Джулия Бьянки

Демоны Микеланджело

Бог создал Италию по замыслу Микеланджело.

М. Твен

Глава 1

Тучи сгущались над проклятым городом. Человек в монашеском одеянии указывал на отяжелевшее, предгрозовое небо и повторял, что город этот проклят и обречен на погибель. Все грехи, совершенные на улицах Флоренции за сотни лет, падут на головы горожан и обратят все кругом в прах. Чумной мор отнимет их жизни, как уже бывало многие годы назад. Но у добрых людей еще остается один-единственный, последний шанс на избавление.

Проповедник поправил капюшон и молитвенно сложил ладони:

— Покайтесь! Презрите роскошь и похоть, молите Господа о спасении…

Под одобрительные возгласы толпы он сделал шаг к высившейся посреди площади груде поломанной мебели, смятых дорогих одежд, карнавальных масок, разорванных книг и картин, зажег факел и бросил в самую середину. Залились тревожным звоном колокола, по толпе прошел гул, многие опустились на колени. Пламя набирало силу под звуки причитаний и молитв, столб дыма вытянулся к самому небу. Ветер перемешивал его с дымом другого костра, разложенного у городской стены, рядом с карантинным бараком. Прикрыв лица пропитанными уксусом тряпицами, служки из монастырского госпиталя сжигали завернутые в холщевые саваны тела. Все эти люди скончались от морового поветрия, грозившего опустошить город быстрее самой жестокой вражеской армии.

Ветер подхватывал жирные хлопья пепла и уносил прочь, но ему было не под силу добраться за реку, туда, где располагались виллы состоятельных флорентийцев. Синьор ди Буонарроти, подающий надежды скульптор, распахнул створки окна, высунулся наружу. Воздух в пригороде оставался прозрачным и чистым, каким бывает только перед грозой.

— Вам хорошо видны костры, Микеле? — спросил его хозяин виллы — молодой синьор по имени Филиппе Джованни ди Франческо. В силу давнего знакомства он имел привилегию не называть своего гостя полным именем — Микеланджело. — Многие верят, что все грехи исчезают в очистительном пламени, особенно если сжечь нечто дорогостоящее. Даже артисты ходят слушать проповеди этого неистового святого отца, Савонаролы. Говорят, синьор Боттичелли настолько впечатлился, уверовал и бросил в огонь три полотна собственной кисти.

— Невелика потеря, — буркнул гость. Он невысоко ценил работы коллег, мало интересовался происходящим в городе, а окно открыл только за тем, чтобы разглядеть запущенный сад и особняк по соседству.

— Полагаете? Матушка считает, работы Алессандро недурны, и хочет заказать ему алтарь для нашей фамильной часовни. — Семейство де Розелли, из которого происходил Филиппе, было почти таким же старинным как развалины римских укреплений и почти таким же состоятельным, как лучшие банкирские дома Флоренции. Молодой человек был последним отпрыском этого почтенного рода, в силу возраста он давно перестал нуждаться в опекунах, однако вдовая родительница сохраняла большее влияние на сына.

— Филиппе, поверьте, друг мой, ваша матушка заблуждается, как и многие другие. Я открою вам главный секрет этого заблуждения. Любая живопись — пустая трата сил и средств, у красок слишком много врагов. Всякого пустяка достаточно, чтобы испортить картину: искра из камина, копоть от светильников, летняя жара, грызуны, солнечный свет, и, разумеется, сырость… — для пущей убедительности он выставил руку за окно, поймал в ладонь крупную дождевую каплю. Вода оказалась по-осеннему холодной, пришлось торопливо стряхнуть каплю на мозаичный пол. — Что угодно способно исказить цвета до неузнаваемости, заставить лак растрескаться, а грунт осыпаться, неважно написана картина на холсте или на доске. Только камень способен сохранить совершенство в веках! Древние понимали это лучше нас: имена античных гениев сохранились только потому, что были высечены ими на скульптурах. — Он оборвал фразу и снова повернулся к окну. — Я слышал, ваш сосед — человек большой учености и собрал недурную коллекцию древних редкостей. Вам приходилось ее осматривать, Филиппе?

— Осматривать? Нет, — молодой человек откинул золотые локоны и покачал головой, добавил для убедительности. — Я даже самого мессира[1] Бальтасара видел всего пару раз. Многие считают его…э… как это правильно назвать по-латыни? — в поисках подходящего слова Филиппе провел холеной ладонью по тесненным корешкам фолиантов, выставленных рядами на специальных полках. — В общем, сосед человек макамбрического склада.

Незнакомое слово заставило поморщиться экономку — синьора Симона Косма, дама желчного нрава и невообразимой худобы, из-за которой ей приходилось постоянно перешивать платья, подаренные хозяйкой. Впрочем, спина синьоры Косма всегда оставалась прямой, а подбородок надменно выпяченным вперед, она вполне могла сойти за синьору из общества, но дурная привычка шмыгать носом и деревенский выговор с головой выдавали бывшую кухонную прислугу. Опасаясь града, синьора Косма скомандовала супругу — здешнему управляющему — запереть все ставни и теперь проверяла, как выполняется его указание. Безо всяких церемоний — совершенно как мешавший стул или пюпитр для книг — она отодвинула гостя от окна, ткнула пальцем в хлопавшие на ветру оконные сворки, дождалась пока служанка запрет их как следует и выйдет, а потом объявила:

— Он колдун.

— Кто? — не уразумел синьор Буонарроти.

— Говорю, мессир Бальтасар, наш сосед, спознался с дьяволом. — Синьора Косма устало перекрестилась. — Все в округе знают! Говорят, он третьего дня поехал в чумной лазарет. Небось собирает ногти и волосы с мертвяков, а потом будет продавать как отраву. Поняли, какое дело?

— Значит, его нет дома?

— Известно, что нет.

— Точно?

— Говорю, нету — значит, нету. Только святые могут быть в двух местах одновременно, разве наш сосед из таковских? Сегодня они даже за провизией не посылали. Я специально заглянула, как увидала, что их садовая калитка открыта. Возок стоит на месте, а лошади все заперты в конюшню…

Синьор Буонарроти не дослушал женщину, развернулся и направился к выходу, скороговоркой объяснил своему гостеприимному хозяину:

— Знаете, Филиппе, я решил немного размяться. Прогуляюсь по окрестностям, предгрозовое затишье очень вдохновляет.

— Симона, прикажи подать плащ синьору Буонарроти и мне тоже!

— Вам-то зачем?

— Пройдусь вместе с нашим гостем. Вы не против, правда, Микеле?

— Вот выдумали, — экономка передернула тощими плечами. — Сейчас такой град посыплется, не приведи Господь наш Иисус! Застудитесь на радость всей родне или того хуже — вас громом убьет, только представьте, как ваша матушка будет горевать.

Губы Филиппе капризно изогнулись, а светлые брови взметнулись вверх, как арки Старого моста. Он искренне полагал, что выглядит суровым, и повторил:

— Прикажи позвать мою прислугу. Пусть подаст мне плащ! Сейчас! Немедленно!

* * *

Доподлинно неизвестно, когда мессир Бальтасар начал собирать древности, но с той забытой поры слухи и домыслы облепили его коллекцию как саван покойника. О ней рассказывали поистине удивительные вещи: были в ней невесомый фарфор из Серединного Царства; животворный рог единорога; человеческий череп, прозрачный, как стекло; корень мандрагоры, способный пищать тоненьким человеческим голоском; драконий коготь; статуэтки из слоновой кости, изображавшие всяческие непристойности; гигантский слиток зеленого золота, полученный колдовским путем. Но воображение Микеланджело тревожили вовсе не эти диковинки: при наличии денег подобное легко раздобыть у торговцев. Его не прельщало даже тайное знание из списков с трудов арабских врачевателей и гримуаров, переплетенных человеческой кожей: книжное знание мертво. Он жаждал увидеть сокровища, которые мессир Бальтасар обрел благодаря знанию античных трактатов и моде, охватившей образованных людей по всей Италии, — устраивать раскопы на месте древних руин.

Изваяния! Они таились в земле со времен греческих полисов, они тешили взоры римских цесарей, и теперь они возвратились из подземного плена. За одно прикосновение к их древнему, холодному мрамору Микеланджело готов был отдать любое сокровище, — но в его распоряжении была всего лишь скромная сумма. Он поежился под плащом и запустил руку в кожаный кошель, пересчитал серебряные монеты — оставалось только надеяться, что мессир Бальтасар держит в подручных не адских тварей, а людей достаточно добродетельных и готовых удовольствоваться такой скромной лептой за осмотр коллекции в отсутствии хозяина. Из трубы над пристройкой особняка тянулась жидкая струйка дыма, должно быть, прислуга сгрудилась у очага, дожидается мисок с горячей похлебкой. Нетерпение подгоняло синьора скульптора, он резко свернул и зашагал прямиком через сад. Больше не замечал ни пронзительного ветра, ни дождевых капель, ни высокой мокрой травы, которую сминали его подошвы, ни скользкой грязи, и быстро обогнал своих спутников — синьора де Розелли, шагавшего в компании двух доверенных слуг. Только когда за спиной раздался короткий всхлип, он остановился, оглянулся и обнаружил, что юный синьор оскользнулся и свалился в глубокую яму. Слуги, закряхтев, призывали в помощники добрую дюжину святых, попытались вытащить своего господина, хватая за одежду, но действовали так неловко, что тот снова шлепнулся в мутную жижу.

Микеланджело едва сдержал ругательства, готовые сорваться с уст, — среди множества жертв, которые он принес на алтарь искусства, дружба Филиппе де Розелли была, считай, самой обременительной. Однако же он продолжал лелеять росток добрых отношений, ибо во всей Тоскане сложно было найти юношу, способного соперничать с Филиппе совершенством черт лица или гармоничным сложением. Если бы существовал колдовской способ обратить эти чудесные лицо и тело в мрамор, он снабдил бы скульптуру крыльями, установил у палаццо Веккьо, высек на постаменте «Явление Архангела Гавриила» и с чистым сердцем удалился на покой. Приобрел бы сельскую мызу с выпасом для овец, потому что за все отпущенные Господом годы ему не создать ничего прекрасней.

Но здесь и сейчас Филиппе сохранял тело из плоти и крови, которое продолжало барахтаться в жидкой грязи.

— Осторожнее, Филиппе! — ему было прекрасно известно, какая хрупкая субстанция тело, Микеланджело невольно прикоснулся к собственной переносице, непоправимо изуродованной в случайной драке. — Берегите нос и череп!

— Что?

— Не покалечьтесь!

Скульптор без раздумий спрыгнул в яму, которая оказалась неожиданно глубокой, и подтолкнул молодого человека наверх, затем быстро выбрался сам и как раз успел подхватить под руку насквозь промокшего синьора де Розелли. Молодой человек стащил с ноги туфлю, выплеснул из нее воду, принялся с силой колотить ею ближайшего слугу:

— Что за олухи! Безмозглые твари!

Слуги потупились и попятился назад:

— Мы что, синьор?

— Мы — ничего!

— Ничего? Я, ваш господин, чуть не утоп в проклятой грязи. Это — ничего?! — щеки Филиппе залились румянцем негодования, а изящно очерченные губы задрожали. Ему пришлось прыгать на одной ноге, хватаясь за плечо синьора Буонарроти, чтобы сохранять равновесие и продолжать колотить проштрафившуюся прислугу. — Кто выкопал эту яму?

— Не. это не мы!

— Тогда кто? Отвечайте!

— Нам про это ничего не известно.

Синьор де Розелли вернул туфлю на ногу и топнул, вздыбив брызги жидкой грязи.

— Выходит некто тайком, среди ночи, выкопал здоровенную яму посреди моих собственных владений? — он совершенно по-женски всплеснул руками — синьор де Розелли ухитрился унаследовать от матушки не только манеры, но и вздорный нрав. О, злые времена наступили сейчас для Флоренции, даже в самом прекрасном теле может обосноваться мелкая, избалованная душонка. Мессир Фичино[2] преждевременно написал трактат о гармонии христианской и языческой веры и тождестве совершенства духовного и телесного. Лишь смерть несет душе совершенство, отнимая у нее телесную оболочку. Микеланджело надвинул капюшон, чтобы спрятать ироничную улыбку, и посоветовал молодому человеку, готовому загубить свое совершенное тело на холодном ветру:

— Возвращайтесь домой, Филиппе, задайте взбучку своему управляющему! Пусть дознается, кто выкопал чертову яму.

— Действительно! Пусть выяснит, кто это был. Я эту мерзкую тварь… — он поджал губы и выпятил вперед подбородок. — Засужу!

Филиппе гордо вскинул голову, повернулся и направился в сторону виллы Розелли победной поступью римского легионера.

Микеланджело не торопился догонять его, а нагнулся и внимательно оглядел траву у себя под ногами. Грязи здесь было удивительно мало, сомнительно, чтобы дождь, который стал накрапывать всего пару часов назад, смыл холм земли, который неизбежно возникает, когда копают такую глубокую яму. Возможно, из ямы извлекли объемный кусок грунта? Но кому и зачем потребовалось извлекать этот кусок тайно?

Он выпрямился, обошел вокруг ямы и обнаружил на грунте рядом с пышным кустом шиповника следы колес и мятую траву. Похоже, несколько человек тащили отсюда тяжело нагруженную тележку.

…Возок… соседский возок. — вспыли в памяти слова экономки, поэтому Микеланджело совсем не удивился, когда следы колес привели его к калитке в ограде из желтого камня. Он не стал стучать, а прошел еще немного, выбрал подходящее место и перемахнул через ограду прямо в запущенный сад, под прикрытием веток прокрался к небольшому рабочему помещению, примыкавшему к конюшне. Обычно такие устраивают для хранения износившейся конской сбруи, сломанных колесных ободьев и вышедшей из употребления домашней утвари. Такое место очень подходит, чтобы хранить «возок», — любопытство заставило его припасть к щели в рассохшихся воротах пристройки. Среди прогорклого от пыли сумрака высилось нечто, похожее на человека.

Нет, скорее это был узкий предмет, высотой в человеческий рост, прикрытый большим куском парусины. Небрежно наброшенная ткань съехала, представила его взору нечто, подобное светлому обломку скалы. Сердце скульптора колотилось с небывалой скоростью. Он уже не просто догадывался, а был уверен — под грубой тканью, слоями земли и грязи таится мраморная статуя…

Глава 2

Непогода усиливалась, дождевые капли на лету превращались в крошечные острые кристаллы льда, больно впивались в кожу. С каждым порывом ветра верхушки деревьев надсадно скрипели, а ледяная крошка становилась крупнее, достигла размеров крупных бобов и колотила по скатам крыши так звонко, что синьор ди Буонарроти не сразу расслышал голос, обращенный к нему. Силуэт обладателя голоса обозначился среди снежной круговерти — жизнерадостный толстячок, он подошел так близко, что Микеланджело смог хорошо разглядеть его лицо, покрытое сеточкой тонюсеньких алых прожилок, типичной для закоренелых выпивох. Скульптор распрямил плечи и улыбнулся — житейский опыт подсказывал, что договориться о сомнительном дельце проще всего с человеком, имеющим пристрастие к выпивке.

— Эй! Мне что, в третий раз повторить? Какого рожна вы здесь ищете, синьор?

— Я ищу мессира Бальтасара.

Толстячок поежился под худым плащом, вся его одежда имела затрапезный вид.

— Хозяина нету, но если вам требуются какие пилюли или порошок — пожалуйте.

— Мессир оставил вам ключи от аптеки?

— Мне? Да вы шутник, синьор! Я же здесь вроде кучера, а конюха мессир не держит, потому я управляюсь за обоих. Вся связка ключей сейчас у маэстро[3] Ломбарди.

— Он эмпирик?[4]

— Ась?

— Этот синьор практикующий врач?

— Ну. Если сказать по-простому, он на подхвате у самого мессира.

Толстячок толкнул плечом тяжелую дверь и пропустил скульптора в закопченную комнатушку, служившую кухней. Стены были сложены из такого же тесаного камня, что и ограда, а узкие, как бойницы, окна почти не впускали сюда света, наверняка здание, в котором обосновался мессир, было выстроено не меньше трехсот лет назад. Как и в те забытые времена, вокруг очага толкалась домашняя челядь, всем своим видом подтверждавшая слухи о редкостной скаредности мессира Бальтасара. Выглядели они натуральными ободранцами, даже короткая докторская мантия, наброшенная на плечи высокого молодого человека, при ближайшем рассмотрении оказалась довольно потрепанной. Без сомнения, он и был маэстро Ломбарди. Микеланджело спросил порошков от головной боли — в непогоду эдакая напасть мучит очень многих — хотя сам он был человеком физически крепким и не подверженным эдакой напасти, а всего лишь рассчитывал быть приглашенным в комнаты, где выставлены раритеты из коллекции.

Расчет оправдался лишь отчасти, маэстро действительно провел его в лабораторию «учителя», как он называл мессира Бальтасара. Хотя почетное место в комнате занимала Ricettario fiorentino[5] — официальный фармацевтический справочник, установленный на специальном пюпитре — любой алхимик счел бы себя в раю, попав сюда: перегонные кубы поблескивали посеребренными боками, между которыми змеились витые трубки, колбы, закрепленные в высоких штативах, замерли над горелками, тигли разных размеров теснились у стены, а сосуды цвета кобальта были готовы принять редкостные субстанции. Между ними теснились стеклянные, фарфоровые, глиняные горшочки и баночки с ярлычками, заполненными по-латыни аккуратным почерком. Всякий артист черпает у природы не только вдохновение, но и инструменты, потому многие наименования были знакомы Микеланджело, а некоторые субстанции считались большой редкостью.

Не удержавшись, он протянул руку к узкому флакону из прозрачного стекла, схватил и встряхнул его. Темно-красный порошок внутри приятно зашуршал — действительно «Daemonorops draco»[6] — «Драконья кровь»!

Торговцы специями и ладаном иногда привозят эту редкостную субстанцию. Рассказывают, на затерянных среди морей островах, где пролилась кровь последнего дракона, выросли особые деревья. Когда над морем рокочет и сверкает молниями ураган — за окном загремел мощный грозовой раскат, да такой, что Микеланджело вздрогнул, — кора на их стволах трескается, выпуская наружу кровавые слезы дерева — его сок. Жгучее солнце высушивает его, руки сборщиков превращают окаменевшие капли в порошок… которым скульпторы пользуются при полировке мрамора.

Маэстро резко выдернул флакон у него из рук и вернул на место — его учитель не какой-то шарлатан, или хуже того, чародей, отдавший душу в заклад Сатане, он ученый медик, а всякому врачу известно, что растворенная «драконова кровь» убивает ядовитые миазмы даже самых страшных недугов вроде черной оспы или чумы. Тем и ценен.

Он отпер ларь со снадобьями, вытащил связку бумажных пакетиков, отсчитал три штуки и сунул его синьору ди Буонарроти, принял монеты в оплату. Помощник показался ему человеком малообщительным, а черты его лица выглядели вполне заурядными. Однако было в его лице нечто такое, что заставило взгляд скульптора задержаться. Он был достаточно опытным артистом и знал, как вдохнуть жизнь в зарисовку или скульптуру — обычным человеческим лицам несвойственна симметрия. Сделай легкий намек на разницу между частями лица или подчеркни ее до гротеска, и оно обретет живость. Но лицо маэстро Ломбарди были слишком правильными, его глаза, ноздри, скулы и даже уголки губ повторяли друг друга с дотошной точностью, как на ученическом подмалевке.

Вдоволь налюбовавшись этим феноменом, он осведомился о диковинках, которые собирает мессир Бальтасар, и был вознагражден осмотром заспиртованного цыпленка о двух головах, чучелом крокодила, десятком топорных зарисовок человеческих органов и тканей, и целой шеренгой недурно обработанных звериных и человеческих черепов со следами разнообразных травм. Никакого прозрачного, стеклянного черепа среди них не обнаружилось, а единственным раритетом, пробудившим любопытство в Микеланджело, была ловкая подделка. Некто, обладавший ловкими руками и поистине инфернальным чувством юмора, соединил вместе части волчьего и человеческого черепов, дополнив свое творение необычайно длинными резцами, выточенными из коровьего рога. Химера была поименована на бирке как «Череп ликантропа (человеко-волк) из Валахии».

Картинам, изваяниям и подобным им объектам, лишенным практического смысла не нашлось места ни в коллекции диковинок, ни в самоем доме мессира Бальтасара. Статуй здесь нет. Ни одной. Ни единой. Как истинный ученый муж, он считает любование подобными объектами бессмысленной тратой времени.

Маэстро Ломбарди, явственно тяготившийся общением с посетителем, призвал в помощники красномордого толстячка и велел проводить синьора до ворот — град только что прекратился.

* * *

Градины размером с грецкий орех, а некоторые даже с младенческий кулачок, все еще лежали на испуганной примятой траве. Солнечные лучи не торопились прорвать легионы черных туч, чтобы растопить их, а ледяной ветер забирался под одежду без всякого сочувствия к живой плоти. Синьор Буонарроти заметил, как его провожатый поежился под плащом, и взгрустнул:

— В такую погоду нехудо согреться глотком винца.

— Выпить винца, синьор, нехудо в любую погоду! — фыркнул толстячок и надвинул поглубже засаленный головной убор, некогда числившийся беретом. — Жаль, никто не наливает.

— Держи, — скульптор раскошелился еще на одну монету. — Сдается, ваш хозяин большой скопидом.

— Это точно, синьор, щедрости в нем нету, — он, понимаете, лечил мне грыжу, ну и подрядил к себе в услужение, в счет оплаты. С тех пор уже много воды утекло, а просить прибавки, как-то неловко, мессир все мое семейство пользует, никогда не отказывает. Знаете, как бывает в большом доме — то одно, то другое.

Они дошли до самой калитки и остановились. Хотя ветер отчаянно трепал плащ скульптора, уходить он не собирался и заметил с сочувствием:

— Горько слышать, надеюсь тем землекопам, что выкопали глубокую яму по соседству, заплатили лучше, чем вам.

— Да какой там лучше, синьор! Это мы и выкопали, с одним парнем, который навроде садовника, а мессир стоял рядом с лебедкой, которую сам собирал целую неделю, и знай, покрикивал «Торопитесь!». Ночь, холод, воды набежало по колено — а он заладил «Торопитесь!».

— Для чего же потребовалось лебедка? — делано удивился синьор Буонарроти.

— Потому двоим такую здоровенную штуку не вытащить. Она же с камня, тяжелая!

— Какое дивное дело. Что же это была за штука?

— Ой, сейчас застудимся, — снова поежился кучер. — Лучше идемте в сарай, чтобы вы сами на это дело поглядели. Мне не жалко! Человек, вы вижу, приличный, потому хорошего человека сразу видно.

По мокрой траве они вернулись к постройке, толстячок наконец-то опустил в кошель монету, которую так и держал зажатой в кулак, затем отстегнул от связки на поясе большой ржавый ключ, которым отпер двери.

— Вот она, чтобы этой тяжести в аду сгореть, — кучер чихнул, высморкался и по-хозяйски стащил холстину. Совершенство предстало во всей красоте, такой ослепительной, что Микеланджело невольно отступил на шаг назад.

Перед ним стоял мускулистый юноша, его тело чуть откинулось назад, наполнив упругостью мышцы бедер и ягодицы. Его голову оплетал венок из гроздей молодого винограда, они опускались на прекрасное лицо, и ласкал его как кудри, голова едва заметно склонялась к плечу, а губы приоткрылись, исполненные жажды наслаждений. — Микеланджело прикрыл глаза, чтобы запечатлеть на чистом полотнище памяти малейшие детали представшего ему изумительно изваяния. Но его добросердечный провожатый истолковал это движение иначе, быстренько выскочил на улицу, схватил стоявшую у стены бадью для дождевой воды, в которой плавали не успевшие растаять градины.

— Грязная, синьор? Сейчас одним мигом поправим.

Без малейших раздумий он окатил статую водой из бадьи! Куски льда глухо застучали о мрамор. Человек он был простой и искренне верил, что делает хорошее дело, но странный гость замахал на него руками и бросился к каменному идолу с криком:

— Что ж ты делаешь — ты его покалечишь!

Кучер только хмыкнул:

— Покалечу? Синьор, он вроде уже неживой.

Капелька воды стекла из уголка глаза юного Вакха как слезинка, прокатилась по щеке и достигла тонко очерченного подбородка, на шее можно было различить полнокровные вены, а мышцы под кожей руки, сжимавшей кубок, выглядели настолько естественно, что даже ему не изваять лучше. Чуткие пальцы скульптора потянулись к поверхности мрамора и ощутили знакомый холод. Такой исходит от дикого камня, пока пальцы скульптора не наполнят его теплом, не подарят ему жизнь. Он обошел статую кругом и разглядывал ее со всех сторон, пока кучер не кашлянул за его спиной, напоминая о позднем часе.

Нехотя он вернулся на виллу де Розелли, прошел прямиком в спальню, опустился в кресло ярдом с кроватью — терпеть не мог душных пологов, смежил веки вспоминал изваяние во всех изгибах и малейших деталях, подобно влюбленному, который во всякий час видит мысленным взором лишь объект своего обожания…

* * *

…Наконец, ему стало казаться, что изваяние ответило на его прикосновение, нежные, прохладные пальцы обняли его запястье, а губы постепенно наполнялись жизнью, приобретали цвет утренней зари. Мускулистые предплечья вздрогнули, за ними плавно, раскинулись два белоснежных крыла, перья были такими нежными и легкими, какими бывают только у ангелов. Они вибрировали, подобно струнам диковинного музыкального инструмента, наполняя все вокруг дивной музыкой. Неожиданно самые коники передышек почернели, словно обуглились. Из белоснежных крылья стали иссиню-черными, как оперенье ворона, а потом и вовсе сделались огромными, как ночь. Когда они снова открыли лик своего хозяина, его нос уподобился клюву грифа, мощному и злому. Вместо ангела взорам открылась громадная черная птица, она поднялась вверх и закружила в грозовом небе над Флоренцией, готовая броситься вниз и сразить любого. Адские бездны отражались в глазах этого исчадья, оно неслось прямиком на Микеланджело, и не было силы, способной остановить его!

Глава 3

Впервые за долгие годы Микеланджело проснулся от собственного крика и не сразу сумел сообразить, где находится. Камин давно прогорел, зала остыла, и только холодное осеннее солнце продолжало струить свет сквозь толстые оконные стекла. Он пригладил волосы, расправил смявшееся платье, и нехотя поплелся искать прислугу, чтобы спросить глоток вина и кусок хлеба с сыром или холодной говядиной. Но был замечен синьором де Розелли и приглашен в его рабочие комнаты.

Филиппе, поджав ноги, устроился в высоком кресле с резной спинкой. Пальцы юноши — крепкие, прекрасные пальцы, созданные ее милостью Природой специально, чтобы держать пращу Давида или натягивать тетиву лука подобно Аполлону, — щелкал костяшками счет, сверяя записи в приходной книге. Когда синьор Буонарроти приблизился достаточно, чтобы разобрать буквы, молодой человек оставил свое занятие и продемонстрировал ему целую стопку документов, увешанных алыми печатями. Это были судебные решения, все они подтверждали, что семейство де Розелли отстояло право на спорный участок земли между двумя домовладениями в многочисленных судебных тяжбах, еще при жизни дедушки юного синьора де Розелли. Микеланджело нехотя взглянул на документы, ибо не разделял пристрастия к любимейшей забаве достославных граждан Флоренции — сутяжничеству. Нынешний поверенный семьи замер у секретера в полупоклоне, всем своим видом выражая готовность к услугам, повернулся к новоприбывшему, и оценивающе взглянул на него белесыми рыбьими глазами:

— Представьте себе, мой дражайший синьор Буонарроти, — огорченно сообщил Филиппе, — я ни свет ни зоря послал за своим поверенным, синьором Таталья, чтобы составить документ о недопустимости нарушения границ моих личных владений, но выяснилось, что даже он ничегошеньки не может сделать! Чертов мессир Бальтасар оказался редким прохвостом!

Упомянутый синьор Таталья поклонился, придерживая круглую бархатную шапочку:

— Вчера мессир Бальтасар скончался, — объяснил он. — Теперь придется ждать официального объявления наследника его имущества и владений, чтобы учинить иск, истребовав компенсацию за порчу участка сада и выплаты штрафа.

— Вот как? — неподдельно удивился Микеланджело. — Вчера я по случайности говорил с его прислугой, никто из них словом не обмолвился о болезни мессира…

— Его кончина была скоропостижной и произошла в чумном лазарете, — вздохнул правовед. — Это страшный недуг! Чума разгулялась, даже лекарям нет от нее спасения. Когда моровое поветрие пришло на улицы Флоренции в прошлый раз, смерть забрала столько народу, что копать могилы стало попросту некому. Трупы сбрасывали в реку, пока они не перекрыли русло. Вода не успевала уносить их и разливалась вокруг, река быстро обратилась в зловонное болото. Через несколько дней вся округа наполнилась зловонными миазмами, до русла Арно могли добраться только безумные…

— Все так, синьоры. Еще моя бабка рассказывала, что чума щадит дураков, уродцев и безумных, — поддакнула вездесущая экономка. — Видно, Господь их любит. Но кто нормальный, тоже может уберечься, обкуривая дом и одежду дымом. Я уже наказала просмолить побольше соломы, зажечь пучок и обкурить посыльного, который бегал к соседу, мало ли что… Отче Джироламо правильно говорит — грядут последние времена!

Разговоры про грядущие погубительные ужасы чрезвычайно раздражали синьора Буонарроти, как человек образованный и не чуждый медицинского знания, он был прекрасно осведомлен, что холод служит лучшей защитой от распространения чумных миазмов, а нынешняя осень выдалась на удивление ранней. Еще несколько недель назад заморозки превратили виноградные грозди в цветные ледышки, значит, совсем скоро над Флоренцией закружат снежные мухи, больных станет меньше. Вороньей стае монахов придется свернуть лазарет и сократить свои проповеди. Итак, он решил вернуть своих собеседников к делам земным, и не лишенным меркантильного интереса.

— Послушайте, синьор Таталья, я хотел бы выяснить один нюанс.

Правовед всем своим видом выразил готовность ответить.

— Если нечто было зарыто в землю давным-давно, кому это принадлежит?

— Собственнику земли, разумеется, если у этой земли есть собственник!

Убедившись в собственной правоте, синьор Буонарроти выманил Филиппе в библиотеку и поведал о великолепном античном изваянии, на которое у полновластного господина виллы де Розелли имеются все законные права. Сокровище следовало изъять незамедлительно, пока не объявились наследники мессира Бальтасара, и старая тяжба за пограничный земельный участок не вспыхнула с новой силой.

* * *

Призвав в помощники правоведа и пару дюжих работников, небольшая процессия двинулась к соседнему особняку, замыкала ее экономка, синьора Косма в небрежно наброшенной на плечи меховой накидке, лишь чуть-чуть побитой молью. События складывались самым благоприятным образом — во всяком случае, сначала Микеланджело казалось именно так. В доме не обнаружилось никого, кроме кучера да кухонной прислуги, всю ночь усердно заливавших печаль о почившем господине вином. Вид казенных печатей, солидная цепь на шее юриста вкупе с мехами экономки да крепкими кулаками работников произвели на толстяка-кучера большее впечатление. Он сознался, что действительно помогал выкопать какую-то здоровенную статую, однако действовал не по собственной воле, а по приказу мессира Бальтасара. Затем он согласился расстаться с винным кувшином и отварить пристройку.

Как только двери в пыльный мрак распахнулись, вуаль утреннего света окутала скульптуру, казалось, Вакх улыбнулся своим избавителям уголками мраморных губ. Он был поистине прекрасен, и Микеланджело мысленно проклял римлян, имевших варварский обычай перевозить статуи, созданные греческим резцом, предварительно сняв с пьедесталов. Такой подход многократно усложняет атрибуцию гениальных творений, ведь греки высекали имена скульпторов именно на постаментах! Он вознамерился броситься внутрь и прикинуть, как лучше транспортировать эдакое сокровище, но синьор де Розелли вцепился в его плечо и попытался удержать.

В кулаке Филиппе был зажат пропитанный уксусом платок, который время от времени подносил к носу. Он до чрезвычайности боялся, что любезный синьор Буонарроти, равно как и все остальные, начиная с него самого, падет жертвой моровой язвы. Синьор де Розелли был юношей изящного и соразмеренного сложения, отнюдь не выглядел болезненным, однако же отличался крайней степенью мизантропии и успел решить, что мессир Бальтасар, частенько посещавший карантинный барак, успел напустить в эту жалкую постройку смертоносных чумных миазмов. Он убедился в существовании статуи и вознамерился запереть ее — там, где стоит, — опечатать двери и оставить все как есть, вплоть до оглашения наследников.

Однако же в дело вмешалась синьора Косма. Экономка считала, что бросать свое собственное добро в чужой конюшне нет никакого резона. Прислуга покойного мессира сплошь лоботрясы и пьяницы, разве такие смогут уберечь хорошую и дорогую вещь? А отвечать перед хозяйкой синьоре Косме — подумать страшно, сколько такая здоровенная мраморная штуковина стоит, ни с какого жалованья не расплатиться. Моровое поветрие не великая беда — торговцы на рынках во время мора спокон веку бросают монеты в миски с уксусным раствором, чтобы избежать заразы, значит, и статую достаточно будет обернуть вымоченными в уксусе тряпками.

Скульптору пришлось сжать кулаки, чтобы унять гнев и не наброситься на добрую женщину — статуя выглядела живой и теплой благодаря особой обработке мрамора, которую Микеланджело собирался тщательно изучить, уксус, без сомнения, разрушит эту нежную текстуру, как только соприкоснется с ней. Пока он придумывал, как ответить синьоре Косме, не нарушая рамок приличия, почтенный правовед предложил собственный способ избавиться от заразы. Очистительное пламя, и нет лучшей защиты, считал он. Статую следует обложить соломой и хворостом, а затем — поджечь. Мраморным каминам от огня никакого вреда, с идолом тоже ничегошеньки не случится.

Судьбина часто несправедлива к смертным — трудности накатили на него со стороны, которую Микеланджело считал союзной! Похоже, пришло время вмешаться, он решительно направился к изваянию, казалось, готовый прикрыть его от опасности собственным телом, провел ладонью по прохладному мраморному бедру. Изваяние пролежало в почве больше тысячи лет и покрылось сеточкой трещин, некоторые были тоньше человеческого волоса, другие и вовсе незаметны, но влага проникает с их помощью в самую глубину. Если опалить статую огнем, влага мгновенно превратится в пар и неизбежно расколет мрамор на куски, тогда семейство де Розелли лишится шедевра, который способен положить начало величайшей из коллекций Флоренции!

Он подошел к Филиппе, который выглядел польщенным и растерянным одновременно, и ободрил его. Спасет изваяние только алхимия — самая прогрессивная из доступных непраздным умам наук, разумеется, если синьор де Розелли выразит желание приобрести небольшой бочонок карминьяно[7], а кроме того, субстанцию, именуемую «драконья кровь» и наличествующую в домашней лаборатории мессира Бальтасара.

Кучер тут же выскочил вперед и угодливо поклонился так глубоко, что поросший щетиной подбородок коснулся груди:

— Ежели кто из вас, синьоры, знает, как этот суп… тьфу… словом — штуковина выглядит, я готов за ней сбегать, за-для-ради хорошего дела! Мессиру оно теперь без надобности. Наследникам его — тем более, среди них могут оказаться богобоязненные люди, которым вся эта музыка не требуется. Зачем добру зря пропадать? — его намерение тут же было подкреплено парой монет, которые швырнул синьор де Розелли.

Дожидаться бочонка с вином пришлось несколько дольше, ведь синьора Косма лично выбирала его. Этой рачительной женщине пришлось сделать немало глотков, прежде чем она выбрала самое кислое и негодящее. Но время ожидания не пропало напрасно, синьор Буонарроти как раз успел, прибегнув к помощи слуг, привести в рабочее состояние забрызганную жидкой грязью лебедку, оплести статую веревками.

На земляном полу пристройки разложили небольшой костер, чтобы согреть громадный чан с вином. Когда над поверхностью закурился легкий пар, синьор Буонарроти эффектным жестом высыпал содержимое пузырька с этикеткой «драконья кровь». Предполагалось, что полученная смесь целиком и полностью очистит статую от вредоносных миазмов, в существовании которых Микеланджело очень сомневался. Порошок мгновенно растворился, в облаке пара рассыпались крошечные сверкающие искорки. Синьора Косма охнула и перекрестилась:

— Господи Иисусе, на все твоя воля!

Когда все кругом наполнилось пряным ароматом, синьор Буонарроти сделал работникам знак, чтобы начинали. Они медленно повернули скрипучий ворот лебедки, статуя вздрогнула, поплыла сначала вверх, потом качнулась и стала опускаться прямиком в винную купель. Мраморные стопы исчезали в клубах парах, раздался звук, похожий на легкий всхлип, статуя накренилась и погрузилась в жидкость насколько позволила глубина чана — целиком, до самого венца из виноградных гроздей.

