Владимир Зенкин

Город Зга

Валентине

Позавчера… завтра

Говорю вам тайну: не все мы умрём, но все изменимся.

Новый Завет. Первое послание к корифянам

Глава первая

— Пойди к ним на рассвете и скажи тайное утешение.

Иван Ефремов

1

И лишь следующей ночью явились всему мера и смысл. Ночью возник во мне Мик Григорьич.

— Мик Григорьич, дорогой! — радостно возопил я, — Как я счастлив вас видеть! Вы за двадцать лет ни разу не снились мне.

— Я тебе и сейчас не снюсь, глупый мальчишка.

— Что?! Значит опять? Значит, вы снова… здесь, в нашем реале? В прежнем облике?

— Ты всё ещё видишь меня прежним?

— Хотел бы… видеть вас прежним, Мик Григорьич, — смутился я, — Очень хотел…

— Ну вот. Что и требовалось доказать.

— Наверное, я что-то забыл, да?

— Конечно, забыл. За двадцать-то лет. Ну а кто я вообще, ты, надеюсь, помнишь? — усмехнулся Разметчик.

— Обижаете, Мик Григорьич.

— То-то. Разметчик — не поводырь. Ты сам скоро не сможешь быть прежним. Быстрей понимай.

* * *

Следующей ночью… А до того были утро и день. Поздним утром вдруг нагрянул участковый инспектор милиции и забрал мой паспорт.

— Для чего? — подозрительно спросил я, разглядывая инспектора. Белобрысый веснушчатый лейтенантик с неожиданно аполлоновым профилем и романтичной ямкой на подбородке. Ямка была совершенна. «Наверное, девушки влюбляются сперва в эту ямку, а потом уже в остального лейтенанта», — подумалось мне.

— Перерегистрация, — туманно ответил инспектор, оглядывая мою холостяцкую берлогу, — Через неделю вернём.

— Какая ещё перерегистрация? — упирался я, — Не слыхал ничего. И почему вы, а не паспортистка?

— Потому что так надо, — дружелюбно вздохнул лейтенант, — Вы не беспокойтесь, ни в чем к вам ни малейших претензий. Пустые формальности… можно сказать.

— Покажите ваше удостоверение.

— Ради Бога.

Я не унялся, разыскал телефон, позвонил в райотдел милиции подполковнику Мышкису, спросил, действительно ли данный лейтенант уполномочен забрать мой паспорт.

— Да, — задушевным бархатом ответил подполковник, — Будьте благоспокойны. На несколько дней. Ничего страшного. Но искренне просим вас («Силы небесные — сколь галантно милиция наша вдруг заворковала!»), постарайтесь, пожалуйста, на это время надолго не отлучаться из дома. А уж, тем более, из города. Из города вообще не надо. Нет, что вы, никоих к вам подозрений! Нет, что вы, никаких подписок о невыезде! Всё в отменном благопорядке. Но всё-таки… постарайтесь.

Недоуменно пожимая плечами — что это ещё за тайны мадридско-милицейского двора — я отдал паспорт. Зря.

* * *

…— Почему так, Мик Григорьич? Так несправедливо. Вы же знали. Вы могли тогда… воспрепятствовать. Не позволить всем обмануться.

— Ты рассуждаешь, как лентяй-обыватель. А ещё лучший мой ученик.

— Какой, к черту, лучший! Раз я уехал… Я тоже думал, что можно стать счастливым без Зги.

— Многие стали счастливыми.

— Ну ещё бы! Такие условия. Никогда никого не переселяли на таких условиях. Лучшие города, включая столицу. Прекрасные квартиры, особняки. Выгоднейшее трудоустройство. Да ещё льготы какие-то высосали из пальца. Подозрительная щедрость. Это в нашем-то Отечестве.

— Зга — не город. Зга — явление. Не для всех.

— Да. Но увезли-то всех.

— Чтоб отстранились. И слава Богу, если отстранились. Пусть живут спокойно. Пока.

— А кто не смог? Кто остался сподобным?

2

С Юраном мы встречаемся в четыре на Ласокском вокзале. Юран уже ждал меня на ступенях под колоннадой.

— Ты какой-то расстроенный, — заметил он.

— Все в порядке, — бодро плеснул я ладонью, — Где мы сегодня, на третьей?

— Давай на третьей.

Мы пересекаем огромный, кишащий озабоченным людом, вестибюль, спускаемся в подземный переход, ведущий к платформам. Трижды в неделю мы с Юраном играем на перроне перед поездами. Юран — солирующая скрипка, я — кларнет-аккомпанемент. Аранжировки Юрана. Инструменты тоже его. Он — профессионал, когда-то играл в филармонии в камерном оркестре. Ушел оттуда по причине каких-то внутренних интеллектуальных дрязг. Он избегал говорить об этом. Возможно — по причине своего въедливого характера. Ещё возможней — из-за элементарного пьянства. Впрочем, и сам оркестр вскоре после того благополучно скончался без зрителей и без зарплаты. Я — дилетант-любитель, выступал только в студенческой самодеятельности. Но Юран мной в общем доволен. За год он меня многому обучил, разыграл и приладил к своей игре весьма недурно, заставил понимать себя с полувзгляда и полузвука.

Даём концерты на вокзале. Нормально. Встаём на перроне в сторонке, подальше от репродуктора и от людских стремнин. Поезда приходят — уходят. Перрон захлёстывается народом — опустевает. Играем. Спокойно, негромко, себе в охотку. Какая корысть? Никакой корысти. Леди Музыка лишь. А что на газетке на асфальте футляра кларнетного вишнево-бархатный распах-намёчек, так то почти что и случайность. Внимания можешь не обращать. А обратишь, кинешь монетишку — не обидимся, будь здрав и счастлив, отъезжающий-встречающий человече. Леди Музика с тобою, верна-благородна. И потребна тебе много более, чем полагаешь.

Первое время донимали вокзальные упыри-мздоимцы, один деловее другого. Расчислили истинного деловаря-уполномоченца, обтолковали четкий отстёг, делимся с ним. Самозваная шушера враз испарилась. С ментовской патрульнёй тоже делимся, но тут четкости нет, кто понаглей — тому больше. Себе остаётся когда как, в пределах червонца на брата. Бывало — по два. Случалось — по нулям. Не Бог весть, какая работа. Но — работа. Не чересчур жирен доход. Но — доход.

Однако сегодня концерта у нас не вышло. Едва успели расположиться, расчехлить, опробовать инструменты, настроиться на игру, как к нам подошли трое. Знакомый двухсержантный милицейский патруль, многажды прибыльно для себя встречавшийся с нами на вокзальных перронах. Третий — неведомый полубоксовый затылок в чёрном костюме. C плечами, проламывающими пиджак. Затылок вежливо, но недвусмысленно предложил нам убираться.

— Прошу прощенья, — завозражал я, обращаясь не к Затылку, а к патрулю, — Кому мы мешаем? Мы же приличные люди. Договоримся…

Патруль безмолвствовал. Затылок, не снизойдя до объяснений, повторил свою фразу.

— Но на каком основании? Что, у нас в стране введено чрезвычайное положение? — лез я на скандал.

Благоразумный Юран дернул меня за рукав.

— Не исключено, что кое для кого и чрезвычайное, — невозмутимо ответил Затылок, — Впрочем, вы можете остаться, — повернулся он к Юрану, — Вам не возбраняется.

— А мне? — опешил я, — Мне?.. По какому праву?

— К вам тоже никаких претензий, — Затылок с интересом разглядывал кларнет в моих руках, — Но вам временно… Вре-мен-но не следует находиться на вокзалах, в аэропортах, автостанциях и прочих местах, связанных с прибытием-отбытием транспорта.

— Я никуда не отбываю и не прибываю, — огрызнулся я.

— Тем не менее, — терпеливо, тем же ровным вязким голосом сказал Затылок, отчего-то избегая взглядывать мне в глаза, — Кто знает… А вдруг вы нырнёте в отъезжающий восточный поезд и…

— Что и? — искренне недоумился я, — Почему в восточный?

— Ничего. Нельзя. Есть причины.

— Что? С какой стати? Какие причины? Я требую объяснений. Я пока ещё свободный человек.

— Пока ещё — да, — с задумчивой угрозой сказал Затылок. Это меня окончательно взорвало. Я забыл про всякую осторожность.

— Слушайте, вы! Кто вы там, не знаю и знать не хочу. Когда вы предъявите ордер на мой арест или основание для моего задержания, тогда я уйду отсюда. А пока я могу оставаться, где пожелаю.

— Затылок тоже озлился, отбросил дипломатичность.

— Когда я предлагаю уйти, — чугунная лапа его легла мне на плечо, — граждане не уходят. Граждане удаляются рысью, переходящей в галоп. Потому что, в противном случае — я могу продолжить знакомство в другом, плохо оборудованном для счастья месте. И никаких ордеров мне для этого не потребуется. Запомни, «свободный человек». Если ты ещё хоть раз вякнешь!..

Мы встретились с ним взглядами, и букет взгляда его состоял из обычного для подобных типов профессионально-кланового: бесчувствья-превосхожденья, всеможности, серого стального напора.

Но вдруг в них, в легированных глазах этих юркнул зайчик утлого страха, пятнышко желтой паники, беспричинной, безлогичной, от этого — неуправимой. Мелькнуло и сгинуло, и Затылок отвел взгляд. И я понял, что я… что из меня это, из моих что-то глаз…

— Уберите руку, — сказал я.

Затылок убрал. Медленно, не сразу. Убрал.

Они втроём торчали перед нами и ждали. Мы переглянулись и стали укладывать инструменты.

* * *

…— Каждый сам. Вникай снова. В себя. Хватить жить в глухоте.

— Я жил, Мик Григорьич. Я двадцать лет жил! Один я? Предопределение? Двадцать лет — прахом! Я виноват? Я. Нет спора. Но…

— Ты был честолюбив. Талантлив. Притяжен к конкрету. Ты отвернут был от себя. Ты хотел скорей состояться. Здесь. В ортодоксе.

— Хотел… Я — нуль, Мик Григорьич. Со всеми своими талантами, образованностью, складом ума. Нуль! Без работы. Без идей-целей. Без семьи. Без злости на себя, способной поднять человека. Полуалкоголик-интеллигент. Играю на вокзале для пропитания и для…

— Знаю я.

— Откуда, Мик Григорьич? Ах да…

3

Пол-литруха «Столичной». Литровый флакон какого-то лимонадообразного пойла. Четыре помидора. Триста грамм порезанной колбасы. Свежий, ещё теплый батон. Два пластмассовых стаканчика. Джентльменский экспресс-пикниковый набор в пакете. Пакет у Юрана. Я несу чехлы с инструментами.

Предложение поехать ко мне, посидеть без помех после колебаний было отвергнуто Юраном — далековато всё-таки ко мне добираться. Предложения пойти к Юрану не возникло вовсе, Юран, в отличие от меня, был счастливо отягощён женою и двумя пацанами-младшешкольниками весьма не херувимской кроткости, вряд ли мы плавно вписались бы в данный семейный интерьер. Решено было спуститься к речке Закорючке (прозванной так за рваненькое извивистое русло), там и расположиться на травке под укрывом зелёных кущ. Душевную смуту, вызванную вокзальным инцидентом, надлежало утишить-пригасить вековечным способом.

Мы шли к спуску мимо двух новых свежезаселённых близнят-шестнадцатиэтажек. Вокруг ещё не убрали строительный хлам. Огрызки бетонных плит под окнами, сломленный пополам лестничный пролёт, некрашеная деревянная будка, небрежно сложенные в стопу сетчатые оградительные щиты.

Среди привычного новосельного хаоса резвились дети.

Многоэтажность вообще неприятна моей душе. Я не люблю высь, я люблю ширь и долгие годы житья в гигантском городе не изменили меня. И теперь, проходя мимо серых небоскрёбчиков, задрав голову, я без восторга обозревал бетонные оборки балконов, верхние окна, отражающие блики предзакатного неба, и думал — хорошо, что моя квартира на первом этаже. Жить там, в душевном висе меж землёю и небом — увольте.

Меня привлек маленький, еле различимый белый комочек на подоконнике последнего этажа. Котёнок? Оконная створка была приоткрыта внутрь, котёнок сидел на краю и смотрел вниз.

— Видал героя? — показал я пальцем Юрану, — На самом краю сидит, дурило. Сдует сквозняком. Или спихнёт рамой. Куда хозяева смотрят?

И через пару секунд произошло именно то, что я беззаботно предположил.

Оконная створка дёрнулась от резкого сквозняка, возможно, при закрывании входной двери и столкнула котёнка.

Он успел, извернувшись, уцепиться коготками за край подоконника, повисел, дрыгая задними лапками, ищя опору, с тонким бессильным мявом сорвался вниз.

— Ах ты ж! — сокрушённо выдохнул Юран, дёрнулся, было, поймать, понял — не успеет. Никто не успеет.

Котёнок ещё не умел группироваться и управлять своим тельцем, он летел, кувыркаясь, как плюшевый пупс.

«А н-ну-у!..» — вдруг стиснулись зубы мои, и по спине брызнул льдистый озноб, и взгляд, вцепившийся в белого смертника, стал жёстким, стеклянистым, и боль-напряженье просыпалась в затылке, и взбарабанила кровь в висках…

В обрывок секунды во мне без меня стряслось это, и падение котёнка примерно на высоте четвёртого этажа стало быстро замедляться, словно он упал в прозрачный кисель. Кувырки его прекратились, он приземлился на бетонную отмостку, как под парашютом, всеми четырьмя лапками. Стоял, мелко дрожа, тараща глаза-бусины на подбегавших детей.

Я тёр затылок, разгоняя крапины боли.

Юран ошарашено уставился на меня.

— Что? Эт-то… Это — ты что ли? Н-не понял…

— Похоже, я, Юрик. Сам не понял ещё. Впервые такое.

* * *

…— Ничего не зря, — говорите вы. Но я не сделался ни сильней, ни мудрей, ни добрее. Даже ждать не научился.

— Ну кое что всё же понял ты, я полагаю.

— Вы о чем, Мик Григорьич?

— Да продолжение всё тех же простых истин. Из твоей юности. И наверное, ещё одна. До которой уж ты-то должен был дойти.

— Не знаю. Не шёл я никуда, я топтался на месте.

— Обязан был. Ты жил только разумом. Гуманными амбициями. Никакой порядок разума не переходит в страсть. Без побудительной искры. Разум — скаляр. Страсть — вектор. Движитель. Где твоя искра, куда ты дел её? Сподобен, говоришь? Это нужно теперь доказать. Ибо Зга, её смысл — всё-таки, в тебе. Как и в других, немногих.

— Мик Григорьич, помилуйте, погодите! Осените меня или дайте самому простичься. Я стал глупее, чем был, мне нужно время.

— Нет у тебя больше времени.

4

Нетвёрдой походкой поплёлся домой Юран. Я стоял на троллейбусной остановке, смотрел ему вслед. Его спина была почти пряма, почти беззаботна. Но беззабота эта — водочкин лукавый подарок, надолго ли достанет её? А там опять с утра, а то и с вечера за порогом родного дома прежний муторный неустрой, прежние ржавые черви, сверлящие душу, мозггде бы что заработать, какую б халтурку словить. Случайные заработки — препаршивая вещь, по себе знаю. Сегодня вдруг подфартит, отломится приличный кус, а завтра — хоть харей об стенку, хоть подыхай с голодухи, хоть бутылки ходи ищи по помойкам. Мне-то ладно, а ему каково с семьёю? Это при всём при том, что Юран — музыкант класснейший, аранжировщик от Бога. Ему бы гастролировать по заграницам с каким-нибудь оркестром виртуозов. А он — на вокзалах или, коль вдруг посчастливится, в третьесортных кабаках-гадюшниках на подменах. Жена его продавщица, холодная лотошница. Постоянный заработок, повезло. Ух, повезло! — у неё тоже консерватория за плечами плюс девять лет педагогичества в музыкальном училище. Стране нужны лотошницы, а не нужны музыканты. Такая замысловатая страна.

Юран дошагал до перекрёстка, обернулся, бодро, слегка качнувшись, махнул мне рукой на прощанье, исчез за поворотом.

