?

— В твой чудесный сонный городишко, да.

Это было радостное известие. Самое радостное за последние несколько часов. Едва ли не целительное, потому что колено Алекса тотчас же перестало ныть, а общее самочувствие резко улучшилось. Возможно, права была сестра Кьяра, утверждавшая, что Алекс — самый настоящий психосоматик, чье внутреннее состояние зависит исключительно от внешних обстоятельств. Если они благоприятны — нет человека здоровее Алекса. А если наоборот — только и остается, что ждать неприятностей: с менисками, суставами, дыхательными путями, сердцем и желудочно-кишечным трактом. За страх в тяжелом Алексовом случае как раз и отвечают мениски и ЖКТ, но с коленом в конечном итоге все сложилось замечательно. Бояться больше нечего, все испытания позади и возвращению в «чудесный сонный городишко» ничто не помешает. Алекс выдержал испытание проклятым домом и теперь вправе надеяться на благосклонность Лео.

Теперь-то они точно подружатся.

…Но все случилось совсем не так, как предполагал продавец рубашек.

Обратный путь занял намного меньше времени, чем восхождение на вершину, маленький «ситроен» Алекса ждал их ровно в том месте, где они его оставили, и никаких других машин, велосипедов и банок из-под кока-колы не прибавилось. Алекс пребывал в самом благодушном настроении и даже успел рассказать Лео о родителях и Кьяре. Несколько историй из детства, которые всегда казались ему умилительными, — вроде истории о том, как они с Кьярой спасли маленького щегла c перебитым крылом. Крыло благополучно зажило, и щегол был торжественно выпущен на волю, — может быть, он здравствует и по сей день. При условии, что щеглы — такие же долгожители, как и совы… Или история о том, как мама потерялась в Тренто, и они всей семьей искали ее, а потом оказалось, что мама застряла в магазине, где продают кофе и сласти: конфетки, упакованные в жестянки и картонные коробочки, домики из марципана, засахаренные фрукты и рахат-лукум. Счастливо нашедшаяся мама показалась Алексу маленькой девочкой, которую нужно защищать, и никогда еще он не любил ее так сильно.

Об игре в прятки с Кьярой Алекс благоразумно умолчал.

Как и о главной причине своих неожиданных откровений: ответные откровения Лео — вот что интересовало его больше всего. Почему бы Лео не приподнять занавес над своей жизнью? Почему бы не рассказать о семье? Есть ли у Лео сестры или братья, и чем занимаются его родители, и где они сейчас? Но никаких откровений не последовало. Лео просто слушал Алекса, иногда улыбался, но чаще рассеянно смотрел в окно, на пролетающие мимо сосны.

Алекс даже успел обидеться на Лео, но после того как они проехали лесопилку, решил, что обижаться не стоит. А у развилки с указателями на Молину и Предаццо робко спросил:

— Может, пообедаем у Джан-Франко в «Карано»?

— Вообще-то, у меня были другие планы, — в голосе Лео прозвучали извинительные нотки. — Я должен встретиться с синьором Моретти.

— По поводу дома?

— Да. Теперь, когда я все увидел своими глазами…

— Решил от него отказаться и выбрать что-то другое?

— Как раз наоборот. Лучшего места для метеостанции не найти.

— Значит, ты остаешься?

— Конечно.

— Я рад. Рад, что ты остаешься, хотя идея с тем домом мне не очень нравится.

— Я уже все решил, Алекс.

— Ну да. И я не тот человек, который смог бы тебя переубедить.

— Не тот, — Лео позволил себе улыбнуться. — Но вряд ли такие люди вообще существуют.

— Я уже понял. Так как насчет пообедать вместе?

— Не получится. Не в этот раз.

— Тогда, может быть, поужинаем?

— Может быть.

Алекс высадил своего нового друга у гостиницы «Сакро Куоре» в тайной надежде, что Лео еще передумает насчет обеда. В конце концов, он может сопроводить Лео к синьору Моретти и подождать его, а уж потом… Что будет потом, Алекс додумать не успел. Выйдя из машины, Лео помахал ему рукой и бросил напоследок:

— Спасибо, что потратил на меня время.

— Пустяки. Всегда к услугам. Вечером я буду в «Карано». Приходи.

— Не обещаю, но может быть.

Первая часть фразы выглядела не очень оптимистично, и Алекс решил сосредоточиться на второй. Остаток дня прошел в запоздалых сожалениях о том, что определение «вечер» не было никак конкретизировано. Когда начинается вечер? В пять часов, в шесть? В конце концов, говорят же: «пять часов вечера» в противовес «четырем часам дня». Другой вопрос — что понимает под вечером владелец «ламборджини»? Как бы то ни было, Алекс решил не рисковать: он смотался домой, принял душ, переоделся в рубашку, которая больше всего нравилась его бывшей девушке и в которой он, по ее утверждению, выглядел «парнем на миллион». В комплекте с рубашкой шли джинсы, джемпер песочного цвета и дорогущие мокасины (подарок Кьяры на двадцатипятилетие).

Ровно в шесть Алекс появился на пороге «Carano», слегка удрученный тем, что серебристого «ламборджини» в окрестностях бара не обнаружилось. Зато обнаружился новенький «фиат» синьора Моретти, и это заставило Алекса воспрянуть духом: не исключено, что в «Carano» потенциальный покупатель и потенциальный продавец приехали вместе и сейчас обмывают удачную сделку. Хотя у Алекса не повернулся бы язык назвать сделку удачной, учитывая репутацию склепа на вершине горы. Да и синьору Моретти эта сделка особых дивидендов не принесет: место-то бросовое.

Синьор Моретти скучал в одиночестве — за тем же столиком, где сидел вчера вместе с Лео. Вид у него был довольно мрачный, и Алекс подумал даже, что беспокоить бывшего шефа не стоит. Но синьор Моретти сам поманил его пальцем.

— Привет, — сказал он голосом, ничего хорошего не предвещавшим.

— Здравствуйте, синьор Моретти, — промямлил Алекс, переминаясь с ноги на ногу. — А я вас сразу не заметил…

— Да неужели? Присаживайся.

— Вообще-то, я кое-кого жду…

— Можем подождать вместе. Старый добрый синьор Моретти тебя не скомпрометирует. Или у тебя свидание?

— Эээ…

— Вон как вырядился! Сияешь, словно начищенный пятак.

— Ничего я не вырядился, — неловко попытался оправдаться Алекс и тут же почувствовал, что щеки его полыхают огнем.

— Честно говоря, до твоей личной жизни мне нет никакого дела. И до тебя самого тоже, если ты не гарцуешь на моей территории.

— Я не понимаю, о чем вы.

Синьор Моретти перегнулся через столик и прошипел:

— Все ты понимаешь, шельмец. Это ты рассказал тому парню о доме на горе?

— О доме на горе?

— Не строй из себя идиота! Бывший форпост альпийских стрелков, вот что я имею в виду!

— Нет.

— Может быть, не ты возил туда сегодня этого хлыща?

Синьор Моретти считает, что Алекс и есть главный инициатор поездки, который продолжает гадить своему бывшему шефу и после увольнения. Не будь злокозненного идиота-Алекса, из-под полы приторговывающего билетами на поезд в ад, Лео ограничился бы каким-нибудь другим объектом из каталога недвижимости. Нужно как можно быстрее убедить синьора Моретти в обратном: это Лео настоял на поездке, а Алекс всего лишь согласился его сопровождать. Ведь ссориться с одним из самых уважаемых граждан К. Алексу ни к чему.

— Выслушайте меня, синьор Моретти! Я не отрицаю, что сопровождал Лео. Это была его личная просьба. Но о форпосте он узнал вовсе не от меня.

— А от кого же?

— Понятия не имею. Я сам страшно удивился. И я пытался его отговорить. Вы же сами знаете, что об этом месте ходит дурная слава…

— Не вешай мне лапшу, Алекс. Об этом месте все давно позабыли даже здесь.

— Выходит, что кое-кто о нем вспомнил. Этот парень. Лео.

— Опять ты мелешь чушь и раздражаешь меня. Как о нем мог пронюхать человек, который никогда не бывал в нашей долине?

— Мало ли… Источников информации полно. Сам Лео что-то говорил об Интернете. Вроде бы там нашлись упоминания о форпосте…

Источником послужил вовсе не Интернет, не только Интернет. У Лео есть подробная карта местности, купленная за тысячи километров отсюда, в далеком атлантическом Порту. Но об этом Алексу было рассказано в частной доверительной беседе, и обнародовать факты, в этой беседе всплывшие, он не собирается. Ни синьору Моретти, ни кому-либо другому.

Друзья умеют хранить тайны.

— Значит, он взял тебя в сопровождающие? С чего бы такая честь?

— Вчера вечером, когда вы ушли… Мы разговорились, и он рассказал, что хочет открыть здесь метеостанцию.

— С чего бы вдруг?

— Он — метеоролог, разве он не сказал вам?

Синьор Моретти нахмурился:

— В такие дебри мы не углублялись. Но я, честно говоря, еще не видел метеорологов, разъезжающих на «ламборджини». А ты?

— А я вообще метеорологов живьем не видел. Но мне кажется, он хороший человек.

— Темная лошадка. Значит, вы отправились на вершину…

— Лео нужно было увидеть дом своими глазами. Сфотографировать его. По-моему, он остался доволен.

— Несомненно, — проворчал синьор Моретти. — Он уже попросил у меня помощи в покупке этого сарая.

— А вы?

— Сделал то же, что и ты, если ты не врешь, дружок. Попытался отговорить его.

— Рассказали ему о погибших стрелках?

— И рта не раскрыл. Тем более что ты все сделал за меня… Так что же вы с Лео обнаружили наверху?

— А разве вы никогда там не были? — удивился Алекс.

— Особой нужды не возникало.

Удивительно слышать такое от синьора Моретти, который всю жизнь прожил в К. и знает здесь каждый миллиметр поверхности, каждую горную складку. Но ведь и самому Алексу, пусть он и много моложе своего бывшего шефа, не приходило в голову увидеть проклятое место. И он не знает никого, кто добровольно отправился бы туда или хотя бы проявил к «сараю» простой исследовательский интерес. Даже бесстрашная и отчаянная сестра Кьяра, вечно таскавшаяся по окрестностям с мальчишками, как будто не замечала его. И никто из ее компании и носа туда не показывал. Ладно Алекс — он всегда был тихим, домашним ребенком, но Кьяру домашней не назовешь. Она, скорее, дикая.

Дикая, своенравная кошка.

Кьяра старше Алекса на четыре года, но уже успела побывать в местах, о которых он имеет довольно смутное представление: Африка, Тибет, Непал, пойма Амазонки. Все свои отпуска она тратит на путешествия в экзотические страны, а в свободное от путешествий время работает репортером криминальной хроники. Родители — особенно мама — все время переживали, как бы чего не случилось с их любимой девочкой, оттого и переехали к ней в Верону. Это об Алексе нет смысла беспокоиться, самое страшное, что может произойти в магазине, торгующем мужскими сорочками, — отключение света из-за обильных зимних снегопадов. А это совсем не то же самое, что поездка в Непал или на Тибет. Или ночевка в джунглях в компании с москитами, ягуарами и представителями неизвестных науке индейских племен. А если приплюсовать сюда работу Кьяры, которую никак не назовешь обычной, то получается, что она — склонный к экстриму человек. И авантюризм всегда присутствовал в ее крови, бурлил и пенился — даже в детстве и раннем отрочестве. Так почему же проклятое место прошло мимо нее? Ведь подняться туда намного легче, чем покорить Гималаи. Алексу удалось сделать это с первого раза и без всякого труда, но что помешало Кьяре? Мальчишкам из ее компании, синьору Моретти, синьору Дзампе и герру Людтке? И зятю герра Людтке, и его дочери, и всем остальным семистам девяноста девяти жителям К. за вычетом Алекса. Близнецы Эрик и Аннета слишком малы, чтобы совершить восхождение к дому в скале, но Алекс почему-то уверен: стоит им подрасти, как они пополнят ряды тех, кто никогда не поднимется на бывший форпост.

Как будто его не существует вовсе.

— …Так что же вы обнаружили наверху?

— Ничего особенного. Остатки дома. Выглядят они неважно, но Лео говорит, что фундамент крепкий и простоит еще сотню лет.

— Лео собирается прожить там сотню лет? Поверь мне, на этой вершине, у дьявола в зубах, он и полгода не продержится.

— Вы так ему и сказали?

— И рта не раскрыл, — снова повторил синьор Моретти и ухмыльнулся. — Если какому-нибудь богатенькому дурачку приспичило купить сарай вместо полноценного и уютного дома за вполне демократичную по нынешним временам цену… Пьетро Моретти не будет препятствовать подобному безрассудству. С паршивой овцы — хоть шерсти клок.

— Вы имеете в виду Лео?

— Его. Богатенького дурачка, который свалился как снег на голову неизвестно откуда. И сразу нашел то, чего никто не находил.

— В каком смысле?

— Ни в каком. — Лицо бывшего шефа сморщилось от досады: как будто он сболтнул лишнего и тотчас же пожалел об этом. — Не вижу смысла это обсуждать.

— Почему?

— Не вижу и все. Значит, дом худо-бедно сохранился?

— Да. Лео сделал много фотографий. Думаю, он вам их покажет.

Замечание о фотографиях не вызвало в синьоре Моретти энтузиазма. Он снова нахмурился, а потом спросил:

— И поднялись вы без проблем?

— В общем, это было несложно. В некоторых местах остались ступеньки и был еще страховочный трос… Стальная проволока, прикрепленная к скале. Даже не очень подготовленный человек справился бы с таким восхождением.

— А со всем остальным?

— Я не понимаю вас, синьор Моретти, — озадачился Алекс.

— Там не случилось ничего… необычного?

Юноша на секунду задумался: можно ли считать необычным звук шагов на втором этаже бывшей казармы? Шаги послышались в тот момент, когда наверху никого не было, — Алекс знает это точно. Находясь в поле притяжения дома, Алекс предпочел поверить объяснениям Лео, но так ли они верны? Сильный порыв ветра способен подхватить и ударить об пол какой-нибудь маленький предмет, хотя в этом случае звук был бы качественно иным.

А Алекс слышал именно шаги.

Конечно, все можно списать на душевное состояние. Подсознательный страх перед местом, где произошла массовая резня. В эту версию легко вписываются и несуразности с мягкими, как пластилин, ступеньками, ведущими на наблюдательный пункт: Алексу померещилось то, чего не было в действительности. Но и эти видения не назовешь особо пугающими, места кровавым призракам прошлого в них не нашлось.

— …Вроде бы нет. Могу лишь сказать, что виды там необыкновенно красивые. Надеюсь, Лео удалось сделать качественные снимки… А что вы имеете в виду под «необычным», синьор Моретти?

— Необычно уже то, что вы нашли путь на вершину с первой попытки, дружок. Когда я был таким, как ты… Таким молодым, а не таким простофилей…

— Я понял, да, — вздохнул Алекс.

— …меня чрезвычайно занимало это место. Но попасть туда так и не удалось.

— А вы пытались?

— Предпринимал определенные телодвижения. Но всякий раз что-то мешало. Проливной дождь, густой туман, а однажды меня едва не завалило обрушившейся с горы лавиной. Я уже не говорю о дороге…

— Что не так с дорогой? Мы добрались без всяких проблем. Уперлись в площадку с канатами и уже оттуда поднялись по тропе.

— Значит, вам повезло.

— Погода была хорошей. Но даже если бы она была плохой, сбиться с пути невозможно. Это ведь единственная дорога, не так ли?

— Может, и так, — синьор Моретти с сомнением покачал головой. — Только она приводила меня совсем к другим местам.

— И вы оставили попытки?

— Когда Пьетро Моретти намекают, что его присутствие нежелательно, и закрывают перед ним дверь, в окно он не лезет. Так-то, дружок. Мне пора.

Через минуту Алекс остался один — переваривать все сказанное его бывшим начальником. Что имел в виду синьор Моретти, когда сообщил, что его присутствие нежелательно? И что стоит за фразой о дороге, которая приводила «совсем к другим местам»? Только одно — добраться до дома на вершине дано не всякому. Не всякому он рад, не всякого хочет видеть. Тем, кого не хочет, устраивает испытания вроде дождя, тумана и оползней из спрессованного снега. Вряд ли синьор Моретти был единственным, перед кем опустился невидимый шлагбаум «Въезд запрещен». Надо поговорить о последнем пристанище альпийских стрелков с Кьярой, вдруг и ее постигла та же участь, что и синьора Моретти. Кьяра слишком самолюбива и не стала бы распространяться о неудаче, но на прямой вопрос есть немаленькая вероятность получить такой же прямой ответ. Решено: Алекс сегодня же напишет сестре письмо, расскажет о встрече с Лео и о встрече с домом заодно. А потом спросит — была ли такая встреча в жизни самой Кьяры.

Но сначала он дождется своего нового друга.

…Ожидания оказались напрасными: Лео не пришел ни в семь, ни в восемь. Он не появился и в девять, когда кухня «Carano» благополучно закрылась и надежды Алекса даже на самый скромный ужин потеряли всякий смысл. Но он честно просидел до самого закрытия (вдруг Лео все же вспомнит о нем?), выпил две кружки пива, уничтожил три блюдца с фисташками и успел переговорить о радиоприемнике «Saba» с завсегдатаем бара синьором Леврини. Информация, полученная от нотариуса, обнадеживала: Алекс может рассчитывать на получение вещи из дома сторожа, если не объявятся родственники покойного, к которым должно перейти все его движимое и недвижимое имущество. Да-да, синьору Леврини, как и любому жителю К., известно, что никаких родственников у синьора Тавиани нет. Синьору Леврини известно даже больше, чем остальным: старик не оставил завещания. Следовательно, предмет вожделений Алекса (наравне с другими предметами, вплоть до последней ложки) поступит в распоряжение муниципалитета, и уж тогда синьор Леврини замолвит словечко за скромного продавца мужских сорочек.

— Так я могу рассчитывать на вас, синьор Леврини?

— Безусловно, Алекс. Ты — хороший человек, а я всегда рад помочь хорошим людям. А что это за радиоприемник? Почему ты вдруг так им заинтересовался?

Вопрос застал молодого человека врасплох. Действительно, что может быть интересного в старой, громоздкой и неподъемной штуковине для парня вроде Алекса? Такие парни, даже если они простофили, как выразился синьор Моретти, предпочитают совсем другую технику, намного более удобную, легкую и функциональную. Не станешь же распространяться о любви с первого взгляда к светящейся мягким светом панели; к городам, которые обсели ее, как птички ветку. К шорохам и потрескиваниям: за ними Алекс ощущает дыхание Большого Мира, и это ощущение дорогого стоит. Но как объяснить его, чтобы не показаться смешным и сентиментальным, юноша не знает. К тому же синьор Леврини слывет в К. большим любителем антиквариата, вдруг он посчитает антиквариатом и злосчастную стариковскую «Saba»? И тогда — прости-прощай ламповое чудо! Шансов, что его уступят Алексу, а не уважаемому и влиятельному коллекционеру, немного.

— Это просто старое радио — и все. Такие можно найти на любой барахолке, — с жаром сказал Алекс и, немного подумав, добавил: — Наверное…

— Ты посещаешь барахолки? — удивился синьор Леврини.

— Случается…

— Любишь вещи с историей?

— Не то чтобы… Но некоторые мне нравятся. Эээ… карты, например.

— Карты?

— Не игральные, а самые настоящие. Морские, географические…

— И те, на которых указано место, где спрятаны сокровища? — Синьор Леврини подмигнул Алексу и захохотал.

— Такие мне не попадались.

— Увы, мой друг, мне тоже. Мы сделаем вот что, Алекс. Меня, конечно же, пригласят провести оценку имущества старого хрыч… мммм… покойного. И в вопросе о радио я буду иметь тебя в виду.

— Замолвите словечко, как и обещали?

— Можешь не волноваться.

…Старый лис Леврини обещание сдержал, и неважно, что послужило тому причиной. Скорее всего то, что «Saba» и впрямь оказалась вещью малоинтересной для коллекционера, просто старым радио — и все. Воссоединение с ним стоило Алексу тридцать пять евро — ровно в такую же сумму покойному сторожу обошлась рубашка, в которой он встретил свою смерть. В этой же рубашке его и похоронили: за полторы недели до того, как «Saba» поселилась в квартире Алекса.

Он хорошо запомнил день похорон, потому что похороны в К. — событие экстраординарное. А еще потому, что там он впервые увидел Лео — впервые, после того как они расстались у дверей отеля «Сакро Куоре». Чем занимал себя Лео в дни, предшествующие похоронам, Алекс не знал. Должно быть, решал вопрос с покупкой дома на вершине. Несколько раз юноша видел серебристый «ламборджини», мелькавший в конце улицы; еще один раз машина пронеслась мимо него, даже не притормозив, что вызвало в Алексе бурю чувств. Солировала обида на вероломство нового друга: Лео ведет себя так, как будто они незнакомы. Как будто не было доверительных бесед, совместной вылазки в горы и прочих вещей, совокупность которых позволяет считать того или иного человека хорошим знакомым. Чье общество не вызывает раздражения, напротив — кажется приятным и симпатичным.

Чем же он так не угодил Лео?

Что в его поведении насторожило чужака?

Алекс постоянно искал ответ на эти вопросы, искал — и не находил. Быть может, все дело в том, что он не проявил достаточной отваги, находясь в проклятом месте, и показался Лео трусом? Но тогда, на вершине, никаких едких и презрительных замечаний не последовало, и поведение Алекса таким уж трусливым не назовешь. Да, ему послышались шаги на втором этаже здания, но он не бросился как угорелый вниз по тропе, не оставил Лео одного. Он был рядом. Да и после спуска они провели несколько часов за дружеской болтовней, которая нисколько не напрягала владельца «ламборджини». Расстались они довольные друг другом, так, во всяком случае, показалось Алексу. И Лео вовсе не отверг его предложение поужинать, он просто сказал: «Может быть».

Последующие события показали: «может быть» в устах Лео означает скорее «нет», чем «да». Дурацким «может быть» обычно грешат девушки, желающие мягко уклониться от нежелательного свидания, но ведь Лео не девушка, а приглашение на дружеский ужин не имеет ничего общего с приглашением на свидание, так что сокрушаться по этому поводу глупо.

Но Алекс все же сокрушается.

Оттого, что многообещающее знакомство прервалось без всяких объяснений. В смутной надежде получить их, Алекс несколько раз приближался к «Сакро Куоре», но, устыдившись порыва, немедленно уходил. Ежевечерние бдения в баре у Джан-Франко тоже ни к чему не привели: Лео не появился и там. На исходе второго дня Алекс стал думать о негативной роли синьора Моретти. Уж не выдал ли напыщенный болван-риелтор нелестную характеристику своему бывшему сотруднику? Представить поток негатива в адрес Алекса не так уж сложно — один поезд, идущий прямиком в ад, чего стоит! Сюда же можно добавить простофилю и мелкого, лишенного всякого масштаба человечишку, способного лишь продавать жалкие рубашки в жалком магазинчике, потому что ни на что другое этот человечишка не годится. Да мало ли чего еще мог надуть в уши феерическому Лео чертов дурак Моретти! Правда, по зрелом размышлении Алекс отбросил мысль о поклепах: Лео не такой идиот, чтобы руководствоваться мнением постороннего человека относительно кого бы то и чего бы то ни было. Только его собственное мнение имеет значение.

Выходит, Алекс просто не показался ему. И дружбы, о которой он так мечтал, не случилось. Не случилось и приятельства. Так не проще ли поступить так, как поступил сам Лео? А именно — забыть о его существовании.

Но забыть не получилось — Лео сам напомнил о себе.

Все произошло в день похорон синьора Тавиани, на которые собрался почти весь город. Несчастный старик безмерно удивился бы, узнав, сколько людей пришло проводить его в последний путь, ведь при жизни он мало с кем общался; дежурные «здравствуйте, синьор Тавиани», «как поживаете, синьор Тавиани», «всего хорошего, синьор Тавиани» не в счет. Подобные высказывания — всего лишь дань обычной вежливости, особых эмоциональных затрат они не требуют. Но в отсутствии настоящего, а не формального отклика синьор Тавиани был виноват сам. Так же, как и в своем одиночестве. На «здравствуйте» и «всего хорошего» он обычно отвечал надменным кивком. На «как поживаете?» — такой же надменной улыбкой, что могло означать:

спасибо, малыш, скриплю помаленьку.

А могло:

не пойти бы тебе к черту, малыш, со своими расспросами?

А всего-то и надо было, что поговорить с собеседником о самых простых вещах: с герром Людтке — о его школе скалолазания и внуках Аннете и Эрике, одно удовольствие смотреть на этих малюток, такие они славные и румяные! С синьором Дзампой — о перспективах развития горнолыжного спорта в К., да еще о больной спине, всем известно, что у синьора Дзампы побаливает спина, вряд ли сходных проблем не испытывал и синьор Тавиани — глубокий старик. И, отталкиваясь лыжными палками от спины, можно было бы, как на трамплине, взлететь к проблемам здоровья вообще — вот бы и сладился душевный разговор, и все остались бы довольны. Или синьор Виладжо, к примеру, глава местной полиции. Вот уж с кем у синьора Тавиани нашлось бы немало общих тем — ведь в далеком прошлом он занимал ту же должность и преуспел на ней. С любым жителем К. имелся повод для разговора, который был бы с благодарностью подхвачен. По-другому и быть не может, ведь сограждане Алекса в основной массе приятные и доброжелательные люди. Снисходительные к мелким и абсолютно невинным слабостям других. И лишь одного они не прощают — высокомерного отношения к себе.

А синьор Тавиани был высокомерным, замкнутым стариком. Ни с кем не сближался, никого не привечал: как будто жил не среди людей, а среди призраков, существовал в своей собственной параллельной реальности. Всем своим видом показывая, что общество кладбищенских мертвецов, в котором он постоянно вращался с метлой в руках, для него гораздо приятнее, чем общество живых — из плоти и крови — людей.

Теперь, когда жизненный цикл синьора Тавиани завершился, остается надеяться, что мертвецы примут его с распростертыми объятиями, потому что именно там ему и место. Уже давно, а не только в последние несколько дней. Ведь по сути он и сам был ходячим трупом, не интересующимся жизнью, что протекала вокруг него. О причинах, о подоплеке событий, сделавших его таким, Алекс не знает и вряд ли когда-нибудь узнает. И любой человек в К. может сказать то же самое. И тем не менее большинство знакомых Алекса пришли на похороны старика. Все те, кто получал от него лишь надменную улыбку, — все они здесь.

Стоят под мелким теплым дождиком, сочащимся с неба; некоторые — с зонтами, но большинство без. На их лицах нет скорби — это, учитывая личность синьора Тавиани, было бы лицемерием. Скорбь вполне успешно заменяют сосредоточенное внимание и вполне понятное любопытство. Те, кто постарше, интуитивно примеряют нынешнюю роль сторожа на себя. Те, кто относительно молод, заглядывают в лицо смерти, приподнявшись на цыпочки; напрасный труд — до нее не допрыгнуть. Не взобраться на этот горный хребет, даже обладая навыками скалолазания. По прошествии лет (многих, очень многих, как надеется Алекс) все образуется само собой, и тяжелый подъем станет стремительным спуском в бездны небытия. Но пока этого не произошло, пока идет дождь, остро пахнущий цветами и сосновыми иглами. До сих пор Алекс и понятия не имел, что дожди имеют запах. Наверное, все дело в смерти, ее близость обостряет обоняние. И не только обоняние — глаза Алекса стали зоркими, он различает каждую морщину на лице покойного сторожа, каждую пору. То же можно сказать о живых: у дочери герра Людтке — очаровательная маленькая родинка на виске, а еще — одинокий седой волос, затесавшийся в темно-каштановой гриве. Он торчит из пробора подобно толстому корабельному канату, вернее, вырос до размеров каната в воображении Алекса. Сам герр Людтке находится метрах в десяти, но Алексу хорошо виден его перстень-печатка: на нем выгравирован череп, в глазницах которого угнездились бриллианты. Перстень производит впечатление старинного и наверняка передается членам семьи по мужской линии, от отца — к сыну, от сына — к внуку. Но вместо сына природа наградила герра Людтке дочерью, так что ему придется ждать, когда подрастет Эрик.

Ему и достанется череп с бриллиантами.

Но пока Эрик — всего лишь пятилетний ребенок, и бриллианты для него — стекляшки, не больше, у детей свои представления о ценностях. Свои представления о жизни и о смерти тоже, — и смерть малознакомого старика уравнивается в сознании малыша со смертью птицы или котенка, или даже стоит на несколько ступенек ниже. Алекс помнит себя мальчиком, совсем маленьким, не старше Эрика. И хорошо помнит ритуальные похороны насекомых и мелких животных — их всегда инициировала Кьяра. Она проявляла завидный интерес к этой мрачной стороне бытия, оттого и погребения получались пышными и обстоятельными, с привлечением тяжелой артиллерии: свечей, бумажных цветов, крохотных изображений Иисуса и Девы Марии. Обычно такие, наклеенные на пластмассу картинки составляют звенья дешевых браслетов, и для своих церемоний Кьяра раскурочила не один браслет.

Пик похоронных процессий приходился на лето, когда земля особенно нежна и податлива, а конкуренцию бумажным цветам составляют живые. Микроскопические могилы жуков, стрекоз и мышей-полевок Кьяра украшала арникой, горечавкой, клевером, темно-фиолетовыми метелками живокости и почти прозрачными голубоватыми фиалками. И уже после того как холмик полностью скрывался под разноцветным ковром, втыкала в него бумажные розы и лилии. В обязанности же Алекса входило изготовление крестов: как правило, это были сосновые веточки, сложенные крест-накрест и перевязанные нитками для шитья (волос дочери герра Людтке, несомненно, оказался бы чересчур толстым для столь деликатного изделия). Обычно к концу лета Алекс так насобачивался на крестах, что начинал проявлять похвальную инициативу: вместо кривоватых палочек в ход шли металлические стержни, гладко обструганные рейки, а однажды (венец изобретательности Алекса) он соорудил крест из остатков телевизионной антенны.

Крест предназначался ястребу, которого они с Кьярой нашли на дне ближайшего к К. ущелья, где протекал ручей и цвели чудесные желтые нарциссы, которые почему-то обидно назывались «ложными». Мертвый ястреб и нашелся в тот самый момент, когда Кьяра и Алекс обсуждали происхождение этого термина.

— Почему они ложные? — приставал Алекс с расспросами к сестре.

— Откуда же мне знать — почему? — пожимала плечами Кьяра. — Так сказано в энциклопедии растений, вот и все. Нарциссы ложные.

— И чем они отличаются от настоящих?

— Понятия не имею. Настоящие нарциссы желтые…

— И эти тоже. Они красивые, ведь так?

— Да.

— И они хорошо пахнут.

— Да.

— У них есть стебель, есть листики. Так почему они ложные?

— Ты уймешься или нет?

— Ложь — это неправда, да? А неправда — всегда плохо. Ты сама говорила мне.

— Говорила, но к цветам это не относится.

— Они плохие?

Кьяра так рассердилась, что легонько шлепнула Алекса по затылку. И произнесла с мамиными интонациями:

— Ты меня с ума сведешь!

— Они плохие? — упрямо повторил Алекс.

— Да нет же! Это просто цветы.

Что-то в этом мире явно устроено не так, если самые настоящие цветы объявляют ложными. Пытаются обвинить в обмане и других — несуществующих — грехах. Неокрепший мозг Алекса едва ли не взрывался, не в силах понять столь явную несправедливость. А Кьяра ничем не могла помочь ему и только злилась. Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы не мертвый ястреб. Стоило им наткнуться на птицу, как нарциссы моментально вылетели у Алекса из головы, — что уж говорить о погребальной жрице Кьяре?..

Интересно, помнит ли она эту историю? Помнит ли все другие истории?

В ложно-нарциссовое лето похорон они были особенно близки, даже дурацкие, унизительные для Алекса прятки, время от времени затевавшиеся Кьярой, не могли помешать их дружбе, нежной и податливой, как хорошо прогретая земля. Это потом у Кьяры появились приятели-мальчишки, и она начала сторониться младшего брата; он перестал умилять ее и перестал быть ей интересен со своими бесконечными занудными «почему», со своей робостью и готовностью лить слезы и мелко трясти подбородком по любому, самому ничтожному поводу. А уж о том, чтобы взять его с собой в горы на целый день, — об этом и речи быть не могло.

И тем не менее Кьяра и Алекс никогда не враждовали: ни в детстве, ни позже — в отрочестве и юности. Возможно, они даже сблизились бы, как в то лето, но Кьяра слишком рано уехала из дома и никогда больше не возвращалась в К. Это Алекс приезжал в Верону, чтобы навестить родителей, но сестру, как правило, не заставал. И страшно удивлялся, если она вдруг оказывалась на месте, а не в каком-нибудь Непале или дебрях Амазонки. Из нескладной девчонки Кьяра превратилась в самую настоящую красавицу, дерзкую и вызывающую. Именно так — ее красота бросала вызов любому мужчине, и шагу невозможно было ступить, чтобы не наткнуться на чей-то восхищенный взгляд, адресованный Кьяре. Прогулки по городу с сестрой были для Алекса самым настоящим испытанием, да и спокойно поговорить удавалось не всегда. Кьяра постоянно отвлекалась на телефонные звонки, она всем была нужна: воздыхателям, возлюбленным — брошенным и потенциальным, сослуживцам по работе, начальству, осведомителям, правоохранителям, адвокатам, невинно осужденным и осужденным по справедливости — ведь Кьяра работала репортером криминальной хроники. И если Алекс вдруг забывал об этом, всегда находился кто-то, кто напоминал ему самым бесцеремонным образом.

— Мы поговорим когда-нибудь или нет? — задавал риторический вопрос Алекс после очередного звонка.

— Может быть, — смеялась Кьяра. — Если ты отправишься со мной на Тибет в июле, мы сможем поговорить наверняка.

— Сильно сомневаюсь. Тебя достанут и там.

— На Тибете? Не смеши. Кто меня достанет на Тибете?

— Эээ… Далай-Лама.

— Я тебя люблю, братишка! Ты забавный. Я все время забываю об этом, но ты — забавный.

Алекс не совсем уверен, что Кьяра вообще вспоминает о нем, хотя бы изредка. И это, в общем, хорошо, что времени для обстоятельного разговора не находится: иначе вопросов о будущем Алекса не избежать.

Как долго он собирается торчать в захолустном, забытом богом К.? — вечно.

Там даже словом перемолвиться не с кем! — это спорный тезис.

Как долго он намерен торговать кретиническими рубашками? — упс-с, кажется, о карьере продавца сорочек Алекс еще не упоминал, и в представлении Кьяры он до сих пор — риелтор, а впрочем… Вряд ли она помнит даже об этом.

У Кьяры нет постоянного бойфренда, «сердечного друга», как высокопарно выражается мама. А это неправильно, Кьяре вот-вот стукнет тридцатник, и неплохо было бы задуматься о семье, о детях, это ли не главное предназначение женщины?

Нет.

Так, во всяком случае, думает Кьяра, иначе давно отхватила бы себе муженька, причем самого лучшего, перспективного и хорошо обеспеченного. Но перспективный, респектабельный и хорошо обеспеченный муж не монтируется с экстремальным образом жизни, который она ведет. Вряд ли он вообще существует в природе — человек, способный укротить Кьяру и подчинить ее себе. Это сильно расстраивает маму, озадачивает отца и вызывает неподдельное восхищение у брата. Так и есть — Алекс восхищается сестрой ничуть не меньше, чем голливудскими звездами Траволтой, Клуни и Аль Пачино. А может, даже больше: ведь киноактеры всего лишь играют роли, а в жизни могут оказаться робкими занудами, трясущими подбородком по любому, самому ничтожному поводу. А Кьяра не играет ролей, она естественна в каждом своем проявлении.

Как естественны животные в условиях дикой природы — любые животные, но Алекс предпочитает думать о красивых и грациозных — пумах, ягуарах, рысях с кисточками на ушах. Странно, что он представляет именно хищников семейства кошачьих, а не безобидных лебедей-трубачей или фламинго, к личностным характеристикам Кьяры это не относится.

После разговора с синьором Моретти Алекс написал Кьяре письмо, что делает совсем нечасто, от силы — раз в месяц. Обычно письма получаются короткими и содержат традиционный набор вопросов о самочувствии родителей и о планах самой Кьяры — в какую точку земного шара она отправится на этот раз? О собственных планах Алекс не распространяется — просто потому, что их не существует в природе. Далее идут пассажи о погодных аномалиях, так свойственных К.:

У нас третий день туман, наверное, продержится до самой Пасхи.

Или:

Снега выпало по пояс, вчера закрыли перевал, объявлено штормовое предупреждение и возможны перебои со связью.

Или:

Крокусы в этом году зацвели на две недели позже, чем обычно.

Письма Кьяры еще короче, чем письма Алекса, иногда они состоят из одного предложения: «У нас все хорошо, приезжай в гости, родители будут счастливы». Правда, раз в полгода письма приходят с вложениями: Кьяра присылает брату фотоотчеты о поездках. Любой из снимков мог бы украсить страницы популярного во всем мире журнала «National Geographic», так они хороши. Кьяра на фотографиях почти не встречается, зато в них находится место удивительным пейзажам, уникальным природным явлениям и — людям. Кьяра любит снимать людей, особенно ей удаются жанровые сценки, подсмотренные в самых глухих, далеких от цивилизации уголках. Все случайные модели так же естественны, как и сама Кьяра, она может найти общий язык с кем угодно, не то что Алекс, для которого первый контакт с незнакомым человеком — мука мученическая.

В ноутбуке Алекса есть специальная папка, где хранятся фотографии сестры, она называется «una splendida»[6] — это относится и к фотографиям, и к Кьяре.

Письмо, написанное Алексом в конце долгого дня, начавшегося восхождением к проклятому месту, оказалось намного длиннее всех других его писем.

Привет, сестренка!

Надеюсь, все вы здоровы, я тоже чувствую себя хорошо. У нас много новостей, хотя ты и считаешь, что в К. ничего не происходит. Открылся центр скалолазания, к нам приезжал знаменитый актер Вольф Бахофнер и… Помнишь ли ты синьора Тавиани? Он работал сторожем при кладбище, а еще его можно было встретить в церкви, он там дневал и ночевал. Так вот, вчера он умер, и угадай, кто первым обнаружил тело? Твой брат Алекс. Ладно-ладно, я знаю, что смертью тебя не удивить, учитывая, чем ты занимаешься в свободное от Непала время. Это шутка, конечно, не обижайся. А еще у нас появился один парень, он хочет здесь поселиться и даже присматривает дом. Вернее, уже присмотрел. И знаешь, кто помог ему в этом? Твой брат Алекс. Ты, конечно, думаешь, что в этом нет ничего особенного — в покупке дома. А вот и ошибаешься, потому что это не просто дом. Это дом на вершине — бывший форпост альпийских стрелков, не мне тебе рассказывать, что за история с ним связана. Так вот, сегодня я там был — на вершине, вместе с этим парнем, его зовут Лео. Тебе бы он понравился — Лео, а не дом. Дом производит жутковатое впечатление. Куча мертвых камней, странно, что они до сих пор не рассыпались. И странно, что Лео вцепился в него мертвой хваткой, а самое странное — что он знал о нем задолго до того, как приехал сюда. У Лео есть карта, очень старая, по ней мы и добрались к дому, но этой картой он разжился где-то в Португалии, а именно — на Атлантическом побережье, в городе Порту. Наверное, Лео так же любит путешествия, как и ты, и у него есть «ламборджини», ты когда-нибудь каталась на «ламборджини», сестренка? А твой брат Алекс… Ладно-ладно, не буду врать, проехаться на «ламборджини» я еще не успел, но все впереди, ведь мы с Лео успели подружиться, и он доверил мне свою карту. А это такая вещь, что первому встречному ее не всучишь…

Далее Алекс, как мог, в подробностях описал дом, и тропу, и ландшафты, открывшиеся с маленького плато. Не упомянул лишь о шагах на втором этаже, так испугавших его, — уж очень не хотелось снова предстать перед сестрой трусишкой. Покончив с домом, Алекс приступил к детальному пересказу разговора с синьором Моретти (помнишь ли ты синьора Моретти?), и снова употребил словечко «странно». Это относилось к туманным репликам о невозможности найти дорогу к проклятому месту. Алекс даже позволил себе легкое преувеличение, приписав безрезультатные поиски пути не только синьору Моретти, но еще нескольким людям, словам которых можно доверять.

Никто не смог отыскать этот чертов дом, вот они и делают вид, что его не существует. А Лео — человек свободный от предрассудков, так что нам удалось сделать это с первого раза. А тебе? Ты ведь наверняка поднималась туда, сестренка? Никогда не поверю, что это место обошло тебя стороной. Это, конечно, не Непал и не Тибет, но посмотреть ему в глаза стоило. Жаль, что я не сфотографировал его, зато Лео наделал кучу снимков. Если хочешь, я договорюсь с ним и пришлю фотографии. Передавай привет родителям, крепко обнимаю тебя и целую.

Твой любящий брат Алекс

Нажав кнопку «отправить», Алекс несколько минут сидел, совершенно опустошенный. Впервые в жизни он написал такое длинное письмо, и это потребовало известных усилий. И потом, он был не совсем уверен, что поступил правильно, задав Кьяре вопрос о доме на вершине. Кьяра — победительница всего и всех — людей, обстоятельств; недостижимого для нее не существует. В разумных пределах недостижимого: она не может возглавить мировое правительство, полететь на Марс, переквалифицироваться в далай-ламу. Ее цели вполне реальны, хотя и болтаются где-то на пределе возможностей.

Кьяриных возможностей, разумеется.

Дом на вершине — не самая сложная цель. Достигла ли ее Кьяра? Алекс пытается вспомнить, говорили ли они о проклятом месте, и если да — каким был разговор? Вспомнить не получается. В голову лезут обрывки других разговоров, их временной диапазон чрезвычайно широк: от ложно-нарциссового лета до последнего визита Алекса в Верону, но приют альпийских стрелков ни разу не упоминался. Что совсем уж удивительно, ведь Кьяра, в противовес домоседу-брату, с детства слыла искательницей приключений. А взобраться на вершину, овеянную страшной легендой, — чем не приключение?

Так и есть, они никогда не обсуждали эту легенду.

Странно (самое востребованное слово последних нескольких дней), странно, странно! Зафиксировав эту странность в сознании, Алекс перешел к другой странности: он никак не может вспомнить, откуда вообще узнал о массовом убийстве стрелкового взвода. Последние события, связанные со смертью синьора Тавиани, не в счет, они лишь подкорректировали имеющиеся знания, пристегнули историю жизни сторожа к истории смерти десятерых парней. Алекс услышал легенду не от отца, не от мамы, не от школьных приятелей, что было бы понятно. Синьор Моретти и синьор Пьячентини, которых Алекс знает много лет, и словом о ней не обмолвились. То же можно сказать и обо всех остальных жителях К.

Возможно, Алекс просто позабыл об источнике информации. Напрочь. Лучше всего остановиться именно на этой версии и не мучить себя догадками. И ждать ответа Кьяры, обычно она откликается сразу, в крайнем случае — на следующий день после отправки электронной почты.

Но в тот вечер письмо от Кьяры так и не пришло. Не пришло оно и на следующий день, а потом наступил день похорон синьора Тавиани.

И Алекс увидел Лео.

Уже на кладбище, за несколько минут до того, как гроб с телом сторожа был опущен в могилу. Предыдущие полчаса Алекс только то и делал, что рассматривал пришедших проститься с синьором Тавиани, попутно удивляясь тому, каким неожиданно зорким он стал. Но даже несмотря на зоркость, он заприметил Лео не сразу, должно быть тот подошел совсем недавно. Лео не старался слиться с толпой, да и одет был неподходяще для печальной церемонии прощания: в светлые брюки, мокасины песочного цвета и легкий серый джемпер с накладным карманом из замши. Вокруг шеи Лео был повязан цветастый платок; именно на этот кричащий платок, усыпанный маленькими якорями и такими же крохотными штурвалами, и пялился Алекс.

Лео стоял в отдалении от основной массы псевдоскорбящих, у старого вяза, скрестив руки на груди и подпирая ствол плечом.

И улыбался.

Улыбка ослепительного владельца «ламборджини» поразила Алекса в самое сердце: она была исполнена торжества, смешанного c презрением и ненавистью, в жизни своей молодой человек не видел такой отталкивающей улыбки. Отталкивающей — и в то же время выдающей ее хозяина с головой. Все его эмоции, все его чувства. Поймай улыбку в фокус тот, кому она адресована, он умер бы на месте. А прежде чем умереть, бросился бы прочь, не разбирая дороги. Вот только кому она адресована? Явно не Алексу (об этом юноша подумал с облегчением) и не синьору Моретти (он стоит совсем в другой стороне от направленного действия улыбки и о чем-то тихо переговаривается с синьором Пьячентини). Два босса Алекса — бывший и нынешний, интересно, о чем они говорят?

Явно не об Алексе — его персона слишком незначительна, чтобы ее обсуждали два не последних в городе человека. Если бы Алекс не был так озабочен улыбкой Лео, он с удовольствием порассуждал бы про себя, что вызвало к жизни столь оживленную беседу людей, не особо жалующих друг друга. Синьор Пьячентини и синьор Моретти давно на ножах, об этом знает каждый в К. Причина их взаимной нелюбви покрыта мраком времени, синьор Моретти за глаза называет своего недруга «тряпичным болваном» (очевидно, имея в виду его мелкий рубашечный бизнес, а может, и что-то другое, более личное). Синьор Пьячентини раз и навсегда объявил синьора Моретти «прощелыгой», что позволяет ему игнорировать места, которые посещает риелтор. Во всяком случае, появляться там, когда синьор Моретти уже убрался или еще не подошел.

И вот теперь они мирно переговариваются друг с другом, неужели смерть сторожа заставила их зарыть топор необъявленной войны?..

Но больше, чем это внезапное воссоединение, Алекса интересовала улыбка Лео. Испытывать столь яростные и однозначные чувства к незнакомому человеку невозможно, а вот к давнему и кровному врагу — вполне. Но когда это Лео успел приобрести кровника? Он мало кого знает в К.: Алекс, синьор Моретти — список тех, с кем общался чужак, удручающе короток. И вряд ли за те два дня, что они не виделись, в нем появились новые имена.

Пока Алекс раздумывал об этом, Лео наконец-то заметил его. И смутился. Именно смутился, как будто Алекс застал его за чем-то неприличным. Он быстренько стер отвратительную улыбку, заменив ее другой — приветливой. Потом, видимо решив, что улыбка не лучший эскорт для погребения, вообще перестал улыбаться. Вздохнул и помахал Алексу рукой.

Отличный повод, чтобы приблизиться к так и не состоявшейся дружбе. Еще раз испытать судьбу.

Решив так, Алекс осторожно выбрался из толпы и направился в сторону вяза.

— Привет, — сказал он, подходя.

— Рад тебя видеть, — ответил Лео, пожимая протянутую Алексом руку. — Рад, конечно, не совсем уместное слово в данной ситуации… Но я, действительно, рад.

— Я тоже. — Сердце Алекса учащенно забилось, а щеки обдало жаром.

— Я просто проезжал мимо. Увидел процессию и решил посмотреть.

— Обычные сельские похороны…

— …на которые собираются все?

— Примерно.

— Это тот самый сторож, о котором ты говорил?

— Синьор Тавиани, да. Я сам удивлен, что пришло столько народу. Он был нелюдимым человеком, синьор Тавиани. И ни с кем особенно не общался.

— Но вы вроде бы приятельствовали?

— Да. Он называл меня «малышом».

— Он всех так зовет, я помню.

Все точно, дурацкий «малыш» — понятие универсальное, с высоты своего возраста синьор Тавиани имел право назвать «малышом» любого, даже герра Людтке, даже синьора Моретти. Вот только Алекс в упор не помнит, что сообщил об этом Лео. Вполне возможно, что сообщил.

— Ему было восемьдесят девять, но все равно… Смерть — всегда грустно.

— Не всегда, — неожиданно заметил Лео.

— Что ты имеешь в виду?

— Это просто философские размышления, не обращай внимания, Алекс.

Наверное, Лео имеет в виду реакцию посторонних людей на смерть такого же постороннего человека. С какой стати им грустить? Посторонних людей ничто не связывает, от их присутствия или отсутствия жизнь не претерпит существенных изменений. Другое дело — мимолетные мысли о собственной смерти, которой, как ни крути, никому избежать не удастся. Как и ухода близких, дорогих, самых любимых. Вот и получается, что ты вроде бы присутствуешь на репетиции еще неизвестной тебе пьесы, в неизвестном тебе передвижном театре, думая лишь о том, чтобы первое ее представление на подмостках собственного, домашнего театра состоялось как можно позже.

Или не состоялось вообще.

Ого, вот и Алекс пустился в философствования, Лео нельзя отказать в благотворном влиянии на скромного продавца мужских сорочек!..

— Как продвигаются дела по покупке дома?

— Успешно. — Лео зачем-то снял шейный платок с якорями и штурвалами и сунул его в задний карман брюк. — Синьор Моретти оказался молодцом, избавил меня от рутины и взял оформление документов на себя. Сделка будет заключена в самое ближайшее время.

— Значит, ты все-таки решил остаться здесь?

— Как видишь. Думаю, я окажусь полезным для вашего городишки. Во всяком случае, у вас появится своя собственная метеостанция.

— Здорово. Если понадобится моя помощь…

— Синьор Моретти — дока в своем деле. И порядочный человек, как мне кажется.

— Я говорю в принципе, — Алекс смутился. — Если понадобится моя помощь — я к твоим услугам, Лео. И я все здесь знаю. Все и всех.

— Спасибо, Алекс, — сказал Лео вполне искренне. — Я тронут. И прости, что не появился тем вечером в «Карано». Мне нужно было уехать. Ненадолго. А предупредить тебя я не успел.

Все разрешилось самым замечательным образом. Волшебным. И незаданные вопросы, до сих пор так мучившие Алекса, можно смело выбросить на помойку — ввиду их неактуальности. Лео и не думал избегать общества Алекса, он просто был занят делами, что вполне понятно. И их приятельские отношения, а в перспективе и дружба (о ней Алекс думает с замиранием сердца) всего лишь оказались отложенными.

Ничего, Алекс умеет ждать!

— Может быть, сегодня?..

— Боюсь, что сегодня тоже не получится. У меня встреча с подрядчиком в Больцано.

— С подрядчиком? — растерялся Алекс.

— Ну да. Дом нужно привести в порядок. Вернее, отстроить заново. Без бригады специалистов не обойдешься.

— Да-да, я понимаю. И когда… специалисты приступят к работе?

— Надеюсь, в самое ближайшее время, как только состоится сделка.

— Хочешь въехать в дом побыстрее?

— Как можно быстрее, Алекс! Надеюсь справить Рождество на новом месте.

Время, потраченное на синьора Моретти, нельзя считать таким уж бесполезным: чему-то Алекс да научился. Он видел руины в скале и со всей уверенностью может утверждать: вернуть их к жизни за полгода, а именно столько осталось до Рождества, нереально. К тому же всем давно известно, что восстановить старое еще сложнее, чем построить новое. Плюс местность, не слишком благоприятная для подобного рода строительства. Дом находится на вершине, на грузовиках к нему не подъедешь и технику к нему не подогнать, значит, придется поднимать все материалы и инструменты вручную. По тропе, преодолеть которую даже налегке не так уж просто, и вряд ли «бригада специалистов» окажется укомплектованной еще и профессиональными альпинистами. Алекс знаком кое с кем из строителей, все они — самые обычные люди, от которых никто не требует работать на износ, да еще в экстремальных условиях. Конечно же, вершина, на которой собирается поселиться Лео, вовсе не Джомолунгма и даже не Монблан, но и у нее есть специфические для всех горных массивов особенности: там заметно холоднее, чем внизу. Там постоянно дуют ветра, а разница между дневной и ночной температурой может доходить до полутора десятков градусов, а то и больше… О, да, Алексу хотелось бы посмотреть на сумасшедших, которые согласятся помочь Лео в обустройстве его нового местожительства! Наверняка их ждет вознаграждение сверх указанных в смете договоренностей, но, каким бы щедрым оно ни было, невозможно реанимировать дом за полгода. Разве что просто восстановить его, вставить рамы со стеклами, навесить дверь, поменять полы и заново отстроить лестницу. А еще нужно позаботиться о генераторе, об электропроводке и о воде (естественных источников на плато нет) — откуда Лео собирается брать воду?..

— …К Рождеству? Ты собираешься вселиться к Рождеству? Боюсь, ты излишне оптимистичен, Лео. С таким объемом работ тебе и за год не справиться.

— Хочешь поспорить?

— Тут и спорить нечего, поверь мне.

— Отчего же? — Лео подмигнул Алексу. — Давай заключим пари.

— Пари?

— Пари о рождественских праздниках. Официально заявляю, что проведу их в новом доме.

— Ну, не знаю…

— Давай, Алекс!

— Ладно. А… на что мы будем спорить?

— Хотя бы на бутылку хорошего коньяка.

Что есть хороший коньяк в понимании Лео? Совсем не то же самое, что хороший коньяк в понимании Алекса, тем более что он совершенно равнодушен к спиртному. И какова стартовая цена хорошего коньяка?

— Какого именно? — осторожно уточнил Алекс.

— Ну… хотя бы «Камю Кюве».

— Идет.

— Отлично! Теперь пожмем друг другу руки и будем ждать Рождества.

* * *

…Пари Алекс проиграл.

Лео удалось воплотить в жизнь задуманное и уложиться в фантастически короткие сроки, — не в последнюю очередь потому, что он нашел человека по имени Игнасио. Возможно, в оригинале имя звучало по-другому — Игнаш или Игнат, но парень представлялся именно так: Игнасио. Игнасио был светловолос, круглолиц и круглоглаз и немного походил на румынского горнолыжника. Или на чешского сноубордиста, хотя не был ни тем, ни другим. Но то, что он приехал откуда-то из Восточной Европы, ни у кого не вызывало сомнений. Игнасио не говорил по-итальянски, не знал немецкого, что не имело такого уж принципиального значения: общаться с жителями К. он не стремился, а редкие визиты в «Carano» проходили исключительно под патронажем Лео.

Лео и Игнасио занимали место за самым дальним столиком, после чего на свет божий извлекались чертежи и схемы, десятки чертежей и схем. И начиналось обсуждение, при котором никто — ни Лео, ни Игнасио — не произносил ни слова. Они лишь яростно черкали карандашами по бумаге, и этот процесс мог продолжаться довольно долго. Но в финале Лео откидывался на спинку стула с изумленным видом, а Игнасио, добродушно улыбаясь, хлопал себя по колену. Это означало, что план работ на ближайший месяц утвержден и можно приступать к его практическому воплощению.

За полгода Лео и Алекс почти не виделись, если не считать нескольких случайных встреч в баре: всякий раз Лео приветливо махал Алексу рукой, но за свой столик не приглашал. Их приятельство и возможная дружба все откладывались и откладывались, и Алекс ощущал себя бегуном, подзадержавшимся у стартовой черты. Забег, в котором он готов был показать все, на что способен, находился под угрозой срыва, но как повлиять на ситуацию, Алекс не знал. Иногда ему казалось, что он неправильно выбрал беговую дорожку, попал не на тот стадион и вообще — Лео играет совсем в другие игры. И одинокий бегун на длинную дистанцию с унылой надписью «ALEX» на футболке ему не нужен и даром. И можно снимать кроссовки и отправляться домой.

А можно и подождать. Хотя бы до Рождества.

Поговорить с Лео удалось лишь однажды, в самом начале сентября — и то только потому, что в «Carano» он нагрянул один.

Как и обычно, при виде Лео сердце Алекса на секунду замерло в груди, а потом учащенно забилось: ему потребовалось несколько секунд, чтобы войти в свой привычный, размеренный ритм. И на протяжении этих секунд Алекс гадал, подойдет ли к нему феерический владелец «ламборджини» или ограничится традиционным, ничего не значащим взмахом руки. Уж он-то, Алекс, ничего предпринимать не будет, настоящие бегуны на длинную дистанцию не должны пасть жертвой фальстарта!

На этот раз Лео подошел.

— Привет, — сказал он. — Давно не виделись.

— Виделись три дня назад. Ты просто забыл.

Три дня назад они впрямь пересеклись. Но не в баре, а на том самом перекрестке, откуда начинался спуск к Молине и Предаццо и подъем к проклятому месту. Алекс с синьором Пьячентини как раз отправлялись в Тренто, за партией рубашек из новых коллекций. Планы же Лео были не совсем ясны: он просто стоял на обочине рядом с машиной (не «ламборджини», другой — грузовым «фордом») и о чем-то переговаривался с Игнасио. Видимо, разговор был не из приятных, поскольку Лео хмурился, да и Игнасио выглядел мрачным.

Синьор Пьячентини (к радости Алекса) даже притормозил и, опустив стекло, поинтересовался не нужна ли помощь. Все в порядке, — ответил Лео, — просто немного спустило колесо, подкачать его — дело двух минут, но спасибо за участие. Сказав это, он приложил два пальца ко лбу в знак приветствия (а может быть, прощания): так Алекс впервые познакомился с этим — совершенно неотразимым в исполнении Лео — жестом.

Всю дорогу до Тренто они обсуждали чужака, вернее, обсуждал синьор Пьячентини, а Алекс только слушал, иногда вставляя собственные замечания. Мысль синьора Пьячентини сводилась к тому, что «черт их разберет, этих богатеньких маменькиных сынков», миллионеров с придурью, они не ведают, что творят и вообще — бесятся с жиру.

— Зачем ему понадобился этот чертов дом? — вопрошал синьор Пьячентини у Алекса. — Решил устроить там казино? Решил устроить бордель?

Бордель на вершине горы — что-то новенькое. Интересно, как такая бредовая идея могла закрасться в голову добропорядочному и абсолютно безупречному отцу семейства, каким всегда был синьор Пьячентини?

— Вообще-то, он решил устроить там метеостанцию, — осторожно заметил Алекс. — Метеостанция — вещь полезная, особенно в наших условиях.

— В наших условиях это как раз абсолютно бесполезная вещь. Погода у нас меняется по сто раз на дню, так что предсказать что-то путное и толпа ученых не сможет, не говоря уже об этом парне.

— Вы совсем его не знаете!

— Ты, можно подумать, хорошо его изучил.

— Дело не в этом, а в том, что человек хочет сделать что-то полезное для города.

— С чего бы? — синьор Пьячентини захохотал. — С чего бы это чужаку так для нас стараться? С какой радости? Что его связывает с городом, а?

Алекс открыл было рот, чтобы возразить, но тут же закрыл его.

— Понятия не имею, — наконец вынужден был признать он. — Может, ему просто понравилось место. Такое тоже бывает…

— Что-то здесь не так, Алекс. Что-то здесь не так!

Впоследствии, когда Лео поселился на вершине и метеостанция заработала, Алекс слышал массу других версий относительно чужака — самых невероятных, кровожадных и пугающих и привык относиться к ним со снисходительной улыбкой. Но в тот — самый первый раз — высказывания синьора Пьячентини произвели на него удручающее впечатление.

И почему это Лео ссорился со своим наемным работником? Не из-за спущенного же колеса, в самом деле!..

— …Разве мы виделись? — удивился Лео.

— У развилки. У вас были проблемы с колесом.

— А-а, точно. Значит, это случилось третьего дня?

— Да.

— Извини, с этим домом столько хлопот, что день идет за месяц.

— Но дела продвигаются?

— Конечно.

— Этот парень, Игнасио… С ним, наверное, много хлопот?

— С Игнасио? — Лео наморщил лоб. — С чего ты взял?

— Вы вроде бы ссорились. Там, у развилки.

На секунду Алексу показалось что Лео смутился, хотя откуда ему знать, как смущается Лео? Он не покраснел, не опустил глаза, не фыркнул носом, не забарабанил пальцами по столешнице. Его брови просто сошлись на переносице, а в глазах мелькнули недобрые огоньки. Мелькнули — и тут же погасли, и Лео улыбнулся Алексу своей фирменной голливудской улыбкой.

— Никак не привыкну к жителям маленьких городков. От них не укрыться. Увидят что-то, еще больше придумают, и пожалуйста — разговоров не оберешься!

— Я не такой…

— Надеюсь, — Лео испытующе посмотрел на Алекса. — И мы вовсе не ссорились с Игнасио. Просто обсуждали кое-какие детали строительства. Разногласия между нами возникают, это неизбежно, но я высоко его ценю. Он — гений.

— Гений? — растерялся Алекс.

— Гениальный инженер с кучей таких же гениальных идей. Его планы по переустройству дома иногда кажутся фантастическими, но все они осуществимы. Мне очень повезло с ним. И пари я выиграю. Ты ведь не забыл о пари?

— Что?

— Наше пари.

— Бутылка дорогого коньяка, я помню…

Алекс откликнулся не сразу вовсе не потому, что забыл о споре на кладбище: он помнил о нем постоянно, потому что постоянно возвращался к мыслям о Лео, изо дня в день. Но сейчас его голова была забита совсем другими мыслями — о круглоглазом Игнасио, не только оказавшимся гением в своем деле (это еще можно было бы пережить). Отношение к этому новоявленному светочу архитектуры и градостроительства Лео — вот что занимало Алекса.

Лео явно пребывает в восхищении, он и шагу ступить не может без Игнасио; он ведет себя так, как будто Игнасио не работник, нанятый для строительства, а… друг! Что ж, такое поведение вполне объяснимо: Лео и Игнасио делают одно дело и просто вынуждены проводить большое количество времени вместе. Лео полностью зависит от Игнасио, ведь этот парень — профессионал, он хорошо разбирается в том, в чем ни Лео, ни тем более Алекс не смыслят ни уха ни рыла. Вот если бы речь шла о рубашках!.. Но в магазин к Алексу чужак не заглядывает, он покупает рубашки совсем в других местах. Или не покупает их вовсе, довольствуясь тем запасом вещей, который у него есть.

…Еще пятнадцать минут они поговорили о чем-то малозначительном — вроде погоды на предстоящие месяцы, по сведениям Лео осень обещает быть относительно сухой. А на вопрос Алекса о том, кто еще задействован в реанимации дома, Лео дал довольно уклончивый ответ: все строители — соотечественники Игнасио, поскольку именно он набирал людей и он отвечает за качество и сроки работ.

Никто из строителей не появлялся в К. ни летом, ни осенью, ничего экстраординарного в этом факте не было: дорога на вершину проходит в стороне от городка. И вряд ли рабочие вообще располагали временем, чтобы познакомиться с немногими достопримечательностями или просто оттянуться. Они не заглядывали ни в боулинг, ни в бары, ни в кинотеатр, из чего Алекс сделал вывод, что строители работают без выходных. Они так и остались для Алекса фантомами. Клонами круглоглаза-Игнасио, в последний раз он всплыл в середине декабря. Алекс заприметил его выходящим из аптеки синьоры Паглиа, Лео с ним не было.

Игнасио на ходу изучал надпись на коробочке, которую держал в руках. Вид у него был озабоченный и растерянный одновременно, так что вопрос, с которым обратился Алекс, выглядел вполне уместно:

— Я могу чем-то помочь?..

Игнасио посмотрел на молодого человека с тоской (так, во всяком случае, показалось Алексу), после чего несколько раз дернул подбородком. Вопрос о помощи отпал сам собой, но от встречи у Алекса остался не очень приятный осадок. Как будто он не сделал того, что мог бы сделать, что должен был. Дождавшись, пока Игнасио скроется за углом, Алекс толкнул дверь аптеки. Беседа с синьорой Паглиа продлилась не меньше получаса — старуха всегда отличалась говорливостью, но на этот раз превзошла сама себя, рассказывая о дочери и младшем внуке, какой это замечательный малыш: ему всего лишь десять, а он выказывает незаурядные математические способности и уже участвовал в олимпиаде. Вполуха слушая болтовню старухи, Алекс раздумывал, как бы поизящнее расспросить аптекаршу о последнем посетителе. Но — о счастье! — синьора Паглиа сама вспомнила о нем.

— Не нравятся мне эти чужаки, — сказала она, поджав тонкие губы. — Никогда не знаешь, что у них на уме.

— О ком вы, синьора Паглиа?

— О парне, который сюда заходил. Разве ты не столкнулся с ним на пороге, Алекс?

— А-а… Тот строитель, который работает в доме на вершине?

— Уж не знаю, где он там работает и чем занимается… Но когда остаешься с таким типом один на один, вспоминаешь всех святых сразу.

— С чего бы?

— На всякий случай. От кого еще ждать помощи одинокой старой женщине?

— Ну, не преувеличивайте, синьора Паглиа. Не такая вы старая. И не такая одинокая.

— Это когда не надо вокруг полно людей, — меланхолично заметила аптекарша. — А когда надо, никого не дозовешься, прямо пропадай.

— Он что, угрожал вам? Тот парень?

— Еще чего! Но вид у него был… То ли рухнет замертво, то ли в горло тебе вцепится — вот какой!

Алекс все еще не мог понять, к чему клонит старуха. Да, выглядел Игнасио неважнецки, но о том, чтобы вцепиться кому-то в горло?..

— Я бы не стал драматизировать ситуацию, синьора Паглиа…

— Я и не драматизирую, но страху все равно натерпелась.

— Он ведь зашел к вам не просто так? Не для того, чтобы напугать?

— Верно. Он попросил успокоительное. Сильнодействующее, но для сильнодействующего нужен рецепт, как ты понимаешь.

— И… что же вы ему дали?

— Травяной сбор, — хихикнула синьора Паглиа. — Мне он всегда помогал справиться с… эээ… угнетенным состоянием. Хоть парень и чужак, но дурного я ему не присоветую.

— Чем же он был так угнетен?

— Ты задаешь странные вопросы, Алекс. Откуда мне знать, что там у него не слава богу? Он и объяснить толком не смог, да и что возьмешь с пришлого человека? Ну, а тебе что понадобилось у синьоры Паглиа, дорогой мой?

— Ммм… Что-нибудь от горла. — Чтобы ответ выглядел убедительнее, Алекс даже пару раз кашлянул. — Зверски болит со вчерашнего дня.

— С горлом шутки плохи, особенно зимой, — наставительно сказала старуха. — Сейчас подберем тебе что-нибудь, не волнуйся.

Еще десять минут ушло на подбор лекарств от несуществующей простуды, и из аптеки Алекс вышел груженный целым пакетом таблеток, сиропов, микстур, пастилок и леденцов, проклиная себя за то, что не попросил у синьоры Паглиа обыкновенный пластырь.

Как впоследствии оказалось, трюк с больным горлом не стоил свеч: Алекс никогда больше не видел гениального инженера Игнасио, он исчез так же внезапно, как и появился. Исчезновение объяснялось просто: строительные работы в доме на вершине подошли к концу, а за два дня до Рождества в магазинчике Алекса появился Лео.

— Не забыл о пари? — весело улыбаясь, с порога напомнил он.

— Нет, конечно.

— Готовь коньяк. Ты проиграл! Завтра воскресенье, так что приглашаю тебя в «Левиафан», чтобы ты убедился в проигрыше. Собственными глазами.

— «Левиафан»?

— Я назвал дом «Левиафаном». У каждого дома должно быть имя, ты согласен?

Над квартирой Алекса висит лишь скромная табличка с номером, но что взять с квартиры? Дом — дело другое, в бытность риелтором Алекс видел большое количество домов, имевших собственное название. Стартовая цена таких домов — полмиллиона евро, не ниже, к ним прилагается кусок земли, реликтовые сосны, шикарный вид из окон, полы с подогревом, гараж на несколько машин и спутниковое телевидение. Названия всех этих особняков и вилл кажутся вытащенными прямиком из входящего в базовый пакет телеканала «Romantica» — такие они сладкие и умиротворяющие, поразительно вегетарианские: «Орхидея», «Эдельвейс», «Приют двух сосен», «Чистый родник».

В «Левиафане» Алексу чудится что-то грозное. Кажется, так звали ненасытное морское чудовище: обвить кольцами корпус корабля и сожрать целую команду несчастных мореплавателей для него не проблема. Правда, совершенно неизвестно, как поведет себя чудовище, оказавшись вне привычной океанской стихии, — в горах. Алекс сильно надеется, что его воинственный пыл поутихнет.

— Странное имя ты выбрал для дома…

— А по-моему, красивое. Не «Эдельвейсом» же его называть!

Если уж не блистающий особым интеллектом Алекс в курсе, кто такой Левиафан, то умник Лео знает о нем и подавно. Наверное, у него были основания назвать дом именно так, но вдаваться в подробности Алексу не хочется. Излишнее любопытство может рассердить Лео, и забег с главным призом в виде приятельских отношений (а может, и дружбы) снова окажется отложенным на неопределенное время.

Алекс не хочет рисковать.

— Не «Эдельвейсом», точно. «Эдельвейсов» в наших краях полно.

— Вот видишь! А «Левиафан» — один. Это — уникальный дом, завтра ты сам в этом убедишься.

— Хорошо, хорошо! Я верю и так. Поедем на моей машине?

— Нет необходимости, Алекс. Поскольку моя тачка не очень-то функциональна в здешних условиях, я разжился другой.

«Разжился другой», надо же! Звучит так, как будто Лео просто сменил галстук. Снял рубашку для светского раута и напялил на себя другую, в стиле casual. Впрочем, не стоит забывать, кто такой Лео. Миллионер с придурью, как выразился когда-то синьор Пьячентини; вторая часть высказывания, по мнению Алекса, не соответствует действительности, но с первой он готов согласиться. В средствах Лео не стеснен, это точно, и если завтра на площадке за домом Алекса вдруг приземлится вертолет, он не будет удивлен.

Но лучше бы это оказался красно-белый «Стилетто», об отсутствии взлетной полосы в такие минуты думаешь в последнюю очередь.

…Впрочем, до вертолета, а уж тем более «Стилетто» дело не дошло: утром в воскресенье Алекс загрузился в самый обычный спортивный джип, к тому же подержанный с виду. Заднее сиденье было завалено коробками и пакетами: их было явно больше, чем может уместиться в двух руках и даже в четырех (учитывая руки Алекса). Неужели придется делать несколько ходок на вершину? Представив «козью тропу», Алекс приуныл: и летом она не выглядела образцом надежности, что уж говорить о зиме?

Опасения развеялись в тот самый момент, когда джип уткнулся в стоянку у двух скал. Существенных изменений она не претерпела, разве что старые канаты на столбах сменились новыми. Таблички с запретительными надписями тоже исчезли, все, кроме одной:

« LA DISCESA DI UNA VALANGA »

Интересно, из каких соображений Лео оставил на прежнем месте предупреждение о лавинах? Для кого?

— Поможешь донести вещи? — спросил Лео, выбравшись из машины.

— За один раз все не унесем. Придется возвращаться.

Надев рюкзак и подхватив первую попавшуюся коробку (микроволновка, если верить надписям на картонных боках), Алекс направился к расщелине. Летом, скрытая зарослями дрока, она была не видна, но теперь хорошо просматривалась сквозь черные и голые, похожие на скелетики, ветки кустарника. Ошибиться с выбором направления невозможно, тем более что к скале привинчена свежая табличка с надписью:

LEVIATHAN

Добро пожаловать, Алекс!..

— Не сюда! — прокричал Лео, и Алекс вздрогнул от неожиданности.

— Не сюда? Ты нашел другой путь?

— Почти. Идем.

Идти оказалось совсем недалеко, всего-то метров пятнадцать в сторону от расщелины. Последовав за Лео, Алекс обнаружил площадку с нависавшей над ней скалой. Бо´льшую часть площадки занимала конструкция странного вида, отдаленно напоминающая клеть. Клеть висела на тросах, но смысл ее предназначения Алекс понял лишь тогда, когда увидел электрическую лебедку.

— Это… лифт?

— Что-то вроде.

— И куда он поднимается?

— Попробуй догадаться сам, — рассмеялся Лео.

— На вершину, да?

— В чертоги «Левиафана».

— Здорово!

— Еще бы. Ты представить себе не можешь, как меня радует этот механизм! Он существенно облегчает жизнь, и я ума не приложу, что бы без него делал.

— Как же тебе удалось?..

— Не мне. Это плод трудов Игнасио, который выжал максимум из естественного ландшафта.

— Естественного ландшафта?

— Место, где мы сейчас стоим, — дно маленького ущелья, внутри это похоже на тоннель. Лифт идет наверх, на плато.

— И мы можем им воспользоваться?

— Мы — нет, — Лео развел руками и извинительно улыбнулся. — Этот лифт предназначен для подъема грузов, а нам придется идти по тропе.

Сказанное не слишком обрадовало Алекса, но в конце концов лифта ведь могло не быть и вовсе, и тогда бы им пришлось нести поклажу на собственном горбу. Все обстоит не так уж плохо, тем более что его ждет целый день в обществе Лео.

Целый длинный день.

…Восхождение прошло легче, чем казалось Алексу изначально, даже несмотря на не самое подходящее для прогулок по горам время года. Снега было немного: обильные снегопады обошли К. и окрестности стороной, да и декабрь выдался относительно теплым. Правда, здесь, у вершины, мороз был намного ощутимее, чем внизу, что-то около десяти градусов. Но он почему-то не особенно чувствовался: из-за быстрого подъема. А подъем и не мог быть другим, Лео (или, скорее, все тот же гениальный Игнасио) сделал тропу максимально удобной — для любого человека, а не только для избранных, обладающих альпинистскими навыками. Все опасные места оказались обнесенными крепкими канатами; кроме того, появились недостающие ступеньки и укреплены уже имеющиеся. Положительно, подняться наверх было не сложнее, чем подняться по винтовой лестнице на звонницу городской ратуши. Разве что путь оказался более длинным.

Но и он закончился через двадцать минут, а мог бы и раньше — учитывая запланированную остановку на крошечном промежуточном плато. Том самом, где центральное место занимал валун, Алекс хорошо запомнил его по прошлому восхождению. Теперь же никакого валуна не было, его сменила кованая скамья с надписью «LEVIATHAN», выбитой на спинке. Что ж, приходится признать: миллионер с придурью обживает свои владения с максимальной обстоятельностью.

— Не устал? — поинтересовался Лео.

— Все в порядке.

— Тогда идем дальше.

Алекс и впрямь не чувствовал никакой усталости, наоборот — им овладело чувство душевного подъема. Наверное, все дело в окружающем пейзаже, никогда еще горы не казались ему такими красивыми, а ведь Алекс привык к ним с детства. Но теперь смотрит на белые шапки вершин и темные подбрюшья скал так, как будто видит впервые. Как если бы был жителем равнины или побережья — города на побережье. Большого города, не чета К., одних магазинов, торгующих рубашками, там не меньше двух десятков. Но не они главная достопримечательность Города на Побережье. Не они — букинистические, где полно старинных карт: свернутых в трубочку, сложенных вдвое, а лучше вчетверо, так их легче засунуть в планшет, в дорожную сумку и просто за пазуху. И сразу возникнет ощущение, что за пазухой у тебя сидит, тихонько щебеча и попискивая, волшебная птица. Язык ее непонятен, но в этом и состоит главная прелесть птицы, главное волшебство.

Если бы Алекс жил в Городе на Побережье и вдруг по какой-то причине решил покинуть его, птица за пазухой привела бы его именно сюда. И не столь важно, что вместо замка его встретил полуразрушенный дом: горы сто´ят того, чтобы в них остаться.

Навсегда.

Примерно так думал Алекс последнюю треть пути — вплоть до того момента, как оказался на плато и наконец-то увидел вновь отстроенный «Левиафан». Еще во время подъема он пытался представить себе облик дома: уж не украсил ли его Лео башенками в готическом стиле — в полном соответствии с рисунком на карте-птице? Такой вариант полностью исключить нельзя: Лео, несмотря на свою рассудочность и основательность, — эксцентричный парень. Слишком эксцентричный для тихого и патриархального К.

Слава богу, башни, бойницы, фамильные гербы и прочие атрибуты средневековых замков отсутствовали. Перед глазами Алекса предстал самый обычный дом в традиционном альпийском стиле. Не зря Лео говорил о прочности фундамента: стены, сложенные из грубо отесанных камней, были оставлены в неприкосновенности. Во всяком случае, оба этажа выглядели так же, как летом (с поправкой на вставленные окна и дверь), но к ним прибавилась деревянная мансарда под шатровой, с широким навесом крышей. Вдоль мансардного фасада, во всю его длину, шло окно, а на коньке крыши Алекс заметил фигуру из дерева.

Очевидно, это и был Левиафан, морское чудовище с телом змеи и головой дракона, — таким, во всяком случае, он виделся снизу, с плато. Но желание рассмотреть его в подробностях у Алекса не возникло.

Переведя взгляд левее (туда, где летом валялась груда досок), он обнаружил небольшой, сложенный из камней домик в одно окошко, видимо, хозяйственная постройка. У правой стены возвышалась поленница.

— Ну как? — раздался за спиной Алекса голос Лео.

— Внешний вид впечатляет.

— Надеюсь, внутренности впечатлят тебя еще больше. Давай разгружаться.

«Давай разгружаться» относилось к наполненной коробками и пакетами клети. Очевидно, она прибыла на плато задолго до того, как здесь появились Алекс и Лео. И уже успела покрыться тонким слоем снега: снегопад начался минут десять назад, когда они еще поднимались по тропе. Теперь он почти сошел на нет. В воздухе кружились одинокие снежинки, и Алекс поймал себя на странном, едва ли не детском чувстве: ему вдруг захотелось запрокинуть голову и ухватить губами хотя бы одну. «Рождественская дурь», сказала бы Кьяра. Почему он вдруг вспомнил о Кьяре?

Потому что они говорили о Кьяре с Лео, стоя у кованой скамейки с надписью «LEVIATHAN», за несколько минут до того, как пошел снег.

— Как собираешься встречать Рождество? — спросил Лео.

Как обычно, хотел сказать Алекс, что означало поездку в Верону, где не всегда можно застать Кьяру, но родителей застанешь обязательно: оба они такие же домоседы, как и Алекс. Кьяре же совершенно наплевать, что Рождество — праздник семейный, она так и норовит улизнуть из дома на рождественские каникулы, хотя подарки оставляет исправно. Последнее, что было найдено в Алексовом многолетнем, фиолетовом с белым рождественском носке — амулет, привезенный Кьярой из Тибета: маленький серебряный бочонок на кожаной нитке с громким названием «мантровый барабан». По уверениям сестры, если вращать его по часовой стрелке, все желания обязательно сбудутся.

— …Еще не знаю, — ответ Алекса прозвучал уклончиво.

— Разве ты не собираешься в Верону, к родителям и сестре?

Удивительно, что Лео помнит о разговоре полугодовой давности и помнит, что у Алекса есть сестра и родители, живущие в Вероне.

— Вряд ли я застану там Кьяру…

— Кьяра — твоя сестра, так? Ты, кажется, говорил, что она работает репортером уголовной хроники?

— Точно.

— Необычная профессия…

— Почему?

— Необычная для женщины, я имею в виду.

— А Кьяра и есть необычная. Не такая, как все. Она любит экстремальные путешествия и уже успела побывать там, куда нормальному человеку и в голову не придет сунуть нос.

— Ты имеешь в виду Тибет? Непал? Сейчас там пасутся все кому не лень. Тибет и Непал кишат праздношатающимися европейцами…

— Ты там тоже отметился?

— Было дело, — улыбнулся Лео.

— Вообще-то я имел в виду не Непал и не Тибет, — Алекс запоздало обиделся за сестру. — А… Африку к примеру. Те места, куда белые не заглядывают. А еще Амазонку.

— Видимо, твоя сестра и вправду необычная.

— А еще она очень красивая.

Последнее замечание Алекса не вызвало у Лео никакой ответной реакции, но на какую реакцию тут можно рассчитывать? Что Лео немедленно попросит Алекса познакомить его с сестрой? От такого развития событий попахивает пошлостью, а Лео совсем не пошлый человек, в нем чувствуется скрытое благородство и аристократизм. И… Лео обязательно понравился бы Кьяре, он не похож ни на одного из ее воздыхателей. Конечно, Алекс видел далеко не всех — всего лишь нескольких, но и этих нескольких ему хватило за глаза. Смазливцы, самовлюбленные павлины и напыщенные дураки.

Ложные нарциссы, вот кто они такие, хотя подобное сравнение оскорбительно для любимого цветка Алексова детства.

— Ты, наверное, очень привязан к сестре?

— У нас сложные отношения, но я привязан к ней, да. Жаль, что видимся мы нечасто.

— Разве она не приезжает сюда?

— Уже много лет. Она ненавидит К. Никогда не вспоминает о нем и считает его дырой.

— Даже несмотря на то, что здесь живет ее брат?

— Даже несмотря на это. А ты? Уезжаешь на праздники?

— Куда же мне уезжать? Я дома.

— Ждешь гостей?

— Может быть.

На этом разговор о Кьяре и предстоящем Рождестве закончился, и они продолжили восхождение. А Алекс к тому же озаботился очередным «может быть», что оно означает на этот раз? И кто они, потенциальные гости Лео? Кем бы ни были, в число приглашенных Алекс точно не войдет. Иначе Лео воспользовался бы возможностью и пригласил его. Но приглашения не последовало, мечтам о дружбе вновь не дано осуществиться.

Но это не мешает Алексу с энтузиазмом разгружать клеть. Он снимает коробки и перетаскивает к крыльцу, то же самое делает Лео.

Последнюю ходку Алекс сделал один: Лео уже открыл входную дверь и скрылся внутри, прихватив часть вещей. Алекс последовал за ним с микроволновкой в руках.

— Я могу войти? — запоздало крикнул он с порога.

— Конечно, — раздался голос Лео.

Он шел издалека, от лестницы, по которой в прошлый раз у Алекса не хватило мужества подняться. Но самого Лео он так и не увидел и поэтому сосредоточился на созерцании зала. Ничто здесь больше не напоминало о разрухе полугодовой давности. Перекрытый заново дубовый пол поблескивал, перед тщательно отреставрированным камином лежал огромный персидский ковер, а на каминной полке выстроились в ряд несколько фотографий в рамках.

Мебели было немного — диван, два глубоких кресла и журнальный столик, но зал вовсе не казался пустынным: из-за обилия книжных шкафов, протянувшихся вдоль стен. Присмотревшись повнимательнее, Алекс понял, что это не шкафы — самодельные незастекленные полки, поставленные друг на друга. Большинство из них было забито книгами (Алекс и представить не мог, что Лео такой книгочей), но попадались целые массивы каких-то папок, альбомов и атласов. А в простенке между полками он неожиданно обнаружил старого знакомца: плакат с мечом и надписью «ONORE».

Вряд ли это был тот самый плакат, что провисел здесь долгие десятилетия, скорее всего, его точная копия, клон. Но теперь, во всяком случае, можно было рассмотреть его повнимательнее. Кроме надписи на клинке имелась и надпись на эфесе — «Italia», а фоном мечу служил национальный флаг: складки на нем отдаленно напоминали горную гряду. Под плакатом приютились две простенькие литографии морской тематики, не слишком жизнеутверждающие. На обеих было изображено крушение парусников, и если один погибал от такого вполне естественного природного явления, как шторм, то второй… Второй подвергся нападению гигантского спрута.

Спрут (вкупе с дьявольским порождением океанской бездны Левиафаном) навел Алекса на мысль, что Лео питает странную слабость к морским чудовищам. А это никак не монтируется с образом респектабельного владельца «ламборджини» и (предположительно) легкого прогулочного самолета. Впрочем, «Стилетто» — порождение неуемной фантазии Алекса, такое же зыбкое, как и спрут с Левиафаном.

— Ну, как тебе здесь? — спросил Лео, внезапно выросший за спиной Алекса. — Дом больше не пугает?

— Нет. Все выглядит дружелюбно… — Заметив, что Лео, ожидавший совсем не такого ответа, поморщился, юноша добавил: — Здорово, правда! Я потрясен. Тебе удалось невозможное.

— Невозможного не существует. Не хочешь за это выпить?

Только сейчас Алекс заметил в руках у Лео два низких стакана с толстыми стенками и тут же бросился к рюкзаку, за коньяком. «Реми Мартен» он купил в Тренто несколько месяцев назад, сразу после того, как Лео сообщил, что выиграет пари.

Плеснув себе и Алексу коньяка, новоиспеченный хозяин «Левиафана» разжег огонь в камине — в доме было прохладно. Пока он возился с дровами, Алекс рассматривал фотографии на каминной полке: улица какого-то города на одной, пустынный морской пейзаж на другой, еще один морской пейзаж на третьей, на этот раз — не такой уж пустынный, со старой проржавевшей баржей в центре. Алекс сразу же вспомнил комод в веронской комнате родителей: он тоже заставлен фотографиями, но они полны жизни, полны людей. Отец и мама в разные периоды совместной жизни, младенец Алекс, пятилетняя Кьяра с куклой по имени Вероника. Алекс и Кьяра с родителями (снимок сделан в самом конце ложно-нарциссового лета, на Алексе — джинсовый комбинезончик, на маме — любимое платье, белое, с красными цветами, а Кьяра больше похожа на мальчишку, в то лето сестру впервые коротко постригли). Есть фотографии, где Алекс запечатлен подростком, а Кьяра — студенткой, ее прическа не претерпела существенных изменений. Есть фотографии с дальними родственниками из Турина и с близкими друзьями из Виареджо и фотографии маминой лучшей подруги тети Паолы, на день рождения она всегда дарила Алексу водяные пистолеты. Есть чопорные групповые снимки: мама и отец с сослуживцами. Есть — романтические: мама и отец во время круиза вокруг Апеннин. Поголовье комода, включая мелких домашних животных, обитателей зоопарков (есть и такие снимки) и куклу Веронику, давно перевалило за сотню и приближается к двумстам. На этом густонаселенном фоне Лео со своей баржей и улицей неизвестно какого города выглядит мизантропом.

Возможно, так оно и есть.

Кроме трех безликих фотографий, на каминной полке стояла табличка из фарфора.

The wind that blows

The ship that goes

And the lass that

Loved a sailor — было написано на ней.

Большинство слов (кроме странного «lass») казались Алексу знакомыми, но общий смысл ускользал.

— Что это? — спросил он у Лео, кивнув подбородком на дощечку.

— Морской тост, — не сразу ответил Лео. — «За ветра, которые дуют, за корабли, которые плывут, и за девушек, которые любят моряка».

— Красиво. У тебя есть девушка? — Первые глотки коньяка развязали Алексу язык, иначе он никогда не решился бы поднять тему о возможных любовных отношениях Лео.

— Разве я похож на моряка?

Разве это можно считать ответом? Определенно да, Лео хорошо воспитан; в противном случае он мог бы сказать Алексу: не твоего ума дело, парень. Но он всего лишь дал понять, что не хочет разговаривать о девушках, тем более о его девушках. Подогретое алкогольными парами воображение Алекса начинает работать с удвоенной силой, версии возникают одна за другой, самая экзотическая из них: Лео вообще не любит девушек. Но он не обязательно гомосексуалист, хочется надеяться Алексу, он всего лишь мизантроп, следовательно, не любит все человечество, оптом и в розницу. Почему девушки должны быть исключением?

— Я понял тебя, Лео. Есть вопросы, которых лучше не касаться.

— Да. И их больше, чем ты думаешь.

Еще одна версия, такая же романтическая, как и круиз мамы и отца вокруг Апеннин: у Лео случилась несчастная любовь. Парусник по имени Лео был сожран этой любовью-спрутом, раздавлен щупальцами, как на литографии под плакатом «ONORE». А останки парусника оказались на пустынном берегу, занесенные песком. И теперь ржавеют, как на снимке с каминной полки. Именно несчастная любовь заставила Лео кардинально изменить жизнь, а альтруистическая метеостанция, которую он вздумал открыть на вершине, — всего лишь возможный выход из ситуации. Попытка хоть чем-то занять себя, пока душевная боль не утихнет. Вот где пригодилась бы Кьяра с ее дерзкой красотой! Утонченный владелец «ламборджини» уж точно не остался бы равнодушным к ней. Алекс не знает никого, кто остался бы равнодушным. Беда в том, что Кьяра слишком своенравна, и ее реакции на мужчин бывают непредсказуемы. Как и реакции вообще, например — на невинное письмо Алекса о проклятом месте. Ответ пришел только через две недели и состоял из нескольких строк:

«Не понимаю, зачем тебе понадобилось вытаскивать на свет божий эту срань с домом на вершине? Ты там был — поздравляю! Можешь сползать туда еще раз — если тебе нечем занять себя. Твой новый друг, наверное, такой же праздношатающийся идиот, как и ты. Но я все равно тебя люблю, братец. Меня это место не интересовало никогда, и вот уж не думала, что оно заинтересует тебя. С родителями все в порядке, они ждут тебя в гости. Я, кстати, тоже.

Целую, Кьяра».

Сначала Алекс решил обидеться на дурацкое письмо, но потом передумал: он ведь тоже любит Кьяру, и никакие дома на вершине, а уж тем более оскорбительное и несправедливое «идиот» не в силах изменить существующий порядок вещей. Его ответное письмо было примирительным. Ответное письмо Кьяры на ответное письмо Алекса — еще более примирительным и ласковым, и ни в одном из писем тема проклятого места больше не поднималась. Все вошло в прежнюю колею телеграфных сообщений о текущих делах, а потом Кьяра отправилась в очередную поездку.

Фотографии из нее присланы не были.

— Я заметил, ты надстроил мансарду? — Алекс попытался придать своему голосу светскость.

— Этого трудно не заметить, — улыбнулся Лео.

— Будешь использовать ее как гостевую комнату?

— Скорее как рабочий кабинет. Но там еще ничего не обустроено, так что отложим визит туда на следующий раз.

— А второй этаж?

— Ничего особенного. Две спальни и санузел. Хочешь подняться?

— Можно?

— Конечно.

…Тем не менее осмотр начался не со второго этажа, а с импровизированной кухни. Она находилась за гостиной с камином, справа от лестницы: небольшая комната с окном, сквозь которое просматривались часть скалы и небо. Посреди комнаты стоял стол, чем-то похожий на стол из дома синьора Тавиани, разве что размером поменьше. Два стула, небольшая, грубо сколоченная табуретка с покрытым темным мехом сиденьем, разделочный стол, стиральная машина, раковина и буфет с минимальным набором посуды дополняли картину. Довольно аскетичную, на взгляд Алекса.

Не было только холодильника, и как это Лео собирается обходиться без холодильника? Очень просто — здесь, на вершине, теплых дней почти не бывает, и замороженные продукты можно хранить прямо на улице, наверняка Лео позаботился о леднике.

— Как же тебе удалось поднять все это? — Алекс обвел глазами кухню и добавил: — И мебель, и книги…

— Ты забыл о лифте. Книги я поднял именно на нем. А что касается мебели — она сборная. Собиралась здесь же. Вот и вся разгадка.

Потоптавшись на маленьком пространстве перед лестницей, Алекс заметил еще одну дверь — прямо напротив кухни.

— Кладовка, — объяснил Лео, но отпирать дверь не стал.

Нишу рядом с кладовкой занимал высокий железный шкаф, высокопарно отрекомендованный Лео как «арсенал».

— Арсенал? — переспросил Алекс, почесав в затылке.

— Я храню здесь ружья.

— На случай, если…

— На всякий случай. Очень надеюсь, что этот случай не представится.

— Ружья тебе точно не пригодятся. Места у нас тихие, да и чужие здесь не ходят. А к тебе еще попробуй заберись! Ты хорошо устроился, Лео.

— Это точно.

Винчестер, богато инкрустированная двустволка, ракетница, несколько ножей — армейских, морских, охотничьих, коробки с разнокалиберными патронами. Целая сокровищница, настоящий оружейный рай, — жаль только, что Алекс не относится к любителям military-стиля и не может оценить рай по достоинству. А именно на такую реакцию рассчитывал Лео, распахивая перед гостем дверцу арсенала: удивление, восхищение, цоканье языком. Ничего похожего на цоканье не последовало, и Лео скорчил недовольную гримасу.

Надо исправлять ситуацию.

— Здорово, — сказал Алекс, попытавшись придать своему голосу максимум почтительности.

— Ты полагаешь? — недоверчиво улыбнулся Лео.

— Конечно. Очень красивое… ружье.

— С инкрустацией?

— Да.

— Фамильная реликвия. Гордость моей коллекции.

— Расскажешь о ней?

— Как-нибудь расскажу…

По лестнице Алекс поднимался с опаской (хотя она была крепкой, сработанной на совесть), сказывался негативный опыт прошлого визита. Но на этот раз никаких шагов над головой не возникло и никаких посторонних шорохов тоже, разве что под ногами весело поскрипывали ступеньки. А на площадке между этажами Алекс снова увидел Левиафана. На этот раз — совсем не страшного, вызвавшего улыбку. Он взирал на окружающий мир с забранной под стекло картины или, скорее, постера.

Детский рисунок, отметил про себя Алекс.

Потешный зеленый Левиафан скользил по волне, а в кольцах его тела уютно устроился моряк в белой форменной шапочке. Глаза у моряка были прикрыты, а на шапочке сидела птица. Оба — и моряк, и птица — не выглядели жертвами нападения и не выказывали никакого беспокойства по поводу столь опасного соседа: давало знать о себе детское восприятие, идеалистическое по сути. Такой рисунок мог бы нарисовать сам Алекс, когда ему было пять. Или маленький Эрик, если бы озаботился вопросом моря, моряков и обитателей глубин. Но в детстве Алекс не очень любил рисовать. Как обстоят дела с рисованием у внука герра Людтке, доподлинно неизвестно.

— Забавный рисунок, — сказал Алекс.

— Мне тоже очень нравится. Настраивает на философский лад.

Философский лад… Так глубоко Алекс копнуть не успел.

— Человеку не стоит бояться своих фобий. Своих демонов, какими бы страшными они ни казались, — пояснил Лео.

— Нужно броситься к ним в объятия?

— Нужно научиться жить с ними, чтобы не пойти ко дну.

— Ясно. — На секунду задумавшись, Алекс осторожно произнес: — Моряк и чудовище символизируют единение человека и его демонов, так?

— Примерно.

— Что тогда олицетворяет птица?

— А что обычно олицетворяют птицы? Лучшую сторону души человека.

В маленький коридорчик второго этажа выходило сразу три двери: двух спален и ванной комнаты, но Лео показал лишь ванную — со вполне цивильным санузлом и душевой кабинкой. После чего углубился в рассуждения о функциональности дома: он вполне пригоден не только для жизни, но и для длительной зимовки в условиях низких температур. Электроэнергией «Левиафан» снабжает генератор (он находится в маленькой пристройке на краю плато), в кладовой стоит котел, так что холодная и — главное — горячая вода поступают бесперебойно.

— Откуда же ты берешь воду на такой высоте?

— Чуть ниже стоянки, где мы оставили машину, есть ущелье, — охотно пояснил Лео. — По его дну протекает ручей. Игнасио устроил там что-то вроде мини-водонапорной станции и протянул ветку сюда. К тому же здесь полно снега, который всегда можно растопить. А питьевую воду я привожу из города.

— Должно быть, хлопотно возиться с водой…

— Не настолько хлопотно, как ты думаешь. Да и много ли нужно одному человеку?

— Ты так и собираешься жить здесь… один?

— Меня это не напрягает, Алекс. Люди иногда бывают чертовски утомительны.

— Иногда, но не всегда.

— Может быть.

Опять чертово «может быть»!..

После того как избранные места из «Левиафана» закончились, Лео и Алекс перебрались в домишко на плато, где Алексу был продемонстрирован генератор. Демонстрация сопровождалась целой лекцией о приборах, устройствах и механизмах, облегчающих жизнь простому смертному. В их число входила и портативная радиостанция. Именно при ее помощи Лео собирается поддерживать связь с окружающим миром, поскольку мобильники здесь совершенно бесполезны.

— Разве не проще обзавестись спутниковым телефоном? — удивился Алекс.

— Наверное, но рация мне нравится больше. Тем более что в детстве я увлекался радиолюбительством.

Дверь в душу Лео все еще остается закрытой, но в ней, во всяком случае, появилась крохотная щель. Ботинок в нее не вставишь, но кое-что разглядеть удается. «Кое-что» посверкивает мягким зеленым светом, именно такой свет шел от приемника «Saba», хотя вряд ли юный радиолюбитель Лео использовал именно эту модель.

«Saba» — всего лишь устройство по приему станций, осуществлять через него связь с миром невозможно.

— Где ты провел детство, Лео?

— Далеко отсюда, — ответ Лео, как всегда, уклончив. — На побережье.

— В городе, похожем на Порту?

— Порту?

— То место, где ты разжился картой. Ты сам об этом говорил.

— Все города на побережьях похожи друг на друга, только побережья разные.

— Ты когда-нибудь расскажешь мне? О побережьях и городах на них?

— Разве ты сам не хочешь их увидеть? Составить собственное мнение?

— Мне интересно твое.

Лео снисходительно улыбается, и от этой улыбки Алекс чувствует себя дураком. «Идиотом», как выразилась Кьяра в письме. Самое ужасное, что и Лео, на дружбу с которым так надеется молодой человек, тоже может посчитать его дураком. Или личинкой, сидящей в тугом коконе К.; жалкой личинкой, не способной превратиться в бабочку и расправить крылья. И совершить перелет к побережьям. А это не так. Алекс вовсе не сидит сиднем в горах, не реже четырех раз в год он бывает в Вероне, у родителей и сестры. В детстве его возили во Флоренцию и Виареджо, к лучшей маминой подруге. Уже став взрослым, он самостоятельно предпринимал вылазки в Венецию и даже съездил в соседнюю Австрию, откуда привез отличную зимнюю куртку с капюшоном и пару магнитов на холодильник. О посещении Тренто и Больцано, ближайших к К. крупных городов, и говорить не приходится, Алекс там — как у себя дома. И вообще — он любознательный и живой молодой человек. Интересно, заметно ли это со стороны?..

— И не думай, что я нигде не бывал, Лео.

— Я и не думаю.

— Теперь вот побывал у тебя. Отличный дом, надеюсь, что все у тебя здесь сложится хорошо.

— Я тоже надеюсь. По-другому и быть не может.

— А метеостанция?

— Вплотную метеостанцией я не занимался. Сейчас обустроюсь как следует и примусь за оборудование метеостанции…

— Пригласишь посмотреть, когда она будет готова?

— Конечно.

Мускулистое и деятельное «конечно» — совсем не то, что «может быть». В «конечно» спрятано твердое «да», сидит себе и в ус не дует и чувствует себя преотлично, совсем как детский морячок в объятиях детского Левиафана. Откуда же Алексу было знать, что тот визит на вершину, в новый дом Лео, окажется первым и единственным?

Но именно так все и получилось: никогда больше Алекс не вскарабкивался на хребет «Левиафана», хотя Лео осел там капитально. Прочно. Со времен его появления в окрестностях К. прошло больше двух лет, и Лео успел стать местной достопримечательностью, а его отшельническая жизнь в проклятом месте обрасти слухами и легендами.