Экономка сделала несколько мелких шажков, приблизилась к синьору де Розелли вплотную, и зашептала ему на ухо, привстав на цыпочки:

— Помяните мое слово, синьор! Напрасно вы позволяете такое чародейство. Разве мыслимо ждать добра в доме, где черти плясали на шабашах? А ну как идолище оживет?

Кучер стащил засаленный берет и перекрестился, правовед побледнел — статую стали осторожно извлекать из чана и вернули на подставку. Винные капли стекали вниз, вся поверхность невыразимо прекрасной статуи оказалась покрыта нежнейшей пленкой естественного телесного цвета, Микеланджело и сам был готов поверить, что веки молодого Вакха вот-вот вздрогнут и откроются, а грудь начнет раздаваться от глубокого вдоха, а уста разомкнутся…

Он невольно вздрогнул и оглянулся, когда за спиной раздался вкрадчивый голос:

— Что здесь происходит?

Дверной проем перечеркнула бесконечно длинная тень, которую отбрасывала недобрая птица с огромным клювом. Адское, черное, демоническое видение! Слова повисли в плотной, физически ощутимой тишине, присутствующие переглядывались. Экономка принялась креститься, кучер вдруг начал громко икать, и только правовед, сер Таталья, обладал достаточным здравомыслием, чтобы уточнить:

— По какому праву, синьор, вы явились сюда и задаете вопросы?

Темное существо избавилось от клюва — на поверку оказавшегося докторской маской, сшитой из кожи в форме птичьего клюва, заполненного ароматными травами и пропитанными уксусом губками. Новоприбывший поклонился излишне церемонно, как свойственной людям скромного звания, пытающимся сойти за аристократов, пропитанные маслом и воском полы его докторского облачения зашуршали, и представился:

— Маэстро Ломбарди, я помощник мессира Бальтасара, — он взглянул на статую, которую как раз начали оборачивать соломой и парусиной, чтобы уберечь от порчи при перевозке, и нахмурился. — Синьоры, я не могу позволить расхищать имущество мессира…

— Покойного. Синьор Бальтасар присвоил этот предмет, без всяких законных оснований. Изваяние возвращается к законному владельцу, синьору де Розелли. Только и всего, — объяснил синьор Таталья со свойственным его профессии равнодушием, проверил, насколько крепко обвязали статую, которую уже успели уложить в повозку, и добавил. — Наследники покойного Бальтасара могут обратиться в суд, если считают таковые действия неправомерными. Но их шансы в этом деле ничтожны, у моего клиента, синьора де Розелли, имеются все необходимые документы. Так и передайте, маэстро Ломбарди. Желаю здравствовать.

Упакованную статую забросали соломой — для пущей сохранности, один из работников синьора де Розелли хотел занять место кучера, но Микеланджело отстранил его и сам забрался на козлы — в его правилах было всегда и во всем полагаться исключительно на себя. Он протянул руку Филиппе, помог ему устроиться рядом и погнал коней со свистом и гиканьем.

Глава 4

Статую юного Вакха временно разместили в мастерской синьора Буонарроти. Синьор Таталья поддержал решение своего доверителя: действительно, если наследники мессира вступят в права и решатся учинить иск — им будет гораздо сложнее изъять имущество, переданное на хранение третьему лицу, без судебного решения в свою пользу. Общение с подобными крючкотворами вызывали у Микеланджело чувство, сходное с зубной болью. Наспех расписался в документах, выставил почтенного правоведа за порог, и замер перед изваянием. Он изучал изгибы статуи, обработку мрамора, полировку и следы резца, пока солнечный свет не погас за окном. Приказал зажечь светильники и продолжил работать, не замечая ни духоты, ни копоти. Мысль создать шедевр, способный затмить работу античного гения, так увлекла его, что он сутками напролет не выпускал из рук резец, сон для него смешался с явью, борода растрепалась, в темных прядях застряли крошки белого мрамора, а кожа посерела от пыли. Он выглядел настолько пугающе, что ни подмастерья, ни прислуга не решались прервать его иступленной работы, он наверняка умер бы от истощения, но вдруг окончился гипс.

Некоторое время он сидел на полу, разглядывая опустевший мешок, медленно возвращаясь сознанием в круг повседневной суеты, а потом плеснул в лицо водой и отправил подручного за свежей рубахой, пододвинул чернильницу, но не обмакнул в нее перо сразу. Некоторое время Микеланджело разглядывал статую: он успел изучить каждую пядь мрамора, его пальцы помнили каждый завиток и каждую рытвинку. Он сделал несколько копий в разном материале и масштабе, но только сейчас понял, что единственный изъян этой статуи таится в ее совершенстве! Она была слишком завершенной и красивой: сытый и безразличный юноша с наметившимися жировыми складками мало походил на Диониса — бога мистерий, скользившего по хрупкой грани между разумом и безумием, бога, способного дарить душам смертных новое телесное воплощение. Чаша в его руке несет кому легкое веселое подпитие, кому счастливое алкогольное забытье, а кому — черную меланхолию, способная убить, быстрее моровой язвы. Толстые сонные веки мало подходят капризному и вздорному юноше, воспитанному среди подолов нимф из Нисейской[8] долины. Его Дионису требовалось совсем другое лицо, другая шея, другие ступни, другое тело…

Филиппе! Вот кто нужен ему в качестве натурщика. Словно нехотя, Микеланджело обмакнул перо в чернильницу, написал записку к синьору де Розелли, в которой приглашал своего любезного друга навестить их со статуей Вакха в его мастерской. Свернул, запечатал и окликнул мальчишку-подмастерье, велел отнести письмо. Но мальчишка смешался, виновато опустил глаза и спросил, подождет ли послание до утра? Идти в такую даль под вечер он опасается: рассказывают, вчера у городской стены нашли удавленника, еще другого обнаружили днем раньше, на задворках суконной мастерской. Это был совсем маленький мальчик, его тонкая шейка переломалась и голова болталась, как оборванный цветок.

Микеланджело чертыхнулся, отвесил подмастерью подзатыльник, чтобы меньше слушал базарных кумушек, и отправил послание с факельщиком.

* * *

Подушки и ковры пришлось основательно выбить, а с кресел и столиков отряхнуть пыль, прежде чем перенести означенные излишества в мастерскую из собственных жилых комнат синьора Буонарроти. Скульптор предпочитал все время проводить в мастерской, где обстановка была самая аскетическая, он даже приказал устроить прямо здесь узкую, почти солдатскую койку. Однако для гостя, которого он дожидался, требовался куда больший комфорт и немного лести.

— Филиппе, мой драгоценный друг, поверьте, вы навечно войдете в историю!

— Это так неожиданно… прямо не знаю… — синьор де Розелли оторвал взгляд от картонов с эскизами статуи, поправил подушку и подпер ладонью щеку. — Я думал, чтобы войти в историю надо сначала войти в Синьорию, стать одним из восьми приоров[9]… — он мечтательно вздохнул. — Я никогда не думал, что могу так многого добиться в искусстве. Знаете, синьор Да Винчи предлагал написать мой портрет, предав мне черты Фаэтона[10].

— Фаэтона — вам? — Микеланджело схватил молодого человека за подбородок и резко повернул, словно он уже был мраморным изваянием, которое требует профессиональной оценки.

— Ой! — взвизгнул Филиппе, опасаясь, что скульптор вывихнет ему челюсть.

— Нет. Настоящая глупость писать Фаэтона с человека, который просто-таки родился Дионисом! Впрочем, разве можно ждать разумных решений от человека, у которого обе руки — левые?

— Неужели? — глаза молодого человека округлились от удивления. — Я не заметил.

— Просто вы не приглядывались. Живописцы в большинстве своем всего лишь несостоявшиеся скульпторы, выбраковка из славной профессии скрапеллино — гильдии каменотесов. — синьор Буонарроти брезгливо поморщился. Он в грош не ставил коллег по профессии, а заносчивого мужлана, именующего себя «Да Винчи» с его жалкими лакированными холстами и прожектами механизмов, бессмысленных, как детские игрушки, просто-таки на дух не выносил. — Что еще сказать о человеке, который долгое время представлялся «военным инженером», однако не способен отлить элементарную конную статую?

— Надо же. — впечатленный синьор де Розелли весьма живописно склонил голову к плечу и вздохнул. — Знаете, моей матушке тоже не понравилась его затея с Фаэтоном, она так и сказала: лучше пригласим к нам погостить синьора Буонарроти. Он человек хорошего происхождения и достойный артист, раз сам Лоренцо Великолепный принял его под свой кров. В палаццо Медичи привечали исключительно людей с безупречным вкусом, так считает матушка.

Синьор Буонарроти познакомился с матушкой Филиппе много лет назад, когда жил под благословенным кровом палаццо ди Медичи, иной раз даже подавал ей святую воду из чаши перед мессой. Поэтому он имел множество случаев убедиться, что вдовствующая синьора де Розелли разбирается в искусстве не лучше раскормленной деревенской гусыни, но в отличие от глупой птицы еще и набожна сверх всякой меры. Едва в городе обнаружились первые недужные и поползли слухи о грядущей эпидемии, она, подобрав пышные юбки, запрыгнула в карету и поспешила укрыться под крылом своей кузины — сменившей мирское имя Лавиния-Флора на имя Мария, дабы принять монашеские обеты, а затем стать настоятельницей женской картезии[11]. Это была большая удача, потому как в остальное время Микеланджело приходилось выносить чудачества синьоры де Розелли ради общества ее драгоценного отпрыска. Поэтому сейчас он пытался придать голосу искренность и теплоту.

— Советы вашей матушки всегда исполнены мудрости.

Молодой человек кивнул в знак согласия и снова опустил взгляд на эскизы:

— Но. вы полагаете, матушке понравится это? В том смысле, что я здесь. как бы сказать. совсем. э. без одежды? Голый!

— Взгляните сюда, Филиппе, — скульптор взял своего гостя за плечи и повернул лицом к той части мастерской, где помещалась статуя Вакха в компании нескольких творений самого синьора Буонарроти, разной степени готовности. Человек, малосведущий в искусстве, с легкостью принял бы эти изваяния за скульптуры, созданные резцом греческого скульптора задолго до рождества Христова. — В строгом смысле это будет не портрет, а стилизация античной статуи Диониса.

— А я рассчитывал, что будет похоже, — раскапризничался Филиппе.

— Разумеется, будет похоже, просто ваша матушка никогда не догадается, что это именно вы! — Филиппе удовлетворенно кивнул, и в мастерской закипела настоящая работа.

* * *

Сокровенной мечтой синьора Буонарроти было работать в полном одиночестве — в помощниках он не нуждался, однако в силу традиций, был вынужден терпеть целый выводок подмастерьев. Всем им строго-настрого запрещалось отвлекать его праздной болтовней. Он не собирался отвлекаться даже теперь — когда в двери мастерской колотили с большим упорством и силой. Вдруг узкое оконное стекло разлетелось вдребезги — прямо у его ног упал здоровенный булыжник. Следом за первым разлетелось второе стекло, следом за камнем на пол упал горящий факел, Микеланджело кинулся затаптывать его, и окликнул ближайшего мальчишку-подручного, толкавшегося у двери в мастерскую, не рискуя сунуться внутрь:

— Какого дьявола там творится?

Мальчишка понурил голову:

— Там это… Ловят убивица.

— И что? При чем мои окна?

— Говорят, это ваша статуя душит мальчишек…

— Статуя — душит? Вы что, совсем ополоумели? — он хотел было отвесить пинка болтливому мальчишке, но тот ловко увернулся.

— Нет, синьор — это не мы! Весь город болтает, что статуя ожила… Говорят, один синьор признался в колдовстве, что он оживил для вас статую, — наперебой затараторили подмастерья. — До самого святого отца дошло, и он… в общем… Грозился прийти сюда! Мы боялись рассказать… вы нам уши надрали бы…

— Какие бредни! Тьфу!

Скульптор плюнул в сердцах — но одного плевка было недостаточно, чтобы погасить очередную пылавшую головню, которая влетела через разбитое окно. Дела обстояли хуже, чем полагал Микеланджело. Он засыпал огонь мраморной крошкой, насупился, крикнул перепуганным подмастерьям, чтобы мигом накрыли Вакха тряпками, а сверху накидали мокрого гипса и глины. Чем быстрее и уродливее у них выйдет, тем больше шансов, что их головы удержатся на плечах. Пусть работают, пока он попытается понять, что творится в окончательно спятившем городе, некогда носившем гордое имя «Флоренция». Отряхнул руки, стащил перепачканный рабочий передник и двинулся к входной двери.

Глава 5

Болезненному осеннему солнцу не по силам долго озарять небосвод, пропитанные промозглой сыростью сумерки вытеснили его за горизонт. Следом за сумерками улицы заливала маслянистая темнота, такая, что не продохнуть. Микеланджело плотно притворил за собой двери и воззрился на визитеров.

Большей частью это были обычные уличные горлопаны и ободранцы, охочие до зрелищ, они швыряли камнями и палками, в руках у некоторых были факелы. Но с появлением решительного и крепкого человека, с всклокоченными темными волосами, разом притихли, сбились как свора бродячих собак вокруг группы монахов-доминиканцев, предводитель которой стоял на ступенях дома напротив. Рядом с ним успели поставить жаровню с углями, однако он не торопился протянуть руки к адскому жару, а держал сложенными у груди, спрятав в рукава рясы. Его голова была чуть склонена вниз, капюшон затенял лицо почти полностью, ветер приподнимал ткань грубой ткани, открывая взорам нос, больше похожий на птичий клюв.

Человек поднял лицо, вызволив капюшону съехать с головы вниз. Игра света и тени на этом лице заинтриговала бы живописца более, чем скульптора. Его лицо с крупными, рельефными чертами было оттянуто кожей цвета пергамента, оно эффектно выступало из темноты, казалось, его очи сверкают нетленным светом, исходившим из самой души. Он не боялся ни холода, ни ветра, ни булатной стали, ни самого прародителя Зла — это был святой отец Джироламо Савонарола, пророк и неистовый проповедник, человек, слово которого обрело такую власть над гражданами Флоренции, что могло одарить надеждой или обратить в пепел. По правую руку от него поблескивали сталью кирасы и алебарды городской стражи, а чуть поодаль сливалась с тяжелыми волнами мрака фигура палача. Среди жидкой грязи у его ног копошился какой-то закованный в кандалы несчастный, перемазанный грязью и собственной кровью.

Время от времени палач опускал на его плечи многохвостую плеть из сыромятных ремешков, увенчанных шариками свинца, тело вздрагивало и причудливо извивалось от боли. Микеланджело пришлось напрячь глаза, чтобы рассмотреть несчастного, узнать в нем маэстро Ломбарди оказалось непросто. Его одежда изорвались, нижняя сорочка перепачканная запекшейся кровью выбивалась сквозь разорванную ткань верхнего платья, кое-где еще сочилась кровь, щека превратились в сплошной кровоподтек, рука болталась как плеть, кандалы удерживались на нем только силой господнего промысла. Волосы свалялись в пасмы и торчали во все стороны, окружив голову жутковатым ореолом. Кожа его была настолько бледной, что даже в темноте на ней хорошо просматривался рубец, который шел поперек лба. Кожу повредила веревка: несчастного пытали, сдавливая череп наброшенной на голову петлей. Синьор Буонарроти попытался предположить, какое преступление низвергло безобидного медика в столь плачевное состояние и заставило палача таскать несчастного по ночным улицам на цепи, как мартышку, однако не смог придумать ничегошеньки подходящего к случаю.

* * *

Святой отец Джироламо не замечал негодящей овцы, его пламенный взор был устремлен на двери мастерской и прожег в толстенных дубовых досках сквозную дыру, если бы не переместился на Микеланджело:

— Каменотес?

Синьор Буонарроти поклонился вежливо, но не слишком глубоко — как давнему знакомому. Он многократно наблюдал нынешнее первое лицо Флоренции еще в стенах палаццо ди Медичи, куда монашествующего брата пригласили в качестве безобидно-пикантной приправы к философским беседам. В те забытые времена фра Джироламо было далек от священнического чина и великой славы проповедника и главного врага Папской Курии, как Флоренция от Рима. Неужели грехи Италии были так велики, что сделали этого человека пророком?[12]

Микеланджело выпрямился, избегая встречаться с ним взглядом, спросил:

— Верно. Работать с камнем — моя профессия. Никто во Флоренции не владеет ею лучше. Желаете заказать статую?

— Что? — выдохнули тонкие бесцветные губы проповедника, а брови взметнулись так, что кожа на лбу собралась складками. Если допустить, что святого отца Джироламо однажды объявят святым и Микеланджело придется изваять его статую, он отказался бы от мрамора, а отлил фигуру из металла — звонкого и сильного, как голос этого человека.

— Говорю, хотите заказать у меня скульптуру святого или великомученика?

— Святые вечно живут в сердцах праведных, им нет нужды в каменных истуканах, как божкам язычников, — святой отец выверенным жестом раскинул руки — словно желал обнять всех, собравшихся кругом. — И ты, каменотес, коли хочешь приносить пользу обществу, ступай в каменоломни, вырубать камень, из которого возведут дома презрения для сирот или стены лазаретов, тогда твой труд будет оправдан и нужен людям. Плодить и выставлять напоказ идолов, распаляющих похоть, дело греховно, — оратор воздел руку высоко над головой, словно желал упереть палец в самое небо и убедиться, что оно прочно как земная твердь, а не залито неосязаемым эфиром, выдуманным неокрепшими умами. — Грех, даже самое малое попустительство слабости, открывает врата дьяволу. Покайтесь, братья! Ибо грех отдает вас на волю черному колдовству, черти вьются хороводами в ожидании душ греховодников. Покайтесь! Ибо дьявол здесь, он уже таится рядом с нами, он крадется в темноте и отнимает жизни ваших детей! За ваши грехи, за гордыню и роскошества.

Многие с молитвой опустились на колени, в задних рядах истерично всхлипнула женщина. Святой отец сделал чуть заметный знак стражникам, скованного цепями маэстро выдернули из липкой темноты и швырнули в лужицу света, прямо на ступени под ногами святого отца.

— Этот синьор сознался, что передал вам, синьор Буонарроти, изваянный из мрамора идол древних язычников.

— Да, так и есть. Проклятая статуя… — ржавые оковы разодрали кожу на запястьях маэстро, ссадины сочились кровью, а слезы катились из глаз, оставляя за собой светлые борозды. — Я не причастен к колдовству, я всего лишь медик, как покойный дед[13]. Ваше святейшество, целую ваши ноги… Я медик, я спасаю людям жизни…

На четвереньках он преодолел несколько ступеней, попытался ухватить край рясы проповедника и поднести к губам. Хотя он трясся и корчился, его лицо сохраняло удивительное спокойствие. Святой отец брезгливо отпихнул его ногой:

— Жизнь смертных в руке Господа! — стражники как по команде бросились колотить несчастного древками алебард, пока он не скатился в лужу, а отец Джироламо воззрился на скульптора немигающими углями глаз, вопрошал:

— Покайся и ты, скарпелино. Скажи, получил ты статую от синьора Ломбарди?

Микеланджело пожал плечами:

— Если этого синьора зовут маэстро Ломбарди, я однажды приобрел у него порошок от головной боли. Не припомню, чтобы он владел статуей.

Святой отец повторил вопрос, на этот раз его голос громыхал подобно грому и разносился до самой городской стены:

— Вы получили статую в доме мессира Бальтасара, мага и чернокнижника, приспешником которого был этот синьор?

— Нет-нет-нет… я не был приспешником… я не помогал…Не знал, что этот колдовской ритуал оживит статую… Не знал, что в нее вселится злой демон и начнет убивать! Понимаете! Не знал!

— Отчего же мессир завещал все свое имущество вам, синьор Ломбарди? — из темноты, расплескавшейся по флорентийским улицам, подобно разлитым чернилам, вынырнул синьор Таталья, со всеми надлежащими атрибутами юридической практики, а следом за ним синьор подеста, собственной персоной.

— Он желал моего грехопадения… наверное… Я глубоко раскаиваюсь… отче!

— Хороший пес лает, защищая дом своего хозяина, и если разбойник бросает ему кость, он отодвигает кость в сторону и продолжает лаять! Диавол се тать в нощи, которая стремится проникнуть в дом Господень при каждом случае, а все верные Христу, должны быть подобны верному сторожевому псу. Вам следовало донести о бесчинствах вашего нанимателя пока он был жив, а значит, подвергнут искупительной каре, маэстро.

Синьор Ломбарди зарыдал, уткнувшись в грязные ладони, Микеланджело отвернулся, чтобы не видеть его унижения, и обнаружил в разбитом окне мастерской любопытные физиономии подмастерьев — выходит, мальчишки успели спрятать статую. Оставалось надеяться, что эта скромная хитрость поможет им уберечься от обвинений в колдовстве — прямой дороги на костер. Он глубоко вдохнул и распахнул двери:

— Прошу, входите, святой отец, и вы, синьоры! Негоже держать достойнейших граждан Флоренции на улице в такую погоду.

Святой отец окинул взглядом скульптуры, заготовки и мраморные блоки, сразу же опустил пергаментные веки, словно зрелище глубоко оскорбило его, принялся перебирать четки. Выточенные из солнечного янтарного камня бусинки сухо щелкали одна о другую, под их перестук и уточняющие реплики подеста, синьор Таталья коротко изложил Микеланджело о происшествиях последних дней, которые привели их небольшую депутацию в его мастерскую.

* * *

Итак, четыре дня назад у городской стены обнаружили тело восьмилетнего мальчика со сломанной шеей. Подобные печальные происшествия не редкость: ребятишки болтаются без всякого надзора, расшалившись, карабкаются на стену в малоподходящих местах, падают и ломают руки-ноги-головы. Двое других ребят, с которыми играл мальчик, уверяли, будто его позвал за собой какой-то дяденька в пышном венке на голове, однако же описать этого человека толком дети так и не смогли. Дивный головной убор для такого времени года! Ни праздников, ни карнавалов во Флоренции давным-давно не проводилось. Поэтому, выслушав доклад сержанта городской стражи, подеста принял решение и созвал консилиум из трех опытных врачей для осмотра тела ребенка. Они с точностью установили, что мальчик умер от удушения — веревку на его шее затянули с такой силой, что тонкие детские позвонки не выдержали и сломались. Однако след от удавки был едва заметен — сперва шею чем-то обмотали, обрекая несчастное дитя на долгую муку.

Буквально на следующий день, за суконными мастерскими обнаружили еще одного удавленника — подростка лет четырнадцати. Место там глухое, погода стоит по-зимнему холодная, сколько времени пролежало там тело, сложно сказать даже опытным медикам. Явствует, что он погиб раньше, чем мальчуган у городской стены, — около недели назад, так что никаких очевидцев происшествия не нашлось.

Обеспокоенные власти распорядились усилить дозоры. Эпидемия унесла многие жизни, других забрали в лазарет — в бреду они метались между небом и землей, пришлось наскоро пополнять городскую стражу новобранцами, многие из которых сами еще были неумелыми мальчишками. Один такой паренек обнаружил в жидкой грязи следы босых ног, что его немало удивило — поскольку за ночь лужицы успели покрыться тонкой корочкой льда. Вместо положенного доклада сержанту он самочинно помчался по следу. Невдолге его сотоварищи — дозорные — услышали сдавленные вопли и бросились было на подмогу, но безнадежно опоздали. Паренек умер на руках старшины, на его шее болталась удавка: полоска белого шелка. Стражники сразу же начали прочесывать квартал и успели заметить, как между домами, в сторону карантина, метнулся подозрительный человек. Собственно, вся его странность заключалась в том, что этот темноволосый, крепкого сложения молодой мужчина не имел на теле никакой одежды! Поймать его не удалось.

Сержант городской стражи решил, что подозрительный тип скрывается в карантине, и затребовал дежурного врача. Им оказался маэстро Ломбарди. Хотя ни лицом, ни статью на голого беглеца или человека, который подозвал мальчишку у городской стены, маэстро не походил и держался перед стражей с большой уверенностью.

За свою долгую карьеру судейского чиновника подеста перевидал много разбойников и убийц, среди них случались люди, убивавшие исключительно ради собственного извращенного удовольствия. Такие убийцы не глупы и очень хитры. Их разум функционирует непостижимым нормальному человеку образом, потому уличить их чрезвычайно сложная задача. Подеста тревожился, что имеет дело именно с таким случаем — все три убийства произошли в нескольких минутах ходьбы от чумного карантина. Сами посудите — много ли надо ума, чтобы спрятать тело убитого? Чего проще зашвырнуть удавленника в чумную повозку? Любому известно, что трупы загубленных мором сваливают в особый ров, который засыпают негашеной известью и землей. Такое тело никогда не найдут, однако убийца предпочел оставлять тела напоказ. Было в его манере убивать что-то настораживающее, он будет сеять смерть, пока его не остановят.

Подеста решил лично нанести визит в жилище маэстро Ломбарди: среди насельников особняка Бальтасара мог обнаружиться человек, отвечающий описанию. Святой отец Джироламо изъявил желание воспоследовать за ним, как подобает доброму пастырю.

* * *

Прислуга мессира Бальтасара скорбела по поводу своего безвременно почившего господина настолько, что успела буквально опухнуть от беспробудного пьянства. Кучера пришлось окатить водой из ведра, чтобы добиться ответа на вопрос — проживает ли в особняке мускулистый темноволосый мужчина? Кучер икнул, засмеялся и сообщил, что кое-кто подходящий в доме имелся, «спервоначала он весь собой был статуй, а потом встал и ушел». Ответ весьма заинтриговал святого отца Джироламо, который прозорливо заподозрил в происшествии колдовской след. Вся домашняя прислуга была доставлена в городской застенок, с целью выявить участников магического ритуала оживления статуи. Место главного подозреваемого занял маэстро Ломбарди, его подвергли пытке, не дожидаясь представителей святой инквизиции.

Чем туже сжималась веревочная петля на голове несчастного доктора, тем откровеннее становились его признания.

* * *

…Когда из ушей маэстро начала сочиться кровь, а глазные яблоки изготовились покинуть орбиты, христианское начало в нем взяло верх над темными силами. Он сообщил, что действительно наблюдал бесовские шабаши в лаборатории мессира, что означенный мессир летал, под башмаками скрывал копыта, а под шапочкой — петуший гребень, вызывал духов и демонов, посредством заклятий и магических тинктур. Однако сам синьор Ломбарди уклонялся от участия в подобном непотребстве. Отведав кнута, лекарь добавил, что, когда мессир Бальтасар скончался, его тело вытащили из карантина и швырнули в костер, не позаботившись отпеть. Проклятая душа мессира осталась в земной юдоли и вселилась в мраморную скульптуру, оживив ее. Омытая раствором вина с чародейским зельем статуя обрела плоть и способность передвигаться по собственной воле, разразилась злобным хохотом и покинула пределы домовладения. Он видел собственными глазами, как статуя изловила на заднем дворе двух куриц, свернула им шеи, отшвырнула прочь и, беззаботно насвистывая, направилась к соседней вилле…

* * *

Подеста узнал все эти факты из допросных листов, которые заполняются с большим тщанием, поскольку не присутствовал при пытке лично. Он опрашивал домашнюю прислугу покойного мессира. С перепугу весельчаки притихли, протрезвели и сообщил, что статуя действительно имелась. Была вырыта из земли на соседнем участке и сильно перепачкана грязью, поэтому ее держали в подсобном помещении при конюшне. Затем, по настоянию синьора де Розелли, проживающего по соседству, статую вымыли и передали ему. Законность прав синьора де Розелли на старинную скульптуру, обнаруженную в приделах его земельного участка, подтвердил поверенный, — синьор Таталья сделал шаг вперед и глубоко поклонился. Он же сообщил, что изваяние было передано на временное хранение синьору Буонарроти. Здесь подеста закашлялся и смешался, но вернул голосу уверенности и твердо попросил:

— Пожалуйста, предъявите нам статую, синьор Буонарроти.

— Выбирайте! — Микеланджело широким жестом указал на изваяния, теснившиеся по углам мастерской. — Любую, на ваш вкус, любезные синьоры.

— Синьор Буонарроти, боюсь вы недопонимаете серьезности своего положения, — отец Джироламо медленно оторвал взгляд от четок и вперил в точку между бровей Микеланджело. — Вы — пособник колдуна и убийцы. Ясно?

— Простите святой отец, мою невольную дерзость, — Микеланджело поклонился, ему с трудом верилось, что несколько лет назад он сидел за одним столом с этим человеком, болтал и обменивался шутками на равных, как все, кто пользовался благословенным расположением Лоренцо ди Медичи, Великолепного правителя Флоренции. Глаза фра Джироламо были совсем другими — сейчас они утратили живость, словно их заполнили свинцом изнутри, в день, когда присвоили звание святого отца. Он продолжил, придав голосу столько учтивости, сколько вообще был способен. — Мне неизвестно, какая из статуй отправилась гулять нагишом на глазах маэстро Ломбарди. Пусть с вашего благословения укажет на нее пальцем, если увидит эту статую здесь.

Подеста и правовед переглянулись за плечом святого отца.

— Это логично, — виновато пробормотал синьор Таталья.

— Действительно, нет фактов, подтверждающих, что свидетели и маэстро Ломбарди говорят об одной и той же скульптуре, — добавил подеста.

Святой отец посуровел и подал знак страже.

В мастерскую без промедления втащили маэстро Ломбарди. Измученный, он едва держался на ногах, его бледность была более пугающей, чем белизна цельного куска мрамора. Бедолага свалился на пол, как куль, раньше, чем прозвучал вопрос. Святой отец велел немедля послать за тюремным лекарем. Сержант тюремной стражи виновато ссутулился, принялся что-то торопливо шептать ему на ухо. Речь его сводилась к тому, что врачей в терзаемом эпидемией городе осталось мало. Острожные и расчетливые давно покинули Флоренцию, остальных выкашивает болезнь, даже тюремный лекарь занят в лазарете. На счету каждый, кто может держать в руках ланцет и смешивать порошки от жара. Святой отец слушал его, легонько кивал головой, и блики света скользили с тонзуры из рыжеватых волос на кожу, отчего черты лица проступали еще резче и контрастнее — сейчас он показался Микеланджело человеком, уставшим до безразличия. Отточенным жестом он указал на бесчувственного маэстро.

— На все воля божия. Господь — единственный истинный правитель Флоренции, пусть он решит, насколько глубоко раскаяние этого человека, и дарует ему жизнь и избавление или смерть. Верните этого медика в карантин. — Он держал многозначительную паузу, пока стражники уволокли сомлевшего эскулапа, и продолжил. — Доставьте сюда прислугу из дома покойного мессира Бальтасара.

Глава 6

Хорошо известный скульптору выпивоха-кучер, женщина с широким шрамом от ожога поперек щеки, спрятавшая руки под неопрятный передник — по всей вероятности, кухарка, а также еще двое слуг из особняка Бальтасара стояли посреди мастерской и дружно вертели головами, разглядывая развешанные по стенам рисунки, гипсы и скульптуры. Следом за ними вошел судейский чиновник. Писарь выбрал подходящее место, аккуратно разложил отточенные перья, выставил забрызганную чернильницу и развернул лист бумаги, чтобы заполнять допросный лист. Тем временем сержант пошептался о чем-то с подеста и правоведом и начал задавать вопросы.

— Кто из вас, синьоры, видел статую, которую выкопал ваш хозяин?

— Так у нас нету никакого хозяина. Был, конечно, да помер, — вздохнула кухарка, судя по всему, она была бойкой дамой, как и большинство ее товарок.

Кто видел изваяние, которое имелось у мессира Бальтасара? — каркающий голос святого отца Джироламо наполнил мастерскую, все кто его слышал, разом поникли и присмирели. — Говори, женщина!

— Мы все видели. Изваяние никто не прятал.

— Ты сможешь узнать скульптуру?

— Ну, да. Наверное, смогу.

— Хорошо. Посмотри внимательно кругом. Изваяние здесь?

Кухарка напряженно вытянула шею, несколько раз обвела мастерскую взглядом, наконец, указала на практически завершенную копию статуи Вакха, выполненную в полном размере:

— Вроде эта… Только хозяйская была вся перепачканная в земле, а эта чистенькая, беленькая, прямо как младенчик…

— Гы-гы-гы… — расхохотался толстячок кучер. — На вилле Розелли даже свиньи в хлеву чище твоих кастрюль, потому что всем хозяйством заправляет синьора Косма. Она такая дама, никому спуску не даст! Ясно дело, статуй отмыли дочиста, нарочно отмочили в чану с вином. Я сам помогал, синьоры. Это он, — кучер указал на ту же самую копию, что и кухарка, победно повторил. — Статуй! Точно говорю.

Святой отец вперил испепеляющий взгляд в корпулентную фигуру кучера:

— Это вы синьор, утверждали, что статуя самостоятельно перемещается?

— Я?!? — толстяк отчаянно замотал головой с такой скоростью, что ворот плаща из грубой шерсти расцарапал шею. — Ничего такого не говорил, потому как ничего похожего и близко не видел… Единственно, когда мы тащили изваяние, хозяин сказал, чтобы мы поворачивались, иначе статуй своими ногами быстрее дойдет до места. Но это болтовня одна, никуда он не пошел, так и волокли его на горбу до самой конюшни.

Сверлящий взгляд заставил кучера грузно рухнул на колени, подползти к святому отцу, перекреститься и грянуть лбом о пол:

— Отче! Благословите, молю! Ну, с чего мне врать? С какого интереса? Покойник мне задолжал за три месяца, то есть задолжал, пока был живой. Кто мне вернет деньги? Некому. Одна надежда осталась — на божью помощь!

Пальцы святого отца, сухие и желтоватые, как церковные свечи, коснулись макушки просителя. Сержант тоже благочестиво перекрестился и уточнил:

— Имелись ли другие похожие изваяния в жилище мессира Бальтасара?

— Нет. Мессир не был охотник до таких украшений в доме.

— Спасибо, синьор, ваши слова зафиксируют, — подеста повернулся к кухарке. — Синьора, прошу, уточните, по каким приметам вы узнали статую?

— Да какие приметы? — отмахнулась добрая женщина. — Похожий он на моего супружника. Тоже, знаете, по молодости был крепкий, в плечах широкий, а как дойдет до дела, — женщина указала куда-то в районе бедер изваяния, — толку ни-ка-ко-го!

Сержант хмыкнул, остальные очевидцы оживились и принялись наперебой утверждать, что это та самая, единственная статуя. Чиновники преобразовывали трескотню простолюдинов в формулировки, пригодные для допросных листов, пока вопросы не исчерпались. Отец Джироламо большей частью молчал, только костяшки четок сухо щелкали в его пальцах, да лицо мрачнело. Наконец изрек:

— Забирайте идола.

Поверенный семейства встрепенулся и попытался доказывать, что статуя — собственность синьора де Розелли, помещенная в мастерской временно, по каковой причне не может быть изъята без согласия владельца и надлежащей компенсации. Против обыкновения речь правоведа звучала сбивчиво и тихо, под конец он совсем запнулся под обжигающим взглядом святого отца:

— Все, что есть в этом городе, все, что существует на этой земле — исключительная собственность нашего господина и Господа Иисуса[14], переданная нам, грешным, во временное пользование, если рассуждать в юридических терминах. Ясно, синьор?

Правовед нахмурился, но возразить не решился.

— Выносите!

* * *

Пока шла перебранка Микеланджело стоял в стороне, наблюдал чернильную темноту за окном, но когда статуя медленно поплыла к двери, взял с рабочей полки долото — самое крепкое из имевшихся в мастерской — и двинулся следом. Стражники неумело прислонили статую к стене мастерской — кто-то отправился на поиски подходящего транспорта, а самые стойкие из зевак, которые продолжали торчать на улице, зашептались между собой. Микеланджело подошел к Вакху, медленно провел ладонью по скульптуре, полировка еще не была закончена, кончики пальцев чувствовали шероховатости и несовершенство линий. Тактильно поверхность напоминали человеческую кожу, если бы не холод, свойственный мрамору — ему показалось, что это тело мертвеца. С плеча статуи его ладонь переместилась на голову, ощупала ее, выбирая самое уязвимое место, он поднял долото.

Ни слова не говоря — ударил!

Удар, потом другой — белая мраморная крошка фейерверком брызнула в разные стороны. Голова статуи раскололась напополам, как орех, половинки упали на мостовую со страшным грохотом. Одна покатилась прямиком под ноги к святому отцу Джироламо. Он брезгливо отряхнул рясу.

По толпе прокатилась волна криков. Ужас или восторг в них был, не разобрать.