Подошёл мой троллейбус. Протолкавшись к заднему окну, почти упершись лбом в стекло, я бездумно следил за убегающим назад сумеречным асфальтом.

Я был досадно трезв, водка не взяла меня сегодня, не пошла; с трудом осиленные пол-стакана — явная для меня аномалия.

Наверное поэтому в голову мне лез всякий выспренный вздор. Насчёт того, что путь наш жизненный, ни есть ли он, как этот текущий назад щербатый тёмный асфальт, и зрить дано нам его лишь в окно заднего вида, и спиною неотвратимо сидим мы к грядущему нашему, даже если сидим лицом, вцепясь в руль, в блаженном наиве, что подвластна нам и управима нами наша судьба-шарабан-троллейбус; спиною-спиною — и ведомо нам лишь откуда уехали, а вот при-едем куда — Бог весть. И гнать-понукать судьбу, и роптать за смутный норов её и за ненежность к нам, ею везомым, стоит ли, не зная причин пути и срока Конечной Станции. Может, лишь в миге последнейшем эти причины и открываются нам и принимаются нами бессомнительно, просветленно.

Ты не согласен со мной, ох не согласен, жизневелитель, сноб, крепыш-здоровяк; брито-полированный (крутая мода) череп, густое золото нашейной цепи, серьга-бриллиант в ухе, бескариесные, мерно терзающие жвачку челюсти, нехилые отливки плеч под тенниской, сильные пальцы на руле суперновенького «Бьюика» — блескуче фиолетовой зверины с красивым змееньем эмалевых цветно-пламенных языков на борту и на крыше.

На обгон, на обгон тебе б, да троллейбус глуп, не даёт, не жмётся к обочине, да встречное движение плотно, как назло. Но выбрал-таки момент, рявкнул, отогнал вправо лопуха-троллейбуса, прошевелил губами нелестное в адрес водилы, мощно рванул вперёд, исчез из заднего стекла, из моего обзора.

Ах и увы, а ну как, зря поспешаешь ты невесть куда, а ну как, вовсе не так кротка, не так глянцевита фортуна твоя, как преданный «Бьюик»! И извечным манером, спиною вперёд едешь ты с резино-незрячим лицом на затылке. И путь твой оставшийся отчего-то не длинен. И много ранее, чем ожидаешь, твоя Конечная Станция, где выходить тебе и обращаться в ничто. Почему-то вдруг так показалось мне, отзвякнуло во мне, глядючи на тебя через заднее несвежее стекло. Уж извини, может, ошибся…

Эти досужие никчёмные измыслы ещё более испортили моё настроение. Мне вдруг расхотелось ехать, я вышел из троллейбуса возле моста через Ильту. Я дошагал до середины моста, до места, где я любил останавливаться, облокотясь на чугунные перила, стал глядеть в тёмно-ртутистую вечернюю воду. Могучая ре-ка казалось неподвижной, но я знал, что течение её достаточно быстро. Только с высоты оно незаметно, упрятано под верхний слой воды. И в течении тёплые и холодные струи почему-то не смешивались, что доставляло неприятности, даже опасности купальщикам. А мне река нравилась. Скрытный, непанибратский характер был у Ильты. Под стать моему.

То что река была не просто устремлённой к морю водой, но, бесспорно, одушевлённым, воспринимающим меня явлением, я знал всегда и чувствовал это во время каждой нашей с ней встречи. Но сегодня я почувствовал иное. Ещё была одна страннейшая одушевленность — не река, не человек, не животное, не птица. Что-то наблюдало меня, стоящего на тёмном мосту. Что-то… Я поднял взгляд от воды и столкнулся с его близким взглядом. Не было глаз, не было лица, не было тела. Был взгляд. И мысль взгляда. Адресованная мне. Недоступная. Лёгкое карминовое сиянье, искристая дымка парила над водою против моста, из дымки слышался колокольцевый звон. Звон, вернее, обернутые в звон какие-то причудные импульсы-посылы текли ко мне, слегка дурманящие, томительные, они собирались и усваивались мною, неизвестной мне частью меня. При полном недоуменьи разума и сознанья.

Я ничуть не испугался, я лишь напрягся для хоть мало-мальского осмысления Этого. Осмыслить не смог, смог вспомнить. Это было уже со мною. Давно. В детстве. Там. Только тогда я был попонятливей. Тогда я воспринял Это совершенно естественно. И я мог говорить, общаться с Этим. А ну-ка…

Я дурачковато-приветливо улыбнулся Этому, — Эй, здравствуй! — и предложил, — А может быть, ты парусник? А? В самом деле…

Сияние подумало несколько секунд и приняло форму кораблика с парусом, но почему-то стоящего на корме, носом вверх, и парус был надут в противоположную сторону.

— Эй, а может быть, ты звездолёт?

Сиянье быстро превратилось в сложной конфигурации космический корабль. Но из туловища корабля почему-то торчали и плавно шевелились весла, как на галере.

— Нет, наверное ты, всё-таки, шапка-ушанка, — веселился я.

Передо мной охотно возникла мерцающая шапка, напяленная на тыкву с осохшим хвостиком вместо носа, с пятнами глаз и губ и даже с некоторым выражением, обидно смахивающим на моё.

— Спасибо. Ехидная ты штуковина.

Мы ещё поиграли в загадайку. Оно принимало предложенные мной образы, но дополняло, насмешливо искажало их. Совсем как тогда… Правда, тогда мои образы были ярче. А его образы были веселей, ласковей. И что-то ещё было… Да! Конечно. Было. Тогда я смог войти в Это. Слиться с Этим. А сейчас?

Я протянул руки к сиянью, зовущее раскрыл ладони.

— Давай! Иди сюда. Я прошу тебя! Я помню тебя. Я верю. Я — всё тот же. А?

Мне было слегка неуютно. Но я, пересилив себя, изобразил лицом идиотическое радушие и беспечность. Что будет?

Сиянье наблизилось почти до моих растопыренных пальцев, концы пальцев запощипывало, будто слабым электричеством. Остановилось в раздумье и вновь отплыло назад. Покачало мне головой… головой — именно так воспринял я, хотя никакой ни головы ни туловища в помине не было, — Нет, мол, парень, слишком много хочешь. Как-нибудь в другой раз.

Я вздохнул. Скорей облегчённо, чем сожалительно.

Сколько я так стоял посреди моста перед виденьем? Может, десять минут, может, час… Но заохал, забормотал, выкарабкиваясь из-под обвала впечатлений, мой опасливый взрослый рассудишко: «Господи, да откуда же это? Здесь? Там, тогда — ладно… Но здесь… У тебя галлюцинации? Белая горячка? Нет, до этого ты ещё не допился, это впереди. Ты больной, ты псих уже, может быть? Очнись! В чем дело? Приди в себя!»

Со мной поравнялась слипшаяся в объятьях парочка.

— Прошу прощенья, — обратился я к парню, — Посмотрите, пожалуйста, вон туда, — показал рукой, — Видите там что-нибудь?

Парень с любопытством, не отсоединяясь от подружки посмотрел.

— Что? Нибудь.

— Н-ну… Сиянье какое… Облачко. Искры мерцающие…

Парень сочувственно взглянул на меня.

— А-а… звон? Такой… бубенцовый… З-звон… Нет?

Девчонка фыркнула, отвернулась.

— Эх, папик, — двинувшись дальше, ответил на ходу парень, — Закусил слабовато? Или вечерний похмел после утренней опохмелки? Нормально. Только, папик, умоляю, не вздумай сигануть с моста, чтоб полетать над рекой. Ты не чайка. Ты — совсем наоборот.

Девчонка залилась фарфоровым смехом.

Сойдя с моста, я прошагал по улице Восставших Борцов, дошёл до Баррикадной площади, обогнул ее. Машин и людей было немного. Яркими неоновыми каплями на высоких стеблях цвели фонари. На одном из выездов с площади вразброс стояло несколько машин во главе с милицейским «бобиком». Лейтенант с сержантом что-то измеряли рулеткой и записывали. На асфальте валялся массивный железобетонный блок сложной формы — нечто паралелепипедное с вырезами-уступами — и неясного назначения. Рядом стоял скособоченный грузовик с погнутым бортом и другим таким же блоком в кузове.

Я подошёл ближе, поинтересовался у одного из зевак, что случилось. Оказывается, на повороте у грузовика лопнула шина, от крена одна из бетонных махин вывалилась через борт. Самое печальное, что упала она углом прямо на крышу стоящей справа легковушки (Какой черт дернул её встать именно там, за поворотом?) и вмяла крышу ниже капота как раз над головою водителя.

Из-за спин зевак я увидел фиолетовый «Бьюик». На изувеченной крыше, на бортах застыли языки нарисованного цветного огня. У обочины стояла «Скорая помощь», которая вряд ли чем сможет помочь. Покорёженные дверцы «Бьюика» не открывались. В рваных прорехах разбитых окон было темно и зловеще тихо. Третий милиционер и санитар «Скорой помощи» ломиком пытались открыть переднюю дверцу, чтобы добраться к тому, что ещё недавно было живым человеком.

У меня пересохло горло.

«Ты уж прости меня… бывший… здоровяк… снобсчастливец… экс-управитель судьбы. Не я виноват. Я только взглянул на тебя пристально. Там, из-за пыльного стекла троллейбуса. Я просто разглядел твою близкую Конечную Станцию. Но и я не думал, что она так близко».

* * *

А ночью возник во мне Разметчик…

— Мик Григорьич! Мик Григорьич! — испуганно закричал я, видя, что его облик расплывается и готовится пропасть, — Мне — по край, позарез… Я уже… Мик Григорьич! Что случилось? Что-то случилось же, да? Могу я успеть? смочь?..

Разметчик задержался, взглянул на меня сурово.

— Ты не понял? Это не теплоход, отплывающий в туристический круиз. Двадцать лет — это двадцать лет. Взгляни на себя в зеркало. Ты плохо спросил. Ты в самом деле забыл.

— Что? а? да… Нет, Мик Григорьич. Честное слово, нет! Я глупец, я эгоист… Но я помню. Я вникся. Там. Навсегда.

— Скажи. Медленно. Себе.

— Помню. Наверное, то… «Твоя горечь — не горшая в мире. Никогда не горшая. Не жалей, не спасай себя. Это бессмысленно и безнравственно. Тебя спасут другие. Которых спасешь ты». Просто…

— Ну? — уже не столь строго усмехнулся Разметчик, — Что же ты примолк? Просто?

Душный ком в горле мешал мне говорить.

— Будь я проклят! — наконец, выдавил я, — Конечно, я негодяй… Столько лет! Все откладывал на попозже. Всё праздновал свои драгоценные неурядицы. Она… Что с ней, Мик Григорьич?

— Вот это ты ещё успеешь смочь, — сказал Разметчик исчезая.

5

Там. Тогда.

Велка первая протянула руки к сиянию и позвала.

— Иди до нас. Ну иди. Чо ты…

Я поначалу чуть-чуть сдрейфил. Но не показывать же это перед девчонкой. Я тоже протянул руки, — Да. Давай, иди…

Мы второй час были знакомы с сияньем. Мы встретили его на Копытце — маленьком круглом озерце на окраине городка. Велку мать отправила пасти коз, а кому неведомо, что у Копытца самая густая и вкусная трава? Не помню уже почему я увязался за ней.

Сиянье висело над тёмной лягушачьей водой и ждало нас. Оно было похоже на ком пушистой сахарной ваты. Только оно было живым, дышащим, в нём вспыхивали и гасли мириады серебристых искр. И цвет оно непрерывно меняло от густейше синего до облачно белого.

Я сурово оттер Велку плечом, вышел вперед. Мало ли что. Всё-таки мужчина я и старше Велки почти на три года. Но Велка без тени опаски вынырнула из-под моей руки, подбежала к воде, сказала сиянью, как старому знакомцу.

— Привет! Какое ты красивое! Поговорим, а?

Я хотел объяснить ей, что сиянье это — по-видимому, какой-то тонко-энергетический сгусток, что подчиняется он своим метафизическим законам, что проник он из каких-нибудь соседних слоёв астрала и что не может он с бухты-барахты понимать тебя и разговаривать с тобой — пигалицей. Я, как-никак, уже перешёл в восьмой класс и кое-что смыслил в подобных вещах.

А сиянье вспыхнуло особенно яркими серебрянозелеными искрами, вытянулось в веретено, потом вдруг уплотнилось и приняло форму человеческой фигуры — девчоночьей нескладной фигуры… фигуры Велки. Оно понимало её. Оно было радо ей.

— Иди же!

Мы стояли над водой с вытянутыми вперед руками. Ждали. Пальцы начало небольно пощипывать. Хлынул к плечам, растёкся по груди, омыл лицо и лоб терпкий легкий ознобец. Сиянье надвинулось, мягко окутало нас. И окутав, пропало. Превратилось в тонкий малиновый звон-ветерок, тоже исчезнувший.

Все вокруг осталось прежним, может быть, лишь ярче, сочнее цветами. Но во всём что-то вдруг невидимо закипело, что-то залучилось, потекло во все стороны, что-то, не дающееся зрению и слуху. Трава на поляне, вода Копытца, белые спины пасущихся коз, стволы тополей, верб и клёнов, всё бурлило прозрачными неуёмными энергиями. Мы чувствовали их прихлывы неведомыми органами чувств, мы отчерпывали, пили их чем-то нетелесным в нас. Впрочем, и глаз иногда ухватывал следы этих энергий в виде чуть заметных размытостей предметов, коротеньких шлейфиков, дымок, отвивающихся от них.

Потом мы увидели себя. Мы вынулись из себя и увидели себя совершенно отсторонне, двух подростков: пацана и девчонку, стоявших на берегу и вертевших во все стороны головами. Мы тоже битком были набиты энергиями, вокруг нас колыхались отсветы, ореолы, тонкие лепестки-протуберанцы этих весёлых энергий. Потом мы вернулись в себя и снова испытали чувство, будто окатились звонким мельчайшим дождём. Потом нас… целиком нас, вместе с телами что-то плавно подняло в воздух. Сделав два-три круга над Копытцем, мы опустились на прежнее место.

Потом, отдышавшись и отдохнув, мы полетали ещё, почему-то всё время над водой. Я держал Велкину руку, рука её была прохладной и спокойной. Над серединой озера она вдруг остановилась, посмотрела на меня расширенными обалдевшими глазами.

— Я вспомнила, — сказала она низким голосом.

— Чего?

— Вспомнила! Я хочу домой!

— Домой?

— Там!.. Я — оттуда! оттуда… Кхи-ю-ю-хрсе-е-и-и-тси-и-ю-вфья-я-и-и… — дикое непроизносимое слово она произнесла диким немыслимым тембром.

И мы оба с высоты бултыхнулись в сонную воду Копытца.

Я вынырнул первым, завертел головой в поисках Велки. Я знал, что она очень плохо плавает. Велки не было. Я ждал, нервно меся воду. Велка не появлялась. «Эт-того ещё не хватало!» — перепугался я и, набрав воздуху, нырнул снова. На дно… Где искать её? Что делать? Немедленно что-то делать… Велки нигде не было.

Дна тоже не было. Я стал всплывать. Я таращил глаза в прозрачной воде в тщетных поисках…

Вдруг я увидел… Неведомое невозможное существо плыло под водой мне навстречу, махало руками, кивало головой, улыбалось… Похожее на Велку.

Похожее… НЕ ВЕЛКА!!