Дружбы так и не случилось. Все, на что может рассчитывать Алекс, — нечастые встречи в «Carano», с такими же нечастыми разговорами. Разговоры с Лео длятся не дольше пятнадцати минут, он всегда спешит вернуться в «Левиафан» засветло. Или просто вернуться в «Левиафан». Иногда Лео сообщает, что должен уехать — на неделю или на месяц, и эта информация не несет в себе никакого смысла. Какая разница, где именно находится человек, если ему нет места в твоей жизни? Вернее, наоборот — это Алексу нет места в жизни Лео.

Поначалу сей прискорбный факт очень расстраивал Алекса, причем диапазон эмоций был необыкновенно широким — от тупой апатии до ярости, с трудом сдерживаемой. Но со временем накал ослабел, и осталась лишь тупая апатия. А потом Алекс и вовсе привык думать о Лео, как о святом Марке: где-то он существует, вот и ладно.

Существование самого Алекса особо насыщенным не назовешь: он по-прежнему работает в магазинчике синьора Пьячентини, несколько раз выступал в амплуа брошенного любовника (и поделом, нечего крутить романчики с залетными горнолыжницами!), съездил в Виареджо по прискорбному поводу (тетя Паола, лучшая мамина подруга, умерла от рака молочной железы), съездил в Прагу (надежда случайно встретить на улице бывшую девушку и сноубордиста Михала не оправдалась). Он собирался посетить и Порту и даже купил путеводитель с детальным описанием достопримечательностей и мини-словарем, но поездка все время откладывается. Что не мешает Алексу тратить целые вечера на изучение карт и снимков со спутника — они есть в Интернете, и на спутниковых снимках Порту предстает перед юношей чрезвычайно обаятельным городом.

Ольга, младшая сестра Джан-Франко, бармена «Carano», вовсе не так обаятельна, но именно с ней Алекс связывает определенные надежды на долгую, счастливую жизнь, в финале которой обязательно возникнет комод, заставленный фотографиями. Или — каминная полка.

Да-да, Алекс вдруг стал задумываться о семье.

Ольга подрабатывает в «Carano» официанткой, помогает брату, это тихая незаметная девушка, недавно ей исполнилось двадцать. Алекс оказался в числе приглашенных на день рождения, чему был несказанно удивлен: до сих пор его контакты с Ольгой ограничивались вежливыми улыбками — приветственными или прощальными. Иногда они пересекаются в супермаркете, и Алекс помогает Ольге донести покупки до машины. В те несколько минут, что они оказываются рядом, разговор вертится вокруг событий в К., погоды и дурацких шоу о супермоделях, — это захватывающе и познавательно, смотрит ли Алекс такие шоу?

Нет, Алекс — фанат сериала о комиссаре Рексе.

В свой день рождения Ольга сообщает Алексу, что посмотрела уже несколько сезонов о приключениях умницы-овчарки, и ей чрезвычайно понравилось. Может быть, мы как-нибудь посмотрим «Комиссара Рекса» вместе?

Может быть.

Алекс так и сказал — «может быть», и тут же вспомнил о Лео, вечно ускользающем от прямых ответов. Такое поведение когда-то ранило даже его, мужчину, что уж говорить о девушке? Она не заслуживает неопределенности.

Никто не заслуживает неопределенности.

Неопределенность рассеялась в тот момент, когда подвыпивший Джан-Франко шепнул Алексу:

— Похоже, ты нравишься моей сестренке, парень!

— В каком смысле?

— Ты совсем дурак, что ли? Не разочаровывай меня, Алекс. В каком смысле мужчина может нравиться женщине? Что скажешь?

Что можно сказать о новости, грянувшей как гром среди ясного неба? Алекс думал об Ольге не чаще, чем о матери близнецов Аннеты и Эрика, и уж всяко намного реже, чем о комиссаре Рексе. Его мыслями владеют (по мере убывания):

Лео;

Кьяра и ее путешествия;

тунисские запонки синьора Тавиани;

таинственный и прекрасный город Порту;

«Левиафан» и его окрестности;

отсутствие покупателей в магазине;

радиолюбительство (с тех пор как в квартире Алекса поселился радиоприемник «Saba», он всерьез подумывает о том, чтобы заняться радиолюбительством);

горнолыжницы и сноубордистки.

Иногда позиции могут меняться, но набор их неизменен, и Ольга не оказывалась даже в самом конце списка. Что ответить бармену? Алекс не нашел ничего лучше, чем отделаться безличным:

— Здорово!

— Здорово — что? — Джан-Франко посмотрел на Алекса испытующе.

— Здорово, что я ей нравлюсь. Потому что… потому что она тоже нравится мне. Очень!

— Но до сих пор ты бездействовал. Не проявлял особого интереса. Или я что-то путаю?

— Не считал себя вправе… — промямлил Алекс.

— Я давно к тебе присматриваюсь, старина. Человек ты хороший, открытый, обстоятельный. Без всяких там закидонов… Одним словом, я не против.

— Не против?

— Не против, чтобы вы встречались. Но учти: если ты вдруг вздумаешь обидеть сестренку… дело придется иметь со мной. И тогда тебе не поздоровится, учти.

— Я учту, Джан-Франко.

Так Алекс стал встречаться с Ольгой и получил право на бесплатную кружку пива в баре: Джан-Франко считает его почти что родственником, а лупить деньги с родственников — последнее дело. До близости пока не дошло, но Алекс и Ольга исправно ходят в киношку и время от времени смотрят «Комиссара Рекса» с пивом и чипсами. То есть пиво пьет Алекс, а Ольга ограничивается зеленым чаем, а к чипсам даже не притрагивается — бережет фигуру. Дважды они ездили в Тренто на уик-энд, один раз посетили Больцано, где Алекс преподнес Ольге подарок: подвеску со стилизованными весами, Ольга — весы по знаку. Скромная серебряная подвеска вдохновила Ольгу на разговор о будущем, каким его представляет Алекс?

— Светлым, — коротко ответил Алекс. — Хочу, чтобы все было как сейчас. Чтобы те люди, которые окружают меня сейчас, оставались рядом и в дальнейшем.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты ведь не собираешься уезжать из К.?

— Нет.

— Вот и ответ, Ольга. Хочу, чтобы ты была рядом.

— Я тоже этого хочу. Очень!

Они поцеловались. Инициатива исходила от Ольги, но и Алекс был не против. В конце концов, Ольга — прекрасная девушка. Не красавица, но и уродиной ее не назовешь. Она — миленькая, да. Неглупая и рассудительная, и чем-то напоминает маму. Ей и в голову не придет бросить Алекса ради сноубордиста из Восточной Европы. Или умчаться куда-нибудь на Тибет, подобно взбалмошной Кьяре. Она будет верной женой и заботливой матерью. Разве не о такой женщине мечтает каждый здравомыслящий мужчина?

— Ты делаешь мне предложение, Алекс? — спросила Ольга после того, как долгий поцелуй закончился.

— Эээ…

Вопрос застал Алекса врасплох и выявил некоторые изъяны в стройной картине мира: Алекс легко может представить Ольгу женой и матерью в отдаленном будущем. Но в настоящем… В настоящем Алексу хотелось бы оставить все, как есть: киношку, чипсы, вылазки в Тренто и прогулки по окрестностям, после которых он провожает Ольгу домой. И возвращается к себе, к своим мыслям о Лео, Кьяре, тунисских запонках и «Левиафане». При этом Алекс понимает, что такой исход нисколько не устроит Ольгу и ее брата Джан-Франко. Встречаться до бесконечности и без всяких обязательств — не только неправильно, но и непорядочно. А все мужчины в семье Алекса отличались порядочностью.

— «Эээ»? Это все, что ты можешь мне сказать? — глаза Ольги наполнились слезами.

— Ну что ты, — испугался Алекс. — Я делаю тебе предложение, да.

— Ты чудесный, чудесный!..

Отныне все разговоры Ольги вертятся вокруг предстоящего замужества — хорошо еще, что Алексу удалось выторговать временную отсрочку: свадьба обязательно состоится, только попозже, когда Алекс окончательно встанет на ноги. Речь не идет о десятилетиях, Ольга может не волноваться, — всего лишь о нескольких месяцах, максимум — годе. Новоиспеченная невеста поначалу немного обиделась, но потом согласилась с разумными доводами жениха: в маленькой квартирке Алекса молодой семье будет тесно, особенно когда пойдут дети. А жить у Ольги — вместе с Джан-Франко и престарелой бабушкой, — и вовсе не с руки. Вот что сделает Алекс: он подкопит деньжат, чтобы взять ипотечный кредит на квартиру побольше. Быть может, на дом, если получится. И уже после этого можно говорить о женитьбе и прочих приятных вещах.

В подтверждение чистоты своих намерений Алекс даже свозил Ольгу к родителям в Верону, и она произвела на них самое благоприятное впечатление, особенно на маму. А отец ударился в воспоминания об отце Ольги, какой это был симпатичный человек. А Ольга похожа на него, такая же серьезная и основательная, не вертихвостка какая-нибудь. «Тебе по-настоящему повезло, сынок», — шепнул он Алексу на прощание. А мама выразилась в том духе, что с женитьбой затягивать не стоит, уж очень им со стариком хочется понянчить внуков. От Кьяры их в обозримом будущем ждать не приходится, так что вся надежда на Алекса.

Слава богу, смотрины прошли без участия сестры: она была в отъезде (на этот раз отъезд связан с работой, а не с «блажью», как называли родители Кьярины экзотические вояжи). Да и сама новоиспеченная невеста немного побаивалась Кьяру. Неизвестно, из чего произрастает страх, ведь Ольге исполнилось всего лишь семь, когда Кьяра покинула долину навсегда. А до этого они, по понятным причинам, никогда не пересекались.

— А ты знаешь, что у Джан-Франко был роман с твоей сестрой? — неожиданно спросила Ольга, когда они возвращались из Вероны.

— Какой еще роман? — удивился Алекс.

— Когда им было шестнадцать, у них был роман. Джан-Франко рассказывал мне… Только это секрет, не выдавай меня, пожалуйста.

— Можешь не волноваться, дорогая моя.

Алекс удивлен — он и представить себе не мог, что Джан-Франко когда-то ухаживал за его сестрой. Джан-Франко Алекс помнит с детства, но не помнит его среди воздыхателей Кьяры, а таких было немало среди мальчишек К., Кьяра водила дружбу только с мальчишками. Но вряд ли ее заинтересовал бы нескладный увалень вроде Джан-Франко. К тому же Джан-Франко некогда было шляться по окрестностям в поисках приключений: он помогал отцу в «Carano» и едва ли не все вечера проводил именно там. Так что возможный роман с Кьярой — плод воображения бармена, непонятно только, зачем ему понадобилось придумывать эту историю. Да еще рассказывать о ней собственной сестре.

Но своих сомнений Алекс не озвучил, иначе они обязательно стали бы известны Джан-Франко: Ольга слишком простодушна, чтобы смолчать. Между ней и братом нет никаких недоговоренностей, что совершенно понятно: после смерти родителей именно на плечи Джан-Франко легли все заботы об Ольге. Алексу не хочется портить отношения с будущим родственником, ведь нескладный увалень остался в далеком прошлом. Сейчас Джан-Франко — спортивный, хорошо сложенный молодой мужчина, и вообще — завидный жених. Он занимает вторую строчку в рейтинге завидных женихов (первая по праву принадлежит Лео). Но в отличие от Лео — Джан-Франко не чужак, он вырос в К., вся его жизнь как на ладони, а не покрыта мраком и льдом, как жизнь владельца «Левиафана». Теперь и Алекс (на правах потенциального члена семьи) стал частью этой жизни, что не совсем ему нравится, — Джан-Франко любит поучать. А еще он стал расспрашивать будущего зятя о Кьяре, чего раньше никогда не было.

— Как поживает твоя сестра, Алекс?

— С ней все в порядке, Джан-Франко.

— Помнится, она была хорошенькой.

Вот уж нет! — хочется возразить Алексу, эпитет «хорошенькая» явно не для Кьяры, в нем чувствуется что-то уничижительное. «Хорошенькие» девушки не работают репортерами криминальной хроники, и не лезут к черту в пасть, и не испытывают судьбу постоянно, а Кьяра именно такая. Но объяснять это Джан-Франко — мартышкин труд. Женщины для него не представляют самостоятельной ценности, они хороши лишь как дополнение к мужчине.

— Сейчас она стала еще лучше, — осторожно замечает Алекс. — Самая настоящая красавица!

— Ну-ну… Вышла замуж?

— Нет.

— Так я и знал, — смеется Джан-Франко. — Характер у нее не сахар, вот и засиделась в девках. А почему она никогда не приезжает в К.? Заглянула бы как-нибудь, проведала братца.

— Нет необходимости. Мы видимся и так.

— Передавай ей привет при встрече.

— Конечно.

— А еще спроси ее, помнит ли она о лунных любовниках?

— Лунных любовниках? Я не понял…

— А тебе и не нужно ничего понимать. Просто передай и все.

— Я передам.

…«Лунные любовники» не произвели на Кьяру никакого впечатления. Она долго не могла понять, о чем идет речь, и даже привет от Джан-Франко не прояснил картину.

— Какой еще Джан-Франко? — наморщила лоб Кьяра.

— Бармен из «Карано».

Они сидели в маленьком летнем кафе, куда Кьяра утащила Алекса, чтобы поболтать о переменах в жизни.

— Погоди, тот толстый прыщавый парень, сын владельца?

— Вообще-то, он давно не толстый. И прыщей у него нет.

— Я за него рада. Только не понимаю, зачем ему понадобилось передавать мне приветы? И эти… «лунные любовники»… Что еще за срань?

— Он сказал, что ты сразу поймешь.

— Так вот, передай ему, что я ни черта не поняла.

— Разве… ты не встречалась с ним когда-то?

— С толстым прыщавым Джан-Франко? Ты надо мной смеешься, да? Откуда такие сведения?.. Это он напел тебе в уши подобную бредятину?

— Не он… Неважно кто. Ладно, проехали.

Наверное, так будет лучше: с ходу проскочить полустанок прошлой жизни — заброшенный и никому не нужный. Все, что там осталось, — одинокая афиша на стене безлюдного, давно не функционирующего вокзальчика.

«ЛУННЫЕ ЛЮБОВНИКИ»

Ровно это Алекс и представляет сейчас: афишу с рекламой фильма, почему-то — черно-белого. И в героях ему видятся вовсе не шестнадцатилетние Кьяра и Джан-Франко…

Кто?

Кто-то из звезд сороковых годов прошлого века, хотя Алекс не может вспомнить ни одного имени. Но примерно представляет, как они могут выглядеть. Это не относится к лицам — скорее, к одежде и прическам. На одном из любовников (мужчине) — форма альпийского стрелка, что тоже странно. Алекс — не большой любитель военной формы и никогда не изучал ее специально, но почему-то видит ее сейчас во всех подробностях. Вплоть до красного помпона на белом маскировочном подшлемнике. И черного пера, воткнутого в помпон.

В отличие от мужчины, женщину Алексу разглядеть не удалось. И само видение вскорости исчезло: его вспугнула Кьяра.

— …Вам там, видно, совсем нечем заняться в вашей дыре. Вот и сочиняете всякие небылицы. Перетираете события пятнадцатилетней давности, которых и вовсе не было.

Кьяра в своем репертуаре: поливает грязью места, в которых выросла, и никак не может успокоиться. Раньше Алекс никогда не задумывался об истоках этой непреходящей ненависти, ему просто было больно за К. Это — не острая боль, слегка саднящая, как если бы болело стесанное колено, обработанное зеленкой. И почему только Кьяра с упорством маньяка — раз за разом — сдирает тонкую корочку с раны, не дает ей зажить?

Непонятно.

— Все то, что ты сказала мне, можешь сказать ему. Джан-Франко. Когда вы встретитесь, — произнес Алекс с грустью в голосе.

— С какой стати? С какой стати я вообще должна с ним встречаться?

— Вообще-то, он брат моей невесты, так что встреча неизбежна.

— Ах, да! — Кьяра наконец-то образумилась и перестала метать громы и молнии. — Ты ведь теперь без пяти минут муж, я и забыла.

— Подозреваю, что ты забыла в тот самый момент, когда тебе сказали об этом.

— Не лезь в бутылку, братишка! Я, конечно, стерва. Но вовсе не такая конченая, как тебе кажется. И родственные чувства…

— Родственные чувства для тебя — пустой звук.

— Это не совсем так, поверь…

Положительно, Алекс не может сердиться на сестру дольше нескольких минут! Иногда и минуты хватает, чтобы сменить гнев на милость. Для этого Кьяре нужно всего лишь рассмеяться и потрепать Алекса по голове. Или — легонько и совсем не больно — щелкнуть по носу. Вот и сейчас она проделывает это, и от обиды не остается следа.

— Я очень тебя люблю, Оцеола!..

Запрещенный приемчик, призванный укрепить власть над братом и опосредованно сообщить, что связь между ними не прерывалась никогда. И Кьяра помнит обо всем, что так или иначе касается Алекса. «Оцеола, вождь сименолов» — любимая книга его детства, несмотря на трагический конец. Оцеола — сосуд для всех существующих добродетелей, настоящий друг и отважный воин. В детстве Алекс частенько воображал себя Оцеолой, и Кьяра даже подсмеивалась над ним. Вот и сейчас она улыбается, но это — нежная улыбка.

— Я тоже люблю тебя, сестренка.

Такими безыскусными признаниями изобилует любая из их нечастых встреч; если сложить их вместе, получится дорога длиной в тысячу километров. Правда, она никуда не ведет; ни Алексу, ни Кьяре еще не предоставлялось случая пожертвовать чем-то личным ради братско-сестринской любви. Напрячь силы, чтобы ее доказать. И слава богу, считает Алекс, пусть таких случаев не предоставляется и дальше.

— Вообще-то, я хотела тебя поздравить. Тебя и твою невесту, пока заочно. Вот, держи.

Еще один «мантровый барабан». Его собрат давно лежит у Алекса в ящике письменного стола.

— Уменьшенная копия тибетских храмовых колес, — сказала Кьяра. — А символы на талисмане — мантра Ом Мани Падме Хум. И «мани» здесь не деньги, нечего улыбаться.

— Я не по поводу «мани». Все это ты мне уже рассказывала.

— Да?

— Ты подарила мне точно такой же талисман. Не помнишь?

— Ммм… Помню, конечно. Даже лучше, что они одинаковые. Муж и жена — одна сатана, как говорится. И вообще… Теперь все ваши желания исполнятся вдвое быстрее.

— А если они… не совсем совпадают? — спросил Алекс.

— На скорость это никак не повлияет. Ты хотя бы счастлив, братишка?

На этот простой вопрос у Алекса нет точного ответа.

— Эээ… Наверное.

Кьяру не проведешь. А притворство и лукавство может вызвать у нее приступ ярости — такова она, взбалмошная сестра Алекса. Привыкшая жить, как ей заблагорассудится, без оглядки на мнения других людей, какими бы правильными они ни казались. Еще несколько минут назад она тихонько и совсем не больно щелкнула Алекса по носу. Теперь же ухватила пальцами за подбородок, и это по-настоящему неприятно.

— Что-то ты недоговариваешь, братец.

— Отпусти, — поморщился Алекс, высвобождаясь из тисков.

— Ты не похож на счастливого человека.

— Как будто ты знаешь, как выглядят счастливые люди.

— Знаю.

— Ты сама-то хоть раз была счастлива?

— Сейчас.

— Что «сейчас»?

— Сейчас я счастлива, в данный конкретный момент. А еще ты можешь спросить… знаю ли я, как выглядят влюбленные люди?

— Знаешь ли ты, как выглядят влюбленные люди? — послушно повторил Алекс.

— Уж точно не так, как ты. Ты не похож на счастливого влюбленного.

— Глупости.

— Она… беременна, твоя невеста?

— Нет. С чего ты взяла?

— Скоропалительное решение о женитьбе навевает именно такие мысли.

— До женитьбы, положим, еще нужно дожить. Я ведь не завтра веду Ольгу под венец. Это так, задел на будущее. В последнее время я стал серьезно задумываться о семье. О детях. Как ни кошмарно это звучит для твоего уха, сестренка.

— Я только за. Если ты ее любишь. Но ты ведь не любишь, так?

Алекс почувствовал себя пойманным. Совсем как в детстве, когда Кьяра легко находила его в любом, самом укромном уголке. Находила и с громким хохотом вытаскивала на свет. Но теперь Кьяра не смеется, ее взгляд полон сочувствия, как если бы Алекс был тяжело болен. Или совершил преступление. Не тяжкое (вроде предумышленного убийства), то, за которое дают совсем небольшой срок. Кража! Кража вписывается в эту схему лучше всего. К тому же всегда есть возможность выйти под залог. Залог, конечно, будет внесен любящей сестрой, что не оградит Алекса от тяжелого разговора в машине. После того как он выйдет из полицейского участка.

— Я люблю ее.

— Нет.

— Не тебе судить о любви, сестричка.

Впервые в жизни Алексу хочется сделать Кьяре больно. Поставить ее в неудобное положение, напомнив о многочисленных романах. О неразборчивости в связях. О разбитых мужских сердцах, которые Кьяре даже в голову не придет коллекционировать: слишком уж непрезентабельно они выглядят. По-уродски. Просроченный субпродукт, годный разве что на корм собакам. А просроченный субпродукт не вызывает ни симпатии, ни сожаления, только брезгливость. Именно так Кьяра и относилась к своим бывшим — с брезгливой отстраненностью, всем своим видом показывая: лучше бы ты исчез навсегда, дружок. Лучше бы тебя не было вообще.

— …Хочешь задеть меня?

— Нет. Просто констатирую факт.

Реакция, которая последовала за словами Алекса, оказалась неожиданной. Кьяра не рассердилась и не перевела все в шутку. Она лишь сказала:

— Ты прав. Но эта правда относится к прошлой Кьяре. А нынешняя Кьяра — совсем другая.

— Другая?

— Я влюбилась, Алекс.

Алекс даже рот приоткрыл от изумления: никогда еще он не слышал от сестры подобных признаний. И ее вид… Он подтверждает сказанное: глаза Кьяры влажно блестят, губ то и дело касается улыбка. Да, Кьяра и сегодня допускала резкие высказывания. И все же они были не такими резкими, какими бывают обычно. Его сестра изменилась, и эти изменения очевидны. Не будь Алекс так погружен в проблемы собственной жизни, он заметил бы их сразу.

— Влюбилась? Здорово.

— Ты даже представить себе не можешь, насколько это здорово! Ты — первый, кому я говорю об этом.

— Я польщен, правда. И… кто же он?

— Всему свое время, братишка. Я обязательно вас познакомлю.

— Он твой сослуживец?

— Нет.

— Такой же любитель приключений, как и ты?

Перегнувшись через стол, Кьяра положила палец на губы брата:

— Я же сказала, всему свое время. А до этого — никаких расспросов.

— Ладно, — нехотя согласился Алекс. — Надеюсь, он хороший человек?

— Самый лучший!..

— Было бы неплохо, если бы ты привезла его в горы…

— Я подумаю.

Видимо, Кьяра действительно влюблена: до сих пор она и слышать не хотела о визите в К., такое не могло ей представиться и в страшном сне. Но «подумать» вовсе не означает «сделать», потому что в долине она так и не появилась. А ведь с того исторического дня, как сестра сообщила Алексу о своей влюбленности, прошло несколько месяцев. В какой-то момент Алекс даже стал волноваться и послал Кьяре письмо, состоящее из одного предложения:

«У тебя все в порядке, сестренка?»

Ответ пришел незамедлительно:

«Абсолютно. Я абсолютно счастлива!»

Алекс успокоился, тем более что ему было чем занять себя: он по-настоящему увлекся радиолюбительством. Все началось с «Saba» и ежедневного ритуала по поиску станций, всякий раз совершенно новых. Если вечером Алекс слушал джазовый вокал, то с утра на той же волне обнаруживалось нечто совсем иное: клубная музыка или — паче того — круглый стол мелкотравчатых политиков провинции Тренто. Радиостанции, подобно цыганам, кочевали по всей шкале, временами пропадая навсегда. Так Алекс потерял «Kiss Kiss», «Teleradiostereo», «Radio Cuore» и «Ecoradio». Особенно жаль было «Radio Cuore», транслировавшую спокойную и романтичную музыку. Немного старомодную, но Алекс и сам немного старомоден, чуть сентиментален и склонен к романтичной созерцательности.

Иногда «Saba» вовсе замолкала: Алекс мог часами крутить колесо настройки, не находя в эфире ничего, кроме шорохов и потрескиваний. Однажды, когда молчание продлилось сутки кряду, Алекс по-настоящему расстроился и решился вскрыть заднюю панель радиоприемника. Если причина молчания в перегоревшей лампе, то лампу нужно заменить. Ничего подобного он до сих пор не делал, ограничиваясь стиранием пыли с поверхностей. Но то, что молодой человек увидел за панелью, заставило моментально забыть о побудительном мотиве вскрытия.

Тетрадь.

Не тонкая, но и не толстая, прислоненная к боковой стенке. Обветшавший клеенчатый переплет, то ли черный, то ли темно-синий, точнее определить цвет невозможно. От тетради веяло затхлостью, и Алекс несколько минут примеривался, как бы половчее вынуть тетрадь, чтобы она не рассыпалась в руках. Тетрадь не рассыпалась, но последующее ее изучение не принесло ничего, кроме досады. Алекс не смог прочитать ни одной строчки, ни одной! А между тем тетрадные листы были густо исписаны вплоть до самой последней страницы. Алекс обнаружил следы разных по цвету чернил и бледные карандашные куски. Тетрадь не была повреждена, но выглядела так, как будто долгое время пробыла в воде, а потом вытащена и высушена. Часть страниц слиплась, и Алекс не решился потревожить их. И лишь на одном листке (ближе к концу тетради) ему удалось рассмотреть что-то более определенное, чем расплывшиеся чернильные пятна и тени от карандаша. Мужской профиль, показавшийся Алексу смутно знакомым. Где-то он уже видел этот профиль, но где?..

Мучения по поводу идентификации профиля продлились несколько часов, пока Алекс не решил оттолкнуться от очевидного: тетрадь найдена в радиоприемнике, доставшемся ему от синьора Тавиани. Логично предположить, что она тоже принадлежала покойному сторожу. Зачем и от кого понадобилось прятать записи, которые и так невозможно прочесть, — дело десятое. А на первый план выходит сам синьор Тавиани. Алекс никогда не видел его молодым, только глубоким стариком. А на рисунке изображен молодой человек. Оттого и сходство нарисованного профиля с профилем старика, каким его запомнил Алекс, кажется смутным.

Жаль только, что профиль синьора Тавиани все время ускользает от Алекса; вместо него в памяти всплывает красная полоса на морщинистой шее — не слишком приятное воспоминание, бр-р. С трудом избавившись от него, Алекс переключился на мысли о тетради. А потом — на мысли о Кьяре. Кьяра, вот кто может помочь в расшифровке записей! Она работает репортером криминальной хроники, и у нее множество знакомых в полиции. А полиция — это еще и эксперты, и самые современные технологии. Восстановить текст, используя их, не такая уж трудноразрешимая задача. А уж заинтересовать Кьяру и вовсе пустяк. Достаточно сказать, что в его руках оказался чрезвычайно любопытный документ, все остальное Кьяра сделает сама.

Так Алекс и поступил, прибегнув на этот раз не к обычному электронному письму, а к внеплановой поездке в Верону.

— Что-то ты зачастил, братец, — сказала Кьяра, когда (после семейного обеда) они остались одни.

— Мозолю тебя глаза?

— Нет, я всегда тебе рада, ты это знаешь. Просто раньше ты не особенно баловал нас визитами.

— Кое-кто обещал приехать с сердечным другом…

— Умоляю, не уподобляйся маме, — Кьяра поморщилась, как от зубной боли. — От этих ваших определений за версту несет пошлостью.

— «Твой парень», так будет лучше?

— Ненамного. Ты ведь приехал не для того, чтобы напомнить мне об обещании?

— Всего лишь решил совместить приятное с полезным. Во-первых, увидеть вас…

— А во-вторых?

— У меня к тебе дело, Кьяра.

Алекс со всеми предосторожностями вынул из папки тетрадь и пододвинул ее сестре.

— Что это?

— Один документ, доставшийся мне случайно. Подозреваю, что там найдется много интересного. Осторожно!..

Кьяра, небрежно придвинувшая к себе папку, с удивлением посмотрела на Алекса. И с еще большим удивлением — на клеенчатую обложку, просвечивающую сквозь пластик. Когда тетрадь были извлечена и Кьяра открыла ее, любопытство сменилось недоумением.

— Не очень-то это похоже на документ, прости.

— Наверное, я неправильно выразился. Это может быть личный дневник… Что не умаляет ценности…

— Откуда ты можешь знать? Здесь же нельзя понять ни одного слова.

— Поэтому я и привез тетрадь тебе.

— Напрасно. Ломать глаза, чтобы что-то здесь вычитать, я не в состоянии. И никто не в состоянии.

— Обычный человек — да, не в состоянии. Но если обратиться у экспертам, у которых есть специальные приборы… И специальные средства, химические и прочие…

— Подожди! — Кьяра расхохоталась. — Ты хочешь, чтобы я отнесла твое сокровище к специалистам?

— Ну… да.

— Не смеши.

— Почему? У тебя наверняка есть знакомые эксперты.

— Моим знакомым экспертам делать нечего — только заниматься восстановлением дурацкого частного дневника. У них и без того работы по горло. Серьезной, между прочим, работы.

— Но тебе они вряд ли откажут, сестренка. И потом, разве тебе самой не интересно?

— Где ты взял эту тетрадь? — уклонилась от ответа Кьяра.

— Эээ… нашел.

— Что значит «нашел»? Шел по улице и подобрал то, что валялось под ногами?

— Не совсем. Помнишь нашего кладбищенского сторожа, синьора Тавиани?

— Не помню.

Другого ответа от Кьяры, старательно вымарывающей из своей памяти все, что касается К., ждать не приходится.

— Ну, неважно. Когда синьор Тавиани умер, мне достался его радиоприемник. То есть я выкупил его за небольшую денежку. А в радиоприемнике нашлась эта тетрадь.

— И ты решил, что я буду напрягать своих друзей ради писулек какого-то выжившего из ума старика?

— С мозгами у синьора Тавиани все было в порядке. И он не всегда работал сторожем на кладбище. — Алекс начал злиться на сестру. — Когда-то он служил полицейским.

— Что это меняет?

— Ничего, но… Вдруг там отыщутся описания каких-нибудь преступлений? Разве тебе, как журналисту, который занимается криминальными историями, не было бы любопытно получить такой материал?

— Нисколько. Мне вполне хватает преступлений, которые совершаются здесь и сейчас.

Тут Кьяра немного лукавит: Верона — далеко не Нью-Йорк, не Мехико и даже не вечно бурлящий, переполненный людьми Рим. И преступления здесь случаются не так уж часто, а тяжкие (только они по-настоящему интересуют Кьяру) и вовсе раз в квартал. В оставшееся время она вынуждена живописать слабоумные угоны автомашин, кражи сумок у зазевавшихся туристов, мошенничество со строительными подрядами, драки на дискотеках и прочую дребедень. Таинственный дневник таинственного человека, который прожил таинственную жизнь, — вовсе не дребедень по мнению Алекса. Но Кьяру, если уж она решила для себя что-то, ничем не проймешь. Остается единственный вариант: обратиться к знающим людям напрямую, минуя сестру.

— Ладно. Раз ты не хочешь заниматься этим сама…

— Не хочу.

— Тогда дай мне контакты людей, которые смогли бы мне помочь. Надеюсь, хоть это тебя не затруднит?

Все то время, что длился совершенно абсурдный, с точки зрения Алекса, разговор, Кьяра рассеянно перелистывала тетрадные страницы: те, что еще можно было отделить друг от друга. Она добралась почти до конца, когда лицо ее напряженно застыло. Тонкие брови Кьяры сошлись на переносице, а рот округлился. Алекс знал свою сестру всю жизнь и знал, что рот у нее округляется нечасто. Лишь тогда, когда она сталкивается с чем-то пугающим. Так было в детстве, когда они едва не погибли под лавиной. Это Алекс смотрит преимущественно себе под ноги, а взор Кьяры всегда обращен вверх — к небу. Вот и тогда она заметила стремительно несущиеся вниз массы снега первой. И что есть мочи крикнула Алексу: «Бежим!»

И они побежали.

Они бежали, не останавливаясь, несколько километров, но Алекс хорошо запомнил лишь первую сотню метров, когда земля ходуном ходила у них под ногами. А за спиной раздавалось тяжелое совиное уханье многотонных снежных глыб.

И он хорошо запомнил выражение лица Кьяры за секунду до того, как она выпалила «бежим!». Точно такое же выражение было написано у нее на лице и сейчас.

— Хорошо. Ты можешь оставить тетрадь мне. — Слова давались Кьяре с трудом. Она как будто совершала усилия, чтобы выпихнуть их изо рта. — Я подумаю, что можно с ней сделать.

— С тобой все в порядке? — забеспокоился Алекс.

— Конечно.

— У тебя такое лицо…

— Со мной все в порядке, Алекс.

Углубляться в тему с лицом не имело смысла: если сестра не хочет говорить о чем-то, она и не скажет. Сколько ни пытай. Но после того как тетрадь перекочевала к Кьяре и исчезла в недрах ее сумки, разговор сошел на нет. И Кьяра неожиданно засобиралась, хотя в планах у них было посещение киношки и ужин с родителями.

— Вот черт, я совсем забыла! — сказала Кьяра, несколько демонстративно постучав пальцем себе по лбу. — У меня же встреча через полчаса.

— Ты ничего не говорила о встрече…

— Теперь говорю. Это важная встреча, по работе, и я не могу ее отменить. Девичья память, прости.

— А кино?

— Увы и ах. Сходишь в кино без меня, ты уже взрослый мальчик.

— Но хотя бы к ужину ты вернешься?

— Постараюсь, но обещать не могу. На всякий случай, если мы не увидимся… Передавай привет невесте.

Поцеловав брата в щеку, Кьяра упорхнула, а Алекс остался наедине со своими раздумьями. Поведение Кьяры иначе, чем странным, не назовешь. И эта неожиданно нарисовавшаяся встреча… Если она такая важная, как можно было забыть о ней? «Девичья память» не относится к главным недостаткам сестры, напротив: Кьяра никогда и ничего не забывает, у нее абсолютно мужской склад ума. И, подобно мужчине, она не станет паниковать из-за пустяков.

Впрочем, она и не паниковала. Просто была поражена в самое сердце: как будто увидела нечто, что совсем не ожидала увидеть, и не справилась с собой. Смятение длилось недолго, какую-то долю секунды, но Алекс все равно заметил его. И оно было связано с привезенной им тетрадью.

К ужину Кьяра так и не вернулась, а Алекс не стал дожидаться ее: возвращаться в К. ночью ему совсем не улыбалось. Уже из машины он стал названивать сестре, но пробился лишь с третьей попытки.

— Я уехал, — сообщил Алекс.

— Счастливого пути.

— Будем на связи, да?

— Конечно.

— Значит, ты займешься тетрадью?

— Я уже сказала тебе, — в голосе Кьяры почувствовалось раздражение. — Сделаю все, что могу.

— Держи меня в курсе.

— Хорошо.

— Как только что-то прояснится — сразу сообщай.

…Восстановление поврежденного многостраничного документа — дело непростое, Алекс понимал это. Оттого в первый месяц и не тревожил сестру расспросами о тетради сторожа. Он плотно занялся изучением справочников по радиоделу и даже успел попрактиковаться в радиоклубе Тренто, куда ездил теперь каждые выходные, к вящему неудовольствию Ольги и ее брата Джан-Франко. Результатом всей этой титанической деятельности стало разрешение на собственную радиостанцию. Алекс собрал ее своими руками, и самым удивительным оказалось то, что радиостанция заработала! А ведь еще совсем недавно он не знал, что такое трансивер[7], и понятия не имел, как выглядит телеграфный ключ. Еще некоторое время ушло на детальное изучение радиолюбительских диапазонов: самым подходящим оказался диапазон 3,5 МГц, отлично работающий по ночам. Днем Алекс работает, часть вечеров проводит с Ольгой, так что на внезапно возникшее хобби только ночь и остается.

Первый сеанс оглушил Алекса.

Стоило ему надеть наушники, как в них сразу же заворочался сухой треск азбуки Морзе. Поначалу она показалась Алексу самой настоящей абракадаброй. К счастью, это не продлилось долго: молодой человек проявил несвойственную ему настойчивость и упорство в постижении основ радиолюбительства. Месяц труда — и «читать» эфир оказалось не сложнее, чем подслушать чей-то разговор на кассе в супермаркете. Больше всего Алекса радовали радиосеансы с любителями из совершенно экзотических уголков мира вроде Океании и острова Пасхи. После них он чувствовал себя самым настоящим путешественником. Куда там Кьяре с ее навязшими на зубах Непалом и Тибетом. Кьяра барахталась в бассейне Амазонки? Что ж, у Алекса имеется симметричный ответ! Он начинается с бразильских позывных PPA-PYZ. Кьяра никогда не была в Полинезии, на островах Кирибати (T3A-T3Z), а Алекс установил связь и с ними. Неизвестно, соберется ли Кьяра поехать в Восточный Тимор (4WA-4WZ), говорят, там неспокойно. Может, и соберется в отдаленном будущем, а Алекс практически побывал там уже сегодня.

Каждую ночь аппаратный журнал Алекса пополняется на несколько новых стран, в нем уже значатся:

Мадагаскар (6XA-6XZ)

Сенегал (6WA-6WZ)

Западное Самоа (5WA-5WZ)

Лесото (7PA-7PZ)

Сингапур и Суринам (S6A-S6Z и PZA-PZZ соответственно).

Это то, что касается географической экзотики, а уж в Европе Алекс вообще у себя дома. Он с увлечением собирает и рассылает QSL-карточки[8], некоторые из них — самое настоящее произведение искусства, с самодельными забавными рисунками и фотографиями. Насмотревшись на карточки своих невидимых собеседников, Алекс всерьез задумывается о продвинутом дизайне собственных.

Иногда Алекс засыпает у радиопередатчика, а если все же оказывается в кровати, то его последней мыслью перед сном частенько становится следующая: радиосеансы с незнакомыми ему людьми гораздо интереснее, чем бдения с Ольгой у телевизора. До следующей мысли (женитьба на Ольге — дурацкая затея, надо бы отказаться от нее, пока не поздно) он, как правило, не добирается.

Подвижек с тетрадью тоже нет.

Время от времени Алекс шлет сестре письма с единственным вопросом:

«Как продвигается расшифровка? Есть результаты?»

Ответы Кьяры не блещут разнообразием, самый расхожий из них:

«Пока ничего утешительного сказать не могу. Все оказалось сложнее, чем я думала».

Утешение приходит неожиданно. От человека, о котором Алекс приучил себя не думать в последнее время.

Оно настигает Алекса в судьбоносный день похода в супермаркет за продуктами.

Кроме сыра, хлеба и вина Алекс прикупил еще и большую корзину для пикника, они с Ольгой собирались на пикник в ближайшее воскресенье. Всем предыдущим пикникам не хватало именно этого, чтобы картинка получилась идиллической: корзины. Корзину для пикника невеста Алекса рассматривает как одну из незыблемых семейных ценностей. Она уверена, что плетеная емкость со множеством отделений и кармашков — показатель серьезности и взвешенности отношений. На чем зиждется эта идиотическая уверенность, Алекс не знает.

…Выходя из супермаркета, он нос к носу столкнулся с Лео.

— Привет, — сказал Лео. — Говорят, ты женишься?

— Все так и есть.

Лео улыбнулся, как показалось Алексу, сочувственно. Эта его улыбка оказалась единственной реакцией на совсем не рядовую для К. новость. Ни расспросов о невесте, ни поздравлений молодой человек не услышал.

— Говорят еще, что ты записался в радиолюбители. Это правда? — продолжил Лео после того, как куцая тема с женитьбой была исчерпана.

— Откуда ты знаешь?

— Ты получил лицензию. И узнать об этом не составило труда, когда я подтверждал свою.

Все так и есть. Стать радиолюбителем, не получив лицензии, невозможно. И Лео (когда-то давно, когда в сердце Алекса еще теплилась надежда на дружбу с ним) говорил ему о рации, которую собирается установить в «Левиафане». Выходит, что теперь в К. имеется не один радиолюбитель, а целых два! И у них с Лео появилась еще одна точка соприкосновения. Неужели и сейчас мечты Алекса о дружбе с левиафановым отшельником так и останутся мечтами?..

— Здорово! — рот Алекса растянулся до ушей. — Буду ждать тебя в эфире, Лео!

— Я бываю там нечасто. Это раньше мне нравилось устанавливать связь со всем миром. А теперь я использую рацию в прикладных целях, как дополнительный канал связи.

— Понимаю, — Алекс решил не сдаваться. — Но вдруг… Если тебе захочется поболтать… мой позывной IN3ZZ.

— Уже запомнил. Запомни тогда и мой: IN3YA.

Алекс обрадовался так, как будто получил не набор букв и цифр, а новое приглашение в «Левиафан». Интересно, поступит ли оно хоть когда-нибудь?.. Незаметно для себя Алекс увязался за Лео на стоянку, хотя там ему делать было нечего: в супермаркет за небольшим количеством покупок он всегда ходил пешком.

— Как вообще у тебя дела, Лео?

— Спасибо, отлично. Метеостанция уже работает, и в «Левиафане» появились новые жильцы. Хочешь с ними познакомиться?

Неужели это и есть приглашение на вершину горы, на которое Алекс уже не надеялся? Даже если так, к незамутненной щенячьей радости примешивается ревнивое любопытство: что это еще за жильцы? Лео обзавелся семьей? Выписал из Города на Побережье роскошную красотку, и она стала хозяйкой «Левиафана»? Правда, Алексу сложно представить девушку, согласившуюся на добровольное затворничество в царстве низких температур. На жизнь без шопинга, кино и посиделок за коктейлями с подругами. Разве что… Разве что ей встретится такой парень, как Лео!..

— Было бы неплохо. А… когда можно познакомиться?

— Прямо сейчас.

— Я только заброшу в дом покупки…

— Ничего забрасывать не надо. И никуда ехать тоже, — улыбнулся Лео, и Алекс почувствовал себя дураком. — Мы приехали вместе с жильцами. Вернее, жильцом. Он ждет меня в машине.

«Он» — явно не девушка, Алекс заинтригован окончательно. Лео нанял помощника для работы на метеостанции? Личного секретаря?.. В огромной мансарде, где Лео планировал разместить рабочий кабинет, места с лихвой хватит на двоих.

Впрочем, фантазии Алекса оказались далеки от реальности: в спортивном джипе Лео их поджидал вовсе не человек — собака. Огромный сенбернар, который стал поскуливать и биться в стекло, стоило мужчинам приблизиться. Выпустив пса на свободу и с трудом устояв на ногах после первых проявлений собачьего чувства, Лео сказал Алексу:

— Знакомься. Это — Боно. Он еще молодой и глупый, но, надеюсь, с возрастом поумнеет.

При звуках собственного имени Боно отчаянно заколотил хвостом. А Алексу нестерпимо захотелось погладить красавца-сенбернара, и он протянул было руку к лобастой голове Боно. Но тут же одернул ее и вопросительно посмотрел на Лео.

— Не бойся, он не кусается.

— Я и не боюсь. Мне нравятся сенбернары.

— А это — Алекс, — обратился Лео к собаке так, как если бы она была человеком. — Алекс — мой друг. Следовательно, и твой тоже. Дай лапу Алексу, Боно.

Алекс наклонился к псу, хотя этого можно было и не делать, размеры Боно позволяли общаться с ним почти на равных. Единственная цель этого порыва — скрыть от посторонних глаз мгновенно вспыхнувшие щеки. Еще бы — Лео назвал его другом! И представил его как друга другому существу. И неважно, что это существо — всего лишь собака, слово произнесено! В тот самый момент, когда Алекс меньше всего ожидал его услышать.

— Вот и познакомились, — констатировал Лео. — Что ж, нам пора уезжать. Был рад с тобой повидаться, Алекс.

— Я тоже… был рад.

— Увидимся.

— Конечно.

— Удачи!

— И тебе!

Безликий, ничего не значащий набор фраз, то же самое можно сказать любому малознакомому человеку. Но сказанное до этого («Алекс — мой друг») придает им совершенно новый смысл. Отныне Алекс постоянно ищет в эфире позывные IN3YA, но они не проявляются на протяжении многих месяцев; Лео сказал правду — он использует свою радиостанцию как дополнительный канал связи.

Не основной.

Вестей от Кьяры тоже нет, лишь случайно Алексу стало известно, что география ее путешествий кардинально поменялась. Если раньше она предпочитала слоняться по местам, отдаленным от Вероны на многие тысячи километров, то сейчас большой каботаж уступил место малому: Кьяра почти не вылезает из Европы. Португалия, Франция и — почему-то — Чехия, с которой у Алекса связаны не самые приятные воспоминания. Об этом ему сообщила мама, добавив, что она почти перестала волноваться: кажется, наша девочка остепеняется. Из благостной картины «остепенения» несколько выбивается Тунис, с которым у Алекса тоже кое-что связано (запонки синьора Тавиани), но и его можно рассматривать как прощальный воздушный поцелуй, посланный экзотике.

— И что она делала в Тунисе? — спросил Алекс у матери.

— А что она делает во всех жутких странах? — ответила та. — Сам бы у нее и спросил, только думаю, что без толку. Она скрытная, твоя сестра.

— Она ездила туда… одна?

— Откуда же мне знать?

— А вообще как у нее… в личном плане? — Памятуя о скрытности Кьяры, с одной стороны, и о ее признании, что влюблена, — с другой, Алекс попытался быть максимально дипломатичным.

— Полный швах, — совсем недипломатично ответила мама.

— Она с кем-то рассталась?

— А она с кем-то встречалась? Всех этих прохиндеев, что вьются вокруг нее, я в расчет не беру. Скорей бы уж ты женился, мой мальчик. Твоей старой матери хочется дожить до внуков.

— Не дави на меня, ма!..

— Вот и твоя сестра говорит то же самое. У меня не дети, а сущее наказание!..

* * *

…Алекс все же дождался радиосеанса с Лео, но выглядел он совсем не так, как должен был выглядеть. Хотя начался совершенно стандартно:

IN3YA CLG IN3ZZ[9].

Затем, без всякого перерыва, последовало:

IN3ZZ K[10].

IN3ZZ HR, — откликнулся Алекс, «IN3ZZ здесь», а потом добавил: — PSED[11].

Все последующее напоминало дурной сон: Лео просил о помощи! Именно это следовало из передачи, смысл которой был ясен, несмотря на неустойчивую, несколько раз прерывавшуюся связь. И хотя перерыв не длился больше нескольких секунд, Алекс заполнял его отчаянным GUHOR[12]. Через минуту Лео исчез из эфира, и последующее получасовое ожидание ни к чему не привело: он больше не вернулся. Все это — вкупе со странным и отчаянным призывом о помощи — не на шутку встревожило Алекса. Лео не стал бы так шутить поздним мартовским вечером, почти ночью.

Еще через полчаса Алекс оказался за рулем своего «ситроена».

Конечно, проще было дождаться утра. Связаться со спасательными службами, а не ехать в горы под аккомпанемент снегопада, что самоубийственно само по себе. Но что бы Алекс сказал спасателям? Что получил тревожное сообщение от метеоролога из «Левиафана»? Тогда возник бы резонный вопрос: почему Лео обратился именно к нему, а не воспользовался общеупотребительным CQ (всем, всем!). Видимо, по какой-то — неясной пока — причине он рассчитывает именно на Алекса, и Алекс не может его подвести!

Мысль об этом вызвала кратковременный приступ восторга: вот и скромный продавец рубашек на что-то сгодился. У Алекса появился шанс отстоять свое право на дружбу, и этот шанс он не упустит. Ни за что!..

Но после того как молодой человек миновал перекресток и проехал лесопилку, восторг поутих. Теперь нужно было думать, как бы проскочить горный серпантин целым и невредимым и не свалиться в одно из многочисленных ущелий. В условиях отвратительной видимости и непрекращающегося снегопада такой вариант вовсе не исключен. Тогда-то в сознании Алекса и забрезжило это словечко — авантюра.

Ну и ладно, пусть так. Зато Алекс проявил себя как настоящий мужчина и настоящий друг. Лео не сможет этого не оценить, когда он появится в «Левиафане».

Лучше уж думать об этом, а не о том, что свалишься в пропасть или окажешься накрытым лавиной: погода в К., и без того непредсказуемая, в начале марта и вовсе сходит с ума. Жаль только, что Алекс не сообразил сообщить о своем отъезде Ольге или Джан-Франко. Второй вариант, конечно, предпочтительнее, Джан-Франко — рассудительный мужчина. И он не стал бы кудахтать и цепляться за штаны Алекса с единственным желанием — не пустить (как поступила бы беспокойная невеста). Вряд ли Джан-Франко отправился бы с Алексом — опять же, по причине рассудительности. Но он хотя бы был в курсе дела — где искать будущего зятя, если произойдет непредвиденное.

…Когда Алекс добрался до стоянки (целым и невредимым, но уставшим, как будто проехал тысячу километров), он обнаружил там не одну машину — две. Обе были занесены снегом, но Алекс без труда признал в одной из них спортивный джип Лео. Интересно, кому принадлежит вторая? И как давно она здесь стоит? Снегопад начался около пяти вечера, сейчас — ночь, а на дороге к стоянке не было видно ни единого следа от протектора. Снег вокруг машины тоже девственно чист, следовательно, она появилась здесь до бурана. Или в самом его начале. Или…

У Алекса неприятно засосало под ложечкой: уж не связан ли призыв о помощи с появлением второй машины — тоже джипа, но гораздо более компактного? Смахнув снег с капота, он установил марку («Wrangler»), а потом поочередно подергал ручки дверей. Как и следовало ожидать, все они оказались запертыми.

Вернувшись в свой «ситроен», Алекс несколько минут сидел в оцепенении: появление «Ранглера» разрушило стройную картину мира и поставило молодого человека перед выбором. Уехать или остаться? Это не будет бегством — всего лишь благоразумием, которое исповедует Джан-Франко. И любой из жителей К. (пустоголовые заезжие экстремалы в расчет не берутся). Будь на его месте бармен «Carano», он бы так и поступил. Нагрянул бы сюда после бурана, с группой поддержки из подопечных синьора Виладжо и примкнувших к ним добровольцев. Или просто сообщил бы о радиосеансе кому следует, пусть уж они решают, что делать.

Но Алекс — не Джан-Франко. И он уже здесь, глупо возвращаться. Даже преступно, учитывая послание Лео. Лео надеется на Алекса, и нельзя его подвести.

Вынув из бардачка полицейский «Mag-Lite», Алекс почувствовал себя немного увереннее: помимо прямого назначения (освещать дорогу), тяжелым тридцатипятисантиметровым фонариком можно воспользоваться как орудием защиты. Это, конечно, не бейсбольная бита, на крайний случай сойдет. На крайний случай сойдет и маленький перочинный нож, кажется, он тоже валяется в бардачке. На его осмотр Алекс потратил еще несколько минут и, помимо ножа, обнаружил еще и пакет с пастилками и сироп от кашля: они лежали в машине со времен бесславного посещения аптеки синьоры Паглиа. Жаль, что Алекс живет в Южном Тироле, а не в горах Сьерра Невады, и жаль, что синьора Паглиа не торгует оружием. Семизарядный кольт очень бы ему пригодился…

Фонарь «Mag-Lite», нож, кожаные перчатки, пастилки (для успокоения поднывающего живота) — что еще можно прихватить с собой на вершину?

Мобильный телефон.

В «Левиафане» он точно будет бесполезен, но, возможно, сработает сейчас, до того как Алекс поднимется.

Нажав кнопку, Алекс несколько секунд рассматривал вспыхнувший дисплей: одна палка против обычных пяти, колом стоящих в К. Это еще можно было бы пережить, если бы не индикатор заряда: он явно указывал на то, что телефон Алекса сдохнет в самое ближайшее время. Что его мощности хватит на один, максимум два звонка. Нужно быть полным идиотом, чтобы отправляться куда-то в буран, не позаботившись о зарядке! Но решение выдвинуться в «Левиафан» Алекс принял спонтанно, не думая о связи с внешним миром, — и это немного его извиняет.

Джан-Франко или Ольга?

После секундного раздумья Алекс остановился на Джан-Франко. Он нашел его телефон в списке последних вызовов и нажал на сенсорную панель, лишь в самое последнее мгновение сообразив, что промахнулся со строчкой. Вместо «Джан-Франко» на дисплее высветилось:

Кьяра.

Только этого не хватало! Алекс звонит сестре нечасто — гораздо реже, чем пишет электронные письма. Этот стиль общения задан самой Кьярой: никогда не знаешь, где может застать ее телефонный звонок и застанет ли в принципе. Кьяра частенько отирается в местах, где связи нет вообще.

Но на этот раз связь была.

Более того, сам мобильник Кьяры оказался в зоне досягаемости Алекса. Все из-за того, что он услышал первые такты заглавной темы из любимого сериала сестры — «Мстители». И раздавались они… метрах в пяти от Алекса!

Это было невероятно. Немыслимо. Так невероятно и столь немыслимо, что Алекс с перепугу сбросил вызов. И громко произнес:

— Что за черт?..

Кьяра где-то рядом?

Ночью, в горах, в местности, от которой она с помпой отказалась много лет назад? Проще было поверить в то, что в ряды правящей партии затесались инопланетяне. В то, что голливудская звезда Аль Пачино на самом деле — женщина. В то, что… О, боги, любое, самое бредовое предположение будет выглядеть правдой на фоне мобильника Кьяры, зазвонившего в непосредственной близости от Алекса.

— Быть не может, — пробормотал Алекс и снова набрал номер Кьяры. Теперь уже — осознанно.

История повторилась: гудки в трубке прозвучали почти синхронно с музыкальной темой из «Мстителей», разве что она чуть запоздала — на долю секунды, не больше. Все еще не веря в происходящее, Алекс побрел на звук.

Вот он, источник!

Телефон пел и вибрировал где-то в снегу, в подбрюшье «Ранглера», со стороны переднего пассажирского сиденья. Присев на корточки, молодой человек обнаружил под снегом светящееся пятно дисплея. Через мгновение телефон оказался в его руках: так и есть, ошибки быть не может — эппловское чудо последнего поколения. Ну, почти последнего — свой айфон Кьяра приобрела полтора года назад, Алекс видел его не раз. Но не предполагал, что обнаружит его здесь — брошенным в снег.

Или — потерянным, случайно выпавшим?

Скорее всего, что так: он просто выпал, когда Кьяра выходила из машины, так подсказывает логика. Если ее присутствие здесь вообще вписывается хоть в какую-нибудь логическую схему. Об этом размышлял сейчас Алекс, тупо глядя на собственное имя и собственную улыбающуюся, летнюю физиономию. Старая Кьярина фишка — снабжать свои контакты фотографиями. Алекс хорошо помнит момент, когда был сделан снимок. И место, где он был сделан: в том самом кафе, где они обычно «говорят по душам». Кьяра только осваивала айфон, а Алекс дурачился и корчил рожи на камеру. Одну из таких дурацких рож сестра и запечатлела.

У Кьяры нет машины, зато есть права. По городу она передвигается на спортивном велосипеде или вовсе ходит пешком. Иногда она берет авто у своей подруги, постоянно проживающей на юге Франции, но это совсем не «Ранглер». Какой-то седан не первой свежести. Может быть, подруга поменяла автомобиль? Или Кьяра наконец-то созрела для приобретения персональной тачки?.. Если бы дела обстояли именно так, мама или отец обязательно сообщили бы Алексу. Но они молчат. Можно, конечно, позвонить им прямо сейчас и выяснить про машину и про Кьяру заодно: где она сейчас… Хотя… Слишком поздно. Два часа ночи, если часы в телефоне не врут (а они не врут!). Родители боятся ночных звонков, и мама потом не заснет до самого утра, даже если Алекс обратится к ней с самым невинным вопросом.

Решено: он не будет беспокоить родных, разберется в ситуации сам.

— Кьяра! — что есть мочи крикнул Алекс. — Кьяра, ты здесь?

Ответа не последовало.

Сунув айфон сестры в карман, Алекс вернулся к своему «ситроену», устроился на водительском сиденье и включил двигатель, чтобы согреться. И сказал себе: паниковать не стоит, нужно просто включить логику и попытаться найти объяснение происходящему.

Плодом десятиминутных размышлений стала шаткая схема, в основе которой лежал совсем не бесспорный вывод о том, что Кьяра и Лео каким-то образом познакомились. Каким — дело десятое, об этом, в конце концов, можно будет выяснить у самой Кьяры, когда они увидятся. Но… если предположить такое невероятное стечение обстоятельств, все становится более или менее понятным. Лео знает, что у Алекса есть сестра по имени Кьяра, живущая в Вероне и работающая репортером криминальной хроники. Найти человека, имея даже такие скудные данные, в век Интернета несложно. А уж для Лео нет ничего невозможного в принципе. И… Лео расспрашивал Алекса о Кьяре!

Все остальное укладывается в нехитрую схему: они познакомились и понравились друг другу, не могли не понравиться, в них много общего. Гораздо больше общего, чем у Алекса с каждым из них. Оба — самые настоящие красавцы, независимые, дерзкие, умеющие рисковать. Лучшей женщины для Лео, чем Кьяра, не придумаешь. Лучшего мужчины для Кьяры, чем Лео, не найдешь. Не зря же Кьяра рассказывала брату о том, что влюбилась, и делала при этом хитрое лицо, и… что еще она сказала?

Всему свое время, кажется так.

Придет время, и она обязательно познакомит Алекса со своим избранником. Неужели это время пришло?

Выходит, что так. Правда, Кьяра и Лео выбрали не самый лучший способ, чтобы оповестить трусоватого продавца рубашек, что они теперь вместе. Жестокий. Зато это очень похоже на Кьяру, которая с детства любила розыгрыши. Они редко бывали безобидными и стоили родителям седых волос. Алекс же после каждого трясся и рыдал в три ручья. С возрастом Кьяра немного успокоилась и перестала пугать родных, так неужели она решила вспомнить старое?

Выходит, что так.

Алекс прикрыл глаза и попытался представить ход мыслей сестры: она согласилась приехать в места, где давно не была. Но не к брату, в К., а к возлюбленному — в «Левиафан». В «Левиафане», возможно, и родился план розыгрыша — связаться с Алексом и вызвать его в метеорологический заледеневший рай. Но чтобы Алекс приехал наверняка, нужен был необычный сюжетный ход. И Кьяра, вдохновленная любительской радиостанцией Лео, нашла его! Просьба о помощи, на это Алекс клюнет обязательно. И вот теперь они сидят наверху, посмеиваются, попивают шампанское и ждут его в гости. Чтобы оглоушить известием о том, что все живы и здоровы, и посмотреть на реакцию простака Алекса заодно.

Добредя до столь жизнеутверждающего конца логической цепочки, Алекс немного расслабился и даже улыбнулся своему отражению в зеркале заднего вида. Что ж, он поднимется на вершину, но не в роли простака, на которую так рассчитывают участники розыгрыша, а в роли… роли…

Амплуа никак не вырисовывалось, и Алекс решил, что подумает об этом чуть позже, на пути к вершине. К тому же что-то смущало его. Что-то, что делало картину не такой стройной и законченной, и связано это было с телефоном Кьяры.

Но об этом он тоже подумает позже.

Закрыв машину, Алекс еще несколько минут потоптался у «Ранглера», стер снег со стекол и заглянул внутрь — вдруг там обнаружится нежданный привет от Кьяры, какая-нибудь вещь, ей принадлежащая. Но никаких вещей не было — ни на приборной доске, ни в салоне, лишь на заднем сиденье валялось несколько рекламных журналов. Чья же это все-таки машина?..

Алекс узнает об этом, лишь когда доберется до «Левиафана». В этом-то и проблема — добраться до него! Проблему не умаляет даже то, что немного стих ветер и пошел на убыль снегопад, — темнота такая, хоть глаз выколи. Хорошо еще, что Алекс захватил фонарик, без него о восхождении и думать нечего! И хорошо, что это именно полицейский фонарик, очень мощный; его яркий луч бьет на два десятка метров и освещает сейчас скалу, к которой (Алекс хорошо это помнит) была приколочена табличка с надписью «LEVIATHAN».

Контуры таблички едва просматриваются под толстым слоем снега.

Точно таким же (если не большим) слоем укрыты ступеньки «козьей тропы», и неизвестно, сколько времени займет подъем. Учитывая погодные условия, можно растянуть это сомнительное удовольствие до самого утра. А если воспользоваться импровизированным лифтом? В прошлый раз Лео отверг эту идею, ссылаясь на то, что для пассажиров конструкция не предназначена. Но словами Лео можно и пренебречь. Алекс — не самый крупный мужчина, его вес — семьдесят один килограмм. Примерно столько же весит стиральная машинка, которая стоит у Лео на кухне. Сколько весит душевая кабина, Алекс не в курсе, так что лучше ориентироваться на машинку, не волоком же Лео тащил ее в «Левиафан»!..

Успокоив себя подобным образом, Алекс направился к расщелине с электролебедкой. Девственно-чистый снег поскрипывал под ногами, на нем не было даже намека на чьи-то следы. Уже подойдя к лебедке, Алекс неожиданно понял, что смутило его в телефоне Кьяры.

Место, где он был найден.

Алекс выкопал его из-под снега поблизости от переднего пассажирского сиденья. Но если представить, что аппарат выпал у сестры из кармана, когда она покидала машину (а это самый вероятный вариант развития событий), то и найтись он должен был совсем в другом месте — у водительской дверцы. Но он нашелся с противоположной стороны машины. Значит, Кьяра не была за рулем и приехала в «Левиафан» не одна?

Ничего это не значит.

Вполне возможно, что она обошла машину, проверяя закрыты ли дверцы, — Алекс сам частенько поступает именно так. Тут, у пассажирской дверцы, и случилась неприятность с телефоном — неприятность для Кьяры, разумеется. Странно только, что она не заметила потери. Или заметила много позже — уже поднявшись в дом Лео. Дальнейший ход мыслей Кьяры предположить нетрудно: скорее всего, она подумала, что забыла трубку в машине, но не возвращаться же за ней в буран!

И теперь Кьяре придется сильно постараться, чтобы получить телефон обратно, учитывая розыгрыш, который они с Лео провернули. Алекс, конечно, телефон отдаст, но не сразу, а… вот черт!..

Лебедка не работает!

А ведь Алекс сделал то же самое, что сделал в прошлый раз Лео: нажал на рычаг. Тогда механизм откликнулся сразу: заскрипел, зазвенел металлическими тросами. Теперь клеть даже не вздрогнула, осталась стоять неподвижно. Предприняв еще несколько попыток реанимировать лебедку (они состояли в бессмысленном терзании рычага), Алекс отступил. И принялся внимательно рассматривать отдельные части устройства, пытаясь понять, в чем проблема. Никаких видимых повреждений обнаружено не было, трос плотными кольцами обматывал барабан, и маленький генератор тоже был на месте. Скорее всего дело именно в генераторе, он почему-то вышел из строя и сделал непригодным для эксплуатации всю систему. Ничего другого, учитывая простоту конструкции лебедки, предположить нельзя. Но даже если бы Алекс разбирался в генераторах, починить его сейчас — под снегом, при свете фонарика, можно было, если вопрос встал бы ребром:

жизнь или смерть.

Но жизни Алекса ничто не угрожает. Это первое.

И второе — он не разбирается в генераторах!

Уходить от лифта не хотелось (вдруг агрегат еще заработает?), и Алекс залез в клеть и попрыгал в ней: доски настила угрожающе скрипнули. Скрип эхом отозвался в черноте уходящего вверх тоннеля; к нему прибавилось еще несколько звуков, не слишком приятных для слуха, — они показались Алексу вздохами и ворчанием какого-то огромного существа, Духа Горы. Дух прячется где-то там, в глубине тоннеля, поджидает гостей, может быть, и к лучшему, что лебедка вышла из строя?.. Алекс направил луч фонарика вверх, и луч потерялся в темноте, не высветив ничего, кроме скальной породы. Скорее всего, Кьяра пошла тем же путем, каким собирается идти Алекс, — «козьей тропой». Действительно, к лучшему, подумал он, разглядывая угрюмые складки скал.

Интересно, как давно вышел из строя лифт, которым так гордился Лео?

С этим чертовым снегом ничего конкретного предположить невозможно. Как нельзя установить время прибытия на стоянку «Ранглера», а телефон Кьяры Алексу не помощник: в спокойном состоянии он может держать заряд довольно долго, несколько дней. Но здравый смысл подсказывает, что Кьяра приехала сегодня, ближе к вечеру. Если бы это случилось вчера… даже утром или днем — она обязательно спустилась бы за своим драгоценным айфоном.

Выбравшись из клети, Алекс еще раз попытался запустить лебедку — результат оказался нулевым. Но теперь «козья тропа» пугала его гораздо меньше, чем десять минут назад, — все из-за вздохов в тоннеле. И… остается еще один, самый оптимальный вариант: вернуться к своему «ситроену» и уехать домой, в К. И уже из теплой, уютной квартиры снова выйти на связь с «Левиафаном». Сообщить Лео о том, что Алекс не такой дурак, и их с Кьярой розыгрыш не удался. Жаль только, что он не будет присутствовать при этой сцене: а так славно было бы взглянуть на их вытянувшиеся физиономии! И на то, как Кьяра морщится и потирает переносицу — так бывает всегда, когда она попадает в неловкую ситуацию. Когда проигрывает в споре или оказывается пойманной на мелком вранье.

Впрочем, Кьяра никогда не проигрывает в спорах. И почти никогда не врет. А неловкие ситуации в основном связаны с мужчинами, которые добиваются ее расположения. Особенно если они оказываются в одном пространстве друг с другом — бывшие и потенциальные бой-френды. Алекс несколько раз был свидетелем этих — не очень приглядных — сцен. То есть это ему они казались неприглядными, а Кьяра… Кьяра только морщилась и потирала переносицу!

Но теперь, когда у Кьяры появился Лео, обо всех этих любовных несуразностях можно забыть навсегда!

Лео.

Именно из-за него Алекс не может уехать сейчас в К. Он получил от Лео сигнал бедствия, и неважно, что послужило первопричиной этого сигнала: розыгрыш или что-то еще. Важен сам сигнал, который не может остаться без ответа. И важно доказать Лео, что Алекс — друг, на которого можно положиться в любой ситуации.

Прежде чем ступить на «козью тропу», Алекс хорошенько поерзал ботинками, проверяя их сцепку с рыхлым снегом: вроде бы все в порядке. Все в порядке и все при Алексе — фонарик, перочинный нож, кожаные перчатки, мятные пастилки.

Можно подниматься.

Первые двадцать минут подъема дались Алексу относительно легко: из-за оттепели (именно она спровоцировала обильный снегопад) ступеньки не успели обледенеть. Наледи не было и на страховочном тросе, припорошенном снегом. Крепко держась за него и подсвечивая себе дорогу фонариком, Алекс без приключений добрался до промежуточного плато с металлической скамьей. Стало заметно холоднее, зато снегопад прекратился полностью. Если бы еще и ветер утих!.. Но ветра здесь дуют постоянно, и хорошо, что Алекс, отправляясь в «Левиафан», надел свою самую теплую лыжную куртку с отороченным мехом капюшоном. За всю зиму он надевал ее не чаще пары раз и представить не мог, что она сослужит ему хорошую службу ранней весной.

Мысленно похвалив себя за предусмотрительность, Алекс очистил край скамьи и плюхнулся на нее, чтобы немного передохнуть. И тут же заметил перемены в антураже: под скамьей стоял маленький деревянный ящик. Открыть ящик не составило труда — замка на нем не было, а внутри оказались упаковка галетного печенья, металлическая фляга и фонарик — менее пафосный, чем полицейский фонарик Алекса, но более практичный. Алекс уже видел такие фонарики, непременный атрибут альпинистов и диггеров: они крепятся на каску, и обе руки оказываются свободными.

— Лео, ты молодчина! — произнес вслух Алекс и нацепил фонарик себе на лоб.

Холодная пластмасса обожгла кожу, и, поморщившись, молодой человек принялся за изучение содержимого фляжки:

Коньяк!

Лео, действительно, молодчина: дважды, трижды молодчина! Но ничего удивительно в появлении деревянного ящика нет: он здесь, потому что Лео на своей шкуре ощутил все прелести подъема на вершину. НЗ, хранящийся в ящике, — именно то, что нужно притомившемуся путнику в середине пути. Галеты утолят легкое чувство голода, а спиртное сделает остаток дороги веселее. Пары глотков будет достаточно, чтобы штурмовать вершину с новыми силами, к тому же коньяк умиротворяет.

Так и вышло: отхлебнув из фляжки, Алекс успокоился окончательно. И стал думать о том, как бы поэффектнее появиться перед двумя голубками — Лео и Кьярой. Наверняка они обсуждали Алекса, и в процессе обсуждения могли всплыть вещи, о которых Лео лучше не знать. Да, Алекс нерешителен, немного трусоват, он не любит экстремальные ситуации, избегает даже намека на возможные конфликты. Он не штурмует с остервенением жизненные высоты, предпочитая отсиживаться в ущельях, где тепло, тихо и нет сквозняков, а ближние подступы охраняет комиссар Рекс. Алекс неглуп, но и умником его не назовешь — самый обычный парень, каких миллионы. Вот и в спутницы жизни он выбрал такую же обычную, ничем не примечательную девушку… Вернее, это Ольга выбрала его, а Алексу оставалось лишь подчиниться, что тоже не очень-то лестно его характеризует. Человек, безвольно плывущий по течению, — вот кем является Алекс на самом деле.

Черноземное существо — как иногда называет его сестра, поясняя, что ничего обидного или оскорбительного в подобном определении нет. Ведь без обычного человеческого чернозема (а к нему она относит не только Алекса, но и родителей, и большинство человечества) такие диковинные растения, как Кьяра, и все прочие великие скитальцы, интеллектуалы и философы не появились бы вовсе.

В разговорах с Лео Алекс отзывался о сестре в самых превосходных степенях, но может ли он надеяться, что Кьяра оказалась столь же лояльной?

Даже если нет — одно его появление в «Левиафане» рассеет все сомнения. Он справился со страхом, пришел на помощь другу по первому зову, и одно это достойно благодарности. Кьяра с ее пренебрежительным отношением к брату будет посрамлена!..

Поскорее бы заглянуть ей в глаза!

Мысль об очной ставке погнала Алекса вперед. Он карабкался в гору, едва касаясь запорошенных ступеней, а то и перескакивая сразу через две. Но такой темп выдержать до конца не удалось: минут через пять Алекс выдохся, остановился и стал хватать ртом морозный воздух. Спровоцированная коньяком эйфория быстро сошла на нет, а прихватить фляжку с собой он не догадался. Ему все еще было жарко (сказывалась стремительность марш-броска), но холод уже заползал под куртку и покалывал кончики пальцев. Так и окоченеть недолго, скорей бы вершина!.. Хорошо, что в бардачке нашлись перчатки — хоть какая-то защита, иначе ладони Алекса оказались бы травмированными жесткой поверхностью страховочного троса.

Снова пошел снег, а от резких порывов ветра не спасал даже капюшон; идти становилось все труднее, и на последние сто метров Алекс убил едва ли не больше времени, чем на весь предыдущий путь.

Он выбрался на плато совершенно обессиленный, желая только одного: побыстрее оказаться в тепле. А в том, что его ждет тепло, свет и огонь в камине, Алекс не сомневался. Ради этих — таких простых и в то же время желанных — вещей имеет смысл потерпеть и Кьяру, и Лео с их нелепым розыгрышем. Через десять, максимум — пятнадцать минут Алекс сам будет подтрунивать над своими злоключениями, а остаток ночи они проведут в дружеской беседе. Первые скрипки в ней сыграют Лео и Кьяра, а простаку Алексу достанется роль благодарного слушателя. Что ж, он согласен и на нее, если в список реквизита внесут чай, глинтвейн или грог, на худой конец.

Рюмка чего-нибудь покрепче тоже не повредит.

Но надеждам Алекса не суждено было осуществиться: никто не ждал его, и окна «Левиафана» не светились приветливо в темноте. Черная громада дома почти сливалась со скалой и выглядела совершенно безжизненно. Не менее безжизненно, чем в самую первую встречу — когда «Левиафан» еще был руинами форпоста альпийских стрелков.

Не отсутствие света насторожило Алекса — отсутствие звуков.

То есть звуки были, но складывались они из завывания ветра и скрипа снега под ногами. А вот других, сопутствующих человеческому жилью звуков Алекс так и не услышал, сколько ни вслушивался. Тихий шум работающего генератора успокоил бы его. Негромкая музыка и голоса людей сразу же привели бы в равновесие.

И — лай.

Собачий лай. У Лео есть собака, сенбернар по кличке Боно. Алекс знаком с ним, они с Боно были представлены друг другу. Алекс — как друг, а Боно — как новый жилец «Левиафана». Но со времен знакомства много воды утекло, и новый жилец давно превратился в старожила. Так почему он не оглашает окрестности лаем, как положено псу? Почему не сообщает хозяину, что границы его владений нарушены?

Боно спит? Ничего удивительного в этом нет. Собакам случается спать и даже видеть особенные собачьи сны (Алекс знает это из научно-популярной программы, которую недавно посмотрел по телевизору вместе с Ольгой). Но даже во сне они настороже, и, стоит кому-то или чему-то внедриться в охраняемое пространство, — мгновенная реакция неизбежна.

А ее нет.

Но Алекс не собирается паниковать: отсутствие Боно может объясняться тысячами причин, самых невинных. Сейчас он распахнет дверь «Левиафана», и все встанет на свои места.

Взбежав на крыльцо, Алекс на секунду остановился и, прежде чем постучать, еще раз осмотрел окрестности: ничего подозрительного, лишь снег и ветер танцуют свою бесконечную, ни на секунду не прекращающуюся сарабанду.

На стук никто не ответил. Никто не возник на пороге с радостным возгласом: «А вот и ты, приятель! Проходи!» Что ж, придется войти в «Левиафан» без приглашения.

Алекс подхватил небольшой изящный молоточек, висевший на веревке с правой стороны дверного проема, и несколько раз стукнул им. Наверное, он вложил в удар чуть больше сил, чем следовало бы, — под натиском молотка дверь скрипнула и приоткрылась.

— Эй! Хозяева, вы здесь?

Тишина.

Тишина помноженная на мрак, и этот мрак был бы абсолютным, если бы не зыбкое красноватое свечение: оно исходит от правой стены зала. От того места, где находится камин. А выключатель должен находиться слева, рядом со входной дверью, на уровне груди, — Алекс хорошо запомнил это по прошлому разу. Так и есть: пошарив рукой по стене, он без труда нашел широкую белую клавишу и пару раз щелкнул ей, но эти манипуляции не принесли желаемых результатов. Свет не вспыхнул. И только теперь Алекс ощутил холод. Он не был метафизическим — сродни тому, что настигает особо впечатлительные натуры, попавшие в нестандартную или потенциально опасную ситуацию, — отнюдь нет. Холод оказался вполне реальным… Вернее, прохлада на грани зябкости. Полноценный холод, если не принять мер, наступит через несколько часов: дом явно остывает.

И отсутствие тепла и света взаимосвязаны. Они могут быть вызваны тем, что из строя вышел генератор, которым Лео гордился не меньше, чем чудо-лифтом, курсирующим в скале. И вот теперь оба волшебных механизма забастовали, впору вызывать инженерного гения Игнасио. Или… попытаться исправить дело самому. Странно, что у Лео руки до этого не дошли. Ни один нормальный человек не будет добровольно замерзать — при том, что генератор находится в каких-то трех десятках метров от дома. Преодолеть их — не проблема.

Или — проблема?

Вот тут-то Алекс наконец и ощутил метафизический холод в душе. Под ложечкой снова засосало, а в ушах зазвучали отрывки из послания Лео: он просил о помощи. Радиосеанс выглядел сумбурно и продлился не дольше минуты, и в эфир хозяин «Левиафана» больше не вернулся. Неужели все это не розыгрыш (в чем искусно убедил себя Алекс), а самая настоящая правда?

— Лео! Кьяра! — Алекс запоздало удивился своему голосу, так хрипло он прозвучал. — Вы здесь? Что происходит, черт возьми?!

Это не розыгрыш — теперь у Алекса не осталось никаких сомнений. Никто не стал бы вымораживать дом, готовя его ко встрече с неожиданно откликнувшимся на зов продавцом рубашек, — слишком накладно. Слишком холодно, слишком дискомфортно для участников действа с сомнительным исходом. Да, Алекс приехал, но мог бы и не приехать, остаться в К. Или появиться на следующее утро, и не один, с командой спасателей, как бы тогда выглядели участники розыгрыша?..

Но это не розыгрыш, нет.

Больше всего Алексу хочется вырваться из мрачного чрева «Левиафана». Если он отступит на пару шагов назад и толкнет дверь, то снова окажется на плато. Мороз, ветер и снег — ничто по сравнению с этой пугающей темнотой. Во всяком случае, Алекс знает, что его ждет: спуск, чуть менее утомительный, чем подъем, парковка у скалы, «ситроен» и — в недалекой перспективе — собственная теплая квартирка в К. Сделай он эти пару шагов — и К. станет реальностью. Так что же останавливает Алекса?

Айфон Кьяры, лежащий в кармане куртки. Его сестра где-то здесь, в «Левиафане». Совсем недавно Алекс размышлял о том, что родство с Кьярой не было обременительным; оно ни разу не подвергалось никаким испытаниям. Неужели время испытаний пришло? В любом случае, он не может покинуть «Левиафан», не узнав, что здесь произошло. Не отыскав Кьяры. Значит, ему нужно двигаться вперед, а не прикидывать, как бы половчее пихнуть задницей входную дверь.

У него есть перочинный нож. На случай, если… На какой случай, господи ты боже мой?!.. Лучше не нагнетать и без того не самую лучезарную обстановку — хотя бы в мыслях. Тем более что в доме царит тишина. Не слышно никаких угрожающих звуков и шорохов. И… на Алекса вроде бы никто не нападает.

Глаза категорически отказывались привыкать к темноте, и он вспомнил о фонарике, который успел выключить, но не успел стащить с головы. Проще воспользоваться им, а тяжелый полицейский фонарь переместить из-за пазухи в ладонь. И держать наготове в качестве импровизированной дубинки.

Вооружившись таким нехитрым способом, Алекс сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, успокаивая бешено колотящееся сердце. И только после этого щелкнул кнопкой: пространство перед ним осветилось неверным, зыбким светом.

Ковер на полу, кресло с наброшенным на подлокотник куском ткани — темным и плотным, похожим на плед. Журнальный столик с остатками фуршета: бутылка вина, бутылка виски, два бокала, приземистый стакан с толстыми стенками. Стакан был знаком Алексу: точно из такого он пил коньяк c Лео во время прошлого визита в «Левиафан». Но дело не в идентичности стаканов, а в том, что емкостей — три. Значит, кроме Кьяры, сюда приехал кто-то еще? Кто-то, кто пил виски. Или это Лео пил виски, а Кьяре и второму гостю досталось вино?

А еще — пепельница с окурками.

Чтобы рассмотреть их, Алекс приблизился к столику. Он ни разу не видел, чтобы Лео курил, а ведь они провели вместе не один час. И меньшего времени было бы достаточно, чтобы пагубная привычка напомнила о себе. Лео не курит, а, между тем, пепельница полна окурков двух видов: сигареты и сигариллы, Алекс сразу узнал их по коричневому цвету и характерным неровностям табачного листа. И диаметр их шире, чем у обычных сигарет; если у Алекса еще оставались сомнения относительно пребывания в «Левиафане» Кьяры, то теперь они рассеялись окончательно.

Кьяра курит сигариллы, а раньше курила самокрутки, а еще раньше попыхивала маленькой трубкой, ей просто необходимо отличаться от абсолютного большинства человечества даже в такой малости, как курение. Алекс без труда вспомнил, как называлась любимая марка Кьяриных сигарилл — «Dannemann», с ароматом вишни.

Плоская жестяная коробка с надписью «Dannemann» лежала тут же, на столике, рядом с бутылкой вина, а еще Алекс заприметил раскатившиеся по поверхности виноградины, дольки мандарина и мандариновую же кожуру, сброшенную на пол. Сыр на тарелке уже успел заветриться, следовательно, фуршет завершился несколько часов назад.

Не в то ли самое время, когда от Лео пришло тревожное сообщение?

Алекс машинально подхватил вискарь и сделал несколько судорожных глотков. Вкуса алкоголя он не почувствовал, лишь легкое жжение от пролившегося в глотку спиртного.

— Кьяра! — заорал Алекс, срывая голос. — Где ты, черт возьми!..

За его спиной раздались едва слышный треск и легкое шипение. От неожиданности молодой человек вздрогнул и выронил бутылку. Она глухо ударилась об пол, но не разбилась, откатилась к креслу и замерла, наткнувшись на естественное препятствие. И снова воцарилась гнетущая тишина, как будто и не было ни треска, ни шипения. Алекс осторожно развернулся на сто восемьдесят градусов: тусклый свет фонарика заплясал на камине.

Вот и источник треска: прогоревшие дрова! Это от них исходило свечение, которое Алекс заметил в первые секунды пребывания в доме. Совсем скоро угли погаснут окончательно, если… не подбросить в камин очередную порцию дров.

Подойдя к камину, где было заметно теплее, Алекс присел на корточки перед миниатюрной поленницей: пять… семь… девять аккуратных, один к одному, восхитительно пахнущих поленьев. Должно быть, Лео закупается на лесопилке, и для него — по негласной договоренности — оставляют самое лучшее, самое сухое и полностью готовое к употреблению дерево.

Алекс бросил в пасть камина сначала один полешек, потом еще два. Едва тлеющая кучка золы нехотя вспыхнула, яркие искры разлетелись в разные стороны, и — спустя пять минут — в камине весело затрещал огонь. И все эти пять минут Алекс пытался связать воедино все факты; всё, что связано с временем и пространством «Левиафана».

Сколько времени нужно, чтобы дом остыл, дрова прогорели, а сыр заветрился? Несколько часов. По всем показателям дерево должно было сдаться первым, но под золой обнаружились вполне жизнеспособные угли, так что даже корпеть над разведением огня не пришлось. Алексу ничего не известно о тепловых характеристиках дома, — как долго он может хранить тепло? При условии, что в отоплении произошел сбой и можно рассчитывать только на камин?..

И почему, черт возьми, произошел этот сбой?

Алексу страшно не хочется вступать на территорию, по границам которой натянуты тросы с написанными от руки и второпях плакатами с призывами о помощи. На первый взгляд выглядит она неплохо, но слишком уж безлюдна. Да, Алекс нашел кое-какие вещи, но вещи не умеют говорить. Хотя… Вынув из кармана айфон Кьяры, он попытался открыть записную книжку или хотя бы список последних вызовов (самым последним был его собственный звонок), но ничего не получилось. Телефон запаролен, и ломать голову над паролем у Алекса нет желания. Но так уж и быть, он совершит одну попытку. Максимум — две…

Год рождения Кьяры не сработал, как и года рождения родителей. Об Алексе и говорить нечего, он занимает слишком незначительное место в жизни сестры, чтобы посвящать ему охранительную комбинацию цифр на собственном телефоне. Случайный набор типа «1111» или «0987»? Нет. Что-то сакральное, на манер даты начала войны Алой и Белой розы? Алекс не помнит даже века, когда случилась война с таким поэтическим названием. Но нужно знать Кьяру — для пароля она наверняка выбрала что-то важное.

Значимое.

Проклятье, Алекс зеркально отражается в Кьяре, оттого и знает о ее жизни не больше, чем она о его собственной. Она даже не сочла нужным сообщить брату, что встречается с Лео. При желании Алекс мог бы ткнуть ее носом в «праздношатающегося идиота» — именно так Кьяра обозвала красавчика в одном из своих писем. Справедливости ради, это было старое письмо, очень старое. Написанное еще до того, как Кьяра влюбилась. Но что помешало ей посмеяться вместе с Алексом над своими преждевременными оценками? Сообщить постфактум, что она была неправа? Нет же, Кьяра предпочла глупую игру в конспирологию!..

Алекс готов простить сестре и это, при условии, что она появится в самое ближайшее время и объяснит происходящее.

Потрескивание в камине убаюкивает Алекса, глаза слипаются, хотя он уговаривает себя не спать. Ему нужно подняться и продолжить осмотр дома, вот будет смеху, если он обнаружит Кьяру и Лео на втором этаже, в одной из спален! Вполне вероятно, что они отправились на боковую до того, как произошли неприятности с теплом и электричеством. Отправились, не забыв послать сигнал о помощи в эфир. Адресованный только Алексу и — никому больше. Что понятно и единственно верно, если имел место розыгрыш.

Кажется, он все-таки задремал, вернее, провалился в черноту. Закрыл глаза и вроде бы тут же открыл их, но обнаружил, что ноги затекли, и поленья в камине подернулись серой пылью. Вытащив из кармана телефон, Алекс мельком взглянул на дисплей: четыре часа сорок минут, ого! Он проспал не меньше часа, а то и все полтора, — сказались-таки долгий путь к «Левиафану» и общая усталость. Но за то время, что Алекс был выключен из действительности, никаких существенных перемен не произошло. В зале по-прежнему темно и тихо, бутылка из-под виски валяется у кресла, среди мандариновых ошметок. Рассвет начнется не раньше, чем через два часа, но чем занять себя до наступления дня?

Осмотр дома.

Он собирался осмотреть дом и вытащить из постели Лео и Кьяру, если они действительно там.

Алекс растер ладонями лицо, прогоняя остатки сна, поднялся на ноги и двинулся в сторону лестницы. Справа от нее находится маленькая кухня, слева — кладовка, куда в прошлый раз попасть не удалось. И еще…

Арсенал!

Как он мог забыть о высоком железном сейфе в нише, рядом с кладовкой? Замка на нем нет, а содержимое способно придать Алексу уверенности. Винчестер, охотничье ружье, ножи, ракетница — они могут придать уверенности кому угодно, особенно ножи и винчестер. Правда, Алекс держал в руках ружье лишь однажды, на летней ярмарке в Тренто, где работал тир. Но загнать патроны в ствол он всяко сумеет, вечерние просмотры «Комиссара Рекса» многому его научили.

Очередная волна страха накатила на Алекса, когда он приблизился к коридорчику с лестницей, двумя дверями и нишей. Шкаф был распахнут настежь и восхитительно пуст. Слабый свет фонарика выхватывал из мрака полки, крючки и держатели, на которых когда-то крепились ножи. Ни одного ножа Алекс не заметил, винчестер, охотничье ружье и патроны из коробок тоже исчезли. Слабым утешением могла бы послужить ракетница (только она оказалась в зоне досягаемости Алекса), но заряда в стволе не оказалось. Холодеющими пальцами Алекс перетряхнул коробки и ничего, похожего на заряд, не нашел. А ведь он прекрасно знает, как выглядят патроны к подобной модели, дома у Джан-Франко и Ольги хранится похожая, и хранятся патроны к ней: они намного шире обычных по диаметру, и их капсюли имеют разные цвета.

Красный, желтый, зеленый.

Как-то раз Алекс и Джан-Франко, будучи за городом, на пикнике в честь дня рождения их с Ольгой покойного отца, стреляли из ракетницы. После каждого выстрела небо освещалось красным, желтым или зеленым сполохом — в зависимости от цвета капсюля; Ольга прикрывала ладонями маленькие уши и недовольно морщилась, а Джан-Франко смеялся и орал что-то бессвязное с таким воодушевлением, что его кадык готов был немедленно прорвать кожу, выскочить вон и яблоком покатиться вниз, в ущелье, под сень сосен.

В тот вечер на Джан-Франко была рубашка, подаренная Алексом: белая с синим, вышитый маленький якорь на нагрудном кармане — аллюзии на морскую тему, которая так близка владельцу «Левиафана» Лео. Джан-Франко равнодушен к якорям и морским аллюзиям, но рубашка ему понравилась — она дорогая. А бармен — известный в К. франт, и почему только Алекс думает о рубашке Джан-Франко, о кадыке Джан-Франко, о пикнике с Джан-Франко?

Чтобы не думать о пустом арсенале.

Он все же прихватил с собой ракетницу. Пользы от нее никакой, но тяжелая рукоять в ладони странным образом успокаивает. Еще более странным выглядит тот факт, что кто-то забрал патроны от ракетницы, а саму ракетницу оставил. Объяснение может быть только одно: патроны брались в спешке, для винчестера и охотничьего ружья, и некогда было сортировать их по калибру.

Алекс почувствовал, что глаза заливает пот, а дверной проем кухни покачивается — так, как будто случилось маленькое землетрясение. Что делают умные люди, зафиксировав в сознании пусть и не опасные подземные толчки? Правильно — выскакивают на открытое пространство, не дожидаясь последующих толчков — более мощных, способных превратить любое здание в руины. Самое время поступить так же: выбраться на плато, спуститься вниз… и… И оставить здесь Кьяру? Это исключено, потому и нужно двигаться дальше.

Но не вниз, а вверх.

Тем более что подземные толчки идут не извне — изнутри, Алекса трясет от страха, он вот-вот прорвется и зальет все магмой. Но не ярко-красной, не оранжевой, под цвет мандариновых корок. У магмы Алексова страха совсем другой цвет — болотный, и запах соответствующий — запах рвотных масс. Так было в детстве: когда Алекс сильно пугался чего-то, его рвало. Однажды он проснулся ночью и увидел странную черную фигуру в дальнем конце комнаты. От ужаса он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, но рот существовал в автономном режиме. Алекса вырвало, и рвота сопровождалась громкими хлюпающими звуками. Они-то и разбудили Кьяру, которая спит довольно чутко… Вот черт, если бы Кьяра находилась в доме, спала бы в доме, пусть и наверху, она бы давно проснулась. Ведь Алекс перемещается по залу вовсе не бесшумно, и он уронил бутылку, грохот стоял тот еще!..

Если Кьяра в доме — почему она до сих пор не спустилась? Почему никак не отреагировала на холод? Алекса мутит от нехороших предчувствий — появись сейчас черная фигура, его вырвет! Но все прилегающие к лестнице пространства абсолютно безжизненны — или фигура настолько велика, что Алекс не может увидеть ее целиком. К тому же у него начала трястись голова, это ясно по лучу, исходящему от фонарика, — он подрагивает и не может ни на чем сосредоточиться.

Угол кухонного стола, полки, стулья — они появляются и тут же исчезают в темноте. Лучше бы Алекс и не пытался осветить кухню: все с ней вроде бы в порядке, лишь один из стульев опрокинут. Не отрывая взгляда от несчастного стула, Алекс нащупал за пазухой полицейский фонарик, вытащил его и щелкнул кнопкой. Стало намного светлее, но особых подробностей не прибавилось.

Каких подробностей он ждет?

Луж крови, осколков стекла, пулевых отверстий в створках навесных шкафчиков? Что еще сопутствует борьбе за жизнь? Наверное, тотальный разгром, но ничего тотального так и не обнаружилось. А стул мог опрокинуться по той же тысяче невинных причин, по которым из «Левиафана» исчез Боно.

Алекс так и не переступил порог кухни, зато поставил ногу на первую ступеньку лестницы. Это далось ему с трудом, но через несколько секунд дела пошли веселее: он и сам не заметил, как оказался на площадке, под картиной с наивным матросом, наивной птичкой и простодушным морским чудовищем по имени Левиафан.

Когда-то — во времена света, во времена Лео — они казались Алексу забавными. Ничего не изменилось и сейчас — почти ничего. Разве что ушло ощущение, что рисунок создан ребенком. А ведь Алекс хорошо помнит свою первую реакцию на картину: так мог бы нарисовать он сам, если бы ему было пять и если бы он любил рисовать. Из картины ушла ее «детская» составляющая, теперь Алексу кажется, что это взрослый решил замаскироваться под ребенка.

Необычный взрослый.

Комментарий Лео к картине выглядел довольно оригинально: «Человеку не стоит бояться своих фобий. Своих демонов, какими бы страшными они ни казались». Потом был добавлен и полезный совет: «Нужно научиться жить с ними» — или что-то вроде того. Замаскировавшемуся под ребенка неизвестному художнику это, кажется, удалось.

Но цена, которую он заплатил за это, непомерна. Потому что неизвестный художник не вполне здоров. Алекс явственно видит это, несмотря на окружающую его темноту. Улыбка моряка — полубезумна. Точно такое же безумие застыло в глазах маленькой птички. А свитое в кольца тело Левиафана… О статике нет и речи, кольца пляшут, как безумные. «Безумие» — вот ключевое слово. Услужливый лифт памяти Алекса (с приводом у него все в порядке, в отличие от привода скального лифта) тотчас же поднимает из глубин рассказ Ольги об арт-терапии в психиатрических клиниках. Она видела фильм о том, как безумцам в стадии ремиссии суют в руки карандаши и краски и заставляют рисовать. Рассказ так впечатлил Алекса, что он залез в Интернет и сразу же нашел кучу ссылок на целые галереи Имени Безумцев. Их картины не назовешь гениальными, но что-то в них есть.

Что-то тревожное, царапающее душу.

От детской картины хочется бежать без оглядки, а поворачиваться к ней спиной вовсе не хочется. Того и гляди, Левиафан выпустит из объятий моряка и птичку и переключится на кого-нибудь другого. На Алекса, потому что он находится в зоне досягаемости чешуйчатых колец.

Способны ли морские чудовища видеть в темноте или они реагируют только на тепло, как некоторые животные, чьих имен Алекс не помнит? Полицейский фонарик лучше отключить. На всякий случай.

Впрочем, полностью отключать фонарик Алекс не стал, лишь повернул рифленое пластмассовое кольцо на его головке, максимально уменьшив поток света. Сделано это было для того, чтобы не споткнуться на ступеньках: к тотальной темноте, как показывает практика, Алекс привыкнуть не может. А надежды на украшающий его голову второй фонарь больше не осталось. Он благополучно сдох, выработав свой ресурс.

Как только луч «Mag-Lite» перестал доминировать в пространстве лестницы, в нем тотчас же образовался еще один источник света. Он шел не со второго этажа, до которого Алекс почти добрался (там царила все та же непроглядная темень), — откуда-то сверху.

Мансарда.

Отрекомендованная Лео как рабочий кабинет. Алекс помчался туда, сломя голову и перескакивая сразу через несколько ступенек, на ходу выкрикивая:

— Лео! Кьяра! Вы здесь?!

И снова ответом ему была мертвая тишина. Такая зловещая, что перед самым последним пролетом, ведущим к мансарде, молодой человек слегка притормозил. И несколько секунд вглядывался в обрамленный чернотой прямоугольник двери. Она была распахнута, и именно оттуда лился свет.

— Лео? Кьяра? — еще раз повторил Алекс. На этот раз так тихо, что даже не расслышал собственного голоса.

То, что он увидел через несколько секунд, поразило Алекса. Это касалось в первую очередь самой мансарды — просторного помещения, идущего по периметру едва ли не всего дома. Оно венчалось стеклянной стеной, сквозь которую открывался величественный вид на горы. Мог бы открываться, если бы не снежная буря, беснующаяся за окнами. Или — окном? Вглядеться в конструкцию стены Алекс не успел, отвлекшись на саму мансарду. Попади он сюда при других обстоятельствах — и нескольких часов не хватило бы, чтобы рассмотреть ее в деталях. Но сейчас напряженный взгляд Алекса выхватывал самое существенное: добротные шкафы из красного дерева вдоль стен (шкафы, а не полки, как в нижнем зале); широкая деревянная ширма справа, она скрывала от глаза целый угол; кожаный низкий диван с разбросанными по нему подушками, картины на стенах. Прямо перед стеклянной стеной стоял рабочий стол, крытый зеленым сукном. Часть стола загораживало огромное кресло, обращенное лицом к снежной буре.

А источников света было несколько: лампа «летучая мышь» (она стояла в правой части стола, рядом со стопкой книг) и — свечи. Толстые витые свечи, способные гореть сутки напролет, а то и дольше. Алекс насчитал целый десяток таких свечей, расположенных в разных углах мансарды. Поначалу ему показалось, что в помещении никого нет, и, прежде чем приблизиться к застекольной снежной буре, он осторожно заглянул за ширму. Там обнаружилась неубранная кровать, стул и небольшая этажерка с двумя полками. Обе они были заставлены какими-то пузырьками, стопками хлопчатобумажных полотенец и салфетками в одинаковых картонных коробках.

А в воздухе ощутимо пахло камфарой.

Пейзаж за ширмой показался Алексу знакомым. Что-то похожее он уже видел, много лет назад. Кажется, это было связано с покойным мужем покойной тети Паолы. За несколько лет до смерти он перенес инсульт и так и остался парализованным. Когда Алекс впервые приехал в Виареджо вместе с родителями, синьора Марчелло (так звали мужа тети Паолы) уже сразил недуг. Алекс оказался возле двери комнаты, где лежал синьор Марчелло, совершенно случайно. И воспользовался моментом, чтобы заглянуть в щелку: как и все дети, он был чрезмерно любопытен. Щелка не оставляла пространства для маневра, а пошире распахнуть дверь Алекс не решился. Но и того, что открылось ему, было вполне достаточно: угол кровати, тумбочка с массой разнокалиберных пузырьков, салфетки, полотенца…

Радио.

На тумбочке у кровати синьора Марчелло стоял маленький радиоприемник, а здесь, в белоснежном углу мансарды, никакого приемника не было, вот и вся разница. Несущественная.

Существенная разница заключалась в том, что синьор Марчелло никогда не покидал постель, а постель за ширмой была пустой. Но ощущение близкого недуга все равно витало в воздухе. Вряд ли это связано с Лео: Лео — человек с отменным здоровьем, многомесячное пребывание на вершине, с бесконечными тренировочными подъемами и спусками, могло его только укрепить. При условии, что с ним не произошел несчастный случай вроде падения с высоты. Но если бы такой несчастный случай имел место, Алекс обязательно узнал бы об этом, ведь Лео — всегда на связи со всеми желающими получить точный прогноз погоды. Большинство желающих проживает в К. и его окрестностях, так что информация распространилась бы мгновенно.

А ее нет.

С Лео все в порядке, во всяком случае — было в порядке до того момента, как он вышел в эфир. А кровать стоит здесь уж точно не со вчерашнего вечера, она появилась гораздо раньше. Когда? И — чья она?..

От смятых простыней не дождешься ответа, и от полотенец — тоже. И от пузырьков.

Оторвавшись наконец от созерцания мини-лазарета, Алекс двинулся в глубь мансарды, к рабочему столу. Кресло перед ним казалось пустым — но только до того момента, пока молодой человек не приблизился к нему. А приблизившись, испытал шок.

В кресле, с пледом на коленях, сидел… Лео.