Следующий удар пришелся в плечо — рука идола отвалилась, упала на мостовую и разлетелась на множество острых кусочков: бывают дни, когда даже камень становится хрупким. Зеваки бросились собирать их — возникла сутолока, кто-то хохотал, кто-то молился, кто-то обронил факел и поджег подол синьоры, она громко взвизгнула и юлой завертелась на месте, задние ряды напирали на передних с надеждой заполучить хоть кусочек «проклятой статуи», и только долото неумолимо колотило по камню. Почтенный правовед синьор Таталья бросился к скульптору и перехватил запястье, а его собственное лицо заливала краска гнева:

— Прекратите! Вы ответите за это в суде! Синьор Буонарроти, вы не имеете права!

Святой отец непостижимым образом оказался рядом с ними и, глядя на толпу из-под опущенных век, тихо заметил:

— Он уже сделал это.

Возмущенный правовед повернулся, нагнал судебного чиновника, стал что-то быстро говорить ему и размахивать руками. Микеланджело очень надеялся, что темнота — известная пособница греха — скроет его улыбку, не удержался и шепнул святому отцу:

— Признайтесь, отче, вы намеревались сделать это сами.

— Разбить истукана?

— Подарить добрым гражданам Флоренции зрелище.

Скульптор кивнул в сторону толпы. Число народу утроилось, несмотря на поздний час, все окна были распахнуты, из них гроздьями свешивались зрители, отчаянные мальчишки пробирались по крышам и спрыгивали в центр событий — где остатки изваяния крушили всеми доступными способами. Компания подростков колотила друг друга из-за мраморного камушка величиной с ноготь, конопатый лавочник кричал «держи вора!» — у него срезали кошелек, старушку сбили с ног и готовы были затоптать, не вмешайся стража. Теперь она сидела на ступенях и пыталась отдышаться. Новые люди продолжали пребывать, расспрашивали друг друга, что происходит, запрудили все окрестные улочки. Суматоха угрожала перерасти в нешуточные беспорядки: некоторые уже схватились со стражниками, другие начали выковыривать камни из брусчатки.

Святой отец глубоко вздохнул, поправил капюшон и бесстрашно шагнул в самую гущу толпы. Его нога в веревочной сандалии уверенно попрала кусок мрамора — последнее, что осталось от статуи, он молитвенно сложил руки, затем простер их перед собой, призывая слушателей к тишине:

— Братья! Каменный идол разбит, сгинул древний языческий грех. Благодарите Господа! — он медленно поднял руки над головой, тучи расступились словно по команде, обнажив лимонный диск луны. Ошеломленная зрелищем толпа замерла, запрокинув головы. Священник сделал паузу. — С молитвой ступайте по домам. Аминь.

Люди сразу же начали расходиться, переговариваясь негромко и устало. Улица рядом с мастерской опустела, прежде чем удалиться, святой отец снова приблизился к Микеланджело, опустил длань на его плечо — она показалась скульптору невыносимо тяжелой и горячей. Священный жар, переполнявший проповедника, был способен прожечь насквозь одежду и самое плоть, даже заставить обуглиться кости.

— За каждое зрелище приходится платить, Микеле. Не мне назначать эту цену.

Не дожидаясь ответа, он повернулся и побрел прочь. Следуя обетам бедности, отец Джироламо всегда перемещался пешком, в исключительных случаях для него седлали белого мула, точно такого, как был подарен ему королем Франции, Карлом VII[15]. Темнота сомкнулась за согбенными плечами святого отца.

* * *

Синьор Буонарроти еще некоторое время постоял посреди улицы, разглядывая собственную тень, потом устроил нагоняй ученикам и подмастерьям. Приказал чисто вымести мостовую перед мастерской, навести порядок внутри, но самое главное, отправить посыльного на старый рынок и закупить целую телегу просмоленной соломы, чтобы основательно окурить помещение, где весь день толкался разнообразный люд.

Против обыкновения он не остался ночевать в мастерской, а поднялся в комнаты. Ему не спалось — подушки пропахли пылью, а пыльный балдахин угрожал навалиться сверху всей тяжестью. В конце концов, он оставил попытки приманить сон, набросил плащ и через чердак выбрался на крышу.

Здесь его встретили абсолютный холод и отсутствие света, как в последнем ледяном кругу Дантова ада. Тучи снова накрыли город плотной массой, даже погребальных костров у лазарета сегодня не разложили, кое-где мелькали тусклые пятна света, Микеланджело вглядывался в них и пытался угадать: люди или демоны разожгли этот огонь? Предрассветный час легко туманит рассудок, но его разум остался таким же острым, как его резец. Он отказывался поверить, что там, внизу среди мрака и каменных стен, нагишом разгуливает душитель с торсом античного бога. Смерть — частая гостья в любом большом городе люди гибнут по неосторожности, из-за несчастных случаев, происходят убийства, большинство из которых объясняются корыстью, дурными нравами и глупостью. Что подмастерья проболтаются насчет спрятанного Вакха, он не боялся — закон всецело на его стороне, он уберег от порчи переданное на хранение имущество, только и всего. Никакого официального решения об изъятии или уничтожении античной статуи не существовало, а простецы — всего лишь неразумные люди, которым свойственно заблуждаться. Скульптор зевнул и хотел идти спать, но задержался — на прощание ночь осыпала город хрупким первым снегом. Большая редкость во Флоренции!

Одна снежинка отбилась от остальных и прилипла к его бороде, у самой губы, он слизнул ледяной кристалл языком. Непривычное ощущение вызвало острый приступ тревоги — снег перемешивался с рассветом в серую круговерть, где-то неподалеку горестно заскрипела колесная ось. Микеланджело живо представил, как понурая лошаденка тащит за собой черную телегу, полную чумных тел. Колченогий возница сутулится на козлах, прикрывает лицо носатой маской, и молит Господа, чтобы его миновала хвороба. Чиновники из Синьории часто нанимают в карантинные бригады разнообразных уродцев: горбунов, рыжих, косых, кривошеих и шестипалых. Солидные господа из гильдий не меньше простолюдинов верят, что Господь по доброте своей щадит убогих, потому они неуязвимы для мора. Глупое суеверие!

Телега остановилась у двери мастерской, сердце скульптора заколотилось с утроенной скоростью, а ноздри втянули порцию морозного воздуха, пытаясь учуять в нем запах смерти. Возница — синьор без видимых телесных дефектов — принялся орать во всю глотку — выяснять, как разыскать дом синьора Буонарроти, которому он доставил груз просмоленной соломы.

Сердце стукнуло раз-другой, замерло и застучало в обычном ритме. Солома, всего лишь солома. Снег подтаивал, ветер разносил над крышами запах дыма и подгоревшего хлеба, город начал ворочаться и просыпаться. Пришлось спускаться вниз, на пару с возницей они выгрузили несколько тюков соломы и свалили прямо посреди мастерской, на их место запихнули невразумительную конструкцию, которую скульптор тщательно обмотал пустыми мешками, обложил соломой, для надежности прикрыл сверху вощеной парусиной. Затем скоренько черкнул записку к «Любезному другу Филиппе», в которой наставлял, как аккуратно извлечь статую, и просил известить о ее возвращении в целости и сохранности поверенного, синьора Таталью. Отдал записку подмастерью, усадил паренька на козлы рядом с возницей, наказал вручить синьору де Розелли в собственные руки, тот молча кивнул — мол, сделаю! — и приказал кучеру стегнуть квелую лошаденку.

Еще было слышно, как телега скрипит по мостовой, а скульптор уже соскользнул в бездны глубокого, тяжелого сна.

* * *

Пробудившись к полудню, синьор Буонарроти не стал терять времени на еду: выбрал в сундуке не слишком потрепанное платье — к изыскам моды он был равнодушен, — крепкие башмаки и отправился на виллу Розелли. Хотя подмастерье и уверял, что отлично довез статую и вместе с возницей устроил в винном погребе под бдительным надзором самого синьора де Розелли, ждать дольше у него не было сил! Всю ночь долото Господа колотило его по макушке, как мраморного истукана, сон не принес ему ни бодрости, ни покоя. На улице стало только гаже: циничное солнце Тосканы освещало все без утайки — помои в сточных канавах; горы мусора, угнездившиеся рядом с фонтанами; пятна да заплаты на платье; морщины на угрюмых физиономиях флорентийцев.

Чтобы избавиться от этого кошмара, он окликнул носильщиков, забрался в палантин и плотно задернул шторки. Раскачиваясь как корабль в бурном море, носилки поплыли по городским улицам.

Глава 7

Легкая дымка окутывала виллу Розелли, и почему-то заставила Микеланджело вспомнить о саване. Он бегом бросился к черному ходу — хочешь узнать, что происходит на самом деле, спроси прислугу. Прямо в дверях он налетел на служанку, утиравшую красные глаза уголком передника, схватил ее за плечи и вместо вопроса сильно встряхнул:

— Хозяин, синьор Филиппе, — залепетала девушка. — Расшиб голову.

— Что?!?

— Помер он!

Оттолкнув безмозглую дуреху, Микеланджело помчался в комнаты и остановился в дверях библиотеки. Там внутри, у большого стола стояла синьора Косма, успевшая прикрыть голову черным кружевом, а рядом с нею укладывал в сундучок докторский инструментарий сухопарый старикашка, похожий на гигантского жука с ободранными безжалостной детской ручонкой крыльями. Старикашка звался доктор Паскуале, больше полувека назад, конфратерний[16], к которому издавна было приписано семейство де Розелли, нанял его пользовать братьев-мирян от всяких недугов. Эскулап неодобрительно посмотрел на скульптора поверх очков с толстыми линзами.

— Синьор Буонарроти? Неужели вы примчались сюда, имея намерение устроить аутопсию несчастного молодого человека, расчленить его как мясник бычью тушу? Я наслышан, среди артистов такие вещи в обычае — убивать живых или уродовать мертвецов ради совершенства своих собственных каменных идолов, — он решительно сдвинул очки вверх по переносице. — Знайте, де Розелли — почтенная, богобоязненная семья, они не торгуют мертвечиной! Сейчас прибудет их поверенный…

— Святая Дева! Как подобное может прийти в голову? Я прибыл с предложением снять посмертную маску с несчастного Филиппе, пока лицо хранит свежесть! Вот и все.

Экономка обняла скульптора за плечи и препроводила в библиотеку.

— Это доброе дело, синьор Буонарроти! Синьора будет вам благодарна, если сразу не умрет с горя… — она снова всхлипнула. — Вы сами знаете, насколько она обожала сыночка. Я послала за двумя синьорами, мастерицами обмывать да обряжать покойников, потом покойника снесут в ледник, сейчас с молодым синьором, упокой его Господь, священник, падре Бастиан, который служил здесь, в домовой часовне. Господь будет милосердным к нашему Филиппе, я знаю, потому что сердце у него было доброе!

Добрая женщина распорядилась отправить кухонного мальчишку за всем необходимыми в мастерскую синьора Буонарроти, а после уткнулась скульптору в плечо и дала волю слезам.

— Все книги виноваты, синьор! Ох, синьор Микеле, вы же знаете, какой он состоятельной семьи, чего не хватало? Зачем нашему мальчику дались эти книги, будь они прокляты… — экономка высморкалась в промокший от слез платочек и кивнула в сторону высокой, изысканно украшенной лестницы, предназначенной, чтобы снимать книги с самых верхних полок. Сейчас стремянка валялась на полу. — Забрался на самый верх и, конечно, свалился. Не первый раз такое, синьор, но раньше обходилось, а сегодня ударился затылком прямехонько об столешницу — видите? Как только Святая Дева допустила такое? — на массивной дубовой столешнице были хорошо видны следы запекшейся крови и несколько присохших волосков, в лучах солнца они казались нитями золота. Синьора Косма доверительно понизила голос. —

Я наказала ничегошеньки здесь не трогать до приезда синьоры Франчески, пусть сама все увидит…

Микеланджело опустился на корточки и оглядел стремянку со всех сторон. Падающий человек естественным образом оттолкнул бы стремянку ногами, и она упала бы в центр комнаты, а не лежала так аккуратно, параллельно стене, как эта.

— Скажите, синьора Косма, дверь в библиотеку была открыта?

— Да, была открыта. Прислуга услышала грохот и сбежалась со всех комнат, даже с улицы прибежали. Окно тоже было раскрыто настежь, представляете? Хотя Филиппе боялся сквозняков, я всегда сама проверяла оконные задвижки.

Забытая всеми створка продолжала упрямо хлопать на ветру, наполняя комнату могильным холодом. Из окна был виден внутренний двор, в нем аккуратно уложенные охапки просмоленной соломы.

Микеланджело прикрыл створку и вернулся к разговору с экономкой.

— Действительно, несчастный синьор Филиппе! Он был таким предусмотрительным молодым человеком, боялся и сквозняков, и всяческой заразы. Попросил меня прислать целый воз просмоленной соломы, чтобы окуривать дом. Не припомните, кто помогал разгружать телегу из вашей прислуги?

— Ох, не до соломы мне сегодня было, но все равно спасибо за хлопоты! Вот, падре вышел… — в полумраке галереи, у дверей библиотеки врач перешептывался с человеком средних лет. Доминиканская ряса и крест, исполненный в самой аскетической манере, выдавали в святом отце сторонника преобразований недавнего монастырского настоятеля Савонаролы. — Пойдемте, отведу вас к синьору Филиппе…

Несчастная женщина продолжала говорить о своем хозяине, как о живом.

* * *

Врач и священник изъявили желание наблюдать за работой скульптора и не оставили ему возможности возражать. Синьора Косма последовала за ними, всхлипывая на ходу. Под высокими сводами подвала Микеланджело разложил полосы ткани, которыми перекладывают слои гипсовой массы, чтобы придать форме прочность, расставил посуду для смешивания гипса и кувшины с водой и маслом, для смазывания кожи и волос, а также выложил большой кусок воска — намеревался отлить восковую маску, как только гипсовая форма застынет. Приходилось торопиться — он стремился обогнать смерть, которая имеет свойство изменять человеческие черты. Морщинки, бугорки, складочки, словом, все, что придает лицу живость, изглаживается смытое дыханием Вечности.

Он подозвал подмастерье, имя которого вспомнил не сразу, велел без остановки перемешивать гипсовую массу, чтобы она не схватилась раньше срока, а сам направился к телу — чтобы получить безупречную посмертную маску, главное правильно зафиксировать голову. Обычно он подкладывал между шеей и затылком небольшой деревянный чурбачок. Установил его на место, уверенно взял покойника за виски, чтобы поправить голову — кожа Филиппе при жизни аристократически бледная, приобрела нездоровый синеватый оттенок, мало свойственный людям, погибшим от удара затылком. Этот специфический синеватый цвет кожи, проступающий на телах повешенных, он не мог спутать ни с каким другим!

Синьор Буонарроти разделял мнение многих артистов, что для верного и точного изображения внешности необходимо знать, что таится внутри человеческого тела, поэтому числил в товарищах синьора Палача и за совсем умеренную плату его пропускали смотреть мертвецов или вовсе отдавали тела казненных для анатомических штудий. Пальцы скульптора привычным движением подняли веко умершего — на белке глаз можно было различить алые точки кровоизлияний. Еще один явный признак удушья!

Пальцы пробежались по затылку, он хорошо запомнил, что запекшейся крови на столешнице было совсем немного для раны такого размера. Любому эскулапу, хотя бы раз вскрывшему труп висельника, хорошо известно, что в момент повешения кровь мощно приливает к внутренним органам. Теперь он утвердился в своих подозрениях достаточно, чтобы поделиться ими с доктором Паскуале.

Медик скептически пожевал губами, нацепил очки и без большого желания склонился к телу. Он мог просмотреть кровоизлияния, хотя весьма схожие признаки наличествуют и при ударе затылком, кровь же может отсутствовать в силу своего излияния внутрь черепной коробки. Когда лица без должного образования берутся устанавливать причину смерти, вместо того, чтобы заниматься своим делом, — выходит только путаница и неразбериха, пожаловался он падре. Всякий член врачебной гильдии, и даже цирюльники, знает, что при удушении физиологические жидкости, наличествующие в теле убиенного, имеют свойство истекать наружу. Он же при первом осмотре несчастного молодого человека — Requiescat in pace![17] — не обнаружил ничего подобного.

— Иногда удавка задевает некие скопления нервных волокон, что вызывает остановку сердца и мгновенную смерть даже у молодых и здоровых людей, в таком случае излития жидкостей не происходит, — парировал Микеланджело.

Падре спрятал ладони в длинные рукава, приблизился к ним, хищно уставился на тело: главный и неоспоримый признак удушения петлей — след от удавки. Медику следует осмотреть шею несчастного на предмет оного следа еще раз.

Доктор Паскуале, хотя и слыл человеком набожным, вполголоса помянул нечистого, из-за козней которого срывается прием больных в аптеке. Проще говоря, он безнадежно опаздывает на чертов прием, фармацевт разобидится и найдет себе другого компаньона (как у всякого врача с достойной репутацией, основу его заработка составляли комиссионные с продажи лекарств от фармацей, куда его приглашали принимать больных). Он резко дернул ворот покойника, чтобы обнажить шею.

* * *

Они, все трое склонились над телом, пытались расшифровать сложный рисунок из царапин, ссадин и кровоподтеков, которые могли возникнуть из-за одежды или украшения. Микеланджело повернулся к экономке:

— Синьора Косма, простите, во что был одет молодой господин, когда его нашли?

Женщина безнадежно махнула рукой. Она, только она сама виновата в несчастье — молодой синьор куда-то собирался, приказал подать платье, именно она, старая дура, синьора Косма, настояла, чтобы Филиппе выбрал длинный плащ — на улице натурально мороз! Кто знал, что он полезет в плаще на верхотуру? Запутался в полах, зацепился туфлей так, что она слетела, да свалился… — экономка замолчала, невыплаканные слезы клокотали в ее груди.

Микеланджело, пользуясь замешательством, подошел к ногам покойного и обнажил щиколотки — на них явственно проступали следы кровоподтеков и даже царапины. Он готов был держать пари, что чулки, в которых Филиппе встретил смерть, порваны. Значит, некто удерживал молодого человека за ноги, пока другой душил его, набросив удавку прямо поверх плаща — вот почему характерная борозда на шее отсутствует! Однако он не спешил поделиться своим открытием, а решил уступить пальму первенства доктору:

— Маэстро Паскуале, говорят, у повешенных ломаются подъязычные кости, от этого во рту образуются особые гематомы[18].

— В ротовой полости — cavum oris, — поправил его врач. — Ничего там не обнаружил.

— Полагаю, синьор Паскуале, вам пора сменить очки на более мощные!

— Убедили. Сейчас уточним, исключительно из академического интереса.

Медик нехотя приступил к повторному осмотру, а падре встретился со скульптором взглядом, его глаза выражали крайнее неодобрение.

— После такого экскурса во внутренности вы станете утверждать, синьор Скарпелино, что не развлекаетесь, расчленяя мертвецов?

Падре говорил тихо, почти вкрадчиво, но, касаясь серых, каменных сводов подвала, каждый звук искажался, становился глухим и зловещим. Однако Микеланджело не был суеверен и быстро нашелся с ответом:

— О нет, никоим образом! Просто слышал об удушении петлей от знакомого палача.

— Ответ настоящего артиста, кои повсеместно сеют ложь, безбожие и праздность. Простой каменотес, что вырубает блоки для постройки жилищ и городских стен, полезнее обществу, чем десяток скульпторов. Надеюсь, придет день, когда все флорентинцы осознают это, и тогда ваше знакомство с палачом, синьор Буонарроти, станет много ближе! — падре взмахнул рукою, затягивая воображаемую петлю.

Пока они беседовали таким образом, в подвал по узкой каменной лестнице спустился управляющий, вооруженный шандалом с пятью свечами. Он со всей почтительностью освещал путь поверенному семейства де Розелли. Но рядом с телом теснилось слишком много народу, и правовед предпочел остаться на лестнице, дожидаясь, пока доктор завершит свои штудии.

Наконец, синьор Паскуале протер руки тряпицей, избавился от тяжелых очков и потер пальцами переносицу:

— Вынужден признать, синьор Буонарроти, что при весьма придирчивом осмотре, возможно выявить некоторое количество кровоизлияний локализованных в ротовой полости. Шейные позвонки целы, однако cartilago thyroidea — щитовидный хрящ гортани — подвижен, что также может указывать на перелом. Но криминальный характер повреждения не очевиден. Имел место несчастный случай — я остаюсь при таком мнении!

Негодование заставило бровь правоведа ритмично подергиваться, он повторил:

— Случайность или нет, нам следует известить об этом происшествии власти Флоренции, не дожидаясь приезда синьоры де Розелли.

— Поступайте, как знаете! Счастливо оставаться.

Доктор бодро зашагал по лестнице, следом за ним удалился падре, а Микеланджело вышвырнул миску с подсохшей гипсовой смесью, велел подмастерью смешать новую, а сам попытался расспросить поверенного, получал ли он с утра какие-нибудь весточку от покойного Филиппе. Но синьор Таталья заверил, что никаких известий не было, а когда скульптор полюбопытствовал, кто унаследует обширные владения и средства семейства после кончины синьоры де Розелли, дамы уже немолодых лет, поверенный и вовсе вспылил, крикнул, что обязался не разглашать информацию подобного рода и поспешно покинул подвал. Экономка проводила его долгим взглядом и пожала плечами:

— Никакой великой тайны в этом нету! Синьора любила об этом говорить, сотню раз повторяла, что ежели, упаси Господь, переживет своего мальчика, то все-все-все, что имеет, отпишет в духовной сестре.

— У синьоры де Розелли есть сестра?

— Конечно. Вроде вы не знаете — кузина Лавиния-Флора.

— Вы говорите о синьоре Лавинии-Флоре, которая ушла в монастырь?

— Именно. Другой кузины у нашей госпожи никогда не было. Синьора всегда делает сестрину монастырю хорошие пожертвования и сама туда частенько наведывается. Столько лет прошло, а она продолжает считать, что в долгу перед кузиной.

— По какой же причине? — удивился Микеланджело.

— Так это старая история! Вы всю жизнь прожили во Флоренции и как будто ни разу не слышали, что наша синьора вышла замуж за нареченного Лавинии-Флоры?

— Синьора Косма, я жил в палаццо ди Медичи, где не поощряют сплетен.

— Какая это сплетня? — самым искренним образом возмутилась синьора Косма. — Все чистая правда! Еще молоденькой прислугой, я своими глазами видела, как все было.

* * *

Дядюшка нашей синьоры, синьор де Франкони был человек деловой и хваткий, даже избирался гонфалоньером, но имелся у него недостаток — он любил выпить. Как напьется, совсем беда с ним, совсем теряет разум! Однажды во хмелю поджег свой собственный особняк и сгорел вместе со всем семейством: женой, двумя сыновьями и пятью слугами. Уцелела только его старшая дочка — Лавиния-Флора, потому что ушла помолиться в церковь. Мать нашей синьоры взяла племянницу-сироту на воспитание в свой дом. Здесь девочка и росла. К пятнадцати годам с лица стала очень хороша. Но характер у этой Лавинии-Флоры был прескверный, наша синьора против нее просто ангел Божий! Нравная девица, до ужаса. Раз булавкой мне прямо в руку тыкнула, когда я по ошибке поднесла не такое пирожное. Представляете? Сколько колотушек я от нее получала, сколько слез и крику вынесла — не приведи Святая Дева! Но кому интересны мытарства домашней прислуги? Речь не про меня, а про синьору Лавинию-Флору, которой папаша завещал приличное приданое, поэтому от женихов у нее отбоя не было. Даже синьор Бальтасар, которого в те времена еще никто не называл «мессиром», за ней ухаживал. Он специально купил особняк по соседству, только бы встречаться с ней вроде ненароком. Но семья уже сговорила девушку за синьора де Розелли, мужчину почтенных лет, хотя видного и богатого до неприличия. Все бы хорошо, только Лавиния — Флора уперлась. Не пойду, говорит, замуж, пойду в монастырь. Господь защитил мою жизнь от карающего грешников пламени, дабы я послужила его промыслу. Хочу, говорит, врачевать людские раны, и даже ногой топнула, — Синьора Косма приподняла край подола и показала, как именно топнула «нравная девица». — Когда родня устала ее отговаривать, Лавиния-Флора собрала вещи и поехала в ближайшую картезию, при которой имелся госпиталь. Приняла постриг и недавно стала аббатисой. Ее жениху, синьору де Розелли пришлось довольствоваться младшей из кузин. Проще говоря — жениться на нашей синьоре — ведь брачный договор между семействами уже был готов и служил к обоюдной пользе. Вот и вся история, синьор Буонарроти. Судите сами — плохая или хорошая.

* * *

— Наша синьора до сих пор частенько наведывается в монастырь, советуется с матушкой-аббатисой по всякому поводу и, если переживет такое горе, наверняка все завещает обители сестер-картезианок. Помяните мое слово, синьор Микеланджело, так и будет! — экономка утерла набежавшие слезы. — Она уедет доживать свой век в обитель, а нам с муженьком придется под старость лет искать других хозяев.

* * *

Залитый в форму воск медленно остывал, теряя прозрачность — так и человеческий разум порой туманит обилие случайностей. Скульптор слушал расстроенную даму, а его руки легонько постукивали по просохшей гипсовой форме деревянным молоточком, обернутым мягкой тканью, и вот перед ним уже лежал слепок лица, черты которого смерть превратила в совершенство. Воск имеет свойство хранить остатки тепла, на краткий миг Микеланджело примерещилось, что кожа под пальцами живая, губы вот-вот вздрогнут и разомкнутся, тихо прошепчут имя убийцы.

Но суровая синьора Реальность не позволила Филиппе увидать лица своих убийц. Один из них — сильный и ловкий, метнул ему под ноги плащ, чтобы молодой человек потерял равновесие, а потом схватил за щиколотки и удерживал конвульсивно подергивающиеся конечности, пока его подельник все туже затягивал концы удавки. Когда несчастный лишился чувств, его ударили затылком о столешницу, а рядом бросили стремянку в расчете, что преступление примут за несчастный случай.

Ради чего у молодого человека отняли жизнь?

Античное изваяние такой сохранности, как статуя молодого Вакха, — не только предмет любования, но пристойное вложение средств. Мода на старинные предметы, напоминающие о совершенном мире античных богов и героев, повсеместно распространилась в Италии, а теперь разносится по Европе со скоростью морового поветрия, у каждого предмета извлеченного из раскопов есть не только ценностью, но и немалая цена. Страшно подумать, сколько можно выручить за эту скульптуру и сколько вокруг людей, готовых убить за такую сумму, — подумал он и невольно оглянулся.

Тени испуганно разлетелись по углам от такого взгляда!

Глава 8

Старый рынок, всегда многолюдный и оживленный, сегодня напоминал красавца, чью роскошную шевелюру время подпортило проплешинами. Была тому виной чумная зараза или промозглая погода, но торговцев за прилавками осталось мало, покупателей еще меньше. На пяточке, где обычно стоят телеги, только ветер одиноко швырял пыль и кирпичную крошку в груду прелой соломы, забытую у коновязи.

Даже в таверне, где имели обыкновение собираться торгаши и возницы, народу собралось негусто. Синьор Буонарроти занял место в самом дальнем закутке и заказал кувшин вина, подмастерье робко устроился на краешке скамьи рядом с ним. Паренек чувствовал себя неуютно: над головой нависали прокопченные потолочные балки, в стены въелся запах дешевого кислого вина, а глиняные миски были надбитыми и растрескавшимися. Однако со всем этим приходилось мириться, потому что они с мастером заглянули сюда не за тем, чтобы скоротать время.

Синьор Буонарроти надеялся разыскать здесь возницу, правившего телегой с просмоленной соломой, потому что именно этот человек мог оказаться последним, кто видел изваяние.

* * *

…Следы юного Вакха терялись на вилле Розелли. Микеланджело под разными предлогами осмотрел, считай, весь дом: винный погреб и другие подсобные помещения, сунулся в кладовые, проник в спальни, гостевые комнаты, даже на чердак заглянул, пока застывала гипсовая форма. Но статуя исчезла, словно облако утреннего тумана: никто ее не видел и ничегошеньки не слышал о ней.

Его записка к синьору Филиппе исчезла вместе с изваянием: ни среди платья, что сняли с покойника плакальщицы, ни среди его бумаг, разложенных по крышке секретера, записка не обнаружилась. Хотя подмастерье скульптора — подросток по имени Тонино — Христом Богом клялся, что изваяние довезли в целости и сохранности, снесли в винный погреб и поставили подальше от чужих глаз. Им помогала целая армия из домашней прислуги, но синьор де Розелли не видел в этом большой беды, потому что статуя была хорошо упакована и обвязана множеством веревок. Слуги действительно делали все, как велел синьор де Розелли. Записку этому синьору Тонино отдал сразу, из рук в руки и помчался обратно, не дожидаясь, пока экономка устанет ругаться с возницей из-за сваленной на заднем дворе соломы, потому что мастер велел ему возвращаться в мастерскую без проволочек.

Как уезжала опустевшая повозка, Тонино не видел.

Синьор Буонарроти выслушал паренька и потрепал по волосам: подмастерье добросовестно работал у него второй год, и оснований сомневаться в словах Тонино было куда меньше, чем в правдивости синьора Татальи, утверждавшего, что никаких известий от Филиппе он не получал.

Даже если допустить, что парнишка вроде Тонино решился выкрасть ценную статую и нашел дюжину сообщников, продать добычу ему не по силам. Стараниями отца Джироламо в нынешней Флоренции даже золотые монеты утратили всякую ценность. Произведения искусства каждый день десятками бросают в костры во время ритуала «сжигания сует». Пытаться продать языческий идол в городе может только безумец. Значит, похититель вынужден либо спрятать статую на длительный срок, либо вывезти из города, чтобы сразу же продать с большой выгодой.

Микеланджело уже успел оценить, как непросто укрыть от чужих глаз тяжеленную мраморную скульптуру высотой в человеческий рост. Если изваяние все еще остается на вилле Розелли, значит, тайник помог устроить человек, хорошо знакомый с домом. Все равно похитители идут на большой риск: синьора Косма дама весьма дотошная — наверняка заглянет во все укромные углы в поисках пыли и грязи перед возвращением хозяйки и сбором гостей к траурной мессе. Он отлил еще одну восковую маску и отдал доброй женщине, чтобы скрасить ее горе, и попросил, известить, если в доме приключится что-нибудь экстраординарное. Экономка кивнула, не отрывая взгляда от маски:

— Он как живой! Вы просто-таки чародей, Микеле…

Синьор Буонарроти не считал себя чародеем и не особенно верил в существование таковых, а обычному человеку, неспособному перемещать предметы по воздуху посредством заклинаний, чтобы вывезти статую, потребуется транспорт. Чужаку, пробравшемуся на виллу, не было резонов связываться с прислугой или местными поселянами, если он хотел сохранить секрет. Зато договориться с кучером той же самой повозки, которая привезла статую, было самым простым и очевидным решением. Он прикрыл глаза, пытаясь вспомнить возницу.

Цепкая память художника тотчас представила ему образ человека, который сидел на козлах, нахохлившись как ворон в морозный день. Он даже принял телегу, выезжающую из рассветного марева, за похоронную карету с чумным доктором на облучке. Возница кутался в темный плащ, шляпа была надвинута на самые брови, а половина лица обмотана какой-то тряпкой; из страха перед мором многие взяли в обычай прикрывать лица тканью, пропитанной уксусом, ароматным маслом или травяным отваром. Нет, он не сумеет узнать возницу, даже если столкнется с ним лицом к лицу.

Другое дело его подмастерье: паренек торговался с кучером, когда нанимал повозку, просидел с ним рядом на облучке не меньше получаса, таскал груз, наверняка он хорошо запомнил парнягу в лицо. Покончив с делами в доме семейства де Розелли, Микеланджело обернул чистой холстиной гипсовую форму для отливок, прижал локтем к телу, и окликнул Тонино…

* * *

Кипучая натура синьора Буонарроти не выносила спертого воздуха, низких потолков, а самое главное тупого, многочасового ожидания. Поерзав на скамье битый час, он не выдержал и решил уйти, но оставил Тонино сторожить появление возницы:

— Если этот чертов кучер появится, ты ничего ему не объясняй и не выспрашивай, а просто сговорись, чтобы он пришел в нашу мастерскую. Скажи, для него есть работа.

— Какая? — глаза парнишки округлились от удивления.

Микеланджело запустил пальцы в густую темную бороду и поскреб подбородок:

— Ну, какая, по-твоему, работа может быть в мастерской? Повозка у него крепкая?

— Вроде крепкая, синьор Буонарроти.

— Тогда скажи: нам надо перевезти несколько кусков гранита.

— Гранит очень тяжелый, синьор, он может не согласиться…

— Тьфу, чтобы ты был неладен, бестолочь! Мы не собираемся ничего никуда возить, я просто хочу поговорить с ним лично, для этого надо, чтобы он пришел в мастерскую, потому что мне уже тошно от сидения в этой провонявшей помоями харчевне, а когда появится этот тип, неизвестно. Понял теперь?

— Ага! — мальчишка кивнул головой так, что едва веснушки не посыпались.

— Теперь слушай внимательно. Скажешь этому пропойце…

— Сомневаюсь, что он пропойца, синьор, с виду мужик здоровый и рука тяжелая.

— Пропойца он или просто дармоед, сейчас неважно, главное, объясни ему, что мастер, дескать, человек щедрый, и хорошо заплатит за работу. Ясно? — он наставлял подмастерье, не слишком искушенного в искусстве лжи, и скрепя сердце, вложил в ладонь парнишки сразу несколько серебряных монеток, поблескивавших как рыбья чешуя. — Вот тебе деньги. Пересчитаешь при нем несколько раз. Потом выдашь ему одну монету, как бы в задаток за работу, и добавишь, что остальное он получит у мастера. Справишься?

— Ага. Дело нехитрое! — заверил его паренек и улыбнулся.

* * *

Дверь харчевни громко хлопнула, вытолкнув синьора Буонарроти под порывы ветра. Он забросил на плечо полу плаща и споро зашагал из одной таверны в другую, ближе к зданию Синьории. Здесь любили собираться писцы, судейские чиновники и молодые юристы, со многими скульптор был коротко знаком и надеялся выведать у них подробности насчет духовной синьоры де Розелли. Люди всегда охотнее говорят о благих делах, чем делают их на самом деле!

Хотя винцо здесь было вполне пристойным, настроение царило тоскливое. Нотариусы и чиновники постукивали кружками и обсуждали странности людской натуры. Казалось бы, в городе свирепствует мор, смерть стоит у каждого порога, но добрые флорентийцы не торопятся зафиксировать свою последнюю волю в письменном виде. Микеланджело заказал кувшин вина для всей компании и собрался задать пару вопросов, когда в таверне появился синьор Таталья. Скульптор уже готов был улизнуть, как нашкодивший мальчуган, из опасения, что правовед потребует арестовать его за порчу имущества доверителя, но синьору Таталья было не до него.

Он выглядел подавленным — чего стоит закон в Республике, где заведомого преступника выпускают по воле некоего духовного лица? Даже без документа, который возможно оспорить в суде! Конечно, он имеет в виду маэстро Ломбарди, официального наследника мессира Бальтасара.

* * *

…Синьор Таталья далеко не молод, потому хорошо помнит времена, когда мессир считался состоятельным человеком. Он держал выезд, ставил на запятки пару лакеев, каменьям в его перстнях завидовала добрая половина горожан, он мог себе позволить спекулировать недвижимостью или вложить средства в торговлю, но всему предпочитал занятия наукой. Поговаривали, что за умение варить золото из поручных средств и даже оживлять мертвецов он расплатился собственной душой. Но судя по результату, сделка вышла невыгодной. Алхимические штудии требовали больших расходов: мессир выписывал из Персии чудодейственную красную глину, из далекой Индии — какую-то особую ртуть, из холодных северных краев — жир морской змеи, из Севильи — манускрипты, писанные на неизвестном языке прямо поверх человеческой кожи, и так до бесконечности. Собственные финансы мессира Бальтасара быстро истощились, но его охотно кредитовали. Синьор Таталья не знает, какие обещания повелитель демонических сил давал кредиторам — возможно, рассчитаться золотыми слитками, которые получит в ближайшем будущем или снабдить их эликсиром вечной молодости, но даже синьора де Розелли — дама весьма рачительная и благоразумная в тратах, ссудила ему крупную сумму денег под весьма символический процент.

Мессир, как человек предусмотрительный оставил завещание, в котором отписал все свое имущество некоему маэстро Ломбарди, поименовав оного «учеником и другом». Проще говоря, обязанность погашать долги мессира, достигшие гигантского масштаба, была возложена на наследника. Маэстро пришлось бы продать и обветшалый, но все еще дорогостоящий особняк и все что в нем есть, и землю, на которой он стоит, и даже библиотеку, лабораторные финтифлюшки и одежду покойного — если найдутся желающие заплатить за подобное барахло, чтобы удовлетворить требования кредиторов. Поверенные подготовили надлежащие иски, маэстро оказался в тюрьме как должник. И тут началось форменное светопреставление: сперва маэстро обвинили в колдовстве и едва не сожгли, затем отправили работать в карантин, оправдывая это вопиющее попрание закона «благом общества»! Ну как этот горе-наследник подцепит заразу и тоже умрет, или хуже того — сбежит? Кто возместит долг его клиентке — синьоре де Розелли?.