Светлое удлинённое тело (телом было оно? плотью? или ожившим сгустком странной воды?) изящнейшими извивами, без малейших усилий двигалось — невесомое, завораживающее… ступни ногплавники; вытянутые пальцы — перепонки меж ними… руки — тонкие, сильные, изгибающиеся во все стороны… ладони — перепонки поменьше, чем на ногах… кожа — плавный матовый отлив… кожа — не чешуя… округлые плечи… на груди под ключицами по два узких серповидных отверстия; пульсирующие края-лепестки… жабры?.. колышащийся факел волос — тонкие нити, искрянный перламутр… лицо — узкое, длинное… лицо?.. бледная дымка-голубизна; конечно, лицо — подбородок, живые темные губы, нос… нос? значит, и лёгкие?.. глазищи-овалины, серебристые сливы, резкие желтые веретёнца зрачков…

Это… оно… она… медленно подплыла, дав себя рассмотреть… прикоснувшись ко мне неимоверно гладкими перепончатопалыми ладонями… она сверкала глазищами; радостно говорила мне чуднейшие слова, состоящие из шипящих, свистящих и, наверняка, из ультразвуков…

Я вышел из оцепенения, почувствовал, что задыхаюсь, судорожно рванулся вверх… вверх!.. скорее — воздух… умру!.. вверх!.. круги в глазах… сколько ещё надо мной?.. всё, вот сейчас… умираю, все, ещё секунда…

Она помогала, подталкивала, мощно несла меня вверх, и я вылетел из-под воды, как торпеда, выпучив глаза, распахнув рот, всхлебнул-всчерпнул спасительного воздуха, испуганно заорал, замолотил руками-ногами, отпихивая в воде это… эту… её…

Я доплыл до берега, еле живой выполз на травянистый склон. Пролежав минуту в забытьи, вскочил. Вспомнил. Велки же по-прежнему не было! Повернулся к озеру. Вздрогнул. Боже мой!.. Велка была. Велка подплывала к берегу, выбиралась из воды, приближалась, плюхалась на траву рядом со мной. В своём мокром прилипшем к худому животу ситцевом платьице. С мокрыми спутанными волосами. С веснушчатым мокрым лицом. Велкиным… Велка. Настоящая. Обыкновенная. Улыбающаяся до ушей. Счастливая.

— Ты! Ты где? Ты куда? Ты-ы! Что значит?..

— Как здорово, Иго-орь! У-у-й, кла-а-с-с! — блаженно лыбилась Велка, лежа на спине, раскинув руки, не обращая внимания на слишком задравшийся, слишком попрозрачневший от воды дурацкий свой ситец, — Ну да-а. Я же и чувствовала же… правильно. Я же… Во мне… Я же помню же себя. Во-от! Наконец. О-бал-деть!

— Ты! Ты… вообще соображаешь… хоть каплю! Безмозглая дура! — рычал я над ней, сжимая кулаки. Очень хотелось закатить ей оплеуху. Мой недавний перепуг страчивался из меня облегчительной злостью, — Где ты была? Что там было? Перестань лыбиться, дура! Щас кэ-ак!..

— Ой, Игорюша-а! — невыносимо ласково смеялась Велка ответ на мою грубость и злость, — Не-во-мож!.. Ты не понял ещё. Да… Рубежный океан. Какой океан? Рубежный. Он был на Земле. На той. И есть. Оттуда. Я была… И ты тоже был. Гдето… Всё было. Всё будет. Страшно сложно. Ужасно просто. Я чувствовала. Рубежный океан. Что я… Я себя, ту… Копытце связано с Рубежным океаном. Оно часть его. Я…

Велка дрожала. Я потрогал её лоб. Он не был горячим. Зрачки её были слишком велики, слишком блестящи.

Солнце проваливалось за дальние холмы. Белые козы, спустившись к Копытцу, не торопясь пили.

6

Чуткому человеку не так уж много надо усилий, чтобы понять. И приять. Детям никаких усилий вообще не нужно. Чем старше, черствей человек, чем глубже втянут он в жерло технократизации, чем более смят он аморальным социумом, тем сложней ему перекинуть этот мысленный мост. Мост от тесного рацио-островка на котором он обитает и который заносчиво именует цивилизованной жизнью к сущному пространству себя… себе подобных. Пространству, где тело — результат движенья, преобразья, морформа, а причина движенья-морформа — душа. Которая туннельна и связуема с бесчисленными состояниями Внутренней Вселенной. Состояниями, где наши привычные «верю-не верю», «могу-не могу» — шелуха-бессмысл.

* * *

Эгей, Велка-Велка, Велка-ветка, веточка, прутик ивовый-крапивовый, тех Згинских лугов-озёр, нашей пыльной яблоневой улочки подружка моя: июльский облупленный нос, пропечённые солнцем ресницыморгалки, шоколадные ссадины на коленках, платьице — ромашковый ситчик!.. Где оно всё? Слишком хорошей подружкой ты там была, слишком подругой была здесь и смотрела всегда слишком понятно и прямо. Ничего не загадывая… Зря! Или так казалось мне? Потому и остались мы с тобой всего-то друзьями. Не это ль причина всех наших невзгод? (Мне б понять это во-время, мне б!)

А скручена ты житухой-жистянкой тутошней, похоже, позлей моего. Неладно что-то с тобой. Велка. Вела. Велита. Выглядишь ты не ахти… нет, даже не в том — ни прочерки серебра в темнокаштане твоих волос, ни в заботу изодневную сложенные приспущенные углы губ, не изгиб натрудной складочки над переносьем; ни в том… и ни в тонкости-стройности фигуры твоей, уже менее смахивающей на грациозность от умных диет, а более — на нездоровую худобу… Ни в том. Другое. Тень плохой, темной усталости на тебе, тень безвыхода, обреченья. Что? Почему? Не так же было семь лет тому… Семь лет! Семь лет я тебя не видел. Ни случайного даже разу. Семь лет. Живя с тобой в одном городе, в часе езды-ходьбы. Какой же я!..

Я не говорю этого вслух. Я хочу, я обязан видеть в её глазах обиду, укоризну, самую жестокую обидуукоризну, самую острую неприязнь. Нет. Я вижу лишь влажную радость встречи, благодарность, что пришёл, наконец. Наконец. За семь-то лет. Соизволил. Благодарность… Я опускаю взгляд.

— Вел… Вела. Скажи же, что я скотина. А? Скотина же я… Семь лет!

— Не глупи, — улыбается она, — Значит, был занят. Мне и самой, бывало, не продохнуть. Молодец, что пришёл. Ты же пришёл не в последний раз?

— Ты так до сих пор… одна?

— Почему одна? С Лёнчиком.

— Да, я помню. Сколько лет ему? Десять?

— Эх ты! Двенадцать уже.

— А где он? — смущенно заоглядывался я.

— Во дворе играет. Скоро придёт.

Замолчали. Сквозняк в душе. Свербящая пустота.

Я вдруг сказать захотел… Огромное. Важное. От чего все бы переиначилось, перетряхнулось. Длинно, горячо, громко, мелодрамно-красиво. Сказать… Что из всех моих сожалений о прошлом лишь одно — доподлиное. Из всех моих промахов и просчетов — один просчётище. И всё не так, потому что одно не так. Потому… Потому, что Лёнчик твой, Вела — не мой Лёнчик. И что мы с тобой — это не мы с тобой. Это я и ты, всего лишь. А двадцать лет — это двадцать лет. Этот горячий и вкуснейший кусок жизни… который нам на двоих не отмерился, не отпробовался нами… И что всё ещё, может быть, не совсем, не навсегда, не безнадёжно пропаще. И да благословенно будь нынешное утро! Когда пришёл я к тебе и увидел здесь пред тобою себя. Не сказал. Но посмотрела Вела на меня по-иному, изглубока, что-то очень серьёзно. Не сказал? Гм… Слова не единственный и не лучший способ сказанья.

— Ты знаешь?.. Зга… Что-то там происходит.

— Знаю.

— Что? Мик Григорьич? И в тебе?

— Да.

— Значит, и ты? Ты тоже?

— Да. Я ждала тебя, Игорь. Да. Я согласна. Хотя, очень боюсь. За Лёнчика.

— Лёнчик тоже згинец. Раз он твой сын, он — згинец. Сподобный. Нас трое всего. На весь этот город.

— Нет, — усмехнулась она, — Не всего.

— Ах, чёрт! Пенёк… Конечно. Совсем забыл про Пенька.

— Да. Пенёк.

— Живой он, Пнище? Как он сейчас?

Глава вторая

— А кто такие мы сами?

Геберт Уэллс

1

Двадцать лет назад подозрительным образом Зга перестала существовать. В истории невеликого захолустного населённого пункта была поставлена властная точка. Выводы официальной научной комиссии, исследовавшей Згинский феномен, были ужасающими. Из глубин тектонических разломов земной коры, расположенных как раз под Згою, обнаружились умопомрачительной мощности излучения неизвестной природы. Одно из них близкое к гамма-лучам. Если так, то все до единого жители городка обязаны были давно и неукоснительно погибнуть. А жители жили себе в добром здравии, ели, пили, любили, рожали детей. И дети были крепки и благополучны. И довольны были все собою, друг другом и своим городом…

Впрочем, городом Зга величалась с изрядной натяжкой. Памяти ради — да, был когда-то неслабый провинциальный городок. Был в нём целлюлозно-бумажный завод, была мебельная фабрика, был завод химической переработки древесины. И древесины этой в окрестных лесах было предостаточно, а значит, и работы для большинства местного населения.

Но постепенно леса потратились безмозглым хозяйствованием. Производство пало. Згинская бумага, згинская мебель потеряли конкурентоспособность. В конце концов и заводы и фабрика вовсе закрылись, вывезлось, распродалось оборудование, закупорились двери, снялись вывески, исчезли предприимчивые управленцы. Остались бесхозные здания с пыльным бедламом внутри.

По этой печальной причине многие згинцы лишились работы, а Зга лишилась немалой части своего населения. Кто мог и хотел уехать — уехали. Оставшиеся свыклись с обстоятельствами, приспособились и жили себе ни богато — ни совсем уже бедно, но в ладу с собою и друг с другом.

На статус города Зга уже никак не тянула и именовалась спотыкуче-коряво — п.г.т. — посёлок городского типа. Именовалось в документах, в официальщине. Но не самими жителями. Ни один уважающий себя коренной житель не оскорбит свою замечательную Згу каким-то несуразным «пэгэтэ».

Згинцы любили свой город и гордились им. И имелись-имелись у них причины гордиться, давние и необыденные причины.

И всё бы шло хорошо и ровно. Если б не новая каверза. Если б чуткое и бдительное государство не соблаговолило вмешаться в их жизнь.

Так вот… Некоторое время комиссия напряженно думала, что делать с аномальным населением, писала отчеты, рапортовала правительственным полпредам. И полпреды решили: недоразуменно живых згинцев срочно переселить за двести километров в барачного типа временный посёлок под медицинское наблюдение, а Згу объявить чрезвычайной зоной.

Однако, згинцы переселяться в бараки наотрез отказались. Представители властей попытались, было, применить привычные силовые методы. Но сотни брошенных для эвакуации автобусов и автофургонов не смогли завестись — у всех враз разрядились аккумуляторы и сбилось зажигание. В то время, как машины, выполняющие свои обычные местные функции, заводились исправно. А всех прибывших эвакуаторов, как военно-милицейских, так и штатских в одночасье постигла острейшая головная боль, не снимаемая никакими медикаментами. Тогда, как у местного населения с головами был полный порядок.

Оттого спешка и ажиотаж прекратились, и власти терпеливо выслушали переселенческие условия жителей.

Затем невесть чьим мановением прекратилась вообще всякая околозгинская деятельность, все комиссии и полпреды были отозваны в столицу для высшего совещательного анализа. Что происходило в столице — неизвестно, по-видимому, что-то весьма нешуточное, хотя и небыстрое.

Через три месяца явилась другая комиссия, более академическая, и другие полпреды, более высокого ранга. И даже прибыл — ни много-ни мало — заместитель премьер-министра, собственноножно прошёлся по улицам городка, попил воды из колодца, понюхал сирень в палисадниках и предложил згинцам такие условия переселения, какие им и в хмельном сне не могли присниться. Они вольны были выбирать любое (!) место жительства, любые(!) — он особенно убивал всех этим словом — жилищные условия, престижное трудоустройство. Для молодёжи — внеконкурсное поступление в самые недосягаемые учебные заведения. И кроме того, был утверждён правительственный реестр льгот для жителей. Посему, каждому полнолетнему згинцу вручалось гарантийное письмо-договор за подписью самого премьер-министра.

Пока ошарашенные свалившимся счастьем жители упаковывали и укладывали в контейнеры вещи, произошло событие страннейшее. К замысловатостям и загадкам вообще згинцам было не привыкать, они рождались, росли и старились среди них. Но это поставило всех в лёгкий тупик.

Вокруг городка внезапно, в одну ночь возникла Кайма. Матово-белесая, как утренний туман, лента высотой метров в тридцать, без толщины опоясала город. Она была неколеблема ветром, нерастворима дневным теплом, проглядна, проницаема для лучей солнца, для людей и машин, для всего живого и неживого.

Но не так просто всё обстояло с этой лентой. В человеке, проходящем сквозь неё за пределы Зги, что-то словно переключалось, перехлёстывалось, и терпкий тревожный вихрь омывал сознанье.

С какой целью, по чьей воле Кайма отделила Згу от прочего мира? Что означено этим? Что будет теперь здесь, а что там? Об этом спросил себя каждый згинец и призадумался.

Но затяжно задумываться было некогда, контейнеры с вещами стояли уже на грузовиках, автобусы ждали переселенцев, поторапливали жителей учтивые представители власти, и у каждого отъезжающего имелось лучезарное премьерское письмо — пропуск в цивилизованный рай.

И вот наконец автоколонны тронулись, благополучно прошли сквозь Кайму и безмятежно покатили по шоссе.

В Зге осталось лишь несколько десятков упрямейших стариков и старух, да людей, не имевших родственников, не могущих психологически или физически пережить катастрофу переселенья, отвергших все уговоры-посулы и пожелавших дожить свой век здесь. На них махнули рукой.

Было и ещё одно событие, случившееся много раньше, смутившее всех згинцев — исчезновение Разметчика.

Разметчик был живым божеством, сокровеньем Зги. Недосягаемый, непостижимый ни для кого. Доступный и свойский каждому, обычайный, как сосед за стенкой.

Он жил в маленьком бревенчатом домике на окраине нашего района, рядом с трансформаторной подстанцией. И все знали, что когда он ложился спать, по всему району падало напряжение в электросети, свет был тускл и вял. Когда он просыпался — спал он всего два-три часа в сутки — лампы в домах загорались ярко и бодро. Он был один. Но он мог оказаться сразу в нескольких местах, общаться сразу со многими, делать множество разных дел. Хотя, в сущности, он делал только одно дело. Он сподабливал згинцев.

Он никогда не говорил об Этом прямо. Легчайший намёк, летучая фраза, странное слово. А более — выблеск бронзовых глубоких глаз. Усмешка изпод усов. Пожатье иль косновенье жесткой ладони…

И у многих — у кого слабей, у кого ярче — возникал в смутных окоулках души светозайчик и показывал сокрытое там. Ожидание «Нечта». Все знали, что Это когда-нибудь будет. При их ли жизни, при жизни ли их детей, внуков… Может быть, завтра, может быть, через сотню лет. И надо быть готовым. Готовы были не все.

С некоторыми Разметчик встречался особенно часто и говорил откровенней, чем с остальными. Они были посвящены, сподобны в большей степени. В их числе был я.

Разметчика звали Мик Григорьич. Настоящее его имя, возможно, было непроизносимо для людей.

Он жил в Зге вечно, не старясь, не болея, не изменяясь внешне. Он не покидал Згу ни разу, ни на один день.

А за два месяца до странной триумфальной эвакуации города он исчез.

Он появился лишь через двадцать лет. Во мне. Прошлой ночью.

2

Наверное, вид у нас был глуповатый.

— Как это не знали? — удивился Пенёк, — Вы что, ли в Америке жили?

— Не знали, — отрезал я, — Да, не знали. Долетало кое-что. Обрывки, галиматья… Чему было верить? От кого — знать? У меня нет родственников в Зге. У неё тоже, — кивнул я на Велу.

— И что, ни каких предчувств? Ничего не накатывало на вас?

— Мысли приблудные. Промельки снов, путаница.

— Нет, — почти шепотом сказала Вела, — у меня не промельки. У меня раза два были… картины. Странные. Я просыпалась, гнала эти сны. Старалась забыть, не верила.

— Не сны это, ребята, — вздохнул Пенёк, — Если бы сны. Мнэ. Я был там. Зимой.

— Зачем? — спросил я.

— У меня дядька. В Солотове. Он мне заместо отца… был. Я на похороны ездил. Там мне порассказали… по большому секрету.

— Так Солотово, это ж где!

— Всё верно. Не близко. Три часа машиной до Зги. Мнэ. Да только никто не ездит туда. Ни машиной, ни пешком, никак.

— Ну понятно, зона.