Поначалу он показался Алексу мертвым, и вся мизансцена — с креслом и сидящим в нем человеком — снова что-то живо напомнила ему. Синьор Тавиани, ну конечно же! Лео был так же неподвижен, как и старик-сторож, и так же смотрел вперед невидящими глазами. Недоставало только красной полосы на шее, но и без нее картина была удручающей. Даже более удручающей, чем та, с которой продавец рубашек и похититель запонок столкнулся когда-то. Хотя бы потому, что синьор Тавиани умер летом, в городе полном людей. И Алекс мог свободно покинуть дом, выйти на улицу и позвать на помощь любого. Сейчас же никого на помощь не позовешь, хотя пути для отхода остаются. Но только сумасшедший решится на спуск в разгар снежной бури. А Алекс — не сумасшедший.

— Лео! — он осторожно потряс сидящего за плечо. — Ты меня слышишь, Лео?

Лео был жив. Он никак не отреагировал на жест Алекса, но все же был жив. Это стало ясно по глазам, полным влаги, по сузившемуся и вновь расширившемуся зрачку.

— Что произошло, Лео? Что здесь вообще происходит? Ты можешь говорить?!..

Взывать к камню бесполезно, а лицо владельца «Левиафана» было именно каменным. И чем больше вглядывался в него Алекс, тем меньше сходства с прежним Лео находил. В конце концов, ему пришла и вовсе вздорная мысль: это не Лео.

Не совсем Лео.

Если бы Лео провел годы заключения в какой-нибудь дикой африканской тюрьме, на хлебе и воде, возможно, тогда бы он выглядел именно так. Есть и еще одно сравнение — концентрационный лагерь, но о нем Алекс предпочитает не думать. Он и раньше ничего не хотел знать о чудовищных методах расправы с людьми, слава богу, они навсегда ушли в прошлое. Отгорожены толстой временной стеной от относительно беспечного и сытого существования Алекса, и не только Алекса — миллионов и миллионов других людей. Он ни за что не будет искать пролом в стене, чтобы заглянуть туда, отвернется даже от маленькой, забитой цементом щели, — слишком уж невыносимым может быть увиденное. Отгородить себя от ненужных страданий, от всего, что может нарушить сердечный ритм, — разве это не естественно? Алексу всего лишь хочется, чтобы жизнь оставалась приятной. Комфортной. А мысли о чужих страданиях, об адских муках неизвестных ему людей комфорту не способствуют…

Это не Лео.

Он не мог так измениться за то время, что они с Алексом не виделись. Лео полон жизни, а обтянутые пергаментной кожей щеки этой тени Лео ничего общего с жизнью не имеют. Лео — спортивен, мускулист, широкоплеч, хорошо сложен. У мумии в кресле — узкие плечи, да и кости, судя по всему, совсем птичьи — тонкие и легкие. Алекс как будто видит эти кости, хотя видеть не может: на мумии — вязаный красный свитер без ворота, из которого торчит тонкая шея, а нижняя часть тела скрыта спадающим на пол пледом. Волосы на голове — не такие густые, как у Лео, и вовсе не темные, скорее — пегие, точнее определить цвет невозможно.

Этот человек болен, и болен давно, неизлечимо. Возможно, его настиг тот же недуг, что и покойного мужа тети Паолы. Паралич — полный или частичный, об этом свидетельствует поза, в которой он сидит. За те несколько минут, что Алекс топчется у кресла, мумия даже не пошевелилась, она все так же, не моргая, пялится в окна с бураном.

— Вы меня слышите?

Ответа нет, но Алекс не оставляет попыток наладить хоть какое-то подобие диалога:

— Если слышите… Если понимаете, что я говорю, — моргните.

Авторство последней фразы не принадлежит Алексу: он слышал ее в одной из серий «Комиссара Рекса»; фраза сопутствует массе других сериалов и фильмов, где герои-полицейские берут таким затейливым образом показания у жертв преступлений, чудом оставшихся в живых. Очевидно, все на свете фильмы, все сериалы прошли мимо мумии, и она не знает, как поступить. А может, вообще не слышит обращенных к ней слов.

Не понимает.

Алекс подносит растопыренные пальцы к глазам мумии и легонько трясет ими в воздухе — уж теперь-то она не отвертится! Она просто обязана отреагировать на внешний раздражитель!

Напрасный труд, веки бедняги в красном так и остались бестрепетными. Что, если он умер — как раз в ту секунду, когда Алекс размахивал руками?

Опершись ладонью на подлокотник, он приблизил ухо к груди сидельца: где-то там, под толщью красных вязаных волн, с перебоями пульсировало сердце. Удары были слабыми и редкими, как если бы мумия пребывала в анабиозе. Осмелев и немного успокоившись, Алекс осторожно стянул край пледа: под ним скрывались худые скрюченные руки. Нужно очень постараться, чтобы завернуть пальцы именно так, — здоровому человеку это не под силу.

Алекс имеет дело с паралитиком, вот оно что!

Бледные, с синевой ногти паралитика были тем не менее аккуратно пострижены, да и выглядел он довольно опрятно. И никаких неприятных запахов от него не исходило, кроме довольно крепкого запаха камфары. Кто этот человек? Не Лео, но очень похожий на Лео.

Это сходство смущает Алекса, делает и без того непростую личность нештатного метеоролога еще более загадочной. Как давно мумия поселилась на вершине? Каким образом удалось втянуть сюда паралитика и зачем нужно было это делать? Здесь и здоровому человеку не всегда бывает уютно, что уж говорить о больном?.. Лео похож на пилота спортивного самолета, на плейбоя, на альпиниста, на карточного шулера, на «черта в ступе», как привыкли думать жители К. Любая профессия, требующая риска, легко вписывается в параметры Лео. Но представить его сиделкой… Подсушенной, как вобла, сестрой милосердия, Алекс не в состоянии.

Кто этот человек?

Учитывая сходство, он может быть братом Лео. Жаль, что Лео ничего не рассказывал Алексу о своей семье, вот и приходится блуждать в потемках, сочинять версии на ходу. И прогулки по каминной полке ничего не дадут — Лео не сторонник вываливать жизнь своей семьи на всеобщее обозрение, отделываясь малоинформативными фотографиями в стиле «National Geographic».

— Я — друг Лео, — громко и отчетливо произнес Алекс. — Я пришел сюда, чтобы помочь. Вы можете довериться мне.

Он еще не успел закончить фразу, когда раздался тихий треск. Лишь мгновение спустя молодой человек сообразил, что потрескивает фитиль одной из свечей, самой ближней к нему. Ближней из трех, стоявших на низкой длинной консоли; консоль удачно вписалась в пространство между двумя книжными шкафами, ее нижняя часть была застеклена и тоже набита книгами. Над консолью висела картина довольно внушительных размеров, но не размеры поразили Алекса — изображенное на ней.

Одного взгляда было достаточно, чтобы волосы зашевелились на голове, по спине потекли струйки пота, а в горле — наоборот — пересохло. При этом картина вовсе не живописала рабочие будни в аду и не воссоздавала в анатомических подробностях сцены массового убийства, — она вообще не была такой уж густонаселенной.

Четыре фигуры.

Четыре фигуры насчитал Алекс — три мужских и одну женскую. Условно женскую — русалочью. Трое рыбаков и русалка, попавшая в сеть во время ночного лова. Ничего более банального и придумать невозможно. Банальными были рыбаки — все, как один, бородачи, одетые в морские робы, свитера и традиционные шляпы. Банальна палуба, банален такелаж. И крепкогрудая русалка…

Русалка была отвратительна, именно она до смерти испугала Алекса. Ее перетянутый канатом и подвешенный за крюк хвост не имел ничего общего с обычными, нежно-чешуйчатыми русалочьими хвостами. Алекс без труда классифицировал его как акулий: тот же хищный размах, те же острые, плотные, как будто прорезиненные плавники. Сам же силуэт русалки (если отбросить хвост) казался безупречным — плоский живот, тонкая талия, почти идеальная линия плеч и груди. Но при одном взгляде на лицо идиллия заканчивалась. Женщина и акула соединились в нем в каком-то кошмарном симбиозе, точеный носик соседствовал с круглыми рыбьими глазами, где не прочитывалось ни одной мысли — только злость.

Но самое ужасающее зрелище представлял рот, вернее, пасть. Потому что язык не поворачивался назвать ртом длинную — от уха до уха — прорезь. Прорезь была утыкана тремя рядами острых треугольных зубов и густо измазана кровью. С шеей русалки дела обстояли не лучше: исполосованная вздувшимися жабрами, она вызывала омерзение, как и руки с перепонками между пальцев.

Все попытки Алекса отвязаться от картины потерпели фиаско, он снова и снова возвращался к ней, все больше погружаясь в призрачный мир угрюмого ночного моря. Протоморя, соединяющегося с протонебом, где кружили существа, отдаленно напоминающие чаек или альбатросов. И лишь вспышки молний напоминали вспышки молний, ничего больше.

Вся картина была выполнена в реалистической манере, вся — вплоть до последней, самой несущественной детали вроде болта на деревянном блоке, сквозь который был продернут канат. Реалистичность пугала, отталкивала и притягивала одновременно. А колеблющийся огонь свечей заставлял полотно двигаться.

Дышать.

Именно эта чертова mermaid[13] из семейства акульих могла служить самой яркой иллюстрацией психоделического тезиса Лео о человеке и его демонах. Именно она, а не безобидный Левиафан, облюбовавший стену на площадке между первым и вторым этажами. Какие нервы нужно иметь, чтобы сталкиваться с этим оскалом ежедневно, ежеминутно? Какое нутро? Алекс не может представить, чтобы такая картина вдруг появилась в жилище обычного человека: в его собственной квартире, в квартире Джан-Франко и Ольги, в доме герра Людтке, в шале синьора Моретти, во всех других домах, квартирах и шале.

Никто из жителей К. не похож на Лео. Он так и остался чужаком, несмотря на то что живет здесь почти два года. Несмотря на то что с появлением метеостанции жизнь города существенно облегчилась, хотя с погодой все обстоит так же, как обстояло и пять, и десять, и пятнадцать лет назад. Вязкие туманы и долгие дожди никуда не делись, а снегопадов, которые не прекращаются сутками, и снежных бурь стало даже больше.

Больше, больше, скалит окровавленную пасть женщина-акула, как будто знает, что такое снежная буря. Что такое снегопад. Как будто между ее сатанинской улыбкой и вакханалией ветра за окнами существует прямая связь.

Теперь мансарда «Левиафана» вовсе не кажется Алексу симпатичным местом. А ведь ничего неприятного, кроме картины на стене, здесь нет. Здесь полно книг, дорогой мебели и симпатичных маленьких вещиц, которые характеризуют хозяина как путешественника, исследователя и, возможно, даже ученого.

Лео и есть ученый. Метеоролог.

Но вряд ли в его метеорологических наблюдениях так уж необходимы секстант и астролябия, а именно эти приборы Алекс заметил на одной из полок. И секстант, и астролябия выглядят очень старыми, им не одна сотня лет. Другие приборы еще старше, но их названий Алекс не знает. И… он ничего не знает о мумии в кресле. За то время, что молодой человек пялился в картину, никаких подвижек не произошло: край пледа по-прежнему откинут, скрюченные пальцы так и остались скрюченными, мумия не в состоянии даже голову повернуть.

Зачем Лео притащил немощного паралитика на вершину горы — это же форменное издевательство! Ему лучше было бы оставаться внизу, где исправно функционируют больницы и реабилитационные центры и где за ним смогли бы квалифицированно ухаживать самые настоящие сиделки и сестры милосердия.

Только Лео смог бы ответить на вопросы, которые толпятся в голове у Алекса. Но Лео здесь нет. Остается, правда, еще не исследованный второй этаж: там царили мрак и безмолвие, хотя для чистоты эксперимента имеет смысл заглянуть и туда.

Алекс покинул мансарду с видимым облегчением, что было совсем неудивительно, учитывая картину на стене и бледную копию Лео в кресле. Картина пугает его, как и близкие контакты с неизлечимой болезнью, ведь сам Алекс — здоровый и крепкий, в меру эгоистичный молодой человек. И в его систему координат не очень вписываются боль и страдания.

Впрочем, совсем уж бездушным его не назовешь. Прежде чем убраться из русалочьей купели, он все же обращается к мумии с вопросом, совершенно формальным:

— Вам не нужна помощь? Я мог бы…

По здравом размышлении ничего он не может. Алекс понятия не имеет, как обращаться с людьми, разбитыми параличом, а единственный знакомый ему спец в этом деле — тетя Паола — давно умерла. Но даже если бы она была жива и здорова, между «Левиафаном» и Виареджо не существует связи: ни телефонной, ни телеграфной. Ни один из интернет-провайдеров не добрался сюда, и даже голубя с письмом не отправить — по причине отсутствия всякой живности на обледенелом плато. Не лучше обстоят дела и с К., хотя он находится на несколько порядков ближе. Совсем рядом. Так что мумии, как, впрочем, и Алексу, придется надеяться только на себя. И молиться о возвращении Лео — вдруг он волшебным образом появится?..

А он должен появиться, учитывая, что на его попечении находится немощный и полностью обездвиженный родственник. До сих пор у Алекса не было повода заподозрить Лео в черствости и непорядочности, напротив — он казался парнем без мутного осадка в душе. Его метеорологическую деятельность иначе как альтруистичной не назовешь. Может ли человек, так много делающий для других, быть равнодушным к чужой… вернее, не совсем чужой беде?

Определенно, нет.

— Когда вернется Лео? Он ведь должен вернуться, не так ли?

Говоря это, Алекс испытывает странное чувство — и вовсе не потому, что расспрашивает о Лео самого Лео, ну, почти Лео.

Глаза мумии.

До сих пор они казались молодому человеку условно живыми. Условно — по контрасту с мертвым, неподвижным лицом. Но теперь, когда Алекс вгляделся чуть пристальнее, оказалось, что в глубине этих глаз разворачивается совсем нешуточная драматургия. Глаза полутрупа притягивают Алекса почище, чем акулий шабаш на стене. Как будто он стоит на пороге обветшалого дома в глухой местности. До ближайшей трассы — не меньше десяти километров, и все эти десять километров он прошел пешком, продираясь сквозь заброшенные поля, рощицы с недружелюбным колючим подлеском, овраги и пустоши. И — страшно устал в пути, так что нарисовавшийся на горизонте дом кажется едва ли не избавлением, несмотря на заброшенность. Двери его заперты, но стучать бесполезно, никто не откликается на стук. Это вовсе не означает, что в доме никого нет.

Дом жив.

За пыльными окнами можно заметить силуэт, он перемещается вслед за Алексом. Но стоит тому приблизиться к стеклу — живущий в доме мгновенно скрывается. Отступает в тень, продолжая наблюдать. Разглядеть живущего в доме не удается, и неясно — человек это или дух, порождение ночных кошмаров. Жаль, что Алекса не сопровождает комиссар Рекс; умный пес наверняка нашел бы лазейку с тыльной стороны здания. Крошечную дверцу, предназначенную для визитов кошек, хорьков и енотов-полоскунов, хотя присутствие последних нежелательно. Но комиссар Рекс принципиально не снимается в мистических триллерах, предпочитая им крепкий, без всяких примесей детектив.

Мистический триллер.

Если рассматривать глаза мумии как жанр, то более точного определения ему не сыскать.

Это просто нервы, убеждает себя Алекс. Нервы и напряжение, скопившееся в организме за последние часы. И человек намного крепче Алекса чувствовал бы себя здесь не лучшим образом, учитывая обстоятельства, при которых проходит встреча с «Левиафаном». Не-ет, Алекс — самый настоящий молодец, он не бросился вниз, как только понял, что здесь творится что-то неладное; он честно пытается во всем разобраться. Он показал себя как настоящий друг, как преданный брат, — главное, чтобы Лео и Кьяра оказались живы, иначе некому будет по достоинству оценить все это.

Живы?

У «живы» есть и другая альтернатива, но мысль о ней до сих пор не приходила Алексу в голову, слишком уж страшной она выглядит. Почти как русалка с картины, загарпуненная бравыми моряками. И лучше не думать об этой безрадостной альтернативе, лучше надеяться на хорошее. На мирный исход.

— Я скоро вернусь, — сказал Алекс живущему в доме. Идиот, хорошо еще, что не добавил: «Никуда не уходите!»

* * *

…Спустившись на этаж ниже, он остановился и попытался вспомнить расположение комнат: слева и справа — спальни для гостей, прямо по курсу — скромная ванная комната с душевой кабинкой. Луч фонарика высветил все три двери: плотно прикрытые — спален и приоткрытую не больше, чем на ладонь, — ванной.

Алекс решил начать именно со спален. С той, что находилась справа; на ней висела крохотная табличка с номером «31». Если бы Кьяра выбирала себе местечко на ночь, она бы остановилась именно на этой. И сам Алекс остановился бы, и никакой мистики здесь нет, просто счастливое совпадение. В тот памятный круиз вокруг Апеннин родители Алекса и Кьяры занимали каюту номер тридцать один, чему имеется документальное свидетельство в виде фотографии на комоде.

Алекс немедленно представил себе эту фотографию: мама держится за ручку двери и улыбается, отец указывает пальцем на табличку с номером и тоже улыбается. Их руки, оказавшиеся свободными (правая — мамы и левая — отца), все же несвободны. Сцеплены между собой, сцеплены намертво, как только могут быть сцеплены руки влюбленных, чьи чувства еще не успели дать трещину под грузом прожитых лет. Так и есть, оба они — и отец, и мама — выглядят на фотографии, как молодожены. Хотя к моменту апеннинского круиза Кьяре уже исполнилось четыре года, а Алекс… Алекс сопровождал родителей в том чудесном плавании, пусть и опосредованно: мама была на четвертом месяце беременности.

После того как круизное фото оказалось полностью восстановленным в памяти, Алекс представил сестру: вот улыбается она. Улыбаясь и пощипывая себя за мочку уха (жест, исполненный непередаваемой грации), рассказывает Лео о каюте, в которой ее родители были счастливы. У Лео, должно быть, имеется своя история, связанная с номером, — вряд ли он появился на одной из дверей «Левиафана» просто так. Обе истории — Лео и Кьяры — призваны еще больше привязать их друг к другу, ведь они проходят по ведомству судьбоносных «знаков свыше».

Дверь под номером 31 оказалась незапертой, и, толкнув ее, Алекс сразу понял, что Кьяра была здесь. Еще до того, как острый луч вспорол пространство комнаты.

Духи.

Он хорошо помнил, как пахнут духи Кьяры, хотя их название вечно вылетало из головы. Всякий раз при встрече он уточнял чертово название, в последнее время — с дальним прицелом. Неплохо бы и для Ольги приобрести такие же. Но дальше благих намерений дело не пошло, даже на запись в еженедельнике его не хватило. И Ольга продолжает пахнуть так, как пахла всегда, — детским мылом и немного пивом. Вишневым пивом пахнут пальцы Ольги, темным портером — волосы, ключицы ощутимо отдают нефильтрованным светлым. Чем объясняется этот странный пивной феномен, Алекс не знает. Запах, идущий от Кьяры, намного сложнее: тут тебе и терпкие древесные ароматы, и немного ванили, и немного сандала, и немного жженого сахара, и что-то цветочное. Алексу хочется думать, что цветочную сумятицу вносят ложные нарциссы (привет из детства).

Вот и сейчас в спальне пахло сложносочиненными духами Кьяры. Нерезко, но ощутимо. Кроме метафизического запаха обнаружились и другие следы ее присутствия — более материальные:

— всепогодная куртка, сшитая из множества лоскутков с набивными рисунками. Веселое солнце, грустная луна; орнаменты из цветов и фигурки животных — совершенно нейтральные. Эту куртку Кьяра привезла из Непала пару лет назад;

— длинный, как кишка, рюкзак из мешковины, более известный как sailor bag[14]. Одна широкая лямка вместо двух; никаких внешних карманов, никаких застежек, ремешков и молний. Горло рюкзака стягивается обычной веревкой, но сам sailor bag — очень необычная вещь. Кажется, его подарил Кьяре кто-то из поклонников, имевший виды на долгосрочные отношения. До того как быть подаренным, sailor bag какое-то время выступал в качестве лота на одном из интернет-аукционов. И продан был задорого, учитывая возраст (ему не меньше ста пятидесяти лет, а то и все двести), историю (тут подойдет любая — романтическая, трагическая, эпическая, Алекс склоняется к романтической) и внешний вид. Состояние рюкзака — идеальное, он украшен вышитым парусником под названием «Romulus» и вышитой же розой ветров;

— сумка Кьяры — вопреки ожиданиям, самая обычная, кожаная;

— ботинки Кьяры, очень похожие на альпинистские ботинки брата, фирмы «Scarpa». Разница заключается лишь в размере, насколько помнит Алекс — у Кьяры тридцать седьмой.

Куртка висит на стуле, кожаная сумка — на спинке кровати. Sailor bag оккупировал тот же стул, что и куртка, а ботинки и вовсе валяются посреди комнаты. Алекс несказанно рад вещам сестры, но еще больше он обрадовался бы самой Кьяре. Но Кьяры в комнате нет и спрятаться здесь негде — площадь помещения не слишком велика, что-то около пятнадцати метров. На ней расположились двуспальная кровать, узкий шкаф, кресло и комод. В отличие от немного пафосной и вычурной мебели мансарды эта — всего лишь функциональна, не более. Возможно даже, что Лео закупил ее в «Икее»; что он не особенно старался облагородить комнату и придать ей нарядный вид. Безликий постер с морским пейзажем, висящий над изголовьем, лишь подтверждает догадки Алекса. Но лучше уж такой пейзаж, чем кровожадная акулья русалка!..

— Кьяра! — тихонько позвал Алекс. — Кьяра, где ты?

Раздавшийся за спиной шорох заставил молодого человека вздрогнуть. Он едва не выронил из рук фонарик, но обернуться получилось не сразу — из-за сковавшего все члены страха. Потеряв несколько секунд драгоценного времени на то, чтобы справиться с собой, Алекс снова уткнулся в темноту коридора, проглядывающую из-за полуоткрытой двери. Полуоткрытой, а ведь Алекс точно помнит, что, прежде чем войти, распахнул ее настежь.

— Кто здесь?! — заорал он что есть силы. — Кьяра, черт!.. Опять твои шуточки?!

Они никогда не играли в прятки в кромешной тьме. И… Кьяра умеет двигаться бесшумно! Умела — в далеком детстве Алекса. Теперь же бесшумный опыт Кьяры помножен на медитативные Непал и Тибет; на бассейн реки Амазонки, где осторожность — единственный путь к выживанию. Или она нарочно инициирует смутные шорохи, чтобы напугать брата, выставить его трусишкой? Алекс с маниакальным упорством апеллирует к Кьяре просто потому, что апеллировать больше не к кому. Присутствие Лео — иллюзорно, мумию в кресле и вовсе можно сбросить со счетов. А Кьяра — вот она: ботинки, куртка, сумка, sailor bag, ваниль, сандал и подкопченные на открытом огне ложные нарциссы.

Алекс выскакивает в коридор, пытаясь уловить шлейф от духов, но шлейф ускользает. В коридоре нет никакого намека на присутствие Кьяры, ее концентрированный запах остался в комнате с табличкой «31». Что готовит ему дверь напротив?..

На ней тоже имеется табличка, но не с номером — с рисунком. Рисунок забран в плексигласовую оболочку и заботливо прикручен к дверной панели четырьмя саморезами. Все выглядит слишком основательно для пустяковой, почти мультяшной мазни: три тонкие горизонтальные линии символизируют морскую гладь, а над ними (над ней) возвышается часть мачты с двумя флажками. Один — в белую и красную клетку, другой — с голубым прямоугольником на белом фоне. Как предполагает Алекс, оба флага относятся к флагам международного свода сигналов, что, учитывая нежную любовь Лео к морской стихии, совсем неудивительно.

Удивительна надпись:

«NOTHING CAN BE DONE».

Хромающий на обе ноги английский Алекса тотчас выдает приблизительный перевод: «Ничего сделать нельзя». Еще один, чуть более облагороженный и литературный — «Ничего нельзя изменить», но даже от такого перевода веет унынием и обреченностью. Что странно, ведь Лео всегда казался Алексу оптимистом. Но в случае с мачтой и флажками на ней фраза звучит как констатация: аварийное судно скрылось под толщей вод, и вскорости исчезнут и флажки.

Что может ждать человека за дверью со столь духоподъемным слоганом?

Алекс так и не узнал, что именно: дверь оказалась запертой на ключ. Подергав за ручку и не добившись никакого результата, он осторожно постучал. Результат оказался ровно таким же: никто не отреагировал на стук.

И слава богу, неизвестно, как бы повел себя Алекс, если бы дверь вдруг распахнулась.

На ванную комнату у него не было никаких надежд, но именно там его поджидал кошмар, по сравнению с которым тотчас же поблекли все другие кошмары — подлинные и мнимые. Если бы он только знал, что последует после того, как он переступит порог злосчастной комнаты, то бежал бы прочь, не оглядываясь. Наплевав на ботинки Кьяры и на живущего в доме с третьего этажа. Но Алекс не знал, а от знания его отделяло меньше минуты; намного, намного меньше — всего-то секунд десять — пятнадцать. Их хватило на то, чтобы осветить прикрытый крышкой унитаз, плитку на полу и одежду на плитке. Она была сброшена кое-как, в ее ворохе угадывались контуры джинсов, рубашки и свитера. Кто-то — очень беспечный — решил принять душ. И возможно, принял, но не потрудился прибрать за собой вещи. Луч фонарика топтался и выплясывал на тряпичном гнезде, точнее, на одной из деталей, составляющих тряпичное гнездо.

Рубашка.

Черная рубашка с белыми вертикальными полосками. То есть это поначалу она показалась Алексу черной, и лишь затем — знакомой. Знакомой ее делал маленький якорь на нагрудном кармане. Точно такой якорь украшал карман рубахи, подаренной Джан-Франко. Только цвет подкачал — черный, а цвет рубахи будущего родственника был синим.

Или все дело в фонарике? В концентрированности яркого луча, убивающего нюансы?

Не успев додумать эту мысль, Алекс сместил пучок света к душевой кабинке, и то, что открылось ему…

Он не был готов к тому, что ему открылось. И кажется, на секунду потерял сознание, хотя удержался на ногах. О, боги, лучше бы он не возвращался в эту ужасающую реальность вовсе! Ведь в ней его ждал Джан-Франко.

И Джан-Франко был мертв.

Не просто мертв — это Алекс еще смог бы пережить, как он пережил в свое время смерть синьора Тавиани. Как пережил полчаса назад смерть мумии, оказавшуюся не слишком хорошо продуманным фейком.

С Джан-Франко дела обстояли намного, намного печальнее. Безнадежнее. Трагичнее. Он был не просто мертв — убит. Об этом свидетельствовала разлившаяся вокруг головы бармена липкая чернота. И снова яркий свет «Mag-Lite» донес до мозга Алекса искаженную информацию: будь свет другим — сразу бы стало понятно, что чернота вокруг головы не что иное, как кровь.

Джан-Франко был абсолютно голым и абсолютно беззащитным: смерть настигла его в душевой кабинке. Но и сам факт смерти, казалось, не до конца удовлетворил таинственного убийцу. По невероятному стечению обстоятельств мизансцена с мертвым барменом почти полностью воссоздавала мизансцену со страшной русалкой. За вычетом трех бородатых моряков, протонеба, протоморя, молний, судна и птиц над ним, — они бы просто не поместились в тесной кабинке.

Голова и плечи Джан-Франко покоились на полу, рядом со сливным отверстием, а ноги, обмотанные тонким крепким канатом, вздернуты к стояку со шлангом. Потребовались бы невероятные усилия, чтобы закрепить канат на стояке и подтянуть тело вверх, но убийца справился с этим. Что характеризует его как человека недюжинной силы.

Человека ли?..

Кем бы ни был убийца, в извращенном чувстве юмора ему не откажешь. Он видел картину и решил повторить сюжет с русалкой — иначе трактовать то, что маячит перед глазами Алекса, невозможно. Но Джан-Франко — не русалка и даже не тритон (кажется, так называются русалки мужского пола); хвоста у него нет. Перепонок между пальцами тоже. И загарпуненная mermaid с картины, несмотря на выпавшие на ее долю испытания, была живой.

А Джан-Франко — мертв.

Мертв.

«NOTHING CAN BE DONE».

Но Алекс должен сделать хоть что-то. Закричать, броситься вон, слететь с горы с максимально возможной скоростью, позвать людей, привести помощь. Вместо этого он пребывает в оцепенении, сидя на полу (как он оказался на полу?). Выпавший из рук фонарик предоставлен сам себе и освещает теперь невысокие бортики душевой кабины и шею Джан-Франко. Бармен — не русалка, не тритон, у него нет и не может быть жабр. Полоса на шее — не жабры. Она имеет не естественное, а искусственное происхождение: у Джан-Франко перерезано горло!..

До чертовой русалки был еще синьор Тавиани, умерший своей смертью, в своем собственном доме. Его кончина казалась тихой и даже торжественной. Но сквозь ту, исполненную достоинства смерть просматривается эта, чудовищная по сути своей. Полосы на шее старика-сторожа и бармена — идентичны, разница лишь в том, что в первом случае Алекс имел дело с эскизом смерти, а во втором — с ее кровавым воплощением.

Тело несчастного продавца рубашек как будто налито свинцом, он не может пошевелить ни рукой, ни ногой и с трудом сдерживает приступы тошноты. Каким образом в зловонную жижу, которую Алекс вот-вот готов извергнуть из себя, затесались мысли о Кьяре и Лео, о пустом и мрачном «Левиафане», о жути всего происходящего — неизвестно, но они стоят там, по пояс в мерзких рвотных массах, и ожидают спасения. Спасением были бы ответы на вопросы, пусть и самые приблизительные. Каким образом Джан-Франко попал в «Левиафан» и куда делись остальные? Живы ли они? Учитывая вспоротое горло бармена и отчаянный призыв о помощи, полученный Алексом несколько часов назад, ответ выглядит совсем неоднозначно.

Почему Джан-Франко дал убить себя без всякого сопротивления? Следов борьбы нет, а ведь будущий родственник Алекса — крепкий мужчина, способный постоять за себя в любой ситуации. Следов борьбы нет — или просто Алекс не видит их?

Он жестоко ошибся, решив путешествовать по дому в кромешной тьме. Всего-то и нужно было, что пересечь плато, попасть в маленький домик на его краю и попытаться запустить генератор. Наверное, это можно сделать и сейчас, но сама мысль о том, что придется углубиться в темные закоулки дома, прежде чем выберешься на волю, заставляет все естество Алекса трепетать.

Беда в том, что он — не храбрец, не герой. Стоит ему выбраться из «Левиафана», и ноги тут же понесут Алекса к «козьей тропе». И ничто его не остановит — даже осознание того, что в доме осталась его сестра. О том, что Кьяра не покидала поднебесный приют метеоролога, свидетельствуют ее вещи. Вряд ли человек в здравом уме и трезвой памяти уйдет из дома в ночь и метель без верхней одежды, без ботинок… В здравом уме — да! Но ситуацию, в которую она попала, нормальной не назовешь, тут уж не до ботинок, не до куртки. Почувствовав опасность, Кьяра просто ускользнула, так хочется думать Алексу. Сестра не раз попадала в переделки во время своих странствий, об этом он знает из первых рук, хотя подробности, как правило, опускаются.

Кьяра не даст себя в обиду и будет сражаться, как львица!

Вот черт, то же самое он мог бы сказать и о крепком телом и духом Джан-Франко, но тело Джан-Франко болтается сейчас перед Алексом, подобно свиной туше, вздернутой на крюк. Почему он не сопротивлялся?

Был застигнут врасплох и не ожидал нападения?

Ну да, не ожидал, иначе не полез бы в кабинку.

Но даже будучи стесненным ее небольшими размерами, можно было побороться за жизнь. Сорвать шланг, снести дверцы, да мало ли…

Луч фонарика, снова оказавшегося в руке Алекса, шарит по внутренностям кабинки, стараясь не натыкаться на Джан-Франко и его перерезанное горло. Это довольно трудно: Джан-Франко — везде, к тому же вскрылись некоторые подробности из жизни его тела, о которых Алекс и понятия не имел. Оказывается, бармен был поклонником татуировок, одна из них выколота на груди, другая — на внешней стороне правого бедра. Алексу видна только часть ее: несколько осьминожьих щупалец, пугающих своей реалистичностью. Какая странная, мрачная ирония! Обладатель татуировки с морским чудовищем был убит в доме, который носит имя другого морского чудовища.

Татуировка на груди — поспокойнее, хотя и ее тривиальной не назовешь. Алекс видит перед собой перевернутую ладью и женщину в ней — в средневековых одеяниях, в головном уборе, похожем на колпак. Лицо женщины напоминает лица с полотен старых мастеров. Первое и единственное, что приходит на ум, — Лукас Кранах, телепередача о нем шла в стык с одной из серий «Комиссара Рекса». Но самое интересное в татуировке — не женщина, а сама ладья, ее нос украшен черепом птицы, а белые шейные позвонки вырастают прямо из киля.

Алекс ни за что бы не сел в такую ладью.

И никто из простодушных жителей К. — тоже. Но, оказывается, Алекс ничего не знает о жителях К., ведь Джан-Франко и есть типичный их представитель. Звезд с неба он не хватает, держит в порядке бар — и ладно. Он любит поболтать с посетителями, любит покатать шары в кегельбане, любит футбол по телевизору и все его интересы сосредоточены вокруг «Carano» и ничтожных городских сплетен, которые стекаются в «Carano». Джан-Франко до сих пор не женился, потому что не высокого мнения о женщинах, он сам говорил об этом Алексу. Но, может, была и другая причина?

Лунные любовники.

Что связывает Кьяру и Джан-Франко? Связывает так крепко, что Кьяра не сразу вспомнила о его существовании. Еще бы, последний раз они виделись много лет назад, когда Джан-Франко был толстяком, — так, во всяком случае, вся история была преподнесена Алексу. Сам Алекс встроен в жизнь бармена гораздо плотнее — ведь они почти родственники. Прошлым вечером в бар он не заглядывал, но был там накануне. И Джан-Франко и словом не обмолвился, что собирается к метеорологу в компании Кьяры. Он был таким, как всегда, — немного насмешливым, и разговаривали они о пустяках. Никакой озабоченности, никакой подавленности, никаких тяжелых дум.

Ничто не предвещало столь чудовищного конца.

Женщина в ладье висит вверх ногами, оттого Алекс не сразу заметил мелкие подробности татуировки. На ее коленях — подушка с кисточками, на подушке — большое яйцо, по виду напоминающее страусиное… Быть может, это яйцо снесла та самая птица, прежде чем стать скелетом и украсить собой нос утлой лодчонки. Разум Алекса цепляется за крошечные, иногда нелепые детали, лишь бы отделаться от страшной действительности с трупом в эпицентре, лишь бы отдалиться.

Максимально дистанцироваться.

Рядом с головой Джан-Франко валяется бело-красная губка, низ ее пропитан кровью. Все остальное — на своих местах, на маленькой полке, прикрепленной к никелированному стояку: шампунь, гель для душа, гель для бритья, стаканчик с бритвенным станком.

Джан-Франко не защищался.

Очевидно, потому, что не ожидал увидеть перед собой убийцу. Или убийца был человеком, которого он хорошо знал. Настолько хорошо, что собственная нагота не смущала бармена.

Тошнота отступила, но Алексу снова хочется спать.

Что выглядит совсем уж невероятным, учитывая близкое соседство мертвого Джан-Франко. Джан-Франко — не посторонний ему человек, к тому же он был жестоко убит. А все, что мог выдавить из себя Алекс, — тошнота и сонливость. Но эти два ничтожных зверька всего лишь паразитируют на теле намного более крупного зверя, и имя ему — страх.

Осознать его размеры Алекс не в состоянии. Как и до конца оценить ситуацию, в которую попал. А до этого попали Лео, Кьяра и Джан-Франко. Бармен мертв, что случилось с Кьярой и Лео — неизвестно. Он не нашел их в зале с камином, не нашел на кухне, не встретил на лестнице, а мансарду оккупировал и вовсе незнакомый Алексу персонаж. География дома не слишком обширна, куда еще не удалось добраться?

Комната, где ничего изменить нельзя. Кладовка у лестницы. Сарайчик с генератором и собственно метеостанция. Там Алекс еще не был, а Лео не особенно настаивал на его присутствии. Хотя изначально экскурсия планировалась, и Алекс совершил-таки вялую попытку подняться. Но что-то помешало ему… что? Все дело было в ступеньках. Крепкие на вид, они как будто всасывали в себя ноги Алекса — почище зыбучих песков. Экспериментировать с песками Алекс не стал; теперь, видимо, сделать это придется.

Кой черт — придется?!

Самое лучшее, самое правильное — спуститься вниз и привести помощь. Вызвать полицию, ведь речь идет не просто об исчезновении владельца «Левиафана», а об убийстве! Так поступают все второстепенные герои сериала «Комиссар Рекс», оказавшиеся поблизости от какого-нибудь трупа. Подобные решения они принимают еще до заглавных титров, и уже потом в дело вступает благородная овчарка и ее напарники. И не было случая, чтобы преступление осталось нераскрытым!.. Но то, что окружает сейчас Алекса, — вовсе не телевизионная действительность. А самая настоящая, хоть и похожая на ночной кошмар, худший из всех возможных.

Что, если убийца еще в доме?!

И стоит теперь у Алекса за спиной, ничем не выдавая себя и готовясь полоснуть ножом по горлу нежелательного свидетеля? Уж слишком подозрительная тишина разлилась по «Левиафану», а такого не бывает в принципе. Даже в маленькой квартирке Алекса редко царит абсолютное безмолвие, ее наполняют невинные шорохи и поскрипывания, как иначе, ведь она живет своей собственной жизнью. Кому подчинена жизнь «Левиафана»? До самого последнего времени — Лео, иначе и быть не может: Лео отстроил этот дом заново, заполнил его вещами, поселил здесь собаку и странного человека с лицом, в которое Лео мог бы смотреться, как в зеркало. Он пригласил сюда Кьяру и бармена из «Carano» и… убийцу! Такое тоже возможно, если убийца не явился непрошеным. Конечно, прийти сюда — вовсе не одно и то же, что заглянуть на огонек к приятелю, просто проходя мимо. Слишком с большими сложностями сопряжен визит… Ну, не сложностями — неудобствами. Сначала — путь на машине по не самой безопасной (особенно в это время года) дороге. Затем — подъем по «козьей тропе». Существует и альтернатива — лифт в скале. Но найти лифт можно лишь тогда, когда знаешь о его существовании в принципе. И… лифт не работает!

Как давно он не работает?

Как давно перерезали горло Джан-Франко?

Алекс получил сигнал «SOS» незадолго до полуночи и почти сразу выдвинулся в сторону «Левиафана». Около трех или чуть раньше он поднялся на плато, никого не встретив по дороге. И следов на тропе не было, что неудивительно, учитывая снегопад. Удивительно, что в доме нет других следов — борьбы. Возможно, при дневном свете картина изменится, ждать осталось недолго…

Алекс вовсе не собирается ждать.

Он должен встать. Оторвать задницу от пола. Оторвать взгляд от болтающегося на веревке Джан-Франко; он должен совершить над собой это усилие, должен!

Но сил на то, чтобы подняться, нет. Алекс не может даже обернуться и посмотреть в лицо мертвой тишине. Сейчас его состояние мало чем отличается от состояния сидящей в кресле мумии. Стоило ли извлекать из сейфа весь имеющийся в наличии оружейный арсенал, чтобы в результате обойтись ножом? Вывод: оружие взял не убийца! Или — убийца, но уже после того, как горло бармена было перерезано. А что в это время делал Лео? Что делала Кьяра?

Они могли укрыться на метеостанции. И уже оттуда послали сигнал о помощи. Это выглядит вполне логично, учитывая, что при беглом осмотре помещений радиопередатчика Алекс не нашел. Что, если ружья и патроны прихватили именно Лео и Кьяра? В таком случае они справились бы с убийцей сами и не стали бы вызывать Алекса. Они связались бы с более компетентными людьми.

И джип, рядом с которым Алекс припарковал свой «ситроен»… У Джан-Франко тоже есть машина, новенький «фиат», но «фиата» на стоянке как раз и не было. Бармен приехал сюда вместе с Кьярой, на «Ранглере»? Это означает, что Кьяра должна была заехать за барменом в К., и уже оттуда они отправились на вершину. Это означает… что Кьяре плевать на брата, ведь она даже не позвонила, не сообщила, что собирается навестить ненавистную малую родину. Не прислала письма.

Мысли Алекса путаются, он никак не может представить картину целиком. В его распоряжении — лишь отдельные ее части, фрагменты. Такие крошечные, что ни один не может послужить отправной точкой для умозаключений. Кьяра была здесь — это несомненно. В комнате под номером «31» остались ее вещи, а в кармане Алекса до сих пор лежит телефон сестры. Лео был здесь — это несомненно. Во-первых, потому, что это его дом. Во-вторых, именно он послал Алексу сообщение. Джан-Франко… Джан-Франко здесь и сейчас. То, что осталось от Джан-Франко. Жизнь покинула бармена, стекла по желобу и просочилась в горловую щель вместе со сгустками крови, но Алекс упорно думает не о мертвом Джан-Франко. О живом. Бармен никогда не числился в друзьях Лео, они могли перекинуться парой слов у стойки, но для приятельских отношений этого недостаточно. Более того, Джан-Франко относился к новой метеорологической звезде с плохо скрытой неприязнью. Считал, что пришлый красавчик себе на уме. И сколько бы Алекс ни заговаривал с барменом о Лео, вердикт не менялся:

богатенький идиот бесится с жиру.

Со вздорными богатеями всегда нужно быть настороже, считал Джан-Франко. Так же или примерно так считали все жители К.: оба босса Алекса, бывший и нынешний, герр Людтке, синьор Дзампа. Судя по тому, в какой переплет попал Алекс, их опасения были ненапрасными.

— Хорошо, что моя сестра выбрала тебя, а не этого павлина, — сказал как-то Алексу бармен. — Я бы и на пушечный выстрел его не подпустил.

— Почему? — простодушно поинтересовался тот.

— Такие хлыщи годны лишь на то, чтобы разбивать сердца. А ты — парень надежный. Нож в спину не воткнешь, ведь так?

— Наверное.

— Уж поверь, что так оно и есть.

Алекс объяснял неприязнь бармена к Лео самой обыкновенной завистью. Еще бы — с тех пор как Лео осел в окрестностях К., интерес к нему не затухает. А Джан-Франко, кто такой Джан-Франко? Унылое дерьмо, если смотреть на него с высоты двухместного бело-красного красавца «Стилетто». Даже из окна «ламборджини» он выглядит унылым дерьмом, собирателем сплетен и слухов. Впрочем, справедливости ради, слухи и сплетни собирают в К. все кому не лень. Не задействованы только близнецы Эрик и Аннета, да и то в силу возраста. Все потому, что в родном городке Алекса годами ничего не происходит. Ничего не происходило со времен массового убийства альпийских стрелков.

Убийство произошло здесь, в «Левиафане»!

Вернее, в месте, на руинах которого возник «Левиафан», и все десять стрелков были убиты так же, как убит Джан-Франко! Почему Алекс вспомнил о стрелках только сейчас? И почему забыл, как отговаривал Лео от покупки форпоста и называл это место проклятым?

Уж не вернулись ли духи прошлого, чтобы собрать здесь новую кровавую жатву?

Ответ пришел незамедлительно: нутро «Левиафана» глухо заворочалось, безмолвие сменилось рыком, стены затряслись. А вместе с ними заходила ходуном и ванная комната. Алекс не помнил, как сжался в комок и отполз в дальний угол: еще секунда — и на него обрушатся потолочные балки, слишком уж угрожающ их треск. Стены комнаты тоже трещат по швам — как будто невидимый великан пинает их снаружи. Еще секунда — и они не выдержат натиска. Сложатся, как карточный домик, похоронив под собой всех, кто имеет несчастье здесь находиться, — живых и мертвых.

Неизвестно, сколько продолжалось светопреставление. Должно быть, не очень долго. В какой-то момент комната перестала качаться, и вновь наступила тишина. Несколько иная, чем была до начала всей этой свистопляски. Теперь Алекса не покидало ощущение, что уши его заткнуты ватой и что сама тишина переложена ватой, подобно елочной игрушке: мама всегда перекладывала игрушки ватой, чтобы они не разбились.

Что-то подсказывает Алексу — нарушить установившуюся ватную тишину невозможно. Или — почти невозможно.

Кажется, он потерял фонарик.

Алекс шарит руками по полу, но всякий раз натыкается на пустоту. Он — не что иное, как елочная игрушка, упакованная в вату и спрятанная на антресолях до следующего Рождества. Темнота и до внезапной встряски казалась ему кромешной, теперь же он не видит даже собственных пальцев, хотя они почти касаются носа. Когда начались удары, Алекс отполз в угол по левую сторону от двери — кажется, так. Следовательно, фонарик должен быть где-то на полпути между Алексом и душевой кабинкой с Джан-Франко.

Дверь — слева. Душевая кабинка — прямо по курсу.

Алекс ощупывает руками стену и осторожно продвигается вдоль нее в поисках дверного проема: минуту, другую, третью. Но проем все не возникает, вместо этого появляется неожиданное препятствие. Собравшись с силами, молодой человек тихонько постукивает по нему: судя по звуку, он уперся в пластиковые борта кабинки. Приблизился к телу бармена на максимально возможное расстояние. Почти на максимальное: если он продвинется еще на несколько сантиметров — контакта с мертвым Джан-Франко не избежать.

Осознав это, Алекс дает задний ход, ориентируясь на поверхность стены.

Угол, из которого он выполз несколько минут назад, наконец-то!.. Алекс взмок и тяжело дышит, как будто пробежал несколько километров по пересеченной местности. Главное, не дать себя сбить и выбрать правильное направление. С первого раза не получилось, может быть, получится со второго? Всего-то и нужно, что взять правее. Строго вправо — и он выберется из ловушки!

Игры с пространством ни к чему хорошему не приводят: Алекс убеждается в этом, когда снова утыкается в проклятый пластик. Как такое могло произойти? Он спутал право и лево? Лучше думать, что дело обстоит именно так, чем искать какие-то другие причины. Лучше вообще не думать ни о чем, продолжать курсировать по отрезку между углом комнаты и пластиковой границей, за которой его поджидает расплывшееся в жуткой улыбке горло Джан-Франко.

Алекс все еще боится отлепиться от стены: только она кажется ему относительно безопасной, только она задает хоть какую-то систему координат.

Угол — стена — пластик.

Пластик — угол — стена.

Но в какой-то момент, оттолкнувшись от пластикового борта и продвинувшись вдоль стены на — уже ставшие привычными — пару-тройку метров, он снова упирается в пластик.

Угла комнаты больше не существует.

Алекс всего лишь попытался выбраться из ловушки, подстроенной ему «Левиафаном», но его усилия оказались тщетными. Откуда раздается это поскуливание? Сверху, снизу, со стороны мертвого тела Джан-Франко? Поскуливание переходит в вой, и только тогда Алекс понимает, что воет он сам. Воет почище раненого зверя и никак не может остановиться. Но и этого ему кажется мало: пальцы, предоставленные сами себе, начинают царапать равнодушную поверхность стены. За время бессмысленных перемещений Алекс неплохо изучил ее — холодную, чуть шероховатую, испещренную тонкими волокнами. Теперь и не вспомнить, как выглядела стена при свете: вроде бы она была покрыта водонепроницаемыми обоями. Обоями, а не кафелем. Алекс прекращает царапать стену только тогда, когда чувствует боль; сунув пальцы в рот, он ощущает привкус крови. Наверное, его кровь мало чем отличается от крови Джан-Франко. Разница состоит лишь в том, что Алекс еще жив. Боль и страх — тому подтверждение. Боль и страх, подобно злобным псам, отгоняют наряженную в платьице c оборками спасительную мысль о том, что все происходящее — ночной кошмар. Что он вот-вот проснется. Пусть не в своей квартире, пусть у камина в нижнем зале «Левиафана», в обществе мандариновых корок! Оно куда приятнее, чем общество убитого бармена.

Алекс хочет проснуться. И хочет заснуть. Он хочет, чтобы тьма, окружающая его, отступила. Он хочет снова стать ребенком. Мальчиком, игравшим когда-то в прятки со старшей сестрой… Кьяра! Ее телефон и сейчас лежит в кармане, так почему бы не воспользоваться им, как фонариком?

Вынув из кармана айфон сестры, Алекс нащупывает углубление в нижней его части, и экран тотчас вспыхивает. По сравнению с насыщенным и концентрированным лучом «Mag-Lite» свет дисплея выглядит бледновато, но и его достаточно, чтобы изучить пространство вокруг.

Задача номер один — найти фонарик, с ней Алекс справляется довольно быстро: черная туба лежит в полуметре от него. Вместо того чтобы впадать в ступор и срывать ногти, нужно было просто отползти от стены. А теперь осталось протянуть руку — есть!

Завладев фонариком, Алекс пошарил пучком света вдоль стены, у которой провел столько томительных минут. Ничего сверхъестественного в ней не оказалось; лишь в том месте, где он позволил страху и отчаянию овладеть собой, обои были исцарапаны.

Подсвечивать кабинку с телом Джан-Франко он не стал и, поднявшись с пола, направился к выходу. Постоял несколько минут в коридоре, прислушиваясь к дыханию «Левиафана». С домом явно что-то происходило, сквозь тишину, по-прежнему остававшуюся ватной и какой-то вязкой, стали просачиваться звуки. Они были едва различимы, и Алекс вряд ли услышал бы их, если бы не был так напряжен. Но и «Левиафан» был напряжен, как если бы пытался справиться с напавшим на него, гораздо более крупным чудовищем. Всем естеством Алекс ощущал, как стены дома потрескивают, пытаясь вырваться из чьих-то — не слишком дружественных — объятий.

Теперь оставалось решить, куда двинуться дальше. Подгоняемый не до конца улегшимся страхом Алекс сбежал вниз, пересек холл и подошел к входной двери. Это было самое настоящее бегство, но ничего поделать с собой он не мог. В самый последний момент, уже ухватившись за ручку двери, он попытался сочинить для себя куцее оправдание.

Нужно решить проблему с генератором. А когда появится свет, приступить к решению других проблем. К поискам Кьяры. Не переживай, я не брошу тебя, сестренка!..

Кажется, он повторил последнюю фразу вслух. Но в душе вовсе не был уверен, что снова вернется в дом. Он даже не был уверен в том, что, оказавшись на плато, отправится к сарайчику с генератором. Вполне возможно, что подлые ноги сами понесут его вниз — туда, где можно найти помощь. Даже при самом радужном раскладе на возвращение в К. потребуется не меньше двух часов. А то и три или четыре, учитывая погоду и спуск. А это — слишком долго, слишком. Если Кьяра попала в беду, счет может идти не на часы — на минуты. Если он уже не пошел.

И… если Кьяра жива.

Конечно, время можно слегка ужать. И спуститься не в К., а к импровизированной стоянке. В любое место, где оживет телефон Алекса, на дисплее которого вот уже несколько часов кряду висит безнадежное «Нет сети». Когда сеть обнаружится, он сможет позвонить Ольге, и его невеста всяко найдет способ связаться с людьми главного полицейского начальника, синьора Виладжо. Стоит ли говорить ей, что с Джан-Франко случилось несчастье?

Наверное, нет.

Сообщать по телефону о перерезанном горле — дурной тон.

Подумав об этом, Алекс вдруг решил, что он очень плохой человек. Только плохие люди могут совместить понятие «убийство» и «дурной тон». Закоренелые циники, да. А Алекс вовсе не такой. И… он не вправе оставить Кьяру! Он никогда не простит себе, если узнает, что Кьяра нуждалась в его помощи, а он не помог ей. Бежал, как самый последний трус. И мама с отцом не простят его тоже.

Уйти или остаться?

Он не может уйти. И не может остаться.

Алексу снова хочется выть, на этот раз — от безысходности. И в первую секунду, столкнувшись с неожиданным сопротивлением входной двери, он испытывает чувство, отдаленно напоминающее чувство облегчения. «Левиафан» не хочет выпускать его? Что ж, отлично! Все решилось само собой. Но чувство это продлилось недолго: через несколько мгновений Алекса бросило в холодный пот. Он хорошо помнил, что не запер дверь на засов, ему просто было не до этого.

Засов не заперт и сейчас, смирнехонько застыл в железных пазах, но дверь почему-то не открывается. Алексу потребовалось еще немного времени, чтобы собраться с силами и снова навалиться на дверь.

Никакого эффекта.

Если она и сдвинулась, то не больше чем на сантиметр; в образовавшуюся узкую щель даже ботинок сунуть не удастся. Ощущение такое, что кто-то подпер дверь снаружи. Не закрыл ее на замок (иначе щели и вовсе бы не возникло) — именно подпер. И была еще одна вещь, которая страшно не понравилась Алексу: тишина, разлитая по дому, распространялась и на щель. А это противоречило всем законам природы. Даже если исходить из того, что снегопад прекратился, не стоит сбрасывать со счетов ветер. Здесь, на маленьком плато у вершины, он дует всегда. С разной интенсивностью. Единственное, чего не бывает никогда — полного и абсолютного безветрия. А именно с этим столкнулся сейчас Алекс — с абсолютным безветрием.

Страшное подозрение закралось ему в голову, и, чтобы проверить его, Алекс попытался внедрить в щель указательный палец. Получилось не очень, дальше, чем на полфаланги, палец не продвинулся. С мизинцем дела пошли веселее, но лишь до того момента, как его кончик перестал ощущать пустоту и уткнулся во что-то твердое и холодное.

Неужели Алекс прав?!

Шарить фонариком по единственному в зале окну тоже оказалось совершенно бесполезным занятием: в темном стекле отражались выхваченные из интерьера куски, отражалась его собственная перекошенная физиономия — и больше ничего.

Чернота.

Полная и абсолютная чернота.

Единственное место, где догадкам Алекса суждено подтвердиться или быть опровергнутыми, — мансарда. Широкие окна давали неплохой обзор, во всяком случае, он хорошо запомнил картинку, из них открывавшуюся: танцующий снег. Для таких танцев нужно пространство. Много пространства, и за дверью его не оказалось. Оно не возникло за окном в зале, и Алексу ничего не остается, как отправиться наверх.

…С тех пор как он покинул мансарду, в ней ровным счетом ничего не изменилось. Мумия все так же сидела в своем кресле, ширма не сдвинулась не на миллиметр; все приборы, включая астролябию, находились на местах. И только окна не слепил снег. Подойдя к стеклянной стене, Алекс вновь столкнулся с чернотой. Полной и абсолютной. Но звуков здесь было намного больше, чем внизу. Стекла чуть слышно звенели, деревянные балки, поддерживающие потолок, поскрипывали. И в тот самый момент, когда оба этих — таких разных — звука слились в один, Алекс понял, что не ошибся.

Случилось ровно то, о чем он вяло думал еще на пути к «Левиафану»: его накрыло лавиной! В самом начале ночи ему удалось проскочить, уцелеть — успел он порадоваться этому факту или нет? Теперь это не имеет никакого значения — от судьбы не уйдешь. Жизненное пространство дома намного шире, чем утлый коробок «ситроена», но сути дела это не меняет.

Алекс погребен под тоннами снега. Десятками, сотнями тонн! Он не может выйти в дверь, не в состоянии просочиться в окно, он оказался замурованным в ледяном склепе — вместе с трупом Джан-Франко, астролябией и ширмой; вместе с вещами Кьяры, табличкой с номером «31», пустым арсеналом, мандариновыми корками; вместе с веселой полудетской картиной в простенке между этажами и ужасной картиной здесь, в мансарде. Вместе с подобием человека — странно, что о мумии в кресле Алекс подумал в последнюю очередь, а ведь она — единственное живое существо в доме, кроме него самого. Но даже мандариновые корки выглядят внушительнее. Даже в них больше жизни.

Он снова кричит.

Орет так, что колеблются огоньки свечей! Вой получается совсем уж утробным, Алекс и не подозревал, что его горло способно издавать такие низкие и одновременно резкие звуки:

— А-а-ааааааааааааааааа!

«NOTHING CAN BE DONE».

Ничего нельзя изменить. Ничего. Нельзя. Изменить.

Перед глазами Алекса возникает табличка, которую не посмел убрать любитель системных преобразований и капитального строительства Лео:

« LA DISCESA DI UNA VALANGA ».

Табличка покачивается, ее засыпает снегом, заваливает кусками крепкого полупрозрачного льда, и Алекс пытается вспомнить, когда в последний раз сталкивался с сообщениями о сходе снегов в примыкающих к К. долинах. О смертельных случаях с ними связанных.

Несмотря на нестабильность климата (основная особенность К.) — крупномасштабные, граничащие со стихийным бедствием лавины, скорее, исключение, чем правило. Последними на памяти Алекса жертвами стали австрийские альпинисты. Их лагерь на склоне горы (не самой близкой к К., но находящейся в зоне видимости) смело лет шесть назад. Из семерых выжили лишь двое, а лавина обрушилась на лагерь в ясный и солнечный, почти безветренный день. Еще за шесть лет до австрийцев погибла горнолыжная семья из Сербии, мужчина и женщина, — какой была погода в день их смерти, Алекс не помнит. И печальной статистики не ведет. В конце концов, вероятность оказаться погребенным под лавиной не так уж велика. В авариях на дорогах гибнет гораздо больше людей.

Алекс всегда имел это в виду, когда выбирался на оживленные трассы. Его можно назвать примерным водителем: он соблюдает скоростной режим, внимателен к знакам, вежлив и предупредителен к другим участникам дорожного движения. Кьяра иногда подсмеивается над ним, считая брата чересчур осторожным:

— Какой же ты скучный, братец! Ведешь себя, как старик.

— Не знаю, как ты, а я и впрямь хочу дожить до старости.

Теперь, перед лицом черноты, Алекс начинает сомневаться, что столь скромное и естественное желание осуществимо. Вероятность быть погребенным под лавиной не так уж велика, но именно это и случилось со скромным продавцом рубашек — он заперт в ловушке, из которой нет выхода.

Но он жив, все еще жив, и это — несомненный плюс. Что сделала бы Кьяра, окажись она на месте Алекса? Что сделал бы Лео? Они уж точно не стали бы паниковать и биться в падучей, напротив: постарались бы трезво подойти к ситуации, просчитать все возможные последствия и выявить не только минусы, но и плюсы. Алекс поступит точно так же: сделает пару глубоких вдохов и приступит к подсчетам плюсов и минусов.

Он жив — это самый первый, самый духоподъемный плюс.

Если бы он покинул «Левиафан» чуть раньше, то оказался бы на «козьей тропе» в разгар снежного исхода, и смерть была бы ему гарантирована! Алекс запоздало ужаснулся такому факту, затем запоздало порадовался, что спасся, затем снова впал в уныние. Не исключено, что спасся он не окончательно и что смерть всего лишь отступила на несколько шагов и теперь стоит поодаль, примеряясь, как бы цапнуть его половчее, выкурить из убежища и уволочь — следом за Джан-Франко. «Левиафан» выстоял, отразил первый удар, но это вовсе не означает, что все ужасы позади. Под натиском многотонных масс снега дом может не выдержать, недаром же он кряхтит от непосильной ноши — каждую минуту, каждую секунду!.. Стоп-стоп, Алекс ведь уже пообещал скрупулезно искать плюсы, вместо того чтобы бездарно скользить по гладкой поверхности минусов, выстроившихся в одну бесконечную прямую!

Итак, он жив.

Дом отстроен капитально и до самого последнего времени выглядел крепышом. Иначе и быть не может, Лео никогда бы не заселился в сомнительную с точки зрения безопасности конструкцию. И потом, «Левиафан» удачно вписался в природную нишу в скале, об этом Алекс подумал еще в предыдущий свой визит. Скальный «карман» уберег его от разрушительного воздействия лавины с самого начала, так почему бы не предположить, что статус-кво сохранится?

«Левиафан» — не какой-нибудь стихийный палаточный лагерь на склоне, в К. о нем знают все или почти все. Все (или почти все) осведомлены о Лео и его метеостанции. Ее сводками пользуется вся округа, а сам Лео регулярно выходит на связь с руководством двух лесопилок; да и любой желающий может связаться с ним по рации. Наверняка (Алекс не знает точно, но — наверняка) между метеостанцией Лео и заинтересованными лицами существуют плановые сеансы связи. Что будет, если Лео пропустит один или несколько?

Логично предположить, что отсутствие постоянного участника радиоэфира заставит насторожиться и сопоставить молчание метеостанции с прокатившейся в горах мощной лавиной. Так что… рано или поздно здесь появятся спасатели! По-другому и быть не может, остается только набраться терпения и дождаться их.

В этом месте своих размышлений Алекс облегченно выдохнул: спасатели — всего лишь вопрос времени. Они придут без дополнительных понуканий, без воззваний со дна ледяной могилы, они придут!.. Дом хоть и не слишком велик, но в нем достаточно воздуха, чтобы продержаться и не погибнуть от удушья, вот только придется загасить свечи — они сжирают кислород. Зато у Алекса есть замечательный фонарик, рассчитанный на долгие часы работы. А если подойти к этому единственному источнику света с умом и время от времени выключать его, света точно хватит до прибытия спасателей. В крайнем случае, Алекс может провести ревизию в мансарде: вдруг отыщутся батарейки? Лео живет здесь не первый год, он привык к автономному быту в зоне повышенного риска (а жизнь в горах, как ни крути, всегда риск). И Лео не снял табличку с предупреждением о сходе лавин — следовательно, учитывал и такой, довольно скорбный поворот событий. И этот поворот потребует мобилизации не только сил, но и материальных ресурсов. Так что запасы батареек Алекс обнаружит точно, равно как и запасы провизии. Все, что от него требуется, — терпеливо ждать спасателей. Конечно, в обществе Лео и Кьяры ожидание было бы намного комфортнее, интереснее и занимательней. Они проводили бы время в тихих беседах, или в спорах, или в воспоминаниях — каждому из них (за исключением Алекса, разумеется) есть о чем поведать миру. Они могли бы играть в карты или шахматы (до сих пор Алекс не видел ни карт, ни шахмат, но это не значит, что их здесь нет).

Они могли бы напиться.

Повздорить, чтобы тут же соединить мизинцы в знак примирения. Да мало ли чем могут занять себя приятные друг другу люди в часы ожидания!

Алекс и не заметил, в какой момент от плюса, на котором сидели Лео (с шахматным конем и историями о моряках) и Кьяра (с червонным валетом и историями о далай-ламе), отвалились поперечная перекладина. И он превратился в отвратительный, жирный, как пиявка, минус.

Алекс выдает желаемое за действительное. Предается пустым мечтам.

Ни Лео, ни Кьяры здесь нет. Неизвестно, где они. Неизвестно, что случилось с ними. Но даже если бы Алекс оказался в одиночестве, все случившееся приключением не назовешь. Потому что этажом ниже, в душевой кабинке, подвешено тело бармена Джан-Франко. Джан-Франко был жестоко, зверски убит — или как там называют подобные вещи в полицейских сводках?.. Алекс не пересекся с неизвестным убийцей лишь по счастливой случайности, и остается молить бога, чтобы он покинул «Левиафан» задолго до того, как продавец рубашек оказался здесь. Что его нет в доме. Что он не укрылся в тех местах, до которых Алекс еще не добрался.

Если же он здесь, рано или поздно с ним придется столкнуться, и тогда… Не-ет, все случившееся — не приключение, о котором впоследствии вспоминаешь с улыбкой, которое делает не слишком-то наполненную событиями жизнь чем-то выдающимся и эксклюзивным (однажды меня накрыла лавиной!). До «однажды» можно и не дожить, и настоящее никогда не станет будущим. Потому что оно — кошмарно. Кошмарно ожиданием еще большего кошмара в дополнение к имеющемуся.

Куда подевался Лео?

Куда подевалась Кьяра?

Куда подевалась собака по кличке Боно?

И что, если спасатели вовсе не придут? И история альпийских стрелков — к своему несчастью, Алекс помнит ее во всех подробностях. Даже тех, о которых, казалось бы, не имел понятия. Но он откуда-то знает, что убитых стрелков обнаружили спустя довольно продолжительное время после трагедии. А ведь тех, кто жил в те годы в К., не могло не насторожить, что солдаты слишком долго не являются за провиантом и вообще не дают знать о себе. Но нет же, тогдашние жители К. (чьими прямыми потомками являются жители нынешние) решили выждать. Закрыть глаза на происходящее. Они объявились лишь тогда, когда посчитали удобным для себя. С мертвыми хлопот гораздо меньше, чем с живыми, но и здесь жители особо не заморачивались: оставили бедолаг едва ли не там, где нашли. Жертвы массовой резни не могли постоять за себя, хотя наверняка посылали жестокосердым аборигенам проклятия с небес, — только этим можно объяснить исчезновение всех солдатских фамилий с надгробного камня. И метаморфозу, которая с ним произошла (если Алексу не изменяет память, камень раскололся надвое и пополнил ряды безликих валунов, разбросанных по ущельям).

Никакого особого урона в связи с этой историей К. нанесено не было. Городские хроники умалчивают о неизвестных инфекционных болезнях, море и гладе, поразивших население. Никто не покончил с собой, не сошел с ума, никого не преследовали страшные видения, наоборот: жители К. являют собой образец душевного и физического здоровья, передающегося из поколения в поколение.

Им все сошло с рук.

Если это произошло один раз, почему бы не быть второму? Почему бы жителям К. счастливо не забыть о существовании «Левиафана» и всех тех, кто так или иначе был с ним связан? О Кьяре здесь никто не вспоминает, пропажу Алекса и Джан-Франко можно объяснить внезапным отъездом, причины которого никто и выяснять не станет, как в свое время не стали выяснять причины бегства синьора Тавиани. Что же касается Лео…

Лео забрался слишком высоко. На такой высоте любая история любого реального человека легко трансформируется в миф. В городскую легенду, загадочную и немного страшноватую. Она наверняка понравится малышу Эрику, когда он подрастет и перестанет быть малышом. Понравится настолько, что он отправится к истокам мифа. К стоянке, где найдет проржавевшие остовы трех незадачливых авто. И табличку, предупреждающую о сходе лавин. Возможно, Эрик и станет первым человеком, кто доберется до «Левиафана».

До пришествия Эрика Алекс точно не дотянет.

Нужно что-то предпринимать самому, раз уж его внезапно покинула вера в добрые сердца, отвагу и прочие благородные качества граждан К.

Но что предпринять, Алекс не знает, выхода из ледяной могилы нет.

Ольга!..

Ольга ни за что не смирится с пропажей жениха и брата, ей вполне по силам мобилизовать людей на поиски!..

Стоит Алексу вспомнить об Ольге, как его накрывает волной запоздалого раскаяния. Да, он не всегда был внимателен к ней, относился к ее душевным порывам снисходительно, редко делал подарки и зачем-то тянул со свадьбой. В последнее время они даже стали ссориться, и Ольга упрекала его в равнодушии. Как теперь выяснилось, это — родовая черта всех жителей К., Алекс — не лучше и не хуже остальных. Но вряд ли этот аргумент утешит Ольгу.

— Ты совсем не любишь меня? — спросила она не далее как позавчера вечером, когда они виделись в последний раз.

— Люблю.

— Иногда мне кажется, что даже своего дурацкого комиссара Рекса ты любишь больше.

— Глупости, — голос Алекса прозвучал не слишком-то уверенно.

— Может, тогда не нужно никакой свадьбы?

«Может, и так», — хотелось сказать Алексу, но он промолчал. Молчание длилось чуть дольше, чем следовало, и лишь спустя десяток секунд он принялся убеждать Ольгу в обратном. Без особого, впрочем, энтузиазма. Ольга ничего не ответила, лишь вздохнула и провела ладонью по его щеке.

— Ты странный.

— Вовсе нет.

— И твоя любовь странная. Если это любовь.

— Я люблю тебя, — сказал Алекс. И добавил зачем-то: — Как могу.

Конечно же, Ольга ждала совсем другого ответа. Совсем других интонаций. Сейчас, когда приключилась беда, Алекс готов был поклясться ей в вечной страсти и назначить свадьбу на ближайшее воскресенье. Но позавчера никакой бедой и не пахло. И его хватило лишь на прохладный поцелуй куда-то в область подбородка — все потому, что Ольга увернулась от этого поцелуя. Первый раз на памяти Алекса. И ушла домой расстроенной.

Так станет ли она прилагать усилия, чтобы найти не слишком образцового женишка? Она вполне может решить, что Алекс просто сбежал, чтобы не доводить дело до не очень желанной свадьбы. Ах, да! Есть еще Джан-Франко, ее чувства к брату сильны и неоспоримы. Примерно, как и чувства Алекса к Кьяре. Но вряд ли Ольга свяжет исчезновение Алекса и Джан-Франко воедино. И уж тем более ей не придет в голову, что искать бармена нужно здесь, в «Левиафане», — кому, как не Ольге, знать, что Джан-Франко не жаловал чужака?

Машина бармена осталась в К. Возможно, найдется кто-то, кто видел, как брат Ольги садился в «Ранглер». Возможно, кто-то сумел проследить направление, в котором умчалась машина. И это несколько повышает шансы Алекса на спасение. «Несколько», потому что «Левиафан» — последнее место в списке мест, куда надумает заглянуть его невеста. Так что лучше не думать о помощи извне.

Огромный минус простирается перед Алексом подобно линии горизонта; куда-то за нее завалились с трудом добытые плюсы. Но сидеть сложа руки он не может. Не должен. Нужно чем-то занять себя. Найти батарейки к фонарику. Если повезет, Алекс найдет и лампу, несколько ламп. В берлогах, что долгое время существуют автономно (а именно к таким берлогам относится «Левиафан»), полно полезных и крайне необходимых вещей. Кроме ламп здесь стопроцентно обнаружится запас свечей, кое-какие инструменты и альпинистское снаряжение — страховочные тросы, карабины, альпенштоки и ледорубы…

Ледорубы!..

Стоило Алексу подумать о них, как его накрыло волной оптимизма. Лео и Кьяра уж точно не стали бы играть в карты в ожидании спасения. Они вооружились бы чем-то похожим на ледорубы и принялись торить путь к спасению! Задача трудоемкая, но вовсе не такая невыполнимая, какой кажется на первый взгляд. Лед и спрессованный снег, конечно, достаточно тверды, но это не камень, не скала. Несколько часов работы, и Алекс сможет пробиться к свету и воздуху! Входная дверь для такой благородной цели не подходит: она открывается не вовнутрь, а наружу, и сейчас на нее давят многотонные снежные массы. Остается стеклянная стена в мансарде. Открыть одно из окон не составит труда, главное, чтобы нашлись подходящие случаю инструменты.

И начинать нужно прямо сейчас, тем более что утро уже наступило.

Несколько успокоенный, Алекс отошел от стеклянной стены и тут же наткнулся взглядом на мумию в кресле. Человек с лицом Лео по-прежнему безучастно смотрел перед собой. Апеллировать к нему было так же бессмысленно, как апеллировать к акульей русалке с картины или к перерезанному горлу Джан-Франко. И все же Алекс произнес:

— Дом накрыло лавиной. Я попытаюсь пробиться наружу, но это займет какое-то время. Думаю, мы продержимся…

Какой реакции ожидал Алекс? Хоть какой-нибудь, чтобы убедиться, что его одиночество не тотально. Достаточно было бы подрагивания века. Но живущий в доме непреклонен, он ничем не выдает себя.

Чертово растение!..

Высадить его здесь было не лучшей идеей, какими бы соображениями ни руководствовался Лео. Оно не способно защитить себя и вряд ли в состоянии что-либо чувствовать. Даже кошка была бы предпочтительнее, даже собака… До сих пор Алекс относил себя к людям, которым не чуждо сострадание, он обязательно приласкал бы кошку, потрепал бы по загривку собаку. Но к этому подобию человека он не испытывает симпатии, скорее — отторжение. Не проще ли сделать вид, что мумии в мансарде нет? Перестать обращать на нее внимание, перестать заговаривать с ней. Тем более что ответной реакции все равно не последует, что бы Алекс ни сделал.

А… что он собирается сделать?

Открыть окно. И приступить наконец к собственному спасению.

…Три часа и шестнадцать минут.

Ровно столько Алекс вгрызается в снег, и конца-краю этому не видно. Два часа назад он думал, что каждый взмах ледоруба приближает его к счастливой развязке. Еще немного — и в конце ледяного тоннеля появится зыбкое пятно света, свидетельствующее: свобода близка. Он даже успел придумать, что сделает после того, как тоннель будет пройден. Для начала осмотрит местность: наверняка лавина изменила ее до неузнаваемости и плато больше не существует. Как не существует «козьей тропы». Скорее всего, он столкнется со вновь образовавшимся склоном, чью крутизну или пологость трудно оценить, находясь в верхней точке. О том, чтобы спуститься вниз самостоятельно, не может быть и речи, но есть другие способы привлечь к себе внимание. Вывесить какое-нибудь полотнище, к примеру; цветное покрывало из спальни на втором этаже, оно будет резко контрастировать с белизной склона и сможет послужить ориентиром для спасателей. Алексу снова удалось убедить себя, что спасатели прибудут вовремя или почти вовремя. На это его натолкнула простая мысль: Джан-Франко близок с сестрой и вполне мог сообщить ей, куда направляется.

Для того чтобы осуществить свой план, ему не пришлось даже покидать мансарду, у правой стены нашлась стойка с тремя ледорубами. Один из них был очень старым, с гравировкой у металлического основания: «1944», и трогать его Алекс не решился, остановившись на другом, гораздо более современном и крепком по виду. Открыть одно из окон тоже не составило особого труда, всего-то и нужно было, что сдвинуть раму вбок. После этого Алекс уперся ладонями в снег, оценивая его плотность. Импровизированная инспекция удовлетворила юношу: снег был плотным и спрессованным, и в то же время его пласты легко отделялись друг от друга.

Поставив позади себя лампу «летучая мышь», он принялся за дело. Проблема обработанных пластов не особенно мучила его: мансарда достаточно велика, не беда, если часть ее окажется заваленной снегом, — собственная жизнь дороже.

Первые сорок минут он работал как заведенный, без всякого отдыха. И остановился лишь тогда, когда почувствовал легкое жжение в ладонях.

Мозоли.

Они все-таки появились, несмотря на то что Алекс работал в перчатках. Не могли не появиться — Алекс не из тех, кто утруждает себя физическим трудом. До сих пор он имел дело лишь с каталогами недвижимости и мужскими сорочками. Он даже спортзал не посещал, хотя в последнее время Джан-Франко усиленно зазывал его в местную качалку «Рэмбо»; бармен был фанатом штанги и силовых тренажеров. Жаль, что это не помогло ему избежать смерти, зато Алекс, несмотря на плачевную спортивную форму, жив. И мумия все еще жива — как же несправедливо устроен мир!.. Или, наоборот, справедливо? «Придется немного потерпеть», — сказал Алекс сам себе, еще чуть-чуть — и старания будут вознаграждены.

«Чуть-чуть» растянулось на час, а потом еще на два. К исходу второго часа волдыри на ладонях начали кровоточить, Алекс едва не плакал от боли, но продолжал упорно отвоевывать пространство у снега и льда. Правда, уже не с таким энтузиазмом и с перерывами на отдых. Перерывы становились все длиннее, но и тоннель продолжал удлиняться. Теперь он простирался метров на тридцать, а спасительного света все не возникало.

В какой-то момент Алекс стал серьезно опасаться, что снежный потолок над ним может обрушиться. Он то и дело проверял его крепость, шаря руками по заледеневшей кромке, попутно утрамбовывая ее руками и ледорубом. После трех часов бесплодной работы, когда саднящая боль в руках стала нестерпимой, его вдруг посетила мысль:

Что-то здесь не так.

Даже если обрушившаяся на «Левиафан» лавина была самой мощной за последние несколько лет (такой вариант тоже нельзя исключать), тридцати отвоеванных у снега метров вполне достаточно, чтобы пробиться на волю. Или он ошибается и нужно углубить тоннель до ста? До двухсот? В какой точке пространства он находится? Что, если до спасения осталось несколько метров?

Он снова и снова заставлял себя браться за ставший ненавистным ледоруб, но теперь сил хватало лишь на несколько замахов. В самом начале тоннельной эпопеи холод не давал знать о себе, теперь же Алекс почувствовал, что основательно продрог. Смертельно устал и почти потерял надежду. Он совсем не боец, увидь его сейчас Кьяра — подколок и иронических замечаний было бы не избежать.

Кьяра, Кьяра!

Где ты, Кьяра?..

Позади него раздался шорох, и Алекс вздрогнул. Но не обернулся, а лишь зажмурил глаза и громко спросил:

— Кто здесь?

Ответа не последовало, и в тоннеле снова воцарилась тишина. Скорее всего, где-то совсем рядом обвалился снежный пласт. Выждав еще несколько секунд, Алекс повернул голову: тусклого света «летучей мыши» хватало на несколько метров, а за границей этих метров расположилась чернота. Чернота нервировала Алекса, он вдруг вспомнил, что отправной точкой спонтанных буровых работ служит дом, где произошло убийство. А в доме, где произошло убийство, лучше не поворачиваться к черноте спиной. Мало ли кто может выскочить из нее, нанести удар в самый неподходящий момент. И — прости-прощай, белый свет!.. Что-то неладное происходит не только с домом — с тоннелем. Лавина прошла по касательной к «Левиафану», сам он стоит едва ли не у ее истока, так почему тридцати метров оказалось недостаточно, чтобы выбраться наружу? Направление, которое выбрал Алекс, неверно? И вместо того чтобы двигаться перпендикулярно внешнему слою лавины, он движется параллельно ему?

Нет.

Опять чертов шорох!

Теперь он возник гораздо ближе, в сфере притяжения «летучей мыши», но никакого движения снега Алекс не заметил. Шорох имел совсем другую природу и даже не думал сходить на нет. Его дислокация то и дело менялась, и в ней просматривалась какая-то система: странный звук осторожно приближался к Алексу, еще секунда — и он окажется рядом. Алекс даже дыхание затаил, пытаясь понять, откуда идет шорох.

Из-за ледяной стены!

Определенно, там кто-то был. Кто-то или что-то.

Еще один живущий. Но не в доме — в стене.

— Эй! — тихонько позвал Алекс. — Эй!..

Его охватил страх, острый и пронзительный, словно несколько раскаленных толстых игл одновременно вошли в сердце и в живот. А самая толстая прицельно попала в горло, и эта — последняя — игла вызвала самую настоящую панику: на какую-то долю секунды он почувствовал, что не может дышать и вот-вот потеряет сознание.

Сознание Алекс все же не потерял. Ухватившись за «летучую мышь», он поднес фонарь к шероховатой, слезящейся снежно-ледяной поверхности стены и увидел в глубине смутный контур человеческой фигуры. Настолько смутный, что лучше было бы приписать его появление разыгравшейся фантазии. Алекс потряс головой, закрыл и снова открыл глаза — в надежде, что тревожное темное пятно исчезнет. Или хотя бы изменит конфигурацию, превратившись просто в обломок скалы. Этим еще можно было объяснить темное инородное тело, затесавшееся в снежную массу. Но контуры фигуры вовсе не желали исчезать, напротив — они стали резче. Теперь Алекс явственно различал линию плеч и шар головы.

А потом…

Потом проступили ладони — как будто человек по ту сторону крепко прижал руки к кромке кокона, в котором оказался.

Ладони — это было уже чересчур, от таких вещей не отмахнешься.

Если бы Алекс дал себе труд задуматься — хотя бы немного, он сразу понял бы: тот человек не смог бы остаться в живых под толщей снега, он вообще не смог бы оказаться здесь, в непосредственной близости от вершины. Лавина обязательно увлекла бы его вниз, как перышко, — слишком уж несопоставимы массы. Но думать Алекс не мог вовсе — он был парализован зрелищем. И шорох… Шорох перестал быть абстрактным шорохом, трансформировавшись в шепот.

— Mayday, mayday, mayday! — взвывал пленник лавины.

«Мэйдей» не относилось к майскому дню (до мая было куда как далеко) и не являлось воспоминанием о майском дне. Это была мольба о спасении. Повторенная трижды, как и положено в случаях, когда жизни людей угрожает серьезная опасность. Когда смерть вот-вот примет их в свои объятия. Звуковой аналог телеграфного «SOS» — вот что означает «мэйдей», придите мне на помощь, помогите мне! Алекс никогда не узнал бы о существовании этого международного сигнала бедствия, если бы не его увлечение радиолюбительством.

Пленник лавины — радиолюбитель?

С тем же успехом он мог быть моряком, летчиком, судовым радистом, авиационным диспетчером. Капитаном корабля, потому что приказ отправить в эфир это послание может отдать только капитан.

И он мог быть… Лео!

Все еще плохо соображая, но повинуясь порыву немедленно вызволить пленника, Алекс подхватил ледоруб и принялся выламывать им куски снега. Пары взмахов хватило бы, чтобы пробиться к ладоням, но они не приближались ни на сантиметр, по-прежнему оставаясь по ту сторону стены. Зато «мэйдей» продолжало звучать все настойчивее:

мэйдеймэйдеймэйдей… мэйдеймэйдеймэйдей… мэйдеймэйдеймэйдей…

Проклятое «мэйдей», казалось, свило гнездо в ушах Алекса и теперь орало там подобно голодному птенцу. И Алекс, сам того не желая, тоже начал орать:

— Сейчас! Потерпите немного, я сейчас!

Вопль закончился внезапно, оттиски ладоней потеряли четкость и превратились в черные неаккуратные кляксы, а Алекс все еще орудовал ледорубом. Он остановился лишь тогда, когда шар головы отделился от плеч, медленно и торжественно. Расстояние между головой и всем остальным телом было не больше нескольких сантиметров и таким и оставалось на протяжении минуты. Только теперь до Алекса дошло, что по ту сторону ледяной стены находится вовсе не человек. Отступивший было страх овладел им с новой силой, ледоруб выпал из рук, а ноги стали ватными.

Что за чертовщина здесь происходит?

Здесь, в проклятом месте, о котором никто не вспоминал на протяжении многих десятилетий. Наверное, жители К. (эти самые мудрые люди на свете!) не были так уж неправы в своем беспамятстве. А поселившийся здесь чужак все испортил. Нарушил равновесие земных и потусторонних сил, и еще неизвестно, кто убил Джан-Франко.

Что его убило.

Кажется, Алекс опрокинул лампу. Бросил ледоруб — орудие, с которым не расставался на протяжении трех часов. И побежал в сторону мансарды, боковым зрением отмечая, как рушится за спиной только что вырытый тоннель. Но не это было самое страшное — черная фигура преследовала его. Между головой и телом по-прежнему зияла щель, что не мешало фигуре двигаться параллельным курсом, не особенно отставая.

Алекс ворвался в мансарду и попытался закрыть окно за собой. Это потребовало дополнительных усилий — из-за снега, наваленного у границы отодвинутой оконной рамы. Но, даже щелкнув замком, успокоился не сразу. Какой к черту покой, если он снова оказался в ловушке, без всякой надежды выбраться на волю самостоятельно? Теперь его положение намного хуже, чем три часа назад. За границами дома прогуливаются призраки, в самом «Левиафане» царят холод и мрак. Ни одно из окон не может служить проводником к свету, он заживо похоронен в ледяной могиле.

Выхода нет.

Часть вторая

Себастьян

…Его звали Себастьян.

У мумии, оказывается, когда-то была жизнь, мало напоминающая растительную, и в той жизни его звали Себастьян. Как и предполагал Алекс, живущий в доме состоял в близком родстве с Лео, очень близком: фотографии братьев-близнецов Лео и Сэба нашлись в старом альбоме. А сам альбом Алекс обнаружил на полке под русалочьей картиной. Возможно, он никогда бы не наткнулся на него, если бы не свечи. Пока шла разработка тоннеля, одна из свечей (самая маленькая) уже успела догореть, и Алекс застал предсмертное потрескивание фитиля. Юноша сунул пальцы в еще горячий воск бессознательно, спасаясь от холода. И лишь потом заметил, что воск залил не только поверхность консоли: он стек вниз, испачкав корешок толстой книги.

Фотоальбома, как потом оказалось.

Счистив воск, Алекс вытащил альбом и открыл его, хотя ситуация вовсе не предполагала праздного созерцания фотографий. Или — предполагала? Собраться с мыслями — вот что необходимо прежде всего, а для начала неплохо было бы успокоиться, отвлечься от малоприятных воспоминаний о призраке из тоннеля.

Люди на фотографиях уж точно не были призраками.

Вполне себе живыми — и мужчины, и женщины, и дети. Вернее — одна женщина, один мужчина и двое детей. Оба — мальчики, похожие друг на друга, как две капли воды. Мужчина и женщина мелькнули лишь на паре постановочных снимков в самом начале альбома, и Алекс решил, что эти двое — родители близнецов. Единственное, что смутило его, — антураж самих постановочных снимков. Они явно были сделаны в фотоателье, о чем свидетельствовал задник: рисованная балюстрада, сквозь которую просматривалось такое же рисованное, бледное море. Женщина сидела в кресле, мужчина стоял рядом, обнимая рукой колонну, на которую был водружен один из близнецов. Второй устроился на коленях у женщины. Лица у взрослых — сосредоточенные, торжественные и немного напряженные. Примерно такими же были лица у людей в те времена, когда фотография была еще в диковинку и называлась дагерротипом. Странно, почему Алексу пришло именно такое сравнение: мужчина и женщина вовсе не выглядят старомодными, и одежда, в которую они облачены, — не старомодная. Ни кринолинов, ни сюртуков не наблюдается. На женщине — темное платье с глухим воротом, мужчина одет в темную рубаху, черные брюки и черную жилетку. Как бы ни старался Алекс, точно определить время по костюмам он не может. По костюмам близнецов — тем более, они наряжены в матроски, белые гольфы и белые же сандалики. И выглядят так же сосредоточенно, как и взрослые.

Женщина и мужчина с фотографии относительно молоды, им не больше тридцати, примерно столько же лет Кьяре. Лео, каким знает его Алекс, — ненамного старше. Интересно, какое место на фотографии он занимает — рядом с матерью или рядом с отцом?

Алекс вытащил фотографию — быть может, на ее обороте найдется все поясняющая надпись? С указанием даты и места съемки и с перечнем всех действующих лиц. Его собственная мать относилась к таким вещам чрезвычайно серьезно: среди сотен снимков из домашнего архива нет ни одного, не испорченного подробной сопроводительной запиской, иногда это производит комичное впечатление:

«фотографировались в день, когда у Алекса выпал первый молочный зуб, после чего пошли в кино на фильм “Дом часов”. Ожидала чего-то романтического, вместо этого пришлось пялиться на ожившие трупы. Ужас в прямом и переносном смысле»;

или:

«справа от Паолы — некто Лучано, крайне неприятный тип, испортил нам весь вечер плоскими шутками и дурным исполнением песен Джанни Моранди. Женат, имеет пятерых детей, но при этом волочился за Паолой. Разбил тарелку из сервиза и сделал вид, что он здесь совершенно ни при чем. Ему не мешало бы посетить дантиста, поскольку изо рта у него попахивает».

Паола — не кто иной, как мамина самая близкая подруга; ее знакомого вонючку-Лучано, невесть как затесавшегося на снимок, все видели в первый и последний раз. К чему остальные подробности вроде Джанни Моранди, разбитой тарелки и дантиста — неясно. Но у мамы готов ответ и на это: «человеческой памяти нельзя доверять, лучше уж все запротоколировать сразу, чтобы потом не блуждать в потемках».

— И натыкаться на все эти никчемные детали? Они ведь не имеют никакого отношения к твоей жизни, — сказал как-то Алекс.

— Уж лучше натыкаться на никчемные детали, чем хватать руками пустоту, — парировала мама.

Эпистолярно-фотографический зуд матери Кьяра обозвала «синдромом Сэй-Сёнагон»[15] и — в противовес брату — нашла его не лишенным поэзии, а однажды так прямо и заявила:

— Ты могла бы стать неплохим беллетристом, ма.

— Одного пишущего на семью достаточно, — таков был ответ, хотя Кьяра никакой не писатель, — репортер. Читать ее статьи — занятие не для слабонервных, во всяком случае, добраться до финальных абзацев Алексу удается далеко не с первого раза. Он совсем не кровожадный человек и меньше всего хотел бы соприкасаться со злом. А все то, о чем пишет Кьяра, и есть концентрированное, без всяких примесей, зло. Серийные убийцы, маньяки, отравители, душегубы всех мастей — только они и интересуют сестру. Конечно, все эти отбросы общества падают на голову сестре лишь изредка (и пальцев одной руки хватит, чтобы их пересчитать), но… Стоит гипотетическому маньяку мелькнуть на горизонте, как Кьяра расцветает. Дела, в которых не пролилось ни капли крови и не фигурирует хотя бы парочка трупов, она считает пресными. И лишенными обаяния. Именно так Кьяра сказала когда-то: «они лишены обаяния». И улыбнулась. Улыбка показалась Алексу зловещей, а прекрасное лицо сестры вдруг стало отталкивающим. Дольше секунды это не продлилось, но Алекс хорошо запомнил холодок, пробежавший по спине.

— Что ты такое говоришь?

— Меня интересуют темные стороны человеческой души, братец. Больше, чем что-либо остальное. Знаю, звучит не слишком привлекательно, и ты можешь обвинить меня в человеконенавистничестве…

— Я не обвиняю тебя в человеконенавистничестве. С какой стати?

— Но наверняка подумал об этом. Ведь так?

— Вовсе нет.

В тот момент Алекс подумал совсем о другом: об их с Кьярой детстве, в котором было полно мертвых насекомых, птиц и мелких животных, уже тогда сестра проявляла интерес к смерти. Пусть не насильственной, а той, что связана с естественным отбором. И просто с естественным ходом вещей, природным. В смертях, интересующих Кьяру теперь, нет ничего естественного, у простого обывателя они могут вызвать лишь содрогание, но сестре как будто только это и надо: заставить человека содрогнуться. В ее статьях много чего есть (по общему признанию они талантливы), но нет сострадания к жертвам. Алекс интуитивно чувствует, что такой посыл в корне неправилен, жесток и антигуманен, но как объяснить свою точку зрения, как отстоять ее, не знает. На любой его неуклюжий аргумент Кьяра, играючи, найдет с десяток контраргументов — изящных, блистательных и обжигающе холодных. И в конечном итоге он будет выглядеть дураком.

Лучше не вступать в прения.

Лучше не упоминать Далай-Ламу (вот кто не одобрил бы мировоззрение Кьяры) и не упоминать никого, кто был бы не в восторге от ее системы ценностей. А таких, как подозревает Алекс, наберется не одна сотня и даже не одна тысяча, исходя из обширной географии личных контактов Кьяры. Вряд ли сестра посвящает в подробности своей работы тех, кто походя оказывается сраженным ее красотой, — будь то разносчик воды в каком-нибудь Марракеше или скромный индус, преподаватель математики, согласившийся сопровождать ее в предгорье Гималаев. Совершенно бесплатно.

— Выходит, тебе их совсем не жалко?

— Кого?

— Жертв преступления.

Этот — не самый сложный и где-то наивный — вопрос застает Кьяру врасплох.

— Видишь ли, братец… Я всего лишь репортер криминальной хроники и ограничена форматом статьи. И, чтобы уложиться в формат, приходится чем-то жертвовать.

— Простым человеческим состраданием?

— Можно сказать и так.

— Ни словечка впихнуть не получается?

— Не получается, увы.

…Почему он вдруг вспомнил об этом давнем разговоре сейчас, в «Левиафане»? Уж не потому ли, что больше, чем его собственная судьба, Алекса волнует судьба Кьяры? Она была здесь, возможно — в тот самый момент, когда было совершено убийство. Что произошло с ней потом — неизвестно, но вариант, что она столкнулась с убийцей лицом к лицу, исключать нельзя.

Каково это, Кьяра, — столкнуться с убийцей лицом к лицу?

Не рассматривать его, как зверя с уже вырванными клыками и когтями, находясь в безопасности, за крепким частоколом слов. Обычно ты глазеешь на трофеи, собранные другими, Кьяра. Суешь руки в пасть, уже обработанную таксидермистами. Но каково это — столкнуться с ним, когда он еще полон сил и решимости совершить задуманное во что бы то ни стало? Оказаться в самом начале пути, который обычно проходит жертва? Обычно это не слишком длинный путь, если смотреть на него со стороны. Так ты всегда и поступала — смотрела со стороны.

На этот раз — все по-другому.

Бедная-бедная Кьяра!

Рубашка фотографии с близнецами девственно чиста — никаких уточняющих надписей, даже год не указан. Но Алекс вовсе не намерен опускать руки: перебрав еще с десяток снимков, он наконец кое-что обнаруживает.

«Лео, Себастьян и Даджи».

Надпись сделана карандашом, в правом верхнем углу на обороте фотографии. Она едва просматривается даже в мощном свете «Mag-Lite». Главные герои снимка — оба близнеца и кошка. Кошка устроилась на руках у близнецов, и вряд ли ее зовут человеческим именем Лео или человеческим именем Себастьян.

А вот Даджи подходит ей больше всего. Когда-то мама рассказывала Алексу о кошке, которую звали Маджи, эта представительница семейства кошачьих украсила ее детство и была чрезвычайно деликатна и умна. Прожила она по кошачьим меркам довольно долго, что-то около пятнадцати лет. Впечатлительная мама так тяжело пережила ее смерть, что поклялась никогда больше не заводить животных, и клятву свою сдержала. Вот и пришлось Алексу и Кьяре удовлетворять зуд общения с меньшими братьями на стороне, вне стен дома, под сенью ложных нарциссов. Даджи недалеко ушла от Маджи, это типичные кошачьи клички. И если животное со снимка зовут Даджи, а одного из близнецов — Лео, то другой близнец обязательно окажется Себастьяном. Придя к такому умозаключению, Алекс остался чрезвычайно доволен собой.

Мумия в кресле обрела имя, Лео — брата, а Алекс — самое начало их жизненной истории. Ну, почти начало, на самой первой фотографии близнецам не больше трех. На фотографии с кошкой им около пяти. Алекс пытается найти в детских чертах сходство со взрослым Лео, образ которого может вызвать в памяти в любой момент.

Попытки оказываются тщетными, что совсем уже странно. Весь предыдущий опыт подсказывает ему, что это — странно. Кьяра была похожа на саму себя еще в младенчестве, то же можно сказать об Алексе, или он недостаточно хорошо изучил Лео? Так часто думал о нем, что образ стерся от почти ежедневного, ежечасного употребления?

Нет, слава богу — нет!

Лео становится самим собой в семь. Примерно в это время у Алекса выпал первый молочный зуб, а мама вляпалась в ужастик «Дом часов». У Лео, судя по щербатой улыбке, тоже выпал первый молочный зуб, у Себастьяна, напротив, с улыбкой все тип-топ. Либо зубы еще не начали выпадать, либо уже сменились. Но, может быть, Алекс неправ и просто поменял Себастьяна и Лео местами: они ничем не отличаются друг от друга, их костюмчики абсолютно идентичны, как и выражение лиц.

В костюмчиках обязательно присутствует элемент, так или иначе связанный с морем: бело-синее сочетание тканей, отложные воротники в полоску, крошечные якоря на манжетах, курточки, стилизованные под бушлаты. Шапки с помпонами тоже напоминают моряцкие, не хватает только черной ленты, на которой золотом выведено что-нибудь многообещающее — «KAREN ANNE», к примеру.

Или — «LEVIATHAN».

Отрочество Себастьяна и Лео, если судить по фотографиям, проходит в окружении яхт. Вернее, одной яхты, но надежде Алекса встретиться с «Левиафаном» или «Карен Анн» не суждено оправдаться. Яхта носит совсем другое имя, гораздо более прозаическое: «Jupiter». Шапочки с помпонами повзрослели вслед за близнецами, они до сих пор украшают их головы, хотя в обществе «Юпитера» братья фотографируются полуодетыми. Частенько их наряд составляют лишь светло-серые льняные штаны и спасательные жилеты. Иногда под жилеты удается протиснуться свитерам грубой вязки — с кожаными налокотниками и кожаными застежками у горла. Снимки с яхтой занимают чуть больше трети альбома, и нет ни одного, где близнецы были бы сняты по отдельности.

Они всегда вместе, на расстоянии вытянутой руки друг от друга, а иногда и ближе, — и их по-прежнему невозможно различить. Почти невозможно. Одинаковый рельеф мышц, одинаковые жесты, одинаковые улыбки. Лео всегда казался тихому и спокойному Алексу чересчур избыточным во всем — его энергии, его физической силы хватало на двоих. Объяснений этому может быть масса, одно из них кроется в альбоме: Лео проживает не только свою жизнь, но и жизнь своего немощного брата.

История угасания Себастьяна в этом фотографическом пантеоне не представлена. Возможно, это было вовсе не угасание; возможно, то, что усадило его в кресло и сделало мумией, куклой, связано с травмой. Компрессионный перелом позвоночника или что-то еще; подобные вещи случаются с людьми, ведущими активный образ жизни. Чрезмерно активный.

Юные Лео и Себастьян были сторонниками именно такого образа жизни. Они не только управлялись с яхтой, но и занимались скалолазанием, водили гоночные болиды, прыгали с парашютом, — и все это отражено в альбоме. Одна из фотографий особенно нравится Алексу, она сделана в воздухе, кем-то третьим, потому что в кадр попали оба парашютиста — Лео и Себастьян. На их запрокинутых вверх лицах застыло выражение счастья, их руки — по доброй традиции — сведены вместе, парашюты вот-вот раскроются.

Что, если парашют Себастьяна не раскрылся или раскрылся слишком поздно?

Достаточно перевернуть страницу, чтобы узнать это, хронология в альбоме (от детства — к отрочеству и юности) соблюдается неукоснительно. И Алексу требуется мужество, чтобы перевернуть чертову страницу: история братской любви и нежности почему-то трогает его, и он хотел бы держать кого-то за руку. Рука Кьяры, хоть она и не по-женски крепка, для этого подходит мало.

В тот прыжок все обошлось.

На следующей странице Лео и Себастьян предстают перед Алексом в добром здравии, такие же улыбчивые, как всегда. На этот раз они сидят на лошадях. Обе лошади — чрезвычайно ухоженные, обе — немыслимой красоты. То же можно сказать о близнецах.

Что, если одна из красавиц (та, что была под Себастьяном) — понесла?..

Чем взрослее становятся близнецы, тем сложнее Алексу переворачивать страницы: он постоянно ждет дурного известия от Сэба. С Сэбом вот-вот случится что-то непоправимое (Алекс уже знает — что), и разом закончатся все яхты, парашюты, лошади, отвесные скалы и гоночные болиды. Но они все не кончаются, вот уже и Лео стал почти таким, каким Алекс впервые увидел его; вернее — два Лео, молодой человек по-прежнему не в состоянии отличить одного близнеца от другого.

Еще одна странность состоит в том, что в окружении Себастьяна и Лео почти нет живых существ. Исключение составляют лишь мужчина и женщина (со снимка, которым открывается альбом), кошка Даджи и две лошади.

Все.