* * *

Дожидаться, когда синьор Таталья обсудит с коллегами все юридические уловки, к которым намеревается прибегнуть для взыскания долга и обрушит свое крючкотворское мастерство на его голову, Микеланджело не стал, а спокойно и тихо покинул таверну.

Короткий осенний день выгорел дотла и обернулся сумерками цвета пыли. По площадям Флоренции снова каркали вороньи голоса доминиканцев, взлетело вверх горячее пламя — горожане прощались с суетой, бросая в огонь все, на что упала тень греха. Он собственными глазами видел, как летит в огонь толстенная книга — редкий, избыточно иллюстрированный трактат по анатомии, покупку какового он не смог бы позволить себе даже в лучшее время, однако не успел протолкнуться к огню достаточно близко, чтобы спасти книгу. Страницы превратились в жирные клочья пепла, которые взмыли вверх и осели на город ночной темнотой. Зеваки встречали каждый брошенный предмет восторженными криками: зрелище, все что им нужно — зрелище! Однажды они с криком и восторгами сожгут заживо своих нынешних наставников. Иллюзий о совершенстве человеческой природы у него давно не осталось.

Микеланджело свернул в пустую улочку и споткнулся о каменные блоки — материал отменного качества привезли сюда несколько лет назад, для стройки, которую патронировал его покровителя Лоренцо ди Медичи. Но великолепный синьор умер, стройка оказалась заброшена, камень разрушился от непогоды, в расселинах проросла чахлая трава. Подобные неухоженные места множились по всей Флоренции, разъедали ее прекрасный лик подобно тяжелой болезни. Скоро сорняки заполонят и разрушат все мостовые, среди них будут пастись козы, фонтаны обмелеют и пересохнут, штукатурка осыплется с фасадов, высокие печные трубы обвалятся. Где-то утробно ухнула сова — Флоренция, его дивный город, стремительно превращалась в подобие Рима, на руинах которого властвуют варвары. Среди упадка и страха невозможно создать нечто прекрасное.

Прочь, прочь отсюда! — подгоняла его темнота.

Уехать в Милан, Болонью, в Рим — да хоть куда, пусть в самое захудалое поселение, только подальше отсюда. Забыть про чертово изваяние, про все на свете, проскользнуть мимо карантинной стражи и сегодня же убраться из города, где даже тени скоро начнут доносить на собственных синьоров и синьор.

Он распахнул двери мастерской — темнота беззвучно расхохоталась ему в лицо. Физически ощутимая, живая, она дышала и шелестела, пока скульптор шарил по полкам свободной рукой в поисках початой бутылки с кьянти. Он сделал длинный глоток и был готов поклясться, что темный демон стоит за его плечом, следит за каждым его движением, за каждым вдохом и выдохом.

Он крался по собственной мастерской тихо, как тать. Опустил на подвернувшиеся мостки маску, а когда начал обшаривать полки в поисках запропастившегося огнива, его запястье сковало ледяное прикосновение.

От запястья до самой шеи по руке прокатилась судорога, а темнота выдохнула:

— Нет нужды зажигать свечу.

Глава 9

Мрак медленно расслоился, из него выплыло бледное пятно. Призрачные линии сложились в профиль отца Джироламо. Его ноздри хищно вздрогнули, а пальцы резко сомкнулись на запястье — Микеланджело едва не выронил бутылку.

— Свет веры озаряет путь праведных! Греху самое место во тьме…

Проповедник замолчал и опустил голову, только костяшки четок щелкали в такт беззвучной молитве. Но синьор Буонарроти явственно ощущал, как комната наполняется светом (или его глаза просто привыкли к темноте). Тело святого отца чуть заметно раскачивалось, с пятки на носок — с носка на пятку, набирая амплитуду, дыхание сбилось и стало редким. Скульптор уже испытывал опасение, что дело закончится припадком с конвульсиями, вроде того, который он наблюдал, когда фра Джироламо впервые наслаждался гостеприимством семейства ди Медичи.

Он осторожно высвободил руку из чужих ледяных пальцев и поставил бутылку. Движение заставило святого отца встрепенуться, его рыбьи веки нехотя поднялись:

— Ты можешь обмануть кого угодно, Микеле, только не Господа. Только он один, Иисус Сладчайший ведает, как велик твой дар и твоя гордыня. Всякий художник способен изображать лишь самого себя, создает свой идеальный портрет, твои черты были очевидны в разбитой статуе. Ты выточил ее Микеланджело, именно ты…

— Не суть важно, раз статуи больше нет.

— Ошибаешься, друг мой, — святой отец вытянул вперед руку и раскрыл ладонь. Из нее брызнул луч ослепительно света. Захотелось зажмуриться, но присмотревшись, он понял, что в руке проповедника всего лишь кусочек белоснежного мрамора. — Догадываетесь, откуда это?

Синьор Буонарроти наконец-то использовал случай зажечь свечу, поднес лепесток пламени к обломку, пожал плечами:

— Кусок мрамора? В любой мастерской таких полно, да хоть в моей.

— То есть он вполне обычный?

— Да, именно так.

Отец Джироламо выпрямился и потер друг о друга сухие ладони.

— Этот кусок мрамора изъят мною лично с места, где была раздробленная статуя. И представьте себе, любезный Микеле, я тоже нашел его вполне обычным. Взгляни сюда, — он провел длинным, заостренным ногтем по отшлифованной части обломка. — Весьма достойна, но современная работа. Один знакомый — тогда он был начинающим скульптором — однажды поведал мне, как отличить статую современной работы от старинной. От долгого пребывания в почве мрамор покрывается сеточкой тончайших трещинок, годами они заполняются грязью и пылью, поэтому хорошо видны на белом фоне. Здесь никаких трещинок нет.

Микеланджело виновато потупился — именно он был тем заносчивым юнцом, который просветил фра Джироламо насчет азов профессии скульптора. Они частенько болтали о прекрасном в стенах палаццо ди Медичи. Оставалось радоваться, что он не удосужился рассказать безобидному чудаку в монашеской рясе о способах, которыми можно с легкостью придать новенькой мраморной скульптуре вид старинной (синьор Буонарроти считал, что изготавливает статуи ничем не хуже античных образчиков, и не видел причин брать за них дешевле). Однако нынешний отец Джироламо уже не был прежним любознательным монашком, и больше не нуждался в подсказках.

— Нам доподлинно известно, что статую опускали в чан с вином, — опытный проповедник, отец Джироламо поднес свечу к винной бутылке, подсветив рубиновую жидкость. — И это вино было красным! Ergo[19] на поверхности статуи должна была образоваться розоватая патина, однако ничего подобного нет. Единственно возможный логический вывод из этих фактов — некую античную статую подменили копией, и это сделал ты, каменотес! — указательный палец святого отца уперся в грудь Микеланджело. — Гордыня обрекает души адским мукам. Всякий грех ведет за собой другой, еще более страшный — ложь, подлог, убийство.

— Убийство? — скульптор аккуратно снял ткань с формы, хранившей черты упокоившегося Филиппе. — Синьор де Розелли умер в результате несчастного случая, так считает его врач.

Отец Джироламо поджал губы и покачал головой.

— Речь не о нем.

— Неужели?

— Нашли нового удавленника.

— Кого?

— Подмастерья из мастерской скарпелино Буонарроти.

— Что? — Микеланджело отказывался верить своим ушам. — Как его звали?

— Запамятовал. Стража снесла тело в мертвецкую Нового Госпиталя Святой Марии.

— Мне надо сейчас же пойти туда, это может быть ошибка! Недоразумение.

— Смерть господня чада взволнует тебя, Микеле, только если убиенный служил у тебя подмастерьем?

— По крайней мере, я выясню, кто убит, — скульптор потянулся за сброшенным впопыхах плащом. Мысль о глупом мальчишке, которого он оставил в рыночной таверне вгрызалась в его разум, не позволяя думать ни о чем другом.

— Ты уже опоздал! Погоди. Сядь, — святой отец с усилием усадил его на низкий, грубо сколоченный табурет, возложил на его плечи обе ладони, словно опасался, что скульптор вырвется и убежит. Слова прелата рассыпались по комнате с треском, как сухие горошины. — Гордыня большой грех, матерь всех грехов. Ты подменил статую и устроил фарс на потеху публике, чем сильно навредил розыскам душегуба. Теперь на тебе лежит вина за две жизни, которые были отняты сегодня.

— За две?

— Да. Юноша из певческой школы был задушен, пока ты дурачил одних простаков и развлекал других. За всякий грех должно дрожать ответ перед судом небесным либо земным! Тебе, Микеле, памятуя о нашем давнем знакомстве, я дам тебе шанс искупить свой грех. Если разыщешь душегуба, то получишь возможность уехать из Флоренции, славя милосердие нашего властителя и Господа Иисуса. В противном случае тебя четвертуют на площади, как виновного во всех этих убийствах.

— Святая Дева, я никого не убивал!

— Но способен убить.

— Любой способен убить, даже ваша святость! — в запале выкрикнул скульптор и поспешно добавил: — Абстрактно.

— Микеле, ты достаточно умен и сам сегодня сказал: наши добрые флорентийцы заслуживают хорошего зрелища. Им без разницы кто умрет, лишь бы нашелся ответчик за их страх и разочарование…

Наконец, он позволил оглушенному этой речью скульптору подняться на ноги:

— На розыски у тебя неделя. Господу нашему достало этого времени, чтобы сотворить наш мир, и тебе хватит, чтобы уменьшит в нем число грехов. Но помни — за каждого нового убиенного я буду сокращать этот срок на сутки. Торопись!

Синьор Буонарроти кивнул, набросил плащ, и направился к двери, но святой отец властным жестом удержал его, принялся снова рокотать:

— Прискорбно, Микеле, что душегуб отнял твоего подмастерья, но милосердный Господь дарует тебе нового помощника…

— Кого?! — терпение скульптора, и без того далекое от добродетельной прочности, совершенно истощилось, когда речь зашла о помощнике. Он привык работать один — любые помощники только раздражали его неумелостью и медлительностью. Скульптор развернулся к проповеднику готовый сорваться на брань. — У меня дюжина таких подмастерьев — дрыхнет в соседних комнатах! Родители платят за обучение мальчишек в моей мастерской. Святые угодники — какие из них помощники?

— Не кричи, друг мой! Разбудишь этих несчастных детей. Господь в своем совершенстве наконец-то пошлет тебе достойного помощника.

— Помощник мне без надобности!

— Его имя — фра Пьетро. Он прибудет к тебе утром, это уже решено.

— Не оскверняйте язык ложью, отче! Назовите его соглядатай.

— Какой из него соглядатай? Он брат во Христе и пробудет с тобой всего три дня.

— Три дня?

— Да, такой был договор.

— С кем интересно договор?

— С тобой, каменотес.

Отец Джироламо не позволил ни одной мышце, ни одному малюсенькому нерву дрогнуть. Он был спокоен как каменный утес, о который неизбежно разбиваются волны чужих страстей. Только глаза были прикрыты: его собственный пламень кипел внутри, подобный вулканической лаве, и если бы хоть капля выплеснулась наружу, запылало бы все кругом. Весь город вспыхнул бы как огромный костер, а через день вся Италия полыхнула и обуглилась. Нет, не просто управляться с таким огнем.

Чтобы немного успокоиться Микеланджело сделал глубокий вдох.

— Ах, все-таки договор со мной? Значит, он предполагает, что я оставлю статую Вакха себе, если найду душегуба.

— Микеле, это договор, а не торговая сделка…

Проповедник резко замолчал, закрыл лицо руками, как куль рухнул на табурет и оставался неподвижным какое-то время, а потом застонал протяжно и незнакомо:

— Мне было видение. Как сыпались камни под хохот безумца. Огромные серые валуны летели с песчаного обрыва. Человеческие глава, ноги, тулово летели вместе с ними в разверстую бездну. Были они белы и мертвы, как куски мрамора и разбивались в мелкие колючие осколки, кои бездна поглощала в свою утробу. По господню промыслу языческий идол разрушен. Статуи больше нет… — отец Джироламо медленно убрал ладони — его щеки были мокрыми от слез. Он поднял глаза на скульптора, в них не было ничего, кроме адской усталости, бескровные губы прошептали. — Теперь ступай.

Он опустил лицо и погрузился в молитвы.

* * *

В переулках ветер подвывал бродячим собакам и подгонял прохожих, солнце едва не примерзло к горизонту из-за утренних заморозков. Пока синьор Буонарроти шагал до госпиталя, поверил, что холоднее просто быть не может. Но эта иллюзия развеялась, стоило ему спуститься в мертвецкую. Челюсти буквально свело от холода, едва он открыл рот, чтобы поздороваться. Но доктор Паскуале, который бодро семенил между стылыми трупами и покрытыми изморозью стенами, считал этот необычайный для Флоренции холод весьма благодатным и для мертвых, и для живых. Он способствует сохранности тел первых, и бережет от моровой язвы вторых. Благодаря холоду вспышка болезни пошла на спад, за вчерашний день ни одного нового больного в карантине не прибавилось, маршруты домовых обходов тоже стали короче, так что доктор Паскуале смог устроить небольшой консилиум с коллегой — он указал в сторону обнаженных тел, сваленных прямо на пол. Из-за них медленно выплыло чудовище, способное лишить дара речи человека с несколько более тонкой душевной организацией, чем свойственна скульпторам, лично вскрывшим почти десяток трупов. Но даже он отшатнулся, когда стену мертвецкой заполнила тень черного крылатого существа. Само существо было куда меньше, напоминало гигантскую летучую мышь с острой мордой и когтистыми лапами, готовую вцепиться прямо в горло.

Существо почесало когтистыми лапками морду — потом сдвинуло ее вверх. Из-под маски-клюва чумного доктора явилось человеческое лицо, способное бледностью соперничать с мертвецами. Однако же черты его были памятны Микеланджело — перед ним стоял и стаскивал перчатки маэстро Ломбарди.

Коллеги разложили тела удавленников на двух гранитных плитах, покрывавших прозекторские столы, и принялись обмениваться мнениями, густо пересыпая фразы латынью. Синьор Буонарроти встал у стены и молча слушал, пока медики вертелись вокруг тела подростка не старше тринадцати лет и пришли к выводу, что несчастный был удавлен широкой полосой ткани, достаточно крепкой, чтобы затянуть концу. Вероятнее всего, это был кусок шелка, свернутый в несколько раз. Никаких признаков того, что подростка удерживали за руки или за ноги, на теле не имелось. Следов чувственного экстаза — доктор Паскуале уверял, что находятся люди, приходящие в сильное чувственное возбуждение при виде конвульсивных подергиваний висельников или удавленников тоже не было. На заре своей врачебной практики он зарабатывал тем, что практиковал в тюремном госпитале, и наблюдал одного типа, который специально ходил глазеть на повешение, дабы удовлетворять свою странную похоть, а когда казней долго не было, удавил соседку. Коллеги принялись с большой живостью обсуждать, какие факты и умопостроения заслуживают упоминания, а какие любопытны только узкому кругу медиков, тем временем Микеланджело перебрал одежду, снятую с покойников, и только после этого нашел в себе силы приподнять край холста, который прикрывал второе тело.

Он увидел Тонино. Черты паренька заострились, лицо выглядело удивленным. Смерть перекрасила его веснушки в цвет, названия для которого еще не придумано. Если бы Микеланджело сумел воспроизвести его, смешивая пигменты, то назвал бы «цветом тщетности», ибо все надежды, которые этот юноша возлагал на жизнь, оказались бессмысленны. Какой Божий промысел стоял за этой смертью?

Нет, Господней воли в ней не было, за ней стоял умысел. Дьявольская воля человека, который отнял эту юную жизнь. И сделал это не в порыве страсти, а расчетливо и точно — как и беднягу Филиппе. Вполне логично предположить, что бойкий паренек что-то такое выведал от человека, которого они считали «возницей». Только рассказать он больше ничего не сможет.

Скульптор горько вздохнул и провел рукой по жестким курчавым волосам паренька — на его пальцах осталась сухая травинка. Он поднес свой трофей к глазам и с удивлением обнаружил, что это была ниточка высохшего виноградного уса. Как сухую веточку угораздило попасть в волосы Тонино?

Он без церемоний одолжил у доктора Паскуале очки, чтобы воспользоваться ими как лупой. Внимательно осмотрел находку и обнаружил еще одно чудное обстоятельство: на веточке были следы золотистой краски.

Пока Микеланджело вертел находку так и эдак, к нему подскочил маэстро Ломбарди, закружил вокруг, согнулся в три погибели, но все-таки исхитрился тоже заглянуть сквозь пузатую линзу и принялся петь осанну тонкому уму синьора Буонарроти, перед которым он в вечном долгу. Синьор скарпелино разбил совершенную статую ради спасения его ничтожной жизни. Как обычный докторишка сможет отблагодарить его за милосердие? Маэстро Ломбарди поклонился настолько усердно, что его длинные, засаленные волосы стекли по лбу и коснулись пола. — Только взявшись помогать синьору Буонарроти во всех его начинаниях, в тех областях где его компетенция может пригодиться… — он выразительно посмотрел на тело Тонино и опустил глаза.

Новое предложение помощи взбесило Микеланджело, аж в глазах заслепило от ярости, кулаки его моментально сжались, костяшки на них побелели от напряжения, а его крик заставил вибрировать потолочные балки:

— У меня УЖЕ ЕСТЬ помощник! Прибудет сию минуту!

Оба кулака опустились на мраморную плиту аккурат между фразами. Удар был такой силы, что плита подпрыгнула и накренилась, доктор Паскуале пытался удержать соскальзывавшее тело, но шандал со свечами и медицинский инструментарий посыпались на каменные плиты. Мертвецкая наполнилась адским грохотом, даже бездыханные тела мечтали заткнуть уши, а перепуганный маэстро Ломбарди выцвел и скрючился в три погибели. Посреди этого светопреставления как по волшебству распахнулась дверь, и в комнату ввалился рослый детина в монашеской рясе. В дверях за плечами детины поблескивали шлем и кираса сержанта городской стражи. Монах по-солдатски широко шагнул к маэстро Ломбарди, ухватил несчастного за руку и потащил прочь из укрытия. Перекрикивая грохот, уточнил:

— Синьор, это вы скульптор?

Глава 10

Глаза лекаря округлились от ужаса, он отрицательно замотал головой, открыл рот, но вместо слов с губ сорвалась ниточка слюны. От этой жалкой картины Микеланджело, учинивший разгром в столь малоподобающем месте, испытал странное чувство — словно острое пчелиное жало ввинтилось под лопатку, разлив вокруг боль и жжение. Наверное, это и был укол совести!

Он шагнул к детине и освободил маэстро из его рук, объявил:

— Это я Микеланджело ди Людовико ди Буонарроти Симонии. Устроит?

— Мне, синьор, без разницы, Симонии или нет. Главное, чтобы отца Джироламо устроило. Это он меня к вам отрядил, — лицо у монаха было грубоватым, но открытым, на нем легко читалось недоумение. — Прислал в помощники… вроде того.

— Вы — фра Пьетро?

— Я, синьор.

— Вот и помогай синьору Буонарроти, раз тебя прислали, не загораживай проход! — Сержант отодвинул замешкавшегося монаха, приветствовал присутствующих и осведомился, могут ли они после осмотра тел хоть что-то сообщить о душегубе.

Пока врачи переглядывались, определяя, кому говорить первому, Микеланджело указал на тело младшего мальчика.

— Он высокого роста, синьор сержант, много выше своей жертвы. Это мужчина большой физической силы, — он прикрыл глаза и снова попытался припомнить возницу и добавил: — Но сильно сутулится. Как удавку использует сложенную полоску шелка. Вот, синьор, взгляните, — он показал сержанту виноградный ус. — Здесь есть следы краски.

— Полагаете, молодых людей убивает живописец?

— Нет. Такой краской покрывают карнавальные маски, а иногда расписывают театральные задники. Возможно, раньше этот человек торговал карнавальными костюмами, гримом или возил акробатов. На куртке Тонино, пусть покоится с миром, я заметил следы белой пудры — вот тут в районе плеча. Полагаю, у этого типа есть крепкая повозка с большими колесами, — он развернул плащ младшего из мальчиков. — На шерсти хорошо вины пятна. Повозка с большими колесами обрызгала его незадолго до смерти.

— Толково синьор, действительно, толково.

— Скажите, синьор сержант, на одежде других удавленников находили подобные следы?

— Нет. Никто не смотрел особо. Они же, считай, ребятишки, старались быстрее передать тела родне, чтобы мамки не голосили лишний раз под Синьорией.

Доктор Паскуале тоже задал вопрос:

— Вы лично видели тела всех удавленников, синьор сержант?

— Да, пришлось по службе…

Доктор Паскуале заученным жестом нацепил на нос свои очки:

— Скажите, этих несчастных что-нибудь связывало?

— Что их могло связывать, доктор, ни они сами, ни их родня и знакомы-то не были.

— Нет, я о другом — было ли у них что-то общее? Ну, например, во внешности, или какой-то предмет платья, может быть, отсутствие зуба или цвет глаз, — в подробностях растолковывал доктор. — Понимаете, людей, одержимых бесом, иногда даже самая малая малость толкает на душегубство.

Сержант снял шлем, потер выпуклый лоб, наклонил голову к плечу и стал похож на сыча, по случайности залетевшего в лабиринт городских зданий. Наконец, ответил:

— Хм. Не идет в голову ничего такого, доктор. Единственно, все они были худосочные парнишки, даже до пятнадцати лет не доросли, да волосы у них у всех были темные и курчавые…

— Темноволосых среди флорентийцев большинство, — нервозно улыбнулся маэстро Ломбарди. — Нельзя считать это верной приметой.

— Погодите! Возможно, все удавленники связаны через местность, в которой их отыскали? Дайте мне листок и грифель, — Микеланджело схематично набросал на нем план города. — Давайте, синьор сержант отметим, где нашли каждое тело.

Толку из их затеи вышло немного: обозначения тел оказались слишком далеко друг от друга. Один лишь доктор Паскуале настаивал, что связь есть и все трупы были обнаружены в четверти часа быстрой ходьбы от карантинного госпиталя. Маэстро Ломбарди оппонировал, что не всякий человек ходит так быстро, скорость ходьбы зависит от веса, возраста и даже полнокровия человека. Коллеги-медики вступили в новое препирательство по поводу скорости пеших передвижений, а Микеланджело ощущал, как суставы, особенно левое плечо, наполнились тупой, ноющей болью от холода. Он был не единственным, кому нестерпимо хотелось вырваться из промозглого ледяного мешка, поименованного «мертвецкая». Монах неловко перетаптывался с ноги на ногу, разгоняя кровь — доминиканский шерстяной скапулярий[20] был слишком тонким, чтобы согреть. Сержант раз за разом дышал на руки, чтобы обогреть пальцы под перчатками, и не выдержал первым:

— Полагаю, синьоры, оставаясь здесь, мы сильно мешаем диспуту этих ученых мужей. Пора их оставить!

Он звонко чихнул.

Доктор Паскуале опрометью бросился к сержанту, ухватил за подбородок, запрокинул его голову назад и заглянул в ноздри. От неожиданности страж городского порядка забыл оказать сопротивление.

— Для сохранения здоровья — что есть главнейшая задача всякого мыслящего индивида! — от разрушительного влияния катара носоглотки, вернейшее средство — aquam ardentem. О чем писал еще маэстро Микеле Савонарола, известнейший эскулап своего времени. Обратитесь к трактату «De arte conficiendi aquam ardentem», что при переводе с латинского на язык простецов означает «Искусство изготовления огненной воды», кой трактат и содержит указанную рекомендацию.

— Каким же образом принимать се чудотворное зелье? — уточнил монах.

— Для благотворного эффекта достаточное количество спиртосодержащего раствора рекомендовано принять незамедлительно после переохлаждения.

— Благослови вас Господь, синьор доктор, за ваш добрый совет!

— Аминь! — перекрестился монах.

— Следуйте за мной, синьоры! — тут же распорядился сержант и бодро зашагал к двери.

* * *

С того времени как Господь наш Иисус воцарился на троне Флоренции как истинный правитель (при скромном посредстве святого отца Джироламо), город утратил славу веселого Вертепа, где во всякое время года бушуют карнавалы, а вино на пирах льется безбрежными реками. Но и сейчас, в темные дни года и времени, трактиры продолжали работать, потому вся троица без колебаний направилась к ближайшему.

Они шагали молча, стараясь сберечь отставки тепла. Этого коротенького временного промежутка хватило Микеланджело, чтобы обдумать некоторые факты. Все удавленники, павшие жертвами душегуба, прозванного «нагим душителем», были чернявыми подростками. Кроме Филиппе, волосы которого имели цвет спелой ржи и отливали золотом. Хотя покойный синьор де Розелли выглядел очень юным для своих двадцати лет, ошибиться, и принять его за подростка тоже было невозможно. Душегубец, который сеял ужас на улицах Флоренции, был человеком недюжинной силы, в то время как убийца Филиппе без помощника не мог справиться даже с таким субтильным молодым человеком. Имелось и еще одно различие: человек, который орудовал на улицах Флоренции, не пытался скрыть убийства и всегда оставлял тела там, где выдавливал из них жизнь. За вакханалией этих смертей никак не удавалось обнаружить четкий и разумный мотив. Убийца Филиппе был не таков — у него имелся четкий, осознанный мотив. Не вселившийся в душу демон, не мерзкая похоть двигали его рукой, а самая вульгарная корысть. Сохранил бы Филиппе статую в своей коллекции или лишился этого ценного артефакта, это мало повлияло бы на состояние семейства де Розелли, настолько велико оно было.

Возможно, он совершает ошибку, полагая, что молодого человека убили ради обладания античным изваянием, когда на кону стояло одно из крупнейших состояний Флоренции. Выходит, ему придется трястись несколько часов в седле, чтобы добраться до картезианского монастыря и познакомиться с теткой Филиппе, вольно или невольно, извлекавшей большую выгоду из его смерти. Только так он сможет разрешить сомнения и понять, кто выкрал пропавшую статую. Похититель — не обязательно убийца, он мог всего лишь воспользоваться удачно подвернувшимся случаем.

Мысль, что ему придется иметь дело не с одним, а сразу с несколькими преступниками отозвалась в голове Микеланджело тупой болью, он только сейчас заметил, что изрядно отстал, прибавил шагу и нагнал остальную компанию в дверях таверны.

— Слышь, дружище, спроворь нам этого… спиритуссодержащего! — окликнул слугу сержант. Парень остановился, едва не расплескав кувшин вина, и недоуменно уставился на посетителей.

Что случилось с Флоренцией? — сокрушался Микеланджело. Раньше в тавернах говорили о философии и искусствах, здесь финансисты могли поболтать с живописцами, а мореплаватели с поэтами, купцы предлагали редкие рукописи наравне с заморскими специями и притираниями. В глазах рябило от ярких нарядов, золота и каменьев. Сейчас кругом мелькали только красные, простоватые лица, затрепанная темная одежда, да звучала злобная ругань.

— Откуда во Флоренции поднабралось столько деревенских пентюхов? — пробурчал он, и объяснил. — Хватит таращиться, принеси нам выпить чего покрепче. Мы едва не околели от холода!

Слуга кивнул:

— Сию минуту! — он помчался со всех ног, наверстывая потерянное время.

— Нет синьоры, это разве холод? Разве что для итальянцев, — монах довольно хохотнул. — Если забраться повыше в Альпы, вот где холод, доложу вам синьоры! Язык просто-таки норовит примерзнуть к небу, а сопли превращаются в ледышки быстрее, чем долетят до земли. Вот что такое настоящий мороз.

— Не иначе как вы, фра Пьетро, перевалили горный хребет вместе с армией французского короля Карла[21]? — догадался сержант.

— Точно. Своими глазами видел, как его нарекают «императором Востока».

— Наверное, вы сопровождали полкового прелата?

— Я? Скажете тоже, синьор скульптор. Не, я нанялся в полк пикенером. Копейщиком, как говорят у нас в Швице[22].

— И каким ветром эдакого бравого синьора занесло под рясу?

— О! Чудо, синьоры. Отче Джироламо, святой человек, явил нам чудо.

— Чудо? Это он может!

Они дружно расхохотались, и заказали новую порцию выпивки — нет лучшего способа заручится дружбой пары солдафонов, чем распить с ними «достаточное количество» алкоголя. На обратном пути в мастерскую, который они проделали в изрядном подпитии, фра Пьетро от души хлопнул скульптора по плечу:

— Здоров ты пить, скульптор, и вообще крепкий синьор. Отец Джироламо напрасно колотится из-за тебя.

— Колотится? — Микеланджело успел заметить, что бывший пикенер запросто мешает словечки из разных языков и наречий.

— Ну да, переживает, что тебе раньше времени свернут шею, даже меня прислал присматривать…

Микеланджело невольно сделал движение головой, проверяя целы ли его собственные хрящи, ослабил завязку плаща и уверил:

— Видите, ничего мне не сделается! Прошу вас, фра Пьетро, сходите лучше к отцу Джироламо за благословением, у вас это выйдет быстрее. Скажите, что нам требуется благословение на посещение монастыря и записка от него…

— Для чего вам благословение, чтобы паломничать по святым местам?

— Потому что без записки от святого отца нас даже на порог не пустят. Мы направляемся в женскую обитель, к сестрам-картезианкам…

— Ого! Так это благое дело, сейчас же пойду, разыщу святого отца.

— Будем действовать без суеты! — вид выпившего монаха имел ничтожные шансы на милостивый отклик в сердце отца Джироламо, — Лучше загляните к нему утром, я тем временем накажу оседлать лошадей и буду дожидаться вас в мастерской.

* * *

…Голова звенела чугунной тяжестью, а перед глазами плыли кроваво-красные круги, Микеланджело с трудом сел на койке и некоторое время пытался понять, какого пса добивается от него широкоплечий синьор в монашеской ризе.

Малознакомый синьор все бубнил про каких-то лошадей, его слова колотили в уши, подобно барабанной дроби. Наконец, он догадался протянуть скульптору остаток вина в бутылке. Головная боль растворилась в винной кислоте, перед мысленным взором Микеланджело замелькали яркие вспышки, память начала проступать через серую мглу головной боли, пока он не вспомнил все!

Поморщился, допил вино — должно быть он основательно перебрал вчера, — хотел ополоснуть лицо из бочонка с ледяной водой, но, смог поднять левую руку. Боли не было, но рука так и норовила повиснуть как плеть — все движения выходили медленными и неуклюжими, но им надо было спешить: кони уже ржали и были копытом у ближащей коновязи. Фра Пьетро пришлось помогать ему менять рубаху, но отпрянул — на спине синьора Буонарроти, аккурат под левой лопаткой, была припухлость, по которой разливалась краснота. Оно напоминало укус шершня, но в такое время года, когда от холода сводит челюсти, проще повстречать тень святого Франциска, протягивающего путнику свой единственный плащ, чем живого шершня или осу. Однако на всякий случай, монах сделать все, что полагается в таких случаях: надавил на кожу вокруг чуть заметной темной точки, в которой могло оставаться жало. Из ранки появилось несколько мутноватых, зловонных капель, затем прозрачная сукровица с алыми прожилками крови, тогда он смочи кусок холста в бочонке с водой, стоявшем у входа, и с большим тщанием промыл ранку.

Вода была ледяной, но фра Пьетро мало волновали недовольное ворчание скульптора, который был слишком слаб, чтобы сопротивляться заботам милосердного брата. После ледяного прикосновения способность чувствовать и двигаться возвратилась к его руке. Синьор Буонарроти смог взять письмо с личной печатью синьора, просмотрел письмо к матери-настоятельнице, сунул к себе в седельную сумку, отпихнул помощника, взгромоздился на лошадь и пустил ее в галоп.

Глава 11

Конские копыта звонко цокали по городским мостовым, затем по широкой дороге, а затем свернули в пыльный проселок который уже три сотни лет топтали подошвы паломников. Сложенное из серого камня компактное здание монастыря притаилось среди лесов за холмами, покрытыми виноградниками. Год за годом деревеньки подбирались все ближе к стенам обители, и теперь уже нельзя было сказать с уверенностью, где заканчиваются монастырские владения и начинаются огороды поселян.

Из-за холодов, ударивших раньше времени, листва не успела пожелтеть и цвела зеленью среди серых камней как состоятельная вдовушка, с которой пишут портрет, а белесое солнце резало глаза совсем по-летнему. Микеланджело пришлось несколько раз смахивать слезы и заодно утирать со лба липкий, холодный пот. Он не чувствовал жара, но неожиданно осознал, что его зубы выбивают такт на пару с конскими копытами, а его самого бьет крупная дрожь.

Вдруг и солнце, и небо, и все, что он видел сделалось красным, алый туман обступил его со всех сторон и толкнул в бездну…

* * *

Когда Микеле был еще несмышленышем, супруга его наставника, каменотеса Тополино, любила рассказывать историю о злобном колдуне, который ездит по ярмаркам да базарам и устраивает представления из тряпичных кукол. Но стоит какой-то кукле истрепаться, как он бросает ее в огонь, и тут же подманивает самого непослушного мальчишку — предлагает ему заглянуть сперва в свой балаганчик, а потом — в большой сундук, где хранятся его развеселые куклы. Стоит мальчишке наклониться над сундуком, как злодей хватает его за ноги, подталкивает внутрь, с грохотом захлопывает крышку, которую не поднимает до тех пор, пока мальчишка не превратится в новую тряпичную куклу с размалеванной деревянной башкой, — в этом месте мамаша Тополино сгибала указательный палец колечком и костяшкой стучала своего бойкого воспитанника по лбу, чтобы уточнить, какие у него шансы превратиться в кусок деревяшки.

* * *

После таких историй Микеланджело недолюбливал кукольников и стороной обходил ярмарочные балаганы. Ему постоянно казалось, что за пыльной ширмой стонут и плачут живые ребятишки, у которых отняли душу ради чужого веселья. Но когда он наконец-то выпутался из красного марева, оказалось, что его детский кошмар обрел реальность: он находился внутри большой коробки.

Он застонал и попытался сесть на койке и оглядеться. Нет, это была не коробка, и даже не склеп, а всего-навсего маленькая комнатка с выбеленными стенами. В помещении царила пугающая пустота: не было ни стола, ни полочки, ни табурета, только распятый Иисус взирал него пустыми глазницами. Господа крепко прибили прямо к стене, из его пронзенных гвоздями членов тянулись невидимые ниточки крови.

Микеланджело медленно приподнялся, потом сел на койке, опустил босые стопы на пол — ни его обуви, ни его одежды нигде не было, тело прикрывала только длинное рубище, сшитое из холстины. Узкое, как бойница окошко в стене пропускало внутрь совсем немного серого предутреннего света, и чтобы лучше ощутить всю прелесть распятия он медленно провел по резному дереву пальцем. На изножье распятия было выбито:

Stat crux dum volvitur orbis[23]

Краска с него давно облупилась, но работа все равно была дьявольски хороша!

Мысленное упоминание нечистого обернулось жгучим приступом жажды — но никакого кувшина или кружки с питьем, вообще посуды в комнате не было, он с трудом удержался чтобы не чертыхнуться, пошлепал босыми ногами к двери. Толстая, добротная дверь была заперта снаружи — на внутренней стороне даже ручки не имелось! Зато в дубовом полотне была устроена маленькая дверца с круглым отверстием посредине. Дверца тоже была заперта снаружи, а его соглядатаи могли беспрепятственно наблюдать за ним через отверстие. Это было чересчур!

Микеланджело обнаружил, что чувствует себя уже достаточно хорошо, чтобы разозлиться. Он принялся со всей силы колотить в дубовое полотнище, но очень быстро убедился — двери сработаны с большой прочностью. Однако даже через них было слышно, как по наружной галерее прокатился гул.

Прошло не больше минуты, как в дверном замке хрипло хрустнул ключ, дверь приоткрыли, в узкий проем протолкнулся фра Пьетро, следом за ним потянулась вереница из нескольких монахинь в белом «домашнем» облачении, предписанном картезианским уставом. Микеланджело сразу же понял, которая из них аббатиса — разлет ее бровей, светлых, но не белесых, сразу напомнил ему о покойном Филиппе. Впрочем, сходство тетушки и племянника было лишь частичным — абрис подбородка аббатисы был весьма волевым, взгляд — прямым и твердым. Губы ее были привычно поджаты, ибо устав предписывал монахиням не осквернять своих уст разговорами и пребывать в молчании, кроме времени, специально отведенного для бесед. Ее пальцы без устали перебирали деревянные шарики псалтериума[24], отсчитывая прочитанные молитвы.

Она собственноручно опустила в мисочку с ароматным травяным отваром тряпицу, умело наложила на лоб больного, а затем поднесла к его губам кружку с темной, терпкой жидкостью.