— Ничего не понятно тебе. Не зона это уже. Была зоной…

— Слушай! — разозлился я, — Ты можешь рассказать вразумительно, всё по порядку? Не мутить воду.

Он философски воздел взгляд к потолку.

— Жалко, ребята, что вы не прихватили ничего выпить.

— Н-ну извини. Мы как-то… Думали, будет не до этого. Серьёзные вещи.

— Серьёзные. Мнэ-э, — задумчиво теребил он щетину на подбородке, — О-оч-ч… серьёзные. До того серьёзные, что нам просто не обойтись без бутылки. Вы погодите пять минут, я сбегаю к Горынычу позаимствую. У него есть. Сиди-сиди, отдыхай. Дело свойское. Сосед мой наверху. Гаврилыч-Горыныч… Отдыхай. А Вела… конечно-конечно, похозяйничай — что-ни-будь на закусь, там на кухне, всё, что найдёшь. Я щас.

Пенёк исчез. Вела звякала тарелками, хлопала холодильником.

— Тебе помочь? — крикнул я.

— Я сама. Не люблю, когда мужики путаются на кухне.

Я оглядывал Пеньково жилище. Я бывал здесь несколько раз. Давно, в первые годы нашей внезгинской жизни. Ничего здесь не изменилось. Или я забыл… Ничего. Я изменился. Вела изменилась. Пенёк остался почти прежним.

Пенёк… В детстве-юности я знал его неблизко, он жил на соседней улице. Да и здесь мы встречались лишь по большим праздникам, не как друзья-закадыки, просто, как земляки. Это первые годы, а потом всё реже, урывочней и в конце концов почти забыли друг о друге.

Пенёк был столяром Божьей благодатью. Он делал столы, кровати, стулья. В подвале, в его маленькой мастерской было уютней, чем здесь в комнате. Хотя и здесь вся мебель была сработана его руками. Если бы Пенёк был предприимчивей и благоразумней, он стал бы одним из самых богатых людей в этом городе.

Дело в том, что он мастерил не просто стулья-кровати. Он делал странную мебель. Он говорил, что она живая, и это было не такой уж неправдой.

Металл, пластмасса, стекло не имеют души и жизни, у них есть лишь состояние. Дерево имеет душу и жизнь. — Так же, как человек, — утверждал Пенёк.

И когда жизнь самого дерева гаснет под топором или пилой, жизнь души дерева продолжается в древе-сине, в том, что из неё сделано. И если деревянные вещи равнодушны к человеку, они безлико служат ему, лишь выполняют своё предназначенье и душа их спит. Если же они, в ответ на любовь человека, примут и полюбят его, они сделают его жизнь счастливой.

— Уж я знаю, — глубокомысленно ухмылялся он, — Сам раньше был лиственницей. Что не веришь? Ну и дурак.

Был он лиственницей, или не был, вопрос смутный. Кстати, Пенёк — вовсе не кличка, а именно фамилия, чуть смягчённая, с подвинутым удареньем, на самом деле, по паспорту — Александр Пынек. Случайность?

Он делал свои стулья-кровати очень медленно. Никогда не лакировал их, лишь покрывал легким слоем морилки. Вещи его были неброски, не вычурны, не роскошны и далеко не всем нравились. Он никогда не продавал их кому попало. Он делал стол, стул или кровать на заказ, на человека, как шьют костюм или платье. Он знакомил заказчика с вещью и, если вещи не нравился человек, он вежливо отказывал ему в заказе и возвращал уплаченные деньги. — Я делаю вам не стул, — говорил Пенёк, — Я спосабливаю для вас друга. Он может жить только с вами. Для других он будет пустой деревяшкой.

Многие посмеивались над его россказнями, не принимали их всерьёз. Некоторые верили. Были у некоторых основания верить. Были… Час отдыха на сработанном им стуле равнялся нескольким часам спокойного глубокого сна. За столами его руки спорилась самая сложная работа, решались самые заумные задачи, сводились к общему ладу самые непримиримые мнения. На кроватях, сделанных в его мастерской, сладчайше спалось и любилось, и дети, рождавшиеся от этой любви, были необычно красивы. Ребёнок, спавший в детской кроватке Пенька, почти ничем не болел и развивался быстрее сверстников.

Почему так происходило, никто не знал, и сам Пенёк знал немногим больше других.

— Всё дело в вас, — туманно рассуждал он, — В том, насколько вы сможете простичься деревом-сутью, потоками наивов его: наивом терпения, наивом незлобства, наивом честности, прямоты… Дерево проживает каждый год по одной жизни, маленькой, но полной жизни: от весеннего рожденья-расцвета, до летнего плодоносья, до осеннего увяданья-старости и зимней смерти. Потому в нём, в дереве — великие силы новоначал, преодолений, совершенствий. Дерево не умеет сдаваться судьбе. И подлым, и трусливым быть не умеет. Оно поделится с вами своим величием и покоем. А из вас примет вашу тщету-суету и погасит её в себе. Если заслужите.

Первые годы заказов у Пенька было пруд пруди и зарабатывал он весьма недурно. Но постепенно своей манерой по многу раз переделывать уже законченную вещь, своими придирками к людям, назойливым копаньем в их биографиях, пристрастных допросах, душеспасительных поучениях во имя благородной цели — подружить человека и вещь — он отворачивал от себя заказчиков. Не каждому понравится, когда не стул делают для тебя, а и тебя самого переделывают для твоего стула. Люди имели самолюбие. Многие — болезненное. Люди хотели стулья просто изящные, а не умные, кровати просто красивые, а не добрые. Столы — удобные, а не участливые, и вообще не желали, чтоб мебель, а тем паче, какой-то вздорный коротышка — мебельный мастер, лезли им в душу.

Пенёк мог делать и обычную мебель: лакированно-полированную, изысканную, шикарную, на самый амбициозный вкус. Но не делал принципиально. — Тогда они перестанут меня уважать, — шепотом говорил он, не поясняя кто. Стулья-кровати его? Какие-нибудь духи-идолы, покровительствующие его ремеслу? Бог весть. Но мути-мистики вокруг своей работы Пенёк напускал чересчур многовато. Поэтому клиентура его сделалась редкой и незажиточной: чудаки-интеллигенты, закомплексованные альтруисты, творчески подвинутые люди.

Пенёк еле-еле сводил концы с концами. Так было раньше. И, судя по всему, так оно и осталось.

Вела принесла, разложила закуску: что-то консервно-сардиновое в тарелке, нарезанные розеточками помидоры, бутерброды с колбасой и плавленым сыром. Вернулся Пенёк с бутылкой рома. Сели.

— Давайте за нас, — провозгласил Пенёк, подняв рюмку.

— За Згу, — добавила Вела.

— За Згу, пожалуй уже и не… — поморщился Пенёк, — Хотя… За Згу. За ту. Нашу.

Выпили.

— Мы ждём подробностей, — напомнил я.

Пенёк скучно жевал бутерброд.

— Ты нас не очень сильно удивил, — продолжил я, — Чем вообще можно сильно удивить нас? Згинцев.

— Бывших, — уточнил Пенёк.

— Настоящих! Не надо. Пускай и выхолощенных этой жизнью. Настоящих.

Пенёк вздохнул, налил ещё по одной, сам первый выпил.

— То, что Зги не существует в прежнем своём облике, мы знаем.

— Не существует, — кивнул Пенёк.

— Город без жителей. Его полностью изолировали от мира, стёрли с карт. Многое поразрушили, наверное, сровняли с землёй, да?

— Сровняли, — меланхолично подтвердил Пенёк.

— Понастроили каких-нибудь научных корпусов, радиологических лабораторий, контрольных модулей…

— Понастроили.

— Но дело у них не заладилось. Что-то их там весьма огорчало. И тогда решили они попробовать какиенибудь сильнодействующие средства. Так?

— Точно.

— Какие?

— Бомбу.

— Бомбу?!

— Бомбу-бомбу. Атомную, причем.

— Боже правый! Зачем? Как?

— А чего там… Опустили заряд в Ствол. Радиоуправляемый, наверное.

— В какой Ствол?

— Канал там такой образовался. Под землёй. В нём, якобы, находился источник излучения.

— Но причём здесь бомба?

— Ну как. Ясно же, что под Згой, в глубине было… Что-то. Испугались они. Очень испугались. Видимо, это что-то показало, как оно к ним относится.

— Ерунда какая-то, — покачала головой Вела, — Что там могло быть страшного? Это же Зга. Что бы ни было, оно не может причинить вред человеку — вы же знаете.

— Мы знаем, — пояснил я, — Они — нет. Страшно то, что непонятно.

— Но они же намеревались изучать это? Хотели построить научный комплекс. Поэтому и переселили згинцев.

— Вначале и построили и изучали, — подтвердил Пенёк, — Но, наверное, не так, как надо.

— Ещё бы, — сказал я, — Как можно изучать то, что нельзя изучить в принципе? Этому можно сподобиться. Сподабливаться. Всю жизнь. Не одну жизнь. Наверное, им вежливо намекнули, чтобы они проваливали. Неужели ни один из учёных корифеев так ничего и не понял?

— Там были не только учёные. Там всё под себя подмяли военные. Секретный стратегический объект. И значит, цели у них были — соответствующие. И методы.

— Вот как? Тогда — ещё яснее. Но всё же, с чего такой перепуг? Что им явилось?

— Не знаю, — пожал плечами Пенёк, — Но после этого они и заложили бомбу.

— И-ди-о-ты! — прошептала Вела.

— И что? — подобрался я.

— Ничего, — скучнел Пенёк, — Бомба возьми и взорвись. Говорят, случайно. Наверняка, врут. Мнэ. И получили они… это своё «что-то». Как на блюдечке. Бери и кушай. Накушались все. До отвала. Все.

— Взрыв под землёй был? — судорожно глотнув, спросил я.

— Конечно. Но лучше бы он был на поверхности. Чтобы сразу — ничего и никого.

— Ну? — торопил я Пенька.

— Гну. Как это в библии?.. Содом и Гоморра… Только тихие, медленные. Мнэ. Что ещё хуже. Потому что никто не умер. Намного хуже. Потому что и не жив никто. В том смысле, что… Вот. То, что происходило в радиусе пятидесяти километров… Содом и Гоморра — «Весёлые картинки» против того. Мнэ. Знаете, был такой журнал для детей.

— Что происходило? — раздражённо рявкнул я, — Пень, кончай туман напускать.

— А то! Я говорю, что мне говорили. Я видел, что ли? Хрен его знает. Зло происходило. Злой абсурд. Бред. Всё почувствовали — спинным мозгом, шкурой своей. Те, кто далеко от этого был. А кто близко, кто видел, тот… Тот — там. И никуда оттуда…

— Погоди, Саша, — Вела всегда обращалась к Пеньку только по имени, хотя он сам больше предпочитал свою колоритную фамилию, — Ты уверен, что рассказали тебе правду? Это не может быть правдой.

— Ты лучше знаешь, да? — обиделся Пенёк, — Ты там была, а не я, да?

— Не была, — нахмурилась Вела, — Но… Как же так? Силы Зги — гуманные силы. Всегда были такими. Столько лет! Они до сих пор — в нас. Как они могут обернуться против людей? В голове не укладывается.

— А у меня укладывается? Наверное, этот взрыв поменял там все плюсы на минусы.

— Скорее всего, — рассудил я, — взрывом бомбы они хотели закупорить Ствол и погасить излучение. Почему только взяли атомную? Как вообще было можно, кто разрешил им такое? Наверное, надеялись, что сконцентрированная радиация подавит источник из-лучения. Но Ствол у них не закрылся, излучение не погасло, а усилилось. И самое печальное — изменилась его структура. И вместо благотворного влияния на людей, оно стало действовать наоборот.

— Может быть, — согласился Пенёк.

— В чём это конкретно выражалось? Что всё-таки стало с людьми?

Пенёк молчал, уставившись в точку на столе. Скуластое лицо его старилось от трудной невнятной мыс-ли.

— Пускай с чужих слов, с чужих страхов. Ты можешь сказать?

— Что-то видно, не понял я, — с усилием произнёс он, — Уже… не связывается. Разное говорили. Никто ничего толком. Посторонние люди. Мнэ. Кому верить?

— Именно, что посторонние, — подтвердил я, — Они не могут понять. А мы — можем.

Пенёк поднял голову, подозрительно оглядел нас.

— Что-то ещё случилось? С вами? Я вижу.

— Случилось, — мягко сказала Вела, — Мы не просто пришли к тебе.

Пенёк вздохнул, потянулся к бутылке.

— Погоди. Давай говорить. Это потом, — отодвинул я стаканы.

* * *

Когда-то мы восприимем всё. Мы когда-то приблизимся наконец к этой Грани. К плёнке утлого пузыря, в котором мы обитаем. Когда-то Грань расколется, защитная плёнка лопнет, и мы родимся в действитель-ности. Мы — человечество. Человек, состоящий из человеков. Мы вновь изумлённо обнаружим друг друга, соприкоснёмся друг с другом новенькими внезапными энергофибрами. Заработает в каждом из нас наше сообщное мега-чувство.

И потрясением, не сравнимым ни с чем прежним, мы поймём, кто мы.

Мы восприимем неистовоцветные пены звёздных скопищ, роскошный гравитационный ужас центра галактики, мимо которого мы пролетим со скоростью надбытия. Мы восприимем дичайше прекрасные пейзажи в N-мерных мирах, в которых нам пожелается умереть-родиться. Мы восприимем Землю… (Голубую планетишку захолустного «желтого карлика»? Экая наивность бывших безвнятных нас!) Землю — один из важнейших нервных узлов Внутренней Вселенной. Пост размета — преображенья.

Когда-то и нас подключит к себе сообщный Вершинный разум — концентрат разумов земных морформированных цивилизаций — ветвь вселенского Свода-Гуманума.

Можно ли сделаться частицей, молекулой колоссального целого, оставаясь отчётливым собой, единственным-неповторимым, собственной плотью-кровью, душой-духом? Можно ли?

Раз знак вопроса — значит ещё не близок нам путь.

Не близок. Но не бесконечен.

И когда-то…

Если до этого не отравим, не взорвём, не истратим себя — щепотка человечества — шесть миллиардов рациоорганизмиков внутри утлого пузыря-ортодокса.

* * *

…— Нет, — глухо сказал Пенёк. И отвернулся, — Не поеду. Не хочу. Отвык.

— Кто ты? — наклонившись к нему, свирепо вопросил я, — Очнись! Кто ты? И ты не сможешь!..

— Смогу.

— В тебе же тоже Зга?

— Смогу. Отвык. Не готов.

— Дурачок!

— Другие смогли.

— Другие? Ты — не другой. Ты — из нас! Из сподобных. Деревянная твоя голова!

— Сказал же — не поеду! Не готов. Отвык.

— На что ты обрекаешь себя!?

— Всё, хватит! А вы… Что ж… Береги вас Бог! Что ещё пожелать? А? По последней…

3

Там. Тогда.

Китайцы в древности говорили: Чтобы почувствовать счастье, надо чаще смотреть на белое. Если просто белое — это дорога к счастью, то снежно-белое — это путь в рай. Не облачно-белое, но снежно-белое, ибо белизна снега — истинней. Ибо облака могут быть и не белыми, а снег не белым быть не может. Ибо всё белое ночью становится серым, всё, кроме снега, лишь снег бел внутренней неистребимой белизной. Да. А если над горизонтом, над снежными холмами — лёгкий багрянец гаснущего заката… А если с другой стороны над городом звонкая латунь луны… А высь, бездонный зенит — темнеющая ультрамариновая линза. И под всем этим, не смешанный с этим снег — несусвет — покой-праздник. Белое. Кто знает картины величественней и проще, тот не с Земли-планеты.

Другой такой саночной горки в Зге не было. Мы стартовали с вершины холма, откуда и развернут был пейзаж зимнего морозного рая. Один склон холма был крутой и впадал в вечерний снежный простор. Другойпологий, волнистый спускался к окраинной улочке, начинавшейся от железнодорожного переезда. Колея была замечательно вогнута, извивлена, обточена бесчислием полозьев, досок-фанерок, ног, задов, животов. Санки на спуске разгоняло неимоверно, взвивало на кочках, бросало из стороны в сторону — чем не бобслей — удержаться на них требовало немалой сноровки. Удержавшиеся вылетали на своём бешенном снаряде на ровный пустырь, проскакивали дорогу и тормозили на вязком взгорке, на заснеженных кучах гравия, оставленных с лета.