Никаких друзей, никаких девушек; инструкторы по верховой езде и скалолазанию так и не почтили снимки своим присутствием. Больше того, в кадр ни разу не попали даже случайные прохожие, персональная вселенная двух близнецов совершенно пустынна. Она населена лишь рукотворными механизмами и нерукотворными ландшафтами, ничего другого здесь нет. Да и кошка Даджи кажется забредшей сюда случайно, она не оставила близнецам воспоминаний, которые оставила матери Алекса кошка Маджи.

А вдруг Даджи внезапно умерла от панлейкопении (единственная, известная Алексу кошачья болезнь), и близнецы, подобно маме, поклялись себе, что никогда больше не заведут себе домашних любимцев? Это объясняет отсутствие мелких животных, но не объясняет отсутствие девушек и друзей. Могло бы объяснить, но проводить параллели между Даджи и людьми Алекс все еще не решается.

Последняя фотография в альбоме, слава богу!..

Близнецам на ней никак не меньше двадцати, они полны сил и улыбок и по-прежнему пребывают в гордом одиночестве, посреди улицы, которая кажется Алексу смутно знакомой. Определенно, он уже видел эту перспективу — не в жизни, нет.

На снимке.

Этот снимок, загнанный в рамку, стоит на каминной полке двумя этажами ниже, рядом с такими же безликими снимками морских побережий — пустынного (как вселенная близнецов) и чуть приукрашенного ржавой баржей. Ракурсы обеих фотографий — альбомной и каминной — абсолютно идентичны, совпадает даже время съемки (ранние сумерки). Интересно, почему Лео поставил на камин ту фотографию? Почему решил отказаться от себя и Себастьяна заодно? Занавесил воспоминания гулкой сумеречной пустотой?

Надо бы задать этот вопрос Лео, когда он отыщется.

Понятно, этот вопрос не будет первым.

Его место — во втором, а то и в третьем десятке, после самых главных вопросов: почему был отправлен сигнал бедствия? что случилось с самим Лео? куда он подевался? и куда подевалась Кьяра? и Джан-Франко… Почему здесь оказался Джан-Франко, вряд ли он прибыл сюда только затем, чтобы ему перерезали горло. И… кто еще находился в доме, кроме Лео и компании? Вошел ли убийца под своды «Левиафана» вместе со всеми или добрался до дома на вершине самостоятельно?

Боно. Куда запропастилась собака, так долго бывшая компаньоном Лео?

Оружие. Кто выпотрошил арсенал и где все имевшиеся в доме стволы находятся сейчас?

Наверняка те же (за небольшим исключением) вопросы задаст и начальник полиции, синьор Виладжо, а Алекс будет привлечен к расследованию как свидетель. Как человек, неожиданно оказавшийся в эпицентре событий. Он станет героем К. и новым владельцем бара «Carano», если все же решит жениться на Ольге… Ну да, так и есть, с родными у Ольги негусто, ближний круг ограничивался Джан-Франко и старенькой бабушкой, а теперь не стало и Джан-Франко. И Алекс знает свою невесту, она слишком романтична, чтобы взвалить на себя непосильную ношу «Carano», она — слабая, мягкая, податливая, как масло. Суровые реалии жизни ей не по плечу, нужен кто-то, кто сможет решать все ее проблемы, как до сих пор делал брат. На смену брату (по всем законам человеческого бытия) должен был прийти муж. Но беда в том, что Алекс не готов стать тем самым спасителем-мужем. Не готов взвалить на себя груз чужих проблем, он такой же слабак, как и Ольга, и частенько бывает не уверен в себе.

Несчастные влюбленные — вот кто они такие.

Два персонажа из колоды карт Таро, влекомые роком навстречу собственной гибели и не способные ничего ему противопоставить. Любой камень на дороге становится непреодолимым препятствием для них, любая ветка колючего кустарника. Их лица бледны, руки безвольно свисают вдоль тела, а объятия всегда разомкнуты — в противовес близнецам из фотоальбома, чьи объятия крепки, словно скала. Союз Алекса и Ольги — нежизнеспособен. Алекс давно подозревал это, но уверенность пришла только сейчас.

От жалости к себе у него наворачиваются слезы на глаза, он так и видит себя в образе несчастного влюбленного, с бледным, почти синюшным лицом. Ольга почему-то не просматривается, хотя на карте Таро один влюбленный неотделим от другого, они вместе опускаются на дно. Или взмывают к небесам, чтобы вскорости рухнуть наземь, — так недолговечна бумажная любовь.

Но Алекс никогда не был влюблен в Ольгу и встречаться с ней стал скорее из симпатии и малодушия, а еще для того, чтобы заполнить пустоту внутри. Оставшуюся от прошлых романов и от несостоявшейся дружбы с Лео.

Алекс не был влюблен, тогда откуда эти слезы?

Рок навис не над двумя несчастными — над ним одним. За последние несколько минут он успел представить себя на месте главы местного комиссариата полиции и на месте нового владельца «Carano», вот только и до комиссариата, и до бара еще нужно добраться. «Левиафан» погребен под лавиной, выхода из него нет, а тот, что мог бы возникнуть, охраняет призрак. В ванной комнате висит тело Джан-Франко, в нескольких метрах от Алекса покоится тело Сэба — и толку от него не больше, чем от бармена. Алекс один.

Совсем один.

Мысли в его голове распределяются теперь самым причудливым образом, в них присутствуют теплое и холодное течения. Теплое — то, что может дать хоть какую-то надежду (Алекс жив и пока еще не умирает от холода и удушья, никто не нападет на него, никто не стоит за спиной, зажав в руке тесак). Но слой прогретой воды слишком тонок и держаться на поверхности все сложнее, того и гляди соскользнешь вглубь, в обжигающе ледяной поток, — туда, где в почти свободном полете болтается труп бармена Джан-Франко.

Труп может быть не единственным.

Алексу не удалось проникнуть в одну из комнат, и он совершенно выпустил из виду маленькую дверь под лестницей. Ту, что ведет в подвал.

Надо бы собраться с духом, заглянуть и туда (тут Алекс чувствует, что его захлестывает ледяной поток), — надо бы… Он обязательно сделает это (ноги и руки сводят судороги), он сделает это.

Не сейчас, потом.

Чуть позже, когда изучит дом досконально. Или… разговорит Сэба.

Уф-ф… Теплое течение снова подхватывает его, страх отступает, уличная фотография близнецов — не последняя, хотя и находится в самом конце альбома. Перевернув ее, Алекс замечает пожелтевший незапечатанный конверт. Фотография, которая лежит там, — очень старая, выцветшая, слегка облупившаяся и покрытая пятнами. Целостность резной кромки во многих местах нарушена, нижний левый край оторван.

Меньше всего Алекс ожидал увидеть на этом раритетном снимке Лео. Но это — Лео! Или Себастьян. Кто-то из двух близнецов, вдруг оказавшихся в одиночестве. Лео в форме берсальера, в кителе, перетянутом ремнем, со складным велосипедом за плечами. О том, что это форма именно берсальера, свидетельствует пышное черное перо глухаря, воткнутое в шляпу.

Алекс не может определить точно, сколько лет фотографии, да и держать ее нужно осторожно: того и гляди, рассыплется в руках. На обратной стороне обнаруживаются бледные следы надписи, но как бы ни напрягался Алекс, как бы ни тыкал в нее лучом фонарика — надпись совершенно нечитабельна.

Остается только строить догадки. Первое, что приходит на ум: берсальер со снимка — дед или прадед обоих близнецов, ничем другим поразительное сходство с ними не объяснишь.

Сунув фотографию обратно в конверт, а конверт — в альбом, Алекс пробежался пальцами по корешкам книг на полке — в поисках очередного семейного альбома. Или чего-то еще, что могло бы пролить свет на нынешнее плачевное состояние Себастьяна. Истории болезни, например. Полных отчаяния дневниковых записей кого-то из братьев. Последнее маловероятно; подвижный, как ртуть, Лео не стал бы тратить время на ведение личного дневника, он слишком торопится жить. Метеостанция, собака, больной брат, «Левиафан» как часть сурового горного пейзажа, — все это требует постоянного напряжения сил, особенно растение-Себастьян, за которым нужен вполне профессиональный медицинский уход.

Тут уж не до дневников.

Полка забита узкоспециальной литературой, так или иначе относящейся к нынешней работе Лео: несколько научных брошюр по климатологии, толстенный том с надписью «Атмосфера» на корешке, свод каких-то таблиц, графики, художественно-публицистический сборник «В поисках ветра», далекая от художественности книга «Радары и сонары» и множество других материалов, связанных с циклонами, антициклонами, влагообменом, циркуляцией воздуха и атмосферными фронтами. Ни на одной из фотографий близнецы не были замечены с книгами. С чем угодно — с румпелем, штурвалом, компасом, поводьями, леерами и тросами, ружьями для подводной охоты, — только не с книгами. А тут, пожалуйста, самый настоящий филиал научной библиотеки!

Алекс наугад вытащил сброшюрованный талмуд с угрожающим названием «Взаимосвязь вариаций концентрации ядер конденсации и облачного спектра» и углубился в его изучение. Но через полминуты у него разболелась голова от обилия малопонятных терминов и колонок с цифрами, — и как только Лео разбирается в них? А он разбирается: об этом свидетельствуют многочисленные подчеркивания и пометки красным на полях, уйма вопросительных и восклицательных знаков. Ничто из прошлой (фотографической) жизни Лео не предвещало столь бурного увлечения наукой. Может быть, на Лео так повлияла болезнь Себастьяна? Но тогда логичнее было бы предположить, что он займется не метеорологией, а медициной.

Алекс готов размышлять о чем угодно, забивать себе голову любыми предположениями относительно близнецов; он даже готов вникнуть в «вариации концентрации ядер конденсации» — лишь бы отстраниться от «Левиафана».

От скорбной реальности, в которой оказался.

Скорбная реальность требует от него немедленных действий, поисков выхода из ситуации, перемещений по дому, наконец. И самое время признаться себе, что ему страшно: страшно выйти за пределы мансарды, спуститься вниз — к трупу Джан-Франко, вещам Кьяры и запертой комнате. Спуститься еще ниже — к погасшему камину, пустому арсеналу и подвальному помещению. Один раз он собрался с силами и попытался выбраться — ничего из этого не получилось, хорошо еще, что его не завалило снегом в тоннеле и призрак в какой-то момент отказался от преследования. Алекс вернулся в мансарду за секунду до того, как тоннель перестал существовать, щелкнул замком на оконной раме — как будто замки могут служить преградой для призраков.

Теперь Алекс склонен думать, что темная фигура с отсеченной головой была плодом его воображения. Это неудивительно, учитывая все происшедшее, учитывая дурную славу «Левиафана» и мрачный антураж — чего стоит одна картина с пойманной русалкой!

Так и есть, призрака не существует, в наличии только мрак и пока еще неявный холод. Но совсем скоро станет холодно по-настоящему, и Алексу придется что-то предпринимать. Спускаться вниз, растапливать камин, перетаскивать туда несчастную и почти невесомую тушку Себастьяна. Да-да, Алекс обязательно сделает это. Он не оставит Себастьяна в одиночестве, потому что не чужд состраданию, — таким его воспитали родители. На своенравную Кьяру родительских сил не хватило, так что все их (особенно мамины) усилия сосредоточились именно на Алексе.

Он не был против, он — хороший сын и мягкий, уступчивый человек, жаль только, что в комплекте с состраданием шли и другие, не слишком блестящие качества: слабоволие и трусость. Конечно, Алекс пытается бороться с недостатками, и до сих пор это у него получалось. Не далее как вчера вечером он отправился в опасное путешествие по первой просьбе Лео, он не побоялся подняться на вершину. Не побоялся остаться в доме даже тогда, когда почуял неладное.

Но теперь запас его душевных и физических сил на исходе.

Лучше уж думать о том, что с минуты на минуту появятся спасатели. С часу на час; опасения, что ему может не хватить воздуха, не оправдались. Во всяком случае, приступов удушья он не ощущает, просто старается не дышать полной грудью. Все свечи потушены, все — кроме одной, она освещает Себастьяна и его кресло.

За то время, что Алекс изучал альбом, никаких подвижек не произошло. Ни единого намека на то, что Себастьян понимает происходящее. Но стоит Алексу всего лишь бросить взгляд на больного, как он снова втягивается в уже возникавшую в его сознании реальность: реальность пересеченной местности, колючих кустарников и смрадных пустошей. Реальность старого дома, чья заброшенность вовсе не так очевидна, какой кажется на первый взгляд.

Алекс снова нос к носу сталкивается с закупоренными окнами, в глубине которых маячит силуэт живущего в доме. Увидеть его довольно проблематично, можно лишь почувствовать. Вот и сейчас Алекс каким-то седьмым (а может, десятым или двадцать пятым) чувством ощущает: живущий в доме наблюдает за ним. Но выманить его из укрытия невозможно.

— Вас зовут Себастьян, ведь так? Я — друг Лео и прибыл сюда по его просьбе. Ну да… Кажется, я это уже озвучивал.

Никакой реакции.

— Ситуация у нас, честно говоря, не фонтан, — сдаваться Алекс не собирается. — Дом накрыло лавиной. Когда прибудут спасатели — неизвестно. Куда подевался Лео — тоже. Может, вы знаете, куда он подевался?

Никакой реакции.

— И моя сестра… Она приехала сюда по приглашению вашего брата. Ее зовут Кьяра. Вы не знакомы?

Никакой реакции.

Единственный известный Алексу паралитик — синьор Марчелло, муж тети Паолы. Алекс пытается вспомнить, что рассказывала о несчастном тетя Паола. Кажется, он слег после тяжелого инсульта, и, несмотря на все усилия жены и интенсивное лечение, двигательные функции синьора Марчелло так и не восстановились. Он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, но при этом (по словам тети Паолы) был вздорным и желчным, болтал без умолку, все время поучая домашних, и выпил из них немало крови, прежде чем преставился. Впрочем, болтал без умолку он не всегда: мог обидеться на любой пустяк и не разговаривать целыми днями. Так же синьор Марчелло, несмотря на плачевное состояние, умудрялся плести интриги, ссоря домочадцев и настраивая их друг против друга.

Подлая душонка, — в таком духе выразилась о синьоре Марчелло мама, а ведь он не всегда был таким. До приключившегося с ним несчастья синьор Марчелло слыл почтительным сыном, прекрасным мужем, заботливым отцом. Человеком порядочным, бесхитростным и щедрым. Но стоило нагрянуть болезни, как характер его кардинально изменился. Всему виной зависть к тем, кто может свободно передвигаться, и неумение достойно нести свой крест, — так считала мама.

— Никто не знает, как мы поведем себя в аду, — тете Паоле не хотелось ссориться с лучшей подругой, но и промолчать она не могла. — А для Марчелло все случившееся — ад. Разве не так, дорогая?

— Так-то оно так, — соглашалась мудрая мама. — Но это вовсе не значит, что нужно тянуть за собой в этот ад всех, кто на глаза попадется.

Так оно, собственно, и произошло в самом финале жизни синьора Марчелло, при котором ни мама, ни тем более Алекс не присутствовали. За несколько часов до кончины муж тети Паолы впал в самое настоящее безумие: он кричал без передышки, грязно ругался, перестал принимать лекарства (уверяя, что его хотят отравить) и так и норовил плюнуть в лицо любому, кто подходил к нему ближе, чем на метр. Если бы он мог владеть хоть частью своего тела — рукой или пальцами, эти пальцы обязательно потянулись бы к ни в чем не повинному горлу родных и постарались бы замкнуться на нем. «Я умру, — подвизгивал синьор Марчелло. — Но и вас, сволочей, здесь не оставлю, прихвачу с собой хоть парочку, даже не сомневайтесь!»

Совсем иначе все сложилось с тетей Паолой, которая пережила собственного мужа на семь лет и умерла от рака молочной железы. Последние недели ее жизни были наполнены нестерпимой болью, но она держалась мужественно, ни разу не пожаловалась и, как могла, старалась утешить растерянных детей. Мама, срочно выехавшая в Виареджо и проведшая несколько дней у постели умирающей, говорила потом, что такого мужества и самообладания перед лицом смерти она не видела никогда. И вряд ли когда-нибудь увидит.

Она — святая, примерно так выглядел общий вердикт.

Несмотря на тяжкий недуг и полную обездвиженность, непохоже, чтобы Себастьян умирал.

Возможно, он давно умер именно как Себастьян — яхтсмен, дайвер, гонщик, парашютист, лихой наездник, брат своего брата, половина целого. Да и самого целого, воспетого в фотографиях, больше не существует. Но Лео как-то удалось справиться с ситуацией: Алекс не видел его мрачным, потерянным, чересчур задумчивым. В нем не было и намека на скорбную тайну, напротив, он излучал уверенность и полное довольство жизнью. А о его самодостаточности и говорить не приходится.

А ведь Алекс наслышан о том, как ведут себя близнецы. Этому была посвящена не одна телевизионная передача, где подробно объяснялось, что связь между близнецами намного крепче, чем связь между просто братьями и просто сестрами. Она затрагивает очень тонкие ментальные сферы, и иначе, как чудом, ее не объяснишь. Даже будучи разлученными в детстве (случается и такое), они женятся на похожих женщинах, совершают похожие поступки и похоже ведут себя в разных жизненных ситуациях. Стоит одному из них обжечь руку где-нибудь в Тренто, как у другого, находящегося в Больцано, тут же возникает покраснение, а то и болячка — на том же самом месте, на той же самой руке. И даже если одного из близнецов переместить, к примеру, в Порту — результат не изменится.

Этот нехитрый пример особенно потрясает Алекса.

Наверное потому, что связь между ним и Кьярой никогда не была достаточно крепкой. Несколько лет назад она перенесла на ногах тяжелый грипп и чуть не умерла от осложнений, а Алекс ничего не почувствовал. Жил своей собственной, ничем особо не омрачаемой жизнью, а о болезни сестры узнал лишь спустя полгода, в разговоре с мамой.

Мы не хотели волновать тебя, — сказала мама.

А один из близнецов (если с другим случается нечто экстраординарное) начинает смутно волноваться сам по себе, без всяких видимых на то предпосылок. И без всякого GPRS он может примерно определить местоположение второго из тандема и определить, все ли с ним в порядке или — не дай Бог — никакого порядка нет и нужно экстренное вмешательство. Даже обзаведясь семьями и наплодив детей, близнецы остаются самыми близкими людьми. Информация, которую они получают друг от друга, не всегда линейна, она может быть зашифрована в снах и видениях; во всем том, что принято называть знаками судьбы.

Наверное, близнецы, выступая единым целым, не чужды экстрасенсорике.

Алекс не особенно верит в экстрасенсов и даже позволяет себе иронически улыбаться, когда видит на экране телевизора какую-нибудь femme fatal, опутанную дешевыми оберегами и амулетами, с ящерицей на плече, со стеклянным шаром судьбы в руках. Но сейчас, попав в непростую ситуацию, он не отказался бы от ее услуг. От чьих угодно услуг, пусть только скажут, что ему делать. Где искать Лео, а следовательно, и Кьяру. И как выбраться из западни.

Если бы Себастьян оставался тем, кем он был раньше (яхтсменом-дайвером-далее-по-списку, но прежде всего — дееспособным братом Лео), можно было бы обратиться за помощью к нему. Вот черт, Алекс уже обращался за помощью! — колотился в дверь дома на пустоши, бросал камешки в стекла. Результат нулевой.

Раздавленный болезнью, Себастьян мог стать синьором Марчелло (подлой душонкой), а мог стать тетей Паолой (святой). Но не исключен и третий вариант, именно его Алекс видит сейчас перед собой:

Себастьян больше не Себастьян. Он — мумия.

Растение.

Глупо кормить себя сказками о живущем в доме, там, внутри, никого нет. А есть только это растение, выставленное на подоконник.

Алексу только показалось, или мумия пошевелилась?

Это не поворот головы, не взмах рукой — что-то гораздо более неуловимое. Должно быть, Себастьян моргнул или облизал губы кончиком языка.

— Хотите пить, Себастьян?..

Алекс — сама услужливость, не дожидаясь ответа, он бросился за ширму, в больничный закуток. И тут же обнаружил искомое: небольшой керамический поильник с водой. Примерно такой же, только другого цвета, стоял у кровати синьора Марчелло.

Вернувшись к креслу, Алекс осторожно приложил носик поильника к губам Себастьяна. Поначалу никакой реакции не возникло, губы несчастного даже не подумали разомкнуться. Что делать теперь — попытаться влить воду в глотку насильно? Что в таких случаях делала тетя Паола? А Лео? Может быть, Себастьян вообще не хочет пить. Может быть, ему просто холодно… Хотя нет. Если он не ощущает собственного тела, то вряд ли почувствует и холод.

Пока Алекс размышлял, в намертво склеенных губах мумии образовалась щель. Достаточная для того, чтобы просунуть в нее керамический отросток. Слегка нагнув поильник, Алекс пронаблюдал за перемещением воды в горло: глоток, еще один и еще. Глотки сопровождало легкое пощелкивание, шея Себастьяна напряглась, кадык дернулся, и Алексу вдруг стало до слез жалко несчастного парня.

— Так лучше? — спросил он после того, как Себастьян сделал еще пару глотков. — Что-нибудь еще?..

Ответа снова нет, но Себастьян стал хотя бы моргать. Пусть и изредка. Помнится, до авантюры с тоннелем Алекс сожалел, что при нем не оказалось комиссара Рекса, чтобы направить его к маленькой, свободно болтающейся дверце, устроенной в большой двери специально для животных — где-то на задворках дома. Если нет собаки, может, и кошка сгодится?

— Что случилось с Даджи, Себастьян?..

Ай, да Алекс, до чего он хитрый и ловкий! Даже Кьяра, давно и плотно сотрудничающая с полицейскими кругами Вероны, не смогла бы придумать лучшего вопроса, чтобы разговорить мумию. Судя по тому, как спокойно сидела Даджи на руках у близнецов, она была любима. Она была членом семьи (вписывать в фотографию имя посторонней кошки никому и в голову не придет). Так что Сэбу и Лео повезло намного больше, чем Алексу, у которого никогда не было домашних любимцев. В жизни Алекса имела место лишь случайно встреченная живность. Мертвый ястреб, мыши-полевки, полуобглоданный труп лисенка, даже парочка жуков с жесткими надкрыльями — Алекс в любую минуту может вызвать в памяти всех этих, малознакомых ему персонажей. В мельчайших патологоанатомических подробностях.

А ведь Алекс — совершенно обычный человек, с нетренированным умом и такими же нетренированными мышцами. То ли дело близнецы!..

Себастьян просто обязан вспомнить Даджи. Вспомнив, он станет мягче, ведь животные для того и существуют, чтобы смягчать душу человека, даже самую черствую. Себастьян вспомнит и поймет, что дружелюбно улыбающийся Алекс не враг. Он — друг. Прежде всего друг Лео, Алекс и пришел в «Левиафан» как друг Лео; откликнулся на призыв о помощи. А другу Лео по определению не может быть безразлична судьба брата Лео.

Так и есть, рот Себастьяна снова превращается в щель; в нее вот-вот протиснутся воспоминания о Даджи — такие же миниатюрные, такие же пушистые, как она сама. Затаив дыхание, Алекс ждет.

Минуту, две, пять.

Ничего не добившись от щели, Алекс решает скорректировать вопрос:

— У вас с Лео была кошка по имени Даджи. Вы ее помните?

С лицом Себастьяна творится что-то неладное. Если до вопроса о кошке оно выглядело изможденной копией лица Лео, то теперь говорить о сходстве не приходится. Теперь перед Алексом покачивается физиономия завсегдатая психиатрических клиник. Слабоумный идиот. Или это тождественные понятия — слабоумный и идиот?

В психиатрии Алекс не силен.

Ротовая щель расширяется, в нее без труда могли бы пролезть не только воспоминания о Даджи, но и сама Даджи. Конечно, это преувеличение. Гипербола, как сказала бы Кьяра. Интересно, понравился бы ей оборот речи, наскоро сочиненный Алексом, или нет?.. Щель, между тем, наполняется слюной, удержать ее Себастьян не в состоянии, и она стекает по подбородку, пузырится в уголках губ.

— Вот черт!..

В голосе Алекса сквозит раздражение, совсем не такой реакции он ожидал от Себастьяна. Как поступила бы на его месте святая Паола?

Утерла бы льющиеся потоком слабоумные слюни.

Так поступил бы любой (исключение составляет лишь Кьяра, которая ни за какие коврижки не стала бы возиться с идиотом). Так должен поступить и Алекс, в конце концов, это всего лишь слюна, а не дерьмо или что-нибудь похуже. Что может быть хуже дерьма?

Сам Себастьян. Не святой и не подлая душонка, и даже не мумия, и даже не растение (обильное слюноотделение им не свойственно).

— Вот черт, — еще раз повторяет Алекс. На этот раз уже без раздражения.

В закутке за ширмой полно скатанных в рулоны бумажных полотенец. Схватив первый попавшийся рулон, Алекс возвращается к креслу и принимается обтирать рот Себастьяна. На лицо, так ужасно переменившееся, он старается не смотреть. Оказаться в ледяной могиле со слабоумным идиотом — не самое хорошее начало воскресного дня. Ну да, сегодня воскресенье, выходной. И в лучшем случае Алекса хватятся лишь завтра, в начале рабочей недели, когда он не придет на работу в свой маленький магазинчик. Алекс всегда был дисциплинированным работником, об этом хорошо известно синьору Пьячентини. Он никогда самовольно не покидал магазинчик, а свои отгулы обсуждал с хозяином заранее. Так почему бы синьору Пьячентини не забить тревогу по поводу отсутствия продавца? Наверное, так он и поступит. А там, прослышав о лавине, и спасатели подтянутся. Чем Алекс собирался заняться в это воскресенье?

Поваляться в кровати подольше, заполнить несколько QSL-карточек, постричь ногти, встретиться с Ольгой и прогуляться по окрестностям, если она вдруг позвонит ему (лучше бы не звонила!). Остаток вечера будет отдан на откуп телевизору, а начало ночи — радиопередатчику, на этом повестка дня исчерпывается. Никаких глобальных дел на сегодня не запланировано. А ведь он мог метнуться в Тренто, съездить в Больцано, навестить родителей в Вероне. Алекс совсем не ценит время и не страдает от отсутствия новых впечатлений, а это в корне неправильно. Стоит ему только выбраться отсюда — все будет по-другому.

Совсем по-другому.

Когда же кончатся чертовы слюни?

Оторвав очередной кусок от бумажного полотенца, Алекс не выдержал и бросил взгляд на лицо вновь испеченного идиота. Ту его часть, что находилась выше рта. И случайно, совершенно случайно увидел глаза Себастьяна. Холодные и ясные, они выдавали в сидельце человека недюжинного ума, способного не только управлять яхтой и дергать за кольцо парашюта. Но и в принципе придумать столь жизненно-необходимые человечеству вещи, как яхта и парашют. И множество других вещей, множество теорий — научных и философских. Фабулу для романа столетия. Человеку с такими пронзительными, умными глазами многое по плечу. И сидящий в кресле Себастьян стремительно отдаляется от наскоро придуманного Алексом образа слабоумного идиота, оставляя юношу в растерянности — к чему был весь этот спектакль, вся эта дурацкая придумка со слюнями?

Иногда матерые преступники, чтобы избежать наказания, симулируют душевную болезнь, об этом Алекс знает от Кьяры. Себастьян тоже ведет себя подобным образом, но ведь он не преступник! И у Алекса нет причин сомневаться в его болезни, не душевной, — физической. Полностью обездвиженный человек не в состоянии совершить никакого преступления. Он может грезить о преступлении, строить планы, но вряд ли эти планы во что-нибудь выльются. Во всяком случае, у синьора Марчелло, жаждущего утянуть на тот свет как можно большее число народу, не получилось ровным счетом ничего. Но что скрывается за странной эскападой Себастьяна, что послужило толчком для нее?

Алекс спросил о кошке.

Вопроса невиннее и придумать невозможно. Если кошка — всего лишь кошка. А если, сам того не подозревая, Алекс случайно угодил в воспоминания, не слишком приятные для Себастьяна? Помнится, Лео сказал ему когда-то: «Есть вопросы, которых лучше не касаться. И их больше, чем ты думаешь». Ах, да, первая реплика принадлежала самому Алексу, Лео лишь дополнил ее, но сути дела это не меняет. Жаль, что Алекс не слишком умен, вот если бы на его месте сейчас оказалась Кьяра! Уж ей-то удалось бы вывести Себастьяна на чистую воду или хотя бы приблизиться к пониманию ситуации. Но ведь Кьяра и была здесь!

Черт.

«Здесь» — совсем не обязательно в мансарде. Возможно, все ограничилось вторым этажом, как и во время визита Алекса. Лео просто не пустил его наверх, отговорившись тем, что мансарда еще не обустроена. Алекс не стал настаивать, но надо знать Кьяру. Для его сестры не существует слова «нет», отказ Лео лишь раззадорил бы ее. И она проникла бы в обитель Себастьяна не мытьем, так катаньем.

Пока Алекс рассуждает о Кьяре (знакомы ли они с несчастным братом Лео? И какой спектакль тот разыграл перед ней?), Себастьян в очередной раз корректирует свой образ. Он больше не самый светлый ум эпохи, но и не слабоумный идиот, слюноотделение прекратилось само собой. Все возвращается на круги своя, перед Алексом снова возникает тот самый Себастьян, к которому он успел привыкнуть за последние пару часов.

Теперь уже молодой человек не так уверен во внезапных метаморфозах мумии, быть может — всему виной свечи? В их колеблющемся, неверном свете так легко принять желаемое за действительное, вообразить себе невесть что! Единственное, чему можно доверять, — мощный луч полицейского фонарика, но ведь Алекс не изверг. Не один из друзей Кьяры, для которых все средства хороши, — лишь бы выбить показания. И он не станет тыкать в лицо Себастьяна «Mag-Lite’ом» ради сомнительной истины.

Пусть все остается, как есть.

Решив это про себя, Алекс машинально протер подбородок Себастьяна, спустился ниже, к шее и кадыку. И даже — на всякий случай — отогнул край красного свитера, чтобы очистить от слюны ключицы.

И замер.

Так потрясла его открывшаяся взгляду картина. На неверный свет свечей ее не спихнешь. Там, за воротником, таилась та же полоса, что прервала жизнь Джан-Франко. Та же полоса, что предшествовала смерти синьора Тавиани. Но если в первом случае речь шла о перерезанном горле, а во втором — о красном маркере, то сейчас Алекс не отрываясь смотрел на нечто, отдаленно напоминающее след от ожога. Или — от незатянутой до конца петли. Как будто Себастьяна хотели придушить, накинув на шею тонкую веревку и подтянув ее чуть вверх, — но в самый последний момент передумали.

Это не может быть следом от петли.

Хотя бы потому, что полоса имеет границы. Оканчивается там, где оканчивался маркер. И это не рубец, на коже нет никаких припухлостей, она не повреждена. Скорее, речь действительно идет об ожоге. Или о синяке (Алекс в жизни не видел синяков с такими четкими краями!). Или…

О проклятье близнецов!

С Лео случилось что-то ужасное, и оно, как в зеркале, отразилось в Себастьяне. Эта мысль молнией пронеслась в голове Алекса, и он уже не мог отделаться от нее, как ни старался. Взывать к Себастьяну было бесполезно, но Алекс все же спросил:

— Что с вами произошло? Ваша шея… Она не болит?

Впервые за долгое время Себастьян смежил веки, и Алекс неожиданно почувствовал себя страшно одиноким.

— Не умирайте, эй!..

Себастьян и не думал умирать. Об этом свидетельствовала легкая пульсация глазных яблок и кадык: несколько раз он непроизвольно дернулся, раскачивая полосу на шее. Алекс все же не удержался и коснулся ее кончиками пальцев. Его первоначальные предположения подтвердились: кожа на шее была нетронутой, абсолютно ровной. Следовательно, физическое вмешательство можно исключить. И почему только Сэб не хочет говорить с ним?

Проклятье!..

Проклятье — весь этот дом, от первого этажа до третьего. Весь дом, напичканный холодом, тьмой, странными табличками, пугающими картинами, трупами (явными и — что самое страшное — еще не найденными), черными тенями призраков. Проклятый дом, стоящий в проклятом месте; даже природа взбунтовалась против его присутствия, попыталась стереть его с лица земли, уничтожить лавиной. Откуда ей было знать, что внутри «Левиафана» находятся живые, ни в чем не повинные люди?

Претензий к природе у Алекса нет.

Он просто оказался в неподходящее время в неподходящем месте.

То же можно сказать и о Себастьяне, и о Джан-Франко, и о хозяине «Левиафана». Полоса на шее Сэба (если теория Алекса верна) не дает Лео никаких шансов на счастливый исход. И, думая о Лео, Алекс немедленно упирается в мысли о Кьяре. Он проявил малодушие, спрятал голову в песок и предпочел отсиживаться в мансарде, вместо того чтобы обыскать дом — сантиметр за сантиметром. Вещи Кьяры, найденные в комнате с номером «31», должны были не успокоить — насторожить его. Одно из двух — либо она покинула «Левиафан» в спешке, либо вовсе не покидала его и до сих пор находится в доме. Ничем не выдавая себя. Подобно Джан-Франко или Себастьяну: Алекс всего лишь наткнулся на них, распахнув дверь в ванную комнату и поднявшись на третий этаж. А если бы он не сделал этого, ни бармен, ни брат Лео никогда не были бы найдены. Один труп и один полутруп — от мысли, что Кьяру могла постигнуть столь же плачевная участь, Алексу становится нехорошо. Жаль, что они с Кьярой не близнецы, — тогда бы он точно знал, что случилось с сестрой. Отметки на собственном теле подсказали бы ему. Сны подсказали бы ему — он ведь умудрился даже поспать, находясь посреди всего этого кромешного левиафановского ужаса. Без всяких, впрочем, сновидений. Алекс просто провалился в черноту и спустя какое-то время вынырнул из нее. И никого в этой черноте не встретил.

Но он больше не может оставаться в неведении.

— …Я ухожу, но скоро вернусь, Себастьян. Продержитесь?

Ответа снова не последовало, но Алекс и не ждал его. Прежде чем покинуть мансарду, он еще раз подошел к широким окнам. Подергал защелки, проверяя их на крепость, после чего приложил ухо к стеклу. Оно чуть слышно потрескивало, того и гляди, рассыплется под давлением снежной массы. Наличие или отсутствие стекла ничего не решает и не спасает от холода. Но с ним как-то спокойнее, если вообще можно говорить о спокойствии в этом доме.

Алекс вышел на площадку перед лестницей и несколько минут простоял там, прислушиваясь к дому и продумывая план действий. Он состоял из двух пунктов:

1. Исследовать запертую комнату на втором этаже.

2. Обследовать подсобку под лестницей.

Для того чтобы взломать замок в запертой комнате, потребуются кое-какие инструменты, плечом добротную дубовую дверь не высадишь. А инструменты, согласно логике вещей, скорее всего хранятся в подсобке. Следовательно, и начинать нужно с нее.

…Через минуту Алекс уже стоял перед закрытой на толстый засов дверью. Прежде чем открыть его, он несколько раз подбросил в руке фонарик и остался доволен его тяжестью. В ближнем бою «Mage-Lite’ом» можно орудовать как бейсбольной битой. Ракетница тоже пригодится — если не для поражения противника, то хотя бы для его ослепления. Впрочем, такой сценарий маловероятен, учитывая, что дверь заперта на засов снаружи. Вряд ли он найдет там врага и убийцу Джан-Франко, иначе Лео не послал бы ему такое отчаянное сообщение. И не исчез бы из «Левиафана» так поспешно, оставив на верную смерть беспомощного брата-близнеца. И Кьяра не исчезла бы так поспешно, не прихватив с собой даже верхней одежды. Но он может найти там их обоих — и Лео, и Кьяру.

Не факт, что живыми.

Лучше не думать об этом. Лучше думать, что там никого нет.

Там никого нет, — сам себе сказал Алекс вполголоса, но потребовалась еще минута, чтобы решиться и отодвинуть засов.

— Эй? — бросил Алекс в распахнутую дверь. — Есть здесь кто-нибудь?..

Подсобка при ближайшем рассмотрении оказалась довольно просторным подвалом, периметр которого почти в точности совпадал с периметром дома. Вниз вела лестница, но Алекс не спешил спускаться по ней. Он беспорядочно шарил фонариком по верхам, выхватывая из темноты куски незатейливого подвального интерьера: не меньше двух десятков стеллажей, уставленных пластиковыми ящиками и коробками.

Место хранения припасов, не иначе.

Кроме стеллажей в подвале стояли паровой котел, довольно вместительный резервуар с водой и какой-то станок, а по стенам были аккуратно развешаны свернутые в кольца тросы и веревки разного диаметра. В самом дальнем углу Алекс заметил несколько составленных друг на друга деревянных ящиков с одинаковой надписью «Do not turn over!»[16].

Вроде все чисто.

«Чисто» относилось к наличию людей. Или — к их отсутствию, что в случае Алекса было даже предпочтительнее. Но на всякий случай он на несколько секунд погасил фонарик, прислушиваясь к темноте. И только убедившись, что темнота абсолютно нема, осторожно спустился вниз. Зачем он пришел сюда? Убедиться, что в подвале никого нет, — раз. И два — разжиться хоть каким-то инструментом, чтобы вскрыть комнату на втором этаже. Конечно, можно было бы не совать нос в подвал и ограничиться кухней (что-что, а ножи там точно есть!), но Алекс вовсе не уверен, что только ножа будет достаточно.

Где обычно хранятся инструменты?

У хорошего хозяина (а Лео — хороший хозяин, образцовый порядок в подвале тому подтверждение) они всегда под рукой, следовательно, искать нужно вблизи лестницы.

Расчет Алекса оказался правильным: под инструменты была отведена целая полка на ближнем к лестнице стеллаже. Более того, все они были рассортированы по коробкам с надписями:

«столярка»

«слесарка»

«электрика».

Прямо под лестницей стоял верстак, украшенный целой коллекцией рубанков. Это несколько удивило Алекса: в его сознании образ респектабельного водителя «ламборджини» никак не вязался с образом плотника. Сам Алекс — птица совсем не того полета (унылый черный дрозд против Ptiloris Swainson[17]) и всю жизнь прожил в горном захолустье, но даже он не знает, с какой стороны подойти к любому из рубанков. То есть теоретически это понятно, а вот практически… От мыслей о Лео-плотнике Алекса отвлек топор, притороченный к специальной полке. Вернее, топоров было несколько, самых разных, — включая тот, чье лезвие было повернуто перпендикулярно рукоятке (Алекс откуда-то знал его название — тесло). Пожалуй, для вскрытия двери тесло подойдет как нельзя лучше. Несколько раз подбросив его в руке, Алекс вдруг понял, что можно было и не спускаться в подвал в поисках инструментов. А ограничиться ледорубами.

Один ледоруб он оставил в переставшем существовать тоннеле. Но оставалось еще два — почему Алекс ими не воспользовался? Просто забыл о них, потому что они не попали в поле зрения. Что странно, ведь с того места, где он находился, рассматривая фотоальбом, хорошо видна стойка с этими проклятыми ледорубами.

Он выпустил их из виду? Скорее всего.

Пока Алекс пытался вспомнить, когда он в последний раз видел ледорубы, где-то наверху раздался хлопок. Достаточно сильный — как если бы кто-то в сердцах хлопнул дверью. От неожиданности Алекс едва не выронил топор и тотчас нажал на кнопку фонарика: подвал снова погрузился в темноту. Но ждать, пока глаза привыкнут к ней, бессмысленно, находясь в ледяном мешке, при полном отсутствии альтернативных источников света.

Недавний хлопок был единственным, и продолжения не последовало; Алекс понял это сразу же, как только справился с бешено колотящимся сердцем. «Левиафан» снова накрыла тишина — не тотальная, но легкие скрипы и потрескивания молодой человек уже давно не принимал в расчет: в любом доме сыщется пара-тройка несанкционированных звуков. И уж тем более в этом — придавленном огромной снеговой массой.

Что послужило источником хлопка?

Сквозняк можно исключить сразу: ветер гуляет где-то там, снаружи, и сквозь толщу снега ему не добраться ни до одной двери. Самый успокаивающий вариант из всех возможных: одна из деталей дома (окно, стена) обрушилась под тяжестью давно пронесшейся лавины. И никакого человеческого вмешательства не было. Но этот успокаивающий вариант может оказаться и самым тревожным: разрушение «Левиафана» уже началось, и этот процесс, скорее всего, необратим. Для Алекса и Себастьяна кончина дома будет означать и собственную смерть…

Себастьян!

Как он мог забыть о несчастном страдальце?

Не исключено, что звук, который Алекс принял за громкий хлопок, — всего лишь стук упавшего тела. Ведь доподлинно неизвестно, насколько Сэб не в состоянии управлять собственным телом. До сих пор Алекс исходил из того, что мумия обездвижена полностью и умеет лишь открывать рот и дергать кадыком. А если дела обстоят чуточку иначе? Если хотя бы одна группа мышц в организме подконтрольна Себастьяну? И, задействовав ее, он совершил неловкое движение и рухнул вместе с креслом?

Вот он — самый успокаивающий вариант!

Но в этом случае Алексу нужно побыстрее выбраться из подвала и поспешить на помощь Сэбу. Так он и поступит, тем более что здесь ему больше делать нечего.

Алекс снова включил фонарик и обшарил пространство перед собой. И не увидел ничего, кроме стеллажей и полок, уставленных картонными ящиками. Очевидно, в них хранились продукты, о чем свидетельствовали надписи, такие же лаконичные, как и надписи к ящикам с инструментами: рис, чечевица, спагетти, консервированная ветчина, консервированный горошек, маслины, сухари, оливковое масло. Столь внушительных запасов хватило бы на год затворничества. И этот год можно было бы провести в относительном комфорте и безопасности, если бы…

Если бы не многометровый слой снега над крышей «Левиафана», холод и отсутствие света.

И труп Джан-Франко. Это, как ни крути, самая неприятная деталь. Самая иррациональная.

Но как бы там ни было, Алекс (в отличие от Джан-Франко) жив. И смерть ему пока не грозит, во всяком случае, от голода. И от жажды тоже — целый стеллаж в упорядоченном подземном мире Лео отведен под пятилитровые баллоны с водой. Неплохо было бы прихватить с собой один из баллонов. И пару банок ветчины заодно, и пару упаковок с хлебцами. Остается только выбрать с какими — с кардамоном, с тмином?..

Неожиданно он почувствовал себя бойскаутом. Обладателем сокровищ, о которых можно только мечтать. Если хорошенько изучить содержимое полок, неизвестно еще, что там отыщется. Возможно, что-то такое, что поможет Алексу не только продержаться до прихода спасателей, но и выбраться на поверхность самостоятельно.

К примеру, бур.

Почему бы не помечтать о буре, способном продолбить новый тоннель? И деревянные ящики в углу подвала! Что скрывается за надписью «Do not turn over!»?

Лео — умный человек. В сто раз умнее Алекса, если не в тысячу. И он вполне мог предположить, что рано или поздно в его размеренную жизнь на плато может вмешаться лавина. Недаром же таблички с предупреждением о сходе лавин так и остались на своих местах. Конечно, то, что произошло, — самый печальный сценарий из всех возможных, но Лео не мог не учитывать даже его.

О, как было бы прекрасно, если бы в ящиках обнаружились детали бура! Или взрывчатка!

Конечно, Алекс не умеет обращаться ни с тем, ни с другим, но в экстремальной ситуации еще и не тому обучишься! Впрочем и бур, и взрывчатку можно отложить на потом. А сейчас он должен подняться наверх и взглянуть на Себастьяна: вдруг ему и правда понадобится помощь.

Алекс зажал фонарик под мышкой и прошелся вдоль полок, поочередно запуская руки в коробки с провизией. Сухарики (не с тмином или кардамоном — с кунжутом), упаковка галет, банка ветчины, банка макрели в пряном соусе — все это богатство уместилось за пазухой, а на ремне Алекс закрепил тесло. Осталось прихватить баллон с водой — и первый визит на продуктовую базу (так юноша окрестил подвал «Левиафана») можно считать законченным.

Его ждет Себастьян.

Но в тот самый момент, когда Алекс потянулся за баллоном, за дальними стеллажами мелькнуло чье-то лицо. От неожиданности он едва не выронил фонарик и закричал. Крик получился невнятным, коротким и отчаянным, Кьяре он бы точно не понравился. Да и самому Алексу он тоже был не по душе, потому что изобличал его как человека трусоватого и слабого. А такие характеристики передаются всем заинтересованным сторонам мгновенно.

Лицо, мелькнувшее в просвете стеллажей, и есть заинтересованная сторона. В лучшем случае оно заинтересовано не выдать своего присутствия, а в худшем… извести пришельца с верхних этажей.

Если бы дело обстояло иначе, обитатель подвала давно бы дал знать о себе. Он точно не друг. Не Лео, не Кьяра — пропавшую сестру и пропавшего метеоролога Алекс узнал бы сразу. Что, если это убийца Джан-Франко?

От этой мысли — простой и в то же время совершенно логичной — волосы зашевелились у Алекса на голове. Убийца спрятался в подвале еще до лавины; метнулся сюда, услышав, как хлопнула входная дверь. Откуда ему было знать, что Алекс пришел в «Левиафан» один, а вовсе не в компании других людей?

Глупости.

Чушь, бред.

Понять, что в дом вторгся одиночка, не так уж трудно: в компании принято весело гудеть на разные голоса. Но голос Алекса, взывавший к хозяевам, оказался единственным. Да и потом, когда Алекс надолго застрял в зале с камином и даже умудрился заснуть у огня (преступная неосмотрительность!), ни одна душа к нему не присоединилась. И убийца, будь он в доме, мог легко справиться с Алексом, тем более спящим. Но он не сделал этого, предпочтя отсидеться в подвале. Этот человек не убийца, а… такой же трус, как и Алекс! Существует еще вариант трусливого убийцы, но он совсем из области фантастики. Для того чтобы полоснуть по горлу крепыша и завсегдатая качалки Джан-Франко, требуется не только сила и хладнокровие, но и мужество. Способ, которым он был умерщвлен, и последующие циничные манипуляции с телом тоже свидетельствуют о хладнокровии левиафановского душегуба.

Он не стал бы прятаться, нет!

Он попытался бы устранить Алекса как ненужного свидетеля, вот и все! Хлипкий продавец рубашек проигрывает бармену по всем физическим параметрам и характеристикам, так что особого труда это бы не составило.

Или у убийцы припасен для Алекса совсем другой финал?

Алекс, уже несколько минут неподвижно сидевший на полу, сунул руку за спину, под ремень — именно там (со времен инспекции арсенала) находилась ракетница. Потревоженная упаковка с галетами предательски зашуршала, и это был единственный звук, едва ли не эхом отозвавшийся в тишине подвала. Вот черт, человек за стеллажами никак не проявляет себя. Самый настоящий ниндзя!

Крепко сжав ракетницу в руке, Алекс решился-таки подать голос:

— Выходите! Предупреждаю, я вооружен и буду стрелять на поражение! Выходите!..

Сотрясание воздуха оказалось совершенно напрасным: ниндзя так и не ответил на призыв. Означает ли это, что с минуты на минуту можно ожидать вероломного нападения с тыла? На всякий случай Алекс сменил ракетницу на топор — в случае нападения он намного надежнее, чем пустышка, заряженная сигнальным патроном. По его ощущениям прошло едва ли не полчаса, но никто на него так и не напал.

Осмелев, молодой человек снова включил фонарик и направил его луч туда, где впервые столкнулся с лицом неизвестного. Алекс не ожидал увидеть его снова, но оно тем не менее проступило.

Надо же быть таким дураком!

Надо быть полным, абсолютным идиотом, чтобы потратить кучу времени на фантом. Тот, кого Алекс принял за человека, по большому счету человеком не являлся.

Таинственный и бесшумный ниндзя оказался частью искусно выполненного граффити. Граффити украшало стену за стеллажами, и теперь, рассматривая его, Алекс недоумевал: как можно было не отличить живое лицо от рисованного? Воистину, у страха глаза велики.

Как давно он не смеялся?

Алекс не из тех, кто в состоянии громко расхохотаться, это слишком сильная эмоция. К тому же она привлекает к хохочущему излишнее внимание. А Алекс вовсе не тот человек, на котором концентрируются взгляды — нужные и совершенно ненужные, он всегда был застенчив. Всегда находился в тени, а самую длинную тень отбрасывала прекрасная и яростная Кьяра. Эту тень и за день не обойдешь, и пришлось бы воспользоваться каким-нибудь сверхскоростным транспортом, чтобы достигнуть ее границ. Впрочем, Алекс честно пропускает все поезда, идущие к границам Великой Тени; прибывает не на те вокзалы, игнорирует объявления по громкой связи: «Пассажир Алекс N., срочно явитесь на посадку!» Дальние путешествия не для него, Алексу неплохо живется и так. Быть на виду — призвание Кьяры, Алекс же всегда интуитивно опасался этого.

Но теперь он рассмеялся, как рассмеялась бы Кьяра, — громко, победительно, запрокинув голову и запустив пальцы в затылок. Смехом он изживал страх, и, хотя до конца избавиться от него не удалось, Алексу полегчало.

Впервые за последний час, а то и несколько часов.

Физиономия парня со стены показалась ему знакомой: неизвестный художник был неплохим портретистом и сумел втиснуть реальные черты в слегка утрированный, почти мультяшный образ. Кого он изобразил? Кого-то, с кем Алекс уже сталкивался. Знакомство скорее шапочное, чем близкое. Неужели чести быть запечатленным удостоился один из напарников комиссара Рекса?

Нет.

Всех напарников суперпса Алекс изучил вдоль и поперек, и они не имеют никакого отношения к граффити. И это не Аль Пачино, не Джон Траволта, не Джордж Клуни. И уж тем более не Лео, но этот человек имеет отношение к Лео.

Себастьян и кошка Даджи отпадают.

Кто тогда?

Игнасио, вот черт! Ну конечно же, гениальный инженер Игнасио, сотворивший из «Левиафана» конфетку и одно время претендовавший на звание лучшего друга метеоролога. Меньше всего Алекс ожидал увидеть здесь Игнасио, и вот — пожалуйста! Дрянной инженеришко тут как тут, незримо поддерживает дом, пусть и в таком окарикатуренном виде.

И улыбается Алексу самодовольной улыбкой.

Хотя нет… Улыбка вовсе не самодовольная. Скорее, хитроватая, как будто Игнасио знает что-то такое, что обычному человеку знать не положено. К тому же она разрезана пополам поднесенным к губам пальцем.

Тссс. Все то, о чем я вам сказал, должно остаться между нами.

Жаль, что Алекс не успел к началу разговора.

Игнасио — всего лишь составляющая часть всего панно, хотя и центральная. Круг света, который отбрасывает фонарик, то и дело выхватывает более мелкие детали настенной росписи: горная гряда на заднике, дно ущелья на переднем плане — по нему протекает довольно условный зигзагообразный ручей. Очевидно, тот самый, что снабжает водой плато. А систему водоснабжения придумал не кто иной, как Игнасио, и все же… Это не повод, чтобы украшать его изображением стены дома. У ручья сгрудился десяток птиц, похожих на орлов. Что делают у ручья орлы, да еще в таком количестве — не совсем ясно. Никакой другой живности поблизости нет, людей тоже.

Игнасио — единственный представитель рода человеческого, и это снова кажется Алексу неправильным. Логичнее было бы нарисовать здесь Лео (как владельца «Левиафана») и Себастьяна (как его жителя). Да и Боно, пропавший вслед за хозяином сенбернар, был бы более уместен, чем какие-то там невнятные хищные птицы. И если уж картинка худо-бедно отражает местный пейзаж, куда подевался сам «Левиафан»? И кто автор граффити?

Тот самый неизвестный художник, что нарисовал моряка и птичку? При сильном желании можно обнаружить сходство в манере письма, но такого желания у Алекса не возникает. Он и так слишком надолго задержался в подвале, а его ждет Себастьян.

И запертая комната на втором этаже.

Но сначала нужно проведать несчастного инвалида.

* * *

…С Себастьяном все было в порядке.

Во всяком случае — на первый взгляд. Опасения Алекса, что мумия вывалилась из кресла, оказались напрасными. Она встретила пришедшего в той же позе, в которой тот оставил ее. Даже плед не сдвинулся с места ни на сантиметр, и складок на нем не прибавилось. Что же за звук в таком случае услышал Алекс, находясь в подвале? Сквозняк, учитывая постигшую «Левиафан» катастрофу, исключается. Неосторожные телодвижения со стороны паралитика — тоже. Какой-нибудь толстый фолиант, упавший с самой верхней полки? Но для падения нужны предпосылки, а их нет и быть не может.

Они с Себастьяном здесь не одни?

Ну да. Не одни. Есть еще тело Джан-Франко в душевой кабинке. И призрак, оставшийся за стеклом. Выкладывая принесенные продукты на письменный стол, Алекс думал именно о них — о призраке и покойном (мертвее мертвого) бармене. Могло ли так случиться, что тело сорвалось вниз? Просто не выдержала веревка или ремень, за который оно было подтянуто к трубе (Алекс не помнит в точности, что это было — веревка или ремень). Как бы то ни было, крепление оборвалось, и Джан-Франко рухнул на поддон кабинки. Могли ли произойти такое?

Могло.

Наверное, Алекс поступил не по-христиански, оставив беспомощного Джан-Франко висеть, словно тот свиная туша в холодильнике. С другой стороны, он и не должен был прикасаться к трупу, для этого существуют профессионалы из полиции. А им как раз важна неискаженная картина преступления. Важно, чтобы под ногами не путались отпечатки пальцев невинных людей, оттесняя на задний план отпечатки пальцев виновных. Займись Алекс трупом, он бы оставил множество ненужных следов и все бы испортил. И, черт возьми…

он не хочет им заниматься!

Он — простой парень, и психика его не приспособлена к таким потрясениям. Максимум, что может сделать Алекс, — посочувствовать Джан-Франко, стоя в отдалении, у раковины или унитаза. Посочувствовать Ольге, которая еще не знает, что брат — ее надежда и опора — мертв. Но больше всего Алекс сочувствует сейчас себе.

Это он нуждается в помощи. Он, а не Джан-Франко, которому теперь уже все равно, что происходит вокруг, хоть бы и все призраки мира водили хороводы поблизости от душевой кабинки; хоть бы и убийца снова навестил его. Джан-Франко только бы посмеялся. Правда, улыбка и сейчас не сходит с его горла.

Убить дважды невозможно.

Что же касается разболтанного привидения в тоннеле — может, его и вовсе не было? Пробиваясь к свету, Алекс потратил слишком много сил, он был взвинчен и мог принять за очертания фигуры все, что угодно: тени, отблески, закатанные в снег предметы. Да и мысли о проклятом месте душевному равновесию не способствуют. К тому же Алекс, как истинный фанат сериала «Комиссар Рекс», не слишком-то верит в сверхъестественное, ни одного случая со вмешательством потусторонних сил ни суперовчаркой, ни ее напарниками зафиксировано не было.

После такого духоподъемного (особенно в части привидений) экспресс-анализа Алекс немного приободрился. И решил, что самое время позавтракать перед походом на второй этаж.

— Хотите перекусить, Себастьян? Не знаю, что вы предпочитаете по утрам, но у меня есть консервы. Ветчина и рыба. Хлебцы. Вода… Выбор не самый роскошный, я понимаю.

Любое обращение к калеке дается Алексу с трудом. Неизвестно, понимает ли Сэб хотя бы малую часть из того, что ему говорят. Если и понимает, то выборочно, и уловить систему в его спонтанных реакциях невозможно. Близнец Лео остался совершенно равнодушен к известию о том, что все находившиеся в доме люди пропали. С такой же отстраненностью он встретил сообщение Алекса о лавине. И лишь упоминание о делах давно минувших дней (в них фигурировала кошка по имени Даджи) вызвало хоть какой-то резонанс. Впрочем, «хоть какой-то» — не совсем точное определение.

Себастьян был взволнован по-настоящему, он едва не захлебнулся собственной слюной.

Что же происходит в голове у чертового паралитика? В заброшенном доме, войти в который у Алекса нет никакой возможности? У Даджи наверняка имеется лазейка. Была лазейка и у Лео, что неудивительно. Алекс же обречен топтаться на пороге. С никому не нужными хлебцами в руках.

Вряд ли они составляют рацион Себастьяна.

И беспомощных людей полагается кормить, есть без посторонней помощи они не в состоянии. С чего в таком случае начинается кормежка?

С подноса. С тарелок, глубоких и мелких. Со столовых приборов, которые придется поочередно (вилка-ложка-ложка-вилка) всовывать в пасть мумии, лучше бы ее и вовсе не было!..

Лучше бы она присоединилась к покойному Джан-Франко, а уж с потрясением от увиденного (два мертвых тела вместо одного) Алекс как-нибудь бы справился.

Не-ет.

Это ужасные мысли. Порядочный человек так думать не должен, а ведь Алекс всегда считал себя порядочным человеком. За всю свою жизнь он не совершил дурного поступка, не сподличал; он старался делать людям добро, и не его вина, что старания эти не так уж часто достигали цели. Пользы от тебя немного, но и вреда особого нет, — иногда говорила Кьяра. В такие моменты Алекс обижался на сестру, но никогда не хамил ей, не впадал в гнев или истерику. А все потому, что он нежно любит Кьяру. И нежно любит родителей, и всегда был почтителен со своими работодателями. И внимателен к любому, кто заглядывает в его магазинчик.

Но все это больше не актуально. Волею судьбы Алекс отрезан от здоровых и дееспособных людей. И вынужден коротать время в обществе человека, который даже не в состоянии обслужить сам себя. Следовательно, забота о нем падает на плечи Алекса, большей несправедливости и придумать невозможно! Ведь рано или поздно придется столкнуться с физическими проявлениями немощи, готов ли к этому Алекс?

Поживем — увидим.

Во всяком случае, никаких неприятных запахов от Себастьяна не исходит (если вынести за скобки камфару), он выглядит опрятно, и одежда на нем добротная и чистая. А свитер и вовсе той же марки, что и летняя куртка Лео, — «Aeronautica Militare», мумии такая дорогая вещь ни к чему…

Не-ет.

Это ужасные мысли. Но и Лео поступил ужасно… ужасно неосмотрительно, затащив больного человека на вершину, пусть даже это и его брат-близнец. На горной вершине нет никаких сиделок, «скорой помощи» сюда не добраться. А если она и доберется, то будет совсем не скорой; Алекс злится на Лео, злится по-настоящему. И даже полоса на шее брата не извиняет Лео: легче всего спрятаться за спиной у смерти, переложив свои проблемы на кого-то другого. Особого ума для этого не надо!

Консервы открываются безо всякого труда — стоит лишь потянуть за кольцо на жестяной крышке. В больничном закутке нашлась и кое-какая посуда: несколько тарелок, глубоких и мелких, когда-то составлявших столовый сервиз. Тарелки выглядели бы совсем просто, если бы не вензеля и маленькие короны. На одной из полок Алекс обнаружил вилки и ложки с такими же вензелями: столовое серебро, не иначе!.. У Алекса тоже есть серебряная ложка — подарок крестной, тети Паолы. На ложке выгравировано его имя, и лет ей столько же, сколько и Алексу. А столовые приборы Лео и Себастьяна еще старше, и они — красивые. Изысканные и утонченные, если такое определение вообще подходит к посуде. Ее наличие предполагает семейные обеды за столом, покрытом льняной скатертью: белоснежной, накрахмаленной. К посуде прилагаются свежесрезанные цветы в огромных вазах. Кольца для салфеток в виде головы дельфина или антилопы. Алекс так и видит этот дельфиний семейный обед: близнецы Лео и Сэб, разделенные столом. Их родители, разделенные столом. За таким обедом можно было бы умереть от скуки, если бы не кошка по имени Даджи. Она свободно перемещается от одного участника трапезы к другому, время от времени вспрыгивая к ним на колени. Матери и отцу близнецов не очень-то нравится такое поведение, зато дети счастливы.

Кошка, а вовсе не скатерть, выступает здесь светлым пятном. И не цветы, хотя они совсем свежие и тоже отливают белизной. Но это — неживая белизна, свойственная лишь нескольким видам: каллам, лилиям и гиацинтам. Наверное, это все же каллы, воображение Алекса рисует их в мельчайших подробностях: аккуратно свернутые восковые кульки с торчащими из основания толстыми соцветиями-початками. Где он мог видеть каллы?

В цветочном магазине.

На снимках в журналах по цветоводству, которые выписывает мама. Кой черт, Алекс никогда не совал нос в эти журналы и не заглядывает ни в цветочный магазин, ни в единственную в К. оранжерею. Стыдно сказать, но за время вялотекущей любовной связи с Ольгой Алекс умудрился не подарить ей ни цветочка. Он хорошо знает, как выглядят камнеломка, горечавка и лабазник — спутники его детства. Но каллов в спутниках не числилось.

Остается… кладбище.

Вотчина покойного синьора Тавиани, сторожа. Мертвым — мертвое, оттого на могилах частенько встречаются искусственные цветы. Чтобы привести их в негодность, солнцу и дождю нужно очень постараться, они не гниют, разве что скукоживаются и теряют краски. Возможно, Алекс видел точную копию чертовых каллов на чьей-то могиле. И запомнил их во всех подробностях.

Внезапно возникшие мысли о кладбище и — опосредованно — о синьоре Тавиани делают картинку пасторального семейного обеда едва ли не зловещей. За столом сидят вовсе не четверо; не только близнецы и их родители — кто-то еще! Но разглядеть всех присутствующих не получается, как бы ни старался Алекс: свет не падает на них, и теней они не отбрасывают. Время от времени кошка Даджи, гуляющая по кромке воображения Алекса, выгибает дугой спину и шипит. И попеременно жмется то к одному близнецу, то к другому, только у них она может найти защиту…

От кого?

От фантомов, заполнивших собой пустоты вокруг стола — слишком большого для четверых людей и одной кошки.

Всему виной Сэб. Нынешний, а не тот, что болтает ногами и ерзает локтями во время семейного обеда; не тот, что бросает Даджи кусочки отварного мяса. Нынешний Сэб лишен возможности двигаться, он держится в тени, как и сидящие за столом.

На свет его не выманишь.

Впрочем, все здесь — сплошная тень. Чернота, тьма. Свечи не в состоянии прогнать ее, лампа не в силах растопить. Она лишь немного рассеивается вблизи потрескивающих фитилей, а между тем уже наступило утро. Где-то там — вверху, внизу, за пределами покрытого твердым снежным панцирем «Левиафана».

Когда наступит утро в самом «Левиафане» — неизвестно, да и наступит ли оно? Темнота начинает злить Алекса, еще больше злят свечи, лампа и даже верный «Mag-Lite». А ведь он еще ни разу не подвел Алекса, послушно прошивая пространство на многие метры и в заданном направлении. Но все эти манипуляции лишь искажают общую картину.

Алекс не видит ее целиком, вот оно что!

Он судит о происходящем в «Левиафане» лишь по сполохам света, в то время как истинная жизнь дома скрыта от глаз и проходит в полной и абсолютной темноте. Быть может, с этим смирились калека Себастьян, мертвый Джан-Франко и рисованный Игнасио, но Алекс — совсем другое дело! Его ноги и руки не вышли из повиновения, он жив, а вовсе не нарисован на стене. И все еще не теряет надежды докопаться до истины.

Стойка с ледорубами пуста.

Алекс несколько раз забывал о них. Забывал в самый неподходящий момент, оттого и пришлось спуститься в подвал в поисках подходящего инструмента. Зато теперь вспомнил, и снова момент оказался неподходящим — стойка пуста.

Ледорубов было три, один из них похоронен под снегом в десятках метров от «Левиафана», и похоронил его не кто иной, как сам Алекс. Но кто успел взять два других — и когда? Алекс не видел их после того, как вырытый им тоннель обрушился, но это ровным счетом ничего не значит: стойка просто выпала из поля его зрения. А тусклые огоньки свечей — никакие не помощники. Что еще? Он спускался в подвал и провел там некоторое время, достаточное для… для чего?

Чтобы кто-то успел вооружиться ледорубами.

Приплюсовать их к арсеналу, извлеченному из металлического сейфа. Или наоборот — противостоять этому арсеналу… Что происходит здесь, в темноте? Ответ на этот вопрос мог бы дать Сэб, но Сэб молчит. И в этом отношении толку от него не больше, чем от мертвого Джан-Франко и рисованного Игнасио.

— Кто-то приходил сюда, Себастьян? — вопрос, который так и останется без ответа. Алекс прекрасно понимает это, но продолжает наседать: — Здесь кто-то был, пока я отсутствовал?..

Безжизненные губы паралитика дергаются и на мгновение застывают в улыбке, которая кажется Алексу издевательской. Он не ожидал подобной реакции, он вообще не ожидал реакции — и вот, пожалуйста!.. Впрочем, улыбка исчезает с лица Себастьяна так же быстро, как и появилась, и через секунду Алексу начинает казаться, что ее вовсе не было. Всему виной блики, которые отбрасывают огоньки свечей.

И темнота.

На стыке бледного света и всепоглощающей тьмы еще и не то покажется.

Алексу довольно быстро удалось убедить себя в том, что улыбка Себастьяна ему привиделась, но аппетит у него пропал. И при желании он не смог бы запихнуть себе в рот даже галету. Вот что он сделает: возьмет упаковку с собой, прежде чем отправиться на второй этаж, в комнату с тонущим кораблем на двери.

— Я скоро вернусь, Себастьян, — сказал он мумии, хотя та вовсе не требовала у него отчета. — Скоро вернусь, и мы… ммм… позавтракаем.

Хорошо бы задержаться вне поля зрения паралитика до обеда, а то и до ужина, — именно на таких, удручающе-бесчеловечных мыслях снова ловит себя молодой человек. Хорошо бы вообще не подниматься в мансарду — до того времени, когда подоспеет помощь и кто-то другой возьмет на себе хлопоты о несчастном брате Лео. А у самого Алекса и без того множество забот: он должен найти в черных комнатах черного дома черную кошку Кьяру.

Задача почти невыполнимая, учитывая, что черные кошки в черные комнаты, как правило, не заглядывают. Необходимые уточнения относительно кошачьих перемещений можно было бы получить у Даджи (по странному совпадению тоже являющейся черной кошкой), но этого точно не произойдет: Даджи давно нет в живых. Ведь ее фотографии с маленькими близнецами не меньше двадцати пяти лет, так долго ни одна кошка не протянет. Что, несомненно, жаль, ведь Даджи сразу понравилась Алексу. Она понравилась ему больше, чем бестолковый грузный сенбернар Боно, и намного больше, чем Себастьян. Во всяком случае, в ее обществе Алекс чувствовал бы себя уютнее.

Уже направляясь к двери, он поймал себя на том, что не хочет поворачиваться к Сэбу спиной. Наверное, со стороны это выглядело забавно: молодой человек с тяжелым фонариком в руках и теслом, заткнутым за брючный ремень, пятится от инвалидного кресла.

Хорошо, что зрителей здесь нет.

Так, во всяком случае, хочется думать Алексу: никто за ним не наблюдает. Никто не выжидает удобный момент, чтобы расправиться с ним. Просто потому, что таких удобных моментов уже было предостаточно, а ими так и не воспользовались.

Не спуская глаз с мумии, Алекс нащупал ручку двери, непроизвольно поднял руку в знак ободрения и прощания и спустя секунду оказался на лестнице. В чреве «Левиафана» стояла тишина, хотя и весьма относительная: вздохи и шуршание продолжаются, дом не прекращает борьбу с огромными массами снега. Чтобы не обращать внимания на звуки, природа которых объяснима, много усилий не потребовалось. Но что делать с другими? Теми, которые вряд ли возникли бы без постороннего вмешательства.

Он примерно знает, что это за звуки: глухие удары (как будто чье-то тело кулем шлепнулось на пол), резкое поскрипывание половиц и ступеней (как будто кто-то поднимается по лестнице или спускается по ней). А еще двери! Время от времени они хлопают, хотя о сквозняках в чертовом склепе не приходится и говорить. Все эти звуки Алекс уже слышал, или ему кажется, что слышал — в разной последовательности, и теперь он боится их повторения.

Прежде чем начать спуск на второй этаж, юноша крепко ухватился рукой за перила и осветил фонариком лестницу: спящий матрос и птичка на своих местах, картина не сдвинулась ни на сантиметр, на стенах не возникло ни одной леденящей душу надписи кровью, так свойственных домам с привидениями. А ведь исходя из странного происшествия в вырытом Алексом тоннеле, можно предположить, что он имеет дело именно с домом с привидениями.

Никаких привидений здесь нет!

Разве что сиделец Себастьян — вот кто худобой и прозрачностью напоминает призрака. И оставаться с ним в одном пространстве еще невыносимее, чем стоять здесь, на темной лестнице. А ведь недавно Алекс думал совсем иначе, в его — погребенной заживо — ситуации будешь рад любому человеческому существу. Пусть оно и не проявляет никакой заинтересованности в общении. Что же переменилось?

Сам Себастьян.

И дело не в его странных реакциях на вполне невинное замечание Алекса о кошке из детства близнецов. И даже не в полосе на шее, хотя она и выглядела пугающе.

Улыбка.

Себастьян улыбнулся так, как будто знает что-то такое, что неведомо Алексу. Как будто он заодно с проклятым домом и просто устроился в некоем подобии партера — перед сценой, на которой вот-вот развернется пьеса, чья развязка не предвещает действующим лицам ничего хорошего. Себастьян хорошо знаком с этой пьесой, возможно, даже прочел ее еще в рукописи.

Себастьян знаком, а Алекс — нет, хотя и стоит сейчас в кулисах в ожидании выхода.

Но для начала нужно спуститься по ступенькам. Не далее как час назад он уже проделывал это, схема проста: крепко держишься за перила и освещаешь фонариком лестницу. Ступенек ровно десять, и лестница самопроизвольно не удлиняется и не укорачивается, как в фильмах ужасов, это — самая обычная лестница. Ступеньки покрыты крепкими дубовыми плашками и выглядят чистыми…

Выглядели чистыми.

Теперь же на них явно просматриваются чьи-то следы. Следы ведут вверх — от площадки с картиной к самому Алексу, до сих пор переминающемуся с ноги на ногу у плотно прикрытых дверей мансарды. Возможно, они отпечатались и на ступеньках этажом ниже, но, чтобы проверить это, нужно спуститься. Чего Алекс сделать не в состоянии, во всяком случае сейчас. От обуявшего его ужаса он не может даже пошевелиться: сердце его бешено колотится, по вискам струится пот, колени подкашиваются. Единственное, чего страстно желает Алекс, — чтобы следы исчезли до того, как его настигнет банальный бабский обморок. Или — чтобы обморок случился с ним здесь и сейчас, сию секунду. И, очнувшись через несколько минут, он снова обнаружил бы девственно-чистые ступени. И наскоро убедил бы себя в том, что следы ему привиделись.

Вопреки желанию Алекса, небытие все не наступало, а следы и не думали исчезать.

Мужские ботинки, так-так. Скорее всего, горные, о чем свидетельствует четкий рисунок протекторов; схожие отпечатки оставляют обычно собственные ботинки Алекса фирмы «Scarpa»… Вот черт!

Это и есть его ботинки!

Это он, Алекс, оставил следы, поднимаясь по лестнице после посещения подвала, а потом сам же их испугался. Ну не дурак ли?

Конченый идиот.

Алекс перевел дух и даже позволил себе коротко хмыкнуть и лишь потом задумался о природе следов: в какую дрянь он вступил? Судя по четкости рисунка и по тому, что следы не успели высохнуть и исчезнуть, это вряд ли вода. Воде здесь взяться неоткуда, никаких луж нет и в помине. Теоретически они могли бы образоваться из подтаявшего снега, которым со всех сторон облеплен «Левиафан», но в том-то и фокус, что снег не тает! Температура внутри дома почти сравнялась с температурой за его стенами (генератор вышел из строя еще до того, как Алекс добрался сюда), некую видимость тепла давал камин на первом этаже — но поленья в нем давно прогорели.

Так что принес с собой Алекс из подвала на подошвах ботинок?

Он пытается вспомнить, прилипали ли ботинки к полу, когда он поднимался в мансарду. Не прилипали — в противном случае Алекс сразу бы это почувствовал. Следовательно, такие малоприятные вещества, как мазут, можно исключить. Что остается?..

Проще всего разуться и внимательно изучить подошвы, но делать это, стоя на лестнице, у Алекса нет никакого желания. Вот когда он доберется до комнаты на втором этаже… Окажется на полузатопленном корабле, украшенном флажками из международного свода сигналов… Может быть, тогда он и расстанется с ботинками на несколько минут, если не отвлечется на вещи посущественнее. Неизвестно еще, что ждет его за закрытыми дверями.

Только бы не Кьяра!

Не мертвая Кьяра, разумеется. Этого Алекс боится больше всего, это сделало бы его несчастным до скончания веков. Превратило бы его жизнь в темный вымороженный склеп — сродни тому, в котором он находится сейчас. И если у Алекса еще остается надежда выбраться отсюда, из «Левиафана», то надежды выбраться из своей жизни нет. Мученическая смерть Джан-Франко потрясла его, как потрясла бы любого человека, столкнувшегося с убийством. Но в этом потрясении был ощутимый привкус отстраненности, в конце концов, бармен не был для продавца рубашек близким человеком. Хорошим знакомым — да, будущим родственником — возможно, но особенно теплых чувств к Джан-Франко Алекс никогда не испытывал.

Подаренная рубашка не есть признак симпатии.

— Будем надеяться на лучшее, сестренка, — шепнул Алекс, стоя перед дверями с табличкой «NOTHING CAN BE DONE».

Ничего нельзя изменить. Если что-то ужасное произошло, оно уже произошло, но он будет надеяться на лучшее. На то, что непоправимое случилось не с Кьярой, со всеми остальными (эгоистичный младший брат готов пожертвовать даже Лео, не говоря о сенбернаре); с Джан-Франко и так все понятно, но его Кьяра… Пусть только Кьяра окажется жива!..

Несмотря на все усилия, дверь поддалась не сразу: тесло дважды срывалось, оставляя на гладкой поверхности неопрятные царапины. А ведь преграда вовсе не выглядит внушительной, это обычная межкомнатная дверь, которую при сильном желании можно вышибить плечом. Плечом Лео, к примеру. Или плечом Джан-Франко. Оба они обладали недюжинной физической силой. Алекс куда слабее, он предпринимает уже третью попытку взломать дверь при помощи тесла.

Крак-крак-хрясь! Готово!..

Комната была пуста, если понимать под пустотой свободное от людей (и от человеческих тел) пространство. Глядя с порога на эту пустоту, Алекс перевел дух и даже позволил себе улыбнуться. Кьяры здесь нет — ни живой, ни (это самое главное!) мертвой. И… здесь нет ничего такого, что хоть как-то объясняло бы табличку на двери. Во всяком случае, на первый взгляд.

Однако, взглянув на комнату пристальнее, Алекс вдруг подумал, что поторопился с выводами. Она не была гостевой, подобно той, что находится напротив. Кровать, на которой можно было бы скоротать ночь, отсутствует. Никто не позаботился ни о диване, ни о софе, ни даже о кушетке. Нет шкафов, нет кресел, нет окна. Отсутствие окна еще можно как-то объяснить, если мысленно представить себе план дома: эта комната — ближняя к скале, две из четырех стен примыкают именно к ней. Еще одна является общей с ванной комнатой, еще одна — соседствует с коридором.

В ванной, между тем, есть окно. Кажется, оно забрано жалюзи, но от этого не перестает быть окном.

Есть окно и в гостевой комнате — там, где свалены сейчас вещи Кьяры. А здесь — нет. Это довольно странно, учитывая, что Лео сам надстраивал второй этаж и протягивал все коммуникации. Что же помешало ему устроить ванную на месте комнаты, в которой ничего нельзя изменить?

В комнате без окон есть что-то противоестественное.

Тем более когда стены ее обиты небольшими мягкими матами из кожзаменителя. Такая обивка характерна для отдельных боксов в психушках (в них держат буйно помешанных). Но «Левиафан» вовсе не является филиалом сумасшедшего дома. Хотя… После всего произошедшего человек более развитой в эмоциональном плане, чем Алекс, уже давно потерял бы душевный покой. Одна встреча с привидением в тоннеле чего стоит! Плюс мертвый Джан-Франко, плюс полуживой Себастьян, плюс странные и пугающие звуки, которые генерирует дом…

Есть от чего сойти с ума.

А еще — холод, мрак и полная неизвестность.

Все это так, но никакого отношения к нынешнему бедственному положению Алекса маты на стенах не имеют. Они появились здесь задолго до произошедшего с «Левиафаном» и его обитателями несчастья. Их предназначение — служить пристанищем… для фотографий.

Все стены завешены фотографиями, листками бумаги и вырезками из газет. Фонарик Алекса шарит по ним, выхватывая то одну, то другую, то третью. На первый взгляд в расположении фотографий нет никакой системы, и лишь спустя пару минут молодой человек начинает понимать, что система все-таки есть. Стена напротив двери — самая большая по площади, следовательно, и снимков здесь больше всего. Основной массив находится на уровне глаз, так что Алекс в состоянии разглядеть снимки в подробностях. Вряд ли они могли бы украсить семейный альбом — слишком уж велики, не меньше полуметра в длину и тридцати сантиметров в ширину. И это — не оригиналы. Оригиналы были явно меньше, просто кто-то отсканировал их, а потом увеличил, постаравшись, насколько возможно, сохранить качество. И это почти удалось неизвестному фотомастеру: лица на снимках не расплываются, каждая черта ясна и выразительна.

Да-да, фотографии, развешанные на противоположной стене, — не что иное, как портреты. Их около десяти, и на каждом изображен молодой мужчина возраста Алекса или чуть моложе. Иногда — много моложе, один из юнцов едва-едва переступил двадцатилетний рубеж. Еще одному — за тридцать или около сорока, но тут Алекс может ошибаться. Все они совсем разные и по-разному смотрят в объектив (некоторые кажутся застигнутыми врасплох, некоторые старательно пучат глаза и неестественно улыбаются). И лишь одно роднит их.

Все они — солдаты. Альпийские стрелки.

Об этом свидетельствует форма и головные уборы, хотя головные уборы имеются в наличии не у всех. Определить, когда были сделаны снимки, невозможно, но, судя по лицам, прическам и характерной старомодности абриса, речь идет о солдатах последней войны.

Она случилась, когда на свете не было не только Алекса и Кьяры, но и их родителей. А глубокий старик синьор Тавиани только-только вступал в пору зрелости.

Кто все эти люди и какое отношение они имеют к Лео и Себастьяну?

А они имеют, иначе их портреты никогда не появились бы на стене в доме близнецов. Это их родственники? Члены клана, которые принимали участие во Второй мировой? Но никто из десятерых не похож друг на друга, и все они вместе не похожи ни на Себастьяна, ни на Лео. Ни одной сходной черты, ни одной похожей улыбки, даже хмурятся они неодинаково.

Самый юный, и тот больше похож на Алекса, чем на кого-то из близнецов. Кто все эти люди?

Алекс теряется в догадках.

Возможно, кое-что могли бы объяснить листки из обычных блокнотов: белые, розоватые, нежно-голубые, они крепятся к матам булавками (так же, как и снимки). Но информация, которую находит в них Алекс, довольно скупа. Имена, названия городов, возраст. Выглядит это примерно так:

МАССИМО ФУЛЬЧИ, ГЕНУЯ, 27 ЛЕТ

или:

ГРИЛЛО МАНАССИ, КАЛЬЯРИ, 24 ГОДА

или:

ДАНИЭЛЬ СЕЛЕСТА, САЛЕРНО, 28 ЛЕТ

или:

АЛЬБЕРТО КЛЕРИЧИ, ВИАРЕДЖО, 27 ЛЕТ.

Алекс никогда не был ни в Кальяри, ни в Салерно, но несколько раз навещал тетю Паолу в Виареджо. И неплохо знает город. А вот дом на снимке, составляющем единое целое с листком, который посвящен Альберто Клеричи, ему незнаком. В этом нет ничего странного, мало ли домов в Виареджо? Снимок дома (в отличие от фотопортретов) сделан не так давно, это стандартная цветная фотография 10 на 15. Первый этаж отдан на откуп сетевому магазину «Бенеттон», плакат в витрине косвенно указывает на дату снимка:

Inverno — 2009.

Зима 2009, что делал Алекс зимой две тысячи девятого года? То же, что и в последующие зимы, то же, что и в предыдущие. Сидел безвылазно в К., изредка отвлекаясь на кубок Мира по горным лыжам, биатлон и комиссара Рекса. А-а, на Рождество он съездил к родителям, чтобы в очередной раз не застать там Кьяру.

Был ли он влюблен зимой 2009 года?

Ужасно, но Алекс совсем не помнит. Он не помнит, в какую из зим сноубордист Михал увел у него девушку, но как замечательно было бы оказаться сейчас в Виареджо, в той точке, откуда сделан снимок! Или в Генуе, или в Салерно, или в приморском Бари. Даже его собственный заштатный городишко кажется Алексу средоточием света и тепла, эдаким развеселым Лас-Вегасом; сладкой вишенкой, воткнутой в слоеный пирог гор.

Для счастья сгодился бы любой поселок, любая деревушка, где нет перебоев с электричеством, где исправно функционирует отопление! Где можно без всякой опаски открыть входную дверь и увидеть улицу, а не темные массы спрессованного снега. Жаль, что в природе не существует силы, способной перенести туда Алекса. Придется выпутываться самому.

Едва ли не каждый из портретов снабжен фотографией города, откуда (как предполагает Алекс) родом каждый из солдат. Все городские снимки — сочные и яркие. Они наполнены красками, пусть это и цвет фасадов домов: именно дома составляли основную цель неизвестного фотографа.

Окна домов.

Дом в Виареджо — многоэтажный. Пятый этаж упирается прямиком в верхний срез снимка, а три крайних окна на четвертом жирно обведены черным маркером. Тем же маркером испорчены и все другие фотографии: два окна на втором этаже в Генуе, еще три — под самой кровлей двухэтажного строения в Салерно. И лишь в случае с приморским Бари, как-то связанным с двадцатилетним юнцом по имени Тулио Амати, Алекса подстерегает неожиданность. Вместо уже привычного фасада определенной степени ветхости (большинству изображенных на снимках домов не одна сотня лет) он видит здание торгового центра. Но и это еще не все! Из отксерокопированной газетной заметки, которая болтается прямо под фотографией, Алекс узнает о постигшем торговый центр несчастье. Летом две тысячи пятого года часть кровли обрушилась, шесть сотрудников пострадало, один погиб. Эта заметка — не единственная, имеется еще одна, датированная июлем тысяча девятьсот восемьдесят четвертого. В ней сообщается о сгоревшем дотла доме и семи жертвах страшного пожара. Адрес сгоревшего дома полностью совпадает с адресом торгового центра. Необязательно иметь семь пядей во лбу, чтобы сопоставить очевидные факты и сделать единственно верный вывод: торговый центр был построен на месте пепелища.

Юный Тулио — чемпион по количеству заметок, они тянутся за его портретом, как хвост за воздушным змеем. Чтобы добраться до последней (или первой по времени), Алексу пришлось присесть на корточки, а затем и вовсе опуститься на пол — слишком удручающи вести из почти нереального пятьдесят второго года.

24 октября в своей квартире был найден мертвым некто Роберто Амати. Синьор Амати покончил жизнь самоубийством, расправившись до этого с членами своей семьи — женой Альфонсиной и взрослой дочерью Анитой. Обе женщины были найдены в своих постелях с перерезанным горлом, они погибли во сне. Жанр заметки в рубрике «Происшествия» не позволяет ее автору углубиться в психологию убийцы, лишь вскользь упоминается о тяжелой депрессии, в которой находился глава семьи на протяжении нескольких месяцев до совершения преступления. О депрессии автору поведал единственный оставшийся в живых член малочисленного клана Амати — двадцатидвухлетний Роберто-младший, работающий в порту докером. В ночь убийства он был срочно вызван на разгрузку судна и тем самым спасся от расправы. Роберто-младший подавлен происшедшим, но тем не менее согласился ответить на вопросы корреспондента.

КОРРЕСПОНДЕНТ: Вы когда-нибудь замечали странности в поведении отца? Что-нибудь, что могло бы пролить свет на причины трагедии?

РОБЕРТО-МЛАДШИЙ: Нет, никогда. Он прекрасный человек. Он… был прекрасным человеком. Любящим, нежным и заботливым.

КОРРЕСПОНДЕНТ: А вспышки немотивированной ярости или агрессии случались?

РОБЕРТО-МЛАДШИЙ: Нет, никогда.

КОРРЕСПОНДЕНТ: Говорят, последние полгода он находился в депрессии.

РОБЕРТО-МЛАДШИЙ: У нас были… небольшие финансовые затруднения. Но вовсе не такие, из-за которых лишают жизни себя и своих близких. Нет, я не понимаю… Это какая-то ошибка. Это ошибка, слышите?!

КОРРЕСПОНДЕНТ: Я сожалею.

РОБЕРТО-МЛАДШИЙ: Мой отец был прекрасным человеком. Любой вам это скажет.

КОРРЕСПОНДЕНТ: И тем не менее произошло то, что произошло. А его отношения с вашей матерью? Правда ли, что они были далеки от идеала?

РОБЕРТО-МЛАДШИЙ: Ложь! Не было людей ближе, чем они. Они много пережили, когда получили известие о смерти моего старшего брата… Они вообще много пережили в жизни и всегда поддерживали друг друга.

КОРРЕСПОНДЕНТ: А ваша сестра? У нее не было ссор с отцом? Некоторые ваши соседи утверждают, что…

РОБЕРТО-МЛАДШИЙ: Не собираюсь комментировать всякий вздор.

КОРРЕСПОНДЕНТ: Скромным поведением она не отличалась, не так ли?

РОБЕРТО-МЛАДШИЙ: Я же сказал вам. Вздор и чушь я не комментирую.

КОРРЕСПОНДЕНТ: Что случилось с вашим старшим братом?

РОБЕРТО-МЛАДШИЙ: Он погиб на войне. Давайте не будем тревожить тени мертвых. Всех мертвых, какие только есть.

У Роберто-младшего, даром что он вкалывает докером в порту и ему только двадцать два, хорошо подвешен язык. И он в состоянии постоять за свою семью, хотя ее больше не существует. Неизвестно, как вел бы себя на месте Роберто сам Алекс, если бы с ним приключилось что-либо подобное. Вот уж нет! Такого и врагу не пожелаешь. Жить с осознанием того, что все твои близкие мертвы. И что они не просто умерли, а были убиты еще одним близким человеком. Отцом. По телу Алекса пробегает дрожь, он как будто видит то, что увидел вернувшийся домой после работы Роберто: лужи крови, кровавые брызги на стенах спален. Красная пелена стоит в глазах Роберто, заслоняя лица мертвецов, и на долю секунды можно подумать, что это совсем чужие люди. И даже убедить себя в этом еще на пару секунд. Чужие люди, чужая квартира (этажом выше или ниже), чужой (очень дурной) сон.

Большинство предметов в комнатах загажено, заляпано кровью. Они были предназначены для долгой, счастливой жизни в покое и уюте. А никак не для смерти, оттого и кровь на них выглядит особенно отвратительно. Противоестественно. И лишь один предмет сумел ужиться с ней — любовно забранная в рамку фотография покойного старшего брата. Он погиб на войне, а кровь и война хорошо дополняют друг друга.

Роберто так и не произнес вслух имя брата, но Алекс уже знает его: Тулио Амати.

Чем закончилась история — неизвестно, никаких других заметок, относящихся к несчастной семье, Алекс не нашел. Другие заметки посвящены совсем другим людям с другими фамилиями. Их истории не так кровавы, но все, как одна, заканчиваются печально. Инфаркт, неосторожное обращение с электроприборами, падение с высоты. Все несчастные случаи прописаны по одному и тому же адресу, хотя и произошли в разное время и даже в разные десятилетия.

У воздушного змея по имени Тулио Амати — ужасный хвост, без содрогания на него не взглянешь.

У остальных солдат хвосты покороче, но и они вымазаны в крови и несчастьях.

Что за паноптикум собрал здесь Лео?

В том, что именно Лео украсил стены этими зловещими бумажными панно, у Алекса нет никаких сомнений. Не Себастьян же сделал это и не сенбернар Боно. Лео — единственный полноценный хозяин дома, он имеет доступ ко всем помещениям и волен распоряжаться ими как заблагорассудится. Ни один человек не попал бы сюда случайно и уж тем более не смог бы оккупировать одну из комнат без ведома владельца «Левиафана». Но кто все эти люди и какое отношение имеют к метеорологу? Алекс чувствует, что ответ лежит где-то на поверхности, что он чрезвычайно прост и только глупец может не видеть его.

Ответ находится на другой стене, вовсе не такой густонаселенной, как парковка воздушных змеев. Всего-то несколько листков, никак не связанных друг с другом и расположенных в произвольном порядке. Один из них и вовсе пуст.

Почти пуст, если не считать единственного слова, пересекающего бумагу по диагонали:

БАРБАГЕЛАТА.

Если о Тулио и всех других Алекс никогда и слыхом не слыхал, то фамилия Барбагелата кажется ему знакомой. Ну конечно же! Фельдфебель Барбагелата — герой самой мрачной истории, когда-либо случавшейся в окрестностях К. Один из двух, заочно обвиненных в убийстве альпийских стрелков. Его тело не обнаружили среди тел погибших, он не спускался на равнину после совершения преступления, не появлялся ни в одной из деревушек, не попадался на пути пастухов и вальщиков леса. Он как будто растворился в разреженном горном воздухе.

Следов его не нашел синьор Тавиани, бывший тогда начальником местной полиции. И никто не нашел. Нельзя же считать следом листок бумаги с фамилией. Но жалкая бумажка проливает свет на портреты с противоположной стены: очевидно, это и есть погибший взвод. Тулио, Массимо, Даниэль, Альберто и еще шестеро — жертвы. И как только Алекс сразу не сообразил? Ведь он находится ровно в том месте, где произошла кровавая резня. Странно лишь, что фельдфебель Барбагелата не имеет лица. Лео (или тот, кто собирал досье) сумел раздобыть фотографии жертв, но решил обойтись без снимка палача.

Его не удалось достать?

Вряд ли. Вне зависимости от того, какими источниками воспользовался исследователь той давней трагедии (закрытыми или открытыми), все ее действующие лица служили в одном взводе. И в архивах должны были сохраниться все документы и все фотографии, без всяких скидок на преступные наклонности того или иного солдата. Объяснений может быть несколько:

— снимок палача действительно не удалось достать. Все сведения о фельдфебеле Барбагелате оказались засекреченными и доступ к ним разрешен лишь небольшому кругу лиц;

— Лео (или тому, кто собирал досье) снимок оказался не нужен;

— фельдфебель Барбагелата был навсегда изъят из истории войскового подразделения, в котором служил. И вообще — изъят из истории, как будто его вообще никогда не существовало.

Из всех пришедших в голову объяснений Алекс может с некоторой натяжкой принять лишь второе: снимок оказался не нужен. Все остальные не выдерживают критики. Человек может исчезнуть, но остаются те, кто знал его: люди, вещи… В конце концов, необходимые сведения можно получить не только из военных архивов. Это в финале истории Барбагелату окружали лишь ледяные подтеки на скалах, ущелья и разреженный воздух. Но прежде чем стать изгоем, он был чьим-то братом, сыном, племянником. Возможно, даже мужем и отцом. Писал письма, приезжал в отпуск, фотографировался, дарил подарки и получал их.

Человека так просто не сотрешь.

Наверняка где-то осталась его семья, где-то живут его родственники. Судя по обилию фотографий и записей на соседней стене, Лео (или тот, кто собирал досье) проявил себя скрупулезным и дотошным биографом, который в состоянии пересечь полстраны, чтобы сделать один-единственный снимок. Который в состоянии перелопатить тысячи подшивок старых газет, чтобы найти одну-единственную, напечатанную мелким шрифтом заметку. Так что отыскать фотографическое изображение Барбагелаты для него не составило бы никакого труда.

Но он не сделал этого.

Почему?

Алексу неожиданно становится душно в маленькой комнате и в то же время холод пробирает его до костей. Пожалуй, он впервые стал остро ощущать холод только сейчас. Если температура понизится еще на пару градусов (а все к тому идет), придется перебраться в зал с камином и начать топить его всем, что под руку попадется: книгами, плакатами, альбомами и картинами. Картины — отличная мысль! Первым делом он избавится от монструозной русалки с дьявольской, взятой напрокат у сатаны челюстью. А может, это и есть сам сатана? Одно воспоминание о чудовище (намного более страшном, чем мифический Левиафан) нервирует Алекса, заставляя думать, что истинная природа вещей скрыта от глаз и что выглядит она очень нелицеприятно.

Листок с именем фельдфебеля-убийцы — не единственное украшение стены. Сантиметрах в двадцати от листка приколото подобие жетона. Не металлического, что придало бы ему сходство с солдатским, — картонного. Чтобы разглядеть его, Алексу пришлось почти вплотную приблизиться к матам. Верхнюю часть темно-рыжего прямоугольника украшает ряд цифр, чуть ниже идут еще две цифры:

7 и 21

и слово:

Cattolica.

О последней букве в слове можно только догадываться, она пробита аккуратным кружком компостера. Так и есть: ржавый кусок картона — не что иное, как билет. Скорее всего, железнодорожный; о существовании таких билетов Алекс даже не подозревал. Но что-то похожее видел в ретрофильмах. Каттолика — маленький курортный городок неподалеку от Римини, там полно прогулочных яхт, — вот и все, что Алекс знает о Каттолике. А теперь еще и то, что до нее можно добраться на поезде. Можно было добраться: на ретропоезде в каком-нибудь давно забытом ретрогоду. Жетон, прикрепленный к кожзаменителю, выглядит слишком независимым, так что понять, воспользовался им Барбагелата или кто-то другой, невозможно.

«7» — номер вагона.

«21» — место, которое пассажир занял в вагоне.

Никакой другой информации из жетона не выдоишь, хоть смотри на него десять часов кряду. Продолжая шарить фонариком по стене, Алекс находит еще одну фотографию. На этот раз — совсем маленькую, она легко уместилась бы в ладони. До сих пор ему была ясна логика, в соответствии с которой одна стена была отдана жертвам, а другая — палачам. Именно «палачам», а не «палачу», ведь в убийстве, насколько помнит Алекс, были обвинены двое: фельдфебель Барбагелата и еще один человек. Лейтенант Нанни Марин, кажется, его звали именно так. Холод, забравшийся в черепную коробку Алекса, выгоняет из нее на свет божий скудные сведения о лейтенанте. Нанни Марин, в отличие от всех остальных, был берсальером и возглавил взвод альпийских стрелков в самый последний момент. А до того, как оказаться здесь, в горах, принимал участие в африканской кампании.

Вот и все.

Если не считать общих — весьма поверхностных — знаний Алекса о берсальерах. Берсальеры всегда считались элитой армии, носили шикарные петушиные перья на шляпах, а их соединения были самыми мобильными из всех пехотных частей. Они — отличные снайперы и велосипедисты, они держатся особняком и все, как один… похожи на Лео!

Да-да, именно на Лео, и не только потому, что «Левиафан», ставший последним прибежищем Нанни Марина, принадлежит сейчас красавчику-метеорологу. Но еще и потому, что красавчик играючи управляется с яхтой: это косвенно свидетельствует об элитарности. А складной, сверкающий хромированными деталями берсальерский велосипед (о, чудо техники!) легко трансформируется в другое — на этот раз автомобильное — чудо. «Ламборджини». И петушиное перо неплохо смотрелось бы на бескрайнем обеденном столе, за который едва ли не каждый день усаживалась чопорная, узкогубая семья Лео и Себастьяна. Кроме того, Лео находится в отменной физической форме, так необходимой берсальерам… Но и это не главное — снимок.

Он был найден Алексом несколько часов назад, в семейном альбоме близнецов. У молодого берсальера со старого снимка лицо обоих братьев. В нем просматривается аристократизм и надменность, так свойственная обладателям яхт и бескрайних обеденных столов. «Дед или прадед Себастьяна и Лео» — вот что подумал Алекс, обнаружив фотографию бравого вояки.

То, о чем он не подумал тогда, но о чем вправе подумать теперь: почему снимок оказался загнанным на последнюю страницу? Более того, он был запакован в пожелтевший конверт, скрыт от посторонних глаз. Как какая-нибудь постыдная тайна. Но в службе своему отечеству не может быть ничего постыдного, даже если отечество ошиблось когда-то в выборе друзей и врагов. Даже если воевало на стороне зла.

Молодой берсальер просто выполнял свой воинский долг, как и миллион других солдат. У него хорошее лицо, а отваги в глазах даже больше, чем в глазах его потомка Лео. Так почему он покоится на последней странице, вместо того чтобы занять почетное место среди других родственников близнецов…

У близнецов нет родственников.

Кроме родителей и кошки Даджи. Семейный альбом Себастьяна и Лео не страдает перенаселенностью. Пьеса, в которой задействована неизвестная Алексу семейка аристократов, могла быть сыграна усилиями небольшого числа актеров. Но, возможно, это всего лишь крошечный отрывок пьесы. Акт, вот как это называется!.. Нет, картина. А по одной картине невозможно определить — трагедия разворачивается перед твоими глазами или комедия. Или мистическая драма.

У берсальера из пожелтевшего конверта были все шансы стать романтическим героем. Или просто героем. Так почему он оказался в конверте? И почему Лео проявляет такой интерес к той давней истории с альпийскими стрелками? Он не стал бы мотаться по всей стране, собирая малейшие крупицы сведений о ее участниках. И уж тем более не купил бы проклятый дом, если бы она не касалась его напрямую. Кто на самом деле Лео и кто на самом деле тот молодой берсальер?

Ответ снова лежит на поверхности, выгибая мягкую спину из кожзама. И он не нравится Алексу, очень не нравится. Замороженная мертвая плоть не пахнет, не может пахнуть, но сейчас Алекс чувствует резкий трупный запах.

От когда-то случившейся резни. От отксерокопированных заметок на стенах. И даже от железнодорожного билета в Каттолику.

Берсальер со снимка — Нанни Марин.

Он же является подельником Барбагелаты и вторым убийцей. Он же является прадедом Лео.

Это все объясняет.

Несмотря на холод, лоб несчастного юноши покрывается испариной. Тот факт, что Алекс до сих пор не знает фамилии Лео, хотя метеоролог живет здесь не первый год, кажется ему невероятным. В К. и его окрестностях не так уж много людей, и о каждом известно все или почти все. А уж о такой малости, как фамилия, и говорить не приходится. Что сказал Лео при первой встрече?

«Я — Лео».