— Вы нездоровы, синьор Буонарроти! — объяснил фра Пьетро, высунувшись из-за плеча аббатисы, которая была не только решительной, но и достаточно крепкой для синьоры своего возраста. — Но доктор-то доктор оказался прав! Спирт действительно полезна штука, он сохранил вашу жизнь!

Аббатиса жестом отправила монашек прочь, заперла дверь и добавила:

— Вас пытались отравить, синьор, — ее голос звучал глуховато. После каждой фразы матушка Мария делала паузу, отчего слова приобретали особенный вес. — Сильный яд проник в ваше тело через укол. Вы до сих пор живы лишь потому, что алкоголь ослабил действие отравы. Брат Пьетро много облегчил ваши страдания, приняв ранку за укус насекомого. Вы еще слабы, но будете жить, синьор, — настоятельница привычно уложила его в постель и укрыла одеялом. — В наших стенах вы получили противоядие.

— Матушка Мария опытный лекарь, вам вправду здорово повезло.

— Лесть — это лишнее, фра Пьетро, — поджала губы матушка. — Страждущие в нашем лазарете иного рода, их телесные страдания лишь следствие душевных недугов.

— Сестры здешней обители посвятили себя хлопотам о душевнобольных, которые содержатся в богадельне, — объяснил фра Пьетро, пока аббатиса вынимал из рукава и пробегала глазами записку от отца Джироламо, чтобы освежить в памяти содержание. — Отче просит помочь вам. Считает, мой опыт ухода за недужными будет полезен для поимки некоего душителя, — она подняла глаза на Микеланджело — в них скользнула искорка живого интереса. — Я готова. Спрашивайте!

Дело обернулось неожиданной стороной: Микеланджело надеялся расспросить о семейных делах и племянике не столько матерь Марию, сколько синьору Лавинию-Флору. Он прикрыл глаза, издал слабый стон и отвернулся к стене, представив фра Пьетро вести беседу — болезнь тоже дарует человеку некоторые преимущества.

— Скажите матерь Мария, часто безумные могут быть опасны?

Четки ритмично защелкали в пальцах аббатисы.

— Более всего душевнобольные опасны для себя самих, ибо не контролируют собственный разум. Душевное нездоровье проявляется различным образом. Часто, имеет форму припадков. Порой безумие принимают за одержимость, — терпеливо разъяснила матушка Мария. — У скорбного рассудком мало шансов расчетливо совершить преступление, например, ткнуть в человека отравленной иглой, позаботившись, чтобы этого никто не заметил. Омраченный разум неспособен предвидеть последствий собственных действий и сообразить, как скрыть преступление.

— Простите, матерь Мария, но мне приходилось слышать от отцов-инквизиторов, как сложно бывает изловить распоясавшегося безумца…

Аббатиса едва заметно приподняла брови — замечание ей совсем не понравилось.

— Многие безумцы постоянно пребывают в мире, подобном сну. Он существует лишь в их замутненном сознании, в нем действуют иные обстоятельства и иная логика. Безумца бывает сложно изловить, руководствуясь обычной логикой здоровых людей. Надо понять, каков его мир, чтобы помочь.

— Значит, вам удается исцелять душевнобольных?

— Исцелять? Нет. Их недуги неизлечимы. Господь помыслил душевные болезни, дабы через помощь сим убогим мы совершенствовали наши души и укрепились в вере. Но некоторых удается возвращать к жизни среди нормальных людей. Умалишенные не обязательно агрессивны, но обращение с ними требует осторожности. Поэтому абсолютно все помещения в монастыре запираются исключительно снаружи, даже кубикула[25] которую отвели вам.

Аббатиса взяла с подноса большой медный колокольчик, придерживая язычок, дабы избегнуть лишнего шума, протянула гостю.

— Возьмите синьор. Звук хорошо разносится по всему амбулаторию. Если возникнет потреба, позвоните и вас отопрут. По вашей просьбе вам представят сосуд для природных нужд, воду или пищу. Еда скромная, мы не делаем различия в рационе между гостями и братией. Мне пора идти к службе. Поправляйтесь!

Закаленные черным трудом руки матушки Марии выглядели достаточно крепкими, чтобы туго затянуть петлю на чужой шее. От одной этой мысли Микеланджело сделалось тревожно и душно. Возможно, яд продолжал бродить в его телесных членах, отравляя ткани и душу. Кому только потребовалось травить его таким дорогим способом? Ведь яд, смертельная доза которого умещается на кончике иглы, раздобыть непросто и дорого!

Он вздохнул и перевернулся — набитый конским волосом матрас впивался в тело, как шипы Железной Девы. Кто мог уколоть его отравленной иглой? Да кто угодно — он целый вечер просидел в таверне, которая кишела народом. За кувшин доброго вина, звонкую монету или просто ради шутки любой мог согласиться кольнуть булавкой скульптора — его неведомому врагу не было нужды наносить укол самому.

Простыни напитались разлитой в воздухе влагой, казались липкими на ощупь. Он мысленно чертыхнулся, напоролся взглядом на распятие, перекрестился и вполголоса попросил прощения за эдакое непотребство. Кому пришло в голову избавиться от него?

О том, что отец Джироламо вынудил его участвовать в поисках «нагого душителя», мало кто знает.

Тем более он еще не успел вызнать ничего стоящего внимания…

Стоп! Он уже знает. Микеланджело бросило в пот — он знает, что подлинная, античная статуя Вакха уцелела. Беда, что о проклятом изваянии знает не только он один, а еще целая прорва народу. Его записка к Филиппе исчезла, теперь одному языческому богу известно, сколько народа успело прочитать этот листок.

* * *

…Сон услужливо завертел его в хороводе лиц: хмурил брови правовед Таталья, два лекаря весело отплясывали в компании мертвецов, скелетов и тощей синьоры Косма на крыше чумного барка, сержант из городской стражи скалил желтые кроличьи зубы, за его спиной корчились от хохота подмастерья. Над всем этим веселым безумием проплывала фигура святого отца Джироламо, огромная и темная, как грозовое облако…

* * *

Он проснулся, резко сел на койке и встряхнул медный колокольчик. Кубикула, галерея и весь мир кругом наполнились пронзительным металлическим звоном.

* * *

Серый свет утра застал синьора Буонарроти в монастырском саду, компанию ему составляла сестра-ключница. Добросердечная женщина накормила его простым, но сытным завтраком и теперь с гордостью демонстрировала свои владения. Он бродил по аллеям, обсаженным кипарисами, дивился покою и тишине. Среди вечнозеленых кустарников и голых мокрых ветвей мелькали белые уборы монахинь и серые платья сестер-мирянок, хлопотавших по хозяйству. Дорожки были тщательно выметены, кусты выстрижены с большим тщанием, в декоративных прудиках плескались золотые рыбки.

На мраморной скамье восседала сестра в компании двух девиц в одинаковых простых платьях. Одна мрачно поглядывала исподлобья, другая же имела выпуклый лоб и нестираемую улыбку деревенской дурочки. Монахиня молча следила за тем, как девушки плетут корзины, иногда поправляла их. Выходило совсем неплохо. Некоторые душевнобольные, объяснила ключница, способны перенять простые, механические навыки. Сестры обучают их плести корзины, расписывать красками посуду или мастерить искусственные цветы на продажу, чтобы несчастные имели собственный заработок и не были в тягость родне. Немало таких, что стараниями матушки-настоятельницы приспосабливаются к жизни достаточно, чтобы вернуться к своим семьям. Но большинство несчастных обречено оставаться в монастырском доме презрения до конца жизни. В этом нет никакой беды — убогим живется здесь лучше, чем в родном доме!

Действительно, синьор Буонарроти увидал плетеное кресло с высокой спинкой, в котором расположилась корпулентная синьора. Руки синьоры были притянуты к телу поверх одежды крепкими сыромятными ремнями. Голова несчастной запрокидывалась в конвульсивных движениях, слюна истекла из ее широко раскрытого рта, а две сестры склонялись над нею, утирали подбородок куском холстины и пытались удерживать голову, чтобы несчастная не повредилась во время припадка.

Хороши ли финансовые дела монастыря?

Ключница улыбнулась несколько шире, чем надлежит сестре-картезианке. За монастырем записаны обширные земельные угодья, на них трудятся арендаторы. Часть земель занимают виноградники, имеются и винные погреба. Кроме того, они получают солидные донации от родственников убогих. Безумие может постучаться в каждый дом, не разбирая бедных и богатых, поэтому состоятельные люди охотно вносят солидные суммы на монастырские нужды.

Воздух здесь здоровый, но если кому-то случается заболеть, из Флоренции приезжает врач. Не какой-то голенастый шарлатан, а солидный ученый, с университетской степенью. Хотя матушка-аббатиса сама искушена в медицинском знании, готовит и отвары, и порошки, и сиропы. Даже кровь может отварить, если придется. Их монастырская община невелика, но матушка Мария на хорошем счету, ее повсюду уважают. Бывает, сам епископ приезжает сюда служить по праздникам, так что на украшение храма здесь не скупятся. Когда перестраивали церковь в последний раз, заказали расписать алтарь самому синьору Боттичелли.

Ключница сбавила шаг и указала в сторону здания церкви, спросила:

— Желаете полюбоваться, синьор?

— Как-нибудь обойдусь, — раздраженно ответил скульптор. — Вот если бы в ваших стенах нашлись изваяния, которые достойны осмотра…

— У нас есть, есть! — оживилась ключница. — Нам пожертвовали одну совсем недавно, совсем старую, еще со времен язычников. Идемте, я отведу вас к ней, синьор Буонарроти!

Скульптор прибавил шагу.

Глава 12

Нет, он не ожидал встретить на монастырских задворках то самое изваяние, тем более, что скульптура была хороша на свой лад. Но все равно чувствовал себя разочарованным. Он оказался лицом к лицу с сильной и статной женщиной в тунике, чью голову венчала гигантская башня, способная уместить целый город. Странные, невиданные твари замерли на часах у ее ног, препятствуя изваянию самовольно покинуть постамент и пойти разгуливать по окрестностям. Львиные тела стражей были покрыты птичьими перьями, но не имели крыльев, зато обладали круглыми совиными головами с глубокими пустыми глазницами. В дни величия греческих полисов, глазницы зверей заполняли драгоценные камни, а саму статую покрывал слой яркой краски, вероятно, потому ее поверхность сохранилась хуже, чем у мраморного Вакха. Под немигающим взглядом ключницы он обошел статую вокруг и даже провел пальцами по поверхности камня, чтобы ощутить все щербинки и сколы камня.

Статуя подлинная!

Он чувствовал, как пальцы покалывает биение времени: особое удивительное ощущение, которое неминуемо захлестывало скульптора, стоило ему прикоснуться к древнему камню. Некто пристально следил за его движениями, затем его слуха достиг звук шагов. Ветки, покрытые запоздалой листвой, раздвинулись, пропуская на дорожку матушку Марию. Задрапированная в светлый плащ, аббатиса удивительно напоминала Кибелу, если бы не большая белая муфта из белоснежного меха, в которой она согревала руки. Кивком головы настоятельница приветствовала гостя, а затем возложила ладонь на макушку каменного зверя.

— Это Кибела. Матерь языческих богов. Рассказывают, она лишала разума своих служителей. Во время мистерий они танцевали под грохот тамбуринов, пока холод и жар охватывали их одновременно, их души перемещались в иные сферы, а разум помрачался. Богиня наблюдала за их дикими телодвижениями и была готова в любой момент возвратить им разум. Ей приписывали способность исцелять припадки безумия, как и Вакху, которого почитали так же под именем Диониса. Да, в древние времена такое было возможно. Финикийцы и греки владели знанием, как исцелять многие недуги…

Настоятельница сжала каменные пальцы изваяния, словно здоровалась с доброй знакомой, и горько улыбнулась:

— Я знаю, что такое безумие! Мой отец впадал в жуткое неистовство под воздействием алкоголя.

Его накрепко запирали в темном чулане, пока не уймется. Вся семья жила в страхе, что известие о его безумии разнесется по всему городу — ведь он занимал серьезную должность в Синьории и лично вел дела. Один лекарь присоветовал отцу принимать настойку опия, чтобы уменьшить тягу к спиртному. На время ему стало лучше. Но ненадолго, припадки вернулись и сделались еще страшнее. Он сжег весь дом…

Аббатиса замолчала, потом продолжила, ее голос звучал тихо, едва слышно.

— Жаль, что это лишь каменный идол. Он никому не поможет. Я сколько себя помню, мечтала научиться выводить людей из тьмы безумия. Читала ученые книги, слишком тяжелые для девицы, заводила дружбу с медиками и наконец, закрыла двери в мир, чтобы предаться это науке. Обычных людей безумие пугает — сумасшедших постоянно истязают, часами держат в холодной воде, заковывают в цепи или связывают. Но мало кто пытается заглянуть в иные миры, где томится их разум…

* * *

Пристальный взгляд продолжал сверлить переносицу Микеланджело, а когда он поворачивал голову, переползал на затылок. Ключница давно удалилась хлопотать по монастырским делам, сам матушка Мария беседовала скорее со статуей Кибелы и не смотрела в его сторону. Ни зверя, ни птицы, способных уставиться на него, поблизости не было. Стальная игла взгляда не отпускала, ему стало сперва тревожно, потом страшно.

— Действия безумцев не случайны. Они живут по законам выдуманного мира, где пребывает их разум. Если понять, что происходит в их особенном мире, действия безумцев становятся очевидными и предсказуемыми. Подумайте, синьор, в каком мире живет человек, которого прозвали «нагим душителем»?

— Что? — Микеланджело энергично встряхнул головой, чтобы избавиться от изматывающего ощущения. Но невидимый соглядатай остался с ним!

Аббатиса сжала его пальцы удивительно теплой ладонью и заглянула ему в лицо.

— Скажите мне правду, синьор. Правду, которую сказали бы своему духовнику. Вы здесь, потому что Филиппе удавлен? Его убил тот, нагой человек?

Голос женщины чаровал, вибрации проникали глубоко в душу, у скульптора не хватило сил противостоять этому завораживающему звуку. Он буркнул:

— Его убили деньги, мать Мария.

— Деньги? — светлые брови аббатисы удивленно приподнялись, прибавив ей толику сходства с новопреставленным племянником. — Филиппе одолжил крупную сумму?

Микеланджело смутился:

— Зачем ему одалживать? Всем известно, что семья де Розелли весьма состоятельная, и Филиппе… — он едва не сказал «законный наследник», но потом сообразил, что называть так покойника при живой синьоре де Розелли выйдет неучтиво, предпочел ограничиться неопределенным, — часть своего семейства.

— Малютка Филиппе был испорченный, капризный мальчишка. Но я все равно скорблю. Каждодневно молюсь о его загубленной душе. Такой удар для кузины. Конечно, она готова была выделить сыну достойную ренту, когда он возьмется за ум и женится. После свадьбы его мать со спокойной душей избавилась бы от бремени обязательств, включая заботы об имуществе, и посвятила себя Господу — как мы все…

Среди листвы проглядывал голый локоть. Микеланджело видел его совершенно явственно, но из желания убедиться, что чувства его не обманывают, зашагал по отсыпанной песком дорожке к группе деревьев.

Аббатиса невольно подстроилась под его шаг.

— …Моя кузина не великого ума, синьор. Финансы слишком тяжелая ноша для слабой женщины. С тех пор как синьор де Розелли упокоился, я помогаю Франческе вести дела. Она ничего не предпринимает без моего совета. Надеюсь, наша община скоро будет приветствовать кузину в этих стенах, — матушка Мария указала в сторону крытой галереи, опоясывавшей здание монастыря.

— Как вы полагаете, Филиппе знал о планах матери?

— От него ничего не скрывали, — холод заставил кончик прямого, как у римлянки, носа аббатисы покраснеть от холода, да и сам Микеланджело продрог — прогулку пора было завершать, все, что хотел, он выяснил.

Только он не мог! Остановился и замер, как вкопанный: среди деревьев, прямо перед ним стояла дева, едва прикрытая одеждой. Девушка не сводила с него глаз.

* * *

На вид ей было лет семнадцать. Она замерла посреди деревьев, сложив над головой согнутые в локтях руки. Волосы девы были коротко острижены. Из одежды на ней была лишь холщевая рубаха, широкие рукава которой съехали вниз. Ветви деревьев без жалости били девушку по обнаженным рукам, а ветер трепал подол, на ногах у нее не было башмаков, голые ступни зарылись в сухую листву и траву до щиколоток.

Никаких цепей, веревок или пут, удерживающих несчастную в этом бедственном положении, скульптор не заметил. Глаза девушки были широко открыты и следили за каждым движением незнакомца. При этом само лицо девушки оставалось мертвым и неподвижным как гипсовая маска. По этому лишенному даже тени эмоций лицу невозможно было сказать — хороша девица собой или дурнушка.

— Не пугайтесь!

Уголки губ матушки вздрогнули, вероятно, такое движение заменяло ей улыбку, и погладила неподвижную девушку по щеке.

— Девица Улла решила, что она дерево, поэтому ей позволено находиться в парке в любое время. Ее платье истрепалось — но сестры не меняют его, потому что умалишенные очень привязаны к своим вещам. Малейшее изменение в их привычном мире может спровоцировать ухудшение болезни. Единственно, пришлось остричь косы, чтобы волосы не путались в ветках, причиняя девице боль. Пестрая пичуга кружила над девушкой, клюнула ее в стриженую макушку, а потом без страха опустилась на ее плечо. Резкий порыв ветра подхватил подол девушки, высоко поднял, обнажив бледные худые ноги. Все ее тело качнулось и накренилось вместе с остальными живыми деревцами, а руки задрожали подобно ветвям.

Девица не простудится в такую погоду, уверяла его настоятельница.

Дереву не страшна непогода, соки земли поддерживают в нем жизнь. Пока она остается «деревом» в своем особом мире, холод нестрашен ей точно так же, как и настоящему дереву. В этом легко убедиться: кожа девушки остается теплой, дыхание ровное, а пульс полнокровный, здоровой частоты.

Твердой рукой она взяла ладонь синьора Буонарроти и поднесла к безумной девице. Действительно, от нее исходило тепло. Чувствовать под пальцами живую плоть, лишенную всякого человеческого начала было мерзко. Он поспешил отдернуть руку.

— Что вас озадачивает?

— Ее лицо. Даже прогуливаясь в оливковой роще, я всякий раз убеждался, что деревья умеют грустить. Но, это существо лишено эмоций, любого биения жизни.

— Болезни души нередко сопровождаются телесными недугами, — объяснила аббатиса. — Умалишенные чаще других страдают от параличей. То, что со стороны кажется безразличием, всего лишь следствие частичного паралича лицевых мышц.

— Какое примечательное наблюдение!

Их беседа с аббатисой продлилась до начала трапезы. Чтобы поспеть во Флоренцию к ночи, синьору Буонарроти и его спутнику — фра Пьетро — пришлось поблагодарить сестер за любезный прием и покинуть стены картезии.

Однако прежде, чем отпустить гостя, матушка Мария осмотрела его плечо, велела несколько раз поднять и опустить руку, долго изучала зрачки и цвет языка, наконец, сочла состояние недужного значительно улучшившимся. Вручила ему склянку капель и фарфоровую баночку с целительным бальзамом. Сестра-ключница самолично вышла, чтобы запереть за гостями ворота.

Но прежде чем защелкнулись створки, синьор Буонарроти успел повернуться в седле, оглянуться и крикнуть:

— Как зовут доктора?

— Доктора?

— Врача, который приезжает из Флоренции.

— Ах, этого! Мессир Бальтасар.

— Мессир недавно умер в чумном карантине.

— Как такое возможно? — ахнула ключница. — Такой был знающий, опытный врач!

Они пришпорил лошадь, не дожидаясь, пока громоздкие створки ворот, обшитые кованной сталью, захлопнулись.

* * *

Они достигли городских ворот Флоренции глубокой ночью, долго припирались со стражниками, не желавшими впускать из из-за чумного карантина, размахивали подорожной, пока старший караула не догадался известить сержанта. Когда посыльный вернулся, их усадили в повозку, прокатили по пустынным городским улицам и доставили прямиком в здание Синьории.

Впотьмах галереи казались бесконечными, тоскливыми и непривычно гулкими. Стражник объявил, что их ждут, затем втолкнул обоих в непримечательную дверь. Посреди скромно убранной залы горела всего одна свеча, но этого захлебывающегося сквозняком огонька было достаточно для отца Джироламо — единственного, кто находился в зале. Проповедник стоял у стены, пригвожденный к полу собственной длинной тенью, и более обычного походил на святого. Его щеки ввалились, кожа побледнела до голубизны, глаза сверкали как раскаленные угли, а губы были готовы выплеснуть проповедь, по силе равную урагану.

Однако синьор Буонарроти нимало не смутился — еще в дороге он успел сговориться с фра Пьетро, что омрачать святого отца рассказом о покушении на скульптора нет нужды. Микеланджело был готов скорее умереть, чем признать пророческий дар отца Джироламо или хотя бы тот факт, что прелат опередил его в прозорливости. Он собирался оправдать задержку в монастыре тем, что выяснил много полезного о повадках умалишенных. Фра Пьетро с радостью согласился поддержать его — кому охота получить взбучку? Ведь это он не сумел защитить синьора Буонарроти от укола чертовой иголкой. Сообщники переглянулись и молча ждали, когда святой отец завершит молитвы.

Три, пять, семь минут тянулись долго, как медовая капля. Микеланджело громко кашлянул и шепнул фра Пьетро, что должен торопиться в мастерскую — подмастерья слишком долго болтаются без надзора.

В ночной тишине даже шепот звучал набатом, отец Джироламо вздрогнул и вперил взор в точку на стене — аккурат между их головам.

— Со вчерашнего дня всех подмастерьев, учеников и школяров распустили по домам, дабы не подвергать смертельной опасности.

— Но моровое поветрие пошло на спал из-за холодов, — удивился Микеланджело.

— Угроза, нал ними нависшая, страшнее любого мора, — глаза святого отца сверкнули истовым огнем. — Дьявол грозит отнять их невинные души!

Проповедник вытащил из рукава и развернул длинную полосу ткани, поднес ее к свету. На широкой полосе парчи засверкали шитые золотом кресты.

— Сие орарь, иначе именуемый «стола», мы — слуги господа — возлагаем сей предмет облачения на выю[26] во время службы, как символ ангельских крыл! — отец Джироламо отбросил ленту на пол, как ядовитого гада, его передернуло от отвращения. — Кто, кроме самого отца зла, посмел бы превратить это знак добродетели в удавку?

Микеланджело и фра Пьетро одновременно склонились над лентой, стали ощупывать и разглядывать ее, а голос отца Джироламо рокотал над их головами как предвестие гибельного урагана.

* * *

Вчера еще один отрок лишился жизни: ученик суконщика, его удавили перед рассветом, когда ночь особенно темна. Хозяин отправил парнишку со срочным заказом в красильню. Но прошел и час, и другой, и третий — заказ и не думали доставить, раздосадованный задержкой хозяин сам помчался в красильню, узнал, что его порученец там и не думал появляться! Он, конечно, решил, что негодящий ученик подрался, стащил у торговки яблоко, ущипнул девицу, что свойственно юношеской природе, или нашкодил как-то иначе и угодил в каталажку. Он прямиком двинулся в караулку городской стражи — оказалось, никого похожего утром не задерживали. Но сержант отнесся к исчезновению подростка со всей ответственностью: отправился вместе с суконщиком к чумному карантину и вызвал доктора.

С наступлением холодов больных стало значительно меньше, поэтому чумная повозка объезжает городские кварталы один раз — ранним утром. Солнце об эдакую пору встает поздно, в потемках любое тело можно принять за умершего от моровой язвы. Тело паренька неминуемо угодило бы в чумной ров, но могильщик заметил на шее блескучую ткань и захотел разжиться. Благо подоспел доктор, отобрал орарь, осмотрел мертвеца, а потом без проволочек известил сержанта о новом удавленнике.

Глава 13

Пока отец Джироламо повествовал о скорбном происшествии, скульптор обернул расшитую ленту вокруг собственной крепкой ладони, подошел к фра Пьетро и резко, без предупреждения, провел тканью по его щеке, задев шею. Доминиканец вскрикнул и схватился за лицо — на коже появилось несколько тонюсеньких царапинок:

— Какого пса… Тьфу!

— Микеле — ты в своем уме? — зарокотал отец Джироламо, бросаясь между ними. — Что ты творишь? У тебя осталось хоть что-то святое?

— Мой ум светел, как никогда, ваша святость, — учтиво поклонился синьор Буонарроти и вернул полоску ткани святому отцу.

Проповедник чуть заметно поморщился. Он избегал подчеркивать собственное положение городского правителя и запрещал это делать нижестоящим — будь то монахи, просители или служащие Синьории, однако не стал поправлять скульптора.

— Даже на грубой коже фра Пьетро остались царапины, если эту штуку использовали как удавку, шея и подбородок паренька должны быть сильно расцарапаны. Чтобы достаточно сильно затянуть ленту, ей придется измять. Однако на ткани, какой она попала в мои руки, нет следов от заломов.

— Какая разница, чем удавили мальчишку? — простодушно спросил фра Пьетро.

— Невозможно понять, кто есть преступник, если не установить с точностью, как именно происходило убийство, — объяснил бывшему пикинеру святой отец.

— Помните, чему нас научила матушка-аббатиса, фра Пьетро? Сумасшедшие живут в своем мире. Всю дорогу домой я пытался нарисовать этот мир. Кем мнит себя человек в позолоченном венке из виноградной лозы? Актером? Языческим богом Вакхом? Зачем ему перемазываться белилами? Бегать нагишом, не замечая холода? Что если он воображает себя прекрасной белоснежной статуей? Я попытался отворить двери в его мраморный мир, войти и оглядеться. Но кругом я нашел только холод, пустоту и одиночество изваяния на пьедестале. Универсум, в котором нет места живым. Тоска обрекает его бродить в поисках спутников в пути по этой мраморной пустоши. Когда он отнимает жизни несчастных, то всего лишь производит ритуал посвящения, приглашает их души в свой мир.

— Если дела обстоят так, синьор, этот парень действительно болезный на всю голову, — заметил фра Пьетро.

— Именно так. Настоящие сумасшедшие очень дорожат своими вещами и никогда не расстаются с ними. Они не меняют своих вкусов и образа действий. Если допустить, что молодых людей душит настоящий безумец, он всегда будет использовать одну удавку, всякий раз выбирать похожих юношей, и одинаково вести себя после убийства. Если он удавил несколько человек куском шелка, то не станет использовать что-то другое. Он всякий раз уносил удавку с собой и оставлял свою жертву там, где убил, значит, он не станет поступать иначе, — Микеланджело вспомнил восковое лицо Филиппе и тягостно вздохнув, добавил — Но кто-то другой мог изображать «нагого душителя» и убить ученика суконщика по своим собственным, вполне рациональным мотивам. Поэтому следует срочно выяснить, в каком состоянии была кожа удавленника.

— Полагаешь, я прибавлю тебе лишние сутки, если ученика суконщика убил кто-то иной? Нет, Микеле. Дополнительного времени не будет.

— Почему?

— Все, что ты выдумал, — всего лишь тема для рисунка — прекрасного или ужасного, как тебе угодно. Несмотря на весть твой цинизм, грубость и вот эту нестиранную робу, ты впечатлительный человек. Ты превращаешь в искусство все, к чему прикасаешься, даже убийство. Подобно безумцам предпочитаешь выдуманный мир реальности! Друг мой — очнись! Выгляни наружу!

Впечатляющим жестом он простер руки к окнам Синьории:

— За окном холодно и голодно, Микеле. Люди, даже предобрые в сердце своем, на деле злы и жестоки. Они гонят безумных от своего порога как сбесившихся собак. Никто не нальет перемазанному белилами убогому миску похлебки. Никто не впустит его под свой кров. Куда он исчезает с городских улиц в непогоду? Где он берет белила, которыми, как ты утверждаешь, натерто его тело? Ведь они немало стоят — деньги зло, не из десницы Господа они возникли, но прожить без них во Флоренции невозможно. Безумец, которого ты выдумал, мог бы существовать в богадельне, поддерживаемый заботами лекарей, благодетелей и братьи из ближайшего монастыря. Но в нормальном, жестоком мире ему не продержаться даже одного дня. Его с криками и хохотом вытащат на площадь, чтобы закидать камнями, или забьют насмерть еще раньше. Таковы наши добрые сограждане, я хорошо изучил их повадки… — святой отец устало посмотрел в окно. — Господень Град не скоро вознесется на месте Флоренции, здесь еще много работы, очень много…

— Но если этот человек не безумец, кто же он? — шепотом, чтобы не отвлечь погрузившегося в размышления прелата, спросил фра Пьетро.

— Вероятно, святой отец полагает, что убийца весьма расчетливый человек, который изображает умалишенного, чтобы избегнуть правосудия.

Монах кивнул без большой уверенности.

— Не приписывай мне своих собственных домыслов, каменотес! — вознегодовал отец Джироламо. — Душитель одержим демонами. Ты тоже одержим, Микеле, одержим языческим идолом! Вы с неизбежностью встретитесь. Но твое время выходит: демон, дух языческого божка порабощает твою душу все сильнее. Торопись остановить его, иначе превратишься в безумца, и участь твоя будет страшной! — проповедник прикрыл глаза и некоторое время молча перебирал четки, потом смилостивился. — Если визит в карантин необходим, я дам вам благословение, которое защищает от всякой болезни…

Монах мгновенно бухнулся на колени, подполз к проповеднику, поймал край его долгополого одеяния и поднес к губам, отец Джироламо перекрестил духовного сына и протянул ему руку, увенчанную перстнем, для поцелуя. Синьору Буонарроти пришлось повторить этот ритуал, прежде чем уйти.

* * *

Если бы святому отцу пришло в голову проследить за своими ночными визитерами, он испытал бы немалое удивление, обнаружив, как они нырнули в первую попавшую таверну. Он привык игнорировать голод, как и прочие низменные проявления тела, и негодовал по поводу ближних, которые с легкостью предаются греховной радости чревоугодия. Впрочем, только святой или блаженный мог счесть «чревоугодием» некоторое количество козьего сыра и выпивки, которое заказали оголодавшие путники.

Памятуя наставления почившего деда Савонаролы о спиртосодержащих жидкостях, губительных для миазмов болезней и весьма полезных для кровяного снабжения мозга, они отдали предпочтение спиртовой настойке на травах.

Слова самого святого отца так же нашли некоторый отклик если не в сердце, то в разуме Микеланджело — он смаковал темную жидкость с тягучим запахом и размышлял о собственной правоте. Да, умалишенному определенного типа не выжить в мире нормальных людей, однако это вовсе не значит, что душитель не является безумцем. Просто у этого безумца есть помощник, который в силу неких причин хлопочет обо всех житейских нуждах умственно убогого. Добывает ему еду и поощряет его причуды.

Скульптор снова вспомнил прекрасное даже в смертном покое тело синьора де Розелли — его лишили жизни двое. Он должен был сразу понять — убийца Филиппе и «нагой душитель» — разные люди, но эти люди связаны, они действуют вместе. Допустим, ненормальный каким-то образом полезен своему благодетелю, или они связаны родством, да мало ли что еще?

Заботы о душевнобольных — хлопотное и сложное дело, тут недостаточно одного желания. Он только вчера наблюдал, сколько сил и умений требуется от сестер-картезианок в богадельне. Значит, лучше всего сумеет позаботиться о безумце монах или медик. Микеланджело хлопнул по липкой от пролитого вина столешнице, привлекая внимание осоловевшего от обильной пищи монаха и принялся расспрашивать насчет ближайших к Флоренции богаделен для умалишенных. Слышал ли фра Пьетро от своих добрых братьев: вдруг откуда-нибудь сбежали или пропали призреваемые — физически крепкие молодые мужчины? Возможно, братья болтают о похищенном облачении? Не в каждой общине имеется такая дорогостоящая, расшитая золотом стола.

Молва о таких происшествиях быстро распространяется, уверил его фра Пьетро, он запросто может расспросить брата келаря. На подворье перед кухней привозят продукты из разных, порой весьма удаленных мест, как братья, так и миряне, поэтому келарь волей-неволей оказывается первым сплетником в любой монастырской общине. Фра Пьетро сразу же вызвался пройтись по флорентийским монастырям и заняться расспросами, пока синьор скульптор посетит карантин. Не то чтобы брат усомнился в силе благословения — просто, если они будут двигаться в разных направлениях все дело пойдет быстрее.

* * *

После душного, темного зала таверны глаза резало от пронзительного солнечного света, а ветер, по-зимнему студеный, безжалостно впивался в разгоряченную кожу, а под ногами противно хлюпала жидкая грязь вперемешку с помоями. Пока Микеланджело перетаптывался в поисках клочка сухого островка брусчатки, мимо промчалась основательная крытая повозка, окатив их брызгами омерзительной коричневой жижи, разлитой под ногами, а кнут кучера свистнул так близко, что едва не задел балахон монаха.

Фра Пьетро оглянулся вслед карете, погрозил кулаком и собирался обрушить на кучера самые суровые анафемы, которые позволял его скромный чин, но замер с приоткрытым ртом, дернул синьора Буонарроти за рукав, ткнул пальцем в сторону безумного возницы и наконец, пробормотал:

— Гляди-ка повозка матушки Марии, я эдаких лошадок хорошо запомнил, — он поправил съехавший капюшон, добавил: — Мчат, как на пожар! Синьорию проскочили…

Микеланджело отряхнул плащ, затем силясь не чертыхнуться, торопливо отер грязь с щеки. Ему была известна одна-единственная причина, по которой матушка Мария могла мчаться быстрее ветра через всю Флоренцию, в район загородных вилл.

— Адские уголья в печенку этой бабе, будь она неладна…

Отмахнувшись от недоумений фра Пьетро, он, перепрыгивая с одного относительно сухого участка мостовой на другой, ринулся в лабиринт узких улочек. Монаху оставалось только пожать плечами. Он зашагал в сторону ближайшего монастыря и мгновенно исчез среди хозяйственных построек.

* * *

Нет, синьор Буонарроти не рассчитывал обогнать двух отличных коней — его расчет был иным. Петляя по проулкам и протискиваясь между зданиями, он изрядно выпачкался, но зато очень быстро попал в район, где располагались конторы большинства известных правоведов, уверенно направился к дверям синьора Татальи, но путь ему преградили носильщики с паланкином. Прямо ему навстречу, едва не сшибив с ног, выскочил синьор Таталья, вид у него был хмурый и обиженный.

Микеланджело решительно преградил ему путь и поклонился ровно с той степенью достоинства, которую может продемонстрировать человек с ног до головы забрызганный коричневой грязью.

— Синьор Таталья у меня к вам неотложное дело…

— Простите, синьор Буонарроти! Не сегодня. Я тороплюсь, — он попытался обогнуть скульптор, стоявшего недвижимо как скала. Но Микеланджело уперся рукой о стенку паланкина, заблокировав проход.

— Простите мою настойчивость, дело касается вашей клиентки, синьоры де Розелли.

— Синьора де Розелли скончалась сегодня ночью…

— Именно поэтому вы должны выслушать меня!

— Я тороплюсь!

— Помните статую Вакха?

Правовед вынужден был развернуться в сторону синьора Буонарроти.

— Вы пришли возместить ущерб?

— Нет, сообщить вам, что статуя уцелела. На ваших глазах я разбил копию, а оригинал тайно вывез из мастерской на виллу де Розелли. Возможно, она все еще там, надо без промедления осмотреть все помещения!

— Полагаете, эта глупая выдумка защитит вас от иска со стороны наследников?

— Спасите изваяние, синьор Таталья! Молю вас! Я уверен, оно где-то в доме!

— Освободите дорогу, синьор Буонарроти, иначе я позову стражу!

Правовед ловко нырнул под его рукой, заскочил в палантин и опустил шторки и громко стукнул в стену, давая носильщикам сигнал к отправлению.

Микеланджело смотрел ему в след, пока носильщики не свернули за угол.

Глава 14

Солидная дверь конторы правоведа несколько раз вздрогнула и застонала, словно живое существо скреблось, но никак не могло выбраться наружу. Микеланджело взялся за ручку и решительно потянул тяжеленную дверную створку на себя — из сумрака конторы в холодный дневной свет вскочила синьора Косма. Экономка утирала обильные слезы краешком черной кружевной мантильи накинутой на голову, другая же ее рука, облаченная в перчатку не по размеру, раз за разом соскальзывала с дверной ручки. Оказавшись под солнечными лучами, она подслеповато заморгала, опознала синьора Буонарроти, выпустила из пальцев дверную ручку и бросилась к давнему знакомцу.

— Ах! Микеле!

Дверь громко хлопнула за спиной синьоры Космы, она вздрогнула всем телом, прижалась к груди скульптора:

— Ну, чем я могла прогневить Святую Деву? Ведь медной монетки хозяйской, мотка шелка никогда не украла! Черствой корки себе не вязла! За что? За что такое честной женщине? Только все начало налаживаться… Оооо… — синьора Косма зашлась рыданьями и повисла на нем, подобно котомке с подаянием на плече нищего.