Пацаны катались ватагами. На верхушке холма приготавливалась к десантированию вниз лихая команда. Посылали сигнальщика на середину спуска, на поворот, с которого был виден железнодорожный переезд и дорога. Сигнальщик обеспечивал безопасность. Убедившись, что нет близких машин ни на переезде, ни на дороге, он махал рукой, и пацаны с весёлым вопёжем вереницей устремлялись вниз. Сигнальщик присоединялся к ним на повороте. Иногда строй сбивался, санки налетали друг на друга, опрокидывались, и по склону сползала копошащаяся, гогочущая куча-мала. Не обходилось без порванных курток-штанов, без синяков-ссадин, нешуточных ушибов. Но сколь незначимо это всё было в сравненьи с восторгом полёта вниз, дух взгоняющей скорости, особенно, когда ты лежишь на санках лицом вперёд, и перед глазами твоими разматывается рваная безумная лента колеи, опасно близкая, ждущая твоей оплошности, но ты знаешь, что всё будет хорошо, всё будет прекрасно, потому что ты везуч и отчаян…

Трижды я виделся с Миком Григорьичем в тот день. Трижды… Утром на пороге школы — Разметчик стоял на ступеньках и разговаривал с директрисой Лидией Васильевной. Увидев меня в кучке товарищей пятиклассников, он поманил меня пальцем, наклонился, ощупал меня своим завораживающим взглядом, провёл пальцами по моему лбу, словно смывая что-то.

— Будь осторожен, — сказал он.

Я беззаботно кивнул, — Ага, буду.

— Нет, — покачал он головой, — Нет, не свяжется. Ну иди.

Я пошел, а он продолжал с директором прерванный разговор.

По дороге из школы я встретил его на другой стороне нашей улицы, он кивнул мне как-то особенно значимо, улыбнулся ободряюще. Мне показалось, что он хотел что-то крикнуть или позвать меня к себе, я с удовольствием помчался бы через улицу, мне нравилось встречаться с ним, нравилась его непостижимая улыбка из-под усов, живая искристая бронза глаз, его странные спокойные слова. Но он не позвал и не крикнул, просто махнул рукой — пока, мол…

Относительно происхождения загадочного Мика Григорьича у пацанов было три версии, одинаково шикарные и привлекательные, но все три имеющие свои нестыковки. По первой — Мик Григорьич был инопланетянином, оставленным или забытым на Земле рассеянными соотечественниками. Но для инопланетянина у него был чересчур уж земной, малоэкзотичный вид. Другая версия утверждала, что он путешественник во времени, заброшенный из будущего. Но путешественники обычно долго не задерживаются на месте, а Мика Григорьича помнил с детства любой житель Зги. По третьей версии — Мик Григорьич являлся резидентом сразу нескольких иностранных разведок, выполняющим сверхсекретную миссию. Но для шпиона он был чересчур добр и открыт. А кроме того, шпионы ведь тоже люди, а значит, стареют. А Мик Григорьич почему-то совсем не изменялся, он был равно не молодой и равно не слишком старый.

В третий раз я его видел мельком, вечером, совсем издалека, у переезда. Он немного понаблюдал за нашим катаньем, перешел железную дорогу и исчез за насыпью.

Все пацаны уже разошлись, было поздно, темно и холодно. Задержались мы трое с Лёхой и Витьком.

Я уже не хотел кататься, у меня мёрзли пальцы ног, и побаливало плечо, ушибленное во время очередной кучи-малы на спуске. Но Лёха с Витьком опять поднимались на холм, махали мне руками, звали с собой.

— Финальные гонки суперменов! — орал сверху неугомонный Витёк, — Сани с фотонными ускорителями! Последний смертельный спуск!

Знать бы ему, сколь близки к истине были дурацкие эти слова…

Они поднялись наверх, а я дополз до середины, до поворота, тем самым определив себе функцию сигнальщика.

Дорога мне виделась прекрасно в свете огромной луны и фонарей у переезда. Переезд был закрыт, поезд слышался издалека, из-за холма неторопливым колёсным постуком. Перед шлагбаумом стоял большой зелёный грузовик-фургон. На ступеньке я разглядел фигуру водителя. Он нервно жестикулировал, обращаясь к дежурной по переезду — мощной тёте в ватнике и оранжевой спец-жилетке — он был недоволен задержкой, наверное, ругался, что шлагбаум закрыли слишком рано.

Всё было нормально, и я махнул пацанам, чтоб съезжали. Когда они с гиканьем пронеслись мимо меня, я лёг на свои санки и тоже рванул вслед. Я катился и смотрел прямо на летящую под меня ленту спуска. А мне бы поднять глаза на переезд, мне б увидеть, как проклятый грузовик с наглецом-водителем огибает закрытый шлагбаум, перекатывается по рельсам и, набирая скорость, выезжает на дорогу. Конечно, шоферюга, занятый неправедным этим делом, не заметил нас, несущихся наперерез. И мы увидели его только выскочив на обочину дороги. Лёха с Витьком, не успев испугаться и затормозить (слава Богу, что не успев!), пролетели перед передними его колёсами. Я катился сзади и скорость моя была меньше…

Испугаться я тоже не успел. Я успел только айкнуть, увидев перед собой громаду грузовика, заскрести носками ботинок по снеговому насту за санками. Торможения не получилось, санки крутнулись, сделали вместе со мной полный оборот перед передними колёсами, но инерция продолжала тащить их дальше под задние. В последний миг я увидел их рядом, перед глазами, над собой: громадные, страшные, неумолимые… резиновые… каменные глыбы. Нет, в предпоследний миг, а в самый последний миг предо мной… вокруг меня… во мне что-то вспыхнуло ярко, многоцветно, бодро, чуть ли не весело — после вспышки грянула тьма, я не мог ничего видеть, только слышал… Я слышал противный то ли железный скрежет, то ли деревянный хруст… — Нет, — подумал я; как ни странно, подумал, я ещё смог подумать… — Нет, — подумал я, — это не дерево, не железо, это кости мои… колёса… кости… да, а где боль? где ужас боли?.. а затем — всё… ничего… тьма… тишина… Тьма была. Тишины не стало. Потом не стало и тьмы. Я увидел перед собой снег, колёса — рядом со мной… неподвижные… рядом — по другую сторону, уже справа… справа от меня — громады колёс.

Я лежал плашмя на земле… на снегу. Нет. Я лежал на санках… санках, на том, что было несколько мигов назад санками, до того, как по ним прокатилась чёрная каменная резина колёс. Раздавленные, вмятые в снеговой наст алюминиевые уголки, раскрошенные щепки сиденья — я лежал на этом. Я лежал на въезжающих под задние колёса санках тогда. Я лежал на изуродованных остатках санок сейчас. Я лежал целый. Это не кости мои дробились. Это корёжились санки — от колёс… подо мной… Подо мной!

Я поднялся, сел на коленки, повертел головой, оглядывая себя. Из кабины грузовика выскочил… медленно, ватно, как во сне… выскочил водитель, здоровенный мужик без шапки. Лицо его было белым.

Мы шли втроём домой молча. Пацаны смотрели на меня почтительно, но не боязливо. Время от времени они трогали меня руками, чтобы убедиться, что я им не мерещусь. Ужасные останки моих санок мы спрятали в какой-то канаве, для маскировки прикрыли сверху заснеженным бурьяном. Дома я невразумительно объяснил, что санки где-то потерялись, получил выволочку от отца за ротозейство, лёг спать, спал глубоко и спокойно.

А свет тем вечером и той ночью горел ярко. И не падало напряжение в сети. Все знали, это оттого, что Мик Григорьич в ту ночь бодрствовал.

Глава третья

Неимоверное нельзя измерить достоверным.

Андрей Платонов

1

Кто-то легонько тряс меня за плечо. Я спросонья уставился на седовласого худого старика. Что? Кто? Где я? Вспомнил. Итван. Наш вчерашний спаситель. Станция Киот.

— Вставайте. Не передумали?

— Да, конечно… Конечно. Сейчас. Умыться. Привести себя в вид… Что с собою брать?

— Ничего. Если готовы — пошли.

— Да я и сам сходил бы. Раз недалеко. Вам-то зачем хлопоты?

— Мне именно хлопот не хватает. Впрочем, если вы не…

— Нет-нет. Я рад даже. Вдвоём веселей.

— У нас минут тридцать — сорок.

Я заглянул в соседнюю комнату, где спали Вела с Лёнчиком. Черкнул им записку, чтоб не волновались, оставил на столе. Пусть спят. Вела была бледна, неспокойна во сне. Она неважно себя чувствовала вчера. Лёнчик спал на диване, свернувшись калачом. Мне стало слегка не по себе оттого, что я ухожу, не предупредив их, а они остаются одни. Я ненадолго ухожу, я очень скоро вернусь, ничего не должно случиться за столь короткое время. И всё же…

Мы вышли в степь. В рассвет. Я огляделся.

Грустновато-нелепое зрелище являла собою станция Киот. Железнодорожная станция без поездов, без пассажиров, без цветных огней светофоров. И даже без железной дороги. Были ещё рельсы, и были две заскорузлые платформы, и одноэтажное деревянное здание станции ещё было.

Но километра за полтора до станции железнодорожная ветка была порвана, шпалы разворочены, рельсы вздыблены и закручены в невероятный огромный узел. Мимо него мы вчера проезжали. Какую чудовищную силу надо было применить для этого! Итван сказал, что это сделала Стая. На мой изумлённый вопрос «зачем?» бесстрастно пояснил: Предупреждают. Скоро Кайма придвинется сюда. А Стая движется перед Каймой. Стая — разведчик. Она выбирает место и охраняет его. — От кого? — не понял я. — От случайных, — туманно ответил Итван, — От тех, кто может пострадать. Я так думаю.

Это с одной стороны узел, а с другой — рельсы огибали глубокую лощину — Спадь, поворачивали и уходили вдаль, за горизонт, за Кайму. Оттуда уж конечно никто не мог приехать.

В отдаленьи от станции виднелось несколько домов, пустых, брошенных. Ещё дальше в низине сиротливо темнели крыши деревни. По-всему, тоже давно покинутой. На всю округу из прежних жителей, наверное, остался один Итван — в давние времена — начальник станции, в недавние — путевой обходчик — упрямый, въедливый старикан, приросший к Киоту намертво.

— Все разъехались, все, — прочитал он мои мысли, — даже собак не слыхать.

— А вы чего же? — спросил я, — Не к кому ехать?

— Экхм! У меня трое детей. Пятеро внуков.

— А если Кайма приблизится?

— Что с того? Может — уеду. В последний момент. Может — нет. Не очень-то я боюсь, Каймы этой. И Стаи. Может, я понять хочу… кой чего. Считаете блажь стариковская?

— Не считаю.

— Старый я. Помирать беспонятной пешкой — обидно.

— Я тоже надеюсь понять.

— На всё — Вышня воля. А пока — тихо здесь.

Здесь действительно было тихо. Мы, не торопясь, шагали к берегу Спади. Времени было предостаточно. Я подумал о том, как нам негаданно повезло, что мы очутились здесь, в этой глухомани, где не видно ни армейских баз, ни постов слежения с радарными установками, ни пропускных пунктов, ни патрулей на дорогах, ни самих дорог, а единственная железнодорожная ветка благоразумно перекушена неведомой силой, пришедшей из-за Каймы.

По словам Итвана, вдоль Каймы каждые полчаса пролетали патрульные вертолёты. Но это были мелочи, никак не могущие нам помешать.

Если б мы не отвернули с автотрассы вчера, не потащились, очертя голову, через пыльную песчаную степь с чахлой травой… Если б не нагнал нас диковинный автодрандулет Итвана, возрастом не намного уступавший хозяину… Итван возвращался из Нижнего посёлка с продуктами. Если б мы не рассказали ему, кто мы, куда идём, и он без тени удивленья не посадил бы нас к себе в машину… Если б…

Поразительно много «если б» проложило наш путь сюда, к Кайме. По логике вещей, мы не должны были, не могли никак до неё добраться. Очень могущественные и очень несентиментальные люди обязаны были нам помешать. Но мы дошли. Потому, что мы жили уже по другой, невещественной логике, по логике чуда.

Чудом было всё, что мы смогли. Мы проделали путь в три тысячи километров. Без документов (паспорта у нас изъяли дальновидные власти), без достаточных денег, без чёткого плана действий, без навыков конспирации, с двенадцатилетним ребёнком на руках. Наши наблюдатели и преследователи, матёрые профессионалы, теряли нас из виду там, где никак не могли потерять. Мы странным образом оказывались с ними в разных поездах, едущих в одну сторону. Непостижимо ломались, сходили с дороги их новейшие машины, следовавшие за развалюхой-автобусом, увозившим нас. Они на секунды не успевали к нам у билетных касс, на посадочных платформах, в вокзальных круговоротах людей. Мы никуда не убегали от них, мы просто ехали своим путём. Я не видел лица ни одного из них. Я их всех чувствовал. Я чувствовал всё, что они делали. Их было не меньше десяти.

В конце концов мы вышли из автобуса посреди степи и долгие часы шагали по знойному безлюдью, не зная куда, но туда, куда было нужно. И уже в сумерках нам, шатающимся от усталости, явился наш спаситель Итван.

Теперь уже почти всё позади. Когда проснутся Вела с Лёнчиком, мы перекусим и пойдём напрямик к Кайме. Плевать нам на патрульные вертолёты, ничто не сможет остановить нас. А пока они спят, я успею взглянуть на Стаю. Это недолго.

— Послушайте, Итван… А как вас всё-таки по отчеству?

— Итван.

— Вчера не до разговоров было. А сейчас… Что вы думаете обо всём этом? — я кивнул на горизонт, что-то это должно значить.

— То и значит, — Старик на ходу набивал табаком свою чёрную трубку. Вместо кисета он использовал деревянный цилиндрический школьный пенал, — То, что каша, которую здесь заварили — ох и туго отхлебнётся. Не встала бы нам поперек.

— Кому — нам?

— Человекам — нам. Всем сущим, что ни на есть. А то и грядущим.

— Даже так?

— У меня старший сын работал в одном из модулей научного этого… комплекса. Приезжал. Рассказывал. То что, можно. И даже — что нельзя. Вместе домысливали. Не даётся.

— Помогите и мне домыслить.

— Ты згинец? — Итван, к моему удовольствию, перешёл на «ты», — Родился там?

— Да.

— Ну тебе должно быть хоть что-то ясно.

— Пока ничего. Я жил далеко отсюда.

— Что тебя интересует?

— Скажите, почему взорвали бомбу? Взорвали же бомбу? Не ошибся я?

Итван разжёг свою трубку, выпустил слоистый клуб дыма.

— Экхм. Это такой совершенно секретный секрет, что он известен всем. Отчего-то. Но до бомбы было и другое.

— Что?

— Источник излучений им никак не давался. Очень хотели они его прибрать к рукам. Особенно военные.

— Зачем он военным?

— Ну как же. Излучения, о которых никто ни сном ни духом. Ни один прибор их не ловит. Кроме человека. А человек… человек изменяется от них. Воздействовать можно на человека. С их помощью. На расстоянии. Вот. Поэтому и военных налетело, как саранчи. Стратегический объект. Всё обгородили, оцепили, обсекретили. Всё им подчинялось. Научный комплекс работал на них.

— Удалось им добраться до источника?

— Добраться удалось. Взять — нет. Просчитали, произмерили — под землёй он. Больше километра. Бурят здоровенную скважину. Ствол — так назвали. Зондируют, прослушивают и всё такое… Нету источника. Ниоткуда идут лучи. Не из грунта, не из воды, не из воздуха. Из ничего. И на поверхность поднять их нельзя, хоть тресни. И управлять ими никак невозможно. А наоборот, они сами управляют. Кем захотят.

— Каким образом? — насторожился я.

— В общем, привезли они какую-то машину особенную. Генератор какой-то, что ли. Очень сверхмощный. Я человек тёмный, мне невдомёк. А сын мой в том модуле работал, который занимался этим. Потому знает.