И все. Никаких других дополняющих и уточняющих пассажей не последовало. Вряд ли Алекс был исключением из правил, столь же скудные сведения о себе красавчик-метеоролог мог предоставить любому жителю К. Исключение составляют лишь те, с кем Лео общался в рабочем порядке. Синьор Моретти, к примеру, — он продал Лео чертов дом. Продажа дома невозможна без составления договора, и в нем обязательно фигурировала бы фамилия покупателя. Синьор Леврини, местный нотариус, тоже должен быть в курсе, — он осуществлял юридическое сопровождение сделки. Затем следует начальство обеих лесопилок и даже кое-кто из кассиров супермаркета, в котором Лео периодически отоваривается. Он всегда расплачивается за покупки кредитной картой, и на ней стоит имя владельца. Если бы на пластике было выбито «Лео Марин», об этом тут же стало бы известно всем. И начальство обеих лесопилок не стало бы держать язык за зубами, и синьор Леврини шепнул бы об этом Джан-Франко, а тот раззвонил эту новость на всю округу. Фамилия Марин запачкана в крови, пусть кровь эта давно выжжена солнцем и смыта дождями со скал. С фамилией Марин никто не стал бы иметь дело — и не только потому, что она принадлежит убийце. А потому, что является напоминанием о том, что любой, связанный с К. человек хотел бы забыть. Из К. мало кто уезжает, здесь живут десятилетиями и даже столетиями, и большинство обитателей городка — потомки тех, кто не пришел на помощь альпийским стрелкам. Ни живым, ни мертвым. Конечно, грех жителей городка несопоставим со смертным грехом фельдфебеля Барбагелаты и Нанни Марина, но и гордиться предками особо нечего.

Так, во всяком случае, думает Алекс.

Но подобные мысли посещали его нечасто — от силы несколько раз за всю жизнь. И его семья не связана с К. столетними брачными узами, не оплетена вековыми корнями по самое горло. Так разве может он осуждать других?

Скорее всего, в документах Лео значится другая фамилия. Прикрывшись ею, метеоролог вернулся на место преступления, совершенного его дедом или прадедом… для чего? Для чего он вернулся, да еще притащил сюда своего немощного брата? Зачем?

Алекс пытается поставить себя на место Лео, но дальше водительского кресла в «ламборджини» и рулевого колеса яхты дело не идет. Нужно быть полным идиотом, чтобы отказаться от благ цивилизации и оставить мир ради медвежьего угла. Но Лео не производит впечатление идиота, напротив — он очень умный человек. И метеорология — это почти наука, так что Лео можно назвать ученым. Как метеоролог он выше всяких похвал, его прогнозы отличаются удивительной точностью. И он так здорово помогает жителям, что его вполне можно было бы объявить почетным гражданином К. — наравне с актером Вольфом Бахофнером. За то время, что Лео подвизается на ниве прогнозов, ни один человек не погиб в результате схода лавины. Ни один турист не потерялся в тумане, ни один не сорвался со скал из-за внезапно обрушившегося на него стихийного бедствия.

Лео — чудесный парень, ничуть не хуже святого Марка.

Но он ни с кем не сблизился по-настоящему. Он так же далек от любого, кто живет в К. (включая женщин, мужчин, детей и самого Алекса), как и в день приезда сюда. Алекс частенько размышлял над отшельнической жизнью молодого и здорового мужчины, но так и не смог найти ей объяснения. Теперь объяснение появилось: все дело в молодом берсальере. Сблизься с кем-нибудь Лео, рано или поздно Нанни Марин обязательно вылез бы на поверхность. Такова дружба и тем более любовь — они частенько бывают бесцеремонны, они норовят сунуться в дверь, куда их вовсе не приглашают, не задумываясь о последствиях.

Интересно, рассказал ли Лео обо всей этой истории Кьяре?

Ведь она выросла в К. и знает, что здесь произошло. Кьяра — репортер криминальной хроники, получить доступ к любым документам для нее — всего лишь дело техники. И Кьяра могла бы помочь Лео в его изысканиях, вот только каких?

И снова Алекс пытается поставить себя на место Лео. Что сделал бы он, узнай, что его родной дед — убийца и опасный сумасшедший, ведь иначе чем помутнением рассудка жестокую расправу над десятком ни в чем не повинных людей не объяснишь. Что сделал бы Алекс?

Ничего.

Изменить прошлое невозможно, остается лишь молиться за убиенных. И если уж твой близкий родственник оказался замешанным в мутную историю…

Вот именно — мутную.

Никто не видел Нанни после преступления, а убийцами его и фельдфебеля Барбагелату объявили только потому, что их тела не обнаружили среди других тел. Их не обнаружили ни в самом доме, ставшем могилой для взвода, ни в окрестностях. Картина преступления была восстановлена довольно приблизительно, а все полученные улики можно считать лишь косвенными. Но и их оказалось достаточно, чтобы клеймо убийцы пристало к Нанни навсегда.

Имея на руках такие вводные, тихий и робкий Алекс смирился бы, тут и к гадалке не ходи. А Кьяра? Кьяра, с ее темпераментом, страстностью, обостренным чувством справедливости и нюхом сыскной собаки, не стала бы принимать на веру обвинения в убийстве. Она попыталась бы докопаться до истины. И, если это еще возможно, защитить доброе имя предка. Которое является и ее именем.

Так почему не предположить, что Лео сделал то же самое?

Он не поверил в то, что его дед или прадед — преступник. Он решил разобраться в ситуации на месте. И для этого купил старый форт, отстроил его заново и сделал главной базой, откуда можно совершать вылазки, спокойно и методично исследуя горы и ущелья.

Лео ищет следы Нанни Марина. Следы его невиновности или виновности. Что-то такое, что могло бы поставить в деле альпийских стрелков окончательную точку. Конечно, он верит в невиновность берсальера, иначе не стал бы и затеваться с переездом в горы. Алекс хорошо помнит свой первый визит сюда, и полуразрушенный остов дома, и вылинявший плакат — он висел здесь с незапамятных времен и, возможно, был свидетелем произошедшей здесь трагедии. Куда делся оригинал — неизвестно, теперь на месте старого плаката висит новый, точно такой же, с единственным словом:

O N O R E.

Честь.

Вот что является определяющим для Лео. Честь. Честь семьи, честь фамилии, в конце концов. В его жилах течет кровь Нанни, и он готов на все, чтобы очистить ее от зловредных примесей. Так поступают все аристократы и просто порядочные люди. Защитить невинного еще важнее, чем наказать виновного… Эээ… откуда Алекс знает об этом? Ниоткуда, а может быть, от Кьяры… Точно не от Кьяры, иногда в своей работе она пользуется сомнительными источниками, а среди ее осведомителей встречается самое настоящее отребье. Кьяра считает, что для достижения цели все средства хороши. Тем более если цель — благородная.

Лео тоже не откажешь в благородстве, хотя он и лукавил, когда речь зашла о руинах форпоста. Сделал вид, что история альпийских стрелков ему незнакома, и назвал ее занимательной. Занимательной и забавной, кажется так, а ведь ничего забавного в массовой гибели людей нет. И… он появился в К. именно в тот день, когда синьор Тавиани приказал долго жить. Уже познакомившись с солнцеподобным красавчиком, ослепленный, очарованный и раздавленный Алекс упомянул и кладбищенского сторожа. И, услыхав, что старик умер, Лео расстроился. То есть это теперь Алексу кажется, что он расстроился. Теперь, когда у Алекса есть хоть какое-то объяснение произошедшему. Очевидно, Лео хотел поговорить со стариком, как с непосредственным участником тех событий и человеком, который знал берсальера лично. Жаль, что их встреча не состоялась.

Или состоялась?

«Да нет же!» — уверяет себя Алекс. Когда он вошел в дом синьора Тавиани, следов чьего-то присутствия обнаружено не было. К тому же у Лео слишком заметный автомобиль, и Алекс увидел его лишь в окне: проезжающим мимо, а вовсе не припаркованным у дома сторожа. И потом, откуда Лео знать, где живет синьор Тавиани? Даже если он искал старика целенаправленно, то обязательно спросил бы о нем либо на заправке, либо в баре у Джан-Франко, либо в одном из магазинчиков, понатыканных на центральной улице К. Любой прохожий, кроме разве что пятилетних близнецов Аннеты и Эрика, смог бы объяснить Лео, как лучше добраться к дому при кладбище. И через полчаса весь городишко стоял бы на ушах от потрясающей новости: к старому отшельнику припожаловал хлыщ на «ламборджини», какого черта?.. Но городишко на уши не встал, никто не судачил о «ламборджини» в контексте могильных плит и бумажных цветов. Значит, и встреча двух отшельников — настоящего и будущего — так и не произошла.

Как и еще одна встреча: Лео и дневника синьора Тавиани, найденного в радиоприемнике «Saba». Если бы Алекс знал, что метеорологом движет отнюдь не праздный интерес к трагедии форпоста, он отдал бы дневник Лео, а вовсе не Кьяре. И вспоминать не хочется, сколько усилий пришлось затратить Алексу, чтобы всучить сестре клеенчатую тетрадь. В конечном итоге Кьяра ее взяла, но расшифровка так и не удалась. Почему — отдельный вопрос. Возможно, записи в дневнике и впрямь не подлежат восстановлению, но возможно и другое: Кьяра просто не захотела тратить время на дневник и беспокоить по пустякам своих друзей-экспертов.

Интересно, куда подевались писульки синьора Тавиани? Выброшены за ненадобностью, заперты в нижнем ящике письменного стола сестры? — там, где она складирует свое и чужое прошлое. Ту его часть, которую считает не слишком важной. Или слишком постыдной. Алекс видел этот ящик, ничем не отличающийся от двух других. Как-то раз, оставшись ненадолго один в комнате сестры, он даже подергал его за ручку. Ящик не поддался, и слава богу: чужие тайны Алексу не нужны. К тому же Кьяра вернулась в комнату раньше, чем он ожидал, и застала брата, склонившегося над столом.

— Решил пошпионить за мной, братец? — весело сказала она.

— И не думал, — смутился Алекс.

— Ладно-ладно, не красней так. Я ведь знаю, что ты хороший.

Так было всегда: Алекс — хороший, а Кьяра — непредсказуемая. Удел Алекса — мчаться по гладкому и совершенно безупречному желобу правильно понятых жизненных ценностей. Внешняя сторона желоба украшена табличками: «любящий сын», «нежный брат», «добрый самаритянин». Самое большое прегрешение Алекса — кража запонок у мертвого синьора Тавиани. Совершеннейшая мелочь по сравнению с тем злом, которое творят ежедневно миллионы людей. Но проклятые запонки впились в обтянутую аэродинамическим костюмом задницу бобслеиста-Алекса и доставляют ему некоторые неудобства. Не говоря уже о том, что скользить по высоконравственному желобу с такой занозой не слишком приятно, возникает излишнее трение и прочие побочные эффекты. Да и порча шикарного аэродинамического костюма неизбежна.

Почему он вдруг вспомнил о запонках?

Они — самодельные и склепаны из старых тунисских монет, а Тунис находится в Африке. Гипотетически синьор Тавиани во время своих странствий мог оказаться и в Тунисе. Но это лишь догадки Алекса, арабская вязь на монетах справок не дает. Зато доподлинно известно, что в Африке служил Нанни Марин. Что, если…

Это не запонки синьора Тавиани, а запонки берсальера? И бывший начальник полиции просто прикарманил их во время осмотра места преступления? Если на это оказался способен Алекс, то почему не предположить, что и синьор Тавиани не устоял?

Стоя у мягкой, обманчиво податливой стены, Алекс сожалеет.

Сожалеет, что Лео не доверился ему, а предпочел искать истину в одиночку. Он сожалеет о дружбе, которая так и не проклюнулась, и о том, что вещи, чья истинная ценность стала вырисовываться только сейчас, оказались не у Лео, а у совершенно посторонних людей. Самого Алекса и его сестры. Впрочем, какие же они посторонние?

Сигнал бедствия, посланный Лео с вершины, был адресован Алексу, никому другому. И брошенные в доме куртка, рюкзак и ботинки Кьяры свидетельствуют о наличии неких отношений между ней и хозяином «Левиафана». Поначалу Алекс предположил, что его сестру и Лео связывают чувства, но вдруг все сложнее? Вдруг Кьяра солгала брату, сказав, что расшифровать дневник не удалось? До сих пор вопрос их знакомства с Лео оставался открытым: слишком далеки они друг от друга, чтобы встретиться, даже случайно. Между К., на самой макушке которого осел Лео, и Вероной, где обитает Кьяра, — целая пропасть. И дело тут не в расстоянии, это как раз дело пятое, путь от К. до Вероны укладывается в несколько не самых утомительных часов. Они — разные, не совпадающие по ритму, по взгляду на мир: там, где К. слеп, — Верона смотрит во все глаза, и наоборот. То, во что верит К., вызывает ехидную улыбку Вероны. За то, что ценится в Вероне, в К. и ломаного гроша не дадут. Кьяра уж точно не даст, в К. она умирала от тоски, но и в Вероне не особо развернешься. И настоящего журналистского расследования иногда приходится ждать месяцами, а тут…

— Ты солгала мне, Кьяра! — произносит Алекс вслух, обращаясь к билету на Каттолику. С тем же успехом можно было обратиться к Тулио Амати или к торговому центру из заметки об обрушении крыши, но лучше уж билет.

Кьяра любит путешествовать.

Хотя в последнее время она совсем забросила Тибет и Латинскую Америку. На смену им пришла Европа. Означает ли это, что Кьяра остепенилась и больше не жаждет острых ощущений? Может быть, а может быть и нет… Кьяра ездила в Португалию, и, если откусить от этого слова пышный петушиный хвост, получится «Порту». Город, в котором Лео нашел старую карту и еще множество удивительных вещей. Он сам сказал об этом Алексу, хотя и не уточнил, каких именно. Но и одной карты достаточно, ведь именно она привела его сюда…

Да нет же!

Не она — O N O R E.

Честь семьи Лео не имеет никакого отношения к Кьяре, но зачем-то же она ездила в Португалию? Есть еще одна страна, в которой Кьяра успела побывать после того, как брат всучил ей дневник. И эта страна — Тунис. Слишком много совпадений, все они жмутся друг к другу, пытаясь удержаться на крошечном, величиной с запонку, пятачке. Приходится признать — холод и тьма положительно сказываются на умственных способностях Алекса, его логика — безупречна; жаль, что ни Лео, ни Кьяры здесь нет. И проверить свои умозаключения невозможно. Но и без дополнительной проверки ясно: встреча его сестры и метеоролога вовсе не была случайной. Иначе Кьяра не появилась бы здесь. Единственное, что смущает Алекса, — присутствие в «Левиафане» Джан-Франко. Не мертвого (о мертвом бармене он предпочитает не вспоминать) — живого.

В качестве кого он оказался в доме Лео? Приятеля хозяина, старинного знакомого Кьяры? Но Лео никогда тесно не общался ни с кем из жителей К., а Кьяра, та вообще вспомнила дружка по детским играм с трудом. И тем не менее Джан-Франко поднялся сюда — вместе с Кьярой, или вместе с Лео, или отдельно от них обоих. Только затем, чтобы встретить здесь свою смерть. Если бы смерть застала его на плато возле дома или в непосредственной близости от выпотрошенного арсенала — это еще можно было как-то объяснить. Связать с сигналом бедствия и последующим исчезновением хозяина и гостей «Левиафана». Но Джан-Франко, прежде чем умереть, мылся в душе. Сам по себе факт помывки не криминален, особенно после морозного восхождения, но вряд ли, направляясь в душевую кабинку, Джан-Франко оставил бы дверь открытой.

Любой человек, находясь в гостях, в чужом доме, и решив помыться, обязательно закроет дверь на щеколду. Алекс запирается в ванной, даже приезжая к родителям, а ведь они ему совсем не чужие. Он делает это автоматически, как и большинство людей. Джан-Франко тоже относится к большинству, ничего выдающегося в нем нет, кроме татуировки с птичьим яйцом. Джан-Франко благоразумен, основателен, физически силен, но прежде всего — благоразумен. Он просчитывает каждый свой шаг, оттого и дела в «Carano» идут хорошо.

Подъем на вершину, в проклятое место, о котором Джан-Франко, как местный житель, знает не понаслышке и интуитивно опасается, благоразумным шагом не назовешь. И у бармена должны быть веские причины, чтобы совершить этот шаг…

Вот черт!

Все здесь — и живые, и мертвые, и затерявшиеся во мраке — знают больше, чем знает Алекс. Кто эта женщина, чью фотографию он держит сейчас в руках? Женщины не вписываются в довольно стройную картину, нарисованную Алексом, как не вписывается в нее Джан-Франко. Листок с именем Барбагелаты, литерный билет в Каттолику — значит, и на снимке должен быть второй участник преступления, берсальер Нанни Марин. Именно это следует из логики двух мемориальных стен. Убитые — по правую руку от Алекса, убийцы — по левую. Но вместо Нанни Марина на Алекса смотрит женщина. Этой фотографии не меньше лет, чем снимку из фотоальбома. А о женщине можно сказать только одно: она очень красива.

Намного красивее, чем любая из киноактрис. Намного красивее, чем любая из девушек, с которыми когда-либо сталкивался Алекс и в которых он был хоть немного влюблен. По сравнению с ней даже Кьяра выглядит энергичной, хотя и не лишенной шарма дурнушкой. А ведь до сих пор сестра казалась ему эталоном женской привлекательности. И не только ему, о чем свидетельствуют молчаливые толпы Кьяриных поклонников. Но по здравом размышлении красота Кьяры легко распадается сразу на несколько составляющих: ум, страстность, порывистость, веселый цинизм. И еще — Кьяра очень живая и обаятельная.

А женщина с фотографии просто красива. И это — ее единственная отличительная черта. Ничего другого в голову не приходит, кроме возгласа «Божественно хороша!». Встреться такая женщина Алексу, он обжег бы глаза и замер на месте, но даже не подумал увязаться за ней в надежде познакомиться. Впрочем, так и произошло: он замер, едва сняв фотографию со стены и бросив на нее один-единственный взгляд. Затем сбежал в рассуждения о Нанни Марине — и снова вернулся. Второй взгляд был более осмысленным («божественно хороша!»), а сейчас Алекс грустит. Какой бы прекрасной ни была женщина с фотографии, серная кислота времени давно разъела эти безупречные черты. То же произойдет и с Кьярой, и уже происходит с мамой, но Алекс грустит именно о ней — о незнакомке. Ему легко представить, как незнакомка садится в ретропоезд на Каттолику, занимает место номер двадцать один в седьмом вагоне. Кем были ее спутники — неизвестно, но и они подумали: «Божественно хороша!»

Алексу хотелось бы защитить незнакомую красавицу. Мысль о том, что она провела столько времени во мраке, одна-одинешенька, в опасной близости от крови и смертей, ему невыносима. Единственное, что утешает, — улыбка незнакомки. Едва заметная, рассеянная. Она как будто подбадривает Алекса, а именно это нужно ему сейчас больше всего.

Алекс устал.

Устал от холода и темноты, устал тыкать фонариком в стены и строить предположения относительно произошедшего здесь. Хорошо еще, что в комнате нашелся стул. Простой венский стул, он стоит в центре помещения, равноудаленный от убийц и их жертв и от поезда на Каттолику. Место выбрано не случайно, оно позволяет взглянуть на ход событий непредвзято и охватить всю картину целиком. Как долго можно просидеть на таком жестком стуле? Как долго сидел здесь Лео, разглядывая хвосты воздушных змеев и поезда на Каттолику? О чем он думал?

Оседлав стул, Алекс вытянул ноги и подождал несколько секунд: никаких особых откровений на него не снизошло. Зато он вспомнил о следах на лестнице: самое время исследовать подошвы! Но сбрасывать обувь в присутствии женщины (пусть и фотографической) Алексу не хотелось. Подумав, он сунул карточку в карман рубашки, после чего снял правый ботинок и осветил фонариком подошву. Ничего криминального на ней не обнаружилось, хотя рифленая поверхность была темнее, чем обычно, — почти черной. Алекс послюнил палец и провел им по самому краю: он явно во что-то вляпался, если судить по испачканной подушечке, — только во что? И в точности определить цвет не удается: если на подошве он выглядел как черный, то теперь Алекс склоняется к грязно-коричневому. Он почти не видел таких мутных цветов в природе, разве что… Мелкие животные — грызуны, которых они с Кьярой хоронили в детстве! Их шкурка отливала таким же грязно-коричневым. Грызуны и птицы с потемневшими перьями. При жизни птицы могли быть сколь угодно яркими, а после смерти становились одинаково унылыми. Взрослый мальчик Алекс знает, что это всего лишь причуды памяти, они не соответствуют действительности птиц и грызунов, даже мертвых. Но это соответствует реальности незнакомки, спрятанной в нагрудный карман. И реальности Нанни Марина, который был вытолкнут взашей на последнюю страницу фотоальбома близнецов. Алекс лишь по инерции отнес обе фотокарточки к «белым», на самом же деле это дурно выполненная состарившаяся сепия, грязно-коричневая.

В протекторы забились мелкие камешки, при ходьбе они не ощущаются. Мелкие черные волоски не больше двух сантиметров длиной, крошечные птичьи перья — недаром Алекс вспомнил о птицах и грызунах. Как давно он чистил ботинки? Пару дней назад, и всего этого богатства обнаружено не было, за исключением камешков (обычно Алекс удаляет их при помощи зубочистки). Учитывая местность, в которой он живет, ничего удивительного в камешках нет. В волосках и птичьих перьях — тоже, но они почему-то не нравятся юноше, даже жевательная резинка смотрелась бы предпочтительнее. Волосков слишком много, слишком, как будто он целый день топтался по шкуркам животных; перьев заметно меньше, что-то около десятка, но избавиться от них непросто. Они как будто приклеились к подошве и не хотят отлипать. Когда Алекс в последний раз видел птиц?

Он видит их постоянно, но птицы всегда в отдалении — где-нибудь в небесах или на центральной площади у мэрии, там их подкармливает синьора Паглиа, аптекарша. У синьора Пьячентини и его жены живет канарейка, у маленьких внуков герра Людтке — два волнистых попугайчика. Клетку с попугайчиками Алекс видел в окне, а с канарейкой так и вовсе знаком лично, поскольку вхож в дом своего патрона. Канарейка — желтая, с маленьким хохолком на голове, волнистые попугайчики — ярко-синие, у аптекарских голубей с площади присутствуют все оттенки фиолетового. А перья, прилипшие к ботинкам Алекса, — тусклые, бурые, они на несколько тонов темнее билета на Каттолику; вот Алекс и вспомнил, когда в последний раз видел птиц.

Часа полтора назад или около того.

Но это были не живые птицы — нарисованные на стене. Алекс застукал их в обществе такого же нарисованного Игнасио. И несмотря на то, что весьма условные орлы оказались плодом воображения художника, а перья — вполне материальными, цвет совпал на сто процентов.

С большими трудами Алексу удалось оторвать одно из перышек, но что с ним делать дальше, он не знал. Зачем-то поднес к носу, и в ноздри сразу же проник едва слышный тонкий запах. Он показался молодому человеку знакомым: сладковатый и пряный одновременно. Его можно было принять за аромат духов, которые никогда не принадлежали ни Кьяре, ни Ольге. Кому тогда? Маме? Или его бывшей девушке, укатившей на сноуборде в Прагу?

Нет.

Этот запах копошился в ноздрях Алекса задолго до того, как его покинула гостиничная подружка. И задолго до того, как он стал встречаться с Ольгой; он имеет отношение к Кьяре, но — опосредованное. Кьяра была в его жизни всегда, как и мама, но с мамой он не совершал вылазки к скалам, не хоронил животных и не предавался детским рассуждениям о ложности нарциссов.

Ложные нарциссы.

Они пахли именно так, как пахнет сейчас несчастное перышко. Это их запах, они протягивают Алексу стебли сквозь толщу лет, кивают нежными головами, сжимают и разжимают трубчатые коронки, словно силятся что-то сказать.

Что-то важное.

Пожалуй, они даже кричат, но Алекс не слышит голос цветов. И по артикуляции коронок установить, о чем хотят поведать ему цветы, невозможно. Но это как-то связано с той давней похоронной историей у ручья, когда они с Кьярой рассуждали о правде и лжи. И о неправильном устройстве мира. Алекс был совсем ребенком, но какое-то важное знание открылось ему. Чтобы тотчас же улетучиться из памяти. И это знание не воскресишь, сколько ни пытайся.

Алекс чувствует настоятельную потребность снова вернуться в подвал, хотя покидал его с видимым облегчением. Подвал — никакая не загадка, в отличие от комнаты, в которой ничего нельзя изменить. Он не был заперт; все барахло, там находящееся, учтено и рассортировано по полкам. Стены — самые обычные: они не обиты мягкими матами, всего лишь отштукатурены. Остаются, правда, ящики с каким-то оборудованием (они стоят в углу) и граффити с Игнасио и псевдоорлами. Даже если в ящиках хранятся детали запасного генератора, Алекс все равно не сможет собрать его. Он не механик, а его познаний в электрике хватает лишь на то, чтобы вкрутить лампочку в патрон. Впрочем, будь он механиком или электриком, это ничего бы не изменило. Ведь Алекс заперт в доме, ему не добраться до генераторной… Приходится признать, что Лео поступил не слишком осмотрительно, вынеся генератор за пределы дома. Ведь подвал довольно вместительный, там нашлось бы место и ему. Наверное, Лео не устраивал шум, производимый агрегатом при работе, — вот и все объяснение.

В объяснении нуждаются и испачканные подошвы ботинок. Не исключено, что на полу в подвале разлита некая субстанция, в которую вляпался Алекс. Субстанция, наполовину состоящая из мелких жестких волос и птичьих перьев. С цветочным запахом.

Он отправляется в подвал немедленно.

* * *

…Никакой лужи в подвале найти не удалось, хотя Алекс добросовестно обшарил фонариком едва ли не каждый сантиметр пола. Здесь было заметно холоднее, чем наверху; чем еще полтора часа назад, когда Алекс впервые спустился сюда по узкой железной лестнице. Блуждая по подвалу, он наткнулся на термометр, привинченный к вертикальной балке у верстака: красный столбик застыл на минус трех. Но и без термометра понятно, что температура упала ниже нуля: изо рта Алекса валил пар, кончики пальцев стыли, так что приходилось время от времени согревать их собственным дыханием. На аккуратно составленных коробках появились первые кристаллики инея, но особенно они были заметны на темной поверхности стеллажей.

Хуже всех пришлось нарисованному Игнасио, облаченному в рубашку с короткими рукавами и легкие летние брюки. Подойдя к стене, Алекс некоторое время разглядывал панно, а затем произнес:

— Несладко тебе, брат? Замерзаешь? Может, расскажешь мне, что здесь произошло… пока не замерз окончательно?

Игнасио лишь улыбается в ответ. И призывает Алекса помолчать, не тревожить иней на стеллажах бесполезными вопросами: улыбка перечеркнута указательным пальцем, приложенным к губам. Что означал этот жест в те времена, когда в «Левиафане» царило тепло? И что он означает теперь? Не стоит производить излишний шум, имеет смысл прислушаться к дому? Но все последние часы Алекс только то и делает, что прислушивается. И ни одного дельного совета так и не услышал.

Вот и Игнасио — он ни за что не поделится секретами «Левиафана» и его исчезнувшего владельца. Он ничуть не лучше калеки Сэба…

Пожалуй, лучше.

Алекс недооценил ловкого инженеришку: всего-то и нужно было, что повнимательнее присмотреться к панно. Орлы синхронно повернули головы вправо, склоны гор укутаны снегом лишь с правой стороны. По ряби в нарисованном ручье можно судить о том, как и куда он течет — от левого края панно к правому. Справа от панно, метрах в пяти, находится стена с ящиками «Do not turn over!», уж не на них ли указывают герои граффити?

Вскрыть самый ближний ящик оказалось секундным делом. Под крышкой обнаружились какие-то металлические втулки, завернутые в промасленную бумагу и уложенные в несколько рядов. Вынув с пару десятков деталей, Алекс добрался до маленькой турбины со сверкающими лопастями: она была упакована в куски пенопласта. Это может быть частью генератора, а может — какого-нибудь другого механизма, чье предназначение неясно. Водяная мельница, бур? Как бы то ни было, запустить, а уж тем более собрать ее Алекс не в состоянии. В ящике не нашлось даже технического паспорта, объясняющего предназначение турбины и втулок, Алекс разочарован. И орлы, и горная гряда, и сам летний Игнасио указывали на что-то слишком явно.

А если бы Лео поставил ящики в другой конец подвала? К свободной стене? Игнасио продолжает улыбаться и подпирать пальцем губы, что-то здесь не так.

— Дело ведь не в ящиках? — слова, выпавшие изо рта Алекса, корчатся от холода и жмутся друг к другу: деловедьневящиках? И держать фонарик становится все более проблематично, перчатки остались в куртке, а куртка — в каминном зале. Прежде чем спускаться в подвал, Алекс должен был утеплиться.

И он должен был подумать о последствиях.

Иначе, чем плачевными, их не назовешь.

То есть это сейчас Алекс думает, что они плачевные. Сейчас, когда ужас ситуации еще не до конца овладел им. Через полчаса, а может, и раньше, когда столбик термометра упадет еще на несколько делений, найдутся другие эпитеты и сравнения. Более апокалиптические. И мансарда на третьем этаже покажется ему самым настоящим раем, не говоря уже о зале с камином. Там, наверху, есть самое главное: огонь, спички, свечи. В пасть камина можно бросить книги, журналы, детали мебели: все то, что горит, что является источником тепла и может хоть как-то поддержать жизнь. Последние несколько часов он держал в голове каминный зал и даже хотел обустроиться там и перетащить Сэба.

Жаль, что он этого не сделал, а поперся в подвал, влекомый едва слышным ароматом ложных нарциссов. Он ошибся — здесь, в прямой кишке «Левиафана», он далек от нарциссов как никогда раньше. Ни один запах не продержится здесь дольше минуты, он замерзнет и умрет. Та же участь ждет Алекса, потому что маленькая железная дверь в подвал заперта.

Он обнаружил это минуту назад, когда решил подняться за курткой и перчатками. Раньше ему казалось, что ни один звук не прошмыгнет мимо, ни один не останется незамеченным: в беспросветной, хрустальной тьме «Левиафана» любой шорох усиливается многократно. Так почему он ничего не услышал? Не услышал, как кто-то (кто?) подошел к двери и задвинул засов. Да и был ли на этой чертовой двери засов?

Алекс силится вспомнить, представить дверь, но вместо этого в голову, во всех подробностях, лезут фрагменты совсем других дверей: дверца арсенала, входная дверь в сам «Левиафан» и, конечно же, дверь на втором этаже, за которой ничего изменить нельзя.

Он оставлял дверь в подвал распахнутой настежь, но, взлетев по ступенькам, нашел ее плотно прикрытой. У Алекса не было ни секунды времени, чтобы зафиксировать в мозгу эту неточность пейзажа, это маленькое несоответствие. Он просто ткнул в железо ладонью и не почувствовал ответного движения.

Дверь не поддалась.

Все еще не веря в происходящее, несчастный парень уперся в нее плечом и надавил что есть силы. Никакого результата, проклятая дверь не сдвинулась ни на волос, она словно заварена автогеном!.. Но ведь этого не может быть, здесь некому бродить по комнатам, спускаться и подниматься по лестницам, пускать в ход газовую горелку. Обездвиженный Сэб сделать это не в состоянии, мертвый Джан-Франко — тем более.

— Эй! — крикнул Алекс. — Что происходит?! Выпустите меня!!! Сэб, это ты так шутишь, засранец? Выпусти меня, Сэб!..

Ответа не последовало. За дверью стояла мертвая тишина, как будто сам «Левиафан» затаил дыхание и молча наблюдает за Алексом: «Попался? Что-то предпримешь теперь?»

Кричать бесполезно, звать на помощь тоже.

Осознав это, Алекс попытался взять себя в руки и трезво оценить обстановку. Из плюсов: у него есть фонарик, коллекция топоров, запасы провизии. Из минусов: он заперт в мышеловке недругом, решившим больше не церемониться с жалким продавцом рубашек. Настолько жалким, что на него не стоит тратить пули. Загнанный в подпол, Алекс подохнет от холода сам, а появившимся через месяц спасателям останется лишь констатировать его смерть. Даже если они появятся через неделю или через три дня — это не изменит сути. Так долго Алексу не протянуть. Холод и страх убьют его. И он больше никогда не увидит солнца, не почувствует его на своей коже. Он не увидит родителей и не увидит сестру… что сделала бы Кьяра, окажись на его месте?

Не исключено, что она и оказалась на его месте и… ничего не смогла сделать. Да, сестра Алекса бесстрашна и любит риск, но она всего лишь женщина. С сильным и жестоким мужчиной ей не справиться, разве что ей помогут случай и самообладание. И уверенность в том, что если где-нибудь наглухо захлопнулась одна дверь, то обязательно откроется другая. Она сама не раз говорила об этом, но вряд ли эти поверхностно-экзистенциальные пассажи можно применить к конкретной ситуации. К одной, отдельно взятой подвальной двери. Кьяра просто намекала ему, что безвыходных ситуаций не бывает, нужно просто не паниковать.

О’кей, сестричка, я постараюсь.

Лео использует подвал как склад для продуктов и как мастерскую. Ящиков со всякой дребеденью здесь полно, наверняка отыщутся и спички, и — если повезет — что-то из теплых вещей: пледы, одеяла, старые свитера и куртки. А инструменты даже искать не надо, все они под рукой. Так почему бы не взломать подвальную дверь так же, как он взломал дверь с тонущим кораблем? Эта мысль вдохновила и обрадовала Алекса, но радость длилась не дольше нескольких мгновений. Взломать дверь означало бы оказаться лицом к лицу с человеком, который запер его.

Если это Сэб, то он не тот, за кого выдает себя. Не несчастный калека… Черт, черт, Алекс видел это немощное тело! Сэб мог притвориться, что не умеет ходить, не в состоянии пошевелить и пальцем, но он худ и слаб; самый настоящий скелет, а не человек. Он не представляет опасности. И Джан-Франко не представляет опасности, и воздушный змей Тулио Амати, и остальные. Те, про которых Алекс точно знает: они мертвы.

Мертвецы не причиняют вреда, разве что испытываешь ужас в первую минуту встречи с ними. И неловкость во вторую. Алекс уже переворошил несколько ящиков: макароны, чечевица, рис, десять тонюсеньких пачек лаврового листа, снова макароны. Стеклянные банки с консервированными персиками, конфитюр, соль и даже крахмал.

Спичек нет.

Вскрывая коробку за коробкой и стараясь не думать о том (или о тех), кто притаился за дверью, Алекс медленно продвигается к стене, оккупированной деревянными ящиками. Его не покидает ощущение, что за ним наблюдают, посмеиваясь в темноте. Это точно не орлы, не ручей, не горная гряда — они не умеют улыбаться. За всех приходится отдуваться Игнасио, и Алекс несколько раз подавлял в себе искушение запустить в рисованного инженера банку с персиками. Но он прекрасно понимает, что ничего это не даст. Возможно, облегчение и наступит — на несколько мгновений, не больше. А потом тоска и страх навалятся на Алекса с новой силой. Если до сих пор он сочувствовал пропавшему Лео, то теперь почти ненавидит его.

Вот кто во всем виноват — красавчик метеоролог! Вот кто втянул Алекса в этот кошмар. Вытащил из теплой и уютной квартиры, заставил карабкаться на вершину, а потом запер в ледяной ловушке. А ведь Алекс просто хотел помочь попавшему в беду другу, он и представить не мог, что друг окажется гнусным обманщиком. Лео врал ему изначально; делал вид, что понятия не имеет о трагедии, которая разыгралась здесь много лет назад. Врал, что незнаком с Кьярой и что Джан-Франко для него — всего лишь приложение к пивному бокалу. Но все они оказались в одно время в одном месте, чтобы умереть. Чтобы исчезнуть. Неужели это ждет и самого Алекса?

Куртка.

Странно, что он не заметил ее раньше, когда копался в ящике со втулками и крошкой-турбиной. Куртка валяется на полу, между стеной и ящиком, поднять и осмотреть ее — дело нескольких секунд. Приятная на ощупь кожа (из-за холода в подвале она уже не кажется такой мягкой, какой могла быть), логотип на кармане — «Aeronautica Militare», Алекс видел эту куртку и не однажды. Она принадлежит Лео, именно в ней метеоролог щеголял в их первое восхождение к форту альпийских стрелков. Конечно, лучше было бы обнаружить на полу пуховик или волчью доху, от легкомысленной «Aeronautica Militare» проку немного: куртка могла бы защитить от ветра и дождя, но перед холодом она бессильна. Тем не менее Алекс влезает в нее, предварительно исследовав карманы: смятая салфетка, чек из супермаркета, монетка в два евро, подушечка жевательной резинки, складной нож. Бедж, который обычно носят официанты в ресторанах и кафе, на бедже указано имя —

A L E X.

Вот черт, это же его собственное имя! И у него есть похожий бедж с названием магазинчика синьора Пьячентини — «1000 рубашек», звучит не слишком романтично. Название кафе или ресторана, где работает карманный Alex, куда более запоминающееся: «Сирены Атлантики». Что-то связанное с океаном, в меню преобладают морепродукты и свежая рыба и наверняка есть небольшой аквариум. Или — большой. Или — несколько аквариумов и искусственно состаренные литографии с русалками на стенах. Все русалки — хорошенькие, как на подбор: будь у них ноги, они могли бы рассекать по подиуму, заводить интрижки с футболистами «Ювентуса» и таскать шары из барабана во время очередного розыгрыша SuperEnalotto[18]. А для того чтобы рекламировать парфюм или крем для загара, даже ног не надо. Все русалки — хорошенькие, страшному чудовищу из мансарды среди них не место, оно могло бы испортить аппетит любому. Аппетит и настроение на весь день. Где находится ресторан с примечательным названием «Сирены Атлантики»? Алекс — небольшой знаток подобных заведений, но в их долине такой точки нет. Нет ее и в соседних долинах, исповедующих местечковый патриотизм. Атлантика — слишком далеко: она танцует джигу на скандинавской макушке, камнем висит на шее Испании, прячется за спину Португалии… Есть еще множество стран и континентов, в чьи дела так или иначе вмешивается Атлантика, Италия к их числу не принадлежит. Надо бы забить в поисковик это название — «Сирены Атлантики»; и Алекс обязательно сделает это, когда доберется до Интернета.

Если доберется.

Увлекшись размышлениями о сиренах, приправленных соусом бешамель, он на несколько минут забыл, где находится. И за эти несколько минут ровным счетом ничего не изменилось, в подвале по-прежнему царят холод и тьма. Складной нож тоже не прибавил юноше оптимизма, а бедж с именем «Алекс» и вовсе выглядит инородным телом среди всего того мусора, что обнаружился в карманах «Aeronautica Militare». Кто такой этот новоявленный самозванный Алекс? Почему он отдал свой бедж Лео? Алекса смущает не то, что неизвестный официант или администратор ресторана носит его имя. А то, что это имя — мужское. Будь оно женским (Лаура, Симона или Джулия), история покатилась бы по колее, в которой довольно долго вязнет сам Алекс, неожиданно для себя ставший предметом вожделений официантки Ольги. Лео ужинал в ресторане и познакомился с девушкой, которая подавала ему салат из морских петушков; возможно, он пригласил ее на свидание. Возможно, даже провел с ней ночь, а бедж прихватил на память о ни к чему не обязывающей связи. Но возможно и другое: сама девушка стала инициатором знакомства, Лео приглянулся ей, и она не смогла устоять. Все последующее легко вписывается в уже придуманную Алексом схему: свидание, ночь любви и бедж на память. И тогда можно было бы посочувствовать Кьяре, но…

Имя на бедже — мужское.

Следовательно, любовная история отпадает вместе с ее одиноким пластиковым свидетелем. Такие никчемные штуковины размером 3 на 10 сантиметров люди обычно не хранят. А если уж и решаются положить их в карман, к тому должны быть серьезные предпосылки. Алекс тычет в бедж фонариком в поисках серьезных предпосылок. Или — сентиментальных предпосылок. Или — прагматичных. Номер телефона, адрес, почтовый индекс, электронная почта — сгодилось бы все, что угодно. Но никаких заметок на полях беджа нет, напрасно Алекс царапает ногтем тугой плексиглас. Он не знает, что делать с тезкой-самозванцем. Бросить его в ящик с промасленной бумагой? Швырнуть под ноги весельчаку Игнасио? Загнать в лопасти турбины?

Правильнее все же будет вернуть его на место, к чеку и жевательной резинке.

Дальнейшая инспекция «Aeronautica Militare» никаких ощутимых результатов не принесла, лишь в нагрудном кармане обнаружился маленький плоский ключ от английского замка. Еще одна бесполезная штуковина, учитывая, что большинство дверей «Левиафана» либо не заперты, либо заблокированы тоннами снега, либо…

за них лучше не заглядывать.

Куртка не ответила ни на один из вопросов, снующих в голове Алекса подобно юрким японским карпам-нисикигои, но — странное дело — в ней он почувствовал себя намного лучше. Как будто ему передалась часть жизненной силы Лео, его уверенность в себе. Вот бы одолжить у Лео еще немного ума, но вряд ли метеоролог сунул ум за подкладку. Остается надеяться только на свой собственный, сегодня он уже успел приятно удивить Алекса у мемориальной стены с альпийскими стрелками. Как ловко были установлены причинно-следственные связи, как изящно был выведен на чистую воду потомок злосчастного Нанни Марина! И только незнакомка с фотокарточки так и осталась незнакомкой.

Алекс испытывает иррациональное желание снова заглянуть ей в лицо.

Последующую неловкость молодого человека можно было объяснить лишь холодом: фотография, с трудом вытащенная из кармана, не удержалась в окоченевших пальцах и упала на пол. Но траекторию ее падения холодом не объяснишь. Снимок как будто планировал в невидимых потоках воздуха, то попадая в луч фонарика, лежащего на краю ящика, то выскальзывая из него. Алексу на секунду показалось, что лицо на фотографии изменилось и ожило. Кончики губ опустились, брови, наоборот, взметнулись вверх — от рассеянной улыбки не осталось и следа. Теперь незнакомка выглядела удивленной, удивленной неприятно. Скрывшись в темной полосе, она появилась в светлой: уже не просто удивленная, а встревоженная, близкая к панике. Ее рот свело в немом крике, глаза округлились, но лицо все равно осталось таким же прекрасным. Что увидела она в толще спрессованного, как снег вокруг «Левиафана», времени? Кого?

Сердце Алекса сжалось в комок, дыхание перехватило; ужас неизвестной фотомодели передался и ему. А это неправильно, это смешно! Ведь они существуют в разных десятилетиях и даже столетиях. Не говоря уже о совершенно разных пространствах. Вряд ли незнакомка (Лаура, Симона или Джулия) когда либо посещала «Левиафан», да и К. был обделен ее присутствием. Иначе… Иначе до Алекса обязательно дошли бы слухи о ее визите, пусть и облеченные в миф, в городскую легенду. Но ни в одной из блеклых городских легенд К. не упоминается молодая прекрасная женщина. В детстве Алекса пугала история о погибшем альпинисте из Тренто (иногда он стучится в окна вторых этажей, все еще рассчитывая получить помощь) и история о двух разлученных влюбленных, утонувших в ручье. И история о птицелове, его глаза выклевали сойки, когда он прилег отдохнуть на опушке у сосняка, — такой была их месть за расставленные силки. И история о велосипедисте, исчезнувшем в дождливое и туманное лето семьдесят восьмого года, где-то между К. и ближайшей лесопилкой. Ни его, ни велосипед так и не нашли, но даже теперь, когда в долину опускаются туманы, многие слышат трель велосипедного звонка.

И альпийские стрелки!

Легенда об альпийских стрелках возвышается над всеми остальными легендами подобно тому, как возвышается Эверест над убогими сельскими холмами. Но как раз о ней никто не хочет вспоминать, еще бы! Задерешь голову вверх слишком сильно, чтобы разглядеть чертов Эверест, — хрустнут шейные позвонки. Быть инвалидом — не сахар (это подтвердил бы и Сэб, если бы мог говорить), но они и так давно инвалиды — все жители К.

Люди с ампутированной совестью.

Наверное, Алекс не так уж прав, обвиняя земляков, которые не имеют никакого отношения к произошедшему здесь ледяному апокалипсису. Совсем неправ, если учесть, что большинство из тех, кто ныне проживает в К., родились уже после войны. Он и сам никогда особо не задумывался о судьбе альпийских стрелков — до того момента, как оказался здесь. До того, как ухватился за хвост воздушных змеев с самыми обычными (каких тысячи) именами. До того, как заглянул им в лицо.

Лицо же незнакомки скрылось в темноте, но Алекс не торопится поднять фотокарточку. Больше всего он боится увидеть искаженные до неузнаваемости черты. К тому же снимок оказался загнанным в узкую щель между ящиками и стеной. Чтобы добраться до него, Алексу пришлось упереться локтем в стену, но операция по спасению незнакомки оказалась отложенной.

Из-за двери в стене.

Она не была заперта, вот и откликнулась на локоть Алекса, тихонько скрипнула и приоткрылась. Будь Алекс посообразительней, он бы сразу понял, куда указывают орлы, снег на вершинах и бег ручья. И палец на губах Игнасио обрел новый смысл: «Выход есть, дружок, но о нем знают лишь посвященные. Найди его, если сможешь!»

Алекс смог. Благодаря случайности, которую преждевременно называть счастливой. Неизвестно, что ждет его там, за внезапно материализовавшимся проломом.

Через пять минут выяснилось, что небольшая комната за стеной — банальный природный холодильник. При этом четыре минуты ушли на подготовку к броску (фотография незнакомки найдена и снова водружена в нагрудный карман рубашки, фонарик зажат в левой руке, топор — в правой, колени согнуты в бойцовской стойке, корпус наклонен чуть вперед). И лишь одна — на осмотр самого ледника. Очевидно, Алекс уже покинул пределы «Левиафана» и переместился наружу: стены импровизированной комнаты были явно нерукотворного происхождения. А комната оказалась небольшим гротом в скале. О том, что сюда изредка наведываются люди, напоминал лишь стеллаж с десятком кусков замороженного мяса и куриного филе в фабричной упаковке. Пошарив по стенам лучом фонарика, Алекс обнаружил совершенно бесполезную лампочку аварийного освещения и расползающиеся во все стороны щупальца электропроводки. Затем из тьмы выплыли ящики, мало похожие на те, в которых хранились детали неизвестного Алексу агрегата. Они были низкими и продолговатыми, по форме напоминающими параллелепипед. Судя по облупившейся краске, отбитым углам и ржавым петлям на крышках, ящики провели здесь целую вечность. Обычно в таких параллелепипедах хранится армейское стрелковое оружие и боеприпасы, и снабжены они соответствующим клеймом.

Но клеймо, даже если оно и было, уничтожено временем; доски рассохлись и стрелкового оружия нет и в помине. Ящики набиты каким-то тряпьем. Но прежде чем сунуть нос в ящики, Алекс займется еще одной дверью — в самой дальней к «Левиафану» стене.

В отличие от ящиков, дверь была новехонькой, металлической, с округлыми краями и запирающим механизмом в виде ручного колеса, — и Алекс на мгновение почувствовал себя на борту подводной лодки. По здравом размышлении, он и находится на импровизированной, залегшей на дно подлодке, к тому же обесточенной и лишенной возможности двигаться. Выход на поверхность проблематичен и сопряжен с риском, но оставаться еще хуже, еще опаснее. Приблизившись к двери, Алекс осторожно взялся за колесо и потянул на себя: дверь была не заперта и легко поддалась.

Вот чему улыбался гений коммуникаций Игнасио — тоннелю, пробитому в скалах!

Примерно такой тоннель пытался соорудить Алекс несколько часов назад: достаточно просторный, чтобы по нему, не нагибаясь, мог пройти человек. Тоннель был абсолютно прямым, во всяком случае, «Mag-Lite» прошил его насквозь (насколько хватило луча), нигде не натыкаясь на препятствия. Те же неработающие аварийные лампочки в сетках, та же протянутая по стенам электропроводка, к которой добавился еще и толстый кабель неизвестного предназначения.

— Эй! — крикнул Алекс в темноту, и его одинокий слабый крик прокатился по трубе, многократно усилившись и отскакивая от стен. — Лео! Кьяра!..

Как бы он хотел услышать ответный крик — «Алекс, мы здесь!», пусть и едва слышный. Это означало бы, что одиночество закончилось. Но тоннель швырнул ему обратно оба имени и успокоился. Почти успокоился, если не считать шорохов и резких постукиваний, словно кто-то бросал камешки на дно жестянки. В этих звуках не было определенной системы и в послание они не складывались, насколько мог судить знаток азбуки Морзе Алекс. Никто не звал его на помощь, никто не предупреждал об опасности, это просто горы пытаются говорить с Алексом на понятном только им языке.

Просто горы — и все.

…При ближайшем рассмотрении тряпье в ящиках оказалось аккуратно сложенной военной формой: полушубки, гимнастерки, тяжелые ватные штаны. Форма была далеко не новой, и больше всего Алекс опасался, что она распадется в руках, разлезется на нитки. Но и полушубок, и штаны, на глаз выбранные им как подходящие по размеру, оказались крепкими. Запах — совсем другое дело. От одежды тащило затхлостью и прелью и еще чем-то неприятным — вроде химического реагента. К тому же она слишком тяжела и почти наверняка лишит Алекса прежней маневренности. Но выбирать в его случае не приходится, уж лучше на время стать неуклюжим, чем замерзнуть насмерть.

Он натянул форменные штаны прямо на джинсы, а полушубок — на куртку Лео и сразу почувствовал, как по телу разливается тепло. В идеале не хватало лишь перчаток, теплой шапки и снайперской винтовки. Или автомата, из которого можно разить врагов наповал. Но в дальнем углу одного из ящиков нашлись только меховые рукавицы. Что ж, это даже к лучшему. Теперь он точно не замерзнет, пока будет осматривать тоннель. Что ждет его впереди, Алекс не знает, но хорошо знает, что осталось позади.

Мрачный и совсем негостеприимный «Левиафан». Мертвый Джан-Франко. Мертвые альпийские стрелки и все те, кто умерли много позже и совсем не в горах; мертвая кошка Даджи — конечно же, она давно мертва, кошачья жизнь несопоставима по длине с человеческой (даже если речь идет о насильно прерванной жизни юного Тулио Амати). Ретропоездов на Каттолику больше не существует, как не существует вещей, в которые они были переплавлены. Разве что где-нибудь, в медвежьем углу типа К., сыщутся остовы вагонов с логотипом TTM-KIT[19]; они оборудованы под теплицы и в них неплохо смотрятся туберозы, олеандры и кабачки цукини. Монструозная русалка тоже, по всей видимости, умерла, не выдержав испытания сушей, — список мертвецов можно множить и множить. И лишь в приложении к основному списку, набранный самым мелким шрифтом, значится Сэб.

Не живой и не мертвый.

Воспоминание о Сэбе вызывает в Алексе неприятное сосущее чувство: он бросил беспомощного человека совершенно одного, нимало не заботясь о том, как тот переживет холод и тьму. Она наступит, когда догорит последняя свеча, а Сэб не способен даже подняться и набросить на себя что-то теплое. Он не способен одолеть лестничный пролет и разжечь камин. Его кончина — всего лишь вопрос времени, очень короткого, и Алекс этому поспособствовал, хоть и косвенно… Да нет же! Во всем виноват Лео! Виноват изначально, это он приволок беспомощного калеку-брата на вершину! А Алекс и не думал бросать Сэба, он просто спустился в подвал в твердой уверенности, что вернется. И не его вина, что путь в «Левиафан» оказался отрезан. Не он запер дверь! Возможно, тот, кто запер ее, лучше позаботится о Сэбе… если это — не сам Сэб.

Так убеждает себя Алекс, но сосущая тоска не проходит. Человек, сыгравший с ним злую шутку, вполне мог оказаться убийцей Джан-Франко. Непонятно только, почему он не прикончил Алекса раньше — когда тот спал у камина или был так увлечен рытьем снежного тоннеля, что ничего вокруг не замечал. Одного выстрела в спину было бы достаточно, одного удара ножом; судя по ране на шее Джан-Франко, с ножом убийца обращается отменно и вовсе не склонен к рефлексиям. Но он предпочел совсем другой путь: просто закрыл Алекса в подвале, как нашкодившего ребенка. Знал ли убийца, что из подвала существует другой выход? Если нет, то допущена оплошность и Алекс может только порадоваться за себя: ему повезло, шансы выбраться из «Левиафана» живым возросли многократно.

А если — знал?

И специально подстроил все так, чтобы Алекс оказался здесь, перед уходящим в неизвестность тоннелем. Быть может, там, во мраке, скрывается нечто такое, что заставит его позавидовать даже бармену. Ведь Джан-Франко мертв, все худшее для него осталось позади. А что ждет Алекса? Самого обыкновенного парня отнюдь не храброго десятка. С детской боязнью темноты, со взрослой и вполне осознанной боязнью каких-либо осложнений и неприятностей. До сих пор ему удавалось избегать их, а издержки… Они не так уж велики. Алекс не любит девушку, с которой встречается? Зато он не будет страдать, когда та его бросит. Алекс не покоряет вершин, не обуздывает склоны? Зато его руки и ноги в порядке, и все зубы целы (существенная экономия на дантисте), и старые переломы не дают знать о себе при перемене погоды — он спит спокойно. У него нет друзей? Зато есть комиссар Рекс, с ним даже на корм тратиться не надо: пялься себе в телевизор, сопереживай умнице-овчарке, не вставая с дивана, вот и все. В жизни своей Алекс не совершил ни одного героического поступка, ни одного эксцентричного, глупого или смешного. Но и до подлостей руки не доходили, что по нынешним временам совсем неплохо. Единственное пятно в почти кристальной биографии Алекса — кража запонок. Единственное необдуманное решение — бросок в «Левиафан» без всякой предварительной страховки в виде звонка соответствующим службам. Алекс всего лишь хотел быть ближе к своему заоблачному кумиру, хотел стать ему настоящим другом, который приходит по первому зову. Как будто мало ему было комиссара Рекса!.. Расплата за прекраснодушный порыв не заставила себя ждать, но что ждет самого Алекса?

Не двинешься вперед — не узнаешь.

Но первый шаг дается ему с трудом. Он никак не может отцепиться от двери, хватается рукой за колесо, взвешивая все «за» и «против». В подвале «Левиафана» полно провизии, а в армейских ящиках — теплой одежды. Наверное, Алекс был не очень внимателен в поисках, потому и не нашел спички. Не стоит ли вернуться и поискать их тщательнее? Разрубить все имеющиеся доски топором, сложить костерок и усесться возле него в ожидании спасения. Но вдруг оно не придет?

Не двинешься вперед — не узнаешь.

Он должен идти.

Хорошо бы выбраться из тоннеля прямо на поверхность. Туда, где тьма хоть изредка сменяется светом. Алекс согласен на любую из скал, на любую из расщелин, лишь бы снова увидеть солнце и вдохнуть свежий воздух. А здесь он погибнет, замерзнет и скукожится в темноте, как тубероза. Как лишенный тепличных условий олеандр. Если он пойдет по тоннелю, у него будет шанс не стать олеандром, пусть и призрачный. Если останется — шанса не будет. Ни одного.

…Надежды Алекса на скорый выход к свету не оправдались: он прошел по тоннелю метров сто и оказался в еще одном гроте. Следы человеческого присутствия обнаружились и здесь: несколько окаменевших окурков на полу, одноразовая зажигалка, картонная коробка со строительным мусором, битые лампочки, пара крепких коротких досок и обрывок тонкого брезентового ремня с кожаным карабином на конце. Поверх строительного мусора валялись непарные рабочие рукавицы и пластиковая защитная каска, треснувшая у основания и совершенно непригодная для носки. Впрочем, Алекс и не думал напяливать ее на голову — слишком холоден пластик, пользы от него никакой. А брезентовый ремень с карабином может пригодиться. Пригодилась бы и зажигалка, если бы в ней еще оставался газ. Но она уже давно вышла из строя. Алекс убедился в этом, несколько раз скользнув пальцем по колесику: даже искры высечь не удалось.

До сих пор тоннель был единственной надеждой юноши на спасение, теперь надежд стало на две больше. Из грота вели сразу три — совершенно одинаковых — прохода, чуть более узких и низких, чем главная магистраль. Алекс тщетно шарил лучом фонарика по стенам в поисках хоть каких-нибудь подсказок. Ну что за урод этот Игнасио?! Разве трудно было повесить здесь карту-схему, которая позволила бы сориентироваться в подземном лабиринте? Или хотя бы оставить все объясняющую надпись «Выход». Или указать путь стрелками — и стрелок оказалось бы достаточно. Но их не было, ни одной.

После недолгих размышлений Алекс решил попытать счастья в правом крайнем тоннельчике. Если он окончится тупиком или возникнет какая-нибудь неприятная и непредвиденная ситуация, всегда можно вернуться в грот. Главное, чтобы в самом проходе не оказалось никаких ответвлений, лазов и сбивающих с толку коридоров: углубившись в них, он рискует заблудиться, запутаться окончательно. Почему Алекс выбрал правый тоннель? Коробка со строительным мусором стояла ближе именно к нему, окурки валялись там же. К тому же звук, который все это время так напрягал молодого человека (камешки на дне жестянки), был в нем почти не слышен.

Прежде чем отправиться в путь, Алекс вернулся к двери и просунул доску в намертво приваренную ручку на внешней стороне. Это была простая мера предосторожности — на случай, если неизвестный убийца передумает и решит-таки покончить с ним. Убийца наивно полагал, что запирает Алекса в подвале, но теперь оказался запертым сам! Доска подошла идеально, и настроение молодого человека сразу же улучшилось: он все делает правильно, вот плотники из высших сфер и решили помочь ему. Подать знак — ты молодчина, Алекс! И ты на верном пути.

Насколько верном — станет ясно очень скоро. Интересно только, кто пробил этот тоннель? Игнасио и его люди, или он существовал задолго до них? В городских легендах К. ни разу не упоминалось о рукотворном лабиринте в сердце гор, здесь не велось никаких разработок и не было шахт по добыче каких-либо полезных ископаемых. Если все провернул инженерный гений Игнасио, он должен был выбрать оптимальный вариант прохождения сквозь скальную породу, а до этого хорошо изучить ее. Реставрация форта альпийских стрелков и его последующее преображение в «Левиафан» прошли в рекордно короткие сроки и никто бы не уложился в них, будь этот тоннель слишком длинным. Следовательно, выход на поверхность может ожидать Алекса в самое ближайшее время. Ободренный этой мыслью, он сломя голову понесся по правому рукаву тоннеля. Поначалу бежать было довольно легко, никаких особых препятствий в виде завалов и отдельных камней, валяющихся под ногами, он не встретил. Напротив, тоннель казался вычищенным, как дом к Рождеству, абсолютно стерильным. На фоне этой стерильности грот с каской, который он недавно оставил, выглядел чудовищно захламленным, а окурки — специально подброшенными. Да-да, именно такими они виделись Алексу издалека: частью какой-то малопонятной инсталляции.

Пара самокруток и вполне обычные сигареты с золотым кольцом вокруг фильтра, под кольцом — название марки: «BENSON&HEDGES». Странным было не то, что Алекс запомнил это название, а то, что он не мог запомнить его в принципе. Окурки лишь пару раз попали в луч его фонарика, он не поднимал их, не рассматривал вблизи, просто зафиксировал в мозгу — «окурки». Вот и все.

Так откуда же всплыли «BENSON&HEDGES»?

Сам Алекс не курит и не следит за рынком табачных изделий, из всего обилия сигарет он может вспомнить только «Camel» и «Marlboro», да еще «Dannemann». Кэмел — грустный одногорбый верблюд, наряженный в гетры американского морпеха, Мальборо — ковбой, а внутри «Даннеманна» перекатываются вишневые косточки.

Любимые сигариллы Кьяры.

Она курила и самокрутки, и трубку, но сигарет «BENSON&HEDGES» Алекс не припомнит. И это мучает его — непонятно почему. Или название связано с другими окурками, которые лежали в пепельнице на столике возле камина?..

Чистота в маленьком тоннеле Алексу не по душе.

Он все еще бежит вперед, ни на что не натыкаясь. Впереди по-прежнему маячит тьма, а звук его собственных шагов все больше напоминает стук камешков, брошенных в жестянку.

В какой-то момент он готов был сдаться и перейти на шаг — осторожный, неторопливый. В очертаниях тоннеля (какими их видит тонкий луч «Mag-Lite») не произошло никаких существенных изменений. Тоннель не сужается и не расширяется, не уводит вниз по наклонной, не поднимает вверх по восходящей. И поверхность стен не изменилась ни на йоту — они ровно такие, какими были и минуту, и пять минут назад. А может быть, час: ощущение времени покинуло Алекса, к тому же он чувствует боль в ушах. Не резкую, но чрезвычайно неприятную. Так бывает при взлете, когда самолет набирает высоту. Но откуда Алексу знать, как самолет набирает высоту и что при этом происходит? Он никогда не летал на самолетах, даже в Прагу умудрился скататься на поезде, из соображений экономии. А мечты о том, чтобы подняться в небо с Лео на умопомрачительном двухместном красавце «Стилетто», не в счет. Подумать о самолетной боли в ушах могла бы Кьяра (ее опыту перелетов, в том числе трансатлантических, может позавидовать любой); о них мог бы подумать Лео и даже Сэб. Но не Алекс. И это приравнивает его к привязанной к земле кошке Даджи. С той лишь разницей, что Даджи никогда бы не позволила впутать себя в историю, в которую впутался Алекс.

Кончится или нет этот чертов тоннель?

Он готов сдаться. Перейти на шаг. Остановиться. Но в этот самый момент тоннельная дыра меняет свои очертания. До сих пор они выглядели точной копией скругленной двери с колесом, а теперь неожиданно расширились. Неужели его мучениям и кромешной неизвестности приходит конец?..

Такого разочарования Алекс еще не испытывал. Остается только орать в голос, что он и делает:

— Черт! Черт! Черт! Будь ты проклят, Лео!..

Окурки на полу. Коробка со строительным мусором, разбитая оранжевая каска. Он вернулся ровно туда, откуда начал свой путь. Алекс не понимает, как это могло произойти: тоннель не забирал влево, он был прям, как стрела! И вот, пожалуйста: он вынырнул в исходной точке, но из левого рукава. Есть от чего прийти в отчаяние.

Впрочем, остается еще один проход — тот, что в середине.

Теперь Алекс будет умнее и осторожнее, он не станет нестись по центральному рукаву сломя голову. И не станет отвлекаться на праздные размышления о неудобствах, что причиняют ушным раковинам самолеты. И на кошку Даджи он тоже не взглянет, и на вишневые косточки. Пухлые кучевые облака необязательных мыслей и воспоминаний заслоняют реальность, в которой так легко можно пройти мимо чего-то важного. В его, Алекса, случае — мимо спасения. Им может быть что угодно — потайная дверь в стене, люк в полу или просто замаскированный куском фанеры лаз: совсем недавно они казались Алексу нежелательными элементами, но теперь он думает иначе.

Он будет внимательным и осторожным, да.

Поначалу центральный рукав показался Алексу точной копией двух других: та же вымороженная стерильность, тот же монотонный рисунок скальных пород. Но стоило ему преодолеть первые триста метров, как все начало меняться. Изменения были несущественными и относились к мелким предметам под ногами, их время от времени выхватывал луч фонарика: деревянные щепы, болты и гайки, промасленные тряпки и обрывки плотной бумаги. Затем Алекс нашел канат с навешенными на него красными тесемками (им обычно огораживают котлованы) и — обрывок брезентового ремня, который показался ему смутно знакомым. Кожаный карабин на конце! Так и есть — вторая часть ремня лежит в кармане полушубка. Алекс поднял обрывок и сунул его в карман — к собрату, а легкий канат набросил на плечо, свернув наподобие лассо. По здравом размышлении, пользы от каната было намного больше, чем от брезентового ремня: в нем около пятнадцати метров, возможно именно их не будет доставать Алексу в самый ответственный момент. Но теперь и эта проблема улажена.

Следующей его находкой стала пачка сигарет «BENSON&HEDGES». Она обрадовала бы курильщика, по каким-то причинам оставшегося без курева. Она обрадовала бы Кьяру, которая смолит как паровоз, ведь ее сигариллы остались на столике возле камина. Кьяра обязательно подняла бы пачку, если бы проходила здесь.

Если бы была такой внимательной, как Алекс, и если бы у нее был фонарик.

Но «BENSON&HEDGES» никто не заинтересовался. Никто не подбил ее ногой, как сделал он. Никто не удивился тяжести пачки, не заглянул внутрь.

Сигарет внутри было немного — пять или шесть, а тяжесть придавала зажигалка, сделанная из винтовочного патрона. Такие зажигалки Алекс видел несколько раз на блошином рынке в Вероне, куда сопровождал Кьяру, все они были в нерабочем состоянии, с забитыми грязью желобками, подернутые зеленцой. Для сестры эти безделушки не представляли никакого интереса, она лишь сказала однажды, что подобными пользовались солдаты во время Второй мировой войны.

Непохоже, чтобы зажигалка пережила войну и послевоенное время, либо… кто-то хорошо потрудился над ее реставрацией: выглядит она как новенькая. И к тому же высекает огонь! Алексу достаточно было щелкнуть пальцем по маленькому колесику, как загорелся ровный столбик пламени. Сначала он был безмятежным, а затем заплясал, отклонился едва ли не на девяносто градусов — так что юноша едва не обжег себе пальцы. Но это не расстроило Алекса, наоборот, обрадовало. Из груди его вырвался вздох облегчения и тут же перерос в вопль восторга:

— Ааа!..

Подрагивание огонька могло означать лишь одно: где-то, совсем рядом, проходит мощный воздушный поток. Не в силах справиться с волнением, Алекс побежал вперед. И, чтобы удобнее было бежать, даже опустил фонарик, который до сих пор держал перед собой. Теперь луч, превратившийся в круглое желтое пятно, болтался где-то внизу, выхватывая куски поверхности. Мусора вдоль стен становилось все больше; кроме того, стали появляться предметы, мусором не являющиеся. Что это были за предметы, Алекс понять так и не успел, слишком быстро он несся по рукаву, слишком был возбужден, слишком близким казалось ему спасение. И поток воздуха, вызванный к жизни армейской зажигалкой, становился все сильнее. Алекс мог бы поклясться, что по ногам его хлещет самый настоящий ветер, еще немного — и ветер ударит ему в лицо, принеся с собой битые крошки снега и льда. Такое часто случается, когда оказываешься в горах во время разгула непогоды. Но, может быть, стихия давно успокоилась и Алекса ждет свет и затишье.

Но главное — свет.

В его ожидании он даже выключил фонарик, продолжая бежать в темноте, которая больше не казалась кромешной. Впереди замаячило серое пятно: минуту или две оно не приближалось, не отдалялось и не меняло своих очертаний. И Алексу даже почудилось, что он находится на гигантской беговой дорожке, а он терпеть не может беговых дорожек! Фитнес-фанат Джан-Франко пытался как-то завлечь Алекса в тренажерный зал — ничего из этого не вышло. Беговые дорожки угнетают Алекса своей бессмысленностью. Это — всего лишь иллюзия движения, и иллюзия жизни, как движения. Сколько бы ты ни мял пятками подвижную резину, пейзаж вокруг не изменится, перед тобой так и будут маячить крепкие потные ягодицы Джан-Франко. Или какого-нибудь другого адепта тренажеров, биологически активных добавок и низкокалорийной пищи. Всего того, о чем Алекс предпочитает не думать и от чего старается увильнуть при первой возможности.

Нет, это все же не беговая дорожка!

Сопротивление штрека сломлено, дурная бесконечность вот-вот закончится, а серое пятно растет на глазах. Оно светлеет по краям, приобретая молочно-белый цвет первого осеннего тумана, и в то же время в самой его середине концентрируется тьма. Эта тьма не нравится Алексу, он устал блуждать в ней, устал думать, что по неведению мог пройти мимо чего-то важного.

Но мимо этого сгустка тумана проскочить не удастся.

…Все разрешилось через минуту или того меньше. Туман исчез так же внезапно, как и появился. Перед Алексом возникло круглое отверстие, напоминающее вход в вертикальную шахту, и свет шел из него. Он был рассеянным, сумеречным — но все же был! А то, что Алекс принял за темное пятно внутри, оказалось большим железным вентилятором: именно он преграждал путь к шахте. Но не молодому человеку — кому-то другому. Кто-то побывал здесь до него и успел отсоединить вентилятор от небольшой металлической конструкции, на которой тот держался. Хотя «отсоединить» — сказано слишком мягко: его просто выломали из гнезда (рядом валялся довольно внушительный кусок трубы со множеством царапин). Царапины показались Алексу совсем свежими, и, кроме трубы, он обнаружил пару досок. Их концы были изрублены и превращены в щепы, но не это взволновало юношу, а бурые, похожие на кровь, пятна на одной из досок.

Прежде чем войти в мутный свет, Алекс присел на корточки и внимательно осмотрел лопасти вентилятора. Он и сам не знал, что ищет, — может быть, продолжение истории с бурыми пятнами. Или ее окончание. Но ничего ужасного на лопастях не обнаружилось, разве что некоторые из них были сильно погнуты. Ощущение такое, что в работающий механизм засунули то, что оказалось под рукой, лишь бы заставить его остановиться. Труба с царапинами и измочаленные доски косвенно свидетельствуют о подобном развитии событий. Но… чертов вентилятор (или то, что Алекс принял за вентилятор) не может работать. Не должен! Света в «Левиафане» нет уже много часов!

Следовательно, этот идиотский агрегат работает от какого-то другого источника питания, не связанного напрямую с домом на вершине. С чем тогда он связан? Тянуть проводку из К. или хотя бы с ближайших лесопилок никто не стал бы — слишком далеко, слишком затратно. Остается маленький генератор на плато, он приводит в движение лебедку, которая служит грузовым лифтом. Вот только лебедка была выведена из строя еще до того, как Алекс поднялся в «Левиафан», и все попытки запустить ее оказались безуспешными.

Выходит, что кто-то попытался проскочить здесь, когда механизм далеко внизу был еще исправен. И целью этого кого-то было глубокое узкое ущелье, соединяющее вершину и плато; это — самый короткий путь не только наверх, но и вниз. Это — самый короткий путь к спасению.

Несмотря на то, что он находится у самого истока пути, Алекс не испытывает никакой радости. Скорее — недоумение. Он блуждал по штрекам довольно долго, никак не меньше получаса. А путь от стоянки к импровизированному лифту в скалах едва ли занимает больше минуты, несоответствие слишком явное. И слишком неудобно тащить поклажу к дому через весь тоннель. Тем более что по пути Алекс не встретил ни одной тележки, ни в одном из рукавов. Изредка приезжая в К., Лео забивал покупками всю машину. Для того чтобы перенести их в дом, просто держа в руках, одной ходки маловато. Даже если «Левиафан» находится не в получасе ходьбы отсюда, а намного ближе (чувство времени уже не раз подводило Алекса) — все равно… Все выглядит неправильно. Нерационально. И зачем было Лео так усложнять жизнь?

Он усложнил ее, поселившись здесь. «Левиафан» и пристегнутый к нему калека-брат — и есть главное неудобство. Все остальное — производные.

Алекс наконец отлип от раскуроченного вентилятора и зашел к нему в тыл: от агрегата тянулись два толстых кабеля, исчезавшие в колодце диаметром около полутора метров. Юноша попытался представить себе грузовой лифт: кажется, его платформа была значительно шире. И кроме того, здесь не было никакого устройства, приводящего клеть в движение. А оно должно быть, обязано, иначе лифт не сдвинется с места!

Если это не лифтовая шахта, что тогда?

В задумчивости Алекс попеременно подергал кабели, и ему удалось даже выбрать полметра каждого из них. Но затем дело застопорилось, одно из двух: либо кабели хорошо укреплены, а свободный провис возник за счет сломанного и вырванного из гнезда вентилятора. Либо что-то удерживает их, какое-то препятствие. Эээ… Лучше он будет думать о том, что кабели укреплены. Беглое знакомство с колодцем тоже не дало никаких особенных результатов: кабели уходили куда-то вниз, по совершенно отвесной, хотя и неровной стене. Фонариком удалось пробить лишь первые тридцать метров колодца, — насколько хватило луча, — и все эти тридцать метров были совершенно безжизненны. Алекс швырнул в колодец доску и принялся ждать. Одного звука, пусть и приглушенного, было бы достаточно, чтобы составить хотя бы приблизительное мнение о глубине колодца.

Все напрасно — звука не последовало, как будто доску поглотило безвоздушное пространство. Примерно так же ощущал себя Алекс: астронавтом на краю вселенной, у разверзшейся пасти черной дыры. Он и до сих пор чувствовал себя одиноко в кромешной тьме. Но теперь одиночество стало тотальным.

Оставалась еще металлическая труба — быть может, с ней Алексу повезет?

На этот раз он будет умнее и бросит металлический обрубок не в середину; он постарается, чтобы труба прошла по касательной, задевая стены.

«Вжик-вжик» — раздалось из пасти колодца. Это труба исправно чиркнула по стенкам, Алекс насчитал ровно шесть таких «вжиков». А потом снова наступила тишина, но ведь не может же он быть бездонным, этот чертов колодец?..

Так и не дождавшись последнего привета от железки, молодой человек отступил от края и бросил взгляд на кабели. Рискнуть и попытаться спуститься по ним вниз? Слишком опасно, он не сможет удержать их в руках, недостаточно сильных даже для того, чтобы пять раз подтянуться на перекладине. И никто не смог бы без специального снаряжения: оно имеется в центре скалолазания герра Людтке, но центр находится на другом конце вселенной.

Что ж, о колодце придется забыть. И поискать другие пути к спасению: те, на которых гуляет ветер (враг самодельных зажигалок и друг Алекса); те, на которых блуждает рассеянный свет. Ведь Алекс видел свет — как он мог забыть об этом? Свет ждал его в нише с колодцем, а потом куда-то исчез. Растворился в тумане и вместе с туманом. Правда, тьму, что пришла ему на смену, уже не назовешь кромешной. Без всякого фонарика Алекс видит очертания собственной руки и носки ботинок видит тоже — пусть и слабо, нечетко. Он видит искореженные лопасти вентилятора, а тот, кто вывел его из строя, уж точно был не глупее Алекса. И не стал бы вот так, с ходу, бросаться в колодец, не просчитав последствий. Путь вниз заказан, остается лишь двинуться вперед или вернуться назад. Но впереди — скальный тупик, справа и слева — тоже, неужели таинственный кто-то вернулся в «Левиафан»? Неужели и Алексу придется повторить тот же путь и вернуться к закрытой двери в подвале?

Он даже заскрипел зубами от такой безрадостной перспективы. А потом поднял голову вверх и… увидел зеркальное отражение колодца. Так и есть, в куполообразном своде этой маленькой ниши имелась еще одна дыра, совпадающая по диаметру с дырой в полу. Ни на что особенно не надеясь, Алекс направил в нее луч фонарика.

Скобы!

Угол наблюдения был не самым выгодным, но и его хватило, чтобы понять: скобы, вбитые в скалу и расположенные на одинаковом расстоянии друг от друга, — не что иное, как лестница. До самой нижней скобы было не больше трех метров — пустяковое расстояние даже для слабака Алекса, учитывая канат на плече, вот и пришло время пустить его в дело! Он перебросит канат через скобу и подтянется на нем. Все остальное будет зависеть от его ловкости, крепости скоб, а также их количества. И — от проклятого колодца. Если Алекс не сможет удержаться на канате или скобе, он не просто рухнет на пол (что само по себе неприятно и чревато последствиями) — он свалится в бездну! Вот бы заткнуть чем-то черную дыру! Металлическая конструкция, на которой крепился вентилятор, слишком неустойчива. Конечно, поставленный на место вентилятор придал бы ей нужный вес и защитил бы Алекса от падения в никуда. Но тут возникает другая опасность — лопасти. Их искривленные и довольно острые ребра безобидны лишь сейчас, когда вентилятор лежит в небольшом отдалении от колодца. Но если упасть на ребра хотя бы с небольшой высоты, серьезных травм не избежать.

Единственная, оставшаяся от экспериментов Алекса с колодцем доска тоже не спасет положение. И две не спасут. И десяток, — разве что уложить энное количество досок в энное количество рядов, он должен рискнуть!

Попытаться проделать все аккуратно и точно, без всякой страховки.

Перекинуть канат через скобу удалось только с пятого раза, и то, после того как Алекс догадался привязать к его концу тесло, для тяжести. И не только для тяжести — тесло самым волшебным образом намертво застряло между скобой и поверхностью скалы. Прежде чем начать подъем, Алекс для верности подергал канат: все в порядке, все должно получиться, главное — не смотреть вниз!

Странное дело, но подъем дался ему легко, как будто какая-то сила подталкивала его. Вряд ли натренированный Джан-Франко справился бы с задачей лучше. Перебирая в руках канат и подтягиваясь всем телом, как заправский циркач, Алекс снова ощутил дыхание ветра. Теперь ветер принес с собой цветочный запах — ложные нарциссы.

Вот он и вспомнил — именно этот запах, возникший в комнате с портретами альпийских стрелков, погнал его в подвал. Алекс тут же забыл о нем, потому что запах пропал. А теперь — возник снова, забился в ноздри и стал таким сильным, как будто тысячи цветов повернули к юноше свои головки. Но никаких цветов нет, перед ним — темный массив скалы и скоба, за которую он держится. И еще одна, и еще. Алекс перевел дух лишь тогда, когда уперся ногами в самую нижнюю из скоб, а руками ухватился за ту, что была выше. Между ними оказалось еще несколько скоб — самая настоящая лестница, куда она приведет?

Несколько минут Алекс поднимался, не чувствуя никакого напряжения и время от времени запрокидывая голову вверх: как долго продлится его восхождение? Не очень долго, судя по кругу невнятного света над головой. Оттуда идут все воздушные потоки, оттуда доносится одуряющий запах цветов. Алекс рад свету, он страшно соскучился по нему, но запах… Запах его пугает. Никаких цветов на вершине нет и быть не может, разве что эксцентричный Лео завел там теплицу. Или зимний сад. Интересно, где это — «там»?

Что может быть выше «Левиафана»?

Метеостанция.

Как он мог забыть о метеостанции? Там установлены приборы и наверняка есть помещение, где стоит компьютер, анализирующий все данные. Судя по всему, передатчик тоже находится там, ведь в самом «Левиафане» Алекс не нашел ничего, что хотя бы отдаленно напоминало пункт связи. Не то чтобы он искал его целенаправленно…

Вот черт, почему он не подумал о передатчике?

Карабкаясь по подобию лестницы, Алекс пытается вспомнить внутренности «Левиафана» во всех подробностях, вплоть до мельчайших. Стойка с ледорубами, свечи и лампа на столе — в мансарде. Больничный уголок Сэба — там же. Книги, семейный альбом с кошкой и близнецами, о чудовищной улыбке русалки лучше не вспоминать! Картина на лестнице, выпотрошенный арсенал, столы на кухне, стол в каминном зале и сам камин, так-так. Алекс помнит даже мандариновые шкурки на полу и ботинки Кьяры, и ее куртку, и ее рюкзак в гостевой комнате. И билет на Каттолику в комнате, где ничего нельзя изменить.

Передатчика или хотя бы радио не было нигде, иначе они бы сразу бросились Алексу в глаза. Похоже, там вообще не было ничего, что намекало бы на двадцать первый век, если рассматривать его как век электронных носителей и прочих вещей, способных облегчить жизнь человеку.

Кроме, разве что, холодильника и стиральной машинки на кухне.

У продвинутого владельца «ламборджини» нет даже телевизора, да и компьютера Алекс не заметил, все это выглядит несколько… ммм… противоестественно!

Очевидно, все ультрасовременные гаджеты дурно влияют на Сэба, вот Лео и вынес их за скобки. Вернее, перенес чуть выше, на метеостанцию. Алекс понятия не имеет, как она выглядит. Он знает только то, что знают все кассирши в супермаркете К. и, возможно, синьор Моретти, да еще кое-кто из высших лесопильных чинов: метеостанцию Лео обустроил на месте «наблюдательного пункта», с которого альпийские стрелки обозревали окрестности. Алекс не попал туда в свой первый визит из-за неприятностей со ступеньками: они вцепились в подошвы его ног, как дикие псы, и не хотели отпускать. Не давали подняться, и впоследствии Алекс частенько думал об этом странном происшествии. Почему он не смог попасть туда, куда свободно проник пришлый человек Лео?

Все дело в его собственной трусости.

Он боится высоты, боится быть поглощенным ею, вот сознание и выставило блок, списало подсознательные страхи Алекса на ни в чем не повинные камни.

Утлый челнок метеостанции не может существовать вне корабля-матки «Левиафана». Да и Лео в тот раз вернулся с «наблюдательного пункта» довольно быстро, в самый разгар войны Алекса со ступеньками — войны в формате «блицкрига». Метеоролог отсутствовал несколько минут, но успел подняться, осмотреть окрестности и спуститься. Вот и выходит, что до метеостанции рукой подать, а Алекс все лезет и лезет вверх, преодолевая скобу за скобой. Что-то не так со временем внутри горы, что-то не так с пространством. А может, с ними обоими вместе.

Карабкаться по железякам все труднее, да и ветер устал подталкивать Алекса — стих и больше не напоминает о себе. Не будь на Алексе полушубка и ватных штанов, ему было бы намного легче. А теперь приходится тянуть в гору лишних пять килограммов (так кажется Алексу на восьмой минуте подъема). На пятнадцатой вес секонд-хендовского тряпья увеличивается втрое, а ладони начинают болеть. Поначалу боль кажется неявной, это всего лишь жжение, обычно предшествующее появлению волдырей, Алекс сам виноват! Чего еще можно было ожидать от изнеженного продавца рубашек? Нужно потерпеть, — убеждает себя он, — эта лестница не может быть бесконечной!

Боль, между тем, становится сильнее, а абсолютно гладкие, скругленные металлические скобы впиваются в ладони словно острия ножей. И Алекс не выдерживает: просунув руку сквозь металл по самую подмышку, он трясет в воздухе рукавицей, а затем снимает ее.

Кровь!

Его ладонь и пальцы в крови, кровью пропитаны внутренности рукавицы, но порезов нет. Нет даже намека на волдыри или царапины — так откуда же взялась кровь? От одного ее вида Алексу становится дурно, он машинально пытается вытереть пальцы о полушубок. Напрасный труд: кровь сочится сквозь поры в коже, что же такое происходит?

— Лео! — орет Алекс, запрокинув голову вверх. — Что здесь происходит, Лео?!

Там, внизу, он уже кричал в голос, и его одинокий крик подхватывало эхо. А здесь никакого эха нет, и снова Алекс чувствует себя астронавтом посреди мертвого пространства. В нем невозможно сориентироваться, в нем нет никакого движения…

Движение все же есть.

Размытое световое пятно, до сих висевшее над Алексом неподвижно, стремительно приближается, как будто кто-то пустил в жерло шахты газ. Что будет, когда светло-серое облако настигнет и поглотит его?

Сумеет ли он удержаться на стене?

Сбросив вторую рукавицу, Алекс сунул руку в карман и достал обрывок брезентового ремня. На мгновение ему показалось, что обрывок стал ощутимо длиннее, — что ж, так даже лучше. А с ремнем он разберется потом, сейчас нужно привязать руку к скобе — на случай, если газ ядовит, или особенно агрессивен, или насыщен хлороформом. Между ядовитым и усыпляющим газом можно смело ставить знак равенства — отсрочки от смерти не будет. Если Алекс потеряет сознание и не сможет контролировать собственное тело, он просто рухнет вниз. Затянув узел на ремне потуже, молодой человек закрыл глаза и приготовился к самому худшему. Но минута проходила за минутой, а сознание оставалось таким же ясным. Он ощущал каждую клеточку своего тела и при желании мог свободно пошевелить мизинцем и согнуть ногу в колене. Он чувствовал, как немеет рука, перевязанная ремнем, — и это было единственное неприятное ощущение, даже боль в ладонях утихла.

В нос снова ударил цветочный запах, а голова наполнилась звуками: они шли отовсюду, сливаясь в мощный поток, из которого было трудно что-либо вычленить. Чьи-то глухие — преимущественно мужские — голоса, радиопомехи, завывание ветра; щелчки и гудение игровых автоматов и звон падающих в металлический поддон жетонов — джекпот, джекпот! Шорох волн — этот шорох хорошо знаком Алексу по пляжам Виареджо; короткий и резкий удар колокола. Поначалу Алекс принял его за привет от К. и его церквушки, в которой всегда можно было найти синьора Тавиани.

Поезд на Каттолику отправляется!

Фраза — такая же четкая и резкая, как до этого удар колокола, — заползла в ухо Алекса и застряла там, подобно составу на путях перед снежными завалами:

Поезднакаттоликуотправляется!..

Если бы это было правдой!

Он согласился бы сейчас сесть в поезд, отправляющийся на Каттолику, отправляющийся куда угодно. Подошел бы любой билет: и тот, что заржавел от времени и висит на стене, и купленный в кассе, у толстухи кассирши с синим лаком на ногтях, и заказанный по Интернету. Алекс согласился бы на все — лишь бы почувствовать под ногами твердь вокзального перрона. Лишь бы затеряться в толпе, ведь он так устал от одиночества!

Но под ним — пустота.

А удар колокола, и вокзальное объявление, и все остальные звуки — суть слуховые галлюцинации, вложенные в его голову газовым облаком. Других объяснений у Алекса нет.

Надо открыть глаза, как бы страшно ни было.

Так он и поступил — открыл глаза. И, открыв, оказался в тумане — сродни тем, которые висят над К. и окрестными долинами осенью и весной, а теперь стали появляться и летом. И обрамлять зиму. Как долго он продержится и куда уйдет — снова вверх? Или вниз? Единственный плюс это плотного тумана — стало еще светлее, чем несколько минут назад. Теперь Алекс в состоянии разглядеть свою левую руку, если поднести ее к глазам близко-близко. С правой никаких особых манипуляций не проделаешь, она все еще привязана ремнем к скобе.

Следов крови на ладони нет, а именно этого молодой человек боялся больше всего. И туман понемногу рассеивается, он просто тает на глазах, а не уходит вверх или вниз, как предполагал Алекс. Что ж, самое время отвязать себя от железки и продолжить восхождение. А появление тумана и его последующее исчезновение он спишет на таинственную физиологию шахты.

…Ослабить брезентовый узел оказалось довольно сложно. Пальцы Алекса то и дело соскальзывали, и он даже пустил в ход зубы (благо, узел маячил в нескольких сантиметрах от лица) — безрезультатно. Чем больше усилий он прилагал, тем туже становился узел, а затекшую руку начало ощутимо покалывать. Решить проблему помогло бы тесло, но оно осталось далеко внизу, у самой первой скобы, вместе с канатом. Воодушевленный лестницей, Алекс не стал тянуть его за собой — вот теперь и приходится расплачиваться за беспечность!.. Но он не будет отчаиваться. Он мысленно проинспектирует карманы — вдруг найдется что-нибудь подходящее?

Фотография незнакомки.

Фонарик.

Пара галет, оставшаяся от первого набега на подвал.

Но галеты, фонарик и тем более фотография вряд ли помогут делу, а на кухне «Левиафана» осталась целая коллекция кухонных ножей! Да что там кухонные — у самого Алекса тоже есть нож, перочинный. Прихваченный из бардачка машины вместе с фонариком. Жаль только, что нож покоится в кармане его собственной куртки, исчезнувшей в пасти «Левиафана».

Пачка сигарет и зажигалка.

Зажигалка — вот и решение! Брезентовый ремень можно пережечь. Не факт, что результат такого опыта будет положительным, но рискнуть стоит.

Нащупав в кармане полушубка сигаретную пачку, а в ней — тонкое тело зажигалки, Алекс аккуратно извлек ее и надавил на колесико. И поднес вспыхнувший огонек к ремню. Через несколько секунд тот закоптился и почернел, обдавая лицо едким сырым дымом, но дальше этого дело не пошло. Молодой человек сдался через минуту, когда зажигалка накалилась и обожгла пальцы.

Ничего у тебя не выйдет, Алекс. Ничего.

В отчаянии он щелкал зажигалкой снова и снова. И остановился лишь тогда, когда вместо привычного уже огонька увидел искры. Бензин в старой армейской гильзе кончился. Алекс глухо застонал, посылая проклятья ремню, шахте, «Левиафану» и посланцу дьявола Лео. И себе заодно — ведь в его нынешнем положении виноват только он сам, собственноручно привязавший себя к металлу, — никакой не Лео.

Он ведет себя как малолетний придурок, а не как взрослый мужчина, Кьяре бы это не понравилось. И незнакомке с фотографии тоже. Нужно успокоиться и поискать другой путь к спасению из брезентовой мышеловки.

Напоследок он снова щелкнул зажигалкой — машинально, ни на что не надеясь. На этот раз огонь вспыхнул так ярко, что едва не ослепил Алекса. И на мгновение показался ему цветком, нарциссом, в самой сердцевине которого метались оранжевые точки.

Все пространство вокруг заполнено этими точками.

Первое, что приходит на ум: огонь отражается в гладкой, как стекло, поверхности скалы. Противоположная стена шахты — метрах в двух, рукой до нее не дотянуться, и до сих пор Алекс не проявлял к ней никакого интереса. Но теперь все изменилось. Стена, бывшая глухой и монолитной, теперь напоминает экран, за которым что-то происходит.

Что-то происходит с Кьярой и Лео, потому что… Алекс видит именно их.

Как будто он находится в темном зале кинотеатра, в первом — не самом удобном — ряду. А Кьяра и Лео оккупировали экран. Но ведь здесь, в шахте, не может быть ни экрана, ни кинотеатра, и Алекс не помнит, чтобы платил за входной билет.

Впрочем, эта мысль настигла Алекса чуть позже, а первой реакцией был вопль радости: метеоролог и сестра живы! Вопрос в том, что они делают здесь и вообще — что это за место? Очередная ниша в скале? Очередной коридор? Как бы то ни было — оба они совсем рядом и смогут все объяснить, как только заметят Алекса и вытащат его из шахты.

— Эй! — заорал юноша что есть мочи. — Кьяра! Я здесь!.. Ты меня слышишь, Кьяра? Ты видишь меня?!

Не похоже, чтобы кто-то обратил на Алекса внимание.

Не похоже, чтобы это была просто ниша в скале или тоннель. Алекс видит перед собой часть комнаты: журнальный столик, кресло, ваза с фруктами на столике, пепельница, бутылка вина. Лео, пристроившийся на кресельном подлокотнике (рядом со сложенным вчетверо пледом), разливает по бокалам вино. Что они празднуют? Счастливое избавление от всех напастей?..

— Кьяра! — снова закричал Алекс, напрягая жилы на шее.

Его заметили, наконец-то! Во всяком случае, Кьяра, которая до сих пор стояла спиной к висящему на скобе брату, обернулась и сделала шаг в его сторону.

— Эй! Я здесь!

Она совсем близко и смотрит прямо на Алекса.

— Помоги мне, сестренка!

Они не виделись несколько месяцев, и эти месяцы изменили Кьяру. Изменения почти неуловимы, но, если взглянуть на стоящую в круге света сестру из темноты (как это делает сейчас Алекс), становится ясно: Кьяра постарела.

Нет, это неправильное слово — «постарела». Скорее, выглядит чем-то озабоченной. Не ворвавшимися в ее сознание криками из бездны, хотя брат вправе рассчитывать на это. Озабоченность и тревога настигли Кьяру гораздо раньше и успели изменить ландшафт ее лица, как меняют очертания прибрежных скал ветер, волны и непогода. Иногда на это уходят десятилетия и даже столетия, у людей нет в запасе такого количества времени, с ними все происходит гораздо быстрее. И беспощаднее. Кьяра заметно похудела, все черты обострились, а большие глаза стали и вовсе огромными. Алекс видит в них какую-то тайную муку и… глубоко загнанный страх. Вот так новость — его бесстрашная сестра чего-то боится! Этого не может быть по определению, учитывая характер Кьяры, ее профессию и склонность к авантюрам. Одна из таких авантюр и привела сестру сюда, в «Левиафан», Алекс — родной брат и не самый последний человек в ее жизни узнал об этом постфактум. Кьяра даже не потрудилась сообщить ему о своем визите, а ведь она торжественно поклялась когда-то, что ее ноги не будет ни в К., ни в его окрестностях.

«Левиафан» — не К. и окрестности. Это что-то совсем другое. Совсем.

Только спящий морячок и его птичка чувствовали себя в безопасности в объятиях чудовища. Но Кьяра — не морячок и не птичка, о безопасности и речи быть не может. Алекс явился сюда много позже и не застал ничего, кроме холода и темноты, — и все равно пережил не лучшие минуты своей жизни. А если вспомнить об арсенале и трупе Джан-Франко, так и вовсе худшие. Что уж говорить о Кьяре? Она — женщина, какой бы храброй и отчаянной ни была. И гипотетическая трагедия «Левиафана», отголоски которой застал Алекс, разворачивалась на ее глазах. Возможно, она оказалась действующим лицом этой трагедии. Это объясняет тоску и страх Кьяры. Но не объясняет того факта, что она смотрит прямо на брата — и не замечает его.

— Кьяра! — снова позвал Алекс. — Кьяра, черт возьми!..

Никакой реакции.

Она чистит ярко-оранжевый мандарин! Как он оказался в руках сестры, Алекс не заметил, хотя мог бы поклясться, что все это время не сводил с нее глаз. Она чистит мандарин, нимало не заботясь о корках: корки шлепаются куда-то вниз, ей под ноги, и теряются из виду.

Что это за комната?

И как из этой комнаты выглядит шахта и… видна ли она вообще?

Как-то раз, в разгар недолгого романа с одним из веронских полицейских инспекторов (роман удивительным образом совпал по времени с делом серийного маньяка, которое тот расследовал), Кьяра взяла Алекса с собой — посмотреть на допрос задержанного. Посторонние на допросе — это было против всяких правил и инструкций. Вылететь с работы за подобный финт — проще простого, даже опытному сыщику, бывшему на хорошем счету. Но несчастный инспектор был влюблен и хотел произвести на Кьяру впечатление. Саму беседу со злодеем Алекс не слышал, да и не мог слышать, поскольку наблюдал за происходящим со стороны. Из-за стекла, которое там, в комнате, смотрелось как зеркало. Старый трюк, призванный обезопасить возможных свидетелей при опознании. Алекс не был свидетелем, но увиденное его впечатлило. И сам серийный убийца впечатлил тоже. Время от времени он бросал взгляд прямо на Алекса и улыбался, как будто знал, что за ним наблюдают. В такие моменты сердце у Алекса замирало и он чувствовал себя беззащитным, — не то что Кьяра! Кьяра была без ума от происходящего, ее глаза горели, а ноздри вибрировали, и она безостановочно строчила что-то себе в блокнот. А потом, сидя в маленьком ресторанчике, долго расспрашивала Алекса о его впечатлениях — «впечатлениях среднестатистического обывателя».

Может быть, сейчас он столкнулся с тем же?

Кьяра просто не видит его! Она находится на месте убийцы, а Алекс — на месте выжившего свидетеля, или репортера криминальной хроники, или среднестатистического обывателя. Хотя представить обывателя в таком инфернальном месте и в таком отчаянном положении довольно затруднительно.

Кьяра не видит его, это все объясняет. Но что в таком случае должен предпринять он? Постараться привлечь ее внимание — вот что!

Два метра в обычной жизни — ничто, но сейчас они являются для Алекса непреодолимым препятствием. Проклятая стена слишком далеко, до нее не дотянуться. Сейчас Кьяра дочистит мандарин и вернется к Лео, так и не узнав, что ее брат находится совсем рядом! Нужно запустить чем-нибудь в стекло, но выбор у Алекса невелик. Сигаретная пачка, снимок и галеты отпадают — они слишком легкие. Остаются ботинки и фонарик. Снять ботинки (хотя бы один из них) — практически нереально: свободу маневра имеет только левая рука, от правой нет никакого толку. И… Алексу страшно не хочется оставаться босым на холоде. «Mag-lite» показал себя верным товарищем, он ни разу не подвел, он освещал путь и скрашивал одиночество. Теперь Алекс не один и конец пути близок — фонариком придется пожертвовать.

Достав из-за пазухи «Mag-lite», юноша прицелился и метнул его в стекло. В то, что он до сих пор считал стеклом. Не будь стекла, металлическая туба угодила бы Кьяре прямо в переносицу, о последствиях такого удара даже думать не хочется. Впрочем, Алексу было о чем подумать и помимо этого: коснувшись противоположной стенки, фонарик, загрохотав, полетел вниз. Грохот от соприкосновения со стеной был не меньшим, но на задумчивость Кьяры, на мандарин в ее руках это никак не повлияло.

Даже если бы стекло было толстым и пуленепробиваемым, звук удара она не могла не услышать. Не могла не отпрянуть от него инстинктивно, не могла не заинтересоваться происходящим, — Алекс хорошо знает свою сестру.

Странное место, странная комната в толще гор. И странно, что она появилась прямо напротив привязанного к скобе Алекса. Появилась сразу же, как рассеялся туман. Появилась в самом неудобном, не приспособленном для романтического вечера месте. И, несмотря ни на что, комната кажется Алексу знакомой. Где-то он уже видел и низкий столик, почти вплотную придвинутый к креслу, и пепельницу, и бокалы, и бутылку вина…

«Левиафан», ну конечно же!

Зал с камином, в котором он провел несколько часов.

Все его внимание до сих было сосредоточено на Кьяре, так что детали обстановки не особенно волновали Алекса. Но теперь они выдвинулись на первый план. Алекс застал столик уже после фуршета — вина в бутылке оставалось немного, пепельница была битком набита окурками, а сыр на тарелке заветрился. Компанию бокалам составлял стакан с толстыми стенками, но как раз его Алекс обнаружить не может. И бутылку с виски — тоже. Мандарины и виноград выглядят нетронутыми. Очевидно, Лео испытывает слабость к этим ягодам, к этим цитрусовым, вот и таскает их за собой. Он испытывает слабость к столикам и креслам определенной конструкции и пледам определенного цвета, — ничем иным объяснить картинку перед глазами Алекс не в состоянии.

Ведь комната, в которой находятся сейчас его сестра и Лео, — не может же она быть каминным залом на первом этаже «Левиафана»! Дом со всем его содержимым остался далеко внизу, но даже если допустить невероятное… после долгих часов, проведенных в темноте, после блужданий по тоннелям, после бесшумно закрывающихся дверей, Алекс готов сделать это… Даже если допустить невероятное и принять за истину, что комната перед ним — каминный зал «Левиафана»…

В ней не было никакого зеркала!

Алекс помнит это точно, потому что сам топтался у столика и кресла. Около часа он провел рядом с камином и подбросил в него поленья, прежде чем заснуть. Да, света от них было немного. Но вполне достаточно, чтобы разглядеть такую массивную и специфическую вещь, как зеркало.

А его-то Алекс и не увидел.

Швырять корки на пол — дурная привычка. Курить — дурная привычка, а Кьяра славится тем, что не изменяет своим привычкам. И ни одну из них не считает дурной по-настоящему. Как скоро она закурит? И что именно — ведь жестяная коробка с сигариллами осталась в «Левиафане». И sailor bag Кьяры остался там же, и маленькая кожаная сумка, и куртка — с веселым солнцем и грустной луной… В «Левиафане» осталось все, куда можно сунуть коробку «Dannemann». Вторую коробку — ведь первая была позабыта на столике. Или просто оставлена в спешке, — когда жизни угрожает опасность, о такой мелочи, как курево, не очень-то задумываешься.