Микеланджело пришлось волочить горемычную женщину через всю улицу, до питейного заведения, явственно недостойного, чтобы нанести туда визит с дамой. Он усадил синьору Косму на скамью, прислонив к стене, и даже спросил у прислуги мокрое полотенце, чтобы приложить к ее лицу. Глоток подогретого вина со специями возвратил экономке способность говорить.

— Ах, синьор Микеланджело, представьте теперь мы точно останемся без работы! Я и мой муженек-лежебока, будь он неладен. Эта змея — прости Господи — турнет нас раньше, чем продаст виллу… — она отхлебнула еще немного, потом залпом осушила всю кружку. — Нет, это просто невозможно пить! Зачем люди только ходят в таверны?

— Все наладится, синьора Косма, вы говорили, уже налаживалось?

— Налаживалось, пока была жива синьора! — экономка выпрямилась, повертела головой во все стороны, как ворона на ветке, убеждаясь, что никто не толкается возле них с целью подслушать, на всякий случай пододвинулась к скульптору вплотную и зашептала. — Вы знаете, я никогда-никуда-никому-ничего. Особенно о синьоре — она мне и эту мантилью подарила, и даже плащ весь мехом подбитый, смотрите, — она с гордостью погладила меховую подкладку. — Но с другой стороны, многие дамы заводят себе любовников исключительно для удовольствия, а этот был не греховодник, не вертопрах, а почтенный человек, с собственной практикой…

Добросердечная женщина всхлипнула и высморкалась на пол.

— Неужели синьора Франческа встречалась со своим соседом? — подзадорил экономку Микеланджело. — С мессиром Бальтасаром?

— Христос с вами! С этим колченогим?

Экономка скривила губы капризно, как настоящая дама.

* * *

— Нет-Нет-Нет! Совсем наоборот. Синьора даже судиться с ним хотела, когда он сильно ей задолжал, приискивала надежного поверенного, и познакомилась с синьором Таталья. Он мужчина образованный, свободный, приятный в обхождении. Заглядывала к нему, иногда подолгу оставалась. Только свататься к хозяйке он не решался… Ведь она была любящей матерью и опасалась новым браком огорчить своего ненаглядного Филиппе. Кузина ее постоянно донимать, дескать, она потеряет сына, если снова выйдет замуж. Беда. — синьора Косма заказала еще вина, строго прикрикнула на слугу, чтобы протер столешницу. — Когда приключилось несчастье с бедным-то нашим мальчиком, синьор Таталья примчался утешить хозяйку. Слово за слово, вот синьора мне говорит — мол, Симона, что скажешь коли у вас будет новый хозяин? Я отвечаю, мое-то какое дело?

Вам решать. Он человек умеренного достатка, конечно, но не совсем нищеброд, и моложе вас не сильно. А что монастырь? Монастырь каменный. Его ветром не сдует, никуда он не денется, а вы может быть, еще пятерых таких мужей переживете! Представляете, так и сказала, вроде за язык черт дернул! И вот приходила сейчас собрать и отослать на виллу ее вещи…

* * *

Она разрыдалась в голос.

— Ну же, синьора Косма, успокойтесь. Лучше расскажите — кто лечил вашу хозяйку?

— Ох. Никто ее не лечил… Она не болела!

— Не болела? — недоуменно повторил скульптор.

— Да.

— То есть как не болела? Отчего же она умерла?

— Сердце остановилось.

— И все?

— Да. С вечера горничные ее раздели, уложили, я сама принесла свечу, хозяйка любила почитать на ночь. А утром заглянули в спальню, не дождавшись звонка, — она лежит уже вся холодная. Послали за святым отцом, на все Божья воля, такое бывает, что у людей внезапно сердце останавливается. Ну, хотя бы она не мучилась…

— Значит, вы не приглашали врача?

— Мертвецу врач без надобности. Один Господь способен воскресить, так и святой отец сказал. Потом я послала за синьором Тальей, да.

— И за матушкой Марией?

— Не сразу. Синьор Таталья написал к ней эпистолу и отправил с нарочным.

— Что-то она приехала слишком скоро.

— Это точно. Слышала, кони у нее резвые.

— Или кто-то еще известил ее раньше вас.

— Да кто же? — синьора Косма потерла переносицу узловатыми пальцами. — Разве только святой отец? Мне теперь хоть беги из дома!

Скульптор попытался ободрить огорченную женщину:

— Вам нельзя бежать, никто лучше вас не проводит синьору де Розелли в мир иной. Ну же, Симона! Оставьте свои слезы и отправляйтесь на виллу. Идемте, приищем вам носильщиков.

* * *

С третьей попытки Микеланджело удалось наконец-то распрощаться с болтливой экономкой. За это время солнышко успело подсушить грязь на мостовых и согреть воздух достаточно, чтобы пешая прогулка протяженностью в несколько кварталов стала настоящим удовольствием. Насвистывая жизнерадостный мотивчик, он зашагал к чумному лазарету — флорентийцы вывалили на улицы из промозглых каменных мешков, которые считали своими жилищами, и, оживленно переговариваясь, фланировали по улицам. Наряды горожан существенно износились и поблекли, а гирлянды и букетики из сухих цветков лаванды и роз, которые способны уберечь от чумной заразы, были плохой заменой ювелирных украшений и ценных мехов. Красивые тела и лица тоже исчезли мс улиц как по мановению палочки злого волшебника.

Не было слышно голосов ярмарочных зазывал и лоточников со сладостями, зато здесь и там мелькали молчаливые группы монахов. Цвет их одеяний устанавливали ордена, но капюшоны одинаково скрывали лица. Место роскошных потаскух, которыми славился город, заняли прохожие с особым крысиным взглядом и сутулыми плечами, которые выискивали проявления запретного роскошества и прочей крамолы, чтобы настрочить донос. Этих истовых последователей отца Джироламо горожане успели прозвать «плаксами»[27]. Взгляд одного из них царапнул Микеланджело так, что он невольно втянул голову в плечи.

Он оступился, под подошвами захрустела зола от кострища, где только недавно сжигали «суеты» — среди мусора поблескивали остатки серебряных пуговок, золотой канители и даже искорки мелких драгоценных камешков. Стайка мальчишек лет семи-восьми ковырялись в кострище, выгребая все, что находили ценным, но испуганно брызнули в разные стороны, испуганные приближением облаченного в черное монаха-доминиканца. Следом за ним подтягивались горожане с хворостом в руках. Золу вымели прочь, на площадке стали складывать новый очистительный костер. Одни прохожие приветствовали пламя, другие жались ближе к стенам и прибавили шагу.

Микеланджело побрел дальше, больше не поднимая лица к небу.

Нет, этот город уже никогда не станет прежней Флоренцией. Рано или поздно торговля и деньги вернут в этот город роскошь, но свободы здесь больше никогда не будет, память о годах без радости будет уродовать его, как шрам.

* * *

Наконец он добрался до наскоро сколоченного карантинного барака, огороженного подобием частокола из столбиков и веревок, и заорал, что хочет попасть внутрь. К ограде шустро переваливаясь, подбежал человечек с большой лохматой головой и впечатляющим горбом, сдвинул с лица засаленную тряпицу, оглядел его покрасневшими от постоянного ношения уксусной повязки глазами — не похоже, чтобы синьору было худо. Пусть поостережется заступать за ограду — впустить в карантин могут и здорового, единственно выйдет отсюда синьор не скоро. Сам горбун попал сюда три месяца назад, платить обещали вроде прилично, в нынешние времена даже здоровые лбы сидят без работы, чего ждать калеке, который зарабатывал собственным уродством в компании шутов и акробатов?

Шастать туда-сюда дозволяется исключительно святым отцам да врачам, притом в специальной одеже. Позвать к нему доктора сейчас никак невозможно: врачи мрут не реже остальных. Те, которые остались, загружены выше маковки — мечутся по городу с визитами. Народ стал слабенький да паскудный, дергают врачей по любому поводу.

Через час они вернутся или ближе к ночи — неизвестно. Ученым людям не должно докладываться каждому встречному-поперечному…

По неосторожности синьор Буонарроти сделал шаг, приблизившись к ограде — горбун упреждающим образом выставил перед собой ладонь, вытянул руку и крикнул:

— Оставайтесь на месте синьор! Больше ни шагу к ограде!

Крик горбуна заставил подтянуться к ограде дозор из хмурых стражников. Они несли вахту снаружи карантина, на случай если родня больных попытается прорваться внутрь или, напротив, заключенные в карантин на предмет выявления болезни заходят прорваться наружу. В отличии от скульптора вояки не испытывали ни малейшего желания приближаться к ограде, за которой властвует черня смерть.

Скрепя сердце, Микеланджело отстегнул от пояса флягу, которую только — только наполнил граппой в таверне, и показал горбуну. Сообразительный малый кивнул, ловко бросил через ограду корзину на веревке, а затем втащил к себе вместе с ценным грузом. Корзина предназначалась, чтобы любой житель Флоренции мог сделать посильное пожертвование на нужды карантина, только использовалась она редко. Жители вконец обнищали и обозлились, так что основное вспомоществование для карантина поступало из монастырей. Горбун приложился к фляге с видимым удовольствием.

— Эй, синьор, не приходилось вам знать доктора Бальтасара?

— Мессира Бальтасара? Знавал, не хуже прочих, — расплылся в улыбке горбун.

— Он мне выписал кой-какие рецепты, да теперь сомневаюсь, — Микеланджело состроил глуповатую гримасу и насколько мог подражал говору простонародья, благо что вид у него был действительно потрепанный. — Хороший врач знает, как уберечь себя от заразы, а если он помер, выходит не так он был и хорош.

— Глупость какая! — горбун приблизился к веревочной перегородке, насколько это позволительно, от него исходил тошнотворный запах гноя, разложения и копоти. — Говорю тебе, синьор — ерунда. Мессир был здесь самый наилучший врач! Все другие его слушали и очень огорчились, когда его разбило параличом.

— Разбило параличом?

— Типа того. Отнялись сперва руки, потом ноги. Часа не прошло, как он уже слова не мог сказать, только мычал что-то, да головой тряс. Другой доктор, синьор Паскуале пытался его выходить: кровь пускал два раза, прижигал стопы каленым железным прутом, а микстуры в него вылил целую бутылку. Другому помогло бы! Но мессир был уже в годах, помер. Сердце остановилось. Говорю, народ хилый пошел.

— Ясно. А где же мессира схоронили?

— Здесь, в карантине. У нас есть специальный ров для мертвяков, трупы с карантина выдавать строго воспрещено, синьор…

Их познавательная беседа прервалась с появлением монаха, ветер развивал его черное одеяние, как крыла летучей мыши невиданного размера.

— Хватит трепать языком, Джино! Всю работу переделал? Так я новой подброшу!

— Я что? Ничего. Синьор спросил, я — ответил…

Горбун заковылял прочь, а монах заступил на его место, смерил просителя взглядом холодным и острым, как зимнее солнце.

— Скажите, брат, в карантине работают только уродцы или умалишенные тоже?

— Здесь не богадельня, синьор, — насупился монах. — Это ваш единственный вопрос, надеюсь?

— Нет. Я разыскиваю маэстро Ломбарди…

— Он помогает недужным в городе. Вам лучше уйти синьор, ветер сменил направление, вы можете надышаться чумными миазмами. Ступайте, Бог-помощь.

Скульптор был вынужден удалиться, размышляя о превратностях судьбы. Наверняка, благословение отца Джироламо надежно оградило его от пагубы мора, града и небесного пламени, но записка святого отца к главе карантина помогла бы ему гораздо больше. Почему ему не пришло в голову запастись таковой?

Микеланджело остановился у стены здания, на которой обозначилась делянка солнечного света, подставил ему лицо. Наслаждался теплом, разглядывая таблички окрестных лавок, пока не отыскал среди них нужную — с надписью «Фармацея». Заглянул внутрь и спросил аптекаря, где сегодня ведет прием почтеннейший доктор Паскуале, быстро зашагал в указанном направлении.

Если вопрос остался без ответа, значит, его следует задать снова.

Глава 15

Запахи лакрицы, розмарина и мяты окутывали визитеров фармации вместе с мягким полумраком. Желтый взъерошенный кенар настороженно следил за тем, как доктор Паскуале пишет рецепты и объясняет пышногрудой матроне, какие средства ей следует приобрести для золотушного чада. Толстый мальчик с красными от сыпи щеками топтался рядом с матерью, запихивал в рот ванильную пастилку и поглядывал на птичку. Но сколько он не привставал на цыпочки, сколько не подпрыгивал, так и не сумел добраться до кенара — слишком высоко была подвешена клетка.

Птичка обиженно чирикнула на мальца, продолжила раскачиваться на жердочке, и разглядывать крепкого синьора с густой темной растительностью на лице. Синьор без долгих церемоний сбросил потрепанный плащ, прошелся по узкому помещению из конца в конец, и продолжил коротать время за чтением ярлыков, надписанных убористым почерком по-латыни и расклеенных на миниатюрные выдвижные ящики и склянки.

Наконец доктор снабдил чадолюбивую мать всем необходимым, выставил за двери и окликнул мужчину:

— Вы, синьор Буонарроти? Что привело вас сюда?

— Болезнь! Что еще может привести человека к врачу?

Слух, что доктор Паскуале пользовал покойного мессира Бальтасара, когда его внезапно разбил паралич, докатился до мастерской синьора Буонарроти, во всяком случае, именно так он сказал эскулапу. Сейчас скульптор испытывает нечто подобное — рука буквально отнимается! Он принялся подробно описывать доктору колотье, боль и жар, которые испытал из-за непонятного повреждения спины под лопаткой, обездвиженную руку, и незначительное улучшение, к которому привело вмешательство монаха, промывшего ранку, умолчав, однако обо всем остальном лечении которое получил в монастыре.

Доктор велел ему снять куртку, спустил с плеча рубаху, принялся мять спину так и эдак. Затем нацепил очки, еще раз осмотрел багряно-фиолетовое пятно, образовавшееся в месте укола, и неудовлетворенно покачал голевой.

Синьор Буонарроти не получил компетентного, а главное, своевременного лечения! Если исключить добровольный прием пациентом ядовитых веществ — сиречь змеиного яда, — а так же исключить отравление посредством укола иглой (кому придет в голову травить небогатого скульптора?) — единственным доступным логическим объяснением подобных симптомов останется змеиный укус. В холодное время гады обычно пребывают в спячке, однако массовый розжиг костров в черте города вполне мог привести отдельную представительницу serpentes[28] к противоестественно раннему пробуждению, и вынудить на агрессивное поведение. Пораженные мышечные ткани следовало иссечь ланцетом или другим достаточно острым орудием, а затем прижечь раневую поверхность. Доктор Паскуале извлек из своего сундучка и продемонстрировал скульптору прижигатель, рукоятку которого украшала голова хищной птицы. Но теперь уже слишком поздно! — констатировал эскулап.

Просяные капельки пота во множестве проступили на лбу Микеланджело: его самочувствие улучшилось, он благоуспешно забыл про ранку, а бальзамы и снадобья, выданные матушкой-аббатисой, вообще куда-то подевал, неужто расплата окажется такой горькой? Скульптору приходится одинаково хорошо владеть правой и левой рукой, каждой мышце, каждому его пальцу нужна большая сила! Даже живописцу не управиться с кистями и красками одной правой, хотя Микеланджело редко работал с холстом, отдавая предпочтение фрескам, этой идеальной иллюзии скульптуры. Но человек, чья рука болтается параллельно телу как плеть или вообще отсутствует, никогда не сможет наложить грунт на каменную кладку, ему даже потолочный плафон не расписать.

* * *

…лишится пальцев, остаться без рук — его извечный, мучительный кошмар разрастался, вращался как гигантская воронка, быстрее, все быстрее, и с дьявольским хохотом увлекал внутрь. Безрукому скульптору остается только одно — встать на край мраморного карьера и ринуться головой вниз, погрузившись в неизъяснимую радость свободного парения. Умереть подобно птице! Он почти физически ощутил, как ледяные потоки ветра обдувают его тело, а сердце бьется чаще в предвкушении встречи с Господом. Его душа преисполнилась радости…

* * *

Страх растаял, боль, проснувшаяся было в плече, утихла сама собой — он готов был выслушать приговор доктора Паскуале.

— Но теперь уже слишком поздно, — эскулап грустно вздохнул. — Ранка от прокола затянулась, ткани сохраняют чувствительность. В целом человеческий организм — инертная система, он не может исцелится мгновенно — если речь о медицине, а не о деяниях равноапостольных святых, воспаление кожи окончательно рассосется через пару дней. Ваш чрезвычайно крепкий организм, синьор Буонарроти, уничтожить непросто.

Доктор Паскуале ободряюще хлопнул скульптора по плечу, добавил:

— Осмотр и прогноз обойдутся вам… э…

Пациент опустил руку в кошель, не дожидаясь оглашения суммы, и вознаградил усилия ученого доктора тяжелым серебряным кругляшом.

— Сейчас я найду для вас сдачу…

— Не нужно, синьор доктор, лучше найдите для меня добрый совет.

— Да?

— Откройте мне современные и действительно научные способы уберечься от паралича. Многие ученые умы утверждают, что обездвижение членов не только лишает человека всех жизненных радостей, но и способно убить за считаные часы. Монахи в карантине рассказывают всем, кто готов слушать, что с мессиром произошло именно так!

— Монахи — люди добрые в своем сердце, но кругозор их ограничен, — вздохнул доктор Паскуале. — Им сложно уразуметь, на какие жертвы приходится идти адептам современной науки. Знаете, многие считали мессира Бальтасара едва ли не колдуном, еще одно проявление невежества, не больше — он был истинным ученым мужем, и разделял мнение, что эксперимент есть основа основ научного знания. В области медицины поставить эксперимент сложнее всего, врачам часто приходится идти на риск, подвигать угрозе жизнь пациентов мы не в праве, ибо было сказано учителем всех докторов Гиппократом: Noli nocere — Не навреди! Посему собственное тело становится для медиков материалом. Мессир Бальтасар опытным путем искал грань, за которой яд превращается в сильнодействующее целебное средство, но совершил фатальную ошибку, приняв слишком большую дозу. Он принес себя в жертву науки.

В знак почтения к коллеге, доктор Паскуале поднялся и скорбно склонил голову. Микеланджело тоже выпрямился, затянул завязку на вороте рубахи, набросил куртку — надо признать, она выцвела, истрепалась и была покрыта множественными следами его ремесла от масляных пятен до въевшейся мраморной пыли, так что действительно выглядела не лучшим образом. Потянулся было за плащом, но резко оглянулся и уточнил:

— Мессир Бальтасар лично рассказывал вам о своих опытах?

— Да!

* * *

В карантине коллеги завели привычку обсуждать различные снадобья, которые могут быть полезны для чумных больных. К примеру, капли белладонны приносят временное забвение от боли, а соцветия борца[29] способны останавливать кровохарканье и противостоять опухолям. Мессир Бальтасар обладал достаточным опытом и знаниями, чтобы самостоятельно разрабатывать сложные рецептуры. Создавая новое снадобье, любой врач сталкивается с так называемой «дилеммой отравителя». Если отравитель использует слишком много яда, то будет разоблачен, а если использует мало — его жертва имеет все шансы остаться в живых.

Иными словами — избыточное количество лекарства, ингредиенты которого ядовиты, может убить больного быстрее, чем сам недуг, в то время как количество недостаточно малое способствует исцелению. Как истинный ученый мессир Бальтасар разрешал эту дилемму оптимальным образом: пробовал собственные лекарства первым, а убедившись, таким образом, в их безопасности предлагал больным. Маловероятно, чтобы он мог совершить фатальную ошибку в дозировке.

Когда мессиру Бальтасару стало худо — он утратил речь и способность двигаться, — его коллеги испробовали все прогрессивные научные методы лечения, включая промывание желудка. Будь дело в излишней дозировке, промывание спасло бы его.

Но все усилия оказались тщетны, потому что против врачей работало еще одно обстоятельство. Основу для своих снадобий мессир тоже готовил сам, многие растения обрабатывал посредством анфлеража[30]. Проще говоря, помещал цветы, стебли или коренья в маслянистую жидкость, затем подогревал на горелке. Благодаря нагреву растения с покорностью отдавало маслу активные вещества, затем использованное сырье заменяют новым, термическая обработка повторяется. За несколько циклов масло насыщалось активными веществами, фильтровалось, и было готово стать основой бальзамов, притираний, мазей и экстрактов.

Беда в том, что при нагреве некоторых растений, смесь испускает ядовитые пары. Они очень летучи и не способны нанести вред, если помещение хорошо проветривается. Но в карантине окна держат закрытыми, а все щели тщательно законопачены, дабы не позволить чумным миазмам разноситься по всей окрестности и плодить новых больных. Вполне возможно, что мессир попросту не учел этого фактора, потому что сами по себе ядовитые пары не способны убить, но оба фактора совпали вместе и погубили мессира.

* * *

Микеланджело слушал доктора с большим вниманием, выждал некоторое время, пока тот переведет дух, утомленный длинным рассказом, а потом спросил:

— Скажите, доктор Паскуале, были среди ядов в загашниках мессира Бальтасара такие, что способны вызвать внезапную остановку сердца?

— Были, не сомневайтесь. Подобных ядов существует великое множество.

— Доктор, скажите, где проще распознать такой яд — в склянке или в человеческом теле?

— Сейчас… — доктор Паскуале возвел глаза к потолку и одновременно забарабанил пальцами о столешницу, взвешивая возможности. — Разумеется, опасное вещество проще распознать в его естественном состоянии. Помимо визуального осмотра, состав субстанции возможно подтвердить экспериментальным путем. Что же касаемо до тела, желательно знать, коим образом в него попал яд. Медицина знает много возможностей…

Не дав доктору завершить лекцию, Микеланджело набросил плащ, схватил его за локоть и уверенно потащил к выходу из фармацеи.

— Погодите синьор! Постойте! Что вы делаете? — возмутился эскулап, безуспешно пытаясь дотянуться до своей докторской амуниции — плаща из провощенной ткани и маски-клюва, заполненной ароматными травами. — Куда вы меня тащите?

— Осматривать коллекцию ядов мессира Бальтасара.

— Святой Себастьян! Как можно? Это же частная собственность! Мессир отписал все свое имущество коллеге Ломбарди…

— Кто вам сказал?

Не в силах противостоять напору доктор обрядился в свой неудобный костюм, скульптор сразу же увлек его за собой. Они мчались по улице с такой скоростью, что маска, болтавшаяся под подбородком синьора Паскуале, смешно подпрыгивала.

— Как это кто сказал? Разумеется, сам маэстро Ломбарди…

— Давно?

— Еще при жизни своего учителя, мессира…

— Ясно. Значит, он просто не знал.

— Святые угодники! Ох! Ах! — доктор запыхался и буквально фонтанировал потом. Он ухватился за пустую коновязь, остановился, уперся и объявил: — Больше с места не сдвинусь! Не сделаю ни единого шага, пока вы не объясните, куда меня тащите, как и что вообще происходит в этом городе, будь он проклят!

Микеланджело выпустил локоть своего вынужденного спутника, обошел его кругом и встал так, чтобы видеть лицо эскулапа и объявил с самым безразличным видом:

— Значит, он умолчал. Скрыл от вас правду…

— Да что? Что же он скрыл? — истерзанный дурными предчувствиями доктор Паскуале схватился за сердце. — Скажите мне!!!

— Мессир одалживал деньги для своих ученых изысканий, теперь кредиторы распродадут все его имущество в счет покрытия долгов. Если маэстро вам этого не сказал видно, есть много охочих до покупки. У мессира прекрасная лаборатория, я сам видел…

От эдакой новости доктор подпрыгнул на месте и принялся размахивать саквояжем, развив пугающую амплитуду:

— Что?!? Синьор Буонарроти, драгоценный мой человек, что же вы молчали? Из-за вас мы застряли здесь, посреди улицы, как пара умалишенных! Идемте, идемте быстрее! Мне еще предстоит все осмотреть — первым! Понимаете, как это важно? Я должен, просто обязан — исключительно ради медицинской науки — выкупить все ценное до начал торгов!

Он припустил рысцой в направлении городской стены так быстро, что Микеланджело едва поспевал за ним.

Глава 16

Запустение и погода отравили парк, примыкавшей к особняку мессира Бальтасара. Черные мокрые ветви казались обугленными, засохшая трава в купе с неприбранной листвой напоминала о тщете земного существования, декоративные скульптуры облепила пыль и грязь, они недобро поглядывали на гостей. Кустарники, лишенные заботливой руки садовника, одичали и утратили форму. Горестную местность оглашали хрипы и стоны — то ветер хлопал створкой незапертой калитки. Но синьор Паскуале не замечал ничего вокруг! Он ринулся к заднему крыльцу, заколотил в черную дверь и ворвался прямиком на кухню, где потрясал кулаками, обзывал «варваром» и пинал, что есть сил, пьяного конюха. Пинки и затрещины не возымели эффекта, потому что вино превратилось в единственный источник тепла для этого бедолаги. Очаг давным-давно погас, сквозняки развеяли золу, а немытая посуда громоздилась по столам и полкам, похоже, вся прочая прислуга, включая кухонную, разбрелась искать лучшей доли, не дожидаясь наследников.

Микеланджело махнул на пьянчугу рукой и сам повел доктора Паскуале в лабораторию: он имел навык ориентироваться в любом сооружении с такой легкостью, как если бы сам его выстроил.

* * *

Уверенный слой пыли успел покрыть все, что находилось в лаборатории. Кое-где на этой мягкой, белесой пелене виднелись следы пальцев. Странно, что наследник не соизволил заглянуть сюда — для врача здесь должно быть много ценного. Доктор Паскуале сразу ухватился одной рукой за витой стеклянный змеевик, а свободной рукой — жестом любящей матери, вновь обретшей дитя, — прижал к груди толстенный рецептурный справочник. Глаза его округлились, а восторги клекотали в горле и силились вылиться в человеческую речь.

Имеются ли в лаборатории яды, способные остановить сердце?

О! Здесь хватит средств, чтобы отравить целый город. Доктор временно выпустил змеевик и схватил крошечный пузырек из синего стекла, прочитал наклейку и нетерпеливо заглянул внутрь — концентрированный яд водяной змеи! Вещь редкая и требует осторожного обращения, одним таким кристаллом можно остановить сразу дюжину сердец у физически здоровых мужчин. Но будучи многократно разведен, сей яд способен останавливать сердечное колотье, предотвратить апоплексический удар и даже остановить припадки ярости у безумцев. Мессир разработал препараты способные корректировать внешние проявления безумия — вроде агрессии, припадков, неконтролируемых движений, судорог и тому подобного.

Большого толку в изысканиях от такого помощника как маэстро Ломбарди коллегам не было. Маэстро эмпирик, и этим все сказано. Он из тех, что не боятся перепачкаться в кровище и гное, когда надобно вскрыть нарыв или отнять страдальцу конечность. Мало кто умеет лучше ставить клистир или выковыривать раздробленные кости из мышечной ткани. Ни брезгливость, ни сострадание, ни страх, ни сомнения никогда не омрачали манипуляций маэстро. Однако грамотно установить диагноз, объяснить природу болезни, составить сложную рецептуру и тем более самостоятельно изготовить снадобье для него слишком сложно.

Пока доктор суетился: выдвигал и задвигал ящики, переставлял книги на полках, заглядывал в колбы и обнюхивал порошки и коренья, оценивая свои потенциальные приобретения, Микеланджело остановился у окна и размышлял, разглядывая виллу напротив. Виной тому его настроение или набежавшие серые тучи, но обиталище семейства де Розелли выглядело вчерашним и погрустневшим, как немолодая дама.

У входа стояло нескольких наемных паланкинов, один из которых он легко узнал — в этих носилках доставили синьора Таталью. Носильщики с сомнением поглядывали на небо — дождь грозил хлынуть в любую минуту, — болтали, прохаживаясь либо перетаптываясь с ноги на ногу, чтобы не замерзнуть. Пока он гадал, почему синьора Косма не отпустила носильщиков сразу, доктор Паскуале, прижимая к груди свои драгоценные трофеи, побежал вниз по лестнице. Ему требовалось незамедлительно послать кого-нибудь за юристом, чтобы составить письмо к кредиторам покойного мессира Бальтасара, подкрепив его векселем. Так он рассчитывал подтвердить свое первенство на выкуп имущества покойного мессира.

— Незачем посылать далеко за тем, что имеется рядом, синьор Паскуале, — он указал в окно. — Синьор Таталья, известный правовед, сейчас находится по соседству.

— Да? Не знаете, на кого синьора де Розелли намерена подать в суд на этот раз?

— Синьора де Розелли умерла сегодня ночью.

— Как? — доктор едва не выронил змеевик. — Она же моя пациентка!

— Слышал, у нее остановилось сердце.

— Почему же меня никто не известил? Я должен был осмотреть тело!

— О! Это еще не поздно сделать, доктор Паскуале, — заверил Микеланджело. — Достаточно пройти через парк до виллы де Розелли. Так вы убьете двух перепелов разом.

— Дьявол. Надо кого-то срочно отправить с запиской к моему банкиру, — он оглянулся на похрапывающего кучера, однако на этот раз даже не пытался растолкать его, а проявил свойственное врачу знание человеческой природы: схватил ковш на длинной ручке, распахнул дверь, зачерпнул воды из стоявшего у крыльца бочонка и окатил ею бедолагу. Тот недовольно фыркнул, протер глаза, размазал по лицу крупные капли:

— Чо? Вы кто?

Искреннее недоумение на его физиономии сменилось улыбкой, когда он обнаружил давнего знакомца — синьора Буонарроти.

— Ого! Синьор скра… скар… каменотес! Что, вам тоже по ночам являются статуи?

— Статуи?

— Ну. Мне одна с рассвета глаза мозолит.

— Сколько же ты выпил, приятель? Не многовато? — осведомился доктор и попытался поймать запястье кучера, дабы прослушать пульс и решить, возможно ли отправлять пациента с поручением.

— Много или мало, все мое, — кучер обиженно выдернул у него руку, и, чуть покачиваясь, повернулся к скульптору. — Синьор Каменотес, поглядите-ка, торчит там статуя или уже нету? Даст Бог, примерещилась. Около прудика с рыбами. вроде.

Через раскрытую дверь Микеланджело выглянул в парк, и обнаружил, что за мокрыми ветками в самом дальнем и запущенном уголке действительно что-то белеет. Это вполне могла быть статуя Вакха, он буркнул что-то вроде «извините — один момент», и бодро зашагал в направлении скульптуры.

На середине тропинки он сбавил шаг — ему почудилось, что статуя шевельнула плечом, легонько качнулась вперед, готова спрыгнуть с пьедестала. Захотелось остановиться, но он упорно шагал дальше, потому что был скульптором и прекрасно знал, ни Господь Бог, ни целый выводок демонов не в силах оживить холодный кусок мрамора! Даже рука мастера, способная освободить совершенную фигуру из каменного плена, не способна оживить изваяние.

…Могут! Они могут! Могут…

Со всех сторон шипело ему мироздание. Белоснежная статуя впереди качнулась снова — уже с большей решимостью, а может, это лишь порыв ветра раскачивал ветви. Снова начался дождь — редкие капли сливались в стальные струи — но уже ничто не могло остановить синьора Буонарроти — он раздвинул ветви и замер, потрясенный.

Он впервые наблюдал изваяние, вознесшееся над постаментом.

Крепкая мужская ладонь с легкостью могла пройти между основанием статуи и белоснежными стопами. Капли дождя собирались в ложбинках пальцев, и грустно стекали вниз — белые, мутные. Слезы камня стекали вниз и лужица мутной жидкости росла. Белоснежное тело парило в дождливой дымке, покачиваясь в такт порывам ветра. Он сжал кулак, так что ногти впились в кожу ладони, но видение не исчезло.

Зажмурился, выбросил вперед руку и прикоснулся к этой белизне.

Влажная, скользкая, ледяная… — поверхность под его пальцами не была камнем!

* * *

Пальцы коснулись плоти. Человеческого тела, лишенного жизни.

Толстый слой белил покрывал все тело целиком, а присмотревшись внимательно, Микеланджело обнаружил, что тело вовсе не парит, а висит на тонкой серебристой проволоке, прикрепленной к ветвям дерева. Он предпринял попытку снять тело, но только перемазался в белилах.

Пришлось повернуться к зрителям и сделать знак приблизиться.

Прочные нити проволоки перерезали садовыми ножницами, тело осторожно опустили вниз, уложили на конскую попону и отнесли в дом. Мертвец оказался пропорционально сложенным мужчиной лет двадцати. Его чресла прикрывала ткань пропитанная гипсом и аккуратно высушенная, что увеличивало сходство со статуей. Его лицо казалось спокойным, даже умиротворенным — но было незнакомо никому из присутствующих. Струи дождя неумолимо размыли белила, кое-где проглядывала блеклая кожа и темные волосы. Микеланджело склонился над телом, первым делом оттер шею от белил платком, и подозвал доктора Паскуале. Возможно, медику уже приходилось наблюдать нечто подобное — множество крошечных царапинок на коже удавленника?

Ученый врач осмотрел шею через очки, затем вооружившись большой лупой, и вынужден был признать, что действительно наблюдал такие специфические повреждения. Пару дней назад он обнаружил нечто подобное на теле, доставленном в чумной карантин безголовыми могильщиками. Подросток был удушен лентой из церковного облачения, которую душегуб бросил на шее жертвы.

Предположение, что оба молодых человека были удавлены одой и той же лентой выглядит вполне обоснованным.

Доктор покончил с осмотром и выпрямился.

— Еще один удавленник. Отец Джироламо просил извещать обо всех случаях удушения его лично. Нужно срочно послать к нему записку, и уведомить городскую стражу… Но мой банкир? Даже Святой Лука являл способность раздваиваться, но никак не утроиться! — от бессилия доктор Паскуале размахивал руками с такой частотой и скоростью, что только низкий потолок кухни воспрепятствовал ему взлететь. Наконец, он сообразил, что делать, ухватил за пуговицу и подтянул к себе кучера:

— Ну-ка признавайся, где лошади? Помнится, у покойного мессира была конюшня!

— Конюшня, вона — стоит, — кучер обиженно икнул и указал в окно. — Только пустая. Маэстро Ломбарди взял коней и уехал. Сам запрягал возок, ага. Говорит, мне платить нечем за ваши услуги, в том смысле — что за мои услуги. У меня синьоры столько детей, что я уже со счета сбился. Прорву денег мне задолжали, как же уйти?

— Будь ты неладен со своим «возком»! — доктор выудил в кошеле монету и сунул кучеру. — Беги на виллу де Розелли и одолжи коня.

— Коня? Коня это нет, синьор. Никак невозможно, меня в тычки оттуда выставят! — он по-свойски толкнул доктора в бок и воззрился на Микеланджело. — Лучше это… На вилле синьора скульптора сильно привечают, ему там ни в чем нет отказа, точно говорю.

* * *

Понукаемый криками доктора и холодными струями дождя, синьор Буонарроти преодолел уже половину расстояния до соседней виллы и достиг места, с которого открывался обзор на дорогу, соединявшую виллу Де Розелли с городом. В хорошую погоду отсюда открывался дивный вид на городские стены Флоренции, но сегодня из-за плотной пелены ливня ландшафт вокруг казался пустым и безрадостным.

Внезапно из серой пелены выступили очертания всадника, затем еще одного, и третьего, и еще других. Всего полдюжины! Конный разъезд городской стражи свернул в направлении виллы де Розелли. За вооруженными всадниками следовал сытый белый мулл, на спине которого раскачивался отец Джироламо. Проповедник был погружен в молитвы и не замечал ничего вокруг. Завершала процессию изрядно отставшая лошадка, волочившая двуколку с двумя промокшими монахами на облучке.

Синьоры переглянулись в замешательстве — оба готовы были счесть процессию плодом собственного воображения, замороченного сыростью и усталостью. Однако же, Микеланджело смахнул с лица излишек влаги, прищурился, чтоб лучше видеть и опознал в одном из монахов коренастого фра Пьетро, нетерпеливо побежал к двуколке:

— Синьор Буонарроти? Все легче! — радостно улыбнулся ему фра Пьетро. — Не придется искать. Отец Джироламо велел послать за вами.

— Да, я здесь, — согласился скульптор. — Зачем я вдруг понадобился?

— Ему было видение, — хмуро заметил второй монах. — Что вы нашли статую.

— Она стояла среди парка?

— Понятия не имею, синьор. Его святость ни с кем не делится подробностями явленных откровений.

— Было видение, разве я спорю? — фра Пьетро потянулся, чтобы размять плечи, едва не спихнув брата во Христе в дорожную грязь. — Еще синьор Таталья всех всколамутил, истребовал сюда святого отца…

— Ясно, — не дослушав, Микеланджело прибавил шагу, оставил позади доминиканцев, нагнал белого мулла, схватил под уздцы и развернул в сторону парка.