Итван вдруг замолчал, удивлённо-растерянно взглянул на меня, в замешательстве потёр ладонью лоб.

— А зачем я тебе всё рассказываю? И про сына… А вдруг ты — от них, от этих… А потом — и сына… и меня…

— Итван! — развеселился я — Вы на меня ещё посмотрите, внимательно. Хотя вы меня давно уже разглядели, ещё вчера. Вы мудрый, проницательный человек. Вы поняли, что я згинец. Что я не просто так приехал. Что я, возможно, нужен там в Зге больше, чем кто другой. Именно для того, чтобы, как вы сказали, эта каша не встала «поперек».

— Экхм… кхм… — смущённо закашлялся старик, — Мдэ. Так вот, спустили они эту штуковину в Ствол, то ли всю, то ли часть её… не, наверно, часть. Ствол — не колодец, всю-то, наверно, не затолкаешь.

— Не суть важно.

— Вот. Да и включили на всю катушку.

— Зачем?

— Бес их знает. Хотели что-то с лучами сделать. Изменить их как-то. А то — заглушить вовсе.

— И что?

— А не вышло у них.

— И не могло выйти. Что потом? — торопил я старика.

Итван засмеялся — закхекал.

— Потом? Потом начало-ось… веселье.

— Изменилось лучевое психотропное воздействие на людей, — подсказал я.

— На военных. На штатских, в общем-то, тоже. Но больше — на военных.

— А именно?

— Экхм. Забавное дело получилось… Конфуз. Солдаты… как бы это… начали терять боевой дух, воинственность. К оружию стали относиться… с этим… с отвращением, что-ли. Презирать стали оружие, брать в руки отказывались. Средство убийства, мол, недостойное человека, и всё такое. Нет, все здоровы-веселы, у всех всё в норме. Мирно работать — сколько угодно, а к оружию — ни-ни. Испытывали головокружение, тошноту, расстройство кишечника. При наличии автомата. Даже незаряженного. Вот. Ну и… Массовое неподчинение приказам. А что, под трибунал же всех не отдашь. И в психушку всех не положишь.

— Неужели у всех сразу такое?

— Нет, конечно. По-первой, у тех, кто ближе был к этому самому источнику, к Стволу. Потом дальше — больше. Генеральское начальство спохватилось, стало вывозить военных. Не помогло. Ничего не помогло.

— Это всё происходило внутри Каймы?

— Да. И ещё. С этого времени Кайма начала раздвигаться. И изменилась сама.

— Как изменилась?

— Говорят, раньше сквозь неё можно было проходить свободно. И туда и назад. А теперь — с великим трудом. Что-то теперь мешало проходить. Стопорило, — Итван постучал крючковатым пальцем себя по темени, — Здесь что-то стопорило.

Мы подходили к взгорку, к ближнему берегу Спади. Под ногами хрустел крупный щебнистый песок.

Солнце уже целиком выкатилось из-за горизонта за нашими спинами, отмывалось от красного, набирало золотины и ярчи. День обещал быть жарким.

Старик поотстал на подъёме, отдышливо закашлялся. Я сбавил шаг, взял, было, его под руку.

— Ещё чего! — капризно отстранился он.

— Что потом, Итван? — нетерпеливо спросил я.

— Потом? Экхм. Потом забавы закончились. И начались вещи плоховатые. Весьма плоховатые. А чего другого было ждать? Ничего другого. Сами ж виноваты, а как же?

— Н-ну.

— В общем, испугались они все. Дело-то выходит из-под их власти. Кайма раздвигается. Зона растёт. С людьми делается непонятное. Что дальше — невесть. Вот. Но тогда они ещё плохо испугались. Это потом они испугались хорошо. До обгаженных штанов. Только поздно. А тогда они плохо испугались.

— Гос-споди! — страдальчески простонал я.

— Короче. То ли погасить источник они хотели. То ли повлиять как-то на излучение. То ли припугнуть кого. Бес их знает, чем они думали. Задницами в лампасах. Заложили заряд атомный туда, в Ствол. Да и взорвали. Отсюда взрыва-то не почуял никто — далековато. Это потом я узнал, что взрыв.

— Что в Зге? — хрипло спросил я, — Разрушения?

— Про разрушения не знаю. Взрыв-то глубокий, подземный. Что с излучением сделалось — неизвестно. Потому что закрылась Кайма. Все, кто был там — никак оттуда. Кто был здесь — никак туда. Никакой связи с теми, кто там. Что там с ними творится, никто не знает. Но похоже, что ничего хорошего.

— Ваш сын… не там? — осторожно спросил я. Мелькнула мысль: неплохо бы встретиться, поговорить с этим человеком.

— Слава Богу. Да он уже не работает в комплексе. Уехал с семьёй. Почему-то его отпустили. И ещё многих с ним. Даже помогли уехать. Странно. Перед отъездом приезжал ко мне. Поговорили.

— Вот и хорошо. А Кайма? Продолжает раздвигаться?

— И быстрее, чем раньше. Сейчас увидишь её. Да, и ещё… Появилась Стая. Стая — это… экхм. Со Стаей ты тоже сейчас познакомишься.

Ближний берег Спади был крут, каменист и являлся самой восподнятой частью окрестной равнины. Соседний берег, наоборот — полог и рыхл, покрыт плотной потускневшей от жары травой. Меж берегами — кривая лощина — древний земной провал. Внизу трава была сочней и гуще, зелено пенился кустарник, из которого торчали факелы берез и тополей.

Вдали у горизонта я увидел Кайму. Ровная туманная полоска, ничего особенного. Белесый шнурок, начало и конец которого исчезали за горизонтным сгибом. Я представил, какая территория вмещается теперь внутри Каймы, и поёжился. Двадцать лет назад она отделила нашу родную Згу от прочего мира. Предупредив тем самым прочий мир. О чём? О Некоем. О Неведомом. С чем нельзя общаться нахрапом и силой. А мир… Власть в мире придержащие не вняли предупрежденью, пошли напролом, на запуг, на своё толкование Некоева. И вот… Отсюда до Зги больше сотни километров. Что там за Каймой? Уж конечно, не то, что должно быть. Кто виноват? Те, которые? Не только. И згинцы… згинцы тоже. Что уехали, забыли, бросили Згу — исток себя на произвол настырных невежд. А теперь? Когда свершилось отвратное, недопустимое. Теперь… Можно ли что-то сделать? Мы вернулись. Эх! Мик Григорьич, подсказали б! Что ж не являетесь вы? Где вы там за Каймой? За Каймой ли?

— Смотри! — торжественно сказал Итван.

Мои невесёлые мысли прервало несколько маленьких серебристых вспышечек над полоской Каймы. Они разлетались в разные стороны. И одна из них летела прямо сюда.

Вначале я увидел только облачное пятно, напоминавшее лоскуток легкой блескучей ткани. По приближении лоскуток терял единоцелость, превращаясь в скопище простых фигурок-элементов: углов, зигзагов, кругов, эллипсов, дуг, спиралей, парабол, какихто петель-закорючек. Элементы складывались в сложный изменчивый узор, в нём была какая-то система, какой-то смысл, мне недоступный. Узор наращивался спереди, словно проступал из прозрачности воздуха, как фотография в проявителе, и гас, растворялся сзади. Так оно двигалось.

Да, Итван точно назвал это Стаей. Стаей живых существ это и было. Не вполне похожих, но родственных друг другу. Движущихся по одному закону и ведомых общей загадочной целью. Живых ли? Я по-чувствовал до озноба по спине — живых. Не так живых, не теми категориями живых, как мы. Не только живых, но, возможно, и разумных.

— Вы встречались с ней раньше? — спросил я у Итвана, почему-то перейдя на полушепот.

— Издали. Она мной не интересовалась. А тобой… Вот увидишь.

— В каком смысле? — забеспокоился я.

— Вот увидишь.

Старик даже отошел в сторону, чтобы мне не мешать.

Он оказался прав.

Стая остановилась над нами. Я смотрел молча, задрав голову. Она опустила углы, выпуклилась посредине, как парус под ветром. Элементы-существа Стаи задвигались быстрее, узоры, складывающиеся из них, сделались причудливей, ассиметричней. У меня слегка закружилась голова, от выплесков непривычных энергий.

Из свисших углов соскользнули вниз несколько существ: спиралей-зигзагов, кругов-петель, приблизились и затанцевали в воздухе пред моими глазами. Непрерывно менялась их форма, толщина, то они вытягивались в тонкие спутанные жгуты, то сбивались в плотные овальные комья, цвет их выливался из мрачного фиолета в нежную бело-голубизну и обратно.

Я протянул руки, попытался прикоснуться к ним. Пальцы ощущали то прохладно жесткую, чуть ли не металлическую твердь, то вдруг эта твердь разжижалась, превращалась в кисель, в воду, в воздух, в неосязаемое нечто. Физическое состояние их было таким же изменчивым, как форма.

Но зато энергетика у них была — дай Бог каждому — мощна и стабильна. Я весь прошит-пронизан был излученьями, импульсами, я чувствовал их: тонкие лёгкие сквознячки, дуновенья, вихри-тайфунчики внутри меня. Каждый окоулок моей души, каждая клеточка моего тела были продуты, просвечены, прообследованы.

Это было не мучительно, не страшно, но слегка неприятно. Они уже знают меня, как облупленного. А я про них — ничего.

— Ну что, — сказал я им дружелюбно и весело, — Нравлюсь, а? Тот я, тот. Будьте уверены. Я к вам пришел. К себе. Не я один.

Существа от меня отстали, поднялись вверх. Стая заиграла своими узорами: думала, обсуждала мою персону, быть может. Узоры начали складываться в нечто предметное, в какие-то очертания, сперва невнятные, неумелые, затем более четкие. Я увидел лицо. Человеческое лицо, стилизованное, без признаков индивидуальности. Я одобрительно закивал головой, понимаю, мол. Что дальше? Дальше лицо стало быстро усложняться, обрастать личностными чертами. Теперь это уже было ни ничьё лицо. Это было моё лицо, без сомненья. Надо мной висел огромный, словно сделанный фиолетовой тушью, мой портрет. Только это был не нынешний мой портрет. Это был я в старости. Мало того, мой портретный образ менялся, старел на глазах. Я с волнением видел, как всё более западают мои щёки, заостряется подбородок, разрастаются морщины. Вот я уже дряхлый-предряхлый старик, почти труп… Блекнут, закрываются глаза… теперь — и не почти. Затем началось обратное.

Ожили глаза, заполнили глазницы, морщины стали разглаживаться, черты лица — округляться. Я стремительно молодел. Я миновал стадию себя теперешнего, прошел себя тридцати… двадцатилетнего… Лицо делалось манерным — юношеским, задумчивым — подростковым, наивно-беззаботным детским… Как грустно-волнительно мне было узнавать, вспоминать себя полузабытого, того, каким я уже никогда не буду! Наконец я увидел лик младенца… сплюснутое личико новорождённого…

Затем лицо рассыпалось в абстрактный неживой узор. Я молча вопросительно смотрел — что дальше? Стая подумала минуту и вдруг сложилась в чьё-то лицо. В лицо странного существа — нечеловека, не с такими, как у человека пропорциями, не с такими глазами и совсем не с таким выраженьем их. Но совсем странным, тревожным было то, что и в нём я непостижимым образом, невесть по каким признакам узнал себя. Я облизнул пересохшие губы. Кто я? Это кто? Тот, кем я был? Кем буду? Или просто розыгрыш?

Я молча смотрел вверх. Что дальше? Ты сама мне расскажешь, Стая? Что делать? Что там? Ты узнала меня?

Я ждал. Изображение рассыпалось. Стая подняла углы, взмыла вверх.

— Эй! — закричал я, — Погоди! Ты так ничего не объяснишь мне? Мне! Я же сподобный! Я — тот!.. Что происходит? Скажи! Что-то должно проснуться, про-ступить во мне. Оставь во мне что-нибудь? Знак…

Стая улетала, быстро скользила к горизонту, к Кайме. На нас с Итваном сыпался её прощальный подарок. Мелкий бумажный цветной дождь. Новогоднее конфетти. Мириады кругленьких, глупых, весёлых пятнышек.

2

Мы спустились с пригорка-берега и направились к станции. Мы шли, ускоряя шаг, потом побежали. Мне было куда спешить. С противоположной стороны к дому снижался большой вертолёт.

Я бежал быстрей и быстрей, скрипя зубами от злости на себя, громко ругая себя за опрометчивость. Уйти одному, не предупредив их… Бросив их на произвол случая… «Идиот! Забыл, что творилось вокруг вас по дороге?»

Вертолёт успел раньше. Не намного, но раньше. Из вертолётного брюха вынырнули человек восемь солдат в ржавой форме спецназовцев, за ними двое в штатском. Половина солдат осталась на улице, остальные вошли в дом.

Я подбежал, дыша, как мул, поработавший рысаком. Двое солдат с автоматами двинулись ко мне: — Кто такой? — Тот, кто вам нужен, — огрызнулся я, проходя мимо них к крыльцу, — Правда, вы мне не очень нужны. Где ваши главари-командиры?

Напряжённые, растерянные глаза Велы. Испуганные глаза Лёнчика. Вспыхнули — успокоились при виде меня. Со мной им ничего не страшно. Почти не страшно. Я найду выход из любого положения. Они так думают, хотят думать. И я им кивнул головой, улыбнулся, утверждая их в этом.

Следом за мной, не намного отстав, вошел Итван, отдышливо сопя, кхекая.

Один из штатский был мне знаком. Ласокский вокзал, наш с Юраном сорванный концерт… Мощношеий непреклонный Затылок. Из сталистого племени всегда правых.

— Я предполагал, что мы должны будем с вами встретиться, — изо всех сил спокойно — сейчас главное, быть спокойным, — сказал я Затылку, — Только не думал, что здесь.

— А где, вы думали? — осведомился Затылок.

Я показал пальцем в окно, в степь, к Кайме, — Там наша встреча могла быть более полезной. Для вас в первую очередь.

— Что ж, вы предполагали, а мы располагали. И встретились мы там, где нам было нужно. И тогда, когда нам стало нужно.

— Вот как? — не очень удивился я, — Значит, вы пасли нас всю дорогу, давая возможность добраться сюда, до этой глуши. И лишь тут решили явить свой лучезарный облик.

— А вы что, и впрямь думали, что мы упускали вас по нерасторопности? Недооцениваете нашу фирму. Обидно.

— Боюсь, что вы сами плохо представляете с какой «фирмой» начали иметь дело, — многозначительно кивнул я за окно.

— Ничего, — недобро усмехнулся Затылок, старательно избегая сталкиваться со мной глазами, — Вы — это всего лишь вы. И пока, что вы здесь, с нами.

— Поживём — поглядим, — ледяным голосом ответил я, — Но встреча организована слабовато. Что это за встреча — какой-то десяток головорезов. Хотя бы уж роту пригнали или батальон. Противник-то до чего сильный у вас: женщина и ребёнок.

— Это не твоего ума…

— Да, вы правы, — перебил Затылка другой штатский, — Вся эта грязная детективщина… Грубо, примитивно, бестактно. Держимордовские методы. Они свойственны некоторым «энтузиастам», — по тону, по осанке его, по коротким острым взглядам, я понял, что он много главней всех остальных здесь. И, похоже, умней, — Поверьте, я не имею отношения к преследованиям вас. Я слегка из другого ведомства.

— Ага… а в этой компании, — кивнул я на Затылка и на солдат, — вы оказались, конечно, случайно. Гуляли себе мимо, да?

— Я приношу извинения за причинённые вам неудобства, за моральный дискомфорт, за все случившиеся эксцессы, — невозмутимо продолжал он, — Мы с вами никакие не противники, вы напрасно так думаете.

— Чудесно! — восхитился я, — Вы принесли извинения, мы приняли. И теперь, как я понял, расстанемся душевными друзьями и пойдём каждый в свою сторону. А?.. нет?

— Нам очень нужно поговорить с вами. Моя фамилия Бейн. Тодор Бейн.

— Не испытываю наслаждения от нашего знакомства. Ну нам-то, наверное, представляться не нужно. Вы про нас всё знаете.

— Кое что знаем, — миролюбиво согласился Бейн.