— Ты не видел моих сигарет?..

Вопрос прозвучал как гром среди ясного неба. Во-первых, потому, что Кьяра задала его по ту сторону стекла, а Алекс услышал по эту. Она не кричала, не напрягала горло, в отличие от Алекса, вот уже добрые десять минут взывавшего о спасении. А во-вторых… Он не может избавиться от ощущения, что этот простенький вопрос прилетел не со стороны Кьяры, он возник в его голове.

— Кьяра! Я здесь, Кьяра!..

Очередная порция воплей не привела к желаемому результату. Кьяра не видит и не слышит его, так что ворочающееся в ушах «ты не видел моих сигарет?» выглядит форменным издевательством.

— Я точно помню, что взяла их.

Алекс никогда не разговаривал с Кьярой по скайпу, она — принципиальная противница такого рода общения. Не то что родители, они выходят на связь с Алексом каждую субботу. Сеанс длится не меньше получаса, при этом мама успевает пересказать сюжет парочки долгоиграющих сериалов, за которыми пристально следит; пожаловаться на отца, запустившего гастрит, — в то время как надо бить во все колокола, пока гастрит не перерос в язву. Она жалуется на погоду: в районе Вероны всегда на пять градусов теплее или на два холоднее, чем ей хотелось бы. Жалуется на Кьяру, не слишком внимательную дочь. Жалуется на цены, на коммунальные службы. На соседа, который завел певчую птицу: клюв ей ничем не заткнешь, а от бесконечных трелей разваливается голова и дело идет к аневризме. В оставшиеся пять минут мама требует у Алекса полного отчета о его жизни в К. А с тех пор, как Алекс свозил к родителям Ольгу и представил ее своей невестой, стенания о злокозненной соседской канарейке и не менее злокозненных коммунальных службах уступили место размышлениям о будущей женитьбе. Почему Ольга не принимает участия в сеансах связи? Это неправильно, будущим свекрови и невестке есть о чем поговорить. Обсудить кулинарные рецепты (у мамы за всю жизнь их скопилось не меньше пяти тысяч), обсудить вопросы воспитания будущих детей («мы ждем от вас внуков, Алекс, не затягивайте!») и просто поворковать по-женски, аневризмы от этого точно не случится. Конечно, в глубине души мама считает, что лучше всего присматривала за Алексом она сама и что женина любовь никогда не сравнится с материнской, но… Об Алексе должен кто-то заботиться, Ольга — не самый плохой вариант. Не лучший (лучшим была бы она сама), но и не плохой.

— Тысячу раз целую тебя, мое сокровище! — говорит на прощание мама.

Голос в скайпе не поспевает за ней: слова доносятся до Алекса через секунду, а то и две после того, как мама произнесла их. Смешное несоответствие, оно всегда вызывало у него улыбку. Примерно то же он видит сейчас: слетевшие с Кьяриных губ слова материализовываются в его ухе с двухсекундной задержкой. Но, помимо слов, существует еще и звуковой фон, мало соответствующий месту, в котором сейчас находится Алекс, — шипение и потрескивание, самые настоящие радиопомехи!

И Кьяра не ждет ответа от Алекса, ее вопрос обращен совсем к другому человеку. К Лео.

— Куда же они подевались?

— Держи.

Теперь и голос Лео ворочается в ушах Алекса, сталкиваясь с голосом Кьяры и обволакивая его. А вот и сам Лео, он подходит к Кьяре сзади и обнимает ее за плечи правой рукой. В левой зажата жестянка с сигариллами.

— Только не говори, что тебе не нравятся курящие женщины.

— Мне не нравятся курящие женщины, но к тебе это не имеет никакого отношения. Ты вольна делать все, что тебе заблагорассудится.

— Значит, ты не сердишься, что я позвала Джан-Франко?

— Я понятия не имел, что вы знакомы. Я удивлен, но не сержусь, нет.

— Я провела здесь детство, чему же удивляться?

— И он был твоим приятелем по детским играм? Или… чуть больше, чем приятелем?

— Чуть больше. Но это не то, о чем ты подумал.

— Я не ревную, если ты об этом.

— Я не об этом.

— Он никогда мне особо не нравился, Джан-Франко.

— Он знает кое-что, что может не понравиться тебе еще больше.

— Ты для этого приволокла его сюда? Чтобы испортить мне настроение?

Смех Лео горчит, но не это расстраивает Алекса, хотя Лео ему нравится. И нравился всегда. О дружбе с этим человеком он мечтал так давно и так безнадежно, что готов принять его хотя бы и в качестве бойфренда своей сестры. Нет, не так — «сердечного друга», это больше подходит и Лео, и его аристократической предыстории, заслоненной от Алекса парусами яхты «Юпитер». Не горький смех красавчика-метеоролога расстраивает его и не наклевывающаяся ссора между влюбленными, а то, что оба они — и Кьяра, и Лео — говорят о Джан-Франко как о живом.

Но ведь бармен мертв!

Мертв уже много часов, а Кьяра спокойно выпускает дым изо рта. Как будто ничего не произошло, неужели они оставили Джан-Франко одного там, в «Левиафане», и забыли о нем?..

Здесь, в «Левиафане».

— Не думала, что вернусь сюда когда-нибудь.

— Ты как будто нервничаешь, дорогая. Все хорошо, я с тобой. И всегда смогу тебя защитить.

— Есть вещи, от которых защитить невозможно, — голос Кьяры прерывается, и Алекс не может понять: то ли это помехи, то ли она действительно взволнована и каждое слово дается ей с трудом.

— Вздор. Ты ведь сама хотела взглянуть на «Левиафан». Ничего страшного здесь нет. Нынешний «Левиафан» — совсем не те печальные руины, которые ты видела когда-то.

— Может быть, может быть, — голос Кьяры звучит не слишком уверенно. — А вообще, это была не очень хорошая идея.

— Поселиться на вершине?

— Не просто на вершине, но я имею в виду совсем другое.

— Что же?

— Назвать дом «Левиафаном».

— Имя придумал Сэб.

— Не смеши. Твой брат даже не разговаривает. И не в состоянии удержать ручку в руках, чтобы написать хоть пару слов…

— В этом нет необходимости.

— Ах, да. Я забыла, вы же близнецы. И между вами существует кармическая связь… как утверждают мифические британские ученые, которых никто никогда не видел.

Кьяра слишком жестока для влюбленной женщины. Она разговаривает с Лео так, как будто хочет уличить его в чем-то, а это — неправильно. С сердечными друзьями не общаются подобным образом. Алекс, во всяком случае, не позволил бы себе… Но Кьяра — не Алекс, особым тактом она не отличается и роман с Лео (если это действительно роман) ни на йоту не изменил ее. Чувства других людей никогда ее особенно не волновали, исключение сестра делает лишь для серийных убийц. Ужасно, конечно, но такова репортерская сущность Кьяры. Ее не переделаешь.

— На твоем месте я бы не стал недооценивать Сэба, — примирительно хмыкает Лео. — Я не знаю, существуют ли британские ученые на самом деле, но связь существует точно. Как ее ни называй — кармической или какой-то другой.

— Очень бы хотелось поприсутствовать на сеансе этой связи.

— Тс-с, — Лео прикладывает палец к губам Кьяры. — Иногда желания исполняются в самый неподходящий момент.

— Нет, правда… Мне просто интересно, как все выглядит. Ты слышишь внутренний голос, и он принадлежит Сэбу?

— Не совсем. Иногда я вижу сны.

— И там есть Сэб?

— Только он и есть. Такой, каким он был до… болезни.

— Ты никогда об этом не рассказывал.

Значит, Сэба усадила в инвалидное кресло вовсе не травма, как думал Алекс. Активный образ жизни, спорт и прыжки с парашютом тут вовсе ни при чем. Хорошо бы еще узнать, что это за болезнь, хотя… Это сакральное знание ничего не даст Алексу, положение которого сейчас ничуть не лучше положения несчастного метеорологического брата. Он не может сдвинуться с места, он прикован к металлу, как Сэб прикован к своей каталке. Да, Алекс в состоянии говорить и даже кричать, но что толку в криках, если его никто не слышит?

— Случай не подворачивался. Но теперь, когда вы познакомились… Когда ты его увидела, а он увидел тебя…

— Это так важно, что он увидел меня?

— Важно.

— Он даже не отреагировал на мое присутствие, Лео.

— Боковой амиотрофический склероз, вот как называется болезнь.

— Это ни о чем мне не говорит.

— Паралич и последующая атрофия мышц, так будет понятнее? Сначала отказывают руки и ноги, а потом и все тело перестает слушаться. А потом наступает момент, когда ты не можешь произнести ни слова. Даже самого простого — «да», «нет», «больно»… Врагу не пожелал бы более мучительного существования.

— Горы — не слишком подходящее место для человека с подобным диагнозом, ты не находишь? Разве твоему брату не нужен квалифицированный медицинский уход?

Кьяра задает своему приятелю те же вопросы, которые задавал сам себе Алекс. Которые задал бы любой нормальный человек.

— Как давно… он болеет?

— Давно. Поначалу мы пытались бороться, спустили целое состояние на обследования и поддерживающую терапию в лучших клиниках. Я отдал бы и больше… Я отдал бы все, но есть ситуации, в которых деньги бессильны. И любое количество нулей в чековой книжке непринципиально. И это не поворот выключателя, Кьяра. Угасание растянулось на годы, и ждать конца осталось недолго.

Алекс готов расплакаться — вот черт! Сам нуждающийся в помощи, он корчится от жалости к малознакомому человеку, но Кьяру… Кьяру не пронять даже такой, полной скрытого отчаяния исповедью. Губы Лео вжимаются в затылок сестры, хорошо, что он не видит того, что видит Алекс, — улыбку.

Кьяра улыбается. Примерно так, как улыбалась, когда ловила на вранье своего малолетнего брата. Его вранье тоже было маленьким, смехотворным: отметки в школе, разбитая тарелка, бесхозная мелочь — монетки могли валяться в низкой вазе месяцами, но стоило Алексу сунуть их в карман, как тут же нарисовывалась Кьяра: «Это не ты взял двести лир?»

Нет.

Алекса выдают пылающие щеки, на всей земле нет ни одного мальчишки, кто краснел бы с такой готовностью. Но даже если бы его щеки оставались бледными, как десны мертвой мыши-полевки, Кьяра все равно вывела бы его на чистую воду. Она просто улыбнулась бы, как улыбается сейчас, — «я знаю, что ты знаешь, что я знаю». Против жала этой улыбки Алекс бессилен. Против нее не существует противоядия. Но Лео — совсем другой человек, и его история не идет ни в какое сравнение с детской историей о монете в двести лир. Почему его сестра улыбается?

— Как давно он болеет, Лео?

— Я не понимаю…

— Это же простой вопрос, не так ли? Речь идет о пяти годах? О десяти? Как долго он находится в таком состоянии? Не жизни и не смерти?

— Вот ты о чем. Последние четыре года.

— То есть еще до вашего переезда сюда?

— Да.

— И именно он настоял на том, чтобы дом назывался «Левиафан»?

— Да.

— Интересно, каким образом на этом мог настоять ведущий растительное существование человек? Ты ведь даже не знаешь, насколько хорошо он соображает. И соображает ли вообще.

Какая же она жестокосердная гадина, его сестра! И всегда была такой — чего стоят постоянные эксперименты с читателями ее колонки! Терпеливо копаться в темных душах преступников, наплевав при этом на жертвы и на чувства их родных. На месте Лео Алекс смазал бы сестре по физиономии! Благо, руки у метеоролога свободны. Но Лео ничего подобного не предпринимает. И, в отличие от Кьяры, ведет себя именно так, как и положено влюбленному. Он мягок и терпелив. Накручивает на палец локон Кьяры и говорит извиняющимся голосом:

— Ты неправа, милая.

— Ах, да! Я забыла о твоих снах. Больше чем уверена, что он явился к тебе во сне с этим дурацким предложением.

— Можешь смеяться, но все обстояло именно так.

Кьяра как будто ждала этого: она запрокидывает подбородок и смеется. Но это, вопреки ожиданиям Алекса, не злой смех. Он так же горчит, как и недавний смех Лео, все здесь отравлено горечью. Как будто «Левиафан» был сложен из осиновых бревен. Но фундамент у дома — каменный, а на стены пошла отборная красная ель, чья древесина — упругая и сладковатая, не в пример осине. Все здесь не то, чем кажется на первый взгляд.

— Расскажи мне об этом эпохальном сне.

— Нечего особенно рассказывать. Мы говорили с Сэбом о переезде.

— Во сне?

— Да.

— Удивительно, — снова смеется Кьяра.

— Да, — Лео, напротив, очень серьезен. — Первое время я тоже удивлялся, но потом привык. Мы разговариваем с ним, иногда молчим. Иногда нас бывает трое.

— И кто же третий?

— Кошка. В детстве у нас была кошка, Даджи. Она погибла, погибла из-за Себастьяна. Он очень переживал. Он даже заболел, у него был нервный срыв. А во сне Даджи жива и здорова. Сначала приходит она, а потом уже Сэб. Но он может явиться и без Даджи. А Даджи никогда не приходит без него.

— И что делает кошка, когда приходит?

— Ничего, просто сидит в отдалении. Впрочем, я не уверен. Это же сон… Но когда появляется Сэб, она взбирается ему на руки и больше не покидает их.

— Забавно. И каждый сон с кошкой и братом ты помнишь в подробностях?

— Во всех подробностях я помню наши с ним разговоры. А сны… Когда-то я записывал их. Но потом бросил.

— Почему?

— Сэб настоял.

— Ты хочешь сказать, что во сне Сэб посоветовал тебе не записывать сны?

— Напрасно мы затеяли этот разговор, — хмурится Лео.

— Я просто хочу понять. Как далеко ты можешь зайти, следуя советам брата.

— Мы просто разговариваем. Но иногда он дает дельные советы, да.

— Насчет «Левиафана» и вашего приезда сюда?

— И насчет этого тоже. Не будь Сэба и моих снов, мы бы не встретились.

— Мы?

— Ты и я. Он все знал заранее.

— Вот как? И он сообщил тебе мое имя?

— Нет. Но ведь это неважно. Важно, что я оказался в нужное время в нужном месте.

— По-моему, это я нашла тебя, не так ли? — Кьяра торжествует, как будто уличила Лео в краже мелких монеток из вазы. — А нашла, потому что искала. Объездила пол-Европы. А ты оказался здесь, совсем рядом…

Безумная мысль закрадывается Алексу в голову — может быть, он тоже спит и видит сон? Ничем иным объяснить происходящее невозможно. Ни стекло, которое отделяет его от сестры и Лео, ни то, что они не торопятся увидеть и услышать его, а разговаривают так, как будто никого рядом нет. Как будто сигнал бедствия не был послан, а Джан-Франко разливает пиво в «Carano», а не висит в душевой кабинке с перерезанным горлом. Если это сон — когда наступит пробуждение? И можно ли ускорить его? Традиционные рецепты типа ущипнуть себя за руку или побиться головой о стену не действуют, остается только ждать.

— Если твой Сэб из сна — такой всезнайка, почему он не рассказал тебе о дневнике? — продолжает Кьяра.

Что за дневник она имеет в виду? Уж не тот ли, который Алекс обнаружил в старом радиоприемнике?

— Это важная вещь, согласись. Не будь его, никто бы не узнал, что случилось на самом деле.

— Мы не знаем, что случилось на самом деле, — парирует Лео. — Дневник — это всего лишь одна из интерпретаций случившегося.

— Тебе просто не нравится правда, Лео. Вот и все. И твой Сэб из сна… Он не знал о дневнике, потому что о нем не знал ты.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Один мой приятель… полицейский… расследовал дело серийного убийцы. Его подробности я опущу, скажу лишь, что на совести этого типа было около десятка жертв. Так вот, ему тоже снились сны. И в снах к нему являлась его покойная мать, убеждавшая его совершить убийство. Подсказывающая, что и как делать. А он был слепым орудием в ее руках. Он не мог ее ослушаться. Так, во всяком случае, он объяснял свои поступки.

— Я не сумасшедший, если ты намекаешь на это.

— Никто не говорит о сумасшествии. Просто твой брат в твоих снах — это ты сам. Вот и все.

— А кошка? — Алекс и не подозревал, что умница Лео способен продуцировать такие глупые вопросы.

— Кошка — это просто кошка. Символ вашей с Сэбом прошлой жизни. Наверняка счастливой и полной прекрасных девушек.

— Она не была счастливой, дорогая. Во всяком случае, до того, как я встретил тебя. Что же касается девушек… Самая прекрасная девушка на свете — это ты.

Наконец-то Кьяра позволяет себе побыть самой прекрасной девушкой на свете: капризной и немного нелогичной. Она снова возвращается к «Левиафану»:

— Мне не нравится этот дом, у него дурная слава. Такие дома сжирают своих обитателей — рано или поздно.

— Это совсем новый дом, — с жаром возражает сестре Лео. — Он не имеет никакого отношения к тем руинам, которые стояли здесь когда-то.

Если метеоролог и не врет, то явно выдает желаемое за действительное. Даже живущий далеко внизу Алекс знает, что фундамент «Левиафана» остался нетронутым. Стены и крыша — новые, да. А то, на чем они покоятся, осталось от прежних, не самых лучших времен. Наверное, об этом же думает и Кьяра, оттого и говорит:

— Место. Само место таит в себе неприятности. Во что ты его ни обряди, суть не изменится.

— Мы живем здесь достаточно долго, так что неприятности уже дали бы о себе знать. Ты не находишь? И мне казалось, что ты совсем не суеверна, милая.

— Не суеверна, ты прав. Но здесь я готова поверить во что угодно.

— Если хочешь, я сниму табличку. Назову дом иначе, хотя… Сэбу это вряд ли понравится.

— Сэбу все равно.

— Ты не понимаешь.

— Тут и понимать нечего.

— Сэб расстроится.

— Расстроится и перестанет приходить к тебе во сне? Я не могу больше слушать о Сэбе! И… куда подевался Джан-Франко?

Джан-Франко!..

Неужели они и впрямь не знают, что Джан-Франко был убит? Они ждут его — во всяком случае, Кьяра. Лео же медлит с ответом, и это наталкивает Алекса на нехорошие мысли. Он снова начинает дергаться в брезентовом капкане и даже пытается раскачиваться на стене, отталкиваясь от нее обеими ногами. Вдруг случится чудо и амплитуда окажется достаточной, чтобы коснуться стекла или того, что похоже на стекло. «Левиафан» любит пошутить — со временем, с расстоянием. Тоннели, по которым он блуждал, оказались намного длиннее, чем должны быть. Может, хотя бы расстояние, отделяющее Алекса от Кьяры, окажется короче? Пусть случится чудо, Господи, пусть случится чудо!..

Чуда не произошло.

Как ни извивался Алекс, Кьяра и ее «Dannemann» не приблизились ни на сантиметр, скорее — отдалились. И помехи, сопровождавшие весь этот странный разговор в странном месте, стали сильнее. К шороху и потрескиванию прибавился тонкий писк, характерный для сеансов связи с каким-нибудь Суринамом или Кирибати.

Но ведь Лео и Кьяра — не в Суринаме, не на далеких островах!

Они совсем рядом, Алекс в состоянии разглядеть каждую морщинку на лице сестры. Но сейчас он смотрит не на нее — на Лео. До сих пор метеоролог был красавчиком и почти святым. Его репутация безупречна, его подвиги по спасению целой долины от неблагоприятных погодных условий — общеизвестны. Со временем Лео станет городской легендой К. Но не мрачной, опутанной велосипедной цепью и покрытой хлопьями тумана. А пестрой и забавной — на манер красноклювого кеклика, птицы, которую частенько можно встретить на руинах монастыря святого Марка. А если добавить кеклику мужественности и ловкости орлана-белохвоста, его исполинский размах крыльев, легенда приобретет дополнительные краски. И возвысится над всеми остальными легендами и сбросит наконец с Эвереста альпийских стрелков. Так до последнего времени думал Алекс, до самой последней минуты. Он взял сторону Лео, метеоролог представлялся ему фигурой страдающей. Кьяра нападала, а Лео — защищался. И при этом оставался мягким и тактичным, а если еще вспомнить «ONORE»…

То, что написано сейчас на лице Лео, чести ему не делает.

Губы плотно сомкнуты, брови сошлись на переносице: невинный вопрос о Джан-Франко на поверку оказался самым болезненным. Как будто Кьяра по неосторожности ткнула палкой в темный нарост, оказавшийся осиным гнездом. Лицо метеоролога тоже темно, как осиное гнездо, лишь в глубине глаз мелькают недобрые желто-черные огоньки, осторожней, Кьяра!

Алекс судорожно пытается вспомнить, была ли у сестры аллергия на ос?

Вроде бы нет, но близкие отношения Кьяры и Лео ему почему-то разонравились.

— Джан-Франко твой приятель, не мой, — никакого отношения к вопросу Кьяры ответ Лео не имеет.

— Но он твой гость и находится в твоем доме…

— Если хочешь, можешь подняться и поторопить его.

— Не хочу.

Кьяра не знает о гибели бармена, это ясно, как божий день. Лео тоже не знает. Или делает вид, что не знает. А Алекс не может свести воедино время и пространство, как ни старается. Это мучает его едва ли не сильнее, чем онемевшая рука, вот бы чем не мешало заняться безотлагательно — рукой! Крови (если это была кровь) больше нет, но теперь кожа приобрела синюшный оттенок, стоит нажать на нее пальцем, как тут же появляется характерная белая вмятина. Кажется, и мозг Алекса занемел: Лео послал ему сигнал о помощи с вершины, но вовсе не выглядит человеком, которому нужна помощь. И он не выглядит жертвой, потому что жертва уже есть.

Мертвый Джан-Франко, о котором все здесь говорят как о живом.

— Я видел татуировку, когда относил твоему бармену полотенце и халат…

— Он вовсе не мой бармен, Лео.

Лео пропускает замечание Кьяры мимо ушей:

— Очень интересный рисунок, ничего подобного я не видел.

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

— О татуировке. Женщина в ладье, — желтые точки в глазах Лео пульсируют, точно так же как пульсирует брюшко готовой к нападению осы. — Мне показалось, она похожа на тебя.

В отличие от сестры, Алекс прекрасно понимает, о чем говорит Лео. Он видел татуировку, правда, перевернутую вверх ногами. Если бы женщина из ладьи хоть чем-то напоминала Кьяру, Алекс обязательно заметил бы это. Но никакого сходства нет, осиный красавчик нарочно задирает сестру. Пытается вывести ее из равновесия или заинтриговать. Или заставить говорить на интересующие его темы. Странно, что этой темой оказалась татуировка.

— Он был влюблен в тебя когда-то? — продолжает напирать Лео.

— Опять ты за свое! Мы были детьми. Последний раз я видела Джан-Франко на автобусной станции, когда уезжала из К. навсегда. Это было много лет назад. Очень много.

— И больше вы не встречались?

— Никогда. Он был частью той жизни, которую я хотела забыть.

Кьяра нервничает, в ход пошла уже третья сигарилла. Видно, что воспоминания об отъезде, а точнее бегстве, из городка не доставляют ей никакого удовольствия. Даже будучи далеко от К., она не примирилась с ним, а продолжает ненавидеть. Едва ли не с той же (если не большей) интенсивностью. Это — тенденция самого последнего времени, в период Непала, Тибета и мантровых барабанов К. удостаивался лишь легкой презрительной улыбки и не менее презрительного определения «дыра». Но презрение и брезгливость — не синонимы ненависти. Им не хватает накала и страсти, а нынешняя ненависть Кьяры — именно страстная. Ее свежевыкрашенный фасад слепит глаза, а в провалах окон бушует яркое пламя.

Судя по всему, осы не очень-то боятся этого огня, они продолжают атаковать:

— Что же такого ужасного было в той твоей жизни?

— Скука, — после небольшой паузы произносит Кьяра.

— И все?

— Разве этого недостаточно?

— Нет. Миллионы людей живут в таких маленьких городках. Твой брат…

— Мой брат — никчемный идиот.

Вот как! Ну что ж, спасибо, дорогая сестренка!

— А по-моему, он хороший парень.

Алекс снова чувствует симпатию к осиному гнезду, как же мало нужно, чтобы переметнуться на его сторону! Но Кьяра виновата сама.

— Хорошие парни частенько бывают идиотами, но это не мешает мне любить его. А, в общем, ты прав. Алекс милый, да.

Слишком поздно, Кьяра. Слишком.

— И только ему мы обязаны нашей встречей, — продолжает сестра. — Ему, а вовсе не Сэбу. Если бы Алекс не нашел дневник… ничего бы не случилось.

— Я так не думаю, дорогая…

— Надеюсь, ты не собираешься исторгнуть из себя банальность? Насчет того, что мы не могли не встретиться?

— Нет. Сэб считает…

— Опять ты за свое! Мне плевать, что там считает Сэб.

Кьярино демонстративное неуважение к чувствам других людей потрясает. Если бы при Алексе кто-то посмел высказаться подобным образом о членах его семьи, он ни за что не спустил бы обидчику. Странно, что Лео не делает этого. Вместо того чтобы защитить своего брата, он переводит разговор на чужого:

— Ты не сказала Алексу о дневнике?

— О том, что мне удалось расшифровать его? Нет.

— Почему? Разве он не имел права знать?

— Если об этом узнал бы Алекс, узнали бы и все остальные. Никакая сила не заставила бы его держать язык за зубами. Это специфика всех маленьких городков, где столетиями ничего не происходит. Люди здесь чересчур впечатлительные.

— И Джан-Франко?

— Джан-Франко умеет хранить тайны. Он тоже не отличается особым умом, но что касается тайн… Одну из них он похоронил в себе на пятнадцать лет.

— Быть может, он просто забыл о ней? Такое иногда случается.

— Я знаю. Такое случилось и со мной.

— Но теперь все по-другому?

— Да.

Как же ты неправа, сестренка!..

Алекс — совсем не идиот, он и раньше догадывался, что Кьяра обманула его с проклятым дневником. Теперь догадки получили свое подтверждение. Интересно, что же такого было в дневнике, раз Кьяра не решилась рассказать о нем даже брату? Историями о маленьких городках можно при желании поразить воображение жителя большого города (каким наверняка был Лео, до того как осел здесь). Или — яхтсмена, что месяцами не видит земли (каким наверняка был Лео, прежде чем стал жителем большого города). Но Алекса не проведешь — Алекс прожил в К. всю жизнь и прекрасно изучил его нравы. Люди К. не отличаются особой впечатлительностью и умеют хранить тайны. И умеют забывать их, когда нужно, — альпийские стрелки тому пример.

Если бы Кьяра намекнула Алексу, что нужно держать язык за зубами, он бы и слова не проронил! Обидно, что она выбрала в наперсники напыщенного дурака и женоненавистника Джан-Франко, а вовсе не брата. А ведь Алекс готов был пожертвовать жизнью ради сестры, — и что в результате?

Оказался обладателем клейма «никчемный идиот» — вот что!

Во всей этой темной и скользкой истории никчемного идиота больше всего задевает Джан-Франко. И то, что он мертв, никак не влияет на обиду: она растет и пухнет, как собственная рука Алекса, привязанная к скобе. Стоит ткнуть в нее пальцем, и тотчас возникнет белое пятно. Отношения Кьяры и Джан-Франко вообще — сплошное белое пятно, если рассудить здраво.

Встречаясь с Кьярой, Алекс никогда не рассказывал ей о К. — так повелось с самого начала, таковы были условия общения, их задала сама сестра. Вот и выходило, что Алекс работает риелтором, а потом — продавцом рубашек где-то в безвоздушном пространстве, в котором тем не менее нужны и дома, и рубашки. Как он мог вытерпеть такое?

Мог. Терпел.

И даже с пониманием относился к тому, что К. упоминается в единственном контексте — «когдажетыуедешьизэтойдыры»?

Их встречи состояли из монологов Кьяры — о работе, о странах, где она побывала, о полицейских и преступниках и еще о множестве приятных и не очень мелочей, из которых состоит настоящая жизнь. А о чем рассказывать Алексу?

О фасоне рубашек? О том, как идут их продажи? Эпохальное открытие центра скалолазания с Вольфом Бахофнером в авангарде ликующей толпы (об этом в К. начали говорить за месяц до события и не закончили до сих пор) вызвало у Кьяры лишь саркастическую улыбку. Еще бы, ведь на Тибете (или в Непале, Алекс не помнит точно) она нос к носу столкнулась с самим Ричардом Гиром. И видела живьем Бреда Питта на натурных съемках в предгорьях Гималаев, Анджелина Джоли на съемочной площадке так и не появилась. Но это тот случай, когда и одного Питта достаточно, а Питт — это не какой-то там Бахофнер, подтирающий задницу собаке.

Пусть это и не просто собака, а комиссар Рекс.

Наверняка с Лео Кьяра тоже говорит о чем угодно, и не только говорит — слушает. Лео есть что рассказать, а как насчет Джан-Франко?

Чем бармен из занюханного кабачка лучше Алекса?

Его воспоминания о том, каким Джан-Франко был в детстве и отрочестве, слишком скудны. Толстый неуклюжий парень, вздыхающий по Кьяре издалека, — вот и все, что помнит Алекс. Подробности отъезда сестры сохранились в его памяти чуть лучше. Летний день, пустая станция, автобус на Тренто, Кьяра едет не до конца, не до самого Тренто, она должна выйти на полпути и пересесть на поезд, идущий в Больцано. Правда, в конечном итоге Кьяра оказалась не в Больцано, а в Вероне. А могла бы оказаться еще дальше, куда не ходят поезда; так что, учитывая беспокойный характер Кьяры, и Верону можно считать благом.

Летний день, пустая станция, автобус на Тренто, он еще не подошел. Кьяре едва исполнилось семнадцать, Алексу — нет и тринадцати, в угоду маме (вечно она боится опоздать!) вся семья отирается на станции битый час. У Кьяры не очень-то много вещей: маленький чемодан и замшевая сумка с бахромой, если тебе так необходимо уехать, родная моя, ехала бы хотя бы в Виареджо! И тетя Паола присмотрела бы за тобой, и мне было бы спокойнее.

Это сказала мама.

— Присматривать! Только этого не хватало. Я уже взрослая и со всем справлюсь сама.

Это сказала Кьяра. Спорить с ней бесполезно.

В сумке с бахромой лежат сигареты, Алекс случайно увидел их, когда Кьяра засовывала в маленькое отделение пилочку для ногтей: несмотря на независимость и взбалмошность, сестре присущи маленькие девичьи слабости. Пилочка — из их числа.

— Если расскажешь о сигаретах маме — убью.

— Не убьешь.

— Ну, хорошо, — мгновенно оценив ситуацию, Кьяра меняет гнев на милость. — Пусть эти сигареты будут нашей тайной. Твоей и моей. Обещаешь мне, Алекс-трусишка?

— Да. А ты пообещай, что никогда больше не назовешь меня трусишкой.

— Идет.

Они оба сдержали обещание. С уст Кьяры больше не слетало ненавистное «трусишка», а мама так и не узнала о той, первой пачке сигарет. Это потом Кьяра начала курить при родителях без всякого стеснения, — так решила она сама, и Алекс к этому решению никакого касательства не имеет. Зато умеет хранить тайны, и жаль, что Кьяра позабыла об этом.

— Мы с Алексом отойдем на секундочку, — сказала она маме тогда, на станции. А брату шепнула на ухо: — Мне нужно покурить!

«Покурить» — только предлог. Кьяра явно кого-то ожидает, вертит головой во все стороны. Они стоят рядом с маленьким станционным кафе, заслоненные от родителей колонной. Время от времени Алекс выглядывает из-за колонны, наблюдая за платформой. Автобуса все еще нет, но к родителям присоединился синьор Моретти, у него какие-то дела в Тренто (как долго Алекс знает синьора Моретти, почти всю жизнь!); платформа тонет в солнце, а за колонной — почти темно.

— Ну что там? — спрашивает Кьяра.

— Все в порядке. Беспокоиться не о чем.

— Смотри в оба, братишка! Иначе…

— Иначе ты меня убьешь!

Алекс смеется, хотя ему немного грустно: Кьяра уезжает, и неизвестно, когда они увидятся в следующий раз. Быть может, он тоже закурит к тому времени, станет заядлым курильщиком. Алекс смеется и Кьяра смеется в ответ, и пляшущая красная точка сигареты смеется. В станционном кафе никого нет, кроме пожилой пары. Это туристы, Алекс видел их несколько раз на центральной площади. Летом туристов в К. немного, совершать скучные пешие прогулки к перевалу и обратно желающих нет. А развлечений в самом городе — раз-два и обчелся.

Боулинг и кино, до открытия центра скалолазания и исторического визита Вольфа Бахофнера остается двенадцать лет.

«Miss Otis regrets».

Именно эта песня играла тогда в кафе. Алекс не обратил бы на нее никакого внимания, если бы не Кьяра. Песенка была так себе, ничего особенного, но что-то в ней задело сестру.

— Ничего себе! — Кьяра даже присвистнула. — Прямо-таки душераздирающе. Мороз по коже!

— Ты про маму?

После того как Кьяра объявила о своем отъезде, мама несколько раз плакала в открытую, а все остальное время ходила с мокрыми глазами. Устраивать скандалы и держать Кьяру за подол — бесполезно, если она что-то решила — с дороги не свернет. Вот и остается молча страдать.

— При чем здесь мама? — Кьяра выбрасывает сигарету и засовывает в рот пластинку жевательной резинки. Чтобы отбить неприятный запах перед прощальными поцелуями. — Песня душераздирающая, а с мамой все будет хорошо. И с отцом. И с тобой, братишка.

— А с тобой? — по-взрослому спрашивает Алекс.

— Надеюсь, — по-взрослому отвечает Кьяра.

Мотивчик у песни не слишком запоминающийся, да и сама песня звучит старомодно, и что только нашла в ней Кьяра? Все дело в словах? Но Алекс слишком мал и ничего не понимает в английском, не то что сестра. У Кьяры всегда были способности к языкам, английский она выучила самостоятельно, когда хотела эмигрировать в Америку, в возрасте тринадцати лет. В четырнадцать Америку сменила Бразилия, и Кьяра всерьез занялась португальским. Но все закончилось автобусом на Тренто — Miss Otis Regrets.

«Мисс Отис сожалеет» — вот и все, что сказала ему о песне Кьяра.

— О чем?

— О том, что не может прийти на обед.

— И это все?

Алекс разочарован. Какая-то мисс Отис не может прийти на обед и сожалеет об этом — что же здесь душераздирающего? От мыслей о мисс Отис его отвлекает подошедший автобус. Родители на платформе вертят головой в поисках Алекса и Кьяры; Кьяра вертит головой еще сильнее — в поисках неизвестно кого; Алекс вертит головой со всеми за компанию.

Расставание получается скомканным: мама плачет и требует от Кьяры невозможного: чтобы она звонила каждый день и писала — хотя бы раз в неделю. Чтобы немедленно сообщила, как только устроится. У отца тоже глаза на мокром месте и у Алекса: как будто вместе с Кьярой уезжают все птицы — живые и мертвые; все мыши-полевки, все ястребы, все ложные нарциссы. Даже горы готовы сдвинуться с места и вместе с Кьярой погрузиться в автобус. Хорошо, что горы — большие, а автобус маленький, на заднее сиденье им не взлезть.

Автобус везет из К. четырех человек: Кьяру, синьора Моретти и пожилую пару туристов. Их могло быть и трое, но у синьора Моретти сломалась машина. Об этом он сообщил отцу, и мужчины успели перекинуться парой слов о преимуществах немецких автомобилей перед итальянскими, испанскими и французскими. Синьор Моретти с удовольствием пересел бы и на «японку», но тут возникает проблема с доставкой запчастей. Ждать их, в случае чего, придется едва ли не месяц, а как раз этого синьор Моретти позволить себе не может: он постоянно в разъездах, у него слишком много дел.

По сравнению с синьором Моретти дел у Алекса — кот наплакал, и ему ничего не остается, как следить за сестрой. Она уже скрылась в салоне, устроилась возле окна и по-прежнему вертит головой. На лице ее застыло выражение досады, очевидно, это реакция на пантомиму, которую мама разыгрывает перед стеклом. Она прижимает правую руку к уху, а левой набирает воображаемый номер — «не забывай звонить, моя родная!». Она выводит правой рукой воображаемые строчки — «обязательно напиши!». Затем следуют воздушные поцелуи, нарисованное в воздухе сердце и прикладывание носового платка к глазам.

За секунду до того как автобус трогается с места, Кьяра неожиданно успокаивается. Теперь она смотрит в одну точку, куда-то мимо Алекса и родителей. И прикладывает палец к губам.

Мама слишком занята своими переживаниями, отец занят тем, чтобы успокоить маму, и только Алекс предоставлен сам себе. Он машет рукой проплывающей мимо Кьяре и вправе ожидать ответного жеста. Но палец сестры намертво прилип к губам, что это означает?

Он должен молчать о сигаретах — вот и все объяснение.

Но Кьяра не смотрела на брата, жест был предназначен кому-то другому.

«Другой» нашелся через мгновение, стоило Алексу обернуться и пошарить глазами по окрестностям. «Другим» оказался толстый Джан-Франко, один из Кьяриных воздыхателей. Не самый удачливый, в регулярных встречах с ним Кьяра замечена не была. Обычно он ждет ее в каком-нибудь укрытии: за углом, за изгородью, на той стороне улицы, где нет солнца. Джан-Франко всегда околачивается где-нибудь поблизости от Кьяры, если не помогает своему отцу в баре. Благо, работы в «Carano» невпроворот, оттого Джан-Франко и не успел стать навязчивым, как все остальные парни, неожиданно превратившиеся из друзей в ухажеры.

Кьяра смотрит на толстяка, как на пустое место.

И не было никаких предпосылок к тому, чтобы угол зрения изменился. Джан-Франко вовсе не тот человек, кому можно послать прощальный взгляд, но… других людей поблизости нет, до отхода следующего автобуса на Тренто — ровно сутки, станция пустынна. Есть только Джан-Франко, стоящий за колонной. Эта колонна — зеркальное отражение колонны, за которой Кьяра курила сигарету и размышляла о miss Otis (той самой, что сожалеет о пропущенном обеде). И сам Джан-Франко — зеркальное отражение Кьяры, даром, что зеркало кривое. Кьяра — грациозная красавица, а Джан-Франко — жирдяй, на лице у Кьяры нет ни одного прыща, а у Джан-Франко их миллион. У Кьяры тонкие пальцы с аккуратными (слава пилочке!) ногтями, ногти Джан-Франко пострижены кое-как и обрамлены заусенцами. А пальцы — толстые и растопыренные, вечно мешающие друг другу.

Один из них — указательный — лежит сейчас на губах толстяка. Это и есть зеркальное отражение.

Алекс поражен в самое сердце. Указательный палец на губах — не что иное, как тайна. У них с Кьярой тоже есть тайна (пачка сигарет в сумке с бахромой), но это — секрет для малолеток, Кьяра не сопроводила его появление никаким жестом.

Что за тайна может быть у Кьяры и Джан-Франко?

Они ни разу не ходили вместе даже в кино, Кьяра предпочитает темную сторону улицы солнечной, она никого и никогда не ждет, что же произошло?

Джан-Франко вместе с толстым указательным пальцем исчезает так же внезапно, как и появился: не замеченный никем, кроме Алекса. Всю дорогу от автобусной станции до дома Алекс строит самые фантастические предположения, но и в них невозможно представить Кьяру рядом с Джан-Франко. Разве что… Две недели назад он вместе с родителями ездил в Виареджо к тете Паоле, а Кьяра не поехала, такое бывало и раньше. Так было последние два года, с тех пор как Кьяра посчитала себя взрослой, перестала мечтать об Америке и Бразилии, забросила свой нежно любимый португальский и делала все, что ей вздумается, и мама ей не указ… Они уехали к тете Паоле, а Кьяра осталась, да!

Быть может, тогда все и произошло, в их отсутствие?

Кьяра неожиданно подружилась с Джан-Франко, и вместе они произвели на свет какую-то тайну.

Именно к таким выводам пришел двенадцатилетний Алекс, вышагивая следом за родителями. Хорошо бы подстеречь Джан-Франко и порасспросить его о Кьяре. Дело затрудняет лишь то, что Алекс никогда толком не общался с толстяком. Нельзя же считать общением кивки при редких встречах. Со всеми остальными ухажерами сестры Алекс на короткой ноге. Раньше, когда они были мальчишками не старше нынешнего Алекса, никто не обращал на него внимания в лучшем случае. А то и вовсе обзывал «клопом» — в худшем.

Не потащим же мы с собой в горы этого клопа!

Теперь все изменилось, теперь они здороваются с Алексом за руку и просят передать сестре:

— записки;

— мягкие игрушки и брелоки, которыми можно бесплатно разжиться по акции в супермаркете;

— билет в кино;

— приглашение покатать шары в боулинге;

— букетик цветов, нарванных в оврагах за К.; после того, как подержишь его в руках, ладони окрашиваются в зеленый цвет, а от запястья к локтю бегут крошки-муравьи.

Обычно ухажеры дарят Кьяре горечавку, ярутку или примулу, изредка и по большим праздникам — безвременник и первоцвет. И, к вящему удивлению Алекса, никто — никто! — не удосужился презентовать ей ложные нарциссы. Что, если корень проблемы в этом? Что, если Джан-Франко преподнес Кьяре букет ложных нарциссов и тем самым склонил ее на свою сторону — темную сторону улицы?

Все это полная фигня.

У ложных нарциссов слишком легкие лепестки, чтобы выдержать груз тайны, дело совсем в другом, совсем. Алексу очень хочется поговорить с Джан-Франко, и он не спит полночи, придумывая предлог для беседы. Так ничего и не придумав, он засыпает, а утром просыпается со счастливой мыслью: лучшего предлога, чем сама Кьяра, нет!

…Джан-Франко находится там, где ему и положено быть: в недрах отцовского «Carano». Целых полчаса, стоя у витрины, Алекс пытается привлечь внимание толстяка, он машет ему рукой, тычет пальцем в стекло, а потом — в самого себя, что должно означать: «у меня к тебе разговор». Джан-Франко лишь кивает в ответ, он не торопится выйти, тем более что в широкие окна бара бьет солнце, и, выйдя, несчастный парень тут же оказался бы на солнечной стороне.

Ну что ж, Джан-Франко, посмотрим, у кого раньше закончится терпение!

Терпение заканчивается у солнца: минут через двадцать оно скрывается за высокой башней ратуши, солнечная сторона улицы погружается в тень, и Алекс, облегченно вздохнув, снова начинает подпрыгивать и подавать знаки толстяку.

— Чего тебе? — хмуро спрашивает Джан-Франко, появившийся на пороге бара.

Всем своим видом он показывает, что тратить время на разговор с двенадцатилетним мальчишкой не собирается. Но Алекса так просто с толку не собьешь.

— Привет, Джан-Франко!

— Что тебе нужно?

— Есть разговор.

— Я занят. Давай в другой раз.

— Это… насчет Кьяры.

Прыщи на лице Джан-Франко вспыхивают подобно светлячкам, все оттого, что толстяк и Алекс стоят на темной стороне улицы. Если бы солнце не ушло за ратушу, место светлячков заняли бы божьи коровки, очень милые насекомые, Алекс всегда относился к ним с симпатией. Божьи коровки не раз улетали в небо, к своим деткам, — и не без помощи Алекса. Но отправить к облакам целый миллион ни у кого не хватит времени и сил. Пусть уж остаются светлячками.

Толстые пальцы Джан-Франко хватают его за шиворот рубашки, и через минуту Алекс оказывается за углом бара, в маленьком тупичке, заваленном картонными коробками и пластиковыми ящиками из-под пива. Здесь еще темнее, чем на улице.

— Ну?!

Мириады светлячков ослепляют Алекса, он щурится и потирает шею.

— Кьяра просила передать тебе привет.

— Правда?

— Ага. Так и сказала: «Передай привет Джан-Франко».

— Это все?

— Эээ… еще она сказала, чтобы ты помнил об уговоре.

До чего же он умный, Алекс! Даже Кьяра не придумала бы фразу лучше: сказать сразу обо всем, ничего толком не сказав, а заодно прощупать толстяка, — ну разве он не молодец?! Теперь осталось внимательно проследить за светлячками: они гаснут один за другим. Через несколько секунд круглое лицо Джан-Франко становится темнее тупичка с коробками, темнее улицы. Даже глаз не различить — вместо них разевают пасти два маленьких оврага. Именно в них обычно живут ярутка и горечавка и целые колонии крошек-муравьев. Но сейчас в оврагах нет ни одного живого существа — только пустота.

— Джан-Франко? — Алекс начинает беспокоиться. — С тобой все в порядке?

— Да.

Там, где находился рот Джан-Франко, теперь простирается еще один овраг — самый глубокий, самый длинный. Ни один цветок не спустится туда добровольно, ни один муравей. А то, что выползает оттуда, не имеет отношения ни к флоре, ни к фауне.

Это всего лишь слово, оно кажется Алексу заляпанным грязью и нечистотами:

— ДА.

— Кьяра хотела тебя увидеть, — Алекс старается не заглядывать в овраг, он даже глаза прикрыл. — Думала, ты придешь попрощаться…

— Слишком много работы в баре. Думаю, она не очень переживала.

О чем говорить дальше, Алекс не имеет ни малейшего понятия. Из оврага все еще тянет сыростью и вонью, но запах постепенно ослабевает. Кажется, толстяку удалось взять себя в руки, непонятно только, зачем он соврал Алексу о вчерашнем дне?

— Она хотела тебя видеть, — упрямо повторяет Алекс.

— Слишком много работы в баре, — Джан-Франко не менее упрям. — Что-нибудь еще?

— Помни об уговоре.

Алекс подносит палец к губам, в точности повторяя жест Кьяры, на Джан-Франко жалко смотреть. И оврага, который так пугал мальчика, больше нет. Его сменяет неглубокая расщелина, быстро зарастающая дроком. Но и расщелина исчезает через секунду, а дрок остается. Вот только плети его стеблей не зеленые, а черные и высохшие; ощущение такое, что вернувшийся на привычное место рот толстяка зашит нитками. Алекс трясет головой, чтобы избавиться от наваждения, и крепко зажмуривается. Когда же он открывает глаза — Джан-Франко больше нет.

* * *

…Странно, что об этих двух днях из детства, об отъезде Кьяры, о ее безмолвном прощании с сыном бармена и о последующем с ним коротком разговоре в темном тупичке, Алекс вспомнил только сейчас, вися над бездной. Он мог вспомнить об этом и раньше — когда увидел рисованного Игнасио с пальцем на губах. Он мог вспомнить, а мог и не забывать вовсе.

Но он забыл.

Теперь произошедшее на автобусной станции кажется Алексу чем-то важным, имеющим непосредственное отношение к пикировке Кьяры и Лео. Да и само по себе это событие было не рядовым, ведь его сестра уезжала тогда из К. навсегда. А «навсегда» уезжают лишь единожды в жизни. Так почему Алекс забыл об этом и — главное — как он забыл?

Просто выбросил из головы и все.

Другого объяснения нет. Нет ни в одном из дней после того разговора, как будто его и вовсе не существовало. Солнце заходило за ратушу тысячи раз, темная сторона улицы становилась солнечной и снова окуналась в тень, Джан-Франко стал посещать спорт-клуб и из толстяка превратился в стройного юношу, а затем — в молодого мужчину. Кажется, он бегал по утрам по нескольку часов. Алекс встречал бегущего Джан-Франко на улицах К., но никогда — за его пределами. Это не означает, что сын бармена, впоследствии сам ставший барменом, ни разу не покидал городишко. Он выбирается на пикники, в последний раз это случилось не так давно, Джан-Франко сопровождала сестра и сам Алекс, его будущий родственник. Джан-Франко ездит в Тренто закупать продукты. И в Больцано — прошвырнуться по магазинам мужской одежды: выбор, который предоставляют местные лавчонки, его частенько не устраивает. И в том, и в другом случае компанию Джан-Франко составляет Ольга или кто-нибудь из местных мужчин. Так и есть — бармена редко застанешь в одиночестве.

Редко. А точнее — никогда.

Это относится ко всем местам, что лежат за пределами К.

Бармен всегда окружен людьми: в «Carano» полно посетителей, Тренто и Больцано по сравнению с их провинциальной дырой самые настоящие мегаполисы, они кишат народом. Мелькание лиц давно должно было утомить Джан-Франко, но нет! Даже в дорогу он прихватывает хотя бы одно лицо. Если Ольга по каким-то причинам не может съездить с ним по делам, он просто откладывает поездку. Алекс знает это от самой Ольги: мой брат — своеобразный человек.

В чем заключается своеобразие, его невеста так и не расшифровала, быть может, потому, что не хочет заострять внимание на странностях брата. Ольга нежно любит Джан-Франко, ничуть не меньше, чем Алекс любит Кьяру. Не исключено, что больше, ведь она осталась здесь, с ним. Да и потом… Бармен не любит одиночества — какая же это странность? Так, черта характера.

То, что действительно странно: Алекс и Джан-Франко сблизились лишь в последнее время, благодаря Ольге. А вовсе не благодаря Кьяре, о которой бармен ни разу не вспомнил за последние пятнадцать лет. До того как стать женихом Ольги, Алекс был просто посетителем «Carano» и не раз болтал с барменом на отвлеченные темы. И имя Кьяры ни разу не всплывало, лишь недавно Джан-Франко вскользь поинтересовался судьбой сестры. И говорил о ней так, как говорят о постороннем человеке.

То, что действительно странно: Алекс сам не заговаривал о сестре с Джан-Франко, он как будто забывал о ее существовании во время их малозначительных бесед, вертящихся вокруг городских сплетен и сплетен мирового масштаба. А ведь Кьяра, с ее страстью к путешествиям, с ее опасной и довольно экзотической профессией, вполне укладывается в этот масштаб. По меркам К., разумеется.

То, что действительно странно: Кьяра и Джан-Франко вспомнили друг о друге почти одновременно, но повели себя по-разному. Джан-Франко снизошел до привета от мифических Лунных любовников (до сих пор доподлинно неизвестно, кто они такие), а Кьяра даже на привет поскупилась. Но это не помешало ей разыскать впоследствии Джан-Франко и притащить его в «Левиафан».

Финал этого восхождения известен. Во всяком случае, Алексу.

Джан-Франко тоже в курсе собственной гибели, но ни о чем не может рассказать. Остается Кьяра, как достучаться до нее, предупредить…

О чем?

О том, что «Левиафан» — проклятое место и лучше не попадать сюда вовсе. Но Кьяра уже здесь! Возможно, ей тоже угрожает опасность. Убивший или убившие бармена могут нацелиться и на нее.

— Кьяра! — снова начинает вопить Алекс, из последних сил пытаясь освободиться от брезентовой удавки. — Ответь же мне, Кьяра!..

То, что происходит потом, логическому объяснению не поддается: мертвый узел ослабел и его легко можно развязать пальцами, на это у Алекса ушло три секунды. Рука снова свободна, о долгом плене напоминает лишь покалывание в ней. Да еще то, что он пока не чувствует пальцев и не может толком держаться за скобу. До сих пор Алекс был пленником ремня, а теперь он свободно повис на металле и вот-вот соскользнет вниз.

Подхватить его удалось в самый последний момент, и Алекс тут же вспомнил: что-то насторожило его в ремне за несколько секунд до того, как сквозь жерло шахты прошло туманное облако. Длина!.. Обрывок брезента показался ему ощутимо длиннее. Так и есть, он длиннее ровно вдвое, и с обоих концов теперь болтаются карабины. В кармане его полушубка лежали две тонких шлеи — не могли же они соединиться в одно целое! Это противоречит здравому смыслу! Алекс — не фокусник, не какой-нибудь Гудини, не Дэвид Копперфилд, как такое могло произойти?

Он не в состоянии толком рассмотреть ремень, для этого недостаточно света, а фонарик улетел в бездну. Напрасная жертва, ведь достучаться до Кьяры Алексу так и не удалось. К глазам снова подступает темнота, лишь где-то наверху, метрах в пятидесяти (а может, пятистах, верить здешним расстояниям нельзя), проглядывает какое-то мутное светло-серое пятно. Туда ушел туман, туда же нужно подниматься и самому Алексу, ведь другого пути нет. Надежда на то, что за серой мутью его ждет спасение, тоже невелика, но и оставаться здесь бессмысленно. Все было бы совсем по-другому, если бы Кьяра или Лео услышали его. Но связь все это время была односторонней, а теперь пропала и она. Наверное, она пропала раньше, когда именно — Алекс, увлеченный внезапно всплывшими в памяти подробностями отъезда сестры, не заметил. А теперь вынужден констатировать — голоса Кьяры и метеоролога больше не тревожат его ушей.

Треск и шорохи пропали вместе с голосами, в шахте царит оглушающая тишина.

Чтобы хоть как-то противостоять ей, молодой человек ударил ребром ладони по скобе, а потом тихонько постучал по ней ногтями. В обоих случаях звук получился глухим и не отскочил от стен, как можно было предположить: замкнутое и полое внутри пространство всегда выполняет функции гигантского резонатора. Это пространство пожирает не только предметы, но и звуки, — так было с палкой и металлической трубой, то же произошло с верным «Mag-Lit’ом». Единственная связь с реальностью — Кьяра и ее спутник, но, похоже, и этой реальности приходит конец.

В этом можно убедиться, повернув голову.

Стекла больше нет. Нет комнаты, в которой Кьяра курила свои сигариллы, а Лео пытался разлить вино по бокалам и касался ее волос. Вместо них Алекс натыкается на стену, в двух метрах от него — глухая стена!

Теперь ему стало по-настоящему страшно, и никакого объяснения произошедшему не находилось. Окно появилось в стене вместе с туманом — появилось неожиданно и так же неожиданно исчезло. Очевидно, псевдотуман и вправду ядовит, часть отравленных паров забралась Алексу в ноздри и вызвала видения. Пугающе реальные видения, ведь он помнит мельчайшие подробности картинки. Помнит лицо Кьяры, каждую мелкую морщинку на нем, как будто рассматривал сестру сквозь увеличительное стекло. Он помнит осиные глаза Лео и как они потемнели, стоило сестре упомянуть о Джан-Франко. И разговор…

Даже сейчас Алекс в состоянии воспроизвести любой его фрагмент, в этом и заключается ужас ситуации.

Если Кьяра, Лео и комната — всего лишь мираж или плод его собственного воображения, простимулированного ядовитым облаком, то к чему отнести разговор? В нем упоминались вещи, о которых Алекс не знал, не мог знать. Например, болезнь Сэба — боковой амиотрофический склероз, он и понятия не имел ни о ее существовании, ни о симптомах. Или то, что Сэб и кошка Даджи навещают Лео во сне и ведут с ним долгие и вполне осмысленные диалоги. И что идея переселиться в «Левиафан» тоже принадлежала Сэбу, он же подкинул брату название дома. И Кьярины пространные рассуждения о психическом состоянии Лео, и намеки на тайну, которую знает Джан-Франко, но не знает метеоролог, — видение не может быть таким подробным, таким долгоиграющим!

Этот разговор — вовсе не порождение его фантазии, подстегнутой туманом; он действительно состоялся, а Алекс просто подслушал его. Хотя «подслушал» — не совсем точное слово, этот разговор ему вложили в уши едва ли не насильно, нафаршировали голову массой деталей и оттенков, — и захочешь, не отвертишься.

Комната, в которой находились сестра и ее приятель, с самого начала показалась Алексу смутно знакомой. Кресло, ваза с фруктами, низкий столик, бокалы и вино… И мандарины! Кьяра чистила мандарины, а именно мандариновые корки Алекс обнаружил на полу в каминном зале. Что, если… они разговаривали именно там?

Но комната за стеклом — не может же она быть каминным залом? Даже если прихотливая география «Левиафана» обманула Алекса, и он, блуждая в потемках по тоннелям и шахте, вновь вернулся в исходную точку… все равно не может.

Свет.

Та комната была освещена достаточно, чтобы рассмотреть лица обоих участников беседы и мелкие детали интерьера. А в «Левиафане» уже много часов царят холод и мрак. Дом погребен под снегом, а Кьяра и Лео вели себя так, как будто никакой лавины не было. Они ждали Джан-Франко, но Джан-Франко мертв. И Лео был не похож на человека, отправившего сигнал о помощи.

Такой разговор был бы возможен до того, как вышел из строя генератор. До того, как был выпотрошен арсенал, до того, как на «Левиафан» обрушилась лавина. До — никак не после! И Алекс, ко всему опоздавший, просто не мог его услышать.

Но он услышал.

Неужели были правы те, кто благоразумно забыл о бывшем форпосте альпийских стрелков? Кто десятилетиями не совался сюда, опасаясь проклятого места? О, да, они были правы, все до единого, мудрые жители К. А Лео оказался дураком! Но не это самое печальное, что ему до Лео? Он — всего лишь несостоявшийся друг. Иное дело — Кьяра, мысли о ней подгоняют Алекса. Он карабкается вверх по металлическим ступеням, не чувствуя их обжигающего холода. Старые армейские рукавицы спасли бы его, но после крови на ладонях и пальцах он не рискует снова надеть их. Все здесь не так, как должно быть, законы времени и пространства бессильны, а любая вещь таит в себе опасность.

Чертовщина, бормочет Алекс себе под нос, будь ты проклят, Лео! Ты, твой брат, его погибшая подружка Даджи и это место, засасывающее в себя, как в воронку. Впрочем, место и так давно проклято. Кьяра была права: такие места, такие дома пожирают своих владельцев рано или поздно. А заодно всех тех, кто имел несчастье оказаться рядом. На какой-то — очень короткий — момент Алекс решил, что его сестра в безопасности. Потом, под напором осиного жала, это чувство ослабело, а теперь исчезло совсем. Если все его мрачные мысли относительно чертовщины, творящейся в «Левиафане», верны, Кьяре угрожает нечто большее, чем человеческая агрессия. Сам дом противостоит ей. Но ведь не дом убил Джан-Франко, ему просто перерезали горло. А потом подвесили за ноги, опрокинув татуированную лодчонку и женщину с яйцом на коленях. Такое мог совершить и человек. Нет, неправильно — только человек мог совершить такое. Но сунуть в уши чужие сны ни один человек не в состоянии. Ни один человек не в состоянии соединить два куска ремня, да так, чтобы не было видно следов разрыва! Чертовщина творится не только под носом у Алекса, она окопалась в его кармане!..

На секунду Алекс почувствовал желание избавиться от армейского полушубка. Желание было таким острым, таким жгучим, что он даже приостановил подъем и принялся расстегивать пуговицы. Но они не поддавались: то ли потому, что пальцы совсем закоченели, то ли потому, что петли оказались чересчур маленькими, а пуговицы, наоборот, большими. Справиться с ними можно было бы в спокойном состоянии, в более подходящей обстановке. И оторвать тоже не получится: несмотря на почтенный возраст полушубка, нитки не сгнили и не потеряли крепости, они держат пуговицы мертвой хваткой. Алекс оставил эту затею, после того как едва не сорвался вниз, увлекшись борьбой с неподдающимися кругляшками металла. Едва переведя дух, он попытался успокоить себя здравыми размышлениями о пользе утепленного военного обмундирования: вряд ли в том месте, куда приведет его лестница, будет теплее, чем здесь. И этот ватник — его единственное укрытие, единственная гарантия того, что он не замерзнет насмерть, нельзя же всерьез рассчитывать на пижонскую куртку «Aeronautica Militare»! Конечно, он избавится от полушубка, как только ситуация станет более благоприятной.

Но до этого, судя по всему, далеко.

Серое пятно над головой куда ближе.

Алекс надеялся, что это и есть выход из шахты, верхний ее край. Он надеялся, что границы пятна так и останутся незыблемыми, — теперь надежде пришел конец. Пятно сместилось к стене с импровизированной лестницей и изменило конфигурацию: от почти идеального круга осталась лишь половина. Но и она стремительно сокращается, словно невидимая гигантская пасть втягивает в себя пухлый кусок пирога, пропитанный цветочной эссенцией. Да-да, в воздухе снова появился запах ложных нарциссов! На этот раз он не забирается в ноздри, он ведет себя чрезвычайно деликатно и почти неуловим. Как духи Кьяры, она умеет рассчитывать точную дозировку. Но Алекс думает сейчас не о Кьяре, а о незнакомке с фотографии. Если бы он оказался в вагоне поезда, идущего на Каттолику, то сразу бы вычислил ее купе.

По этому запаху. Волнующему и опасному.

На чем зиждется эта уверенность — непонятно. И почему он вообще вспомнил о молодой женщине со снимка? Нет цветов безобиднее ложных нарциссов, с каких пор в их аромате появился привкус опасности?

Всему виной отравленное облако тумана.

После того как оно прошло сквозь него, изменилось не только время, не только пространство, — сам Алекс изменился. И продолжает меняться каждую минуту. Нет, ему по-прежнему холодно, он по-прежнему ощущает себя братом и любящим сыном, он торгует рубашками в магазинчике на центральной площади К., а до этого имел неудачный опыт продажи домов. Он любит сериал «Комиссар Рекс» и нефильтрованное пиво, он собирается жениться на девушке по имени Ольга, он принимал участие в трех похоронах, трех крестинах и одной свадьбе, он первым обнаружил тела двух мертвецов, у одного из которых украл запонки, вот черт!.. Не нужно было трогать эти дурацкие запонки! Он радиолюбитель, что еще?! Его сестру зовут Кьяра, в молодости его родители совершили круиз вокруг Апеннин и занимали каюту номер NOTHING CAN BE DONE, нет, не так, проклятье! На двери их каюты была табличка с номером NOTHING CAN BE DONE…

Проклятье, проклятье, проклятье!

Номер 31. Каюта номер тридцать один! Бывшего работодателя Алекса зовут синьор Моретти, нынешнего — синьор Пьячентини, синьора Паглиа — аптекарша, близнецы Эрик и Аннета — внуки герра Людтке, заведующего Центром скалолазания, а родители Алекса во время круиза вокруг Апеннин по двадцать раз на дню открывали и закрывали каюту под номером NOTHING CAN BE DONE.

Проклятье!

Номер 31. Каюта номер тридцать один!

Его сестру зовут Кьяра, она криминальный репортер, а в свободное от убийств время любит прошвырнуться по миру. Алекс, напротив, домосед, весь его послужной список состоит из Тренто, Больцано и Вероны, да еще Виареджо, где жила покойная тетя Паола. Он мечтал о поездке в Порту, но отважился лишь на билет, в котором конечным пунктом значится Каттолика…

…значится Кальяри…

…значится Салерно.

Ч-черт! Где живет сейчас его девушка, та, что была до Ольги и до всех остальных, совсем уж мимолетных? Та, что сбежала с чехом по имени NOTHING CAN BE DONE, сноубордистом?.. Лучше вообще ни о чем не думать, не пытаться составить список имен, личных предпочтений и событий, которые происходили когда-то, включая похороны, крестины и кражу запонок. Иначе и без того некрепкий, взболтанный последними событиями рассудок повредится окончательно. Лучше не замечать, как полушубок начинает жать в плечах, а ведь из всего вороха старого тряпья Алекс выбрал именно тот, что был впору! Лучше не замечать, что становится теплее: тепло идет не снаружи, а изнутри, от самого Алекса. На первый взгляд ничего удивительного в этом нет: по лестнице он поднимался довольно быстро, вот и разгорячился, вспотел.

Но лоб у Алекса холодный, по вискам не струится пот, и шея под воротником не взмокла. И несмотря на затраченные усилия, он не потерял дыхания и чувствует себя вполне сносно. Как если бы был спортсменом, одним из завсегдатаев Центра скалолазания. Алекса лишь немного беспокоит нерезкая боль в правом плече, но ее можно списать на брезентовый капкан, в котором он пробыл намного дольше, чем следовало. Но все это можно пережить — только бы выбраться отсюда!

…Лестница закончилась внезапно, и вместо очередной металлической скобы Алекс обнаружил перед собой пустоту. Он уткнулся лицом в тот самый недоеденный кусок пухлого пирога, при ближайшем рассмотрении оказавшийся туманом. Остатками тумана, за которыми смутно проглядывались очертания еще одного тоннеля. В нижних рукавах не было видно ни зги, здесь же царили ранние сумерки. Подтянувшись на руках, Алекс выбросил тело на каменный пол и несколько секунд лежал неподвижно, сжимая и разжимая пальцы. Плечо болело все сильнее, и это меньше всего напоминало тупую мышечную боль. Что-то подобное он испытывал много лет назад, в детстве, когда сковырнулся с велосипеда и плашмя рухнул на торчавший из земли металлический штырь. Штырь протаранил бок, но жизненно-важные органы не задел, так что Алекс отделался легким испугом, да еще десятью швами, наложенными на рану.

Но ведь он не ранен!

Он не падал ни на какие прутья, а брезентовая удавка лишь сдавливала его руку все то время, что он наблюдал за фантомами Кьяры и метеоролога. Но с этим он разберется позже, есть вещи поважнее, чем саднящее плечо.

Тоннель.

На первый взгляд он похож на те бесконечные кротовые норы, что Алекс оставил внизу. Единственное отличие — здесь есть свет. Пусть и призрачный, но есть. Он идет отовсюду, весь тоннель заполнен сумерками, такие бледные неоновые сумерки настигают К. поздней осенью и ранней весной — и знаменуют собой наступление ненастья. Дожди, мокрый снег и, конечно же, туманы: они стеной окружают К., и с каждым годом стена становится все плотнее. Туман есть и здесь, но он стелется по полу, так что самого пола не разглядеть. Но печальней всего то, что и конца тоннеля не видно: он упирается в сумерки, теряется в них. Как бы то ни было, здесь Алекс чувствует себя значительно лучше, чем внизу, даже несмотря на боль в плече. Свет, даже такой, намного лучше, чем тьма. И звук лучше, чем тотальное вязкое безмолвие, а тоннель наполнен звуками. Не инфернальными шепотами и вздохами, а вполне реальными: где-то течет вода, и капли раз за разом падают на камень. Падающие капли могут означать только одно: температура поднялась выше нуля и он не замерзнет!

Капель убаюкивает, навевает мысли о весне и тепле, которое приходит вместе с ней. Как же он соскучился по теплу! И… он заслужил хотя бы десять минут отдыха. Десять минут — и Алекс поднимется и снова двинется вперед, а пока он просто отдохнет, не станет думать ни о чем плохом. Может быть, самое плохое уже позади?

В тот самый момент, когда он был готов поверить в это, к стуку капель прибавилось легкое шипение и потрескивание, какое бывает, когда ставишь старую пластинку. Оно длилось несколько секунд, а потом откуда-то полилась музыка. Алекс узнал эту песню сразу, хотя слышал ее лишь раз в жизни, в день, когда Кьяра бежала из К., — Miss Otis Regrets.

Часть третья

Нанни Марин

…Мисс Отис сожалеет, что не может прийти на обед, мадам!

Мисс Отис сожалеет, что не может прийти на обед.

Жаль, что придется его отложить.

Но вчерашним вечером в Аллее Влюбленных она заблудилась…

Алекс никогда не был силен в английском, все его познания ограничиваются небольшим словарным запасом, достаточным лишь для того, чтобы выдоить из себя пару фраз о погоде и направить случайного посетителя в нужное место. Обычно этим местом являются подъемник и Центр скалолазания, реже — гостиницы и автобусная станция. Пару раз его спрашивали о местных достопримечательностях, и тогда в лексиконе Алекса появилось словосочетание «St. Mark’s Monastery»[20]. Иногда он заменяет скучное слово «monastery» чуть более игривым «nunnery», и это производит неизгладимое впечатление на носителей языка, особенно женщин. Они задерживаются в магазинчике чуть дольше, чем планировали, и даже покупают какую-нибудь мелочь вроде носовых платков. В свою бытность риелтором Алекс пытался подтянуть английский до приемлемого в общении с клиентами уровня и даже прослушал аудиокурс «English for beginners»[21], но ничего путного в башке так и не отложилось. Ничего не поделаешь, весь лимит семейных способностей и талантов выбрала Кьяра, а у Алекса — пустая голова и память, как решето. Ячейки в этом решете крупные, потому и задерживаются в нем вещи помасштабнее, вроде monastery или nunnery. Да еще пуговицы (buttons), заколки для галстука (tie pins) и воротники «мандарин» (mandarin collars).

Что же происходит сейчас?

Мисс Отис перед Алексом — как на ладони, она не может прийти на обед, она заблудилась в Аллее Влюбленных, бедняжка. Алекс понимает каждое слово; он понимает даже те слова, что никогда не слышал раньше, ведь не могут пуговицы сожалеть о пропущенном визите, а заколки для галстука блуждать по аллеям!..

Мисс Отис сожалеет, что не может прийти на обед!

Когда она проснулась и обнаружила, что мечта о любви ушла, мадам,

То отправилась к человеку, который ее предал,

И из-под бархатного платья

Она достала пистолет и застрелила свою любовь, мадам…

Мисс Отис сожалеет, что не может прийти на обед!

Непонятно, откуда звучит песня. Отовсюду! Мисс Отис отскакивает от стены, как шарик от пинг-понга, и ее маленький пистолет («дерринджер», как предполагает Алекс) отскакивает. И даже складки ее бархатного платья, соприкоснувшись со стеной, издают дробный металлический звук — в жизни своей он не слышал такого звонкого эха! Словно проигрыватель стоит посередине гигантского зала с высокими сводами, — но как раз своды здесь низкие, если Алекс поднимется и вытянет руку, то обязательно дотронется до потолка кончиками пальцев. Ну, или не до потолка — до аварийной лампочки, забранной в сетку.

Надо подниматься с пола, Алекс, надо подниматься!

Но стоило ему вскочить на ноги, как звук отдалился и стал слабее едва ли не вдвое, мисс Отис очень пуглива. Алекс тоже боится — боится не расслышать финал истории.

А потом толпа людей потащила ее из тюрьмы, мадам,

Они повесили ее на старой иве через дорогу.

Перед тем как умереть,

Она подняла свою прекрасную головку и заплакала, мадам…

Мисс Отис сожалеет, что не может прийти на обед!

Алекс расстроен, такого конца он не ожидал, несмотря на пущенный в ход «дерринджер». Помнится, Кьяра назвала песенку душераздирающей, ее содержание не соответствует мажорному мотивчику. Тот, кто принес мадам извинения от мисс Отис, отнесся к ее судьбе легкомысленно. И без всякого почтения отнесся к ее смерти. У того, кто принес мадам извинения от мисс Отис, довольно специфический голос, он взят напрокат из довоенных американских музыкальных комедий, которые любит смотреть мама. И это характерное шипение! — оно заставляет забыть об обычном, хотя и старом проигрывателе и вспомнить о патефоне. Когда-то давно у них в доме хранился патефон с коллекцией шеллаковых толстых пластинок: одна сторона — одна песня. Куда они подевались потом, Алекс не знает, возможно, мама забрала их с собой, когда родители переезжали к Кьяре, в Верону.

То, что он помнит хорошо: песни «Miss Otis Regrets» там не было.

Он услышал ее впервые в кафе на автобусной станции. А Кьяра уже тогда знала то, о чем Алекс узнал только сейчас: бархатному платью не выжить. Если бы мисс Отис обитала в К., то после всего с ней произошедшего вполне могла бы стать еще одной городской легендой. Устроиться на раме велосипеда-призрака и отправиться к ручью, где утонули Разлученные Влюбленные. Там же, у ручья, растет верба, а это почти то же самое, что и ива, на которой толпа вздернула несчастную.

Мисс Отис плачет, и по щекам Алекса текут слезы; тот, кто принес весть о ее смерти, — самый бездушный человек на свете! Он и в грош не ставит чужую смерть, совсем как жители К., отгородившиеся когда-то от смерти альпийских стрелков стеной забвения.

Закончившаяся было песенка начинается снова. И звук перестал быть рассеянным, теперь он сконцентрировался у конца тоннеля. У того места, которое сам Алекс считает концом: патефон, судя по всему, находится именно там, за сероватой пеленой.

Одна песня — одна сторона.

Следовательно, рядом с патефоном кто-то есть. Он дождался финала истории и запустил ее заново:

Но вчерашним вечером в Аллее Влюбленных она заблудилась…

Здесь заблудиться невозможно, во всяком случае пока.

Боковым зрением Алекс отмечает отсутствие ниш и проходов в стенах. Единственное, что смущает его, — туман, который стелется по полу и скрывает от него собственные ноги едва ли не по середину икры. Поэтому Алекс не бежит, хотя ему хочется припустить изо всех сил: он продвигается вперед осторожно, боясь налететь на какое-нибудь скрытое препятствие. Им может оказаться все, что угодно: камень, доска, кусок трубы, мешок цемента. Мысль о цементе возникла не случайно: на стенах кое-где наляпаны жирные цементные кляксы.

Чтобы хоть немного развлечь себя, Алекс пытается представить себе мисс Отис. Получается нечто среднее между женщиной с татуировки Джан-Франко и незнакомкой с фотокарточки. Эта мысль пугает его — кто угодно, но только не незнакомка! Пусть уж будет татуированная дама, тем более что она (хотя и опосредованно) тоже повешена.

Подвешена.

За компанию с Джан-Франко, ладьей и яйцом на подушке с кисточками. Ну вот, Алекс уподобился циничному посланцу от мисс Отис, для которого смерть — лишь повод увильнуть от обеда. Он ничуть не лучше его, он не лучше всех остальных…

Черт!..

Меры предосторожности не были напрасными. Он наткнулся на что-то тяжелое и мягкое. Если бы Алекс бежал, то не удержал бы равновесия и растянулся на полу, перелетев через препятствие, и… это не мешок с цементом.

Собака.

Он испытывает ужас и облегчение одновременно. Ужас от того, что собака мертва, а облегчение от того, что это все-таки собака, не человек.

Алекс сразу узнал ее, хотя видел лишь однажды, у супермаркета: Боно, сенбернар, когда-то представленный Лео как новый жилец «Левиафана». Присев на корточки, молодой человек осторожно прикоснулся к шерсти пса. Она хранила остатки тепла, трупное окоченение еще не наступило. Исходя из этого, да еще из того, что здесь совсем не тропики, можно сделать единственный вывод: несчастное животное погибло совсем недавно. О трупном окоченении Алексу как-то рассказывала Кьяра, большая любительница покопаться в таких малоаппетитных подробностях. Разговор происходил в кофейне (Кьяра умеет выбирать лучшие места для своих кримимонологов), чизкейк Алекса так и остался недоеденным, зато он обогатился новым знанием. Совершенно бесполезным по его тогдашнему ощущению. Но сейчас это знание пригодилось. Правда, сестра говорила о мертвых людях, а не о собаках, покрытых длинной густой шерстью.

Трупное окоченение наступает через один — три часа.

На шерсть и прочие особенности собачьей физиологии можно накинуть еще пару часов. Но даже с этими приплюсованными часами выходит, что Боно был еще жив, когда Алекс распахнул дверь в «Левиафан». Он был жив и тогда, когда Алекс пытался пробить тоннель к свету и воздуху, и даже когда впервые спустился в подвал в поисках подходящего инструмента для вскрытия двери. Вот только ни в подвале, ни в самом доме Боно не было, иначе его присутствие так или иначе обнаружилось. Как он попал сюда, в это странное место? Единственный путь из «Левиафана» к мисс Отис — через подвал, тоннели и шахту. Но дверь, отделяющая подвал от тоннелей, была закрыта. Даже если предположить, что пес каким-то чудом открыл дверь и плотно прикрыл ее за собой… Остается лестница. Подняться по металлическим скобам наверх ни одна собака не в состоянии!

Значит, путь через тоннели — не единственный.

Есть другой, по которому, возможно, ушли Лео и Кьяра, а пес отправился следом.

У Алекса засосало под ложечкой: если пес сопровождал метеоролога и закончил свою жизнь здесь, что случилось с остальными? Что случилось с Кьярой? Сидя у трупа Боно, он этого не узнает.

Но вчерашним вечером в Аллее Влюбленных она заблудилась…

В который раз он слышит эти слова?

В третий или четвертый. Едва закончившись, песня начинается снова, самая настоящая пытка для ушей!.. Алекс попытался спастись от навязчивого мотивчика, крепко прижав руки к черепу, но мелодия все равно просочилась в его сознание, не потеряв ни децибела. Где он находится, черт возьми? Над «Левиафаном», под ним? Что представляет собой топография дома и горы, к которой он прилепился? Об этом наверняка знает Лео. Об этом знали рабочие, которые отстраивали «Левиафан», но они давно покинули долину. Об этом знал инженерный гений Игнасио: теперь его рисованный палец, приложенный к рисованным же губам, выглядит форменным издевательством. А Алекс не знает ничего. И ему нечем защититься в случае возможного нападения: тесло и веревка остались далеко внизу, фонарик потерян безвозвратно. Стоит ли испытывать судьбу? Быть может, лучше вернуться в дом, к единственному человеку, который подает хоть какие-то признаки жизни, — Сэбу? Но Алекс вовсе не уверен, что, спустившись и пройдя по тоннелю, он снова окажется в подвале «Левиафана».

Отчего умер пес?

Видимых повреждений на теле Боно на первый взгляд не было. Алекс осторожно ощупал руками спину и бока, приподнял переднюю лапу и опустил ее, а затем сместился к шее. И только тогда почувствовал под пальцами что-то липкое. Кровь. Псу перерезали горло, как за много часов до этого перерезали горло Джан-Франко. Как за много десятилетий до этого перерезали горло десяти альпийским стрелкам.

Мисс Отис сожалеет, что не может прийти на обед.

В проклятом месте нет ни одного уголка, где можно почувствовать себя в безопасности, и это делает бессмысленным возвращение в подвал «Левиафана».

Оторвав ладони от шеи пса, Алекс мельком взглянул на них: так и есть — кровь. На этот раз ее вид испугал молодого человека гораздо меньше, чем в самый первый раз, когда он снял рукавицу на лестнице. Та кровь просочилась ниоткуда и ушла в никуда, а эта принадлежит Боно. Он не будет думать о том, что Лео и Кьяра разделили судьбу бедняги-сенбернара, и не станет думать, что и его может постигнуть та же участь. Он просто пойдет вперед.

— Эй! — крикнул Алекс в туман. — Есть здесь кто-нибудь?

Звонкое эхо повторило его слова дважды, но ответа не последовало.

Этот тоннель оказался намного короче предыдущих, а сумерки не сгущались и не рассеивались. Метров через пятьдесят Алекс уткнулся в арку, за которой его поджидала комната. На секунду ему показалось, что он снова вернулся туда, откуда начал свой путь по тоннелям: тот же небольшой природный грот с аварийной лампочкой под потолком, те же разбегающиеся во все стороны нити электропроводки. Даже ящики у стены были теми же. Но та комната была природным ледником, а в этой по стенам сочилась вода. Этим и объяснялся эффект капели, которую Алекс слышал еще в коридоре. Звук падающих капель быль единственным, мисс Отис больше не терзала ушей — никто больше не сожалел ни о чем, песня закончилась. Или была оборвана на полуслове, как только Алекс ступил под своды грота.

Он осторожно приблизился к ящикам и откинул крышку одного из них: пусто. К тому же доски, из которых были сколочены ящики, разбухли от сырости, потемнели и кое-где начали подгнивать. Во втором ящике тоже ничего не нашлось, зато в третьем его ждали несколько карабинов и снайперская винтовка. Отдельно от нее, в другом углу ящика, валялся оптический прицел. Алекс несказанно обрадовался находке, но мгновенно вспыхнувшая радость оказалась преждевременной: карабины и винтовка были ржавыми, очевидно, они хранились здесь еще со времен войны и принадлежали кому-то из альпийских стрелков.

Толку от них не больше, чем от палки или куска трубы.

Несмотря на явную бесполезность оружия, расставаться с ним Алекс не спешил. Он выбрал снайперскую винтовку, подхватил прицел и попытался водрузить его на место. Винтовка не будет функционировать даже с прицелом, зачем он это делает — непонятно.

Вопреки ожиданиям, прицел вошел в пазы достаточно легко, и, когда конструкция была собрана, Алекс вытащил из кармана брезентовый ремень и прикрепил карабины к маленьким кольцам, — готово!.. Прежде чем забросить винтовку за спину, он протер окуляр и заглянул в него. Дальняя стена мгновенно приблизилась, но, кроме расплывчатых пятен, ничего разглядеть не удалось. Этот прицел рассчитан на другие расстояния, на открытые пространства, которых Алексу так не хватает. Не отнимая окуляра, Алекс обшарил взглядом пол возле стены.

Пластинка!

Пластинка с отбитым краем, она валялась возле стены.

DECCA — было написано на синей бумажной этикетке в центре пластинки. И — чуть ниже:

MISS OTIS REGRETS

(She’s Unable to Lunch Today)

(Porter)

ETHEL WATERS

Этикетка местами вспучилась от сырости и изобиловала темными затекшими пятнами, но текст просматривался хорошо. «Декка» — название звукозаписывающей студии, Этель Уотерс — имя исполнительницы, Портер — скорее всего, композитор, ну а с песней Алекс хорошо знаком. Если это та самая пластинка, которая играла…

Стоп-стоп. Она не может быть той самой пластинкой, воспроизвести на ней звук невозможно. Даже если бы здесь стоял новехонький патефон — все равно невозможно. У мисс Отис отбит край, а сквозь окуляр видны и другие механические повреждения: сколы и глубокие царапины. С пластинкой все было в порядке десятилетия назад, когда на карабинах и винтовке еще не появилась ржавчина. А сейчас это просто ненужное старье, кусок шеллакового дерьма.

Забросив винтовку за спину, Алекс подошел к пластинке и брезгливо коснулся ее носком ботинка, как будто это было какое-то неприятное дохлое насекомое, мокрица или многоножка. А потом наступил на нее всей подошвой. Раздался характерный, не слишком приятный для уха скрежет, но пластинка устояла, не треснула окончательно. Тогда Алекс поднял ее и швырнул в стену: мелкие черные осколки брызнули во все стороны. Досталось и Алексу: несколько осколков, отскочив от стены, ударили в лицо. Боль была несильной, царапающей и вскоре прошла. Куда больше Алекса беспокоила рука, надо бы все же осмотреть ее.

Но оставаться в мокнущем склепе не хотелось, надо поискать местечко посуше и поприятнее, если здесь есть вообще хоть что-то соответствующее этому определению.

Алекс будет надеяться на лучшее.

Он будет надеяться, что за гротом его не ждет подвал с нарисованным на стене Игнасио, что его не ждет темный и мрачный «Левиафан», — иначе кошмар снова двинется по кругу. Надежда все еще остается: этот грот всего лишь похож на тот, что остался внизу, — тут нет ни одной двери, лишь арочные проемы. А «Левиафан» отделяла от тоннелей железная дверь с мощным запирающим механизмом.

…Как и когда исчез туман, Алекс не заметил. Скорее всего, он остался сторожить тело сенбернара, ведь в гроте тумана уже не было. Ну да, не было — иначе Алексу не удалось бы разглядеть пластинку, валяющуюся на полу, даже с помощью оптического прицела. Туман исчез, а свет остался и, кажется, стал резче. Такой эффект дают лампы дневного света, но никаких ламп здесь нет. Есть лишь электропроводка, неизвестно куда ведущая, да аварийная лампочка под потолком (она не подавала никаких признаков жизни). Думать об источнике света означало бы множить вопросы, ответы на которые здесь и сейчас получить не удастся, — лучше принять свет как данность.

Покинув грот, он оказался в узком и абсолютно стерильном коридоре, чем-то напоминающем больничный. Даже темные, глянцево поблескивающие стены и пол не могли избавить Алекса от ощущения больницы, а ведь там всегда — белым-бело. В К. нет больничного комплекса, лишь пара травмпунктов, один стоматологический кабинет и аптека синьоры Паглиа. Чтобы оказать первую помощь сноубордистам, вылечить только наметившийся кариес и справиться с ангиной, этого вполне достаточно. Но если случаются вещи посерьезнее ОРЗ, больных направляют в соседнюю долину, где есть вполне сносный стационар, или в Тренто, где есть все, что угодно. Алекса с его рваной раной от злополучного штыря возили именно в Тренто. Больше с больницами он не сталкивался, но ощущение их белизны и стерильности осталось.

Это не вся правда о больницах.

В них есть специальные места, куда посторонним вход строго воспрещен. Само собой — операционные, процедурные и… морг. Алекс в жизни своей не был в морге (не то что Кьяра, умудрявшаяся присутствовать на десятках опознаний, — «профессия обязывает, братишка!»), но почему-то допускает, что морг должен выглядеть именно так — темные стены (сама мысль о смерти мрачна) и стерильная чистота.

Почему он вдруг подумал о морге?

Из-за Боно. Из-за Джан-Франко. Из-за кого-то еще, кого он пока не нашел, но может обнаружить в любой момент. Из-за холода. Правда, здесь намного теплее, чем внизу, но температура все равно держится поблизости от нуля, а изо рта при дыхании вылетает облачко пара.

Больничные размышления прервал поворот: коридор уходил влево под углом девяносто градусов. Осторожно заглянув за угол, Алекс уперся взглядом в ступеньки.

Винтовая лестница.

Ступеньки были каменными, неширокими и довольно крутыми. Чтобы выдолбить их из камня, понадобился бы не один день и даже не один месяц. Неужели и эта лестница входила в перечень объектов, которые должны были сдать Игнасио и его бригада строителей? Они — большие аккуратисты, эти строители: не оставили после себя ничего. Алекс обрадовался бы любой мелочи: забытому куску кабеля, ошметкам стекловаты, испорченному сверлу. Окурки тоже приветствуются, как и промасленная бумага, в которую были завернуты бутерброды. Но ничего, напоминающего о людях из плоти и крови, обнаружить не удалось.

Он приблизился к лестнице и, прежде чем поставить ногу на первую ступеньку, запрокинул голову, стараясь разглядеть, что там, наверху.

Ничего.

Ничего, кроме восходящей ввысь спирали, напоминающей гигантскую раковину аммонита. Спираль закручивалась так сильно, что Алекс почувствовал головокружение. К тому же у лестницы не было перил, и это наверняка затруднит подъем. Одно неловкое движение — и он кубарем скатится по ступенькам, сломает шею и пополнит ряды клиентов импровизированного местного морга.

— Вперед, Оцеола! — подбодрил сам себя Алекс, как обычно подбадривал в детстве. — Хуже, чем сейчас, уже не будет. Вперед!

Он мог бы еще добавить фразу, которую очень любила Кьяра: «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца», но из суеверия не решился произнести ее вслух.

Но, как и в случае с лестницей в шахте, первый этап подъема прошел легче, чем думал Алекс. Он преодолел не меньше полусотни ступеней, а дыхание оставалось ровным и спокойным. Лишь слегка кружилась голова — он отнес этот неприятный факт к конструкции лестницы. Стены, обступавшие молодого человека со всех сторон, не претерпели существенных изменений: та же гладкость и антрацитовый блеск, без единой вмятины, оспины или зазора в камне. Похоже, их специально шлифовали — вот только кому пришла идиотская мысль заняться столь бессмысленным и дорогостоящим делом? Для кого все здесь вычищено и доведено для совершенства? Очереди из желающих подняться в сердце ископаемого аммонита не наблюдается, да и сам Алекс попал сюда случайно, преодолев недюжинное сопротивление тоннелей и шахты.

Как самостоятельная архитектурная единица эта лестница бессмысленна.

А как часть скрытого туманом целого?

Целое все еще ускользает от Алекса, его попытки составить в голове карту «Левиафана» раз за разом терпят фиаско.

…Внешняя стена закончилась внезапно.

Алекс не поверил своим глазам, когда вместо ее темного глянцевого бока снова увидел туман. Он даже попытался вернуться на несколько ступенек вниз, чтобы зафиксировать в памяти черту, отделяющую камень от тумана, но ничего путного не вышло. Ступени, до сих пор бывшие монолитными и незыблемыми, неожиданно зашатались — еще секунда, и они рассыплются, как детские кубики, и Алекс рухнет в пустоту.

Перепугавшись не на шутку, он решил не испытывать судьбу и снова принялся карабкаться вверх: ощущение шаткости конструкции исчезло мгновенно. Но это не успокоило Алекса, наоборот — повергло в еще большее уныние. Обратной дороги нет, вернуться тем же путем хотя бы в «Левиафан» не получится, и неизвестно, что происходит с вещами, предметами и целыми кусками пейзажей, стоит только Алексу покинуть их. Быть может, они исчезают вовсе, сожранные этим странным туманом. Быть может, и самого дома больше не существует, он превратился в набор молекул, которые сложатся впоследствии сами по себе в какой-то иной дом, с другими обитателями, живыми и мертвыми. Что ж, Алекс не будет лить слезы по пропавшей мансарде и каминному залу — «Левиафан» не вызывает в нем ничего, кроме неприязни и страха. И сейчас он чувствует страх — из-за тумана. Белая пелена совсем близко, вытянутая рука исчезает в ней без следа и тут же наталкивается на пустоту. Всякий раз засовывая руку в туман едва ли не по плечо, Алекс рискует не увидеть ее снова. И всякий раз рука возвращается — целой и невредимой. Как бы то ни было, нужно держаться каменного столба, на который нанизана лестница.

Столб не подвел.

Он всего лишь снова стал стеной, когда ступеньки кончились. Вместо них началась тропа, слегка припорошенная снегом. В другой ситуации Алекс несказанно обрадовался бы и тропе, и снегу. Их появление означало бы, что он чудом выбрался на поверхность. Неважно — в каком именно месте это произошло. Важно, что он снова видит свет и ощущает…

Ничего он не ощущает.

Ветра здесь нет, что совершенно немыслимо на такой высоте. Звуков и запахов тоже, а ведь у воздуха, пусть и морозного, всегда есть вкус. Он не плотен и не разряжен, судить о том, где находишься — выше дома, на вершине, или, напротив, ниже, — нельзя. Алекс даже нагнулся, зачерпнул снег рукой и поднес ее к носу. Снег, как и положено снегу, был холодным и рассыпчатым; он был податливым и легко позволил скатать себя в подобие снежка, но… Он ничем не пах, как будто Алекс нюхал бумагу!

Бросив снежок в туман, юноша вытер мокрые пальцы о полушубок и двинулся по тропе. Изредка ему попадались валуны, занесенные снегом, еще реже — мертвые, высушенные стебли каких-то растений и такой же мертвый рыжий мох. Эти мертвецы, в отличие от Боно и Джан-Франко, вселяли в сердце Алекса тихую радость. Он вырвался из ледяного плена, это главное!

Довольно часто Алекс останавливался и задирал голову в надежде увидеть хоть малейший просвет на небе. Крошечный клочок синевы сделал бы его абсолютно счастливым. Но небо было затянуто дымкой, мало отличающейся от сопровождавшего Алекса тумана. Как раз это было вполне объяснимо: последние несколько дней в К. стояла пасмурная погода, так почему бы ей не задержаться еще на неделю?..

И все же жаль, что солнца нет, — Алекс заслужил немного солнца, немного тепла. Он заслужил не этот густой, как кисель, туман, а ясные и четкие силуэты гор. Всю жизнь проживший в этих горах, он неплохо знает ландшафт и мог бы вычислить, где находится, по одному пику, по нескольким утесам, по группе скал. Будет забавно, если тропа выведет его к монастырю святого Марка или к истоку ручья, в котором нашли свой последний приют Разлученные Влюбленные. Еще забавнее оказаться возле одной из лесопилок — ближайшей к «Левиафану» или там, где остался его собственный «ситроен». Если, конечно, лавина не завалила его. Жаль, что Алекс не видел лавину со стороны и не может оценить ее масштаб, но хорошо бы ей быть по-настоящему мощной. Тогда бы ее отголоски так или иначе долетели бы до К. и к «Левиафану» выдвинулся отряд спасателей. Не исключено, что они уже в пути…

Они уже в пути!

Ничем другим появление здесь людей объяснить нельзя!

А они есть, Алекс хорошо видит их силуэты, до них не больше тридцати метров! Двое, их двое! Разглядеть этих двоих в подробностях мешает туман, но в том, что это люди, никаких сомнений нет! Их появление было таким внезапным, что у Алекса подкосились ноги, и он был вынужден опереться на скалу, чтобы не упасть.

— Эй!..

Крика не получилось, лишь сдавленный шепот, — куда подевался его голос, черт возьми?

— Эй! Я здесь!..

Опять невразумительное бульканье, а ведь счет идет на секунды. Эти двое, как и положено спасателям, пребывают в хорошей физической форме, они идут по тропе быстрым шагом и стремительно отдаляются от Алекса, еще чуть-чуть, и их поглотит туман.

Больше не надеясь на голос, Алекс отлепился от скалы и побежал следом за спасателями. Откуда они взялись? Как попали на эту тропу? Судя по направлению движения, они пришли оттуда же, откуда и он сам. Выходит, они уже знают о существовании винтовой лестницы или знали об этом раньше. И… кто это может быть? Местных членов команды спасателей Алекс хорошо знает: Лоренцо и Лукино, два родных брата-погодка, единственные из мужчин К., кто ни разу не заглядывал в бар Джан-Франко. Братья — принципиальные противники алкоголя и сторонники здорового образа жизни, а Лукино к тому же — инструктор в Центре скалолазания. Все свободное время братья посвящают спорту, катаются на горных велосипедах и днюют и ночуют в спортзале. Они невысокие, жилистые, с литыми мускулами и чугунными задницами. Если такой задницей сесть на гвоздь, гвоздь согнется пополам, а задница даже не поморщится.

Это — не Лукино и Лоренцо.

Неизвестные спасатели — высокие, мощные, на их фоне оба брата смотрелись бы самыми настоящими малышами. Но это ничего не значит. Если в горах с кем-нибудь случается несчастье, на спасение людей отправляются целые мобильные отряды, укомплектованные не только жителями окрестных долин, но и профессионалами из Тренто и даже Больцано.

Алекс старается не выпустить фигуры из вида, он почти бежит. «Почти» — потому что бежать в полную силу ему мешает осознание ненадежности горной тропы. В любую минуту можно споткнуться о камень, поскользнуться на ледышке, припорошенной снегом. И в результате окажешься в объятиях тумана или вовсе на дне ущелья — такая перспектива Алексу не улыбается. Не улыбается она и спасателям: их шаг размерен и аккуратен. И хотя скорость Алекса ощутимо выше скорости, с которой они движутся, — спасатели не приближаются.

Но и не удаляются.

Алекс осознал это в тот момент, когда чудом избежал падения, зацепившись носком ботинка за небольшой, вросший в землю валун. Он вынужден был остановиться, чтобы удержать равновесие, а валун вылетел с насиженного места и покатился прямиком в туман. Треска и шума, произведенного при этом, было вполне достаточно, чтобы его уловило и не самое чуткое ухо. В горах любой звук имеет значение, он может нести в себе потенциальную опасность и его нельзя игнорировать. Привычка прислушиваться ко всему у тех, кто имеет дело с горами, доведена до автоматизма. А по тому, как движется парочка, можно с уверенностью сказать: они имеют дело с горами. Даже если они не спасатели, то почти наверняка альпинисты или скалолазы. Случайный человек появиться на такой высоте просто не может. Оттого Алекс и ждет, затаив дыхание, — ждет, когда они обернутся.

Они не оборачиваются.

Не удаляются и не приближаются, а как будто топчутся на месте, имитируя движение.

Проклятый туман мешает разглядеть фигуры во всех подробностях, кажется, у них за спиной рюкзаки, а в руках — альпенштоки. Лукино и Лоренцо предпочитают комбинезоны, легкие и прочные; а парни, что идут по тропе, облачены в куртки, сужающиеся в талии. Впечатление такое, что куртки перетянуты ремнями.

Алекс снова пытается закричать, и, кажется, на этот раз у него получается. Получается! — он слышит собственный голос:

— А-а-а! Эге-гей, ребята!..

Наконец-то его услышали! Один из двоих (тот, что идет последним) оборачивается и машет Алексу рукой. Он ничуть не удивлен раздавшемуся за спиной крику, не то что пораженный в самое сердце таким поворотом событий Алекс. Если бы дело происходило на одной из улиц К. (погодные условия неважны), а на месте двух парней оказался бы Джан-Франко, или близнецы Эрик и Аннета, или кто-то еще, кому можно крикнуть довольно фамильярное «Эге-гей», подобный жест еще можно было объяснить. Но здесь не улица, а горная тропа. И парень в куртке ведет себя так, как будто они знакомы. И взмах его руки достаточно красноречив: «Не отставай, подтягивайся!»

Все можно объяснить.

Наверняка эти двое — не единственные, кто задействован в спасательной операции. Есть еще люди, они рассредоточились по склону, кто-то отстал, кто-то ушел вперед. Судя по всему, парочка из тех, кто всегда впереди, вот они и приняли Алекса за одного из отставших.

Молодой человек даже обернулся назад, проверяя, не идет ли кто следом.

Тропа была пуста, но это ничего не значит: туман существенно ограничивает поле зрения, видно не дальше, чем метров на двадцать. Странно лишь, что спасатели движутся не к «Левиафану», а от него… Впрочем, откуда Алексу знать, где именно он находится?

Скорей бы все разрешилось!

Для этого нужно всего лишь догнать парней в куртках и объяснить происходящее. И самому получить кое-какие объяснения. Например, почему идущий последним не окликнул Алекса, не поинтересовался, кто именно прикрывает их тылы… Вот черт! Идущий последним все сделал правильно! Он не проронил ни звука из-за опасности схода новой лавины. Иногда и хлопка бывает достаточно, чтобы огромные массы снега сдвинулись с места и понеслись вниз, сметая все на своем пути. Сам Алекс повел себя неверно, он напрочь забыл правила поведения в лавиноопасной зоне. Но это можно понять: слишком долго он пробыл в одиночестве, слишком тяжело дался ему выход на поверхность, как тут не обрадоваться людям?

Но первая волна радости прошла, а вторая никак не может накатить, вот Алекс и шляется в ожидании прилива по замерзшему пляжу собственных сомнений и предчувствий, ежесекундно повторяя про себя одну и ту же фразу — что-то здесь не так.

В последние часы она всплывала в его сознании неоднократно и была связана с причудливой реальностью «Левиафана» и его окрестностей. Что-то здесь не так, эти люди не похожи на спасателей, они похожи на… военных! В спасательной операции задействованы военные части? На памяти Алекса такое уже случалось, лет восемь назад, когда в горах пропало двое подростков из соседнего с К. городка. Эпохальное событие, произошедшее как раз в промежутке между смертью сербской семьи горнолыжников и гибелью лагеря австрийских альпинистов. Разница заключалась лишь в том, что дети (мальчик и девочка шестнадцати и пятнадцати лет соответственно) пропали летом, а не зимой. И они не были ни альпинистами, ни горнолыжниками. И не были местными жителями, просто приехали к родным на каникулы. Через три дня интенсивных поисков, когда стало ясно, что своими силами спасателям и добровольцам справиться не удается, подключились военные. Впрочем, детей не нашли и они, ни живых, ни мертвых. А все, так или иначе причастные к этой истории, смогли убедить себя в том, что имела место романтическая история. И такой же романтический побег, правда, без велосипедов. Юные Ромео и Джульетта просто сбежали из дому, и вроде бы их даже видели где-то в Больцано. Или даже в Вероне, хотя Кьяра, которая любит отслеживать подобного рода дела, эти слухи не подтвердила.