Святой отец встрепенулся, поднял веки и посмотрел на него тяжелым, нездешним взглядом. Синьор Буонарроти поклонился с несвойственной ему обычно учтивостью — струи воды стекли вниз со шляпы.

— Прошу, ваша святость, ответьте! Где вам явилась статуя? Среди деревьев?

— Микеле, вы имеете хоть какое-то понятие о приватности?

От негодования отец Джироламо качнулся в седле.

— Боюсь, что нет, — Микеланджело решительно потащил мулла в сторону от дороги, туда, где мокрая трава скрывала дорожку к черному ходу особняка мессира Бальтасара. — Я рос без матери. Воспитывался в чужом, зато большом и дружном семействе.

— Сиротство не повод тащить моего мулла невесть куда!

— Прошу ответьте мне, ради памяти моей бедной матери!

— Хорошо, ради памяти это доброй женщины, — он прикрыл глаз и потер переносицу, как человек, которому предстоит долгая, невыносимо тяжелая работа, и промолвил голосом, который звучал глухо, словно из гигантского кувшина. — Статуя явилась мне парящей среди вод.

— Спасибо! Если ваша святость пришпорит мулла, я покажу ваше видение!

Глава 17

Доктор обошел вокруг перемазанного белой краской тела, несколько раз надел и снял очки, объяснил: смерть наступила около двух суток назад. Сказать с большей точностью сложно — какое-то время мертвеца держали в теплом помещении, об этом свидетельствует специфический характер трупных пятен, затем зафиксировали в определенном положении — медик указал на блестящую ниточку проволоки, которой были закреплены руки, — покрыли со всех сторон белилами и подвесили в парке. Дождь с легкостью смывает краску, значит, тело разместили среди деревьев в сухую погоду, а таковая ненадолго установилась лишь нынешней ночью, после полуночи. Значит, провисело оно недолго, не более шести часов. Кому и зачем пришло в голову сделать такое, он не может даже предположить.

Доктор Паскуале снял очки и спрятал в рукав, сочтя свою миссию исполненной.

— Его тело пытались превратить в изваяние, в совершенное произведение искусства, — попытался объяснить синьор Буонарроти. — Он парил среди деревьев, подобный ангелу.

— Искусство затмевает твои глаза и твой разум, Микеле. Но искусство всего лишь обман, который препятствует разглядеть истину. Но Господь все видит, он знает! Знает, — отец Джироламо на секунду прикрыл глаза и пробормотал. — Вода, нужна вода.

Его нервно поругивающий палец указал на бочку у двери — дождевая вода переполнила ее и медленно стекала через край. Он приказал подоспевшим стражникам поднять ее и окатить мертвеца. Потом потребовал перевернуть тело и снова облить: белила окончательно смылись и глазам присутствующих явились застарелые шрамы от ударов кнутом и ожогов на коже спины, следы от тяжелых наручников, и щиколотки изуродованные колодками. Этого человека покрыли белилами не ради любви к искусству. Это сделали из самых низменных, практических причин — чтобы скрыть характерные отметины, позволяющие выяснить, кто он и откуда явился.

— Беглый каторжник? Нет. Он слишком молод, его лицо бесхитростно, а тело хранит следы истязаний, однако не измождено голодом или тяжким трудом. На его ладонях нет мозолей, кожа не огрубела, а под ногтями нет следов грязи — как то свойственно рукам ремесленников или крестьян. Итак, этот человека… — святой отец сделал драматическую паузу, — прием, к которому он часто прибегал во время проповедей.

Образовавшуюся тишину сразу же заполнил голос Микеланджело.

— Умалишенный!

Отец Джироламо чуть склонил голову, подтверждая догадку. Действительно, этот человек сумасшедший, покинувший богадельню. Дабы отделить безумных от одержимых, их приходится подвергнуть пытке. Коварство дьявола с приспешниками таково, что вселившись в тело смертного, они награждают его способностью не страдать от боли. Помещенных в дома призрения безумцев приходится заключать в колодки или сковывать цепями, когда они впадают в неистовство, опасное для окружающих или для них самих. Многие ученые медики полагают, что резкая боль или сильный удар способны прекратить припадок или даже временно прояснить замутненный разум[31].

— Все это исчерпавшие себя, антинаучные подходы! — гордо объявил доктор Паскуале. Единственным современным и действительно ученым методом противостоять припадкам агрессии у буйнопомешанных является кратковременное прекращение доступа воздуха в организм пациента. Сейчас он продемонстрирует, как новейшая метода применяется на практике!

Эскулап осмотрел кухню в поисках достаточно большой емкости, остановился на котле, который висел над потухшим очагом. На практике для этого требуется большая емкость с водой — он указал на котел, затем повернулся к Микеланджело, и попросил его заглянут внутрь. Недоумевающий скульптор выполнил просьбу. Стоило ему нагнуться, как доктор Паскуале, привстав на цыпочки, одной рукой зажал ему ноздри, а другой надавил на затылок и принялся нагибать его голову вниз. Будь в котле вода, он точно захлебнулся бы!

— Смотрите внимательно, — приговаривал доктор. — Таким образом, голова будет погружена в воду полностью и безумец останется без доступа воздуха. Главное искусство здесь — удерживать пациента под водой достаточно долго, чтобы прекратился приступ, но не допустить утопления. В наиболее тяжелых случаях, для удобства работы врача, умалишенного следует предварительно обездвижить. Например, крепко связать, или даже оглушить.

Не дожидаясь очередной демонстрации, Микеланджело вырвался из цепких пальцев ученого-новатора, с силой отпихнул доктора Паскуале на другой конец кухни и бросился к телу. Тщательно ощупал затылок молодого человека — действительно, обнаружил там шишку, какие бывают от сильного удара. Он поднял голову и спросил:

— Скажите, доктор Паскуале, это прогрессивная метода допускает ограничение тока воздуха, пережимая горло пациента вместо погружения в воду?

Медик задумался, потер ладони друг о друга:

— Теоретически, да. Такое возможно, но риски удушья гораздо больше, чем в случае погружения в воду. Лично я воздержался бы от такого метода.

— Но кто-то из ваших коллег мог прибегнуть к такому способу ради опыта?

— Ну… Коллеги поделились бы результатом своего эксперимента в форме трактата или в частной переписке. Мир ученых медиков невелик, в нем не принято утаивать знания.

— Я уразумел, куда ты клонишь, Микеле. Полагаешь, жизнь этого безумца отнял врач, действовавший неосторожно?

— Это сказали вы, святой отец, не я.

Отец Джироламо сделал знак стражникам, повсеместно следовавшим за ним.

— Оберните тело и возьмите с собой, нужно разыскать и известить родню покойника. Напишите записку к подеста от моего лица.

Стражники виновато потупились: никто из них не освоил искусства владеть пером. С трудом скрывая раздражение, святой отец обратил свой взор на доктора Паскуале, но тот испуганно замахал обеими руками, словно его намеревались подвергнуть медицинскому эксперименту в качестве подопытного. У него скверный почерк, сознался эскулап, не всякий фармацевт оказывается в состоянии разобрать его предписания. Синьор Буонарроти выступил вперед — к некоторому удивлению проповедника — скромно предложил себя в качестве писаря. У него нет привычки к зеркальному письму, как у некоего да Винчи, буквы входят ровными и разборчивыми, а прописные литеры он выписывает не хуже, чем в старинных требниках. Отец Джироламо вынужден был принять помощь. Он быстро надиктовал записку, дождался пока скульптор присыплет свежие чернила песком, запечатал собственной рукой и направился к выходу.

— Недопустимо терять время, когда взывают о справедливости.

Синьор Буонарроти обогнал его на шаг, с видом самым почтительным поддержал стремя и вполголоса осведомился:

— Синьора Таталья перестала устраивать справедливость в суде Синьории?

— Речь идет о духовном лице, — хмуро ответил отец Джироламо.

— Они с аббатисой Марией повздорили из-за имущества де Розелли?

— Нет. Речь идет об убийстве.

Он набросил на голову капюшон монашеского облачения, хлопнул мулла по сытому крупу. Животное неторопливо потрусило по дорожке в сторону виллы де Розелли, остановился у самого кованого забора, украшенного гербами этого почтенного семейства с черенком и бутоном розы, оглянулся на скульптора, поманил его следом за собой. Когда дело идет о восстановлении справедливости, хороший писарь может потребоваться в любой момент. Доктор Паскуале подобрав полы длинного докторского плаща, побежал за ними, смешно перепрыгивая через лужи.

* * *

Восковая свеча толщиной в женскую руку горела в изголовье покойной синьоры де Розелли ровным тоскливым светом. Своей белизной она напоминала одеяние аббатисы Марии, беззвучно молившейся рядом. Ее осанка была безупречна, а пальцы перебрали четки с обычной размеренностью, не вздрогнули, когда двери залы отварились, чтобы впустить внутрь отца Джироламо и его сопровождающих.

Из-за плотно задвинутых штор все живые цвета, кроме черного, казались приглушенными: синьор Таталья больше напоминал свою собственную тень, а маэстро Ломбарди, которого он вытащил на середину зала, вообще сжался в комок и попытался растаять в темноте. Но маневр не удался — священник, которого синьор Буонарроти помнил как «отца Бастиана», служившего в домашней часовне семейства де Розелли, вцепился в плечо маэстро, и вытащил его в центр зала.

Именно падре принял на себя ответственность и пригласил в дом медика, чтобы засвидетельствовать смерть синьоры де Розелли. Добросовестно осмотрев тело, маэстро Ломбарди обратил внимание на небольшую темную точку, окруженную кровоподтеком под левой грудью дамы. Таковая отметка могла возникнуть, если синьоре нанесли укол в сердце, достаточно длинной, прочной и острой иглой. Такой укол способен вызвать мгновенную остановку сердца. Синьора де Розелли была убита.

Запыхавшийся доктор Паскуале уже дробно стучал каблуками по лестнице. Он торопился узнать, кто? Кто посмел осматривать его пациентку? Почему его не известили о смерти синьоры де Розелли первым?

Падре смерил крикливого докторишку взглядом — им двигало чувство христианского долга. Опыт научил священника, что чем быстрее тело осмотрит врач, тем больше шансов установить истинную причину смерти. Вместо того, чтобы терять время на розыски доктора Паскуале. Он отправил домашнюю прислугу за врачом, который оказался поблизости. От негодования щеки доктора Паскуале покрылись алыми пятнами, он повернулся к отцу Джироламо в поисках справедливости — и действительно получил ее. По промыслу Божьему время не является субстанцией осязаемой подобно жидкости, течение которой необратимо, а всякая задержка может обернуться во благо! Проповедник торжественно поднял палец, — доктор Паскуале может сейчас осмотреть тело и подтвердить выводы коллеги или же представить свои собственные.

Падре и родственникам покойной синьоры следовало уведомить власти Флоренции о прискорбном происшествии. Отчего этого не было сделано?

Синьор Таталья поклонился святому отцу с профессиональной сноровкой, как обычно кланяются в судебном заседании.

— Я, как поверенный покойной, столкнулся с возражениями со стороны ее родственницы. Матушка Мария, в миру Лавиния-Флора Мария да Радда де Франкони, кузина синьоры де Розелли. Синьора Аббатиса не считает смерть Франчески де Розелли результатом убийства, — правовед заученным жестом указал в сторону стола, на котором доктор Паскуале без всякого стеснения, заглядывал под одежду покойницы и даже запускал под нее руки, а смятое белое покрывало пристыженно лежало рядом. — Мы рассчитываем, что ваша святость рассмотрит дело по существу!

Губы отца Джироламо дрогнули и вытянули в нитку.

— По существу? Только Господу известно существо всего сущего. Я — не судья.

— Значит, синьоры понапрасну вынудили вас, отче, проделать длинный путь из Флоренции, — голос аббатисы звучал спокойно и ровно, как обычно. — Кузина Франческа скончалась естественным образом. Если игла протыкает живого человека, кровь изливается глубоко под кожей, но несколько капель неприметно выходит наружу. Но ее сорочка и постель остались чистыми.

— Да, готов согласиться, — доктор Паскуале покончил с осмотром и привычно обтер руки тряпицей, пропитанной уксусом, как всегда поступал во время моровых поветрий. — Haematoma, иначе говоря, излитие крови под кожу — не наблюдается. Нанести живому и здоровому человеку укол с такой точностью непросто. Как мне кажется, он был недостаточно глубок, чтобы убить.

— Что же стало причиной смерти?

— Сложно сказать.

— Сложно, но возможно? Поймите, доктор! — синьор Таталья решительно двинулся к эскулапу. — Синьора де Розелли была весьма богата, недавно она потеряла сына при неоднозначном происшествии. Теперь все ее состояние перейдет к синьоре Франкони.

— Нет синьоры, это не так. Обеты бедности не позволяют мне иметь собственность или средства.

Деньги кузины пойдут на благие дела, согласно ее последней воле. Синьору Таталье прекрасно известно содержание духовной сестры.

Правовед вытащил из толстой папки с блестящим замочком несколько страниц дорогой, отменной выделки, бумаги и подбежал с ними к святому отцу:

— Вот, смотрите! Мы с Франческой собирались пожениться, я уже подготовил брачный договор!

— На нем есть подпись кузины?

— Говорю же, мы собирались…

— Простите. Синьоры, вам нет нужды задерживаться в этом доме.

— Погодите! Ваша святость, молю, пусть эта дама ответит — как ей удалось опередить меня? Я примчался, едва прислуга синьоры известила меня о несчастье, но аббатиса Мария опередила меня и уже была здесь, хотя путь от картезии, где она проживает, до Флоренции занимает более полусуток, даже в хорошую погоду!

— Не вижу причин отвечать. У меня много хлопот, синьоры, простимся.

— Действительно, — отец Джироламо пристально посмотрел на женщину. — Приближается время молитвы, вы планируете исполнять здесь обязанности дьяконессы^1, как позволяет ваш орденской устав, матушка Мария?

— Нет, я не служу в поездках.

— Значит, ваше служебное облачение осталось в монастыре?

— Безусловно.

— В полной сохранности?

— Да, разумеется.

Святой отец подал знак сержанту городской стражи.

— Арестуйте синьору, известную как Лавиния-Флора де Франкони.

— Что? — тонко вычерченные рукой синьоры Природы брови аббатисы Марии взлетели вверх подобно птичьим крыльям. Ее лицо преисполнилось угрозы. — У вас нет права арестовать меня, синьор Савонарола! Вас подозревают в лжепророчестве, никакой иерарх не поддержит…

— Повторяю, сержант! Задержите эту даму. Не церковь, а Синьория выдвигает ей обвинение в двойном убийстве. Доставьте эту синьору в тюрьму! — он извлек из рукава и развернул парчовую ленту, сверкающую от золотого шитья. — Этот орарь был дважды использован как удавка. Он принадлежит аббатисе женской картезии Марии, что готовы засвидетельствовать три надежных свидетеля, лицезревшие аббатису Марию в этом богослужебном одеянии, включая моего помощника фра Сильвестро.

Монах, деливший с фра Пьетро облучок двуколки, старательно кивнул, подтверждая справедливость слов святого отца.

— Да, истинно сказано.

— Какие у этой синьоры могли быть причины удавить парнишек, будь они неладны? — шепотом спросил Микеланджело у сержанта, однако его слова достигли чуткого слуха проповедника. Отец Джироламо чуть склонил голову и ответствовал так, чтобы не слышал никто, кроме них двоих:

— Поверьте, Микеле, когда дело дойдет до суда над тобой, будут соблюдены все формальности. Уверяю, что дьяволица Гордыня рано или поздно приведет тебя на скамью в судебном зале, как привела эту даму. Синьора возомнила себя лекарем лучшем, чем сам Господь. Она получила несколько уроков у чародея Бальтасара и попыталась самостоятельно излечить буйнопомешанного, но когда он сбежал и начал убивать, синьора поняла свою ошибку, было слишком поздно. Чтобы остановить безумца, ей пришлось покончить с ним. Аббатиса Мария, сколь я о ней наслышан, крепкая физически и очень неглупая дама, ей по плечу подобные вещи. Видишь, как все просто? Статуя здесь не причем. Не красота или искусство, а грехи правят миром — гордыня, похоть, алчность. Сам того не зная, ты много помог мне разобраться в этом происшествии, Микеле. Теперь берись за перо, напишите к подеста, пусть назначат день судебного слушания. Единственный и истинный государь Флоренции — Иисус Сладчайший, но правит в ней только закон!

Глава 18

Оглушенные неожиданным происшествием насельники и гости виллы де Розелли высыпали во двор, чтобы посмотреть, как понукаемая стражей аббатиса Мария поднимается в возок, запряженный парой лошадей. Ее спина оставалась безупречно прямой, а лицо безучастным, хотя ливень насквозь промочил ее платье за считаные минуты. Синьора Косма безуспешно предлагала «матушке» свой теплый плащ и заливались слезами из-за отказа. Медики препирались об истинных причинах смерти синьоры Франчески де Розелли и наперебой выспрашивали у святого отца разрешения опросить прислугу насчет ее рациона и самочувствия в день смерти, а синьор Таталья требовал незамедлительно наложить запрет на все движимое и недвижимое имущество семейства де Розелли.

Микеланджело неприметно выскользнул со двора в дом, поднялся в рабочую комнату покойного Филиппе, вынул из бюро чернильницу, листок бумаги, быстро покончил с письмом к городскому подеста, затем, покусывая кончик пера, написал еще одну записку, которую запечатал собственной печатью. Оба послания он вручил фра Пьетро с просьбой без промедления доставить адресатам.

Присоединившись к прочей публике, убедился, что белый мулл увез святого отца достаточно далеко, пригибаясь и таясь за живой изгородью, вернулся обратно в соседний особняк, оглянулся и тихо, как вор, исчез за дверями кухни.

Судьба изваяния мало заботит святого отца, значит, ему придется устраивать будущее языческого божка самому, решил скульптор. Даже в большом доме найдется немного мест, где можно спрятать громоздкий и тяжелый предмет вроде мраморной статуи. Он с большим тщанием прочесал весь особняк мессира от крошечного пыльного чердака до винного погреба, но не обнаружил ни малейших следов статуи.

Некто снова опередил его.

Человек без лица и имени. Демон во тьме.

Весьма разочарованный, Микеланджело нацедил из винной бочки полный кувшин, не зажигая огня расположился на кухне и стал размышлять. Кто-то из них двоих допустил ошибку. Остается выяснить кто — он либо отец Джироламо?

* * *

Итак, Некто пытался исцелить умалишенного, склонного к приступам агрессии, счел лечение успешным, освободил больного от цепей и колодок, затем отпустил его. Но сумасшедший оказался весьма опасен — удавил несколько молодых людей. Возможно, такова была природа его безумия или несчастный всего лишь воспроизводил то, что наблюдал в богадельне — удушение с целью остановить припадок агрессии. Горе-лекарь понял свою ошибку и остановил безумца самым действенным способом: лишил его жизни. Тело он выкрасил белилами и выставил таким образом, чтобы оно было обнаружено, но никак не указывало на своего убийцу.

* * *

Отец Джироламо считает, что лекарем-убийцей была аббатиса-картезианка. Микеланджело вполне допускал, что в богадельне при картезии, где содержат слабоумных женского пола, могли тайком призревать молодого человека, особенно если он попал в монастырские стены ребенком. Его смущал вовсе не пол пациента, а качество лечения. Матушка Мария достаточно крепкая и решительная особа, чтобы в чрезвычайных обстоятельствах схватить собственный орарь и затянуть на чужой шее достаточно крепко. Его смущало другое — качество лечения. Аббатиса была умелым лекарем, в этом скульптор убедился на собственной шкуре. Маловероятно, чтобы она ошиблась при оценке состояния умалишенного.

Значит, ему нужен был другой лекарь — человек, который может ошибиться, определяя болезнь, спутать дозировку лекарства или выбрать неподходящий метод лечения. Попросту говоря — ему нужен плохой врач!

Отпив вина, синьор Буонарроти подпер рукой отяжелевшую голову — негодящий доктор! Есть над чем задуматься. Это хорошего врача найти сложно, а плохих во Флоренции — пруд пруди, плотину ставь! Университет каждый год выпускает на улицы по два десятка ученых докторов в коротких мантиях и шапочках, кроме того, медицинская гильдия продает разрешения на практику всем, кто готов заплатить за право добавлять к собственному имени «маэстро».

* * *

Кувшин опустел, чтобы наполнить его, Микеланджело пришлось снова спуститься в подвал. Он уже шел обратно, придерживаясь впотьмах за стены, чтобы не расплескать живительную влагу, вдруг обнаружил, что посреди кухни его подкарауливает громадный лохматый демон! Черная масса заслонила собой оконце, робкому лунному свету было не просочиться внутрь.

Его свободная рука сжалась в кулак и готова была нанести удар, если чудище бросится на него. Черные лапы потянулись к нему, вцепились в кувшин и выдохнуло:

— Синьор каменотес? Это правда, вы?

Перед ним стоял кучер, против обыкновения он был практически трезв.

— Остолоп! Чтоб тебя псам в куски разодрать! Я едва не пришиб тебя насмерть!

— Гы-гы… — темнота прикрывала улыбку кучера, как молодка, что стыдится недостающих зубов. — Я тоже перетрухнул маленько. Думал, чертовый статуй вернулся.

— Он не сможет вернуться — он мертвец. Его труп увезли в городской морг. Ясно?

— Не скажите синьор, я из-за этого статуя едва умом не рехнулся.

— Ну-ка, поведай, что стряслось, — Микеланджело протянул кучеру кувшин с вином.

— Не синьор, больше я пить не буду. Доктор говорит, от вина бывает помутнение в рас-дудке… в рассуд-су… Короче, с головой худо становится. Видишь то, чего нету.

— И что же ты видел, дружище?

— Что увидишь впотьмах? Так. Ерунду одну. Только дело было не этой ночью, а еще прошлой. Пошел я до ветра — туда, подальше отошел, чтобы маэстро не видел.

— Значит, прошлой ночью он был в доме?

— Ага. Приперся вместе со своими клизмами и засел в хозяйском кабинете, как натуральный чирей на заду. В общем, я отошел туда, ближе к соседскому парку, — рассказчик неопределенно махнул рукой. — Смотрю, в траве что-то белеется. Пригляделся, рукой потрогал — камень! Статуй прям передо мной лежит. Я прошел дальше, потом слышу шорох, трава и листья зашуршали. Оглянулся, а там статуй как зашевелится! Пополз по траве, потом встал. Постоял и взлетел! Меня холодным потом прошибло — представьте, синьор — этот чертовый статуй завис промежду неба и земли. Всеми святыми клянусь, так и было. Я вернулся в дом, посидел маленько — думал, примерещилось. Выглянул в окно — он продолжает висеть. Жуткая картина! С перепуга я поднялся к маэстро, и прошу его — поглядите в окно — белеется там статуй или нет? А он мне, мол, у тебя от пьянства в мозгах… раст-расс… Видишь, чего нету, значит, скоро совсем свихнешься, если пить не бросишь. Вот змей!

Кучер подхватил кувшин с вином одним махом выпил не меньше половины, икнул, и просушил губы рукавом.

— Откуда вообще взялся этот «маэстро»?

— Откуда мы все. Мессир был человек беззлобный, пригрел его.

— Но каждого из прислуги мессир Бальтасар сперва вылечил.

— Точно.

— Маэстро он тоже лечил?

— Лечил, как же иначе.

— От какой же хворобы?

— Черт его разберет. Вроде паралич его разбил, или что другое, я не разбираюсь насчет болячек, но морду ему здорово перекосило. Потом отпустило, мессир выдал ему ступку и велел толочь коренья, с таким делом и дурак справится. Дальше больше — пристроил его в карантин, выгребать дерьмище. Он сразу возомнил о себе. Надувался как индюк, говорит, я преемник его милости. Он завещает мне свое дело, вот мессир ему и завещал…

Кучер сделал непристойный жест и громко расхохотался, но сразу посерьезнел.

— Такие дела, синьор. Я вот об чем переживаю.

Ежели каменный статуй обратился в натурального покойника, он запросто может вернуться.

— Ладно. Сейчас чего-нибудь подумаем. Давай, приятель, покажи, где именно статуя зависла между небом и землей?

Микеланджело уже успел догадаться, что изваяние действительно прятали где-то поблизости, а прошлой ночью при помощи лебедок переместили, подняли и каким-то образом втащил на виллу де Розелли. Если это так, в доме должны остаться следы от веревок и лебедок, по которым он сможет разыскать статую.

Кучер тяжело поднялся, подошел к окну и потыкал пальцем в стекло:

— Вот там, там — смотрите синьор, где сейчас мелькают огоньки.

Пятна света беспорядочно метались в окнах виллы де Розелли, похоже, там случился настоящий переполох, сердце скульптор сжали ледяные тиски — что если статую уже нашли? Он снова опоздает!

Отпихнув зазевавшегося кучера он бросился к двери. Мчался, не замечая высокой травы и мокрых веток, норовивших хлестнуть побольнее, отчаянно, всеми конечностями, заколотил в ворота. Ему надо было спешить, во Флоренции ровно в полночь у него была назначена серьезная встреча.

* * *

— Нет. Поводов для беспокойства нет уже никаких, — доктора Паскуале распирало от собственного успеха. — Синьора Косма поправится и проживет еще какое-то время, возможно продолжительное, если откажется от привычки доедать пищу своих нанимателей. Память об основательном промывании желудка гипертоническим раствором поваренной соли должна удержать ее от подобного соблазна. Дело в том, что синьора неосмотрительно допила остаток вина из бокала покойной хозяйки. Который со вчерашнего вечера так и стоял на столике у изголовья. Конечно, маэстро Ломбарди может сколько ему угодно грешить на миндальное печенье, которое стояло там же ик которому синьора Косма по простецкой привычке заела выпивку. Его мнение не имеет никакого значения, поскольку доктор Паскуале уже произвел необходимые экскременты как с содержимым желудка, так и с остатками вина, снятыми со стенок бокала, и достоверно установил — вещество находилось именно там. Доктор сознательно не использует определений «яд» или «отрава», потому что капли на основе красавки, известной образованным людям как «atropa belladonna» были рекомендованы синьоре де Розелли лично им, в качестве успокоительного и снотворного средства. После внезапной смерти сына синьора де Розелли испытывала тоску, бессонницу и приступы ужаса.

Тайна смерти Франчески де Розелли крылась в ней самой!

Почтенная синьора относилась к дозировке лекарственного средства без должной осмотрительности. Доктор Паскуале извлек из-под ее подушки пустой флакон от капель. Какой концентрации в нем было средство, он затрудняется сказать, ведь синьора пренебрегла его советом приобретать лекарство исключительно в той фармацеи, где эскулап проводит консультации и, соответственно контролирует производство каждого лечебного препарат!

Микеланджело неприметно ухмыльнулся — и доктор Паскуале и маэстро Ломбарди были одинаково плохими медиками, однако, еще не делало их преступниками. Он испросил разрешения проведать синьору Косма, наскоро заглянул в комнаты, шкафы и закутки, где, по его разумению можно было спрятать статую. Но повсеместно обнаруживал пустоту, из которой аккуратно вымели паутину, пыль и малейшие признаки мусора — ведь экономка была дамой опрятной, и требовала аккуратности от прочей прислуги. Шансы, что таинственный Некто успел спрятать статую в солидный тайник вроде замурованной ниши, тайного этажа или спустил в подвал и оттащил далеко в подземелье, невелики. Слишком мало времени было у похитителя. Но и у самого Микеланджело в распоряжении имелось не более получаса, глупо пытаться обыскать огромную виллу за такое время. Вместо трудоемких механических действий надо понять, как думает Некто и где такой человек может устроить тайник.

Лучший аккомпанемент для размышлений — цокот копыт. Сославшись на позволение отца Джироламо, он выбрал себе коня среди имевшихся в стойлах, велел оседлать, и во весь опор поскакал к городским воротам Флоренции.

* * *

Синьор Буонарроти оставил взмыленного скакуна у коновязи, заглянул в таверну, только за тем, чтобы выскочить через другую дверь, отшагал пару кварталов и слился с темнотой у стены напротив Баптистерия Сен-Джовани, дожидаясь условленного часа. Площадь напротив здания была пугающе пуста, только серебряный лунный диск вместо света проливал вниз тоску и холод. Недавний дождь смыл все запахи, теперь прозрачный безвкусный воздух обнажал любое движение. Вот что-то шевельнулось рядом с грудой золы и мусора — толстая крыса пресекла брусчатку и исчезла в сточной канве, махнув напоследок голым хвостом. Где-то на соседней улице загромыхал доспехами ночной дозор. Испуганные голуби встрепенулись и зашуршали крылами под карнизом здания, прямо над его головой. Легкое перышко упало вниз и медленно проплыло мимо его лица. Он продолжал стоять на площади совершенно один, даже призраки мертвецов из базилики Санто-Кроче не спешили скрасить его одиночество.

Его гость запаздывал.

Никакой уверенности, что его записка попала по назначению, не было.

Когда ночь задребезжала от боя часов, Микеланджело невольно вздрогнул — алхимический барк пустоты и лунного света превращали любой звук в гулкое, многократное эхо. Но как только тишина вернулась, на его плечо легла рука в тонко выделанной лайке, источавшей запах модных благовоний. На безымянном пальце синьора, прямо поверх перчатки, был надет перстень. Печать на нем изображала державу — сферу мироздания, увенчанную короной и крестом, над которой помещались семь негасимых звезд — герб картезианского ордена.

Лицо незнакомца скрывал плотный капюшон, плащ был темным и сдержанным, но не монашеским, а речь выдавала в нем человека хорошо образованного и еще не старого.

— Спасибо, что не убоялись известить орден о случившемся, синьор…

— Того требовала справедливость. Матушка сохранила мою жалкую жизнь.

Они зашагали рядом, держась в тени высоких строений, прибавили шагу, Микеланджело свернул к недостроенному зданию, напоминавшему остов гигантского животного. С недавних пор доносительство во Флоренции было возведено в ранг христианской добродетели, мест для приватной беседы вдали от чужих ушей почти не осталось. Он шагал сквозь лабиринты строительных лесов, недостроенных колон и стен, упиравшихся в самое небо — даже днем мало кто решался заглянуть в это заброшенное место. Его спутник настороженно посмотрел вверх.

— Я лично проектировал эти конструкции, как деревянные, так и каменные. Они абсолютно надежны, синьор… — он заколебался, как следует обращаться к собеседнику. Кольцо с орденской печатью предполагало высокий статус в монашеской общине, и неуверенно пробормотал: — Простите, ваша… ваша святость.

— На сегодня ограничимся словом «синьор». Будет достаточно, ведь мы во Флоренции! Говорят, здесь по-иному, чем в Риме. Все исключительно равны, и судьба каждого решается жребием[32], — в его голосе Микеланджело уловил ироническую нотку, но собеседник быстро посерьезнел. — Абсолютное равенство превратит наш мир в тоскливую пустошь, надо быть умалишенным, чтобы не понимать этого.

Они дошли до самого конца недостроенного нефа и расположились на забытой строителями скамье.

— Полагаете, отец Джироламо лишился разума, поэтому превращает нашу добрую Флоренцию в филиал ада?

Человек в капюшоне покачал головой.

— Грань между безумием и святостью тонка, как волос Господа, запутавшийся в терновом венце, но одинаково Джироламо далек и от первого и от второго. Он всего лишь увлечен политикой, а с политиком всегда можно договориться. Орден сделает все возможное, чтобы избавить аббатису от ложных обвинений.

— Значит, вы нашли ее полное облачение?

— Облачение было похищено. Но это неважно, синьор скульптор.

— Что же тогда важно?

— Понимаете, картезианский орден невелик числом, но существует очень давно, он богат, но главное — каждому из нашего братства доверены ключи от многих знаний. Наша братия удалена ото всех, но в связи со всеми пребываем.

Пока гость процитировал правила ордена, скульптор нетерпеливо ерзал на скамье, он давно отвык чувствовать себя мальчуганом на воскресной проповеди.

— Добрые друзья имеются у картезии среди братьев-доминиканцев, которым доверено со вниманием изучить проповеди и труды одного проповедника на предмет ересей и ложных пророчеств. Мы будем молить, чтобы они дали нейтральное заключение, это отсрочит интердикт[33]. Полагаю, такая новость смягчит сердце отца Джироламо, и аббатиса Мария избегнет суда.

— Значит, наш дивный город продолжит задыхаться в дыму костров тщеславия?

— Любые дрова рано или поздно прогорают, остается одна зола.

— Главное, не изжариться раньше, чем это случится.

— Ха-ха! Вы приятный собеседник. Если находите воздух Флоренции слишком душным, вам будут рады в Риме, синьор Буонарроти. Орден представит вам все возможное содействие, и даже уделит толику наших знаний, к которым допускают лишь избранных. Мы умеем благодарить, синьор скульптор. Боюсь, мое время на исходе.

Собеседник поднялся.

— Просите мою дерзость, синьор. Можно ли обременить вас частной просьбой?

— Вопрошайте.

— При монастырях существует большое число домов призрения для умалишенных, при братских связях вашего ордена возможно ли узнать о случаях, когда безумных считали исцеленными и отпускали домой? Один такой человек причастен к убийствам, случившимся в нашем городе.

— Хорошо, — его собеседник повернул кольцо на пальце так, что герб оказался спрятан в ладони, добавил. — На это уйдет некоторое время. Ведь вам нужны имена?

— Абсолютно верно, имена и названия обителей. Я готов ждать.

— Я пришлю вам весточку через синьора Содерини[34]. Не трудитесь провожать меня!

Он легко взмахнул рукой на прощанье, шагнул и растворился в темноте, словно никогда и не существовал. Микеланджело еще некоторое время просидел серди аккуратно уложенных каменных блоков, щебня и следов известки, силясь понять — существовал его собеседник на самом деле или весь разговор привиделся ему во сне.

Глава 19

Следующие дни синьор Буонарроти провел в суете и хлопотах — помогал синьор Косма организовать похороны. Это позволяло ему безвылазно проживать на вилле де Розелли: открыть каждую дверь, выдвинуть каждый ящик, простучать каждый кирпич, заглянуть в каждую щель. Хотя умом он прекрасно понимал, что усилия будут тщетны.

Он обнаружил на подоконнике спальни покойной синьоры да Розелли сколы и царапины — вполне возможно, здесь стояла лебедка, при помощи которой перегружали статую. Возможно, синьору Франческу угостили снотворным затем, чтобы воспользоваться ее комнатами как самым подходящим местом для установки лебедки, и просто ошиблись с дозировкой сильного средства? Ветви деревьев и кустарников под окнами были поломаны и измяты. Если бы не дождливая погода, здесь точно сохранились бы следы конских подков и телеги.

Изваяние вывезли.

Но куда именно? Задача не поддавалась механическому решению — Флоренция слишком большой город, чтобы обыскать каждый дом от чердака до подпола. Нужно вычислить это место; понять, кому и зачем понадобился мраморный Вакх.

О человеке, выкравшем статую, Микеланджело с уверенностью мог сказать только одно: Некто жаждет обладать статуей не меньше его самого. Маловероятно, что этот человек поклоняется древним богам. Совершить преступление из одной только любви к искусству? Горько сознавать, но в нынешней Флоренции немного найдется людей, готовых убивать ради красоты. Если таковые сохранились, синьор Буонарроти с радостью сведет с ними знакомство. Оставался последний и самый прозаический мотив. Деньги. Античную статую можно продать и очень дорого. Значит, похититель нуждается в деньгах. Он снова оказался в тупике: любой, кто имел отношение к этой истории готов был состязаться за финансовый куш, кроме разве что матушки-аббатисы. Картезианская община и без того богата.

Время, отпущенное отцом Джироламо на розыски, истекало завтра. Если бы он мог сегодня, прямо сейчас, забраться на башню Арнольфо дворца Синьории и закричать оттуда на весь город, позвать чертову статую, потребовать, чтобы она вернулась к нему!

Он запрокинул голову и посмотрел на высоченную башню, проткнувшую бегущие по небу облака. Вдруг его начали со всех сторон толкать другие прохожие, которые торопились убраться с пути черной чумной повозки.

Колеса черной телеги мерзко поскрипывали, усталые лошадки не глядя по сторонам, тащили в карантин мертвецов, и только он, единственный зазевавшийся прохожий, стоял на пути у этого скорбного транспорта. Возница заорал и замахнулся на него кнутом. Микеланджело просто-таки взвился на месте, не дожидаясь удара.

Чумной карантин!

Там никто, никогда и ничего не будет искать. Моровое поветрие никак не навредит мрамору. Если верить старинной поговорке, безумцам чума тоже не страшна. Значит, Некто вполне мог обустроить в карантине закуток для безумного душителя, чтобы по мере нужды безнаказанно пользоваться его физической силой, а когда в его помощи отпала нужда, удавил несчастного, перепачкал белилами и подвесил в парке, чтобы убедить простолюдинов — ожившая статуя действительно существовала.