— А что, для разговора обязателен этот почётный караул? — кивнул я на солдат, бессмысленно топчущихся по комнате.

— Мы хотим пригласить вас поехать с нами. Недалеко. Поговорить в спокойной обстановке с серьёзными людьми.

— Мы никуда не поедем, — нервно сказала Вела, — Какое вы имеете право нас задерживать? Мы что, преступники?

— Это ещё как посмотреть, — с дальней угрозой проговорил Затылок, — Если человек тайно добирается сюда, чтобы уйти за Кайму… Если он знает, как обезопасить огромный район страны, спасти множество людей… Но у него совершенно другие намерения.

— Кого спасти? От чего спасти? — недоумился я.

— От… — Затылок даже слегка растерялся, — От чего? От безумия. Вам лучше знать. Вы имеете к этому отношение.

— О чём речь? Не понимаю.

— Потолковал бы я с тобой, — сквозь зубы процедил Затылок, — Ты бы у меня всё понял. Всё вспомнил. Мне бы…

— Молчать! — грозно сказал Бейн. И Затылок осёкся на полуслове. — Вообще, вы свою миссию, кажется, выполнили. Я в ваших услугах больше не нуждаюсь.

— Осмелюсь заметить, — угрюмо пробормотал Затылок, — У меня есть свои обязанности, и моё руководство меня от них не освобождало. Потому я всё же позволю себе…

— Оставайтесь. Но держите язык за зубами. Иначе, я свяжусь с вашим руководством. И вам от этого будет весьма нехорошо.

Он повернулся ко мне.

— Ладно, давайте говорить здесь. Так, может, и лучше. Только мы разговор начнём часа через полтора. Я к этому времени приглашу наших специалистов. А вы пока успокойтесь, приведите себя в порядок. По-завтракайте. Вы ведь не завтракали ещё? Если вам потребны продукты, то…

— У нас есть продукты, — значительно провозгласил Итван.

— А солдаты? — спросила Вела.

— Солдат мы, разумеется, уберём. И уйдём сами, чтоб вам не мешать. Мы расположимся для разговора в зале ожидания станции. Вы нам обеспечите чистые стулья, стол? — обратился он к Итвану.

— Обеспечу, — буркнул старик.

— Итак, через полтора часа.

3

Мы с Лёнчиком готовили полупоходный завтрак: раскладывали на столе огурцы-помидоры, выгружали из кастрюли варёную картошку, резали сало, пожалованное Итваном, вскрывали банку килек в томате. Ждали Итвана, он поплёлся благоустраивать нежданных гостей, наводить порядок в зале ожидания.

Лёнчик был хмур, насторожен.

— Ерунда, — бодро сказал я, — Успокойся. Сегодня мы будем там.

— Т-ты уверен? — блеснул он глазами из-под соломенного чуба (мы с ним недавно перешли наобоюдное «ты», но он ещё не привык, слегка тушевался).

— Кто сможет нам помешать? Эта солдатня?

— Я в общем-то… о другом, — задумчиво сказал Лёнчик, — Ты уверен, что там… там нам будет хорошо?

— Должно быть. Надеюсь.

— Вообще, что там?

— А вот мы скоро всё узнаем. Там — наш дом. Зга. И ещё… что-то.

— Что?

— Пока не могу сказать.

Вела стояла у окна, отвернувшись от нас, не принимая участия ни в разговоре, ни в предтрапезных хлопотах. Я смотрел на её прямую напряженную спину. Я чувствовал в ней неладное. Нервы сдают? Или посерьёзней что?

— Лёнчик, — сказал я, — сходи к старику, помоги ему. И вместе возвращайтесь.

Когда Лёнчик ушёл, я приблизился к Веле, тронул её за плечи. Она вздрогнула, но не оторвала взгляда от окна. Через раскрытое окно не было видно дальнего горизонта и Каймы, они загораживались хозяйственным двором станции: штабелями бетонных шпал, аккуратно разложенными пучками резервных рельс, тремя древними бурыми цистернами, навечно поставленными на тупиковом пути, приземистыми строениями каких-то складов.

На ровной гравийной площадке перед станцией стоял вертолёт, привезший незваных гостей. Тупоносое серое чудище с острыми верхними лопастями винтов. В стёклах пилотской кабины жёлто отблескивало солнце. Дверца в вертолётном брюхе была открыта. Оттуда двое солдат выгрузили какой-то ящик, отнесли его в здание. Трое других солдат прохаживались вокруг станции, часто поглядывая на наше окно.

— Всё будет хорошо, — я взял холодную руку Велы и стал греть её в своих ладонях, — Никто нас не тронет. Мы уже не те, что раньше. Мы уже подключены к этому… к Зге. Ты чувствуешь?

— Да, — глухо сказала она.

— Сегодня я видел Стаю.

— Стаю?

— Нас узнали. Я понял… немного. Почти понял. Ничего не бойся.

— Я боюсь, Игорь. За себя. Во мне происходит что-то. Какие-то стихии — неподвластные. Они что-то совершают, строят во мне… ломают построенное… вновь строят. Подбирают новую твою суть? Ищут забытую старую?

— Наверное. Мой организм слишком слаб для этих стихий. Он может не выдержать.

— Он выдержит. А возможно, это не единственный твой организм.

— Да? Я не хочу его терять. Я привыкла к себе теперешней. И вы привыкли.

— Ты справишься, Вела. Я помогу тебе.

— Чем? — она улыбнулась только губами, глаза оставались прежними, отдаленными.

— Тем, что люблю тебя. И Лёнчик любит тебя. Это тоже стихии. Ещё какие.

Из вертолёта вышли Бейн, и ещё кто-то, по-видимому, лётчик, и бодро направились к зданию станции. Что они делали в вертолёте? Говорили со своими по рации? Скоро прибудут «свои». Зачем? Ради нас. Мало этой оравы. Большие, видимо, надежды они возлагают на нас. Не напрасно ли?

Вела тоже смотрела на вертолёт. Глаза её темнели.

— Эти люди… Они что-то хотят от нас?

— Хотят. Хотят, чтобы мы им помогли.

— В чем?

— Тоже, наверное, пытаются что-то понять. Только по своему, на свой лад.

— Ага… понять. Победить. Подчинить себе. Обмануть, использовать.

— Да. Ты права.

— Что натворили они… за двадцать лет. И сейчас… Сколько войск брошено сюда, к Кайме. Патрули, машины, вертолёты… ракеты, наверное. Что они делают все? Во что они превратили это? И себя. И нас.

— Пытаются остановить то, что сами привели в движенье. Потом попытаются уничтожить. Уже пытались.

— Неужели они до сих пор ни о чем не догадываются? Хотя бы краем сознанья, интуицией. Что это может само уничтожить всех. Всё. В один миг. В долю мига.

— Нет, Вела. Не может, — слегка сжал я её подрагивающие пальцы, которые никак не хотели согреваться в моих ладонях, — Там, за Каймой — наверное, все-таки, морформ. Только не такой, какого мы ждали. Спровоцированный идиотическими действиями и, конечно, взрывом. Искаженный до абсурда, опасный для всех. Но всё же… Какое-то отпечатленье морформа. След Вершинного разума. А Вершинный разум не способен к уничтожению.

— Даже явного зла?

— Даже зла. Потому он — Вершинный. Это его минус. Но этот минус важней и сильней всех плюсов вместе взятых. Всё должно быть совсем по-другому. Будет ли? Я, кажется, начинаю чуть-чуть понимать.

Вела, нервно всхлипнула-вздохнула, высвободила свою руку из моих ладоней.

— Но я-то — не Вершинный разум. Я-то ничего, слава Богу, не понимаю. И я могу их… не любить, имею право. Это из-за них всё. Что они делают здесь? Почему я должна им подчиняться?

Вела распрямилась глубинным смутным напряжением. Зубы её стиснулись, лицо застыло, в глазах мелькнуло остро-желтое, нешуточное.

Она, не мигая, смотрела через открытое окно на вертолёт.

Из дверцы в вертолётном брюхе вдруг выскочили двое солдат, в большом беспокойстве стали озираться, потирая виски.

Вслед за тем из пилотской кабины послышался слабый треск, что-то заискрилось и погасло. Через пару секунд вся громада вертолёта начала мелко вибрировать, вибрация быстро усиливалась. Солдаты отходили в стороны, недоумённо оглядываясь. Один из солдат, оказавшийся между нашим окном и вертолётом, вдруг скрючился, сел на землю, схватился руками за голову, похоже, пытаясь сладить с ударом резкой головной боли.

Я понял, что сейчас будет с вертолётом. Я дёрнул Велу на себя, с трудом сорвал с места, оттащил от окна. Мы оба, потеряв равновесие, упали на пол. Её тело было жестким и тяжёлым, я кое-как отнёс и положил её на диван.

— Дурочка! Зачем?! Что ж ты делаешь?! С собой…

Она приходила в себя. Глаза прикрылись, погасли, плечи раскостенели, черты лица ожили. Лицо было бледным, беспомощным.

В комнату вошли Лёнчик с Итваном.

— Мамочка, тебе плохо? — бросился к дивану Лён-чик.

— Всё в порядке. Всё… Не волнуйся, — с трудом подняв руку, она погладила его по растрёпанной голове, — Садитесь завтракать. Остывает картошка. Я полежу. Всё хорошо, правда. Мне… полежать…

4

Вовсе не полтора часа, как обещалось, а около трех часов прошло, пока все ожидаемые прибыли, приготовились, собрались в зале ожидания и пригласили нас. Эти три часа были для нас не лишними.

После происшествия с вертолётом к нам в комнату вломились Затылок и четверо солдат с оружием наготове.

— Не двигаться! Опустить глаза! Всем смотреть в пол! — угрожающе щёлкнул предохранитель его пистолета, направленного на меня, — Жду объяснений.

Из-за спины солдат появился Бейн, невозмутимо оглядел нас, подошел к лежащей на диване Веле, тронул ладонью её пергаментный лоб, взял бессильную руку, пощупал пульс.

— Всем выйти, — повернулся он к Затылку и солдатам.

Затылок озадаченно топтался, вертя в руках пистолет.

— У вас что-то со слухом? — чуть ли не ласково осведомился Бейн, — Я не повторяю приказы дважды.

Затылок, возмущенно сопя, вышел вслед за солдатами.

— Что с ней?

— Нервный срыв, — сказал я, — Она, вообще, нездоро ва. Не надо её беспокоить.

— Это — она? — кивнул он за окно на вертолёт.

— Да. Случайно.

Бейн постоял в раздумье, глядя на Велу. Глаза Велы были прикрыты.

— Медицинская помощь нужна?

— Нет, — сказал я, — спасибо. Разве, что-нибудь лёгкого, успокаивающего.

— Я пришлю. Отдыхайте.

— Вертолёт сильно повреждён?

— Рация, некоторые приборы, аккумуляторы… Думаю — исправимо.

— Очень жаль. Она не специально.

— Могло быть… гораздо хуже, да?

Я кивнул.

Бейн потёр выбритый подбородок.

— Вы — среди друзей. Отдыхайте.

Вскоре на площадку перед станцией приземлился другой вертолёт, близнец первого. Из него вышли двое мужчин — генералов, женщина и тройка военнослужащих в синем, видимо, какиенибудь спец-порученцы. Прибывшие, по-всему, очень важные птицы, быстро прошли в здание. Вообще, все военные исчезли из обозримого пространства, наверное, им был дан приказ не мозолить нам глаза.

Я думал, что сейчас же начнутся переговоры, но позвали нас только часа через два. Все это время вокруг нас не слышалось резких звуков, не мелькало ничьих посторонних лиц. Возможно, это было организовано специально, чтобы Вела смогла отдохнуть.

Так или иначе, но Вела действительно поспала, благодаря тишине и переданным Бейном успокоительным таблеткам. Она проснулась посвежевшей, умиротворённой и принялась за оставленный ей завтрак.

В дверях появился Бейн, участливо осмотрел Велу, осведомился о её самочувствии и лишь затем пригла сил нас на встречу.

Глава четвёртая

— Мы говорим с тобой на разных языках, как всегда… но вещи, о которых мы говорим, от этого не меняются.

Михаил Булгаков

В зале ожидания находилось четверо: трое новоприбывших и Бейн.

Зал ожидания был просто большой пустой комнатой с невесть когда беленными пожелтевшими стенами, с крашенными голубо-серыми панелями, с пыльной — в пять матовых шаров — люстрой под потолком. К стене притулились деревянные стулья, сбитые друг с другом рейками. Дощатый пол был тщательно вымыт. Посреди комнаты стоял стол, покрытый выцветшей вишнёво-плюшевой скатертью, как на колхозном собрании, и даже классический атрибут сходства — графин с водой — царствовал на столе.

Однако за столом сидели люди мало похожие на колхозников.

Бейн представил гостям нас, а нам гостей: генерала Ниткина — плечи шире погон, шея шире воротничка, бронзовая залысина, стекающая в бронзовый лоб — командующего контингентом вооружённых сил Згинской особой зоны; генерала Паслёна — упорная кость подбородка, непререкаемые шарниры желваков, арийски совершенные ноздри — черезвычайного представителя министерства обороны; Муравьёву — директора-координатора Згинского научно-исследовательского комплекса — фиалковласую яркую даму без возраста.

— Вы себя не представили, — напомнил я Бейну, — Мы знаем лишь ваше имя.

— Вам недостаточно? — улыбнулся он, — Извольте. Я руководитель правительственной аналитической группы.

— Что же анализирует ваша группа? — не унялся я.

Бейн улыбнулся еще шире.

— Згинский артефакт. Морформ.

— Вы знаете про морформ?

— Мы знаем больше, чем вы полагаете. Присаживайтесь. Нам есть, что сказать друг другу.

Пала пауза. Мы подозрительно, не впрямик оглядывали гостей. Гости без большой нежности обозревали нас. К нам прибыло нешуточное военное и научное начальство. Мы им почему-то позарез понадобились здесь у Каймы. Они позволили нам приехать сюда. Они подвигали нас к приезду — ни есть ли все выкрутасы с изъятием паспортов, с запретами, с просьбами о невыезде лишь приглашением ехать, причем по собственной инициативе («чем больше неможно — тем больше нужно»). Они сопроводили нас сюда с помощью Затылка и его горилло-команды, сыгравших роли «преследователей». Мы им понадобились именно в последние дни, а раньше мы им были здесь очень не нужны и они делали всё, чтобы мы сюда не попали даже случайно. Быстрая нелогичная перемена решений. Почему? Паника? Да, они запаниковали. Они боятся. Несмотря на их внешнее спокойствие и уверенность. Что-то случилось там за Каймой. Что-то перепугало их до абсурда, до паники. Что-то такое, с чем всё происшедшее за двадцать лет не идёт в сравнение.

Наверняка, они знают о нас всё, что возможно им знать. Узнали, конечно, и про вертолёт. И конечно, сделали уже выводы. Они будут очень обходительны с нами. Не потому, что мы среди друзей, как нам пропел Бейн. А потому, что они хотят нами спасти себя. Всех, кто заварил эту кашу. Всех больших и малых властителей с грязными помыслами и делами. Тех, кто решил вступить, в контакт со своим будущим с помощью атомной бомбы. Они виноваты во всём. Тупость, бесчестность и алчность… Которые от века вершили судьбу этой несчастной страны. Они виноваты. Они… — вдруг кольнула меня злая иголка, — Они? А вы-то? Вы, згинцы… Не виноваты ни в чём, что ли? Вы! Те, кому Бог доверил первыми встретиться с Сущностью… с Сокровеньем. Сподобные. «Достойнейшие». На что купились?! Отступники! Позор! Покаяние? Хватит ли вам на него сил? Искренности. Вы здесь и для этого тоже… Тоже?! Вы здесь только для этого! Лишь для этого! Покаяние!..

Вела, наверное, думала о том же. Остальные, почувствовав нелад наших мыслей, молчали, переглядывались. Пауза неприлично затянулась. Надо было делать шаг навстречу.

— Мы совершенно не в курсе событий, — дружелюбно сказал я, — Нам нужна информация. За все двадцать лет. И особенно за последнее время. Вы считаете, что мы можем быть для вас полезны? Для этого мы должны знать достоверно всё.

Я посмотрел на Велу. — Так они и расскажут тебе всё, — усмехнулись её глаза.