Очевидно, Лео и его метеостанция слишком важны для К., вот почему военных оповестили так быстро. Но зачем им оружие…

Оружие?

Теперь Алекс явственно видит карабины за плечами военных, странно, что он не заметил их раньше! Карабины — вот главная деталь, а вовсе не куртки, не альпенштоки! Но каким образом они могут помочь в спасательной операции?

Что-то здесь не так.

…Никто из солдат больше не обернулся. Не остановился, чтобы подождать Алекса. Еще несколько минут их спины маячили впереди, а потом исчезли. Так же неожиданно, как и появились, скорее всего — просто скрылись за поворотом. Он не успел ни обрадоваться, ни огорчиться этому, потому что за тем же поворотом увидел сложенное из камней невысокое строение. Тропинка обрывалась у самой двери, свернуть некуда, и захочешь — не обойдешь эти камни.

Военные наверняка уже внутри.

Алекс на секунду прикрыл глаза, вспоминая, как один из них махнул ему рукой. В этом взмахе не было ничего угрожающего, скорее, наоборот. Ему не нужно опасаться тех, кто пришел на помощь пленникам «Левиафана». Ему нужно войти.

Распахнув дверь, Алекс приоткрыл рот, чтобы произнести приветствие, но слова застряли у него в горле. Некому говорить «Здравствуйте!», некому говорить «Эге-гей, ребята!», сторожка пуста. Достаточно было обвести ее взглядом, чтобы понять это. Она пуста много лет, и предметов здесь немного, а на тех, что есть, лежит печать ветхости. Стол, колченогий стул, грубо сколоченная полка, подобие топчана: на него даже присесть страшно (на стул, впрочем, тоже). Маленькая печка-буржуйка со сломанной трубой. Она стоит в самом дальнем углу, рядом с окном. Окно тянется от одной стены к другой; обзор, который открывается из него, должен быть отличным. Если бы не туман, Алекс наверняка увидел бы величественную панораму гор.

А сейчас он видит только белую и плотную вату, просачивающуюся извне.

Неожиданно ему захотелось закурить. Желание было таким острым, что во рту немедленно начала скапливаться слюна. Алексу даже пришлось потрясти головой, крепко сжать зубы и разжать их — но желание не проходило. Странное дело, он ведь никогда не курил, не то что Кьяра! Мама была против всяческого курения и внушила эту же нехитрую мысль сыну: «Ты ведь знаешь, дорогой, что случилось с мужем тети Паолы? Он дымил, как паровоз, а в результате его парализовало, и умер он в страшных муках!» И было неважно, что несчастный муж тети Паолы умер совсем не из-за курения, но это тот самый случай, когда каждое лыко — в строку. По мнению мамы, курение — вот главная причина большинства смертельных заболеваний, неурядиц в семье, депрессий и мужской несостоятельности, «тебе, как будущему мужу и отцу, необходимо всегда об этом помнить, дорогой! Ты только взгляни на легкие курильщика, никаких фильмов ужасов не надо!». Мамина логика потрясает, ведь под боком у нее курящая дочь, а она всю силу своего темперамента обрушивает на некурящего сына. А Кьяре и словечка против не скажет, молчит, как рыба. Все потому, что она побаивается Кьяры, Кьяра для нее — существо высшего порядка, способное испепелить, если что-то будет ей не по нраву. А Алекс — послушный сын, он и слова поперек не скажет и будет выполнять все мамины прихоти, даже находясь за сотню километров от нее. Конечно, до крайностей в вопросе курения дело не доходит, не все смертельные болезни — следствие неумеренного потребления табака, так склонен думать Алекс. Однажды, в ранней юности, он даже сделал пару затяжек, но ничего особо волнующего не испытал. Скорее наоборот: в горле запершило, подкатила тошнота, и потом он еще долго не мог избавиться от неприятного запаха. Табачный дым, казалось, пропитал все поры его тела, и чтобы избавиться от него, пришлось целых полчаса стоять под душем. На этом отношения с сигаретами для него закончились, и он старается держаться подальше от курильщиков, к Кьяре это не относится.

Кьяра — это Кьяра, совершенно особенный человек. Высшее существо.

Но, в отличие от мамы, Алекс не боится, что старшая сестра испепелит его при случае. Он боится совсем другого: что сестра о нем, при случае, забудет.

Как же хочется курить!

К счастью, он вспомнил, что в кармане лежит подобранная пачка сигарет. «Не стоит этого делать, — сказал кто-то рассудительный внутри него. — К дурному привыкнуть — дело нехитрое. Отвыкать будет сложнее».

Кто же это там разговорился?

Прошлый Алекс, риелтор-неудачник и жалкий продавец рубашек. Мелкий воришка, стянувший чужие запонки (тоже, событие, а-ха-ха!). Радиолюбитель-надомник, фанат непотопляемого пса-полицейского, никогда не существовавшего в действительности. В действительности собак убивают, даже самых умных; полосуют ножом по горлу. С людьми тоже расправляются подобным образом. Прошли те времена, когда он видел смерть, обряженную в благопристойные, хотя и слегка обносившиеся одежды: старомодные фасоны, запах нафталина, выточенная молью ткань. Смерть заглядывает в К. так редко, что ей всякий раз удивляются, и сама она удивляется тоже. И даже изумляется — как незадачливый пассажир, севший не в тот автобус. И удаляющийся от нужного пункта назначения, вместо того чтобы к нему приблизиться. Он может сколько угодно жать на кнопку «стоп» и кричать водителю, чтобы тот остановился, но водитель остановится ровно там, где положено по расписанию.

Остановки «К., сраный городишко» в этом расписании не существует. Он лежит в стороне — и от смерти, и от всего остального. Прошлый Алекс чувствовал себя в этом городишке прекрасно, он собирался жениться на девушке, которую не любит, но к которой относится с симпатией, и прожить с ней жизнь. Так бы все и вышло, и он со временем привык бы к Ольге и к новоявленному родственнику Джан-Франко, вот только Джан-Франко мертв. Его смерть не чета смерти, которая настигает в К. только стариков и дается как награда за выслугу лет. Его смерть носит татуировки, предпочитает обходиться без одежды и не прочь повисеть вниз головой, как заправский акробат.

Такие вещи завораживают, вот бы поговорить о них с Кьярой! А заодно явить ей нового Алекса, который не испугался холода и темноты, сумел найти выход из мрачного левиафановского лабиринта и теперь… хочет покурить!

Куда он положил сигареты?

Они должны быть в кармане полушубка, так и есть! Алекс вытащил пачку «BENSON&HEDGES», ловко (как будто всю жизнь только этим и занимался) выбил из нее сигарету и щелкнул зажигалкой. Первая затяжка была восхитительной, вторая — не менее прекрасной. Алекс чувствовал, как сладковатый дым заполняет легкие, голова слегка кружилась, еще секунда — и наступит полная эйфория. А это именно то, что сейчас ему нужно, — немного положительных эмоций, чтобы взглянуть на все с ним происходящее без ужаса и сосущей тоски. Когда мозг не затуманен страхом, проще оценить обстановку и подумать о всех последующих шагах.

Военные не могли раствориться в воздухе, они просто ушли дальше, а Алекс не увидел продолжения тропы. Сторожка и туман сбили его с толку. А военных так просто с толку не собьешь. Хотя… Мало кто устоит перед искушением заглянуть в дом, который оказался на пути. В месте, где дома не встречаются в принципе.

Размышляя об этом, Алекс курил прямо в окно, следя за тем, как табачный дым смешивается с туманом, исчезает в нем. А потом дым остался в одиночестве: туман исчез. Это началось несколько минут назад, сначала в плотном сыром облаке появился просвет. Через мгновение просвет увеличился вдвое, еще через мгновение очистилась уже добрая половина пейзажа в окне — все происходило как при ускоренной съемке, когда цветы распускаются за считаные доли секунды и за те же доли секунды отрастают хвосты у ящериц.

Туман тоже похож на ящерицу. Или на гигантскую саламандру, спасающуюся бегством от опасности. Достаточно выглянуть из окна, чтобы понять: он не рассеялся окончательно, всего лишь спустился на десяток метров вниз и забился в расщелины. Сверху он напоминает хлопья, залитые молоком, пожалуй, сейчас Алекс не отказался бы от тарелки хлопьев!

Но за неимением хлопьев и сигареты подойдут.

Как он вытащил вторую сигарету, Алекс даже не заметил. Зачем ему понадобилась вторая? Никотиновый голод не удален, пижонские «BENSON&HEDGES» — слишком слабы для него, разве что оторвать фильтр?

Так он и поступил.

Крошечные волокна табачного листа защекотали губы, и снова это было приятное ощущение. Что-то оно напомнило Алексу. Ах, да, такие ощущения возникают, когда прядь женских волос упадет на лицо. Не какая-нибудь абстрактная прядь абстрактной женщины, случайно мазнувшей по лицу волосами в утренней давке ski-bus’а[22]… Тем более что Алекс не лыжник и не сноубордист, ему нечего делать в автобусе, идущем к подъемнику. Это не абстрактная прядь и не абстрактная женщина… Ольга? Ольга забирает волосы в хвост, так предписывают санитарные нормы. Волосы не должны лезть в глаза, когда разносишь поленту и собираешь со столов пустые бокалы. Простой хвост по будням, а в выходные и праздники Ольга украшает его разноцветными заколками, у нее сотня заколок. Или даже две — с бабочками, цветами, видами приморских городов и героями мультфильмов. У остальных девушек Алекса… вот черт, у них у всех были короткие стрижки! Стрижка — не личностное предпочтение Алекса, просто так складывалось: девушки, с которыми Алекс «крутит любовь» (мамино выражение, оно идет в комплекте с поджатыми губами), приезжают сюда отдохнуть и покататься с гор. Они энергичные, немного жесткие — в словах и поступках, у них жесткие пальцы, жесткие запястья, хранящие память о застарелых переломах. И любовь получается такой же жесткой и короткой, она длится ровно столько, сколько длится их отпуск. Тратить время на возню с волосами девушки Алекса не считают нужным, лучше лишний раз спуститься по склону. Хорошо, что волосы растут медленно. Очень медленно. Если бы все связи Алекса можно было измерить длиной волос, то они получились бы смехотворными карликами: два миллиметра, три, полсантиметра. Никто не задерживался рядом с Алексом дольше трех миллиметров. Никто, кроме Ольги.

Но совсем не об Ольге думает Алекс. Не о ее волосах — о других.

О волосах очень желанной женщины, которая была когда-то в его жизни. Или ему только кажется, что была? Табак в сигарете потрескивает и обжигает губы. Перекур закончился, надо двигаться дальше. Искать ушедших вперед военных, чтобы сообщить им о заваленном снегом «Левиафане» и о калеке, который ждет помощи. И о тех, кому помощь уже не понадобится. Джан-Франко, Боно… Алекс очень надеется, что этими двумя список жертв ограничится.

И хорошо, что туман соскользнул вниз. Теперь ему видна горная цепь в отдалении. Если судить по абрису, он отошел от «Левиафана» не слишком далеко, пара обледеневших скал хорошо ему знакома по плато. Соединенные вместе небольшой седловиной, они образуют подобие Кельнского собора. Это — совсем свежее открытие, не так давно он получил QSL-карточку от одного радиолюбителя из Кельна. На карточке красовалась фотография собора. Вот Алекс и сопоставил оба объекта — природный и рукотворный — и нашел их почти идентичными. Правда, скалы заметно приблизились, чтобы взглянуть на «собор», не нужно даже задирать голову. А это означает лишь то, что он находится выше «Левиафана». Если бы сторожка не была столь необжитой, Алекс подумал бы, что он добрался до метеостанции, о других постройках в окрестностях бывшего форпоста ему неизвестно. Но что он может знать об этих чертовых окрестностях? Он никогда не был здесь, хотя… Если он высунется из окна, то обязательно увидит ущелье и трещину на отвесной скале, примыкающей к сторожке.

Это — неучтенная скала, она не имеет отношения к «собору» и с плато не видна.

И все же трещина там есть. В форме буквы «V», Алекс просто уверен в этом. Она так и стоит у него перед глазами, заросшая маленькими фиолетово-розовыми цветками сольданеллы. Но время цветения сольданеллы придет еще нескоро, наверное, Алекс видел где-то похожий разлом — в одном из ущелий или во сне. А здесь он никогда не был, следовательно, не может знать о мелких деталях ландшафта. Внезапно возникшее желание приблизиться к сольданелловой «V» беспокоит Алекса: оно так велико, что молодой человек, рискуя свалиться вниз, высовывается из окна едва ли не по пояс. Хлопья с молоком никуда не делись, просто опустились еще ниже, а вот и искомая трещина! Своим острием она касается тумана, то выплывая из него, то снова погружаясь; в фиолетово-розовых тонах она смотрелась веселее, но и сейчас выглядит неплохо. Во всяком случае, вызывает в Алексе самые теплые чувства.

Сердце его начинает учащенно биться, он ничуть не удивлен тому, что нашел этот маленький автограф на скале, ты не поверишь, милая, но даже здесь все напоминает о тебе.

Кто произнес это?

Он сам.

Но кому адресуется фраза, Алекс не понимает. Явно не Ольге и не девушкам, с которыми он был близок. Слишком скоротечными были связи, на трех миллиметрах русых, ярко-рыжих или каштановых воспоминаний умещаются лишь имена, все остальные подробности приходится отсекать. Но то, что испытывает Алекс сейчас, отсечь невозможно. Его захлестывают нежность и грусть, и это тоже относится к воспоминаниям. Не коротким, лишь время от времени вспыхивающим в душе бледными огоньками, а тем, что горят всегда, спокойным и ровным пламенем.

Глаза Алекса слезятся, всему виной табачный дым. Так, во всяком случае, думает он, ведь для того чтобы расплакаться, взрослому парню нужна причина. Более веская, чем тупая боль в сердце, вызванная нежностью, грустью и мечтой о несбыточном. Ах, да!

Плечо.

Оно все еще ноет, неплохо бы осмотреть его. Хотя вряд ли осмотр поможет делу — разве что Алекс полюбуется на синяк, оставшийся после его бдений на лестнице в шахте. Для того чтобы добраться до больного места, нужно снять винтовку и расстегнуть полушубок, а затем — пижонскую куртку Лео и рубашку. Но сначала — винтовка, давно пора избавиться от этого бесполезного куска железа.

Алекс ухватился рукой за брезентовый ремень, сбросил винтовку, до сих пор болтавшуюся за плечами, и застыл в изумлении. От ржавчины и следа не осталось, металл лоснится, на прикладе нет ни единой зазубрины, мушка и спусковой крючок сверкают!

Алекс отбросил оружие, как отбрасывают ядовитую змею: винтовка шлепнулась на топчан. Но это был совсем не тот топчан, который он увидел, войдя в сторожку. Да и в самой сторожке все изменилось, она приобрела обжитой вид. Стол и стул выглядели намного крепче, на полке стояла нехитрая утварь: пара алюминиевых кружек, котелок и банки с консервами. У стола стояло ведро, накрытое деревянной плашкой, а топчан был покрыт большим куском овчины. Мелкие детали ускользали от растерянного взгляда Алекса, но все здесь говорило о том, что временное жилище устроено по уму. Если бы еще в печке гудел огонь…

Огня не было.

Но справа от буржуйки стояла небольшая (примерно на два литра) канистра, а стену подпирала поленница дров. И сама маленькая печь явно приободрилась и обзавелась двухколенной трубой, верхняя часть которой выходила в окно.

Алекс может прямо сейчас подойти к печке, бросить в нее несколько поленьев и развести огонь, тем более что тут же, на поленнице, лежат спички и целый пучок тонко наструганных лучин для растопки. Через пару минут запылает пламя, и он наконец-то согреется. Все так, он заслуживает отдыха, заслуживает тепла! Вот только Алексу не хотелось прикасаться ко всем этим спасительным вещам. Прикоснуться к ним означало бы принять новую реальность. Стать ее частью, согласиться с абсурдом происходящего. Или хотя бы с тем, что у него не все в порядке с головой. Ведь не может выстуженное, давно покинутое жилище за несколько минут так измениться! Когда он вошел сюда…

Когда он вошел сюда?

Когда он мог войти, через порог какого времени переступить, чтобы увидеть все это? Среди вещей нет ничего, что напоминало бы о сегодняшнем дне. Такими кру´жками давно не пользуются, такие котелки давно стали раритетом, таких консервов нет ни в одном супермаркете, такие печки вышли из употребления еще до того, как Алекс появился на свет, да и кто теперь растапливает их лучинами?.. На столе лежит большая, слегка потрепанная тетрадь, раскрытая посередине. Она хорошо видна Алексу, но он боится заглянуть в нее. Керосиновая лампа «летучая мышь», подвешенная к потолку, могла бы принести облегчение (похожая лампа хранилась и у них дома, составляя компанию патефонным пластинкам), но облегчение почему-то не наступает. Несколько пар глаз следят за ним, и все это — прекрасные женские глаза. Бумажные глаза: небольшая, правильной формы доска возле стола заклеена вырезанными из каких-то журналов портретами. Большинство лиц незнакомы Алексу, кроме, пожалуй, одного:

Алида Валли.

Киноактриса, чья слава кончилась вместе с алюминиевыми мятыми кру´жками, а если и пережила их, то не слишком надолго. Далекий от кино Алекс никогда бы не узнал о ее существовании, если бы не мама. Мама — вылитая Алида Валли, так она утверждала всегда. Мама, а вовсе не Алида, актрисам до простых смертных дела нет. Мама — вылитая Алида, не правда ли, дорогой? «Дорогой» в этом случае относится к отцу, он должен подтвердить (или опровергнуть) сказанное мамой. Отец обычно выбирает третье. Подтверждая — опровергает, опровергая — подтверждает: безусловно, кое-какое сходство имеется, но ты намного интереснее, золотце мое! Намного, намного интереснее!

Алида Валли и впрямь похожа на маму: тот же разрез глаз, тот же овал лица. Такой мама была в молодости, до рождения Кьяры, до круиза вокруг Апеннин, а может, и во время него. Алекс готов расплакаться: что он скажет маме, если ее Кьяра, ее маленькая звездочка, не найдется? А если он сам не найдется?

Мама заболеет от горя. Или даже умрет.

Алида Валли, вырезанная из журнала и присобаченная к доске, не ведает не то что горя — печали. Она улыбается, она юна и безмятежна. Девушки, волей судеб оказавшиеся рядом с ней, тоже кривят в улыбке накрашенные в форме сердечка рты. Хотя Кьяра наверняка высмеяла бы и эти сердечки, и макияж. И локоны, со старательной небрежностью спадающие на плечи. Подобная боевая раскраска не актуальна уже лет пятьдесят, а то и больше. Впрочем, так думают не все. Так не думает человек, который сделал приписку химическим карандашом, прямо на ключицах Алиды Валли:

НА МОЮ ДЕВУШКУ — НЕ ПЯЛИТЬСЯ И НЕ ДРОЧИТЬ!

Еще под одной девичьей шеей (пухленькая, скандинавского типа блондинка с полуоткрытыми губами) имеется и вовсе срамная надпись:

ХоРоШо СоСеТ!

Соседке скандинавки — аскетичной худощавой брюнетке — повезло чуть больше, она удостоилась почти целомудренного:

ХОРОШО ЦЕЛУЕТСЯ!

Правда, все портит вопрос, уцепившийся за хвост утверждения:

а как сосет?

Что за идиоты упражняются здесь в непристойностях? Слюнявят химический карандаш и царапают всякую похабель, которую и произнести-то не слишком приятно. Алекс вовсе не ханжа, он и сам неоднократно спускал на постеры с красотками, но это было давно, в отрочестве и ранней юности. И сопровождалось почти сакральным ужасом, по силе едва ли не равным возбуждению и самой разрядке: а-ну как в комнату войдет мама? Она не отличается особым тактом, она сначала распахивает дверь, а уже потом дает себе труд небрежно стукнуть костяшками пальцев, можно мне войти, ты еще не спишь, милый?

Сюда мама не войдет.

Ни мама Алекса, ни чья-нибудь еще.

И женщины могут попасть сюда лишь в таком виде — раскатанными по журнальной странице. Свернутыми в трубочку, сложенными вчетверо, а потом заботливо расправленными. Это — сугубо мужской мир, стесняться в нем нечего. Некому. Химический карандаш, материализующий дурные мысли и темные желания, висит тут же: он привязан к шнуру. Длина шнура позволяет не только изгаляться над красотками, но и делать записи в тетради. Алекс все-таки не удержался и заглянул в нее.

Это что-то вроде дневника наблюдений за местностью.

Его ведет не один человек — несколько, судя по разности почерков. Аккуратные печатные буквы сменяются затейливой вязью, затейливая вязь — такими каракулями, что смысла за ними не разглядеть. Страницы тетради разграфлены, в самой узкой колонке указано время, в самой широкой — события. «Заступил на пост — пост сдал». Событий не слишком много, в основном они касаются пролета эскадрилий тяжелых бомбардировщиков (эти выводы Алекс сделал, изучив несколько страниц). Никаких особых вольностей пишущие себе не позволяют. Все предельно лаконично, за исключением крошечных пассажей вроде:

Скоро зацветет дрок.

Нас навестили два орлана.

Тулио ушел за эдельвейсами и до сих пор не вернулся.

Эта запись — одна из последних, она сделана четким каллиграфическим почерком. И не карандашом, как все остальные, — перьевой ручкой. Рыхлый тетрадный лист с трудом переносит прикосновение такой ручки, чернила кое-где расплылись, а перо в нескольких местах прорвало бумагу. Но неизвестному писарю на это наплевать. Ручка делает его непохожим на других; на тех, кто мечтает сотворить непотребство с пухленькой блондинкой и аскетичной брюнеткой. Входил ли в их число Тулио? Вряд ли. Человек, который ушел за нежными эдельвейсами, не станет гадить на нежные женские ключицы. Алекс знает лишь одного человека по имени Тулио.

Тулио Амати, один из убитых альпийских стрелков.

Он погиб много лет назад, а тетрадь выглядит хоть и потрепанной, но совсем не старой, даже страницы не пожелтели. И записи не выцвели и не стерлись, это, наверное, какой-то другой Тулио. Множество мальчиков и мужчин носят это имя, счет идет на тысячи, если не на десятки тысяч; то, что в окружении Алекса не оказалось ни одного Тулио, — сущее недоразумение. Дрок зацветает повсюду и всегда, орланов Алекс видел неоднократно, труднее объяснить записи о самолетах. Поблизости нет ни одной военной базы, откуда им взяться, тяжелым бомбардировщикам? Конечно, Алекс не раз замечал светящиеся точки в ночном небе, но это все гражданские самолеты, совершающие обычные рейсы. Они летят на такой высоте, где никого нельзя потревожить, а излишний шум отпугнул бы туристов.

Вернулся ли Тулио из похода за эдельвейсами?

Почему-то этот вопрос волнует Алекса. Тулио — молодой парень, излишне романтичный, немного застенчивый, он часто краснеет, как девушка, что является предметом шуток, впрочем, совершенно беззлобных… Стоп-стоп… Откуда у Алекса такие сведения о совершенно незнакомом ему человеке?

Ниоткуда.

Надо бы как-то защитить себя от мыслей о Тулио. О семье Тулио, о его младшей сестре. О брате по имени Роберто, Тулио очень любит своего брата. Иные ждут писем от девушек, иные — от матерей, а Тулио всегда ждет писем от братишки. Письма Роберто — очень забавные, к тому же он — неплохой рисовальщик для своих тринадцати с половиной лет. Чего только он не чиркает на полях! В основном, конечно, это корабли (Роберто собирается стать моряком), срисованные с натуры и придуманные из головы. Но находится место и бытовым зарисовкам, и даже быстрым карандашным портретам, из Роберто вышел бы неплохой шаржист! А сам Тулио мечтает о карьере кинооператора в «Чинечитта»[23] и, несмотря на то что киностудию, по слухам, уже бомбили, он верит, что все восстановится, вернется на круги своя, и «Чинечитту» еще ждет настоящий расцвет.

Алекс бьет себя кулаком в голову, пытаясь избавиться от Тулио, о существовании которого не имел понятия до сегодняшнего дня. А заодно от мыслей о Роберто: он не стал моряком и не стал художником, а устроился докером в порту. Впрочем, это устаревшие сведения, датированные 1952 годом. Кто знает, как сложилась судьба Роберто-младшего впоследствии?

Что произошло с Тулио, известно.

Он ни дня не проработал на «Чинечитта», он даже не добрался до нее, — погиб здесь, в горах. Так почему Алекса волнует не этот прискорбный факт, а то, что Тулио ушел за эдельвейсами и до сих пор не вернулся?

«До сих пор не вернулся».

До сих пор.

Невидимый карточный шулер ловко тасует колоду памяти Алекса. Возможно — не только Алекса. Возможно — не только памяти, потому что мысли о Тулио совсем свежие. Они наслаиваются на мысли о выросшем Роберто и заслоняют их (туз покрывает десятку); они заслоняют мысли о Кьяре, о маме, о невинных гражданских самолетах, которые летают на большой высоте. Туз и десятка нарисованы совсем юным Роберто, остальные его рисунки (корабль под парусами, корабельная рында; мужчина средних лет, читающий газету; женщина — она склонилась над тазом, рукава засучены, на лицо свисает прядь волос) — остальные его рисунки так и стоят перед глазами.

Алекс видел их! Видел совсем недавно, ни одна деталь еще не забылась.

Печатными буквами пишет Даниэль Селеста, он же навесил ожерелье из похабщины на лилейную шейку скандинавки. У Альберто Клеричи — ужасный почерк, ни одного слова он еще не написал без ошибки, но стрелок Альберто отменный и лучше него никто не свежует коз. А какое мясо он готовит!.. Но и это не все его достоинства. Альберто — спокойный и рассудительный парень, оказавшись рядом с ним можно ни о чем не волноваться: он все проверит, ничего не упустит, про таких обычно говорят: природный ум, крестьянская сметка…

Это не его голова, не Алекса!

Но он ощущает боль от ударов кулаком. С каждым таким ударом голова наполняется все новыми подробностями о Даниэле и Альберто и еще о нескольких людях, мужчинах, солдатах. Такие подробности можно знать лишь тогда, когда находишься рядом с этими людьми. И не один день — довольно продолжительное время. Все они как на подбор — крепкие и высокие парни, разглядеть за их плечами что-то еще не получается.

Из всех девушек, выставленных на деревянной витрине, Алексу больше всего нравится Алида Валли. Она напоминает ему одного, очень близкого человека. Кого?

Нет, не напоминает.

Аскетичную и совсем-совсем юную брюнетку зовут Марина Берти, она сыграла всего лишь в одном фильме. Девушку, которую Алекс принял за скандинавку, — Катерина Боратто (штатный греховодник Даниэль Селеста произносит ее имя на американский манер — Кэт, Пусси Кэт). Мария Меркадер, Карла Дель Поджо, Дина Сассоли[24] — имена журнальных красоток всплывают одно за другим, как рыбы, оглушенные взрывом. Да и само сознание Алекса похоже сейчас на пойму реки, куда бросили тротиловую шашку. Все предметы, все вещи, скрытые под толщей воды, поднимаются на поверхность, и неизвестно, что возникнет в следующую секунду.

Тулио очень нравится Марина Берти, кажется, он даже немного влюблен в нее. И экзерсисы Селесты ранят его в самое сердце. Однажды они подрались из-за отношения к женщинам, если можно назвать дракой избиение младенцев. Селеста так вздул несчастного малыша Тулио, что ему пришлось отплевываться кровью и выбитыми зубами. Тулио считает, что все женщины — богини, Селеста — что все женщины шлюхи, оба они неправы.

Но Алекс все равно на стороне Тулио.

Стратегическая авиация британцев бомбит Турин и Геную, но здесь тихо. Если бы не адский холод, можно было бы считать это место курортом. Здесь тихо и холодно, а в Тунисе было жарко, — странные, чужие воспоминания продолжают просачиваться на поверхность. Лучшее, что может сделать Алекс, — не вглядываться в них чересчур пристально.

Тулио ушел за эдельвейсами и до сих пор не вернулся.

Кажется, эта запись сделана совсем недавно. Кой черт — она сделана только что, даже чернила не успели просохнуть! Алекс осторожно касается их кончиками пальцев, а потом подносит пальцы к глазам: на подушечке указательного явственно проступает темная точка. И последнее слово оказалось смазанным. Куда подевался Тулио? Он уже должен был вернуться!

Ужас охватывает Алекса. Ту небольшую его часть, что еще остается Алексом, продавцом рубашек из маленького городка. Если эта часть исчезнет совсем — с чем он останется?

Кьяра.

Она не богиня и не шлюха, но с девушкой по имени Кьяра связано что-то важное. Кьяра-Кьяра-Кьяра, Алекс цепляется за это имя, как цепляются за ломкие края полыньи в надежде не утонуть, выбраться, остаться в живых. Но другие имена тянут его на дно — Марина Берти, Селеста, здоровяк Альберто, Мария Меркадер (кажется, это ее брат несколько лет назад вляпался в неприятную историю с ледорубом) и, конечно же, Тулио. Тулио, ушедший за эдельвейсами, будь ты проклят, Тулио! Тулио — привязанная к щиколоткам корабельная рында, привязанный к щиколоткам камень… Алекс опускается все глубже и глубже, кто такая Кьяра?..

Его девушка?

Нет.

Его девушку зовут совсем иначе, вот кто настоящая богиня — его девушка!

Нет.

Она не просто девушка, их с Алексом связь не эфемерна, к восхищению и восторгу тут же прибавилось чувство беспокойства, так можно беспокоиться лишь об очень близком человеке. Целость и сохранность ее рук беспокоят Алекса: руки обвивали его шею не единожды, ноги переплетались с его ногами. Это — не просто девушка. Она украшена маленькими цветками сольданеллы, вся-вся… Откуда эти потрескивания, черт возьми? Полевая рация, ну конечно! Деревянный ящик, пристроенный на колоде рядом с поленницей. Сквозь потрескивания едва слышен хриплый мужской голос:

— «Дрок» вызывает «Ястреба». «Дрок» вызывает «Ястреба»! Ответьте! Окочурились вы там, что ли? Тулио, сукин сын, ответь!

Алекс (или кто-то другой) подходит к рации и берет в руки передатчик.

— Тулио ушел за эдельвейсами и не вернулся, — Алекс не узнает своего собственного голоса. — «Дрок», это «Ястреб». Вы меня слышите?

— Да. Простите, лейтенант.

Лейтенант. Вот как. Если Алекс не узнает собственного голоса, это еще не значит, что его не могут узнать другие. Во всяком случае, тот, кто вещает от имени базы, его узнал. Но самое странное, самое пугающее, что и Алекс узнал голос говорящего.

— Все в порядке, Барбагелата.

— Точно?

— Да.

— Через час пришлю ребят на смену.

— Хорошо.

— Надеюсь, к тому времени малыш вернется.

— Да.

— У вас действительно все в порядке, лейтенант?

— Я же сказал, все в порядке.

Барбагелате — сорок шесть, он самый старший из всех и большинству парней годится в отцы. Надежнее человека не сыщешь. Он за всеми приглядывает, обо всех заботится. Он храбрый, но его храбрость — это храбрость много повидавшего человека, лезть на рожон, как молодняк из взвода, он не будет никогда. Он просто выберет лучшее решение из всех возможных, так не раз бывало в Тунисе… Барбагелата — мастер на все руки, до войны он работал в часовой мастерской. Из куска проволоки ему ничего не стоит создать самый настоящий ювелирный шедевр — кольцо или подвеску, которой не стыдно украсить шею любой женщины. А какие запонки Барбагелата делает из монет!..

Лоб Алекса покрывает испарина, ноги подкашиваются, еще мгновение — и силы оставят его окончательно. Рухнув на топчан, он несколько секунд сидит, прикрыв глаза, а потом начинает медленно расстегивать полушубок.

Сейчас не время для цветения эдельвейсов, слишком холодно. Но малыш Тулио утверждал, что видел их в полевой бинокль. Место, где они якобы растут, не кажется Алексу таким уж труднодоступным, вот он и отпустил малыша. Не в последнюю очередь для того, чтобы беззлобно подшутить над ним, когда Тулио вернется с пустыми руками. А в том, что будет именно так, Алекс ни секунды не сомневается, сейчас не время для цветения эдельвейсов. Гораздо более стойкие цветы сдались, перестали бороться за жизнь, заснули до следующей весны. Тулио все придумал.

Но он одержим этими чертовыми эдельвейсами — мнимыми или настоящими, так же как Алекс одержим своей девушкой, они понимают друг друга без слов. Никто другой не позволил бы малышу покинуть пост — ни Барбагелата, ни Альберто Клеричи, ничего не поделаешь, они — люди, слишком глубоко пустившие корни в грешную землю, а Тулио вечно витает в облаках.

Но Алекс все равно на стороне Тулио.

Сидя на топчане, он машинально расстегивает пуговицы, никаких трудностей с ними не возникает. И сам полушубок выглядит намного лучше, чем… когда? Какая-то мысль ускользает от Алекса, какое-то воспоминание… не слишком важное, от него запросто можно отмахнуться. От боли в плече не отмахнешься, но теперь Алекс хотя бы знает причину, из-за которой она возникла, — ранение, полученное в Тунисе.

До того как оказаться здесь, он служил в Тунисе, в спецбригаде «Империали» — сборной солянке из самых разных войсковых соединений. Танковая разведгруппа «Лоди», танковый батальон, артиллеристы, моторизованная пехота и берсальеры. Его ранило под Бизертой, в самом начале мая 1943 года, незадолго до капитуляции. Ранение поначалу не показалось тяжелым, не то что разрывная пуля «дум-дум», использование которых запрещено всеми международными конвенциями. Но она задела Алекса и раздробила ему плечо. Плечо — не грудная клетка, не брюшная полость (последствия таких ранений могли оказаться намного плачевнее), хотя и того, что произошло, вполне достаточно. Хорошо еще, что обошлось без ампутации. Рука потеряла чувствительность, висела как плеть, и на ее восстановление ушло довольно много времени и усилий. Но рана периодически открывается, и это — худшие моменты в жизни.

Справляться с болью удается с трудом и привыкнуть к ней не получается.

Хотя, по большому счету, он счастливчик. Он не погиб под Бизертой, а до этого — стараниями все того же Барбагелаты — избежал смерти в Вади-Акарите. Он мог бы оказаться на Восточном фронте, увязнуть в снегах без всякой надежды на возвращение. Когда боль в плече становится совсем уж невыносимой, он думает именно об этом: о Восточном фронте, о снегах. Здесь тоже холодно, но здесь он дома.

Почти дома.

Под полушубком — свитер. Под свитером — гимнастерка, но не обычная, а «камиччото сахариано», ее Алекс привез с собой из Африки, как и бустину[25]. Бустина до сих пор лежит в его сумке, малиновый берсальерский кант на ее кокарде выцвел, и сама пилотка выглядит потрепанной, но она дорога Алексу. Милая его сердцу вещь, в которой хранятся другие вещи, не менее значимые:

— письма;

— крошечный осколок пули, ранившей Алекса. Кудесник Барбагелата впаял его в серебро, получился довольно симпатичный (если не знать предыстории) кулон. И Алекс обязательно надел бы его — из суеверных соображений, но у него уже есть кулон, в придачу к солдатскому жетону. А три штуковины на одной шее — явный перебор;

— что-то вроде записной книжки или, скорее, дневника. Алекс ведет его несколько лет, но записи появляются не так часто. А лишь тогда, когда в жизни происходит что-то важное. Или что-то пусть и несущественное, но милое сердцу.

За отворотом бустины хранится еще несколько мелочей: билеты в кино, билеты на посещение регаты, билеты на аттракцион «Лепесток лотоса», цирковые билеты, все — на два лица. Есть еще два билета — особенно ценных — на круиз вокруг Апеннин, но корешки у них не отрезаны, а сами билеты не пробиты специальным компостером: круиз так и не состоялся. Все планы нарушила Африканская кампания, хотя Алекс надеется, что все поправимо. И круизное судно обязательно дождется его, лишь бы кончилась война! Все войны заканчиваются — рано или поздно, и в его случае проиграть войну означает выиграть жизнь. Он просто хочет остаться в живых, чтобы попасть на большой, ослепительно-белый лайнер. Времена безрассудства и отчаянной храбрости прошли, разрывная пуля не только повредила плечо, она опрокинула сознание и вытащила на свет не самую приятную правду: Алекс стал осторожным, слишком осторожным. Это еще не совсем трусость, но… Теперь он не уверен, что заслонил бы своих людей собственным телом. Он не уверен, что будет сражаться до конца в открытом бою, а не поднимет руки в знак капитуляции. Хорошо, что активные боевые действия здесь пока еще не ведутся, иначе… как бы он поступил? Дезертировал?

Ответа нет.

Он хочет остаться в живых не только ради себя, но и ради любимой женщины. Это вряд ли извинит мужчину, оказавшегося на войне рядом с такими же мужчинами, парнями, мальчиками. У них тоже есть любимые женщины и девушки — у всех. Даже у Даниэля Селесты, привыкшего считать женщин шлюхами. И тем не менее его грудь украшена татуировкой девушки. Это — самая странная татуировка, которую когда-либо видел Алекс, в ней есть что-то пугающее и притягивающее одновременно. Он никак не может запомнить вытатуированные подробности, единственное, что накрепко осело в сознании, — высокий лоб девушки, навевающий мысли о Средневековье. И у Селесты есть мать (неважно, какой она была — добропорядочной или не слишком); у Барбагелаты — жена, две взрослые дочери и восьмилетний сын, его надежда и отрада. Барбагелата — единственный, с кем Алекс пытался поговорить о проблемах, которые его мучают. Он побывал в тех же переделках, что и его лейтенант, и тоже был ранен, причем дважды. Один раз косвенным виновником его ранения стал сам Алекс, тогда, в Вади-Акарите, во время артобстрела.

— Ты помнишь тот артобстрел, Барбагелата?

— Смутно.

— Мне кажется, такое не забывается.

— Если помнить обо всем — башка не выдержит, лейтенант, — тут Барбагелата слукавил. Нельзя не помнить бой, в котором получил ранение.

— Почему ты прикрыл меня, Барбагелата?

— Вы — мой командир. Вот и все объяснение.

— А если бы на моем месте оказался кто-нибудь другой? Тулио…

— Малыш Тулио? Малыши должны вырасти и стать мужчинами. Обидно, если этого не происходит. — Попробуй пойми этого косноязычного фельдфебеля!

— А если бы на моем месте оказался Селеста?

— К чему все эти вопросы? На вашем месте оказались вы, а я — на своем. И оба мы, слава богу, живы.

— Да. Я твой должник.

— Пустые слова, лейтенант.

— Нет. Я всегда буду помнить о том, что ты сделал для меня.

— Знаете что? Не хотел бы я, чтобы вы вернули этот долг. Побыстрее бы все закончилось! Побыстрее бы кончилась война.

— Ты тоже боишься умереть?

— Умереть? Нет, не боюсь. Боюсь никогда больше не увидеть сына. Это все, чего я боюсь. Вы ведь понимаете меня, лейтенант?

— Да.

Алекс понимает фельдфебеля как никто. Самое главное его сокровище хранится не в бустине, оно спрятано в медальоне. Ему и сейчас ничего не стоит запустить руку под свитер, вытащить его на свет божий и слегка надавить на защелку. Там, в золотой темноте, в полном покое хранятся две крошечных пряди волос: темные и светлые. Они переплетены так тесно, что отделить одну от другой не представляется возможности, да Алекс и не будет этого делать, потому что разорвать связь между женщиной и ребенком невозможно.

Это — его женщина, жена.

Это — его ребенок.

Мальчик, совсем маленький, ему и трех лет не исполнилось, а любовь к жене так велика, что сколько ни дели ее — хоть наполовину, хоть на множество частей, — она не убавится.

— Значит, ради того чтобы выжить… и увидеть сына, ты пойдешь на все, что угодно? Так, Барбагелата?

— Эээ… Что вы имеете в виду, лейтенант?

— То, что сказал. Ты пойдешь на все, что угодно?

— Выжить и увидеть сына — разные вещи.

— Это одно и то же.

— Нет, лейтенант. Если выживать любой ценой…

— Это я и имею в виду.

— Мужчина, который выживает любой ценой, за счет других людей, по мне — кусок дерьма.

Самый исчерпывающий ответ из всех возможных. Барбагелата смотрит на Алекса так, как будто видит его насквозь. Это — совсем новый взгляд, в нем нет ни капли симпатии, ни капли человеческой привязанности, ни капли сочувствия. Это — непривычный взгляд, как будто фельдфебель увидел своего лейтенанта совсем в ином свете, чем раньше. И увиденное ему совсем не понравилось. Алексу тоже не нравится все то, что происходит с ним. Ему хочется вернуть прежнего Барбагелату, которого он знал по Африке, уже тогда между ними сложились отношения, которые невозможно запихнуть ни в один устав. Их можно назвать дружескими, почти братскими. Старший брат — безусловно — Барбагелата: и по возрасту, и по жизненному опыту. Но он тактичен, он никогда не забывает, кто командир, а кто всего лишь подчиненный. Алекс не всегда выдержан, может вспылить, наорать на солдат, учинить мелкую несправедливость, жрать свой офицерский паек на глазах у людей, получающих совсем другие пайки, курить хорошие сигареты, в то время как все остальные курят откровенное дерьмо, — именно так обстояли дела в самом начале его службы. Но стараниями Барбагелаты, ненавязчивыми и почти незаметными, он изменился в лучшую сторону. Перестал кичиться собственным — довольно высоким — происхождением. Перестал видеть в солдатах лишь неотесанных парней, которых не жалко пустить на перегной. Алекс хочет вернуть прежнего Барбагелату. Но больше всего он хочет вернуть прежнего себя.

— Что вас беспокоит, лейтенант?

— Я просто устал.

— Мы все устали. Не думаю, что это продлится еще долго. И года не пройдет, как все закончится, вот увидите.

Алексу кажется, что эта бессмысленная война будет длиться вечно. И он почти готов смириться с этим, как с неизбежностью. Ведь вечность ничем не измеришь, ее не пересидишь ни в окопе, ни на наблюдательном пункте. Год — дело другое, он максимально приближен к человеку и легко измеряется тем, как отрастают волосы. Как растет собственный сын, которого ты не видел с самого рождения. На год можно и поворчать.

— Год — это слишком долго. Слишком.

— Надо потерпеть.

— Да.

— Как ваше плечо, лейтенант?

— Сносно. Иногда побаливает, но справиться с этим можно.

— Не увлекайтесь обезболивающими… Вы понимаете, о чем я говорю.

В этих словах — весь Барбагелата. Даже его тактичность, свойственная людям, которые всю жизнь имели дело с крохотными нежными механизмами, иногда дает сбой. «Вы понимаете, о чем я говорю» — относится к порошкам, которые принимает Алекс. Он никак не может привыкнуть к боли в плече, добро бы это были короткие яркие вспышки с относительным затишьем. Но плечо ноет постоянно, забыться не удается даже во сне. Боль, скорее, тупая, приглушенная, и — слишком назойливая, как жужжание комара. Иногда Алекс сравнивает ее с китайской пыткой водой, когда капли медленно и настойчиво долбят темя. От этой пытки сходят с ума самые стойкие, слава богу, Алекс все еще себя контролирует. Не в последнюю очередь благодаря чудодейственным порошкам. Порошками его снабжает Селеста, у которого есть кое-какие фармацевтические связи, — не в ближайшей дыре под названием К., где-то на равнине. «Кое-какие фармацевтические связи», конечно же, эвфемизм. На самом деле время от времени Селеста отлучается на равнину к «госпитальной шлюшонке», еще одной pussy-даме из его колоды. Оставлять эти отлучки совсем без объяснений невозможно, вот он и придумывает для Селесты всякие поручения. Из-за этого у него уже был неприятный разговор с фельдфебелем.

— Вы потакаете Селесте. По-моему, это неправильно. Или вам наплевать, что о вас подумают ваши люди, лейтенант?

— Ничего я не потакаю. Есть ситуации…

— Селеста — мутный парень. С каких пор он стал вашим любимчиком?

Даже мудрый Барбагелата иногда ошибается. Алекс — на стороне Тулио, на стороне самого фельдфебеля, на стороне всех остальных своих людей. А Селеста никогда не вызывал у него теплых чувств. Он и впрямь — мутный. Но у Селесты есть то, что жизненно необходимо Алексу.

Порошки.

И Алексу, и Селесте прекрасно известно, что это — морфий, хотя вслух они об этом не говорят. И сам лейтенант никогда не делился с ним своими страданиями, но Селеста многое подмечает. Когда он первый раз заявился с порошками, Алекс был удивлен. Тогда Селеста отвел его в сторонку и шепнул на ухо: «Вижу, как вам плохо, но у меня есть кое-что, что облегчит боль». Надо было сразу отказаться от услуг мутного парня Селесты, но Алекс смалодушничал, взял пару пакетиков. Боль отпустила, и это были лучшие часы за последние месяцы. Часы покоя и неспешных мыслей: они уже не вертелись, как привязанные, вокруг плеча, теперь Алекс мог, ни на что не отвлекаясь, подумать о Виктории (его жену зовут Виктория!), и о малыше, и о многом другом.

Морфий стоит недешево.

Но и Алекс не беден, денежные вопросы удалось решить без проволочек. Конечно, ощущение того, что Селеста надувает его, осталось. Даже учитывая то, что Даниэль идет на определенный риск, добывая порошки, — все равно надувает! Наверное, Алексу следовало бы отказаться от его услуг, перетерпеть — и все образовалось бы само собой. Но Алекс не смог, а потом — втянулся. Иногда в его сознании мелькает мрачная мысль о том, что он покупает чертовы порошки уже не из-за боли в плече, а из-за них самих. Мрачная мысль похожа на болотную жабу, толстую и склизкую, с отвратительными пупырышками на спине. Жаба неуклюже перепрыгивает с кочки на кочку, отталкиваясь задними лапами, при этом ее студенистое тело трясется, а безгубый рот широко раскрыт. Единственная цель жабы — перебраться из вонючего болота в чистую проточную воду, где резвятся маленькие золотые рыбки: мысли о Виктории и сыне.

Жаба хочет их сожрать!

Жаба хочет сожрать все, что дорого Алексу. И попутно наплодить других жаб — свои точные копии. Алекс уже несколько раз давал себе слово разорвать порочный круг, сказать Селесте, что боль прошла и он больше не нуждается в наркотике. Но разговор все откладывается и откладывается, а количество пустых бумажек из-под порошка множится. Сначала Алекс просто выбрасывал бумажки в пропасть, скатав их в комок. Теперь делает из них миниатюрные кораблики и прячет за отворот бустины. Противоположный тому, где хранятся милые сердцу билеты в цирк, кино, на аттракцион «Лепесток лотоса» и на круиз вокруг Апеннин. Бумажные кораблики — совсем не то, что большой круизный лайнер, где даже качка не ощущается. Они бы точно пошли ко дну, не продержавшись на волнах и пары часов, а сейчас тянут на дно самого Алекса.

— …Он вовсе не мой любимчик, Барбагелата.

— Тем хуже. Вам бы не мешало приструнить его, лейтенант. Он чувствует себя чересчур вольготно, а это неправильно. Мы пока еще на войне.

— Война скоро кончится. Ты сам сказал.

— Но пока она не кончилась, все должны быть равны.

— Война — это смерть, Барбагелата, вот смерть всех и уравняет. Ты сам… Ты ведь не вступился за малыша Тулио, когда Селеста избивал его.

— Я хотел.

— Что же не вступился?

— Подумал, пусть мальчик сам отстоит свои убеждения. Если не отстаивать убеждений, мужчиной не станешь. Но вы должны были это сделать. Вы должны были остановить негодяя. Вы — командир.

— Ты удивишься, Барбагелата, но я подумал о том же, о чем и ты.

— Хорошо бы. Но, сдается мне, вы думали совсем не об этом. Ты думал о другом, Нанни, сынок…

Нанни.

Ну конечно же. До сих пор Алекс никак не называл себя; в мыслях и воспоминаниях человек редко обращается к себе по имени. В чистой проточной воде плещутся не только золотые рыбки мыслей о Виктории и сыне. До сих пор, чуть поодаль, на песчаной отмели он видел и других — с прозрачными плавниками и маленьким тельцем: Кьяра (кто такая Кьяра?), Ольга (кто такая Ольга? медсестра в госпитале, где он проходил лечение?) — нет-нет… Чувства к Кьяре намного сильнее, чем чувства к Ольге. Наверное, Кьяра и была медсестрой, которая так трогательно за ним ухаживала. И он бы мог приударить за ней, если бы не любовь к молодой жене. Мимолетный госпитальный роман, такое случается сплошь и рядом. Войну взваливают на плечи молодые мужчины, но кое-что достается и женщинам — в основном тоже не старым. А там, где молодость, всегда есть любовь, или то, что молодость принимает за любовь: томление плоти. Об этом они рассуждали как-то с Барбагелатой. Тогда фельдфебель и изрек эту мудрую мысль: «Молодость частенько принимает за любовь то, что ею на самом деле не является. Но это — та самая ошибка, которая прощается легче всего». Нанни не стал спорить с ним, хотя его чувства к Виктории опровергают умника Барбагелату каждой минутой своего существования. Они не потускнели в разлуке, наоборот, стали еще ярче, еще острее, так что романы на стороне исключены. То, что ненадолго связало его и Кьяру, — не любовь. Скорее, понимание. Наверное, они много говорили о вещах, которые не имеют отношения к войне. К примеру, о детстве, иначе сейчас у Нанни не было бы ощущения, что он знает о Кьяре многое. Правда, это бесполезные знания, ведь он больше никогда не увидит ту чудесную медсестру. Он даже не знает, жива ли она. Хорошо бы ей остаться в живых, найти хорошего парня, больше похожего на Тулио, чем на Селесту. Демоны вроде Селесты разбивают женские сердца, а ангелы вроде Тулио — склеивают, осторожно и бережно, кусочек за кусочком. Когда работа сделана, невозможно отличить склеенное сердце от того, что никогда не разбивалось, Тулио вполне по силам стать часовщиком. Он превзошел бы в мастерстве самого Барбагелату, но парень мечтает о «Чинечитта». Барбагелата же мечтает о том, чтобы увидеть сына. Нанни тоже мечтает увидеть сына, обнять жену и отправиться, наконец, в круиз вокруг Апеннин. Занять каюту номер тридцать один, именно она значится в билетах.

Кажется, он уже обсуждал это, но не с Барбагелатой, а с медсестрой по имени Кьяра. Кьяра кое-что знает об этом круизе, наверное, она побывала в нем когда-то. Или — нет? Нанни не помнит точно. Странно, но никакого конкретного факта из жизни Кьяры выудить из памяти не удается. И кто такая Ольга? Возможно, первая любовь Нанни, девочка тринадцати лет. Как бы ни старался Нанни, он не может представить Ольгу. Что, если первая любовь обрушилась на него не в тринадцать, а намного раньше — в девять или даже шесть.

Когда ему было шесть, он боялся темноты.

И чтобы противостоять своим страхам, придумал себе друга. Как его звали? Алекс? Джан-Франко?.. Эти имена тоже вертятся в голове Нанни, и он не знает куда их прислонить. Проще забросить их обратно в темноту, подпихнуть носком ботинка под кровать. Алекс — Джан-Франко из детских фантазий Нанни помещается в карман, такой он маленький. И он не может защитить Нанни, скорее, наоборот, это Нанни должен защищать слабого. Когда отвлекаешься на мысли о других, собственные страхи отступают. Стыдно показать себя слабаком перед мальчиком-с-пальчик. Стыдно показать себя слабаком перед девочкой шести лет. И тринадцатилетняя девочка не должна видеть твои страхи. Иначе она не доверится не только тебе, когда вырастет, — она не доверится никому.

Когда именно появилась эта рыбья стайка — Кьяра, Ольга, Джан-Франко, Алекс? Он думает о них сейчас, но не может припомнить, думал ли прежде. Из-за проклятого морфия он не в состоянии контролировать собственные мысли. Их кристальная ясность очень быстро сменяется туманом: примерно таким, какой держится в этой местности даже зимой. Объяснить природную аномалию не в силах и мудрый Барбагелата, а ведь фельдфебель знает ответы на все вопросы. Не обремененный особым интеллектом Селеста выражается просто: «нас накрыла большая задница», и лишь романтику Тулио нравится туман. Хорошо еще, что они забрались слишком высоко, и туман чаще всего оказывается под ногами. Но бывают дни, когда он обволакивает все вокруг, и тогда невозможно разглядеть и собственную вытянутую руку. А бывают и совсем другие — когда все видно очень ясно. Каждый уступ скалы так и лезет в глаза, каждый камень. Обычно эти дни совпадают с днями, когда Селеста приносит очередную порцию порошка.

Нанни не склонен видеть в этом систему.

Он просто любуется горами; он может часами смотреть на одну трещину в скале. Вернее, трещин две; сходясь вместе, они образуют букву «V», именно с нее начинается имя жены Нанни — Виктория. На такой высоте почти не встретишь ни цветов, ни растений, даже мох здесь приживается с трудом. Но — удивительное дело — в «V» нашли свое убежище малютки-сольданеллы, именно так называются эти фиолетово-розовые цветки. О сольданелле Нанни поведал близкий к природе Альберто Клеричи, он — единственный из всех, кто довольно долго прожил в горах. Не этих, хотя похожих. Все горы похожи друг на друга, все войны похожи друг на друга. Даже чувства всегда одни и те же — любовь, ненависть, безразличие, вот только направлены они на разных людей. Иногда — особенно когда порошок уже принят и в голове Нанни теснятся мысли о Виктории — он представляет свою красавицу-жену укутанной сольданеллой с ног до головы. И Нанни осторожно снимает цветок за цветком, в надежде увидеть за ними грустные глаза Виктории, ее маленький нос, который она смешно морщит, когда сердится. Ее губы — как же он соскучился по ее губам!.. Но за цветками снова оказываются цветки, и нет конца этой цветочной пытке, этой сладкой муке.

Расщелина спасает маленькую колонию цветов, защищает от ветра, что дует постоянно. Точно так же сама Виктория спасает Нанни — самим фактом своего существования. «Если с тобой что-нибудь случится, — сказала она на прощание, — я умру». И никакого надрыва не было в ее словах, никакого преувеличения, она действительно умрет. А если не будет на этом свете их двоих — кто позаботится о маленьком сыне?

— Не волнуйся, любовь моя, — ответил Нанни. — Там, куда я отправляюсь, мне ничего не грозит. Это тихое место.

— Ты и про Тунис говорил то же самое.

— Я не вру тебе.

Это действительно тихое место. Настолько тихое, что Нанни иногда кажется — о них позабыли. А ведь большая война идет совсем рядом, крупные города все еще бомбят, британо-американские войска заняли южную Италию и теперь продвигаются к северу. Не слишком быстро, кампания то и дело останавливается из-за погодных условий и из-за каких-то других, неведомых лейтенанту, причин. Вроде бы большие силы были переброшены в Грецию, но успеха итальянской армии это не принесло: сводки, которые приходят оттуда, совсем неутешительные. К тому же активизировались партизаны, хотя ни одного партизана Нанни пока не видел. Как не видел ни одного немца в радиусе десяти километров, а ведь немцы — их союзники, Италия наводнена немецкими частями. Лейтенант знал кое-кого из немцев по Африке, они скептически относятся к боевому духу итальянцев и как вояк их и в грош не ставят.

Сволочи. Неблагодарные скоты.

Завидную активность проявляет лишь авиация, она редко оставляет в покое небо над горами. Все в их маленьком подразделении молча радуются такому повороту дел, надеясь отсидеться здесь до самого конца войны, каким бы он ни был.

Понятно, каким.

Все надеются отсидеться. Все, за исключением Барбагелаты, иногда изрекающего парадоксальные суждения. Барбагелата утверждает, что сложившееся положение развращает солдат. Притупляет внимание, снижает боевые характеристики и в результате скажется самым пагубным образом в минуту опасности.

— А если такая минута не наступит? — резонно вопрошает Нанни.

— Я бы на это не рассчитывал, лейтенант. Праздная жизнь порождает праздные мысли. А от них и до дезертирства рукой подать.

— Иногда оно бывает оправданным, — эта крамольная мысль, вывалянная в белом порошке, с некоторых пор не покидает лейтенанта.

Барбагелата смотрит на него с жалостью:

— Нет. Дезертировать — все равно что предать. Тех, кто останется.

— Ты не уверен в людях, Барбагелата?

— Я слишком хорошо их знаю, лейтенант. Людскую природу, я имею в виду.

— Но в себе ты уверен?

— Командир-то — вы.

Вечно он отступает в тень, Барбагелата. Прячется под навесом лейтенантских нашивок Нанни. Он как будто призван сеять в Нанни сомнения. Такого не было в Тунисе, там они с фельдфебелем понимали друг друга с полуслова и смотрели на все происходящее со сходных позиций. Теперь у Нанни то и дело возникают разногласия с Барбагелатой, но им обоим хватает ума не выносить их на всеобщее обозрение. Правда, последние слова Барбагелаты привели лейтенанта в самое мрачное расположение духа. Вдруг решит дезертировать не кто-нибудь, а Селеста? Тогда Нанни будет надолго отрезан от спасительного порошка. В последний раз Селеста вернулся на шесть часов позже, чем обещал. Что, если в следующий раз он не вернется вовсе? Хорошо бы прикомандировать к Селесте кого-то более ответственного, того же Альберто Клеричи… Чушь! Эта мелькнувшая в сознании мысль даже не праздная — преступная! Неизвестно, какие делишки обстряпывает Селеста на равнине и захочет ли он поиметь кого-то в сопровождающие. Да и попробуй объясни простодушному Альберто смысл всех этих отлучек — за подобное недолго и под трибунал загреметь.

Зависимость от Селесты еще хуже, чем зависимость от порошков, она угнетает лейтенанта, делает его желчным и раздражительным. Кроме того, его мучает тот факт, что из их отношений с Барбагелатой незаметно ушли теплота и доверительность. Взять бы да рассказать обо всем давнему проверенному другу! Но это означало бы признаться самому себе, что скатываешься в пропасть и перестаешь быть человеком, на которого можно рассчитывать.

— Было бы неплохо, если бы нас перебросили, лейтенант. Ничего об этом не слышно?

— Ничего.

— А что говорят об обстановке в целом?

— Тебе лучше знать, что говорят об обстановке. Тебе лучше знать, какая она вообще.

Это — чистая правда. Барбагелата бывает внизу, в долине, намного чаще, чем все остальные: время от времени он отправляется за провиантом к местным жителям. Как правило, его сопровождают пара человек из числа стрелков; Селеста, гуляющий сам по себе, участвовал в этих мини-экспедициях лишь однажды. Там же, в К., Барбагелата забирает почту для взвода, а с начальством связывается уже сам лейтенант — по рации.

После возвращения фельдфебель, как правило, бывает немногословен. И о настроениях в долине он высказывается скупо: все только то и делают, что ждут. Ждут, когда здесь появятся войска противника, к которому, впрочем, нет особой ненависти. Ждут, когда армию распустят по домам (стали просачиваться и такие слухи). Непонятно лишь, кто сделает это раньше — англо-американцы или немцы. Ждут, когда все — в том числе и немцы с англо-американцами — закончатся, и изредка выспрашивают об этом самого Барбагелату, который в их сознании представляет военное командование и чины не ниже генеральского.

Косные люди.

Деревенщина, что с них возьмешь? Впрочем, один неглупый человек в К. все же имеется. Некто Тавиани, молодой парень, исполняющий функции начальника полиции, Барбагелата отзывается о нем в превосходных степенях. Из-за астмы он в свое время был освобожден от призыва в действующую армию, что можно считать благом для крошечного городишки: не далее как в прошлом году Тавиани обезвредил двух диверсантов, и случаев краж на подведомственной ему территории почти не случалось. Что уж говорить о более серьезных преступлениях!.. Правда, в тот единственный раз, когда за фельдфебелем увязался Селеста, произошла небольшая стычка между альпийским стрелком и молодым полицейским. Хотя и пресеченная вовремя, она оставила в душе Барбагелаты неприятный осадок. О чем тот не преминул сообщить лейтенанту. А заодно передал последние слова, сказанные Тавиани: «Держись подальше от К., сукин сын!»

«Сукин сын», конечно же, относится к Селесте.

— Вы бы поговорили с ним, лейтенант.

— С Селестой? — удивился Нанни.

— С полицейским. А заодно узнали бы, когда Селеста успел нагадить в долине. И что такого он совершил.

— Что же ты не поговорил? Ты ведь умеешь располагать к себе людей, Барбагелата.

— Я пытался, но мне этот Тавиани не сказал ничего. Вы — старше по званию и ближе к Тавиани по возрасту. Может быть, у вас получится.

— Мне кажется, ты придаешь излишнее значение пустякам.

— Не думаю. Тавиани — не тот парень, что будет поднимать шум из-за пустяков. Паршивая овца все стадо портит, и мне бы не хотелось, чтобы из-за одного прохиндея нас всех считали врагами.

— Мы не враги, — Нанни и не заметил, как начал злиться. — Враги — по другую сторону фронта. А мы — такие же итальянцы, как и все эти дровосеки. Мы их защищаем…

Барбагелата саркастически улыбнулся, и это вызвало у лейтенанта новый приступ злости:

— Мы их защищаем, да!

— Но кое-кто успевает при этом обстряпывать свои грязные делишки.

— Если этому твоему Тавиани что-то не нравится, он может написать рапорт. Пусть приезжают люди из его ведомства. Приезжают и разбираются. А пока это больше похоже на сведение личных счетов.

— Тавиани — не тот парень, чтобы сводить личные счеты. Да еще в такое время…

— Что же ты заладил — Тавиани, Тавиани…

— Просто хочу, чтобы вы разобрались в ситуации.

— А ты не думаешь, что два молодых человека просто поссорились из-за девушки? Война не отменяет человеческих чувств.

— Сомнительно, — Барбагелата как будто призван расшатывать нервную систему Нанни. — Ваш любимчик отлучается вовсе не в К. Разве не так?

Вот они и подошли к самому главному. Фельдфебель дал ясно понять, что причина зависимости лейтенанта от рядового ему известна. И он в курсе передвижений Селесты — если не всех, то некоторых. И почему ему было не принять наскоро сочиненную, утешительную версию Нанни: конфликт из-за девушки? Ничего сверхъестественного или невозможного в этом нет: Селеста красив той порочной красотой, которая всегда привлекает нестойкие женские сердца. Женщина, скорее, влюбится в обаятельного проходимца, чем будет сохнуть по пресному и скучному человеку с принципами. При всем своем презрении к женщинам Селеста умеет неподражаемо волочиться за ними. Какие небылицы он рассказывает им о себе, одному богу известно, но большинство писем, которые Барбагелата приносит из почтового отделения городишки, адресовано именно Селесте. Иногда Селеста читает их вслух, снабжая самыми нелестными комментариями, — под неумолчный гогот молодых здоровых мужчин. Лейтенанта он при этом почти не стесняется, как будто Нанни — пустое место. Единственный человек, который еще может как-то окоротить негодяя, — фельдфебель. При нем Селеста старается помалкивать и держать язык за зубами. В такие минуты Нанни даже завидует Барбагелате. И презирает себя. Вот и во время того разговора с Барбагелатой он презирал себя, зная, что не сделает ровным счетом ничего в ущерб поставщику морфия. Он не станет общаться с полицейским, разве что тот поднимется сюда с какой-нибудь официальной бумажкой. Но вряд ли у Тавиани есть эта бумажка.

— Кажется, ты был прав, Барбагелата, — бросил Нанни, желая только одного: покончить с неприятным разговором. — Праздная жизнь развращает. Ты совсем позабыл о субординации. Я пока еще твой командир.

— Это вы позабыли о субординации, лейтенант. Крепко сидите у него на крючке, так?

Упомянув подметного рыболова Селесту, фельдфебель попал в самую точку. Ткнул палкой в больное плечо Нанни.

— Я не собираюсь обсуждать это с тобой.

— Я бы тоже не хотел обсуждать это с вами. Но хотел бы обсудить это с тем парнем, что был со мной в Тунисе. С ним мы вместе ходили под пулями, хлебали из одного котелка и о многих вещах думали одинаково.

Вот во что метит Барбагелата: в их общее военное прошлое. С высоты этих гор оно кажется Нанни почти безупречным. И сам он был безупречен, а фельдфебель таким остался.

— О каких же вещах мы думали одинаково?

— О самых главных. Но теперь вы не на моей стороне, лейтенант. Мне жаль. Я не хотел доводить до крайности. Думал, вы опомнитесь и сами во всем разберетесь. Думал, что снова увижу своего командира таким, каким привык видеть. Справедливым, храбрым…

— Разве у тебя был хоть один повод заподозрить меня в трусости?

— Иногда храбрость нужна не только в столкновении с врагом. Тип, которому вы покровительствуете, — откровенный подонок. И пытается сделать таких же подонков из всех остальных.

— Наверное, тебе известно больше, чем мне…

— Достаточно просто раскрыть глаза, чтобы это увидеть. А вы не хотите, лейтенант. Или уже не можете этого сделать?

— Я выслушиваю весь этот вздор только из уважения к тебе. Но не стоит заходить слишком далеко.

— Именно это я и собираюсь сделать, лейтенант.

— Вот как?

— Если я не получу ответа от вас, придется обратиться к кому-нибудь… повыше званием, — в голосе Барбагелаты не слышалось никакой угрозы, только грусть.

— Хорошо, — вынужден был сдаться Нанни. — Я поговорю с полицейским. И с Селестой тоже.

— Надеюсь. Такому человеку не место среди альпийских стрелков.

— Я разберусь. Обещаю тебе.

Обещание Нанни — пустой звук. Он должен был встретиться с Тавиани, но до сих пор не сделал этого. Его разговоры с Селестой вертятся вокруг морфия, добывать его становится все труднее, очевидно, Нанни придется в очередной раз раскошелиться. Селеста проявляет удивительную осведомленность о жизни Нанни Марина: не той, походной, которую он ведет сейчас. Не армейской. Совсем другой — она связана с прошлым Нанни. С его семьей, умершими родителями, — они оставили лейтенанту целое состояние. Чертов Селеста откуда-то знает то, чего не знает никто, кроме фельдфебеля: Нанни Марин родом вовсе не из Италии, а из ее колонии на Африканском Роге — Итальянской Эритреи. Отец, занимавший высокие посты в колониальной администрации, прожил в Асмэре[26] едва ли не всю жизнь и лишь в самом конце ее, выйдя в отставку, засобирался на историческую родину. И хотя уже было куплено поместье неподалеку от приморской Каттолики, отъезд все откладывался — не в последнюю очередь из-за начала боевых действий в Африке. Хорошо еще, что он успел перевести капиталы в метрополию до того, как Эритрею заняли британцы. Отец умер от инфаркта в уже оккупированной Асмэре, следом за ним тихо скончалась и мать. Нанни, воюющий в Северной Африке, узнал об этом лишь спустя несколько месяцев. Как и то, что остался единственным представителем когда-то могущественного рода. Хорошо обеспеченным представителем, что нисколько не скрашивает горечь потери. Лишь Виктория вносит в его жизнь смысл; Селеста пронюхал и о ней и даже попытался выудить кое-какие подробности в полудружеской беседе. Беседа произошла еще до того, как Барбагелата посоветовал лейтенанту Марину держаться подальше от негодяя.

Нанни понимает это и сам, но все равно не может отойти от Селесты; он увязает в сугробах белого кристаллического порошка, которыми демон-Даниэль окружил себя. А его расспросы о Виктории сеют в душе Нанни смутную тревогу, хотя Селеста не позволяет себе никаких сальных замечаний, напротив, говорит о жене лейтенанта с подчеркнутым уважением. Не хотел бы его доблестный командир, чтобы Виктория перебралась поближе к нему? — Селеста в состоянии все это организовать. Предложение было заманчивым, и, исходи оно от кого-нибудь другого, Нанни, возможно, и принял бы его. Пусть и не без колебаний: в его стране идет война, половина территории занята противником, и свобода передвижения в таких условиях — непозволительная роскошь. Тем более что Виктория не одна, а с маленьким ребенком, подвергать их лишней опасности — безумие. С другой стороны… Тоска по жене и сыну делает Нанни слабым, беспокойство о них едва ли не лишает разума. Если бы ее окружала родня, близкие люди, способные защитить в минуту опасности, дать мудрый совет, уберечь от неправильного шага!.. Но Виктория — такое же перекати-поле, как и он сам. И Италия для нее — такая же чужая, как и для него. Но он — мужчина, а она — женщина, одинокая маленькая женщина на большой войне. Нанни знает ее с детства, она — дочь старого друга его отца, крупного инженера-строителя, погибшего в автокатастрофе незадолго до войны. Тогда она была совсем юной, только-только начинавшей расцветать девушкой. Семья Нанни взяла ее под свое крыло, а его детская привязанность самым удивительным образом обернулась любовью, в которой счастливо соединились нежность и страсть. Чувство это, к щенячьему восторгу Нанни, оказалось взаимным, что тоже было чудом. Нанни — ничем не примечательный молодой человек, а Виктория — самая настоящая красавица, по которой вздыхала добрая половина молодых людей Асмэры. Они поженились еще до войны, они строили грандиозные и легко выполнимые планы: увидеть, наконец, Италию, увидеть Европу и, конечно же, Париж. А еще Виктория мечтает о большом круизном пароходе. Конечно, неплохо бы отправиться на нем в Америку, но ведь с Америкой у нас сейчас не очень хорошие отношения, милый? Она слабо разбирается в текущем международном положении, да и Нанни в нем не особенный дока. Его обыкновенность и даже приземленность распространяется не только на внешний вид. Нанни ни в чем особенно не преуспел, он не захотел получить фундаментальное образование в метрополии, ему и в Эритрее жилось неплохо. К тому же уехать из Асмэры означало бы расстаться на неопределенное время с Викторией. Нет, он не сидел, сложа руки и бездумно прожигая отцовское состояние: пару лет Нанни проработал клерком в дорожно-строительной компании, он умеет вести деловую переписку, немного разбирается в проектировании и составлении смет и… Это, пожалуй, все. Отец был не слишком доволен карьерой сына, но не терял надежды, что тот образумится, выберет для себя что-нибудь более серьезное. Юриспруденцию, к примеру. Или дипломатию, у отца Нанни неплохие связи в Ministero degli Affari Esteri[27]. Но Нанни не привлекает ни юриспруденция, ни дипломатия, он лишен амбиций, все, что он хочет, — быть счастливым. Играть в теннис по субботам, выходить в море на маленькой яхте… он мог бы стать моряком, вот что! Нанни — крепкий, сильный и выносливый, из него получился бы неплохой морской офицер. Единственное «но» — морские офицеры подолгу отсутствуют на берегу. Их жизнь состоит из походов, а вовсе не из любви. Стань он морским офицером — и длительных разлук с Викторией не избежишь.

Впрочем, разлуки не удалось избежать и так.

Он не пошел на войну добровольцем, его призвали.

Особого протеста у Нанни это не вызвало: в конце концов, он мужчина, человек долга; и долг предписывает ему не уклоняться от призыва. Так же думал и его отец, но все же кое-какими связями сумел воспользоваться и здесь: Нанни отправился на войну не рядовым, а офицером — после окончания ускоренных курсов. Уже в действующей армии он узнал, что стал отцом, а потом — что сам потерял отца. Виктория с малышом тоже покинула Асмэру. Ей удалось перебраться в Италию, поближе к Нанни, и снять небольшую квартирку в Каттолике, рядом с той самой местностью, где отец Нанни купил поместье. Она могла бы поселиться и там, в большом пустующем доме, если бы не опасалась за свою судьбу и судьбу сына. Она — маленькая женщина на большой войне, не стоит об этом забывать. Нанни и Виктория виделись лишь однажды, когда он получил краткосрочный отпуск после ранения. На руках у лейтенанта уже имелось новое назначение, а в запасе было несколько дней: горьких и счастливых одновременно. Впервые увидев сына, Нанни испытал такое потрясение, что дал себе слово остаться в живых чего бы это ему ни стоило.

Если бы не Селеста…

Почему Селеста так обеспокоен судьбой его семьи? Не из хорошего же отношения к своему командиру! Фельдфебель назвал Селесту подонком, а уж он-то разбирается в людях: Даниэль — парень даже не с двойным, а с тройным дном. И дно это усеяно всякой пакостью — подобная пакость найдется в любом подвале затопленного дома, когда схлынет вода: мусор, битое стекло, черепки, ржавые детали каких-то механизмов, кукольные головы. Кукольные головы особенно занимают Нанни, он представляет их во всех подробностях: жесткие волосы свалялись и превратились в неприятную, полуразложившуюся субстанцию, глаза выскочили из орбит и затерялись в грязи и иле, — это если кукольная голова сделана из фарфора. Тряпичным и деревянным куклам повезло еще меньше, черты их лиц стерты — частично или полностью; Нанни еще не решил, к какому кукольному подвиду отнести демона-Даниэля. Хрупкий фарфор точно не подойдет.

— Скоро все кончится, — сказал Селеста.

— Для кого?

— Для нас уж точно. Кто отнимет у нас винтовки — немцы или англичане с американцами, разницы нет. Не хотите податься в партизаны? Англичане дадут вам медаль, если немцы не пристрелят раньше. Вас же беспокоит судьба Родины?

В голосе Селесты звучит явная насмешка, и Нанни не знает, как реагировать на это. Смазать наглецу по физиономии или поискать достойный берсальера ответ? Достойным ответом является «Меня беспокоит судьба Родины», но вряд ли в его устах это прозвучит убедительно. Больше всего Нанни беспокоит судьба собственной семьи и… он не понимает, ради каких высоких идеалов застрял в этих горах. Африканская Асмэра — дело другое, он родился и вырос там, за нее можно было драться с оружием в руках, но… Прежнего мира Нанни больше нет, в его городе, отстоящем на тысячи и тысячи километров отсюда, давно окопались англичане. Наверное, он должен ненавидеть их и перенести свою ненависть на других англичан. Тех, что неспешной волной накатываются с юга. Но и ненависти к ним конкретно он не чувствует. Скорее, ненависть к самой войне, совершенно бессмысленной, разлучившей Нанни с женой и ребенком. И другими, милыми сердцу вещами.

— Вы тут совсем недавно. А мы коченеем второй год. Вот и приходится прикидывать… Вы-то сами уже думаете, как оно будет после войны? — Селеста улыбнулся, показав белые острые зубы, которые на секунду показались Нанни зубами какого-то хищного животного.

Но вопрос вполне человеческий.

Об этом думают все, от рядового до генерала, от начальника полиции до последнего лесоруба. Нанни — не исключение, но четкой картины собственного будущего в его голове еще не сложилось. Он воссоединится с семьей, возможно, уедет в большой незнакомый дом под Каттоликой, если тот еще сохранился. Не разрушен, не разворован, не приспособлен под армейские нужды. Возможно, уедет куда-нибудь еще. Если он получит-таки приказ сложить оружие, вряд ли его будут судить как военного преступника. Он не принимал участия в карательных операциях, не отдавал человеконенавистнических приказов, он — всего лишь лейтенант, каких миллионы. Он выполнял свой воинский долг — только и всего. Максимум, что ждет Нанни Марина, — месяц в фильтрационном лагере. А потом его отпустят на все четыре стороны, как делают это со всеми мелкими винтиками гигантского военного механизма.

— Как будет после войны? Уж точно не так, как до нее, — опыт последних бесед с фельдфебелем Барбагелатой не прошел даром, Нанни научился лгать и изворачиваться, давать обтекаемые ответы на прямые вопросы. А сейчас он успешно применяет этот опыт и в разговоре с Селестой.

— Это понятно, — от Селесты не так-то просто отвязаться. — Но хотелось бы конкретики. Собираетесь вернуться в Африку? Или останетесь здесь?

— Вряд ли я вернусь на ту землю, которая нам больше не принадлежит.

— Значит, остаетесь?

— Еще не решил.

Нанни не до конца понимает страну, которая называется его исторической родиной. Он познакомился с ней не в самый лучший период и толком не успел ее разглядеть. Иногда ему кажется, что его соотечественники, живущие в Африке, намного больше итальянцы, чем собственно итальянцы. Или они все же больше африканцы, что привыкли выживать в самых экстремальных условиях? Нанни совсем запутался.

— С такими деньжищами, как у вас, дорога открыта всюду. Можно даже за океан махнуть.

— К нашим нынешним врагам? — осторожно заметил Нанни.

— Да бросьте вы. Какие они враги! Не вы затеяли эту войну, так? Кто-то наверху все решил за нас, а нам приходится теперь харкать кровью.

— За такие речи можно и под трибунал угодить, Селеста.

— Напишете рапорт? Валяйте. А я просто говорю то, что думаю. И, поверьте, так думают очень многие, — Селеста даже не дал лейтенанту опомниться, перескочив на другую тему. — Никогда не были в Америке?

— Я и в Италии толком-то не был.

— А хотели бы побывать? В Америке?

— Не знаю.

— А я бы хотел. Там много наших, итальянцев. Слыхали что-нибудь об этом?

— Слыхал что-то такое.

— С деньгами там не пропадешь.

— С деньгами нигде не пропадешь, — Нанни все еще не мог понять, к чему клонит Селеста.

— Эээ… не скажите. Знавал я состоятельных людей, которые сгинули. Да так, что даже отыскать их следы невозможно. А все потому, что не поняли сразу, откуда ветер дует.

— А ты, стало быть, понимаешь.

— Держу нос по ветру, скажем так.

И до этого демон-Даниэль был неприятен лейтенанту, а теперь стал и вовсе отвратителен. Он не похож на человека, что водит знакомства с «состоятельными людьми». Ни в один приличный дом его бы не пустили — дальше кухни, дальше гаража. Жулик. Мелкий аферист, пытающийся поймать рыбку в мутной воде. Как он прибился к альпийским стрелкам, людям благородным и отважным, — загадка. Наверняка подделал какие-то бумаги… Но какой смысл? Служба в альпийских батальонах тяжела, а то, что их взвод попал в полосу затишья, — всего лишь случайность. Все может измениться в любой момент, стоит только начаться серьезным боям за перевалы. Нанни сомневается в себе, но может полностью положиться на Барбагелату, на юного, но отважного Тулио, на Альберто Клеричи. А на Селесту рассчитывать не приходится. Он — не тот человек, который прикроет в случае опасности, что он делает здесь? Чего выжидает? Если бы он дезертировал, ушел в долину и не вернулся — Нанни сразу бы стало легче.

Нет.

Как раз этого Нанни боится больше всего. Боится остаться без морфия, пора бы уже назвать вещи своими именами! Оттого и продолжает разговор с Даниэлем-демоном, Даниэлем — кукольной головой: иногда она кажется лейтенанту фарфоровой, иногда — тряпичной. Все, что может выдать истинные намерения Селесты, волшебным образом исчезает из поля зрения. Вот и выходит, что он смотрит на Нанни то наполовину стертыми глазами, а то и вовсе пустыми глазницами. За все остальное можно не беспокоиться, куклы скупы на мимику.

И Селеста — скуп.

Его фарфоровый подбородок не шелохнется, его нарисованные брови недвижимы, и лишь нижняя губа отлипает от верхней: в тот самый момент, когда он произносит очередную фразу. Ощущение такое, будто рот открывает гигантская марионетка. Если присмотреться внимательнее, наверняка увидишь нитки, приводящие в движение весь механизм.

— Вы ведь любите свою жену, лейтенант, — Селеста произнес слово «жена» с максимально возможной осторожностью и даже нежностью, но это вызвало в лейтенанте лишь чувство неприязни. Словно Даниэль ухватился немытыми, неловкими руками за чрезвычайно хрупкую вещь, еще секунда — и она треснет в пальцах.

— Да. Я люблю свою жену.

— И беспокоитесь о ней.

— Да.

— И о малютке-сыне тоже.

Еще одна хрупкая вещь в дополнение к первой; тонкие, как бумага, чашечка и блюдце с просвечивающим рисунком, лучше бы Селесте и вовсе их не касаться!

— Да. Я беспокоюсь о них обоих.

— Если бы они оказались поблизости, беспокойство было бы не таким сильным?

— Не понимаю, к чему ты клонишь.

— Она вам не пишет, — и снова Нанни не обнаружил вопросительного знака в конце предложения Селесты. — Вы, наверное, волнуетесь, не знаете, что с ней?

— Я не так давно здесь, как ты правильно заметил. Наверное, письма еще не дошли.

— Или у нее нет возможности отправить письмо. Такое тоже может быть. А ведь и двух строчек бы хватило, чтобы вы вздохнули спокойно. «Дорогой, я жива, и с сынишкой все в порядке»… Или как она вас там называет?

«Морячок». Виктория называет Нанни «морячок».

Мой морячок, что не слишком вяжется с униформой лейтенанта берсальеров. Не потому, что Нанни мечтал когда-то стать морским офицером, это была слишком мимолетная, слишком пугливая мечта. Из-за маленькой яхты, стоявшей на приколе в порту Массавы, — его, Нанни, яхты. Путь до Массавы из Асмэры занимает не так уж много времени, а с Викторией, которая сидит рядом, на пассажирском сиденье автомобиля, время и вовсе пролетает незаметно. За эти нечастые прогулки на яхте Нанни и получил прозвище «морячок», но Селесте знать об этом совсем не обязательно.

— «Дорогой, я жива, и с сынишкой все в порядке»… — снова повторил Селеста. — Вы бы дорого отдали, чтобы прочесть это. Чтобы услышать.

— Да. — К чему спорить с очевидным?

— Думаю, я мог бы помочь вам связаться с женой. И не только это.

— Что же еще?

— Она ведь обитает сейчас где-то на побережье, так? Недалеко от Римини, в Каттолике.

Нанни пытается вспомнить, когда успел рассказать об этом ушлому парню Селесте. Они ни разу не вели подробных доверительных бесед, как это бывает у лейтенанта с Барбагелатой. Все ограничивается приемом-передачей порошков, во время этого сакрального акта Нанни чувствует себя преступником. Если бы Виктория узнала об этом…

Она никогда не узнает об этом.

Нанни возьмет себя в руки и отвяжется от морфия в самое ближайшее время. И от Селесты заодно. Но когда же он успел проговориться о Каттолике? О ней знает лишь Барбагелата, но тот и слова лишнего демону-Даниэлю не скажет.

— Удивляетесь, откуда я знаю? — Селеста как будто прочитал мысли лейтенанта. — Просто я кое-что нашел несколько дней назад.

— Что же?

— Билет.

— Какой билет?

— Железнодорожный. Железнодорожный билет на Каттолику, уже пробитый. Зачем хранить картонку, которая никогда больше не пригодится, подумал я. Только из сентиментальных соображений. Только из-за того, что с этим билетом что-то связано…

— И где же ты нашел билет?

— В казарме, на полу. Он вывалился у вас из кармана.

— Ты не мог его найти, Селеста, — Нанни почувствовал, как кровь прилила к лицу.

— Но я нашел, — кукольная голова подмигнула лейтенанту сразу двумя полустертыми глазами. — Смотрите, вот он!

Через мгновение маленький рыжеватый кусок картона перекочевал в руки Нанни. Так и есть, Каттолика, седьмой вагон, двадцать первое место. Это место занимал лейтенант Нанни Марин в поезде, который мчал его к жене. В краткосрочный отпуск после ранения. Плечо болело уже тогда, рана все не затягивалась, но Нанни не обращал на это никакого внимания.

Счастливые времена. Счастливый поезд. Счастливый билет.

— Что же ты не отдал его сразу?

— Эээ… Отдаю теперь.

Нанни никогда не носил этот билет в кармане. Он хранил его за отворотом бустины. Там же, где и все остальные свои сокровища. А демон просто обшарил сумку лейтенанта своими лапами (теперь они кажутся Нанни липкими, как у паука), перетряхнул ее до основания, влез в самое сокровенное. Нагадил в прошлом Нанни и попытался испачкать будущее. А что же сам Нанни? Вместо того чтобы двинуть мерзавцу по физиономии, стоит и переминается с ноги на ногу.

Нанни не хочет ссориться с Селестой, вот что!

Если уличить Селесту в воровстве и пригрозить ему разоблачением, тот может обидеться. И тогда — прости-прощай, чудесный порошок! Может, лейтенант и правда вытащил билет из бустины, да позабыл об этом? Или вообще не клал его туда, где живут сбывшиеся и еще неосуществленные мечты? Наверное, так оно и есть, Нанни просто забыл.

Забыл.

Забыл положить, забыл, что вынул, — забыл, забыл!

Голова у Нанни в последнее время соображает туго, а Селеста тут вовсе ни при чем. И лицо у него безмятежное, как у фарфоровой куклы. На нем нет ни единой морщинки, ни единой лживой складки.

— Что ж, спасибо, Даниэль.

— Всегда пожалуйста! Так я был прав?

— О чем ты?

— Ваша жена живет сейчас в Каттолике.

Нанни заколебался. Селеста так настойчив, что отмолчаться вряд ли удастся. Сказать правду или солгать? Ничего страшного в правде нет. Селеста — его боевой товарищ… Ну, или просто товарищ. Он не слишком церемонится с журнальными красотками и юным Тулио, он позволяет себе отпускать сальные шуточки по поводу и без повода, и фельдфебель Барбагелата недолюбливает рядового. Но в отношении самого Нанни Селеста ведет себя безупречно.

Он всегда выполнял свои обязательства в отношении… чудесного порошка.

Да и что изменится, если лейтенант подтвердит догадки Селесты — пусть и коротким кивком? Ровным счетом ничего.

Но кивком дело не обошлось.

— Да. Она устроилась именно там, — сказал Нанни.

— По нынешним временам не самое спокойное место.

— По нынешним временам вообще не сыщешь спокойных мест.

Напрасно он подтвердил догадку кукольной головы. Ощущение, что он сделал что-то не то, гвоздем засело в сердце лейтенанта. Понять бы только, откуда возникло это ощущение.

— Не сыщешь, верно. Но всегда найдутся надежные люди. Которые помогут и защитят в случае необходимости.

— Что же это за люди?

— Надежные, я же сказал. Они… могут присматривать за вашей женой. Поддержать в случае чего. Я имею в виду не только моральную поддержку, как вы понимаете.

— С чего бы им беспокоиться о чужом человеке?

— Они — мои друзья. И вы мой друг. Я же могу назвать вас моим другом?

— Эээ…

Селеста в очередной раз ставит Нанни в неловкое положение. И в страшном сне он не мог бы представить себе такого друга. Другое дело — Барбагелата, с ним лейтенанта связывает Африка, связывает война. Но даже Барбагелата никогда не позволял себе подобной фамильярности. А что общего может быть у Нанни с Селестой, которого он знает без году неделя?

Порошок.

Его белые кристаллики слепят глаза даже сейчас. Забиваются в рот, мешают одернуть зарвавшегося наглеца.

— Мы ведь друзья, так?

— Да.

Зачем только Нанни произнес это «да»? Но слово уже выскочило из глотки и теперь змеей обвивает кукольную голову Селесты. Змея перемещается из одной пустой глазницы в другую, исчезает в глубине черепа, чтобы снова появиться — теперь уже во рту: Селеста на секунду высовывает кончик языка (подозрительно похожий на змеиный) и быстро облизывает и без того мокрые губы.

— Так вот. У меня есть пара друзей в Каттолике. Они приглядят за вашей женой. Или даже переправят сюда. К вам. Конечно, это потребует финансовых вливаний. Но семья — это такая штука, за которую любые деньги отдать не жалко.

Такая штука. Вот оно что.

— Я прав? — продолжал наседать Селеста.

— Насчет семьи?

— Насчет семьи и финансовых вливаний. Вы можете во мне не сомневаться, лейтенант. Я никогда не подводил вас и сейчас не подведу. Да и вам будет спокойнее, если любимая женушка переберется под ваше крыло.

— Что же требуется от меня?

— Сообщить адрес. И ждать благополучного завершения дела. Ну что, согласны?

Крошечная змея, свернувшаяся на губах Селесты, вырастает до размеров змея-искусителя. Не так уж он неправ, этот мокрогубый рядовой. Нанни и впрямь было бы значительно спокойнее, если бы Виктория с сыном поселились где-нибудь поблизости, хотя бы в том же К. Неизвестно, что ожидает всех их в ближайшие месяцы и даже дни. Во всем царит неопределенность. И в такой ситуации Виктории и впрямь лучше находиться рядом.

— Честно говоря, Селеста… Я не совсем понимаю, как ты собираешься осуществить это практически.

— Об этом можете не волноваться. От вас требуется сейчас лишь принципиальное согласие. Несколько писем. Самое главное — письмо вашей жене. Как ее зовут?

— Виктория.

— Красивое имя.

— Да. Но что касается денег…

— Об этом тоже можно пока не беспокоиться. Рассчитаемся позднее, когда станет ясно, куда катится вся эта война.

На этом разговор и закончился. И возобновился лишь тогда, когда Селеста в очередной раз вернулся из долины с новыми пакетиками, которые так ждал Нанни. Прежде чем отдать их, рядовой поинтересовался у своего командира, готово ли письмо?

Нет, еще не готово.

Нанни просто не знает, что именно писать. Что людям, которые доставят его, можно доверять (а можно ли им на самом деле доверять)? Что в конце пути ее будет ждать Нанни? Чтобы она ни о чем не волновалась, а положилась на безвестных проводников?

Если так уж сложно написать письмо, можно ограничиться запиской, сказал Селеста. Важно лишь, чтобы это была его, Нанни, записка. Его почерк, который хорошо знает Виктория (прелестное все же имя у вашей жены. Обнадеживающее нас всех!)

Не стоит отказываться от протянутой руки, Нанни.

В убеждениях самого себя проходит мучительная ночь, варианты записки множатся: сначала это небольшой отряд взволнованных слов. Они походят на необстрелянных новобранцев, что неожиданно оказались в самой гуще боя: слова жмутся друг к дружке, стараются не поднимать голову, того и гляди, совершат глупость, которая будет стоить жизни. Гимнастерки новобранцев пропахли едким потом любви, и одна мысль о том, что кто-то другой, кроме Виктории, прочтет это послание, кажется лейтенанту невыносимой. Военная цензура — дело другое, Нанни привык относиться к ней как к одному из безликих механизмов. Но друзья Селесты — вовсе не механизмы, вполне конкретные люди, мужчины. Вдруг им придет в голову прочесть записку? Скорее всего, так оно и будет, — и это задевает Нанни, его любви не нужны посторонние.

В результате все оборачивается довольно сдержанным посланием:

Любовь моя!

Со мной все в порядке, надеюсь, ты тоже жива и здорова и малыш чувствует себя хорошо. Скоро, очень скоро все наши беды закончатся и мы снова будем вместе и никогда больше не расстанемся, обещаю тебе. Люди, которые передадут тебе эту записку, — мои друзья, они помогут нам встретиться в самое ближайшее время. Положись на них так, как полагаюсь сейчас я. Они сообщат, что нужно сделать, чтобы осуществилась наша мечта о встрече и чтобы вы были в безопасности. Крепко обнимаю тебя и целую, да сохранит вас Господь.

Твой любящий муж Нанни

На всякий случай Нанни сунул записку в конверт, написал на нем адрес и аккуратно заклеил. Но еще несколько часов проносил его в нагрудном кармане, оттягивая момент передачи. А когда этот момент все же наступил, лейтенант вдруг почувствовал, что совершил что-то непоправимое.

Как будто он предал Викторию и малыша.

Бросил в пасть врагу, гораздо более страшному, чем англичане или американцы. Еще секунду назад все можно было изменить, отыграть назад, отказаться от сомнительных услуг Селесты. А теперь он стоит рядом с Даниэлем — кукольной головой и беспомощно наблюдает, как конверт исчезает в заднем кармане его брюк.

Не слишком почетное место, мышеловка захлопнулась.

Кажется, Даниэль почувствовал настроение командира, оттого и спросил:

— Вы как будто расстроены?

— Не то чтобы…

— Волнуетесь, не попадет ли письмо в неправильные руки?

— Просто волнуюсь, — ушел от прямого ответа Нанни.

— Не переживайте, Нанни, — впервые за время знакомства рядовой позволил себе назвать лейтенанта по имени. — Все будет хорошо.

— Хотелось бы верить. А когда Виктория сможет прибыть сюда?

— Думаю, через неделю… Максимум через десять дней вы уже сможете обнять ее. Мои друзья частенько проворачивали такие дела. Эээ… занимались переправкой людей в безопасные места, вот что я хотел сказать. Все устроится в наилучшем виде.

— Вы обещаете мне, Даниэль?

— Конечно, — Селеста раздул ноздри и ударил себя кулаком в грудь. — Клянусь, с вашей жены ни один волосок не упадет.

— Не обмани меня, Селеста.

— И в мыслях не было, командир. Неделя пройдет быстро, вот увидите…

Сказав это, Селеста принялся насвистывать мотивчик, которой давно сидит у Нанни в печенках: «Мисс Отис сожалеет». Едва ли не каждое утро начинается с этой дурацкой песни, кто-то из ребят разжился патефоном, вот и заводит его постоянно. Ошибочно полагая, что с ним веселее; что он в состоянии скрасить постылую действительность. Патефон стоит в большом доме ниже по склону — том самом, что служит всему взводу казармой. Кто жил в этом доме до того, как в нем расквартировался взвод, неизвестно. К моменту появления там альпийских стрелков он много лет стоял пустым, но обветшать так и не успел.

А песня «Мисс Отис сожалеет» давно потеряла прелесть новизны. В комплекте с ней шло еще несколько песен — из репертуара Эмилио Ливи, Марии Джоттини и трио «Лескано». Те песни были милые, они вызывали у Нанни живой отклик и ностальгию по беззаботным довоенным временам. Мисс Отис же разговаривает с миром на языке, понятном немногим итальянцам. Нанни в их число не входит, зато входит тайный поклонник всего американского Селеста. Именно благодаря его покровительству с мисс Отис до сих пор ничего не случилось, в то время как других постигла незавидная участь. Первым разбился Эмилио Ливи, спустя недолгое время к нему присоединилась хрупкая кокетка Джоттини. Трио «Лескано» держалось дольше всех, хотя и оно в конечном итоге раскололось на три бесполезных куска — ровно по числу участниц.

Мисс Отис пережила всех. Но даже если и она отправится в помойку, Селеста не даст забыть назойливый мотив.

Когда он просвистел его в последний раз?

Нанни не может вспомнить точно. Здесь и сейчас, сидя на наблюдательном пункте, на кушетке, напротив рации, напротив журнальных красоток, напротив записи в тетради — «Тулио ушел за эдельвейсами и до сих пор не вернулся», — он не может вспомнить!

Он уже несколько раз интересовался у Селесты, дошла ли его записка до Виктории, и вообще, как обстоят дела? Ответ один и тот же: «Не волнуйтесь, командир… Не волнуйтесь, Нанни, ситуация под контролем». Лишь однажды Селеста сказал: «Возникли небольшие проблемы, но все благополучно разрешилось. Ваша жена уже в пути».

Нанни очень хочется верить, что все так и есть. Но мысль о том, что совершено предательство, никуда не делась; она царапает душу, отдается в больном плече. Да-да, Нанни снова стал испытывать боль, но сейчас он даже рад этому. И — совершенно бессознательно — старается держаться поближе к Селесте, не выпускать его из виду.

Упустишь Селесту — никогда не увидишь Викторию.

Так кажется теперь Нанни, к тому же его стали посещать странные видения. И речь не только о кукольной голове с полустертыми чертами, это было бы еще полбеды. В Селесте появилось что-то зловещее, временами он напоминает лейтенанту паука, плетущего сеть. Его пальцы, желтоватые от сигарет, постоянно двигаются, как будто он ссучивает невидимые нити. Тонкие и крепкие, способные протянуться на тысячи километров, способные обвиться вокруг шеи. Не только шеи самого Нанни — безмятежной и гладкой, как каменный столб, до сих пор покрытой африканским загаром. Но и тонкой, лилейной шеи Виктории… Нет! Нанни не должен так думать!

Селеста — друг.

А нити, что он выбрасывает в пространство, — вовсе не враждебны, по ним, как по телеграфным проводам, бегут хорошие, радостные вести. Для самого Нанни, для Виктории, для малыша.

Пауки — чрезвычайно полезные насекомые.

У пауков — четыре пары ног и четыре пары глаз. Конечно, в случае с Селестой три пары точно лишние, он по-прежнему передвигается на двоих, обутых в тяжелые армейские ботинки. Остальные, если и есть, искусно спрятаны. Насчет глаз Нанни не уверен. Наверное, у Селесты их даже больше, чем восемь, — и все они пялятся на лейтенанта, что бы тот ни делал. Что бы тот ни делал, Селеста наблюдает за ним. Как Нанни бреется, как опрокидывает на себя ведро с ледяной водой, принимая душ. Как держит ложку, перочинный ножик, карандаш. Как в минуты задумчивости просовывает под ремень большие пальцы. Как курит, как слушает собеседника, склонив голову к правому плечу. Уже не единожды Нанни ловил на себе пристальные взгляды рядового.

А еще…

Селеста расспрашивает его об Африке.

О мелких подробностях, из которых была соткана прошлая жизнь Нанни. Поначалу это настораживает лейтенанта, но ведь Селеста — друг. Раз за разом избавлявший его от страданий, сначала от физических, а теперь — и от душевных. Погружаясь в купель прошлого, Нанни чувствует самое настоящее облегчение, а Селеста видится ему добрым пастырем. Не хватает только сутаны и белого воротничка.

Куда же запропастился Тулио? Ему давно пора вернуться.

Вот что сделает Нанни — отправится на его поиски. Нанни необходимо глотнуть свежего воздуха. До зимы еще далеко, но здесь, в горах, она уже наступила. Вернее, она и не отступала особенно, а если холод и покидал когда-либо эту местность, то не очень надолго. Сольданеллы вечно обманываются, не ко времени раскрывают свои головки, ловя солнечные лучи: у них и распуститься толком не получается, исключение составляет лишь небольшая колония в расщелине. Если сложить все те минуты, что Нанни наблюдал за ней в полевой бинокль, минуты совьются в долгие часы. Может быть, дни. Но, несмотря на то что он изучил сольданеллы во всех мыслимых и немыслимых подробностях, лейтенант не может вспомнить ни одну из этих подробностей.

И он не может вспомнить лица Виктории.

А ведь это лицо он знает с детства, он видел, как оно меняется, взрослеет. Он не должен был забыть ни одной морщинки, ни одной родинки; не должен был забыть ни формы носа, ни цвета глаз. Не должен — и все равно забыл! Это открытие потрясает Нанни. У Виктории — голубые глаза? Карие? С золотистыми точками, с радужным ободком вокруг зрачка? Или матово-черные, не пропускающие свет? И волосы — какие у нее волосы? Прямые и жесткие? Или мягкие, вьющиеся на висках? Вот черт… она шатенка или брюнетка?