Он повернулся и широкими шагами помчался к зданию Синьории: требовалось без проволочек получить разрешение на доступ в карантин.

* * *

Пальцы синьора Содерини напряженно постукивали по подлокотнику кресла — он дорожил добрыми отношениями с синьором Буонарроти, ценил его талант скульптора и даже готов признать, что изваяние, судьба которого обеспокоила любезного Микеле, само совершенство. Конечно, он может ходатайствовать перед подеста или перед самим гонфалоньером о допуске в карантин, но власть любого политика во Флоренции сегодня ограничена. Синьор Содерини скосил взгляд на монахов, бродивших кругом без всякой видимой цели, добавил, — эта власть ограничена законом. Он указал на большое, тонкой работы распятие и добавил — и Господом Иисусом. Без экивоков это означало, что никакое решение в Синьории не будет принято без неофициального одобрения отца Джироламо. В число людей решительных синьор Содерини не входил, зато упорно верил в то, что называется «компромиссом». Микеланджело встал и хотел уйти — в конце концов, лично он не политик, ему уже случалось нарушать закон. Ограда в карантине невысокая — перескочит, территория — скромная, найти статую будет несложно. Он управится за пару часов. Дальше видно будет.

Синьор Содерини поднялся, подхватил посетителя под локоть, вывел на галерею и пошел рядом с ним, принялся вполголоса оправдываться. Все сколько-нибудь заметные члены городского совета ведут себя с большой осторожностью, потому что ситуация чревата! Были достигнуты… гхм… некоторые договоренности. Компромисс! В общем, стало доподлинно известно, что у синьоры аббатисы несколько дней назад похитили облачение, поэтому подеста был вынужден снять с нее обвинение, за отсутствием иных подтверждений причастности этой дамы к прискорбному происшествию.

Ее уже готовились отпустить, но отец Джироламо, — синьор Содерини многозначительно кашлянул, — известный своей прозорливостью, притащил в Синьорию буквально за руку правоведа Таталью, который со всеми формальностями выдвинул аббатисе обвинение в убийстве синьоры де Розелли, с целью завладения имуществом оной. Каковы его аргументы?

Аббатиса Мария прибыла в окрестности Флоренции из монастыря чрезвычайно быстро, едва ли не раньше, чем прислуга известила поверенного синьоры, проживавшего в городе. На дознании матушка Мария сообщила, что узнала о смерти кузины из письма, автором которой полагала отца Бастиано, духовника покойной. Однако же, сличив письмо с образчиком почерка падре, подеста убедился, что письмо было грубой подделкой. По настоянию святого отца он приказал изъять и осмотреть багаж матушки Марии, в котором обнаружился отдельный сундучок со снадобьями.

Приглашенные в качестве консультантов доктора утверждают, что многие из этих снадобий, включая настойку красавки, являются ядами по своей сути. Это заявление настолько возмутило уважаемую аббатису что… — синьору Содерини пришлось некоторое время собираться с духом, чтобы закончить фразу, наконец он выдавил:

— Она… она потребовала Божьего Суда.

— Матерь Божья! — от такой новости Микеланджело замер, как вкопанный посреди галереи, на него сразу же наткнулось двое писцов и судейский чиновник. Чиновный мир не любит праздности.

— Да. Его святость приказал раскладывать костер…

— Что? — он отказывался верить своим ушам.

— Нам с большим трудом удалось отговорить устраивать костер на главной городской площади, а ограничиться маленькой площадкой перед тюрьмой. Такая мера избавит городские власти от нужды усмирять беснующиеся толпы, но мало изменит существо дела. Вы представляете, что будет, когда он спалит картезианскую аббатису?

— Интердиктом дело не обойдется.

— Какой там «интердикт», — голос синьора Содерини понизился до шепота. — Картезианцы добьются признания его еретиком, Понтифик объявит крестовый поход против ереси, нашу добрую Флоренцию превратят в новый Монсегюр: Рим пошлет сюда армию, Испания пошлет сюда армию, турки пришлют сюда армию. Наемники разнесут город до последнего камня. Нашему городу нужна собственная, регулярная армия. Пока мы будем полагаться на кондотьеров, никто в целом мире пальцем не пошевелит, чтобы нам помочь! Прости, Микеле, но среди руин твою античную статую некуда будет поставить… — он утер выступивший пот, а потом хлопнул себя по лбу. — Ох! Совсем запамятовал: брат переслал тебе записку от эчеленца[35]. Вот, возьми.

Запечатанное письмо источало знакомый запах благовоний. Микеланджело размял его в пальцах и чуть заметно улыбнулся — ужели его удостоил встречи сам эчеленца ордена картезианцев? — одним движением он сломал печать.

Записка состояла всего из двух строчек, каждая в несколько слов.

Название монастыря. Имя.

Он быстро спрятал записку в рукав, тут же испросил у синьор Содерини разрешения присутствовать на Божьем суде.

Кто может ему запретить? Божий суд — это публичное испытание.

* * *

На узкую площадь перед тюрьмой набилось столько народу, что Микеланджело пришлось основательно поработать локтями и кулаками, чтобы проторить себе дорогу в первые ряды, и остановился рядом с древком алебарды — городские стражники оцепили часть двора, на которой раскладывали костер. Скромно одетый молодой человек поднес к дровам факел. Они мгновенно занялись высоким ясным пламенем, ветер подхватил его, поднял высоко вверх — искры разлетелись над толпой, исторгнув испуганные крики.

В этот момент распахнулись тюремные ворота, обитые стальными полосами, во двор мелено вышла аббатиса Мария, облаченная в белое. Подол облачения немного выпачкался, когда она шла, виднелись босые ступни. Вместо тяжелых кандалов руки матушки были стянуты в запястьях сыромятным ремнем, ее лицо было бледнее обычного, однако хранило завидное спокойствие. Она остановилась в нескольких шагах от пламени и гордо вскинула голову, надеялась встретить взгляд отца Джироламо.

За плечами проповедника стояло двое братьев — доминиканцев, каждый держал перед собой предмет, прикрытый темной тканью. Из-за небольшого размера площади толпа была меньше обычной, зато некоторые особенно ретивые горожане ухитрились взобраться наверх и облепили лестницы, балконы, крыши, колоны и балки — все возможные места, куда удавлюсь поставить ногу или уцепиться руками. Они напомнили стаю любопытных галок. Судьи расположились на балконе, украшенном штандартом Синьории и гербами гильдий.

Проповедник поднял ладонь, призывая к тишине:

— Испытание огнем выглядит пугающим и поистине справедливым. Огонь нельзя подкупить как палача, с ним невозможно договориться как с обвинителем. Пламя беспристрастно, кажется, что его нельзя обмануть.

Святой отец протянул руку к пламени, словно желал проверить, насколько оно горячее. Он высоко, до самого локтя закатил рукав, продемонстрировал зрителям обнаженную руку и без всякой подготовки сунул в самый эпицентр пламени.

Пошевелил пальцами и быстро выдернул обратно. Рука абсолютно не пострадала, если не считать нескольких задымившихся волосков. Святой отец поднял ее высоко над головой и повернулся в разные стороны, чтобы все желающие увидали кожу, которую пощадил огонь. По толпе прокатился восторженный рев, но святой отец жестом остановил своих поборников.

— Поберегите ваши легкие, добрые жители Флоренции! Вам не было явлено никакого чуда.

Он сорвал покров с короба, который держал правый монах, — в нем находилась пузатая емкость. Он подкатил второй рукав, открыл банку, и смазал кожу ладони жирной мастикой, содержащейся в этой емкости, затем без всяких опасений подержал над огнем.

— Кто желает повторить этот трюк?

В разных концах площади раздалась дюжина нестройных голосов, но отец Джироламо выбрал паренька-факельщика, лично смазал его ладонь загадочным составом и сунул в огонь на миг, за который даже моргнуть не успеешь. Затем продемонстрировал восторженной публике.

— Чудо ли это, синьоры? Нет. Это ловкое ухищрение, которым пытаются подменить божественное откровение. Балаганный фокус, который лицемерно пытаются выдать за Господню волю. Расчетливое и подлое преступление преподносят как богоугодное дело, — он резко стащил покров со второго короба и продемонстрировал небольшой дорожный сундучок. — Смотрите, граждане Флоренции. Это дорожная сума синьоры Франкони, которую мой язык не способен назвать «матушкой» или «христовой невестой», ибо любой обман претит Господу Иисусу, — народ одобрительно загомонил, когда отец Джироламо высоко поднял банку с мазью. — Это колдовское снадобье она хранила в своей поклаже. Она взяла средство с собой, чтобы заморочить вам голову, если злодейство разоблачат.

— Этот предмет мне не принадлежит! — громко и уверенно крикнула аббатиса. — Я не убийца! Позвольте Божьему суду свешиться!

Но отец Джироламо продолжал, как ни в чем не бывало:

— Допустимо ли оставить эту дщерь греха без наказания?

Добрая сотня глоток завопила:

— Нет!

— Господь решит, какой посмертной мукой карать грешников на Небесах, но во Флоренции справедливая кара за отнятую жизнь…

— Смерть! Смерть! Смерть! — заходилась в крике.

Передние ряды напирали на стражу, протягивали вперед руки, пытаясь дотянуться до аббатисы и выдрать клок из ее одежды, какие-то ретивые ребята из числа «плакс» успели притащить веревку, соорудили петлю и свесили вниз с балкона.

Судьи переговаривались между собой, но их голоса терялись в общем шуме. Стражники больше не пытались оттеснить толпу, а только сдерживали с большим трудом. Микеланджело наклонился, пролез под древком алебарды за оцепление, подскочил к костру, схватил факельщика за руку и сунул ее в костер. Парнишка взвыл и отскочил от пламени — там, где был диво-состав расплылся алый волдырь.

— Смотрите! Действие этого средства очень непродолжительно, — крикнул он. Затем повертел банку, нашел след от аптечного ярлыка и указал на него пальцем. — Это не колдовской состав! Снадобье было куплено в обычной фармацеи.

Но единственным, кто услышал его в общем гаме и грохоте, был отец Джироламо.

— Микеле, тебе лучше уйти, иначе будешь болтаться в петле рядом с нею.

— Но я знаю, кто убил синьору де Розелли!

Проповедник устало улыбнулся.

— Это уже не имеет значения, — его слова прозвучали как эхо других, которые Микеланджело уже слышал. Нескольких стражников повалили и начали избивать. Кое-кто из горожан вырвал у них пики и теперь пытался дотянуться острием до балкона, на котором помещались судьи, по случайности задел герб гильдии суконщиков, который свалился прямо в толпу, породив еще большую сумятицу.

— Думаете, такое воинство способно осадить Рим?

— Все в руке господней, — проворчал отец Джироламо.

Утихомирить своих сторонников он даже не пытался, несколько синьоров, размахивая алебардами стражников приближались к аббатисе. Толстая торговка в заношенном плаще первой добралась до обреченной женщины, ухватила ее за рукав, завизжала и дернула так, что оборвала большой кусок ткани. Перекошенные от ярости лица не сулили матушке Марии добра.

Внезапно ветер поменял направление, подхватил и склонил языки пламени, теперь аббатису и ее мучителей разделяла колеблющаяся пелена огня.

* * *

Матушка Мария поднесла к лицу связанные руки — ее путы разорвались с тихим терском. Он перекрестилась, прикрыла глаз и шагнула в огонь. Языки пламени потянулись к ней, как лепестки цветка.

Кто-то опешил и замер, оглушенный, кто-то не мог остановиться продолжал двигаться, бить, кричать. Но что-то в подлунном мире изменилось, сильно и непоправимо. В неизъяснимой небесной высоте сверкнула молния, раскат грома занял всю площадь и рассыпался сухим эхом по окрестным улочкам. Порывы ветра опустошительной силы пронеслись над городом, заставили колокола испуганно и нескладно звонить в неурочный час. Воздух стал по-особому прозрачен, словно само время престало существовать.

Остановилось, чтобы запечатлеть этот миг в памяти.

Вдруг хлынул ливень — сильные, холодные струи смяли пламя костра. Превратили его в комок, в искры, в золу. Огонь сдался и умер. Струи стали тоньше, реже, рассыпались, просветы между ними заполнились ледяным ветром, дождевые капли превратились в сверкающие кристаллы снега. Одна снежинка замерла на щеке матушки Марии, растаяла и медленно скатилась по ее щеке, подобная чистой слезинке.

Глава 20

Огонь пощадил аббатису — прогорело несколько проплешин на подоле да головное покрывало испачкала сажа. Она продолжала стоять, по щиколотку в золе, а снег размеренно кружил вокруг.

Горожане разом притихли, пристыженные, отползли к стенам зданий, стражники потирали ушибы и ссадины, с разных концов площади понесся шепот: «…чудо… се чудо… великое чудо»

Но невнятные звуки и настроения перекрыл рокочущий голос отца Джироламо:

— Все, что случилось, было по воле Господа! Горожане радостно загудели, разом утратили интерес к происшествию и стали разбредаться, подгоняемые либо холодом, либо страхом. Площадь пустела быстрее, чем сгущалась вечерняя темнота. Малочисленные лица самых стойких мерцали среди сумрака.

Проповедник брезгливо отряхнул снег, словно опасался, что эта хрупкая белизна вечным пятном останется на его рясе, поправил съехавший на затылок капюшон, так чтобы тень скрывала лицо. Подготовившись таким образом, он пружинистым шагом подошел к скульптору и вытолкнул его в поле зрения судей, объявил:

— Достойные граждане Флоренции! Перед вами синьор именующий себя «ди Буонарроти Симони». Он заявляет, что ему известно имя убийцы синьоры де Розелли — о которой мы не устаем скорбеть. Означенный синьор утверждает, что имеет веские свидетельства в пользу своего обвинения. Прошу, выслушайте его.

Секретарь суда спустился вниз и шепнул на ухо сержанту городской стражи «Отпустите синьору, она оправдана».

* * *

Семейство де Розелли известно солидным состоянием. Не всякая фамилия может похвалиться таким завидным финансовым положением. Имущество семьи постоянно прирастало — несколько дней назад оно пополнилось старинным и ценным артефактом. Это была статуя греческого бога Вакха прекрасной сохранности.

Артефакт обнаружил на землях семейства де Розелли их сосед, мессир Бальтасар, но статуя быстро перекочевала в дом законного владельца — Филиппе де Розелли. Однако через несколько дней изваяние было похищено, а сам молодой человек умер. Его задавили шнурком. Хотя происшествие сочли несчастным случаем, кровоподтеки на щиколотках мертвеца и след от удавки на его шее недвусмысленно указывали — он был убит.

Вполне возможно, ему не хотели зла, просто он застал похитителей врасплох.

Убийц было двое: один из них — человек большой силы — удерживал жертву за ноги, в то время как второй душил шнурком от плаща, а потом попытался выдать происшествие за несчастный случай.

Мраморная статуя — довольно обременительное приобретение, чтобы перемещать ее с наименьшими затратами физической силы, мессир Бальтасар сконструировал систему лебедок и блоков. При помощи этой системы статую опустили в глубокую яму на территории парка и присыпали землей — в ту же самую яму, где ее обнаружили.

Никто не догадался искать изваяние там.

Как только представился благоприятный момент, похититель решил извлечь ее и переместить в другое, более надежное убежище, пока не подыщет покупателя. Вместе с помощником они доставили лебедки и блоки на виллу — но расположить их подходящим образом, чтобы высоко поднять статую и погрузить в повозку, им необходимо было воспользоваться окном спальни синьоры де Розелли. На подоконниках, откосах и даже на полу я обнаружил характерные царапины, сколы и полосы от веревок, а под окнами спальни — сломанные деревья и помятые кустарники. Кром того, имеется свидетель, который наблюдал, как статую перемещали. Однако, возникло осложнение: синьора де Розелли как раз вернулась домой. Похититель решил нейтрализовать ее на одну ночь и добавил в бокал вина сильное снотворное, но ошибся с дозировкой. Синьора скончалась. Следы снотворного в ее напитке было обнаружено доктором Паскуале.

Напуганный злодей сделал все возможное, чтобы отвести от себя подозрение. Нанес покойнице укол в грудь — пропустить такую причину смерти не сможет ни один хороший лекарь. Он тоже обладал некоторыми медицинскими познаниями — зачастую, ошибочными и неполными.

В дополнение он написал записку к родственнице синьоры — аббатисе Марии, — как умел подделал почерк падре Бастиана, подписался его именем и незамедлительно отправил письмо в монастырь с посыльным.

По этой причине матушка Мария получила известие о смерти сестры раньше, чем поднялся переполох, и прибыла к одру покойницы первой. Письмо было отправлено поздним вечером, а слуги нашли мертвую синьору только утром.

Микеланджело прервался и поискал глазами синьора Таталью — все время правовед стоял у стены и делал заметки на обрывке бумаги, но сейчас его не было. Возможно, правовед ушел огорченным, как только услышал, что аббатиса Мария оправдана.

Он продолжил излагать обвинительные факты.

Когда изваяние было загружено в повозку, злодей избавился от сообщника, который стал для него слишком обременительным. Тело крепкого молодого человека было обнаружено в парке у дома мессира Бальтасара. Чтобы скрыть явственные следы шрамов, он покрыл тело слоем белил.

Зачем он это сделал?

Такие шрамы способны безошибочно указать, кем был убиенный.

Он являл собой опасного умалишенного, содержавшегося в богадельне бенедиктинского монастыре Сан-Сильвестро-при-реке. Мессир Бальтасар пользовал тамошних монахов вместе с их подопечными от разных хвороб и счел возможным привлечь двух своих пациентов к работе в чумном карантине. Он разделял старинное поверье, гласящее, что мор щадит умалишенных, блаженных и урожденных уродцев. Вполне обычная практика для мессира Бальтасара, он постоянно использовал своих бывших пациентов в качестве прислуги. Однако на этот раз умственное расстройство превратило этого молодого человека в весьма опасного. Он покидал карантин, перемазавшись белилами и обнажившись, и при помощи удавки душил молодых людей. Один Господь ведает, кем он себя считал и что происходило в его помраченном разуме.

Возможно, сам злодей расскажет об этом больше?

Здесь сообщается его имя.

Микеланджело подошел к судейскому балкону, протягивая вверх сложенную записку. Подеста перегнулся через перила, свесился вниз и принял листок, аккуратно развернул, но замешкался и повернулся, спрашивая света.

* * *

В этот момент в темноте у погасшего костра произошло некоторое оживление — впотьмах кто-то толкнул соседа. Сержант городской стражи заорал:

— Держите его! Хватайте! Не дайте ему уйти.

Вся площадь сразу пришла в движение — стража и зеваки, все еще торчавшие на площади бросились ловить и хватать друг друга.

— Факелы! Несите факелы! — командовал сержант.

— Погодите, синьоры! Мы должны огласить имя!

— Прошу, поторопитесь, ваши милости.

Подеста встал у края балкона, откашлялся, пододвинул факел и зачитал:

— Здесь написано Тимотео Нико да Феррара Ломбарди.

— Хватайте врача, синьоры!

По всей площади замелькали факелы — люди носились взад и вперед, срывая с соседей капюшоны и шляпы, пока не выволокли в центр площади человека в одежде чумного доктора, и, осыпая пинками, потащили к виселице.

— Тащите сюда! Быстрее! Сегодня петля не останется пустой!

— Маска! Снимите маску, — в отчаянии пытался перекричать гомон Микеланджело.

Маску действительно сняли — набитый травами клюв никак не пролезал через петлю, — и отпрянули от жертвы со вздохами разочарования — это был всего лишь пьянчуга, которому ловкач — маэстро Ломбарди в сутолоке успел заткнуть тряпкой рот, связать руки набросить сверху свой плащ, нацепить маску и нахлобучить шляпу.

— Где же сам доктор? Неужто черти взяли?

— Бесы утянули гада живьем прямо в ад!

Синьор Буонарроти приложив некоторое усилие, добрался до капитана городской стражи, который вместе с двумя монахами пытались уберечь святого отца от тычков и ударов, которые перепадают каждому, кто волей судьбы оказался посреди разгулявшейся толпы, крикнул:

— Я знаю, где его искать! Он не бросит добычу, он вернется в карантин за статуей.

Отец Джироламо все это время молча наблюдал за своей паствой, прошипел:

— Замолчите, Микеле, прошу вас! Тише.

Но было уже слишком поздно, один из добрых синьоров забрался на парапет, размахивал над головой факелом и орал во все горло:

— Переловим всех клятых врачей — потом выберем нужного!

— Да перебить их всех к чертям! Никакого толку от них, — гневно кричали горожане. — Перебьем как крыс! Сожжем карантин!

— Сожгем карантин! Спалим огнем! От него вся зараза!

Пока добрые синьоры вооружались факелами и палками, оповещали знакомцев, достойных участвовать в расправе и новой тревожной волной расползались по ночным улицам, Микеланджело побежал к ближайшей коновязи. Выбрал коня получше, нимало не смущаясь тем, что у животного есть хозяин, и во весь опор поскакал к карантину.

* * *

Черную ночь заполнял запах гари и тревоги, не спешиваясь, он перескочил через ограду, и поскакал к небольшой постройке, которая, как он сразу понял, служила здесь чем-то вроде мертвецкой. Монахи, санитары, врачи бросились следом за ним с криками и бранью, но крики не волновали скульптора, человека, которого он искал, среди них не было. Зато сутулая фигура угрюмо перемещалась в сторону рва, куда день за днем сбрасывали страшный урожай, скошенный болезнью.

Он перерезал доктору дорогу, сорвал с него маску — перед ним стоял маэстро Ломбарди. Освещенное факелом лицо не выражало никаких эмоций — паралич отнял у него такую способность.

Микеланджело соскочил с коня и схватил негодяя за горло:

— Где она? Говори, где статуя!

— Ее нет, синьор.

— Сейчас удавлю тебя собственными руками! Ты не мог сбросить изваяние в ров — в одиночку статую оттуда не вытащить. Значит, статуя в мертвецкой среди трупов?

— Ее там нет.

— Удавлю!

Он потащил маэстро в сторону небольшой постройки, свободной рукой размахивал факелом, который выхватил у какого-то прохожего по дроге. Только огонь удерживал монахов на некотором расстоянии от него.

— Синьор, остановитесь! Прекратите! — кричали братья. — Вы что обезумели?

Пока Микеланджело пытался ногой вышибить двери, маэстро извивался в его руке подобно угрю на раскаленной сковородке:

— Скарпелино, туда нельзя входить. Там все пропитано ядовитыми испарениями. я сам… сам. запер все ставни, задвижки вытяжек и заложил щели… Я думал он составит мне деньги. мессир обманул и меня, и статую. изваяния там нет. ничего нет. у меня ничего нет! Совсем ничего! Все было напрасно.

Скульптор вломился в темное помещение, где духота была густо приправлена горькими запахами трав, каленого железа и сладостью тлеющей плоти. Он закашлялся, но решительно прошел внутрь осветив крошечную комнатушку факелом. В середине стоял стол с гранитной столешницей, на котором лежало накрытое просмоленным холстом тело. в головах тела были разнообразные хирургические инструменты, больше смахивавшие на инвентарь палач. Он с размаху перевернул стол: тело грохнулось с глухим чавканьем, инструменты звоном отпраздновали свое падение. Сгреб с полок баночки, в расчете найти тайную дверь в стене, чуть ослабил хватку, маэстро Ломбарди выскользнул из его пальцев, подхватил с пола ланцет, наставил на него, крикнул монахам:

— Этот человек — буйнопомешанный! Надо связать его!

Перепрыгивая темноту, к монахам рысил стражник и кричал:

— Фра Тиматео! Братья! Около карантина полно народа… — из ночного холода долетал неясный шум, были видны огни факелов, тревожно перемигивавшиеся у ограды. Но монах поименованный «фра Тиматео» был слишком занят:

— Погоди с ерундой. Дайте мне полено!

Он сделал несколько шагов в сторону, прицелился и метнул полено с такой ловкостью, что оно ударило Микеланджело прямо в затылок.

Мироздание рассыпалось перед его глазами, как горстка цветных стеклышек, подернулось мутной пеленой, он свалился на пол и не слышал, как стражник кричит насчет толпы, угрожающей сжечь карантин и перебить всех докторов, без разницы — монахов или мирян. Он не видел как перелетают через ограду факелы, как щетинятся пики стражи, как отец Джироламо пронесли на руках и поставили на перевернутую бочку. Мимо его сознания прошла одна из лучших проповедей святого отца, в которой тот требовал предать злодея и вора, известного как «маэстро Ломбарди» справедливому суду.

Скульптор продолжал лежать с закрытыми глазами и бродить по лабиринтам собственных мыслей, когда синьора Ломбарди пытались схватить, а загнанный в угол маэстро полоснул ланцетом по собственному горлу. Кровь ударила как фонтан, брызги разлетались во все стороны. Несколько горячих капель упали на щеку Микеланджело, вернули его в сознание. Он прошептал:

— Повозка… Где чумная повозка?

С трудом поднялся, отстранил от себя сердобольного брата, и, пошатываясь побрел через двор карантина туда, где обычно стояли «черные повозки».

* * *

Конь под ним несся во весь опор, но все равно он настиг повозку далеко за городом, когда она катила по мостику нал глубоким оврагом. Две понурые клячи, вынужденные тащить тяжеленный кусок мрамора, только удивленно поводили ушами, когда синьор на козлах стегал их кнутом. Судя по скорости, работа возничего давалась правоведу Таталье хуже, чем логические умопостроения.

* * *

Едва услышав, что убийца синьоры де Розелли имел медицинские навыки, он сообразил — дорогостоящего мраморного болвана прячут в карантине. Он набросил темный плащ, прикрыл лицо носатой маской, которую приобрел, чтобы безопасно посещать своих клиентов, желающих составить завещание. Теперь пройти в карантин не составляло труда. Оказавшись внутри, он первым делом проверил чумные повозки: очевидно, что лишний раз морочиться с перегрузкой тяжелой статуи никто не будет. Он заглядывал в каждую повозку и запускал руку в солому, пока сердце не дрогнуло от радости: пальцы уперлись в ледяной мрамор. Теперь статуя принадлежала ему. Синьор Таталья, оглянулся, взгромоздился на козлы и погнал лошадок к воротам, сообщил хмурому стражнику, что получил приказ его святости, отца Джироламо, собрать недужных по соседним поселкам и беспрепятственно покинул город.

* * *

Хотя за долгую дорогу лошади устали, синьор Таталья не собирался признавать поражение, он хлестал их длинным кнутом снова и снова, а мост под их копытами испуганно скрипел.

Но синьор Буонарроти все равно нагнал его.

Скульптор напоминал полоумного — глаза сверкали адовым пламенем, волосы растрепались и торчали как прутья в метле, на коже запеклись кровавые потеки. Он впрыгнул из седла, прямо на козлы, и попытался вырвать у правоведа вожжи. Постромки натянулись, лошади заржали и встали, потом снова дернулись вперед, повозка качнулась, накренилась, окончательно потеряла равновесие и завалилась набок, доски моста подломились, повозка просела с хрустом и грохотом, мраморная статуя покатилась, пробила деревянный борт, просмоленный брезент, и полетела вниз.

* * *

Напрасно деревья и кустарники протягивали ветки языческому богу.

Его было уже не спасти. Совершенное мраморное тело ударилось о камни и раскололось на куски. Рука, сжимавшая чашу, застряла среди мха; торс налетел на большой валун, брызнул во все стороны белоснежными острыми обломками, ноги вместе с подставкой кувыркались и царапались об острые камни. Голова Вакха просуществовала дольше всего. Она катилась по сухому руслу оврага, подпрыгивая как тряпичный мячик.

Не в силах вынести этого, Микеланджело приклонил колени прямо посреди моста и обнял руками голову.

Почему милосердный Господь допускает такое?

Почему отнимает у нас самое совершенное…

Он заставил себя подняться и посмотреть на осколки постамента.

Наверное, потому, что какой-то греческий кретин — каменотес не соизволил рассчитать центр тяжести своего творения. Думал, постамент будет уравновешивать его статую вечно. Конечно, такой рискованный подход придавал Вакху необычайную легкость и естественность — но подобного впечатления можно достичь, добавив в основание еще одну фигуру… Животное, демона или ангела… купидона…

Микеланджело живо представил себе основание, прикинул общие пропорции и черты лица будущего бога вина и безумия. Эта статуя вернется в мир! Он наклонился, подобрал с моста маленький кусочек мрамора, взвесил на ладони и поклялся, что ни одна статуя, вытесанная его рукой, не погибнет из-за его ошибок, и принялся подзывать коня.

— Вы собираетесь во Флоренцию, синьор Буонарроти? — жалобно спросил правовед Таталья. Напоследок он с силой ударил этого синьора под дых, дождался, когда тот отдышится, вскочил в седло и крикнул:

— Нет. Меня ждет Рим!

* * *

…Синьор Буонарроти ненавидел, когда его работу прерывают. Однако в двери мастерской колотили с силой и настойчивостью кузнечного молота. Пришлось отпереть.

На пороге он обнаружил давнишнего знакомца — фра Пьетро, но совсем не обрадовался визиту брата-доминиканца.

Стоит ли превращать свою жизнь в руины и выстраивать заново в новом месте, чтобы однажды проснуться и обнаружить вокруг тех же самых персон?

— Кой черт заставил вас притащиться в Рим? — хмуро полюбопытствовал он.

— Вы, синьор Буонаротти, ничуть не изменились! — рассмеялся доминиканец. — Хотя аббатиса Мария обещала, что вы обрадуетесь.

— С чего вдруг?

— Она кое-что собрала для вас. Бумаги. Монах вытащил из-под рясы сверток, обернутый тонко выделанной замшей, на обвязке стояла сургучная печать картезии. Микеланджело нетерпеливо сломал сургуч и обнаружил тубус, заключавший в себе несколько кусков пергамента — вульгатой со старомодными завитушками в них пересказывалось греческое наставление по шлифовке мраморных поверхностей.

— Ладно, аббатиса была права! Располагайся, приятель.

Он указал брату на кувшин с вином и погрузился в чтение…

Примечания

1

Мессир — форма обращения к образованному или знатному человеку, предшествующая его родовому имени либо наименованию его должности, использовалась в Италии и Франции.

2

Фичино Марсилио (1433–1499) — итальянский писатель-гуманист, философ и теолог.

3

Маэстро — устаревшее обращение к уважаемым представителям медицинской профессии, еще одним атрибутом была подбитая мехом мантия, длина которой варьировалась в зависимости от городских уложений о роскоши.

4

Эмпирик — одна из категорий медиков в Италии периода Ренессанса, в отличие от выпускников университетов, эмпирики получали разрешение на практику, сдав несложный экзамен в профессиональной гильдии, и зачастую не имели специального образования.

5

Ricettario fiorentino (лат.) — в XV веке во Флоренции была введена законодательная регуляция деятельности аптекарей и напечатан первый официальный сборник рецептов Ricettario fiorentino — первая в мире фармакопея. Хотя сборник на ряду с лекарственными прописями включал рецептуры косметических средств и кондитерских изделий, он оказал существенное влияние на принципы организации всех последующих фармакопей.

6

Daemonorops draco (лат.) — «Драконова кровь» — засохшая древесная смола некоторых видов драцены, получила название за красный цвет. Субстанция растворяется в спирте и нефтяных маслах. Используется в изготовлении красок, лаков и обработке (полировке) мрамора.

7

Карминьяно — сорт красного виноградного вина, производимого в Тоскане.

8

Нимфы — низшие божества женского пола в греческой мифологии. Нимфы классифицировались согласно местам их обитания — гротам, водоемам, рощам, долинам. Нимфы, укрывшие и воспитавшие Диониса (которого называют так же Вакхом или Бахусом), обитали в Нисейской долине.

9

Приор — один из восьми руководителей Флорентийской республики, избирались в Синьорию по жребию сроком на два месяца. В обязанности приоров входило решение оперативных вопросов городского управления и подготовка законодательных актов.

10

Фаэтон — в древнегреческой мифологии один и сыновей бога Солнца Гелиоса, неумело управлял отцовской солнечной колесницей и едва не сжег Землю. Чтобы спасти мироздание Зевс был вынужден поразить юношу молнией.

11

Картезия — монастырь, в котором проживает община монахов — картезианцев.

12

Искаженная цитата, приписываемая Джироламо Савонароле — «Грехи Италии силой делают меня пророком».

13

Микеле Савонарола — дедушка Джироламо Савонаролы — известный ученый-гуманист, пропагандист естественного образа жизни, личный врач герцогов Феррары, известен трактатами «Каноническая практика» и «Об искусстве изготовления горящей воды».

14

В период своего правления Савонарола объявил единственным правителем и «королем» Флоренции непосредственно Иисуса Христа.

15

Савонарола возглавлял флорентийское посольство к королю Франции Карлу VII, согласно преданию явился к нему пешком, и получил в подарок от монарха белого мулла в знак признания его дипломатических заслуг и праведной жизни.

16

Конфратерний — религиозное братство мирян, во Флоренции XV–XVI веков насчитывалось до сотни конфратерниев, которые, как и гильдии, охватывали практически все трудоспособное мужское население города. Принадлежность к конфратернию выполняла функции современного страхового полиса: на скромные пожертвования братьев сообщество нанимало врача, который незамедлительно оказывал помощь любому из заболевших членов конфратерния, за что получал повременную оплату из общей кассы.

17

Requiescat in pace (сокращенно — RIP) (лат.) — Да покоится с миром!

18

Синьоры рассуждают о полученных покойником повреждениях в терминах и пределах медицинских знаний, существовавших в конце XV века.

19

Ergo (лат.) — следовательно.

20

Скапулярий — элемент традиционного монашеского облачения в католических орденах, первоначально — передник темного цвета, использовался в ходе сельскохозяйственных работ для защиты от грязи. Со временем полоса из темной плотной ткани с прорезью для головы стала использоваться как самостоятельный элемент

21

Карл VIII (1470–1498) — король Франции с 1483 по 1498 г., имел некоторые права на престол Неаполитанского Королевства, которые решил реализовать посредством вторжения. В 1494 году армия Карла перевалила через Альпы и дошла до Неаполя, где Карл короновался и принял титул короля Неаполитанского, Иерусалимского и императора Востока.

22

Швиц — город на территории современной Швейцарии, в описываемый период являлся частью Швейцарского союза.

23

Stat crux dum volvitur orbis (лат.) — Крест стоит, пока вращается мир. Это изречение является девизом ордена монахов — картезианцев.

24

Псалтериум — четки, составленные из шариков разного размера — по числу псалмов.

25

Кубикула — жилое помещение в келье, где монах имеет возможность спать либо молится в одиночестве.

26

Выя (уст.) — шея.

27

Сторонников Савонаролы прозвали «Плаксами» (Piagnoni), а его противников из лагеря старых и богатых флорентийских семейств — «серыми» (Bigi), наиболее радикальные противники правления Савонаролы с его специфической теократией получили прозвище «бешеные» (Arrabbiaty).

28

Serpentes (лат.) — змея.

29

Борец — он же аконит, несмотря на чрезвычайную токсичность всех частей растения от корня до соцветий, аконит исстари широко используется в народной медицине, ему приписываются свойства цитостатика.

30

Анфлераж (мацерация) — один из способов обработки растительного сырья с целью экстракции активных веществ. Наравне с дистилляцией и выпариванием, анфлераж широко применялся в алхимии, откуда перекочевал в фармацевтику, а позднее — в парфюмерное производство.

31

Персонажи излагают концепции «лечения» умалишенных, бывшие в употреблении на излете средневековья, отчасти подобные взгляды сохраняли актуальность вплоть до XIX века, когда в свете новых научных знаний подверглись пересмотру физиологические причины безумия, и начала постулироваться общая гуманизация лечебных методов в психиатрии.

Аббатисы картезианских монастырей сохраняли некоторые особенности служения, близкие к статусу дьяконесс в раннем христианстве, и имели право исполнять некоторые богослужебные обязанности, На богослужениях в отсутствие духовенства монахини самостоятельно читают Евангелия и Послание, возложив на себя орарь (столу).

32

В период правления Савонаролы граждане занимали ряд должностей в городском совете не в результате выборов, а по жребию.

33

Интердикт — отлучение отдельного христианина, группы христиан или целой местности от церкви, согласно обряда католической конфессии. Богословский и политический конфликт Савонаролы с Папской Курией привел к оглашению интердикта в отношении него, а в дальнейшем — к объявлению обвинения в лжепророчествах.

34

Содерини, Пьетро (1452–1522) — Флорентийский политический деятель эпохи позднего Ренессанса, с 1502 года — гонфалоньер Флорентийской Республики, на этой должности много покровительствовал творчеству Микеланджело. Родной брат Франческо Содерини, епископа Вольтерры, так же влиятельного дипломата и политика.

35

Эчеленца — обращение к высокопоставленному священнослужителю (примасу, епископу, генералу монашеского ордена и т. д.) приятное у католиков, частичный аналог обращения «Владыко» у православных.

Content

Джулия Бьянки
Демоны Микеланджело

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Примечания