Отец.

Нанни пытается вспомнить отца, вспомнить мать, — напрасный труд! Он словно стоит перед огромным выцветшим листом из фанеры, неизменным спутником городских фотографов. Фанерные листы устанавливаются на площадях приморских городов, на них может быть изображено все, что угодно, — лошади, яхты, автомобили, но чаще — русалки и герои античности в стиле наив. И у русалок, и у крепконогих героев вместо лица вырезан овал: можно подойти и сунуть в дырку собственную физиономию. Много времени это не займет, а фотография на память останется. Была ли мать Нанни русалкой? Был ли отец Нанни античным героем, а то и вовсе полубогом или даже богом? Не молодым, вроде Тесея или Патрокла, кем-нибудь постарше — Гефестом, Гераклом, уже очистившим конюшни, Посейдоном, самим Зевсом!.. Ничто не будет преувеличением, Нанни сейчас так же далек от своего отца, как и от Посейдона.

Это — всего лишь слово: отец.

Дырка в фанерном листе.

Нанни всю жизнь прожил в Африке, воевал в Тунисе, вернулся в метрополию и служит теперь в ее северной части. Именно эту часть он видит сейчас перед собой, вокруг себя — горы в прорези окна, радиостанция у печки, стол, полка с посудой, каменная кладка стен, проступающая кое-где сквозь неплотно пригнанную деревянную обшивку. С этой реальностью все более или менее в порядке, чего не скажешь о реальности его предпоследнего места службы. Африканской реальности. Кажется, в Асмэре было не слишком жарко, а ночами (речь о зимних ночах, не летних!) случались даже легкие заморозки, Нанни что-то путает?.. Он не только не может вспомнить лиц своих родителей — он не в состоянии выудить из памяти дом, в котором он жил. И дома´ по соседству. Перспектива улицы и вовсе туманна. А дорога от Асмэры к побережью — как выглядела она? И как назывался город, где стояла у причала его яхта, как назывался порт?..

Картинки, которые рисует воображение Нанни, больше всего похожи на картинки из школьного учебника по географии. В той его части, где повествуется об Африке: освещенная заходящим солнцем саванна, львиный прайд на переднем плане, гора Килиманджаро на заднем. Сведения о Тунисе еще более скудны. Абстрактные арабы в абстрактных бурнусах, такие же абстрактные верблюды. И гребни барханов — еще более абстрактные. Никаких признаков активных боевых действий. Как будто там, в Тунисе, вовсе не было войны.

Проклятый Селеста!

Он — единственный, чей образ остался незамутненным. Демон-Даниэль цепляется за карниз памяти Нанни, не желая рухнуть в темный провал. В темный овал, куда можно подставить любое лицо. Кто угодно мог стать отцом и матерью Нанни, кто угодно мог стать его женой — он ничего не помнит, ничего!..

Кроме физиономии Селесты.

Но и она выглядит как-то странно. Старинно. Не как на фотографии с подставными русалками и патроклами — как на самой обычной фотографии.

Фотография!

Вот оно! У Нанни есть фотография жены, он носит ее в кармане гимнастерки, у самого сердца. Фотография запаяна в плексиглас, это предохраняет ее от нежелательного воздействия окружающей среды и просто от механических повреждений. Нанни запускает руку под свитер, расстегивает карман, стараясь нащупать в нем плексигласовую пластину, но ничего похожего не находит. Пластина исчезла (и когда только он успел снять ее?), зато фотография осталась. Трясущимися пальцами Нанни вытаскивает снимок с обломанным краем.

Он выглядит так, как будто провалялся в кармане не один десяток лет. У Нанни явно не все в порядке с головой, но отличить старую фотографию от сделанной недавно он все еще в состоянии. Эта была сделана бог весть когда. И она явно старше девушки, которая на ней изображена.

Девушка не просто красива — божественно хороша!

Да, именно об этом и подумал сейчас Нанни — «божественно хороша». Ее красота опаляет ресницы лейтенанта, он в жизни не видел таких прекрасных созданий, ни одна русалка с ней не сравнится, — неужели это и есть его жена? Неужели он — тот самый счастливчик, что обладает самой прекрасной девушкой на свете? Обручальное кольцо на пальце это подтверждает.

Нанни думает о себе как о постороннем, странно.

Еще более странны мысли относительно Виктории: восторг лейтенанта, его восхищение сродни восхищению первооткрывателя, перед взором которого открылись новые, еще не исследованные земли. В этом восторге нет никакой примеси знания.

Он не узнает эту девушку, он вообще не знает ее.

Не знает, что такое провести с ней ночь, что такое проснуться с ней утром в одной постели, что такое — обнимать ее, прикасаться к груди, к темным волосам, вжиматься губами в ключицы. Теоретические построения — не в счет, как и фантазии на тему близости с Викторией. Но и эти фантазии быстро покидают Нанни, оставляя взамен себя пустоту и страх. Хорошо еще, что аскетичный солдатский быт не предполагает наличие зеркал. Будь здесь зеркало, Нанни нисколько бы не удивился, если бы не обнаружил в нем своего отражения.

Это не значит, что он вампир или какое-нибудь другое злокозненное существо, что тянет щупальца к безвинным прямиком из преисподней. Он — не вампир, но… кто он?

Лейтенант берсальеров Нанни Марин, любящий муж и отец.

Нанни смотрит на собственную руку, в которой зажата фотография божественно прекрасной девушки. Смотрит на обручальное кольцо: оно немного потускнело от времени, а это означает, что лейтенант женат не первый день, не первый год. Но все эти годы и дни начисто стерлись в памяти, включая день самого венчания, как такое могло произойти?

Селеста и его чертов порошок.

Из-за них с лейтенантом творится что-неладное, другого объяснения нет. Нанни — не что иное, как гигантская, в человеческий рост, кукла. С одной стороны может показаться, что кукле-Нанни повезло больше, чем кукле-Селесте, от которой осталась одна голова. С другой… Подлая голова всегда знает, чего хочет. Она быстро соображает, умеет манипулировать людьми, вовремя прикрывает глаза и открывает рот, сцеживая слова сочувствия и ободрения. А кукла-Нанни совершенно беспомощна. Возможно, она полая внутри. Возможно, набита всякой дрянью типа морского песка, смешанного с подсушенными водорослями. Попадаются даже осколки стекла, все они сосредоточились в плече, оттого оно и болит не переставая.

Но может статься, что внутренности Нанни выглядят совсем не так: вместо песка и водорослей — белый кристаллический порошок (стекло при этом даже не собирается покидать насиженное место). Взрежь куклу-Нанни, пропори насквозь — тут-то порошок и высыплется.

Лейтенант хочет разобраться с собой. Немедленно.

Всего-то и надо, что достать из ножен штык-нож, подвешенный к ремню, и полоснуть им — хотя бы по ладони.

Лучше бы он не доставал его, этот проклятый нож!

Лучше бы оставил в покое ладонь: и пяти секунд не прошло, а на ней уже красуется надрез. Довольно длинный, сантиметра четыре, может быть, пять. Он мог быть еще длиннее, просто Нанни вовремя остановился. Заставил себя остановиться, в самом процессе взрезания мягкой и такой податливой кожи есть что-то завораживающее. К тому же особой боли лейтенант не почувствовал, лимит по ней выбран незаживающим плечом. Наблюдается лишь легкое покалывание, как если бы ладонь аккуратно вылизывал шершавый язык котенка или маленького щенка.

Конечно же, никакого белого порошка внутри не оказалось. И песка тоже, и сухих водорослей. Но и кровь не спешит приливать к ране. Да-да, ее края кажутся совершенно сухими, Нанни пришлось даже надавить на них, чтобы выдоить хотя бы каплю! Она появилась, когда лейтенант уже отчаялся увидеть ее. Тягучая и очень темная — едва ли не черная — капля нехотя стекает по ладони, и Нанни наблюдает за ней, как завороженный. В какой-то момент она останавливается, застывает в нерешительности.

— Ну же! — шепчет лейтенант. — Ну же, давай!..

Никакими мольбами не подогнать упрямую каплю, и с рукой творится что-то неладное: Нанни больше не чувствует пальцев. Они онемели и не сгибаются: такое случается, если окажешься без рукавиц в лютый мороз.

Это — самое простое объяснение, пришедшее в голову лейтенанта, вот только он, выросший в Африке, никогда не сталкивался с лютыми морозами. Да и здесь, в горах, он до сих пор счастливо избегал обморожений. Тут холодно, да, но не настолько, чтобы руки потеряли чувствительность. Вернее, одна рука — та, которую он проткнул ножом. Со второй все более или менее в порядке, все пальцы двигаются, самое время смахнуть ими каплю!

Ничего не получается.

Капля словно примерзла к коже, да и кожа странным образом изменила цвет. Теперь она землистая, с проступающими кое-где темно-фиолетовыми пятнами.

Это — рука мертвеца!

Нанни не сталкивался со вселенским холодом, но он отлично знает, что такое мертвецы. Интересно, откуда он это знает? Ах, да.

Лейтенант берсальеров Нанни Марин, любящий муж и отец.

Определение «любящий муж и отец» вряд ли поможет: любящие не признают наличие такого феномена, как смерть, предпочитают не замечать его. Смерть может случиться с кем угодно, но только не с теми, кто им дорог, — так устроено мироздание любящих людей. И ничего с этим не поделать, пока существует сама любовь. Остается — «лейтенант берсальеров».

Воин.

А воины видят смерть чаще, чем кто-либо другой. Нанни — не исключение. Он просто не может быть исключением, исходя из одежды, в которую облачен. При нем имеется оружие и рация, работающая на армейских частотах. Правда, воссоздать картину военного бытия не получается, сколько бы Нанни ни старался. И темно-фиолетовых пятен на ладони становится все больше, как будто под слоем эпидермиса уже запущен процесс распада. Как остановить его, лейтенант не знает, пальцы еще живой руки царапают мертвую — ощущение такое, что она покрыта тонкой коркой льда.

Теперь Нанни становится страшно по-настоящему. Он — один в этой сторожке, даже Селеста куда-то запропал. В последнее время они стали неразлучны, следят друг за другом, следуют друг за другом — как иголка за ниткой. Так разве не с ним лейтенант поднялся сюда? Не с ним — с кем-то другим. И этот кто-то ушел в горы за эдельвейсами, время цветения которых давно прошло.

Или это были не эдельвейсы — что тогда?

Дрок, горечавка? Нет. Ни один здравомыслящий человек не отправится в путешествие за никчемным тусклым дроком. Нанни мысленно перебирает названия всех известных ему цветов, отбрасывая те, что никогда не прижились бы здесь. И те, что особенно нравятся женщинам и насекомым. Впрочем, это одно и то же — «не прижились» и «особенно нравятся», ведь женщины, как и насекомые, предпочитают цветы пышные и яркие, с широкими упругими лепестками. С затейливыми, похожими на суфле, соцветиями. Такие произрастают на нежной почве, под присмотром солнца и вовремя пролившегося дождя. Но есть и другие цветы — неброские. Их сморщенные, вечно влажные тельца не вызывают ничего, кроме жалости. И желания защитить от напастей. Кажется, Нанни знает, как зовутся эти заморыши, — ложные нарциссы.

* * *

…Просыпайся, малыш!

Прикосновения к щеке — легкие и осторожные, их ни с чем не спутаешь. Кьяра, та просто стаскивает с брата одеяло и орет на ухо давайвставай! Отец, не особо церемонясь, трясет Алекса за плечо. И только мама ласково сдувает с него пылинки сна. Ее почти невесомые пальцы дотрагиваются до щеки, замирают на секунду и снова приходят в движение:

Просыпайся, малыш!

Мамины пальцы пахнут ванилью, кофейными зернами и имбирным печеньем — как же Алекс любит имбирное печенье! Особенно если окунаешь его в теплое молоко. Просыпайся, малыш, имбирное печенье ждет тебя. И новый день ждет, каким-то он будет?

Нет-нет, это не мамины пальцы, как бы Алексу ни хотелось думать обратное. Печенья и ванили нет и в помине, ни один из знакомых с детства запахов не забирается в нос. А если какие-нибудь и были, витали поблизости, они оказались скованными холодом и так и не смогли распуститься. Вот оно что — вселенский холод окружает Алекса со всех сторон! Ощущение холода возникло не сразу, еще секунду назад Алекс чувствовал себя вполне сносно, ничто не беспокоило его, кроме легких прикосновений пальцев к лицу. Не-маминых, ведь у мамы, как и у всех остальных людей на земле, их только десять. А для того чтобы разбудить Алекса, хватало и четырех: мизинец у подбородка, безымянный — у краешка губ, средний — на щеке, а указательный слегка щекочет ресницы. Теперь все по-другому, и пальцев не меньше сотни, они топчутся на лице, перебирают мелкие складки на коже: подобно старухе, перебирающей письма из далекой юности. Писем много, но нужно найти только одно — от человека, которого уже давно нет на свете. Алекс как будто видит это письмо, его последнюю строку:

Твой любящий муж Нанни.

Кто такой Нанни? Сотня пальцев становится все настойчивей, но Алекс не торопится открыть глаза. Зато приоткрывает губы (до сих пор они были плотно сомкнуты), — пальцы сразу же устремляются в укрытие, теряя силу и напор. А на языке остается привкус талой воды.

Снег, ну конечно же!

Снег сыпался не с неба — он летел отовсюду, проскальзывал откуда-то сбоку, снизу, скручивался в спирали — Алекс успел насчитать с десяток маленьких снежных торнадо, пляшущих перед лицом. Поначалу ничего, кроме снега, видно не было, хотя темнота еще не спустилась. В такую метель трудно определить, в каком времени суток ты застрял. Все окутано серой пеленой, сквозь которую едва проступают очертания пейзажа. И тем не менее Алекс увидел часть усеянной камнями тропы. Кажется, он шел именно по ней. Следом за двумя военными, которых принял за спасателей. Военные скрылись в маленькой сторожке, что было потом?

Как бы ни напрягал он память, вспомнить так и не удалось. Да еще эта боль в плече — откуда она? Должно быть, Алекс бросился следом за теми двумя, но поскользнулся, ушиб плечо и потерял сознание. Как долго он находился в беспамятстве? Если судить по снегу, налипшему на лицо и одежду, — довольно долго. И счастье, что он не свалился вниз, в ущелье. Счастье, что он не замерз насмерть. Нужно подниматься и идти…

Куда?

Последнее, что зафиксировалось в мозгу, — спина того парня, что поднял руку, приглашая последовать за ним. Значит, он видел Алекса. Но не посчитал нужным вернуться, поинтересоваться: что же произошло. Как здесь, на пустынной, мало приспособленной для прогулок тропе оказался человек? Куда он направлялся? Алекс бы так не поступил. И никто из знакомых Алекса так бы не поступил. А уж тем более военный, призванный защищать мирное население в час опасности. Кто были те двое и почему они не вернулись за ним?

Алекс теряется в догадках.

Почему здесь вообще оказались военные? Потому что идет спасательная операция.

И эта операция как-то связана с ним. Ну да. Вчера ночью Алекс получил сигнал о помощи, его послал Лео, метеоролог. Потом был путь на вершину, телефон Кьяры, найденный в снегу, пустой и мрачный дом. Почти пустой, если не считать его обездвиженного хранителя по имени Себастьян. Дом накрыло лавиной, ее отголоски дошли до К. — вот чем объясняется присутствие военных на тропе.

Но они повели себя алогично.

Или они — не те, за кого их принял Алекс.

Он упустил что-то важное. То, о чем не хочется вспоминать, но все равно придется вспомнить: тело Джан-Франко — в ванной на втором этаже. Если перевернуть один из маленьких снежных торнадо, он будет выглядеть точь-в-точь как Джан-Франко, чьи сведенные вместе ноги и широкие плечи образуют что-то вроде равнобедренного треугольника.

Конечно, это весьма приблизительный треугольник — из-за мертвой головы, которая покоилась на полу душевой кабинки. Голова здесь — совершенно ненужный элемент.

Голову Алекса тоже можно считать ненужным элементом, она плохо соображает. И хранит в себе множество ненужных вещей и неясных воспоминаний. Прежде чем Алекс был разбужен метелью, ему снился сон. Обычно сны продавца рубашек выглядят так же уныло, как и его работа. И так же мало населены, как и магазинчик, в котором никогда не бывает столпотворения. В снах Алекса навещают лишь те, о ком он думает чаще всего, — сестра, родители, комиссар Рекс и его напарники, кое-кто из горожан, Джан-Франко, Ольга. Да еще девушки, крутившие с ним любовь: у них одно лицо на всех. Да еще Лео, он так долго занимал воображение Алекса, что его появление в снах совершенно неудивительно. Никто из персонажей Алексовых снов не летает, никто не глотает шпаги и не показывает карточные фокусы. Чем конкретно заняты Лео, Кьяра и все остальные, Алекс сказать не может, наверное, тем же, что и в реальной жизни: Лео наблюдает за погодой, Кьяра — за психопатами, Джан-Франко — за порядком в баре, Ольга — за порядком на столах. Девушки катаются на сноубордах и на самом Алексе (и тогда в снах появляется робкая эротическая составляющая). Ну а Алекс находится в непосредственной близости от своего товара: раскладывает рубашки по полкам, вяжет узлы на галстуках (он большой мастер вязать самые разнообразные узлы), сверяет артикулы. Да-да, вот такие бескрылые у Алекса сны! Но, как ни странно, именно рубашки вносят в них существенное разнообразие. Любую из сновидческих рубашек, переселись они в действительность, Алекс купил бы первым: из-за удивительной, постоянно меняющейся расцветки. Из-за фигурок людей и животных, которые перемещаются от воротника к рукавам и дальше — к передним планкам. В этих постоянных перемещениях присутствует тайный смысл, и — если бы Алекс был чуть поумнее — он обязательно разгадал бы его.

Рубашка может обернуться змеей, а может — китайским драконом или каким-нибудь другим невиданным существом, ему самое место в средневековом бестиарии. Рубашки — морские колокола и рубашки — летучие голландцы, рубашки — карточные валеты и рубашки — ярмарочные аттракционы — список можно множить и множить. Однажды ему явилась рубашка, из рукава которой выглядывала белокурая головка Мэрилин Монро. Но показаться полностью Мэрилин не пожелала, отчего Алекс даже расстроился.

В его нынешнем, предшествовавшем снегу, сне не было никого из знакомых. В нем не было Мэрилин, китайских драконов и рубашек тоже.

Зато был свитер.

Алекс хорошо помнит этот свитер, толстый и грубый. И еще — солдатскую пилотку, засыпанную песком. Такого песка в окрестностях К. днем с огнем не сыщешь, это песок совсем другой страны. И даже другого континента: все песчинки мелкие, с красноватым отливом.

У снега, который он безуспешно пытается стряхнуть с лица и ладоней, такой же оттенок.

Можно было бы и удивиться этому природному явлению, если бы сразу не выяснилась его причина: рана на ладони. При ближайшем рассмотрении рана оказалась глубоким порезом. Очевидно, падая, Алекс задел рукой острую поверхность камня; камней здесь множество и не все из них — голыши.

Рана не саднила и вообще никак не давала знать о себе. Молодой человек отнес это на счет холода, притупляющего все чувства и инстинкты, кроме инстинкта самосохранения. Последний подсказывал Алексу: нужно подниматься. Идти. Двигаться — иначе снова можно впасть в спячку, и на этот раз она окажется фатальной.

Метрах в двадцати Алекс заметил сторожку (ту самую, в которой скрылись солдаты) — что ж, туда он и направится. Там можно переждать непогоду, а заодно подумать, что делать дальше. И о многих других вещах тоже. Например, почему он не помнит, как поскользнулся и упал? И как умудрился заснуть и даже увидеть сон? И те два парня в солдатской униформе — почему они не вернулись за ним?

Алекс поднялся и, прежде чем двинуться по тропе, бросил прощальный взгляд на свое временное пристанище. Это была своеобразная ниша у подножия скалы, с тропы она может быть и не видна. Следовательно, для всех, находящихся вблизи сторожки, не был виден и Алекс. Объяснение хиловато, но — за неимением других — можно остановиться и на нем.

Через минуту он уже подходил к строению.

А подойдя, удивился: сторожка выглядела совсем не так, как часом раньше. Или… Как долго он спал? Неважно. Важно лишь то, что Алекс точно помнил: она сложена из камней. Теперь же стена, обращенная к нему, оказалась обшита сайдингом, хотя общий абрис небольшого здания почти не изменился. Когда зрение изменило ему — до падения на тропе или сейчас?

Вместо того чтобы подняться на низкое крыльцо, он сделал еще несколько шагов вперед и заглянул за угол. Ничего интересного там не обнаружилось, кроме нескольких невысоких железных столбов и троса, протянутого между ними. Такие заграждения ставятся в непосредственной близости от ущелий, вдоль горных троп, и предохраняют от возможного падения вниз. Они сопровождали Алекса при подъеме в «Левиафан» — в самых узких и опасных местах. Выходит, это тоже опасное место.

Алекс повертел головой, стараясь рассмотреть, куда ведет тропа, и с удивлением обнаружил скалы, обступившие сторожку с трех сторон. Тропа заканчивалась именно здесь, на маленьком пятачке, у сторожки.

Военные либо остались внутри, под защитой сайдинговых стен, либо вернулись обратно (другого пути отсюда нет). Второе — более вероятно, двум здоровым лбам не пристало рассиживать черт знает где в разгар спасательной операции. Но, возвращаясь по тропе, они просто не могли не заметить Алекса! И тогда его пробуждение было бы не таким, каким оказалось в действительности.

Неужели лбы до сих пор отираются в сторожке?

Стоя у стены, Алекс попытался отмотать назад нить событий, предшествовавших его пробуждению: поднятая рука одного из парней, прогулка по тропе, разбитая мисс Отис, ее печальная история, пропетая низким, бархатным голосом (Алекс знает английский, вот новость, так новость!), лестница, шахта, в которой он так надолго застрял. Потеря фонарика…

Он не был потерян.

Алекс пожертвовал им, чтобы привлечь внимание Кьяры, но жертва оказалась напрасной. Что было до этого? Туман с растворившимися в нем ложными нарциссами, поезд на Каттолику отправляется! Снова шахта, сломанный вентилятор, а до него — штрек, ведущий в «Левиафан». Алекс не станет приближаться к «Левиафану», даже в мыслях! Лучше снова вернуться в шахту, к туману и Кьяре. Он видел свою сестру, он видел метеоролога! Он слышал все то, о чем они говорили. И — как они говорили. Словно бы ничего ужасного или пугающего не произошло. И не было призыва о помощи, и сошедшей с небес лавины, и трупа Джан-Франко в ванной. Они говорили о Джан-Франко как о живом! Алекс еще подумал тогда о странном временном смещении. Словно бы поезд, идущий на Каттолику, в котором почему-то оказался Алекс, остановился в тоннеле, у маленькой станции, рядом с другим поездом. Идущим неизвестно куда, возможно, в противоположном направлении. Тот, второй поезд уже давно должен был тронуться: со всеми пассажирами, с мандариновыми корками, с сигаретами, брошенными на столик в купе. В поезде на Каттолику и в мандариново-сигаретном поезде время идет по-разному, они вообще не должны были встретиться, эти поезда. Но они встретились и какое-то время простояли рядом, окно в окно, — и Алекс увидел и услышал то, что не должен был увидеть и услышать ни при каких обстоятельствах.

Всему виной проклятое место, хорошо, что он выбрался оттуда.

Плохо, что он не знает, выбрались ли остальные.

Вместо того чтобы успокоиться, метель завыла еще громче, а снег повалил с такой силой, что сквозь него уже нельзя было разглядеть не только заграждение у пропасти, но и скалы. И даже стену домика-малютки, а ведь Алекс стоял всего лишь в метре от нее!

Испугавшись, что она исчезнет окончательно (все здесь живет по каким-то своим, неведомым Алексу законам), юноша вытянул руки и шагнул вперед: все в порядке, стена на месте. Плотно прижавшись к ней всем телом, он двинулся влево и обогнул угол. Теперь нужно добраться до крыльца, много времени это не займет, всего-то несколько секунд. Эти осторожные передвижения в эпицентре снежной бури вызвали в Алексе не самые приятные чувства. Совсем недавно он точно так же, держась за стену, пытался выбраться из ванной, где висело тело Джан-Франко. Но ошибся с направлением и едва не угодил в объятия мертвого бармена. Ошибиться с направлением здесь — верный путь к гибели. Он должен быть предельно внимательным и рассчитывать каждый свой шаг. О том, чтобы рассчитать время, речи не идет, время здесь существует по каким-то своим законам, растягивается и сжимается так, как ему вздумается.

И все же время сжалилось над несчастным Алексом: он добрался до крыльца меньше чем за минуту. И толкнул дверь.

Его встретила кромешная тьма. Кромешная, если не считать едва заметного бледного прямоугольника.

Окно.

В окно бились огромные снежные бабочки, и короткое «уб-уу-мм», которое они при этом издавали, было единственным звуком, наполнявшим мертвое пространство.

Никаких военных здесь нет.

Здесь вообще никого нет. Никого живого.

Нужно немного подождать, пока глаза привыкнут к темноте, тогда и проступят детали интерьера. А можно и не ждать! Алекс неожиданно вспомнил о зажигалке, которую нашел в пачке сигарет «BENSON&HEDGES». Зажигалка уже пару раз выручала его, должна помочь и теперь. Похлопав себя по карманам, он выудил пачку, оказавшуюся неожиданно легкой: мало того что зажигалки в ней не обнаружилось, так еще и количество сигарет уменьшилось ровно вдвое. Их было шесть (Алекс хорошо помнил это), а осталось три. Куда подевались остальные? И куда запропал винтажный патрон с кресалом и фитилем?

Наверное, после неудачной попытки сжечь брезентовый ремень он просто опустил зажигалку в карман, а не сунул ее обратно, в пасть Бенсону и Хеджесу…

Так и есть!

Но счастливо найденная в недрах полушубка зажигалка оказалась совершенно бесполезной: бензин в ней кончился. О чем и сообщил сноп бесполезных ярких искр. Их было недостаточно, чтобы увидеть всю картину целиком, но кое-что Алекс все же увидел. Стол с двумя компьютерными мониторами, кресло, еще один стол — пониже первого. Маленький стол был завален какими-то бумагами, там же стояло кое-что из офисной техники.

Наверное, это и есть та самая легендарная частная метеостанция Лео, о которой знают все в К., вот Алекс добрался и до нее. Почти сразу в его сознании мелькнула какая-то неприятная, настораживающая мысль. Но ухватиться за нее молодой человек не успел, слишком уж юркой она оказалась. Выскользнула ящерицей из черепа и скатилась по спине, оставляя после себя холодок. Через секунду в дальнем углу послышался шорох — о, если бы человеческие мысли и впрямь были ящерицами! Или какими-нибудь другими — мелкими и безобидными — животными; может быть, тогда Алекс не испугался бы так сильно. В другое время он не придал бы значения этому шороху, но сейчас его чувства были обострены до предела, а нервы натянуты, как струны. Не выдержав, Алекс заорал:

— Кто здесь?!

Уб-уу-мм! — шваркнулась в окно очередная порция снега.

— Кто здесь?!

Он задавал этот вопрос окружающей темноте не единожды, и всякий раз его отчаянное «кто здесь?!» повисало в пространстве. Растворялось, ничего не оставляя после себя. В этой попытке диалога с тьмой он всегда будет в проигрыше, но что, если…

постановка вопроса неверна изначально?

Не стоило ли представиться темноте, прежде чем вызывать ее на откровенность?

— Меня зовут Алекс, — медленно проговорил несостоявшийся муж, несостоявшийся зять, несостоявшийся друг самого лучшего метеоролога на свете. — Я пришел из «Левиафана». Я ищу тех, кто был там. И… мне нужна помощь.

На секунду Алексу показалось, что темнота внимательно слушает его, склонив голову и взвешивая — отозваться или нет?

— Дом накрыло лавиной. А до этого там… там произошло убийство. Я получил сообщение от хозяина дома. Поэтому я здесь.

— Алекс, — прошелестела темнота. — Алекс.

Голос почти ничем не отличался от шороха, он был таким бесплотным, что определить, кому принадлежит — мужчине или женщине — не представлялось возможным. При желании его можно было принять за снежную бабочку-уб-уу-мм, просочившуюся сквозь щель. За потрескивание пластинки, с которой на Алекса пролилась горестная история мисс Отис. Но ему не хотелось думать ни о мисс Отис, ни о бабочках.

Этот голос принадлежит человеку, а значит, его одиночество кончилось. Скорее всего — кончилось, но может быть и нет, он уже видел людей. Ни к чему хорошему это не привело, это вообще ни к чему не привело. Те люди просто ушли.

Этот — не уйдет. Он не сможет уйти, не сможет проскользнуть мимо, не задев Алекса, стоящего у самой двери.

Вот только где он? Забился в самый дальний угол и не желает выходить? Хорошо тренированный, да еще вооруженный солдат так бы не поступил. Он не стал бы взывать из темноты, не решаясь приблизиться.

— Где вы?

— Алекс-Алекс-Алекс, — продолжала вибрировать тьма.

— Выходите, не бойтесь. Я не причиню вам зла. Я — друг.

Смех — вот что слышит Алекс. Тихий и дробный, он рассыпается во тьме, и нельзя сказать точно, каков он: зловещий, издевательский или исполненный облегчения. Смех полощется, как полог альпинистской палатки на ветру, как крылья подбитой птицы. Алекс и понятия не имеет, как помочь птице, он никогда не выхаживал раненых пернатых, только хоронил их. Он не спас ни одно животное, не пришел на помощь ни одному человеку, — но что, если такая возможность представится сейчас?

— Эй?

— Алекс-Алекс-Алекс… Это ты, Алекс…

— Ну да. Кто вы?

— Твоя сестра.

В жизни своей он не слышал таких волнующих признаний. Сердце его бешено заколотилось, готовое выскочить из горла; Алекс бросился вперед, задев по пути что-то тяжелое. Что-то, что, опрокинувшись, произвело страшный грохот и короткой болью отдалось в бедре. Скорее всего, это был стул, — хорошо бы ему оказаться единственной преградой на пути к Кьяре!

Но почему она сама не делает ни единого шага навстречу? И почему он не узнал ее голос?

Этому может быть сотня объяснений: Кьяра напугана и измотана, неизвестно, сколько она просидела здесь. Неизвестно, что она вообще пережила. Любая женщина…

Кьяра — не любая.

Она на голову выше самых отчаянных сноубордисток из коллекции Алекса, о которых ему известно только то, что они сноубордистки. Он ни разу не видел, как бесстрашно сноубордистки парят над склонами: все потому, что предпочитает ждать их в безопасных местах — в барах, у фуникулера, в гостиничном холле. И этим Алекс сильно отличается от собственной сестры, никогда не искавшей безопасных мест. Кьяра привыкла рисковать, привыкла соваться в пасть к дьяволу без всякой страховки; она не может существовать без адреналина, который вырабатывается в ее организме едва ли не в промышленных масштабах. Но даже в самых непредсказуемых ситуациях она не теряет хладнокровия… Вот почему Алекс не узнал голоса сестры — он звучал потерянно. Надломленно.

О хладнокровии больше нет и речи. Что же с ней произошло? Что так ее изменило? Он все узнает, и совсем скоро, а сейчас можно лишь благодарить Бога, что Кьяра жива.

— Ты в порядке?!

— Нет.

Алекс нашел ее в самом дальнем углу сторожки: сжавшись в комок, Кьяра сидела на полу. Удивительно, что человек может занимать так мало места! Встречу с сестрой Алекс представлял совсем не так: она предполагала вопли радости, вздохи облегчения и крепкие объятия — слава богу, ты невредима, и весь этот кошмар закончился.

Впрочем, он не знает, закончился ли кошмар. Он не знает, невредима ли Кьяра, ведь на вопрос «ты в порядке?» она ответила «нет». А это может означать все, что угодно. Если она ранена (такой вариант тоже нельзя исключить), любое неосторожное движение причинит ей боль. Так решил для себя Алекс и, вместо того чтобы налететь на сестру и сжать ее в объятиях, тихонько опустился рядом с ней. Темнота окружала Кьяру со всех сторон, единственное, что удалось отвоевать у этой проклятой темноты его глазам, — овал Кьяриного лица, бледный и смазанный.

— Я с тобой, сестренка. Все хорошо, слышишь? Все хорошо.

— Все совсем нехорошо, Алекс.

— Ты не ранена?

— Нет.

Собравшись с духом, он дотронулся до ее плеча, а затем ухватил руками ее руки — они были холодны, как лед. Куртка Кьяры осталась в «Левиафане», и вряд ли бегство оттуда было таким же неспешным и медитативным, как бегство самого Алекса. Это он успел разжиться армейским полушубком, а на Кьяре был лишь шерстяной свитер. Или кофта. Что-то очень легкое и совсем не соответствующее погоде.

— Вот черт, ты совсем окоченела! Сейчас…

Проклятые пуговицы намертво сидят в петлях и даже не думают поддаваться! Придется вырвать их с мясом, если хватит сил, — лишь бы Кьяре стало теплее. На борьбу с полушубком ушло не меньше минуты, и все это время Кьяра молчала. Она не произнесла ни слова и тогда, когда Алекс закутал ее, когда придвинулся еще ближе и крепко обнял. Ничто не дрогнуло в ней, и Алексу на секунду показалось, что он заключил в объятия не живого человека, а мертвое тело.

— Кьяра, ты слышишь меня?

— Да.

— Я — Алекс. Твой брат.

— Да.

— Сейчас ты немного согреешься, придешь в себя, и нам надо будет выбираться отсюда.

То, что последовало за этой — вполне разумной — репликой, заставило Алекса вздрогнуть. Кьяра снова рассмеялась. Не своим обычным низким грудным смехом, который удивительно шел ей и который так любил брат. И не тем, что заставлял вспомнить хлопанье птичьих крыльев и свободно болтающийся полог альпинистской палатки. В нынешнем смехе было что-то механистическое, как будто где-то внутри Кьяры отозвалась кукольная пищалка. До сих пор ответы на все вопросы Алекса были односложными: «да», «нет», снова «да» и снова «нет», упоминание его собственного имени, не такого уж длинного. Вся эта компания из нескольких слов легко умещается в примитивном записывающем механизме пищалки. Впрочем, ей подвластны и конструкции посложнее:

Твоя сестра.

Все совсем нехорошо, Алекс.

Они выглядят вполне осмысленными, но неприятный механический привкус все равно остается.

Нужно разговорить Кьяру!

Но сначала — согреть.

Объятия Алекса стали еще крепче, когда он в последний раз так судорожно и отчаянно обнимал сестру?

Никогда.

Кьяра была слишком надменна, а Алекс — слишком труслив для подобных проявлений братско-сестринской любви. В детстве между ними существовала прослойка из мертвых животных, птиц и насекомых. Затем их сменили живые приятели Кьяры. А потом Кьяра уехала и отдалилась от Алекса окончательно, тонкая прослойка превратилась в слой, во множество слоев: большой город, работа, которой не каждый рискнет заняться, путешествия, которые не каждый рискнет предпринять. О мужчинах Кьяры Алекс старается не думать: ни о том, сколько их было, ни о степени их близости с сестрой. Множество слоев отделяют продавца рубашек от репортера криминальной хроники. Самый нижний, тонко раскатанный — городишко К. Алекс застрял именно там, Кьяре же удалось вырваться, и ей досталась роль вишенки на торте.

Вишенка выглядит чертовски соблазнительно.

Иногда Кьяра ерошила брату волосы, но чаще — щелкала по носу. Вот и все, что помнит Алекс из тактильных ощущений. Почти все, если вынести за скобки рассеянные поцелуи, которые знаменуют их встречи в Вероне. Чувства в них не больше, чем в тех — детских — щелчках, смысла — тоже. Брат и сестра, вопреки стенаниям мамы, вопреки электронным письмам, которыми изредка обмениваются, никогда не пытались сблизиться друг с другом по-настоящему. И у каждого были на то свои причины. Надменность и трусость — это то, что лежит на поверхности. Они слишком разные. Вернее, только Кьяра умеет быть разной. А Алекс всегда один и тот же — унылый закомплексованный провинциал.

Теперь все должно измениться.

— Я с тобой. Все хорошо, сестренка. Все хорошо.

На мгновение Алекс и сам поверил в то, что говорит. Его сестра нуждалась в помощи, и помощь пришла — что может быть лучше? Он почти похоронил ее, а она оказалась жива, — что может быть лучше? Конечно, лучше бы вообще не случилось этой ночи в «Левиафане», но изменить существующее положение вещей Алекс не в силах. Но в силах защитить сестру — здесь и сейчас. Здесь и сейчас Алекс кажется себе мощным деревом, под сенью которого Кьяра наконец-то найдет отдохновение.

— Ничего не бойся, — прошептал он. — Я люблю тебя.

Снова этот проклятый смех! Кьяра смеется, она никак не может остановиться, округлых «ха-ха-ха» слишком много, они высыпаются из невидимого во тьме рта со скоростью лесных клопов-солдатиков. Или каких-нибудь других, гораздо менее дружелюбных насекомых. Кьяра вызвала их к жизни с одной целью — разрушить дерево-Алекса, забраться в складки его коры и превратить в труху. Зачем? Зачем она делает это?

Кьяра не просто напугана, она пребывает в шоке, другого объяснения у сбитого с толку брата нет. Нужно постараться вывести ее из этого состояния любыми средствами! Так решил про себя Алекс и отвесил Кьяре пощечину. Никогда прежде он не проделывал таких экстремальных вещей, да еще с женщинами, — оттого пощечина вышла неловкой, смазанной. Но необходимый эффект произвела: Кьяра перестала смеяться. И лишь насекомые никуда не делись, Алекс явственно слышит легкое шуршание, не имеющее ничего общего с простоватым уб-уу-мм по ту сторону стекла. Ни один звук извне больше не сотрясает сторожку, снегопад (если это был снегопад) закончился. Алекс мог бы повернуть голову к окну, чтобы убедиться в этом, но он боится выпустить из поля зрения лицо Кьяры. Оно по-прежнему бледно и лишено подробностей, того и гляди, растает окончательно.

— Возьми себя в руки, — Алекс едва ворочает языком от стыда за содеянное. — Ты должна мне помочь. Вместе мы справимся, обещаю! И… прости меня.

Ответа не последовало.

Слышит ли она обращенные к ней слова, чувствует ли объятия?

— Кьяра? Ответь мне. Не молчи, скажи хоть что-нибудь, пожалуйста…

Руки ее не стали теплее, хотя все это время Алекс не выпускал их, стараясь согреть. От лица тоже веет холодом, оно кажется вытесанным из льда; так и есть — под пальцами Алекса (он успел прикоснуться ко лбу) ледяная пустыня.

Он чувствует только холод, и больше ничего.

Здесь холодно, да. Но не настолько, чтобы жизнь из человека ушла окончательно. Тем более — из Кьяры. Он ведь знает свою сестру: Кьяра будет бороться до последнего. Тибет, джунгли, сельва; все рискованные экспедиции, которые она когда-либо предпринимала, чему-то же научили ее?

Алекс полез было за зажигалкой, но через секунду вспомнил: зажигалка лежит в кармане полушубка, а полушубок наброшен на плечи Кьяры. До сих пор она оставалась безучастной ко всем его телодвижениям, но теперь все странным образом изменилось. Стоило только Алексу приблизить пальцы к карману, как сестра перехватила его за запястье. Реакция Кьяры была такой стремительной, а хватка такой железной, что он вздрогнул от неожиданности:

— Что происходит, Кьяра?

— Ничего.

— Я просто хотел достать кое-что. Зажигалку…

— Не нужно.

— Почему? Немного света нам не помешает. Я хотел бы осмотреться, что в этом предосудительного?

«Осмотреться» — всего лишь одна из причин и далеко не самая важная. Больше всего Алексу хочется заглянуть Кьяре в лицо. Убедиться, что девушка, которую он крепко прижимал к себе последние пять минут, — его сестра.

Но… разве может быть иначе?

Никаких других женщин здесь нет, вещи, оставленные в «Левиафане», принадлежали Кьяре, и если бы это был кто-то другой… Откуда ему знать, что у парня по имени Алекс есть сестра?

— Не нужно, — снова повторила Кьяра.

— Ты чего-то боишься?

— Тебе бы тоже стоило бояться. Раз уж ты оказался здесь.

— Возможно. Но прежде хотелось бы выяснить, чего именно.

— Не знаю. Чего угодно.

В голосе Кьяры Алексу послышалась скрытая угроза, и он поспешил сменить тему.

— Ты… давно здесь?

— Если я скажу «вечность», тебя это успокоит?

— Звучит слишком неопределенно.

— Другого ответа у меня нет. А ты… как ты здесь оказался?

— Получил радиограмму от Лео. Это ведь его метеостанция? Где-то здесь должен быть радиопередатчик…

Столь простая мысль пришла Алексу только сейчас, и он несказанно обрадовался ей. В «Левиафане» рации не нашлось, а сигнал между тем был отправлен. Следовательно, IN3YA (именно эти позывные были у Лео) выходил на связь отсюда. Вполне логично, учитывая, что Лео проводит на метеостанции довольно много времени. Конечно, Алексу не удалось обшарить «Левиафан» снизу доверху, но и радиопередатчик — не зубочистка, в кармане его не унесешь.

И то, что Алекс — радиолюбитель, можно считать подарком судьбы. Если рация действительно находится здесь, если она исправна, то их спасение — дело времени, и времени недолгого. Спасатели прибудут сюда через час, максимум — через два. К тому же буран вроде бы закончился, так что они вполне могут вызвать вертолет… Вот черт! Спасатели уже были здесь. Или те, кого Алекс принял за спасателей. Он видел их спины, обтянутые форменными куртками цвета хаки, видел, как они входили в сторожку… Или все же лучше назвать ее метеостанцией? Не суть важно. Важно, какой именно промежуток времени Кьяра вкладывает в понятие «вечность». В этой самой вечности она вполне могла столкнуться с военными и…

Судя по тому, в каком состоянии она пребывает, ничего хорошего эта встреча ей не принесла. Нет, нет, он не станет мучить и без того измученную сестру ненужными расспросами. Если она захочет, сама расскажет ему о том, что посчитает нужным. А сейчас он должен сосредоточиться на передатчике.

— Я поищу рацию… Если ты не возражаешь, — осторожно сказал Алекс.

— Зря потратишь время.

— Странно слышать это от человека, который только что рассуждал о вечности.

Конечно, он не должен был так разговаривать с сестрой — напуганной, едва ли не сломленной, но удержаться Алекс не может. Где-то внутри зреет раздражение: Кьяра стала многословней (разве не об этом он страстно мечтал?), но в ее репликах гораздо меньше смысла, чем в прежних «да» и «нет». Она никак не отреагировала на замечание о метеостанции и пропустила мимо ушей известие о радиограмме, посланной Лео.

Как будто метеоролога, с которым ее связывало нечто большее, чем просто знакомство, не существует.

— И все-таки я его потрачу, время.

Алекс осторожно попытался освободиться от пальцев Кьяры, все еще сжимающих его запястье, — не тут-то было! Она еще сильнее вцепилась в брата, вот уже и его вторая рука оказалась в кольце, и захочешь — не вырвешься.

— Что происходит, сестренка?

— Ничего, — после секундного молчания медленно произнесла Кьяра.

— Ты как будто не хочешь отпускать меня.

— Ради твоего же блага, поверь.

— Не думаю, что сидеть в темноте, ничего не предпринимая, — благо.

Кьяра всего лишь женщина, никогда (насколько известно Алексу) не отягощавшая себя посещением фитнес-центров. Силовыми единоборствами она не занималась, армрестлингом — тоже. Откуда же взялась такая мощь в ее хрупких руках? Алекс словно прикован к сестре наручниками, холодная сталь обжигает.

Или это ее так и не согревшиеся пальцы обжигают?

— Хорошо, — сдался наконец Алекс. — Обещаю тебе ничего не делать… в ближайшие десять минут. Но ты должна мне объяснить, что случилось с тобой. Что случилось со всеми вами…

— Разве ты не знаешь? Все умерли.

Кьяра снова выпустила на свободу свое насекомое «ха-ха-ха», и Алекс вздрогнул. Древоточцы и впрямь никуда не делись, они не оставили попыток превратить дерево-Алекса в труху: так и ползают вдоль позвоночника в поисках лазейки.

— Не пугай меня, Кьяра. Мы с тобой живы.

— Ну да, ну да.

— И тот парень, который обитает в «Левиафане». Брат Лео.

Боль в запястьях стала невыносимой. На что так отреагировали пальцы Кьяры? На Лео или на его брата Себастьяна? Но Себастьян безобиднее камня, лежащего в стороне от дороги, безобиднее стрекозы, что застыла над гладью пруда. Все дело в Лео, ведь Кьяра относилась к нему с теплотой и, возможно, даже любила его.

— Я видел Джан-Франко. И собаку. — Алекс постарался говорить спокойно, чтобы лишний раз не пугать сестру. — Им уже ничем не поможешь. Ты ведь их имела в виду, да?

— «Все умерли» еще не означает, что все мертвы.

— Черт, Кьяра! — с трудом давшееся спокойствие в долю секунды изменило Алексу. — Прекрати говорить загадками! Просто объясни мне, что произошло. Что бы ты ни сказала… Какой бы ни была правда… Я — на твоей стороне. Вместе мы найдем выход, обещаю.

— Отсюда нет выхода. Ты еще не понял?

— Глупости. Если ты перестанешь за меня цепляться, я решу проблему в пять минут. Найду рацию, свяжусь со спасателями. И мы просто дождемся их. Вот и все. Может быть, они уже где-то поблизости. Я видел двоих. Не Джан-Франко и пса… Военных. А ты?

— Я?

— Ты их видела? Они вошли сюда. Двое парней в хаки.

— Двое парней?

— Да. Наверное, ты появилась здесь позже, вы просто разминулись…

— Если ты видел их, почему не окликнул?

Алекс наскоро попытался восстановить в памяти тропинку, по которой шел… некоторое время назад. Да, «некоторое время» — удобный термин, гораздо более удобный, чем пафосная Кьярина вечность. Итак, тропинка. Скалы — справа от него, ущелье — слева, куртки хаки — чуть впереди. Увидев парней в униформе, он обрадовался и даже крикнул им «Эге-гей, ребята!», так что напрасно Кьяра посчитала, что контакта между ним и военными не было. Один из них обернулся и приветственно взмахнул рукой, Алекс хорошо помнит эту поднятую руку.

Но совсем не помнит лица.

И не помнит, что произошло потом, когда те двое скрылись в сторожке. Была ли там Кьяра? Если нет, ей все равно пришлось бы пройти мимо брата, другого пути не существует. Разница лишь в направлении движения: туда (Кьяра) — обратно (бравые вояки). Но странным образом Алекс оказался невидимым для всех. Вот черт, странностей здесь хватает, они наслаиваются одна на другую, так что пора бы перестать удивляться.

— Я… позвал их, Кьяра.

— И? Получил ответ?

— Если поднятую руку можно считать ответом…

— Значит, тебе помахали?

— Да.

— А потом?

— Ну… Кажется, я поскользнулся на тропе. Упал и потерял сознание. А когда пришел в себя, никого рядом не оказалось. Кроме дурацкой сторожки. Мне оставалось только войти сюда. Остальное ты знаешь.

— Упал и потерял сознание, — эхом отозвалась Кьяра. — И эти двое парней… с которыми ты вступил в визуальный контакт и которых посчитал спасателями… не пришли тебе на помощь?

— Честно говоря, это показалось мне странным.

— Могу тебя успокоить. Здесь никто никому не приходит на помощь. Здесь, в «Левиафане» и окрестностях.

— Наверное, ты успела изучить это место лучше, чем я.

— Может быть. Но и ты знаешь о нем достаточно. Покопайся в памяти, братец.

Это всего лишь слова, а не руководство к действию. Тем не менее Алекс зажмуривается. И с удивлением обнаруживает, что темнота не стала гуще, а сквозь плотно сомкнутые веки все так же просвечивает луна бледного Кьяриного лица. Что значит «покопайся в памяти»? Кьяра предлагает ему снова спуститься вниз, по металлическим скобам? Туда, где остались мандариновые корки, ложные нарциссы, сама Кьяра и Лео, целующий ее в шею? Туда, где остались сны Себастьяна и свободно гуляющая по ним кошка Даджи? И поезд на Каттолику, как он мог забыть о поезде на Каттолику? И туман, и боль в плече… Впрочем, эта боль никуда не исчезала, она затихала на время, но исправно возвращалась. Вот и сейчас Алекс чувствует, что плечо вновь его беспокоит. А потом возникает новый очаг беспокойства — в районе шеи.

Ощущение такое, что чьи-то холодные пальцы сомкнулись на кадыке и поддавливают его. Это точно не Кьяра, все еще не отпускающая запястья брата, ведь у Кьяры всего лишь две руки. Нужны еще как минимум две, секунда-другая — и Алекс начнет задыхаться! Ужас парализует его, луна медленно приближается и перестает быть бледным пятном. На ней отчетливо проступает лицо.

Это не Кьярино лицо, но определенно женское.

И чем резче становятся его черты, тем сильнее становится боль. Невидимые руки сменяет такое же невидимое лезвие ножа, стоит ему скользнуть по коже, и из несчастного Алексова горла хлынет кровь. А затем голова и вовсе отделится от тела.

— Виктория!..

Кажется, Алекс произнес это имя вслух, и это спасло его от неминуемой гибели. Он снова может дышать, снова может смотреть на Кьяру — единственную луну в этом странном сумрачном мироздании.

— Вот видишь, — в голосе Кьяры послышалось удовлетворение. — Вот ты и вспомнил…

— Ничего я не вспомнил. Я не знаю, кто такая Виктория.

— Но ты назвал именно это имя. Никакое другое.

— Я не знаю, кто такая Виктория, — упрямо повторил Алекс. — Может быть, тебе кое-что известно о ней?

— Только то, что она никогда не поднималась сюда, в горы. И что она была очень хороша собой.

Сноубордистки и лыжницы, с которыми время от времени встречался Алекс, — забавные, дерзкие, частенько смахивающие на мальчишек. Его невеста Ольга вполне могла бы рекламировать пиво, но с напитками поизысканнее ей не справиться. Кьяра… Кьяра — такая же дерзкая, как и сноубордистки, ей по плечу аперитивы, диджестивы и самый широкий модельный ряд виски и… что там еще употребляют маньяки и серийные убийцы?..

С чего бы Алекс вдруг подумал о серийных убийцах?

Они — реальность, в которой изо дня в день существует его сестра, — вот с чего. Объяснение лежит на поверхности; по таким же поверхностям, по твердям — земным и водным — скользят поезда, плывут корабли. Они отправляются на Каттолику и в круиз вокруг Апеннин. Садилась ли таинственная Виктория в поезд, занимала ли отдельную каюту на корабле?

Номер тридцать один.

В свое время эта каюта целых две недели принадлежала родителям Алекса и — опосредованно — самому Алексу, который только готовился к своему появлению на свет. Родители — самые близкие для него люди после комиссара Рекса, стоит только вспомнить о них, как в душе разливается тепло. Мысли о Кьяре рождают совсем другие чувства, ни о каком тепле речи не идет. Скорее о жа´ре, он бывает нестерпимым, но быстро спадает, оставляя после себя легкое онемение кожи. Легкое онемение может вызвать и холод. Именно эта амплитуда всегда характеризовала отношения брата и сестры: из жара в холод и обратно. Оба они упустили массу возможностей смешать два разнонаправленных потока, привести их к единому температурному знаменателю и сблизиться окончательно. Может быть, сейчас это время пришло? Сейчас, когда оба они нуждаются в помощи, — Алекс уж точно нуждается! Да и состояние Кьяры далеко от нормального. Ничем другим, кроме как временным помутнением сознания и страхом, не объяснить ее странные речи и еще более странные телодвижения. Она по-прежнему крепко держит брата за запястья, не разрешает воспользоваться зажигалкой, чтобы рассмотреть метеостанцию хотя бы в незначительных подробностях.

Чтобы рассмотреть ее саму.

Она в штыки встретила его предложение о радиосеансе с К., а ведь это могло положить конец кошмару и существенно облегчить их участь. И эти расспросы о неизвестной Алексу Виктории…

Не такой уж неизвестной.

Стоило повторить ее имя про себя несколько раз, как где-то внутри (там, где находится сердце) возникло странное стеснение, в горле пересохло, а в висках застучали молоточки. Что-то связывает Алекса и Викторию, это несомненно. Иначе и быть не может, не станешь же носить фотографию совершенно постороннего человека в нагрудном кармане…

Вот он и вспомнил — фотография!

Лицо, что на секунду явилось ему во тьме, — точная копия лица с карточки, которая лежит сейчас в кармане рубашки. Алекс снял ее со стены в комнате, где ничего изменить нельзя. Зачем он это сделал? Ответа нет, кроме того, что уже озвучен Кьярой: девушка «была очень хороша собой» — как кинодива, как самая настоящая звезда. Но мало ли существует на свете кино— и телезвезд? Тот же комиссар Рекс. Или Алида Валли, чей триумф не застал не только Алекс, но и его мать. Мама всегда утверждала, что похожа на Алиду Валли, с поправкой на время, разумеется. Другая прическа, другой макияж, другой вырез декольте и — иной взгляд. У женщин из прошлого взгляд немного рассеянный. И такая же рассеянная улыбка: ничего общего с дерзким оскалом нынешних сноубордисток. И Кьяры.

Алекс никак не может решить, к кому прислонить фотографию Виктории — к погасшей звезде Алиде Валли или к Кьяре со сноубордистками. Он хорошо помнит ее рассеянную улыбку, но чувства, которые она вызвала, прошлыми не назовешь.

— Ты говоришь, она была хороша собой, Кьяра?

— Ты и сам это знаешь.

— Знаю. Она… и сейчас хороша.

— Вот как? Не хочешь ли ты сказать, что виделся с ней?

В голосе Кьяры нет и следа насмешки, какой она обычно сопровождает откровения брата относительно девушек. Подтекст всегда прост: ни одна стоящая (по мнению Кьяры) девушка не обратит на Алекса внимание. Алекс — дремучий провинциал, неудачник, робкий и застенчивый человек. Вершина его карьеры — магазинный прилавок, замутить с ним кратковременный роман можно лишь от скуки. Ах, у Алекса уже имеется невеста? Ничего это не меняет, ведь невеста мало чем отличается от самого неумехи-продавца: такая же провинциалка, с закатанными по локоть рукавами. Чтобы удобнее было мыть пивные бокалы и смахивать со стола легкие креветочные панцири.

Но теперь Кьяра не насмешничает, скорее, ее одолевает любопытство. В ожидании ответа она еще сильнее сжимает запястья брата:

— Ну?

— Если ты меня отпустишь… Я смогу показать тебе кое-что.

— Кое-что?

— Одну фотографию. Она у меня в кармане.

— Я все равно ничего не увижу в темноте. — Для женщины, пребывающей в шоковом состоянии, Кьяра рассуждает вполне здраво.

— Если ты меня отпустишь… все-таки… мы справимся и с темнотой.

— Нам не справиться с темнотой.

— Отпусти меня!

Теперь Алекс разозлился по-настоящему. Все, что он делал до сих пор, было подчинено одной цели: успокоить сестру, не навредить ей неосторожным словом или движением. До сих пор они были в равном положении узников «Левиафана», с той лишь разницей, что Кьяра была захвачена в плен чуть раньше, а Алекс — чуть позже. Ему казалось: они на одной стороне, как и подобает брату и сестре, но вдруг он ошибся? Вдруг Кьяра переметнулась на сторону тьмы?

— Отпусти меня, слышишь!

— Разве я держу тебя?

Очередная попытка Алекса вырваться из тисков заканчивается ничем, так что последнюю реплику Кьяры можно считать форменным издевательством.

— Еще как держишь! Отпусти!..

Кьярины руки не самая страшная беда, во всем остальном Алекс относительно свободен: он может вертеть головой и корпусом. В конце концов, он может вскочить на ноги, пусть это и не слишком понравится сестре. Так он и поступит, прямо сейчас, и плевать ему на увещевания Кьяры! Так он и поступит, на счет раз-два!

Но «раз-два» незаметно перешло в «три-четыре». А проскочив «пять-шесть», Алекс с ужасом обнаружил, что не может сдвинуться с места. Он словно врос в пол — как то самое дерево, о котором думал недавно; и насекомые никуда не делись, забегали по спине еще быстрее. И само пространство вокруг наполнилось отвратительным шуршанием. Что, черт возьми, происходит в этой проклятой темноте?

— Что происходит, Кьяра? — жалобно пробормотал Алекс.

Ответа не последовало, лунное лицо сестры осталось таким же бестрепетным и неподвижным, о, господи, да лицо ли это?

— Кьяра? Не молчи, скажи мне хоть что-нибудь, Кьяра!..

Если это не она, а просто чудовище во мраке, какая разница, сколько у него конечностей? Всегда найдется лишняя пара, чтобы оторвать Алексу голову, мягкую, как молодой кукурузный початок. Чудовище уже пыталось сделать это десять минут назад. Оно начало с того, что выдало себя за Кьяру (чье лицо никак не удается разглядеть), а потом за Викторию (чье лицо исчезло слишком быстро). Чудовище разговаривает с ним Кьяриным голосом. Единственное, что ему не удается сымитировать, — смех. Возможно, этот смех принадлежит другому человеку, к примеру Виктории. Несмотря на иррациональное ощущение близости с ней, Алекс ничего не знает об этой девушке. Вернее, не так: ничего не помнит. Он не помнит ни ее голоса, ни ее запаха, ни ее прикосновений.

— Кьяра… Не пугай меня. Это ведь правда ты, Кьяра?

— У тебя появились сомнения?

— Почему бы просто не сказать «да»?

— Да, — отозвалась луна после секундного молчания.

— Как ты звала меня в детстве, Кьяра? У меня было прозвище, ты помнишь?

— Конечно, Оцеола.

Все верно. И на этом можно было бы поставить точку, но… Кто его знает, это многорукое чудовище? Специалист по отделению от стебля кукурузных початков всесилен, ему ничего не стоит забраться в голову Алекса и извлечь оттуда детскую кличку. Не исключено, что Алекс сам ее озвучил, только что, но со стороны все выглядит так, как будто он ведет диалог со своей исчезнувшей в «Левиафане» сестрой.

— А моя невеста… Как зовут мою невесту? Я говорил тебе…

— Думаешь, я стану забивать себе голову подобными пустяками?

— Моя невеста — родная сестра твоего приятеля Джан-Франко. Ты должна была запомнить хотя бы это…

— Ольга. Ее зовут Ольга.

— А…

— Может быть, поинтересуешься еще именами наших родителей? Не смеши меня, Алекс.

Смешить Кьяру вовсе не входит в его планы, он прекрасно знает последствия: десант из насекомых снова свалится на Алекса прямиком с луны. И присоединится к товарищам, уже обжившим кожу.

— Не буду. А цветы, ты помнишь цветы?

— Цветы? — Кажется, впервые Алексу удалось привести сестру в замешательство.

— Мы много говорили о них тогда, в детстве.

— Это ты все время их упоминал. — Кажется, Кьяра поняла, куда клонит брат. — Изводил меня нелепыми вопросами. Они и теперь нелепые. Ничего не изменилось.

— Значит, тебе несложно будет ответить еще на один нелепый вопрос. Как они назывались?

— Ложные нарциссы.

Кьяра и секунды не потратила на то, чтобы вспомнить, а ведь у нее была масса времени, чтобы забыть о них. Целых пятнадцать лет! К. только кажется слабосильным, лишенным жизни маленьким городком. Но вырваться из его объятий Кьяре не помогли ни чужие преступления, ни собственные странствия. Тот, большой мир ничто по сравнению с К., вырваться из его объятий невозможно. Алекс и его сестра не только пленники «Левиафана», они — пленники лживого городишки с его легендами и прыщавыми подростковыми тайнами. Не такими уж безобидными, как показывает опыт Джан-Франко. Им обоим придется приложить немало усилий, чтобы не оказаться в компании бармена.

Или… они уже там оказались?

«Все умерли» еще не означает, что все мертвы.

— «Все умерли» еще не означает, что все мертвы? — медленно произнес Алекс.

— Да, — отозвалась темнота. — Наконец-то ты начинаешь что-то понимать.

— Ничего я не понимаю! К кому это относится? К тебе, ко мне, к Джан-Франко, к собаке?

— И еще к десятку людей.

— Я видел только Джан-Франко. И собаку. И брата Лео, Себастьяна. Но он жив. Был жив, когда я… покинул его. А Лео? Вы ведь были вместе. Что случилось с ним?

— Я не знаю.

Никакое это не чудовище. Никакой не охотник за кукурузными початками. Чудовище обязательно прибегнуло бы к словесному иезуитству, чтобы запутать Алекса и лишний раз напугать его. Никакое это не чудовище! Это его сестра, Кьяра. Такая же несчастная, как и он сам. Она держит его за руки, чтобы ощущать человеческое тепло. Братское тепло. Она никак не может согреться, она боится света. Бояться чего бы то ни было — не слишком похоже на Кьяру, и в любой другой ситуации Алекс бы только позлорадствовал: и на старуху бывает проруха, вот и тебе пришлось несладко, голубушка! Серийные убийцы, с которыми с таким азартом общалась Кьяра, к моменту общения уже были схвачены и засунуты в клетки. Опасности (по крайней мере физической) они больше не представляли. Другое дело — оказаться в лапах такого убийцы: расправившегося сначала с Джан-Франко, а потом с собакой. И, возможно, с Лео. И с кем-то еще. Кьяре удалось ускользнуть, но изменения, произошедшие в ней, удручают.

— Ладно. Тогда скажи, что случилось с тобой? Уж это ты должна знать!

Ответом ему снова было молчание, и Алекс решил зайти с другого конца.

— Все началось с того дневника? Ты сказала, что расшифровать его невозможно, но ведь ты солгала, да? Что в нем было? Кому он принадлежал?

— Что в нем было? Лживые откровения, запоздалое раскаяние, никчемные мечты.

— Настолько никчемные, что ты вернулась в город, в который поклялась не возвращаться?

— Я вернулась вовсе не из-за дневника.

— Из-за Лео. Ты прикатила сюда потому, что этот дневник как-то связан с Лео.

Эти мысли приходили Алексу еще в комнате с портретами на мягких стенах, он даже выстроил что-то вроде теории, осталось только вспомнить ее. Осталось вспомнить сами портреты (кажется, их было десять или около того; еще десяток людей, как заметила Кьяра). Десять воздушных змеев, парящих над домами в Генуе, Кальяри, Салерно, Виареджо… Десять воздушных змеев против одного поезда, идущего на Каттолику.

Билет на поезд висел на противоположной стене — той, которую Алекс назвал про себя «стеной палачей». Ее украшало лишь одно имя — фельдфебеля Барбагелаты, заочно обвиненного в убийстве альпийских стрелков. Был и еще один обвиняемый — Нанни Марин. Лейтенант берсальеров, нашедший упокоение в пожелтевшем конверте из семейного альбома близнецов. Настолько похожий на Себастьяна и Лео, что речь может идти только о близком, кровном родстве.

— Это был дневник Нанни Марина, так?

Кьяра тихо рассмеялась, и на этот раз Алекса обдало горячим ветром. Он принес с собой песок. Алекс мог бы поклясться, что на зубах у него скрипят песчинки, — ощущение не из приятных. Смех сестры тоже неприятен Алексу, в нем звучит утерянное было превосходство.

— Ты умнее, чем я думала, братец…

Комплимент получился сомнительный, вполне в духе прежней Кьяры. По ее мнению интеллект «братца» превосходил интеллект легко обучаемого морского котика, но не дотягивал до интеллекта дельфина. Теперь Алекс чуть ближе к дельфину, к скрипящим на зубах песчинкам прибавляется шелест маленьких плавников, как будто во рту поселились маленькие беззащитные рыбки. У них есть имена, вот только имен никак не вспомнить! Почему Алексу так важно вспомнить эти чертовы имена? Пока он раздумывал об этом, Кьяра продолжила:

— …но не настолько, чтобы понять — где правда, а где ложь.

— Правда состоит в том, что Нанни Марин невиновен.

— Он виновен.

— Виновен?

Странно, но это известие Алекс воспринимает так, как воспринял бы его Лео, для которого «ONORE» не просто слово на полуистлевшем плакате времен Второй мировой. Нанни Марин — убийца ни в чем не повинных альпийских стрелков, и мрачная тень этого злодеяния ложится на весь род красавчика-метеоролога. В нем лежат истоки болезни Себастьяна и печальной участи самого Лео, а в том, что она печальна, у Алекса нет никаких сомнений.

Не зря Лео отправил ему радиограмму с мольбой о помощи.

Нанни Марин — убийца. И все старания Лео доказать обратное были напрасными. И все воздушные змеи с вымоченными в крови хвостами, все змеи, которые он запускал и за которыми вынужден был идти, бежать, нестись сломя голову, привели его сюда, к месту преступления, совершенного его прадедом.

Круг замкнулся.

Но почему в центре этого круга оказался Алекс?

Насекомые, без устали копошившиеся в позвоночном столбе, наконец-то притихли, чего не скажешь о маленьких рыбьих плавниках. Рыбешки обжили рот Алекса и чувствуют себя совершенно свободно. И даже что-то нашептывают ему. Странно, ведь рыбы не умеют разговаривать!.. Они и не умеют, оттого и шепот получается невнятным. Его трудно расслышать, но, кажется, Алексу это удалось:

Невиновен, невиновен, невиновен.

— Он не виновен, Кьяра. Ты ошибаешься.

— Нет, — Кьяра всегда была безжалостной. Вот и сейчас она разит Алекса наповал. — Он виновен. Но не в том, в чем его обвинили много лет назад.

— Значит, он не убивал тех парней?

— Он сам — один из этих парней. Такая же жертва, как и все остальные. Хотя… Назвать его жертвой язык не повернется.

Язык Алекса столь же неподвижен — самый настоящий обломок кораллового рифа. Вокруг него и снуют маленькие рыбки, одинаково блестящие, но Алекс в состоянии различить их, он откуда-то знает их имена — Виктория, Себастьян, Тулио, Марко… Виктория — девушка, мысль о которой заставляет сердце Алекса биться чуть сильнее, чем обычно. Себастьян — брат Лео, Тулио… Воздушный змей с самым длинным, самым кровавым хвостом, он до сих пор полощется в мягких небесах из кожзаменителя. А Марко? Кто такой Марко? Этого имени не было на стене! Быть может, это святой Марк покинул развалины монастыря, нарастил плавники и обратился в рыбешку? Он ведь святой, ему подвластны и не такие чудеса! Это объяснение не слишком удовлетворяет Алекса, еще больше ему не нравится существо, появившееся в окрестностях кораллового рифа совсем недавно. Это не маленькая веселая рыбка, а какое-то земноводное.

Амфибия или того хуже — жаба.

— …Он сам вырыл себе могилу. И она оказалась такой глубокой, что в нее поместились еще девять невинных.

— Выходит, Нанни Марин был плохим человеком?

— Разве я сказала, что он был плохим человеком?

— Ну да… Лживые откровения, запоздалое раскаяние, ничтожные мечты… Разве это не характеристика плохиша?

— Это характеристика каждого из нас. Тебя в том числе. Разве не так?

По здравом размышлении Кьяра права. Во всяком случае в том, что касается мечтаний Алекса, их и впрямь можно назвать ничтожными. Прибавка к зарплате, новый плазменный телевизор, в котором комиссар Рекс смотрелся бы еще эффектнее, кожаная куртка, как у Лео. Дорогущий «ламборджини», как у Лео. И чтобы женская половина населения в К. относилась к нему так же, как к Лео. Да и сам Лео — разве Алекс не мечтал стать ему другом?

Эту мечту ничтожной не назовешь. Хотя со стороны может показаться, что она корыстна: вон идет Алекс, глядите-ка!.. Кто такой Алекс?

Друг Лео.

Друг Лео, а потом уже все остальное: торговец рубашками, жених официантки из бара, любитель долгоиграющих собачьих сериалов.

Спаситель мира в одном, отдельно взятом регионе (именно эту роль играет Лео) не стал бы тратить время на никчемных людей. Так подумали бы все, кто окликает Алекса приветственным свистом и взмахом руки. Лео даже не знает, что потерял, отказавшись от дружбы с ним. Уж Алекс умеет ценить хорошее к себе отношение, он в лепешку бы разбился ради близкого товарища!

Стоп-стоп. Разве он уже не сделал этого? Разве не доказал свою надежность, отправившись сюда без всяких предварительных условий? Без оглядки на дивиденды, которые могла бы принести ему операция по спасению метеоролога, завершись она удачей? Еще как доказал! Жаль только, что эти доказательства некому предъявить. Разве что Кьяре, но и она не выглядит особенно впечатленной подвижничеством брата.

Она вообще никак не выглядит.

Она все время ускользает, прячется в темноте.

— …Мечты, пусть и глупые, пусть ничтожные, не делают нас плохими людьми, ведь так?

— Так, — неторопливо соглашается Алекс.

— И уж тем более раскаяние, даже если оно запоздало.

Алексу не в чем каяться, он не сделал ничего дурного, разве что ввел в заблуждение Ольгу, заставил ее поверить в то, что питает к ней чувства. Ведь как рассуждает большинство женщин? Если мужчина намерен жениться, он определенно питает чувства. Всякий раз, когда Ольга спрашивала его «Ты меня любишь?», Алекс отвечал «Да».

Можно ли считать это лживым откровением?

Наверное.

Но все это вместе — и крамольные мечты возвыситься за счет дружбы с Лео, и репетиция вранья перед алтарем — не делает Алекса плохим человеком. Слабым — возможно…

— Он не был плохишом, как ты изволил выразиться. Он был слабаком.

По телу Алекса, и без того измученному холодом, воображаемыми насекомыми и вполне реальными — не вырваться! — объятиями Кьяры, пробегает дрожь.

— Ты прочла об этом в дневнике?

— Он был конченый наркоман, братец. Плотно сидел на морфии. Вот что я прочла в дневнике. Ради порошка он был готов на все, хотя и не признавался в этом даже самому себе.

«Готов на все» звучит как приговор. Вот если бы Кьяра сказала «готов ко всему»! Готов ко всему может сделать человека героем. Святым, что прячется в чреве кита, — никакого другого (более удачного, чем китовое) сравнения Алексу не приходит: всему виной тьма, его окружающая. А готов на все — и есть сам кит. Или — того хуже — Левиафан! Утроба морского чудовища кишит паразитами: мошенничество, лжесвидетельство, предательство самых близких, самых беззащитных. И наконец, убийство.

— Ты сказала, что он не убивал.

— Не убивал. Но ввел в искушение настоящего убийцу. Только и всего.

— Об этом тоже было написано в дневнике?

— Да.

Кьяра врет. Если чертов дневник унавожен лживыми откровениями, как можно верить им? И тем более строить на их основе какие-либо версии? Кто-кто, а Кьяра относится к подобным вещам с осторожностью: она — репортер криминальной хроники, и для нее это не просто работа — призвание. Она не раз похвалялась собственной интуицией, благодаря которой вычисляла серийных убийц. Иногда задолго до того, как они попадали в поле зрения полиции. Может быть, и сейчас речь идет об интуитивных догадках сестры? Странно, но Алекса почему-то не устраивают догадки, он хотел бы совсем другого: чтобы невиновность Нанни Марина была подтверждена документально. Как можно бо´льшим числом свидетелей, неопровержимыми фактами, железобетонным алиби. Он ведет себя так… как вел бы себя Лео, для которого слово «ONORE» не пустой звук. Как если бы Нанни Марин был для него чем-то бо´льшим, чем полустертая фотография в чужом альбоме. Чем пустое место, окружающее билет на Каттолику в комнате, где ничего изменить невозможно. Объяснить эту странную, пугающую связь между продавцом рубашек из двадцать первого века и карабинером из века двадцатого Алекс не в состоянии, — и тем не менее она существует. Такая же сильная, как связь с неизвестной ему Викторией, и даже еще сильнее.

— Значит, ты прочла это в дневнике, Кьяра? Как такое может быть?

— Последние записи в нем сделаны совсем другим человеком.

— Тем, кто убил?

— Тем, кто убил. Убийцу.

Рот Алекса наполняется слизью, все это жабьи проделки. Чертова жаба перекрыла дыхательные пути, Алекс вот-вот начнет задыхаться!

— Убийцу звали Даниэль Селеста, именно он посадил лейтенанта на морфий, именно он задумал похоронить его, забросать трупами. А потом присвоить его имя.

— Зачем?

— Нанни был богат, а у Селесты не было и гроша за душой. Это ли не повод для убийства? Убивают и за гораздо меньшие деньги, а в случае с Нанни речь шла о сотнях тысяч. И это были не нынешние сотни тысяч, в те времена деньги стоили гораздо дороже…

Тут Алексу самое время удивиться, разинуть варежку, выпустить встречный рой насекомых и избавиться от жабы заодно, но… Он почему-то не удивлен, очередная странность. При упоминании о морфии у Алекса снова засаднило плечо. При упоминании о Даниэле Селесте перед глазами мелькнула и пропала вереница кукольных голов, одинаково прекрасных. Все это — женские головы со смутно знакомыми чертами, хотя ни Кьяру, ни Викторию признать в них не удалось. Как не удалось понять, предстали они перед внутренним взором Алекса, будучи извлеченными из недр его памяти, или возникли из темноты. До сих пор тьма была скупой на подарки, она не отдала Алексу даже Кьяру, — так почему расщедрилась сейчас?

— …Селеста хотел бежать в Америку, но не сразу. У него еще были дела и здесь.

— Дела?

— Конечно. Нужно было устранить всех, кто знал Нанни Марина.

Алекс зажмуривается и открывает глаза: бессмысленность этих манипуляций очевидна, света не прибавляется. Зато вновь возникли кукольные головы. Теперь они не мелькают, как в калейдоскопе, а полукругом зависли перед лицом молодого человека. Рты их морщатся — то ли в улыбке, то ли в гримасе. Что стоит за этой гримасой? Боль, отвращение? До сих пор женские кукольные головки казались Алексу прекрасными — такими же прекрасными, как лица забытых киноактрис — Алиды Валли, Марии Меркадер, Карлы Дель Поджо, Дины Сассоли… Имена всплывают одно за другим, они щекочут гортань, старательно избегая контактов с жабой. Это вполне объяснимо: женщины недолюбливают земноводных, все женщины, а не только красивые.

Хорошо целуется, — доносится до него едва слышный шепот. Идет он явно не из темноты, где затаилось лицо сестры, а… Откуда он идет?

Хорошоцелуется-хорошоцелуется-хорошоцелуется — неужели кукольные головы решили обсудить его, Алекса, достоинства? Но они не спрашивают — ни друг у друга, ни у Алекса, скорее утверждают. Секундой позже все головы сливаются в одну, будто бы схлопывается гигантский невидимый веер. И эта — оставшаяся — голова уже не кажется Алексу прекрасной. Впрочем, уродливой ее тоже не назовешь, хотя черты кукольного лица перестали походить на женские. Новоявленная физиономия беспола, что-то среднее между пупсом и ритуальной маской; глазам никак не удается сфокусироваться на Алексе, они то закатываются под жесткие веки (из дерева? из пластика?), то косят куда-то в сторону окна. Наконец несчастный парень пойман, безжизненные зрачки заглядывают ему прямо в душу, рип-рип-рип, рип-рип-рип. Это уже не шуршание клопов-солдатиков, не прерванный полет снежных бабочек, в нем нет ничего общего с насекомым гулом, а… Луч надежды на мгновение пронзает сморщенное сердце Алекса и заставляет его трепетать.

— Ты слышишь, Кьяра?… Ты слышишь? Этот звук? Кажется, рация заработала!

Кьяра молчит, а ведь еще минуту назад ее было не заткнуть в рассуждениях о лейтенанте карабинеров и его дневнике. Алекс снова предпринимает попытку вырваться, и снова она оказывается безуспешной.

— Ты отпустишь меня или нет, черт возьми?!.

Сейчас он чувствует то же, что чувствовал бы потерпевший кораблекрушение моряк. Несколько суток под палящим солнцем посреди океана, пресная вода из анкерка вот-вот кончится, последняя галета была съедена накануне. И именно в этот момент на горизонте появляется корабль. Но привлечь внимание экипажа корабля все никак не удается.

Рип-рип-рип.

То, что сверкнуло вдали, вовсе не корабль, а морское чудовище. Левиафан. Потерпевший кораблекрушение моряк горько обманут в своих ожиданиях: за рип-рип-рип следуют не призывы с Большой земли, а первые такты хорошо знакомой Алексу песни.

Miss Otis regrets.

— Что за?… — он так потрясен, что не в силах закончить фразу.

Весть о мисс Отис — худшая за все то время, что он провел в сторожке, в обществе укутанной во тьму сестры. Ее руки ни на секунду не выпускали рук Алекса, они по-прежнему сжимают запястья, кто тогда завел эту проклятую пластинку? Какие еще сюрпризы скрывает кромешная темнота?

— Ты слышишь, Кьяра?

— Что?

— Эта песня… «Мисс Отис сожалеет». Ты слышишь ее? Ты помнишь ее?

— Нет.

Если «нет» относится ко второму вопросу Алекса — еще полбеды. Даже он вспомнил о мисс Отис не сразу, а ведь сопутствовавший ей отъезд Кьяры из К. — одно из немногих важных событий в его жизни. Но что, если шеллаковая дрянь раз за разом прокручивается лишь в Алексовой голове — вот сестра ее и не слышит?

Он сошел с ума и даже не заметил этого.

Придя к такому выводу, Алекс даже испытал облегчение. Если он действительно тронулся рассудком, то все становится на свои места. Все получает объяснение: танец кукольных голов, возня насекомых, причитания мисс Отис в таких местах, где ее не может быть по определению. И наконец, разговоры, которые Алекс никак не мог услышать, сохрани он ясный ум.

К примеру, беседа Лео и Кьяры, подслушанная им в шахте.

Хорошо, если он и впрямь сумасшедший. И находится в безопасности, в какой-нибудь закрытой клинике под Тренто. Или под Больцано, где живут тысячи людей, десятки, сотни тысяч. А «Левиафан» и все приключившееся с домом на вершине — лишь плод его воспаленного воображения. Хорошо, если это так.

Но это не так.

Алекс знает точно. Темнота никуда не делась, холод подбирается все ближе. Холод и темнота — реальность, самая кошмарная из всех возможных, от нее не спрятаться даже в мнимом сумасшествии. Кьяра — вот его единственная надежда на спасение. Даже несмотря на то, что сестра ведет себя странно. Что, если рассудок покинул ее, а вовсе не Алекса?

— Черт с ней, с рацией, — медленно произносит он. — Кьяра? Ты здесь?

— Глупый вопрос.

Действительно, глупый, если учесть, что сестра ни на секунду не выпускает его рук. Кьяра здесь, а вот кукольная голова исчезла, мигнув напоследок выпуклыми, тускло блестящими глазами. Мисс Отис тоже больше не слыхать.

— Мы говорили о том, что этот парень… Селеста… хотел бежать в Америку, так?

— Мне показалось, что тебя не слишком заинтересовала эта история.

— Это не так! — Никогда еще правда, слетавшая с уст Алекса, не была такой безусловной, такой свободной от ненужных примесей, такой кристальной. — Она волнует меня по-настоящему. Продолжай.

— Хорошо. Прежде чем отправиться за океан, Селеста должен был свести счеты с теми, кто знал Нанни. Мир людей намного уже, чем кажется на первый взгляд, и случайные встречи с ненужными свидетелями были вовсе не нужны Селесте.

— Ненужные свидетели… Альпийские стрелки, да?

— Не только. Хотя Нанни всю жизнь прожил в Африке, он успел перевезти сюда жену Викторию и маленького сына. Их тоже нужно было убрать, не только стрелков. После расправы со взводом Селеста намеревался отправиться в Каттолику. В пансион, где жили родные Марина…

Известие об африканской жизни Нанни вовсе не кажется Алексу чем-то из ряда вон выходящим. У Италии когда-то были колонии на Черном континенте, о них Алекс узнал еще в школе. Это не предмет гордости, скорее повод для ностальгии. Да-да, у него щемит сердце, но не по потерянным территориям; в этом сердечном томлении много личного, принадлежащего только ему. Уловить подробности Алекс не в состоянии, перед его внутренним взором мелькает дорога через пустыню в цвету, где-то у плоского горизонта тонет солнце и покачиваются верхушки мачт… Это не Виареджо, не Каттолика…

Каттолика.

В Каттолике жила его жена, Виктория. Не Алекса, Алекс успел обзавестись лишь невестой, — Нанни. Сердце, размягченное видениями цветущих миндальных деревьев по краям дороги, неожиданно сжимается. Трепещет, как пойманная в силки птица: только бы с Викторией не случилось ничего дурного! Только бы она избежала опасности, проклятье! Даже если она избежала опасности — тогда, почти семьдесят лет назад, все дурное уже произошло.

Виктория умерла, как умирают все старики. Она постарела и умерла, угасла — это и есть самая дурная весть из всех возможных. Сколько бы ей было сейчас? Примерно столько же, сколько кладбищенскому сторожу, синьору Тавиани.

А он уже на небесах. Или в каком-то другом месте, где не растут ни миндальные деревья, ни ложные нарциссы. Впрочем, в последнем Алекс не совсем уверен: ложные нарциссы растут везде.

— Но что-то пошло не так? — Голос Алекса звучит умоляюще, как будто от ответа сестры зависит вся его дальнейшая жизнь. — Что-то пошло не так, скажи!

— Всё. Всё пошло не так для Селесты. Хотя поначалу обстоятельства ему благоприятствовали. Он скормил снотворное взводу и затем перерезал горло всем десяти. Включая самого Нанни. И лишь одному человеку удалось спастись — фельдфебелю Барбагелате.

Фельдфебель Барбагелата! Тот самый, чье имя украшало листок на стене палачей. Тот самый, что был обвинен в убийстве наравне с Нанни. О нем предпочитали не вспоминать все эти долгие десятилетия, как предпочитали не вспоминать ни о ком из взвода альпийских стрелков. Жители К. — вот кто должен был украсить стену палачей, все жители К., до единого! Чем они отличаются от настоящего убийцы? Да ничем! Их равнодушие, их стыдливое забвение убивало уже мертвых парней год за годом, год за годом. Мертвецы так и не обрели покоя, их духи до сих пор бродят здесь, в собственной искаженной реальности, пропитанной гневом и отчаянием. Может быть, именно их Алекс встретил на пути в сторожку? Двоих из взвода, но кого именно? До сих пор он не мог вспомнить лица солдата, помахавшего ему рукой, прежде чем исчезнуть за деревянной скрипучей дверью. Но теперь… Теперь Алекс легко бы узнал это лицо! Это не лицо куклы, так долго пялившей на него тусклые стеклянные глаза, и не лицо лейтенанта карабинеров Нанни Марина.

Это — воздушный змей Тулио Амати, самый юный из стрелков.

Будет ли конец кошмару?

— …Марко Барбагелата не доверял Селесте с самого начала, — голос Кьяры ровен и тих. — Несколько недель — вплоть до того вечера, когда разыгралась трагедия, — он следил за ним, предчувствуя недоброе. Он был единственным, кто не пил вина, а Селеста приволок с равнины целый ящик отменного мозельского. Его вообще не было в казарме, он спустился вниз, в К., за почтой, и должен был появиться в расположении взвода лишь наутро. Но он вернулся раньше, ночью. И застал убийцу, когда тот уже совершил преступление и перекладывал свои документы в гимнастерку Нанни Марина.

— Зачем? Ведь в преступлении был обвинен не кто иной, как Нанни.

— Это потом в преступлении был обвинен Нанни. Потом, когда планам Селесты не суждено было сбыться. А изначально все задумывалось иначе. Барбагелата — вот человек, который был назначен на роль козла отпущения. К тому же у Селесты имелся сообщник в К.

Смутные подозрения начинают ворочаться в душе Алекса. Вылизанное кладбище и его сторож, который предпочитает общество мертвых обществу живых, красная полоса на иссохшей шее… Синьор Тавиани, исчезнувший из К. молодым — не старше его нынешнего — человеком, а вернувшийся стариком. Во времена Селесты и Нанни Марина синьор Тавиани служил начальником местной полиции, он же расследовал дело о массовой резне в горах, которое так и осталось нераскрытым. Ходили мутные слухи, что синьор Тавиани уехал в Америку (опять Америка!). Но не это запоздало удивляет его. Не то, что синьор Тавиани уехал.

А то, что — вернулся.

— Сообщник?

— Начальник полиции. Как тебе такой поворот?

Опять этот механический смех, в котором нет ни горечи, ни торжества от того, что истина наконец-то пробилась сквозь толщу лет. Смех так же бесстрастен, как и тусклые кукольные глаза. Кем на самом деле был синьор Тавиани? Злодеем, который разработал чудовищный план вместе с безумным убийцей Селестой, или куклой в его руках? Что заставило его недрогнувшей рукой подписать смертный приговор десяти невинным?

— Деньги. Селеста предложил ему деньги.

— Это стоит убийства?

— И карьеру. Не здесь, за океаном, куда они должны были отправиться вдвоем. Молодой синьор Тавиани был снедаем демоном честолюбия, в К. ему было не развернуться. Да и Италия была слишком мала для него. Он мечтал об Америке и даже выучил английский… Но чтобы отправиться туда без гроша в кармане, да еще из страны, бывшей противником в войне… Об этом не могло быть и речи. Тут-то и появился Селеста. Поначалу стрелок и полицейский не очень-то ладили, у них было несколько конфликтов, но… Селеста умеет искушать. Он запутал Нанни, а потом пришел черед маленького полицейского бонзы.

— И… что должен был сделать синьор Тавиани?

— Для начала засвидетельствовать, что лейтенант Марин отбыл из расположения взвода. До того как произошла резня. А потом, оказавшись на месте преступления, направить следствие в нужное русло, обвинив во всем фельдфебеля. Я не в курсе деталей… Скорее всего, Селеста должен был дать знать, что дело сделано.

— Но все пошло не так?

— Да. Условного сигнала от Селесты не поступило. Быть может, оттого Тавиани появился в горах не сразу, а лишь спустя месяцы. Он раздумывал, что предпринять. Возможно, решил, что Селеста просто кинул его. И, став лейтенантом карабинеров, благополучно умотал в Америку. Так почему бы не объявить убийцей Нанни Марина?.. Запоздалое проклятье на голову ускользнувшего подельника. Но и сам Тавиани не смог остаться в К. после случившегося.

— Почему тогда он вернулся?

— Не знаю. Преступника часто тянет на место преступления.

— Тебе виднее, Кьяра. Ты ведь у нас специалист. Синьор Тавиани…

Алекс называет Тавиани «синьором» лишь по инерции, никакой симпатии к покойному сторожу он не испытывает, лишь отвращение. В старике воплотились все самые худшие черты жителей К. — тех, кто когда-либо пытался вырваться отсюда, и тех, кто решил остаться навсегда: непомерное честолюбие и такое же тотальное нежелание каких-либо перемен. Равнодушие к ближним и дальним, скрытое за вежливой улыбкой. Ни хорошее, ни плохое не удерживается в памяти горожан надолго, между злом и добром расстояние не больше, чем между зубцами детского гребешка, — так куда еще было возвращаться синьору Тавиани, как не в это сонное царство? Не на это кладбище человеческих устремлений, где прошлый год неотличим от будущего, где бегут от потрясений, как черт от ладана. Где неохотно умирают и так же неохотно посматривают на большой мир, распростершийся там, за пеленой лавин, за полями ложных нарциссов.

К. — вот настоящий Левиафан, из пасти которого не выбраться. Но Алекс готов побороться за свою свободу!..

— Америка вряд ли приняла бы военного преступника, разве нет?

Самое время продемонстрировать, что его интеллект ничуть не хуже дельфиньего, а морские котики могут спокойно резвиться в прибрежной полосе, пусть их.

— Он не был военным преступником. — Алексу показалось, или в голосе сестры зазвучала плохо скрытая ярость? Значит, он не единственный, кто принял эту историю близко к сердцу, вот удивление, так удивление! — Он не был военным преступником. Он был солдатом, каких миллионы. Максимум, что грозило ему, — несколько месяцев в фильтрационном лагере. А потом он был бы свободен. И богат. Настолько богат, что любая страна распахнула бы ему свои объятия.

— Но все пошло не так?

— Да.

— Дело ведь не только в синьоре Тавиани. Он был не единственным, кто проживал тогда в К. Но все предпочли забыть о десяти парнях. О Нанни, о фельдфебеле. Что случилось с ним? После того как он… обнаружил Селесту на месте преступления?

— Думаю, силы были примерно равны. Возможно, их хватило только на то, чтобы не убить друг друга сразу. Оба они замерзли в горах — убийца и мститель. Первый — чуть раньше, второй — чуть позже. Барбагелата воевал с Нанни еще в Африке, они были друзьями. И в память о прежнем Нанни… Не о том, что подсел на наркоту, а о том, кто был храбрым воином. Он настиг Селесту, потому что был выносливее. Он был преследователем, а преследователям всегда легче.

— Почему же он не спустился вниз, за помощью? Разве не безумие преследовать убийцу в одиночку, да еще в горах?

— Видимо, Барбагелата не хотел терять время, каждая секунда была дорога. Как бы то ни было, он настиг Селесту и заставил его во всем признаться. И даже записал его признание, прежде чем убить. Коченеющими пальцами. Барбагелата расправился с убийцей так же, как убийца расправился со взводом. Полоснул ножом по шее. Я сама видела эту рану.

— Ты?!

Алекс и не заметил, как ему стало легче дышать. Проклятая жаба (Селеста, никто иной!) растаяла, как дым, благодаря маленькой отважной рыбке Марко.

— Я. Когда-то давно мы с Джан-Франко нашли замерзшее тело в горах. Неподалеку отсюда. Наверху, у ледника. Во льдах оно прекрасно сохранилось. И было видно все — и располосованное горло, и татуировку.

— Татуировку?

— Странную татуировку. Идиот Джан-Франко сделал себе такую же. Я и не думала, что он запомнит ее в мельчайших подробностях. Девушка в ладье и огромное яйцо, Джан-Франко прозвал ее «Лунные любовники».

— И вы никому не сказали? — Алекс поражен в самое сердце.

— Нет.

— Почему?

— Лавины. Ты же знаешь, что такое лавины в нашей местности, Алекс. Когда мы поднялись на ледник во второй раз, мы просто не нашли тела. Это так и осталось нашей тайной. Ненадолго, потому что я забыла о ней. Здесь все обо всем стараются забыть — таков уж К. И всегда был таким. Он не любит лишних неприятностей.

— А Барбагелата? Куда подевался Барбагелата?

— Очевидно, об этом лучше было спросить синьора Тавиани, когда он еще был жив. Ведь у него в конечном итоге оказался этот дневник. Скорее всего, он нашел тело Барбагелаты еще тогда, в самом конце войны. Я не знаю, похоронил ли он фельдфебеля или просто забросал камнями, оставив на дне ущелья.

— Это одно и то же. — Алекс не слышит собственного голоса. — Похоронить в горах и значит — забросать камнями. Разве ты забыла, Кьяра?

— Забыла, да. — Голос Кьяры тоже едва пробивается сквозь тьму. — Дневник вполне мог оказаться в кармане у фельдфебеля, вот Тавиани и прихватил его. Но так и не смог прочесть. Всему виной снег, в ту зиму он валил беспрерывно.

— Откуда ты знаешь?

— Это последняя запись в дневнике. О снеге. О запонках из монет, которые Селеста отобрал у Нанни, а фельдфебель — у Селесты. О семье фельдфебеля и снова о снеге. Он идет и идет, идет и идет…

Уб-уу-мм, — вторят Кьяре снежные бабочки за окном, — уб-уу-мм, уб-уу-мм, снег начался почти семь десятилетий назад и никак не может прекратиться. Снег начался вчера ночью и никак не может прекратиться. Снег начался завтра и никак не может прекратиться. В мире нет ничего, кроме снега, Алекс вот-вот заснет под его покрывалом.

Уб-уу-мм, уб-уу-мм.

— Если бы это произошло сейчас, все было бы гораздо проще. — Уже неясно, кто обращается к Алексу — Кьяра или снег. — Хотя на расшифровку я потратила месяц. А потом, когда связала концы с концами, нашла Лео. Правнука Нанни и Виктории, которая так никогда и не узнала, что на самом деле произошло с ее мужем. Его дед — единственный сын Нанни, и у него родилась единственная дочь, оттого фамилия Лео не Марин. Я искала наследников карабинера в Порту, где после войны осела Виктория, я искала его по всей Европе. А нашла здесь. Правда, забавно?

Кажется, есть другое слово, более подходящее случаю. Алекс вот-вот вспомнит его.

— Закономерно! Так будет вернее.

— Ты прав, да. Закономерно. То, что случилось с Джан-Франко, тоже закономерно.

Воспоминание о подвешенном за ноги Джан-Франко отдается в душе Алекса сосущей тоской, вытаскивает из сна, в который он вот-вот погрузится:

— Зачем ты вообще притащила его в «Левиафан»?

— Он видел убийцу прадеда Лео, так же как и я. И мог бы дополнить мой рассказ. Разве я могла предположить, что этот идиот вытатуирует себе тот же рисунок, что был на груди у убийцы? А Лео не ко времени зайдет в ванную с полотенцем?

Уб-уу-мм, уб-уу-мм, Алекс хочет спать, бороться со сном невозможно. Вот бы… убить чертов сон, как Лео убил Джан-Франко.

— Выходит, это он убил бармена?

— Да. Когда он увидел татуировку, с ним что-то произошло. Я подозревала, что с головой у Лео не все в порядке. Подозревала с самого начала. Тень той резни упала и на них, на близнецов. Один потерял способность двигаться, а другой — разум. Он долго стоял у пропасти безумия, нужен был лишь толчок, чтобы сорваться в бездну.

— Татуировка? — Алекс с трудом разлепляет губы.

— Да. Лео посчитал себя Нанни, он ни о чем думать не мог, кроме Нанни… Он посчитал себя Нанни, а несчастного Джан-Франко — Селестой. Вот и все.

— Нет. Не все. Куда подевался Лео?

Больше всего Алекс жаждет услышать лишь одно: Лео мертв. Сорвался со скалы, разделил участь убийцы и мстителя, разделил участь взвода альпийских стрелков, разделил участь Джан-Франко. Все, что угодно, лишь бы он оказался мертвым. Должно быть, так и есть. Ведь Кьяра жива!.. Пусть он и не видит ее лица, но Кьяра — жива!

— Не знаю. В этом проклятом месте ничего нельзя знать наверняка. Быть может, он совсем рядом. Совсем…

Голос Кьяры тает, как снег на солнце; оседает, становится ниже. О, господи, да ее ли это голос? Он не видел лица сестры, он успел прикоснуться лишь к ее лбу, ее пальцы обладают железной хваткой, и голос… С самого начала невозможно было определить, кому он принадлежит — мужчине или женщине, так он тих и бесплотен. Алекс сам вбил себе в голову, что он принадлежит Кьяре. Но теперь он совсем не уверен в этом.

И… лучше бы это было и впрямь чудовище во мраке, чем сумасшедший Лео, так здорово выдавший себя за сестру бедолаги Алекса.

Бедолаге все еще хочется спать. Тьма тоже удалилась бы на покой, она устала сама от себя, — ничем другим объяснить мутные молочные сполохи невозможно. Они мечутся по сторожке, то и дело выхватывая очертания самых разных предметов. Это не стол с аппаратурой, аппаратуры больше нет. И компьютера тоже, виден лишь плакат на стене. Не «ONORE», так долго бывший спутником Лео, — коллаж из лиц давно забытых актрис. Не кукольных — настоящих. А потом…

Потом Алекс видит Тулио, сидящего у противоположной стены. И еще одного стрелка, поплотнее и постарше, кажется, это Альберто Клеричи. И еще одного, и еще… Все они улыбаются Алексу, странность состоит лишь в том, что улыбки сместились к горлу. Да так и остались там, сидят, как приклеенные.

— Зачем ты убил собаку, Лео? — Алекс и сам не понимает, что говорит. Всему виной так и не замерзшие маленькие рыбки: они прятались в гроте его рта и теперь подталкивают к поверхности именно этот дурацкий вопрос.

— Она не нравилась Даджи. Из-за нее Даджи перестала приходить ко мне во сне. И это не нравится мне. Совсем не нравится. И ваш город тоже — это не самое лучшее место на земле. Совсем наоборот, Алекс, совсем наоборот. Здесь предпочитают забывать всех — и невинных, и виновных. Впрочем, таковы все города. Все, до единого. Им нет дела до страданий мертвых, вот им и приходится время от времени напоминать о себе. А живые вечно прячут глаза. Разве это правильно?

— Я не прячу глаза.

— Тогда распахни их пошире, IN3ZZ.

— Где моя сестра?

— Разве ты не видишь ее?..

Сон наваливается на Алекса, повисает на веках толстыми мохнатыми бабочками. Последнее, что он видит в своей жизни, — это Кьяра. Она сидит рядом с Тулио, положив голову ему на плечо. Ее запекшаяся на горле улыбка — самая приветливая из всех, самая лучезарная.

— С ней все в порядке, — шепчут Алексу бабочки, уб-уу-мм. — У нас впереди целая вечность, дружок. «Все умерли» еще не означает, что все мертвы…

Примечания

1

Берсальеры (ит.) — стрелки из элитных мобильных частей. (Здесь и далее примеч. авт.)

2

«Четыре колеса» (ит.) — телепрограмма, посвященная автомобилям.

3

«Осторожно! Опасно!»(ит.)

4

«Сход лавины» (ит.).

5

Честь (ит.).

6

Великолепная (ит.).

7

Приемо-передаточное устройство.

8

Документ, подтверждающий сеанс радиосвязи.

9

IN3YA вызывает IN3ZZ.

10

IN3ZZ отвечайте.

11

Рад.

12

Я вас не слышу.

13

Русалка (англ.).

14

Сумка моряка (англ.).

15

Сэй-Сёнагон — японская средневековая писательница, основатель жанра «дзуйхицу» (дословно — «вслед за кистью»; очерк, эссе, поток сознания).

16

Не кантовать! (англ.)

17

Щитоносная райская птица (лат.).

18

Популярная итальянская лотерея.

19

Итальянская вагоностроительная фирма.

20

Монастырь святого Марка (англ.).

21

Английский для начинающих (англ.).

22

Автобус для перевозки лыжников и сноубордистов и их экипировки.

23

Знаменитая итальянская киностудия.

24

Итальянские актрисы.

25

Разновидность пилотки с тканевой кокардой, в полевых условиях заменяла фуражку.

26

Асмэра — столица итальянской Эритреи с 1900 г.

27

Министерство иностранных дел (ит.).

Content

Виктория Платова
В плену Левиафана

Часть первая Александр

Часть вторая Себастьян

Часть третья Нанни Марин

Примечания