— Госпожа Муравьёва, — мягко сказал Бейн, — Вы — учёный. Вы здесь с первого дня. Прошу.

Учёная дама кратким, словно случайным движеньем подбила пенную прядь на лбу, ответственно прокашлялась.

— Итак, предмет проблемы в самых общих чертах. Згинский артефакт. Зона неиндифицируемых поли-частотных излучений тектонического происхождения, сокращённо ЗНПЧИТП — аббревиатура нашего научного комплекса — ранее ограниченная пределами города Зги, теперь же площадью ста двадцати — ста пятидесятикилометрового радиуса вокруг данного горо да, явление уникальное по своим характеристикам, но не единственное на Земле. На сегодняшний день известны ещё две подобные зоны на суше — в центральной Америке вблизи венесуэльского города Мериды и в нагорье Тибета. Данные зоны находятся под контролем спутниковых систем, изучаются научными организациями, аналогичными нашему комплексу.

Информация о результатах этих исследований не предаётся широкой огласке. Единых теоретических концепций относительно происхождения ЗНПЧИТП пока не существует. Имеется несколько гипотез, частично подкреплённых результатами исследований, а в основном базирующихся на вероятностно-аналоговых методах прогнозирования кинетики земной литосферы, её энергодинамики. Я могла бы вкратце познакомить вас со стержневыми идеями данных гипотез. Хотя…

— Да-да, — согласно кивнул я, — Какнибудь потом. Хотелось бы поконкретней.

— Так вот, наша ЗНПЧИТП имеет неприятные отличия от остальных ЗНПЧИТП. Насколько нам известно, другие зоны вполне стабильны по своим физическим характеристикам, по занимаемой площади, по объективным и субъективным факторам влияния на окружающую экологическую систему и на человека. Ни одна из них не изменяет свою форму, не интенсифицирует своих излучений. Нигде не формируются странные негативные эксцессы, создающие, угрозу людям: местному населению, исследовательскому персоналу, военнослужащим. Чего, к сожалению, нельзя сказать о Згинской ЗНПЧИТП.

— Может быть, отношение к тем заграничным зонам было более аккуратным, чем к нашей? — прохладно спросила Вела.

— Что значит аккуратным-неаккуратным? — удивилась Муравьёва, сняла очки, потёрла переносицу, — Научный комплекс проводил систему плановых исследований: геологических, геохимических, радиологических, медицинских, экологических… Могу подробно описать суть основных исследований, методологию, применяемую аппаратуру. Думаю, в этом нет необходимости. Всё — в пределах международных норм. Ничего экстраординарного.

— Ну что ж, — бесстрастно проговорил я, глядя в мятый вишнёвый плюш скатерти, — Если атомный взрыв — ничего экстраординарного… Тогда — прощенья просим, господа. И дозвольте откланяться. Потому, как беседовать далее нам на эту тему вроде бы как-то неудобно.

Щёки учёной дамы тронула нежная розовость. Она остро взглянула на генералов. Генерал Ниткин досадливо крякнул.

— И до вас дошла эта сплетня. Не знаю, кто и с какой целью её распустил. Впрочем… с какой целью? Дискредитировать всех, кто занимается этой проблемой. Посеять раздор. Настроить общественность. Кому-то это выгодно. Им это удалось.

— Никакого взрыва никогда не было. Ни простого, ни, тем более, атомного, ни под землёй, ни на земле, — отчеканил генерал Паслён, голос у него был раскатистый, с металлическим звягом, — Мы заявляем это со всей ответственностью. Можем привести неопровержимые доказательства.

— Не надо «со всей ответственностью», — медленно вкрадчиво сказала Вела, — Не надо ничего заявлять. Ничего не надо. Господа, позвольте напомнить. Вы не нужны нам, господа. Ни вот настолечко. Мы вам нужны, господа. Мы — вот в чём беда. И ещё, господа… Вы понимаете, я надеюсь, что мы уже немного другие, не прежние. Слегка не такие, с какими вы предпочли бы иметь дело. Что мы уже связаны с этим, подключены к тому, что там, за Каймой. Что мы, господа, просто видим, когда вы лжёте, нам ни к чему доказательства. Мы чувствуем вашу ложь. А вы нам лгать собираетесь, господа. Зачем?

Её слова, а более — её взгляд, которым она обвела гостей, произвели впечатление. Опять вспухла пауза. Гости переглядывались. Им, видимо, очень хотелось посовещаться без нас. Но попросить нас выйти они благоразумно не решились. Поняли, что тогда мы уж точно не вернёмся.

Вела опять начинала нервничать. Я положил ладонь на её руку, слегка сжал прохладные тонкие пальцы — всё хорошо, успокойся.

Бейн поднялся из-за стола, прошагал по комнате, остановился у окна, разглядывая то ли окрестный пейзаж, то ли старую паутину меж стёклами.

Мне стало легко и скучно. Мы переглянулись с Велой, слегка улыбнулись друг другу, — А не послать ли нам их всех подальше, этих чванлюг, тузов-тузиков? Время не ждёт.

— Так, — резко подошёл Бейн к столу, — Вам нужна правда? Мы вам расскажем всё.

— Нет, это вам нужна правда, — сухо уточнил я.

— Всё. Не время для кокетливых игр, — покосился он на заёрзавших генералов, — Что вас интересует?

— Атомный взрыв, в первую очередь. Зачем? Как?

Бейн опять повернулся к генералам, красноречивым взглядом приглашая их к ответу.

— Насчёт взрыва вы несколько драматизируете ситуацию, — наконец, вздохнул Ниткин, — Ну взрыв. Строго локализированный подземный взрыв. Заряд небольшой мощности. На тысячеметровой глубине. С соблюдением всех условий безопасности. Радиационная обстановка на поверхности — в допустимых пределах. Сейсмическая картина — благополучна.

— Боже мой! — почти простонала Вела, — Что вы говорите такое! Взрослые серьёзные люди. Неужели вы до сих пор не поняли, что натворили? Где вы взорвали ваш проклятый заряд!

— Что мы, пророки? — сердито, чуть ли не обиженно сказал генерал Ниткин. Залысина его приняла морковный оттенок, — Вам легко сейчас рассуждать. Вы люди частные, приехали — уехали. Вы не несёте бремя ответственности. Перед государством, перед правительством. Перед населением, если хотите. Мы вынуждены были это сделать. В целях… — он слегка замялся, покрутил мощной шеей в тугом воротнике, — стабилизации обстановки… защиты окружающей среды, людей, наконец…

— Защиты?! — изумлённо воскликнул я, — Кто же там на вас нападал?

— Да, защиты! Знаете, что творилось там с энергофоном на протяжении нескольких лет? А потом… Да вот госпожа Муравьёва вам лучше объяснит.

Директор-координатор смутно вздыхала, качала головой, тёрла переносицу. Разговоры о взрыве ей не нравились. Возможно, она была не сторонницей этой затеи.

— Згинская энергетическая аномалия изучается более двадцати лет. Наш научный комплекс включает пять профильных институтов, восемнадцать специализированных лабораторий, две станции зондирования, обширные программы для спутниковых систем… я не буду всего перечислять. Более четырёх тысяч специалистов работали с полной отдачей. Собран громадный фактический материал. Подготовлено несметное число рефератов, докладов. Выдвинуто множество различных гипотез. Защищено десятка три диссертаций. Издано несколько монографий. Проводились международные конференции, семинары. Много чего ещё. И сегодня я беру на себя смелость заявить… Проблема изучена на полпроцента. Если не меньше. Проблема эта оказалась не по зубам нашему сегодняшнему уровню познания. Кстати, это касается не только нашей зоны. За рубежом нас не намного опережают.

Ну например — спектр лучистых энергий. Наша аппаратура, включая самую совершенную, способна фиксировать до трёхсот пятнадцати полос-диапазонов. Тогда, как косвенные, субъективные данные говорят о том, что таких полос, не поддающихся фиксации, во много раз больше. И самое непостижимое — источник у этого гигантского спектра — один.

По расчётам, он должен располагаться под землёй на глубине тысяча пятьдесят метров. Когда пробурили скважину, спустили зонды, знаете, что обнаружили?

— Скорее всего — ничего, — скучно сказал я.

— Верно, ничего. Никакого материального энергоисточника. Никаких геологических сюрпризов. Магнитные поля — в средних пределах. Обычный радиационный фон — в норме. Была просчитана статистико-вероятная модель гипотетического источника излучений, возможность его образования в тектонических слоях земной коры…

— Прошу прощенья, — встрял я, — научно-материалистические изыскания по данному явлению нас не сильно занимают. Мы знакомы с этой проблемой по-другому, изнутри. Хотелось бы конкретно по событиям.

— По событиям, — так же ровно продолжала Муравьёва, — по чему же ещё. Мы прозондировали весь этот участок, миллиметр за миллиметром, мобилизовали для этого лучших специалистов. Результат прежний. Излучения есть — источника нет. Мы пробурили более широкую скважину — Ствол, чтобы взять образцы геологических пород и разместить там специальную аппаратуру.

— Что за аппаратуру, можно узнать? — подозрительно прищурилась Вела.

— Мы опустили туда периферийный модуль инфрачастотного электромагнитного генератора сверхбольшой мощности — совершенно уникальная установка — несколько раз включили.

— И что?

— Зафиксировали изменения некоторых зон энергоспектра, доступных нашим приборам. Поначалу, ничего особенного. Всё началось потом. Через пару недель. Во-первых, изменилась структура так называемой Каймы. Она стала более плотной, менее прозрачной. Усилился негативный импульс, действующий на психику при прохождении сквозь неё. Кроме того на-рушилась стабильность её границ. Кайма начала медленно раздвигаться. Во-вторых, источник стал воздействовать на людей. Психогенно. Главным образом, на военных. Какой-то странный синдром стал у них развиваться. Мы назвали его в шутку синдромом «анти-ура». Тогда ещё в шутку. Потом у нас пропала охота шутить.

— Хороши шуточки, — резко сказал генерал Ниткин, — Полная деградация личности военнослужащего, как такового. Во-первых — отвращение к оружию. К любому оружию. Ко всему, что может стрелять, взрываться, резать… Просто физическое отвращение, до тошноты, до рвоты. Можете вообразить офицера, боящегося прикоснуться к личному табельному пистолету? Солдата, которого не заставишь взять в руки автомат. А если заставишь, то есть вероятность, что он побежит в туалет возвращать из желудка свой съеденный завтрак. Совсем это не забавно, — подчеркнул генерал, заметив наши с Велой невольные улыб ки. В-вторых — развал дисциплины. Невосприятие субординации, игнорирование своих обязанностей, неподчинение приказам.

— Может быть, не всем приказам? — поинтересовался я, — А только приказам о применении насилия?

— Какое ещё насилие? — возмутился Ниткин, — Охрана объекта, это что — насилие? Проведение экспериментов — это насилие?

— Смотря какие эксперименты. Объект решил, что это насилие по отношению к нему.

— Кто решил? — не понял генерал.

— То, с чем вы имеете здесь дело. Он может решать. И он решил. Вооруженная охрана. Боевая техника. Жёсткие некорректные эксперименты. Вообще присутствие военных, оружия. Что же это, как не насилие? Зачем вы здесь? Учения — это понятно, это нормально. Но здесь не учения. Зачем здесь столько военных? Здесь что, война?

— Здесь чрезвычайный, непредсказуемый объект. Который может создать угрозу для государства, — мерно, с металлом в голосе отчеканил генерал Паслён. Насилие, говорите? Смысл любой армии — есть насилие. Долг любого военного — готовиться к насилию. Но к какому насилию? К оберегающему насилию. К защите государства, его устоев, его граждан. Насилие во благо. Иной цели у армии быть не может.

— Насилие во благо… насилие во зло… — невесело усмехнулась Вела, — Вот только, что — зло, что — благо — маленький нюанс. И Чингис-хан, и Наполеон, и Гитлер… Все решали по-своему.

— Да, решали. И решали те, кто противостоял Чингис-хану, Наполеону, Гитлеру. Всё это армии. Вооруженные силы. Без них человечество не может выживать.

— Именно, что выживать. Человечество только и делало, что выживало. От Чингис-ханов, от Гитлеров… И от тех, кто приходил им на смену. И от вас. От вас тоже. А оно, человечество, жить должно, развиваться. Совсем по другим понятиям.

— По каким же, позвольте узнать? — нахмурился генерал Ниткин.

— Господа, мне кажется, мы слегка отвлекаемся от проблемы, — вмешался молчавший до сих пор Бейн.

— Согласен, — сказал я, — Бесполезный спор. Вернёмся к событиям.

— Вот — события, — продолжал Паслён, — Военнослужащие, подвергшиеся воздействию излучений, были немедленно удалены из зоны, направлены на медицинское обследование. У тех, кто заменил их, у совершенно нормальных людей через несколько дней началось то же самое. Люди прекращали работу, поворачивались все в одну сторону, в сторону объекта, источника излучений и вслушивались во что-то. Во что — никто не мог объяснить вразумительно. Одни говорили, что слышат чьи-то голоса. Другие — музыку. Третьи умудрялись слышать картины, цветы, даже запахи. Были такие, что слышали себя, иные свои воплощения, кого-то из прошлого — своих близких, знакомых, незнакомых… Ну и тому подобную всячину. И все до единого утверждали, что именно это они хотели услышать всю жизнь. Что это — важнее всего на свете. Что то, чем они занимались до сих пор, не имеет теперь никакого значения.

Эта эпидемия, начала охватывать не только военнослужащих, но и гражданский персонал. Не только находящихся в самой Зге, но и за пределами её.

— А что говорит медицина? — спросил я у Муравьёвой.

— Внешне — полный симптомный букет шизофрении или галлюциногенной паранойи. Но клинические обследования показали, что психика у всех, подвергшихся воздействию объекта, в полном порядке. Самое странное, как выяснилось, это были не галлюцинации. Они действительно что-то слышат, видят, чувствуют. К ним непосредственно в мозг поступает непонятная для них информация. В непонятной форме. На совершенно ненормальном частотном уровне. На котором никогда не работал мозг человека. На котором он не может благополучно работать без риска саморазрушения.

— Почему вы так решили? — спросила Вела.

— Современная нейрофизиология — точная наука, — сузила академический взгляд Муравьёва, — Если интересно, я ознакомлю вас со всем комплексом наших обследований, с выводами лучших наших специалистов. Дело ещё в том, что после эвакуации пострадавших (так их условно назовём) из зоны действия объекта они переставали принимать постороннюю информацию, у них прекращались все слухи и видения. Но в обычно стабильное состояние большинство из них не пришло. Их мозг сохранил свою активность на прежней опасной частоте. Они всячески, под любыми предлогами были намерены вернуться назад к объекту. Сбегали из-под присмотра. Пытались пробраться в Згу пешком окольными путями, в обход постов и патрулей. Некоторым это удавалось. Кое-кого обнаружили в Зге вблизи объекта, задержали, насильно вывезли обратно. А несколько человек исчезло без следа и что с ними сейчас никто не знает.

— Скажите, — осторожно спросил я, — не появлялись ли в Зге посторонние люди? Совсем посторонние. Не местные жители. Не военные, не ваши сотрудники.

— Нет, — твёрдо сказал Ниткин, — в тот период неустановленных личностей обнаружено не было.

— Может быть кто-то, когда-то, мельком? Седой пожилой человек. Высокий, худощавый. Усы. С очень… своеобразным взглядом.

Генерал покачал головой.

— У нас нет таких данных. Тогда мы ещё держали всё под контролем.

«Эх!.. Где же-таки были вы, Мик Григорьич? — мысленно сокрушился я, — Вмешаться бы вам тогда. Может, не натворили бы эти деятели всего, что натворили».

— А что за человек? — заинтересовался Бейн.

— Это так, личное. К делу не относится. Продолжайте, пожалуйста, — обратился я к Муравьёвой, — Что было дальше?

— Дальше… — неуютно, что-то очень по-женски повела плечами, вздохнула учёная дама, — Так вот, через несколько недель в Зге, в районе, ограниченном, так называемой, Каймой, почти не осталось сотрудников и военнослужащих в той или иной степени не подвергшихся воздействию объекта. Стало бессмысленно заменять их новыми. Почти весь персонал, и военный и гражданский был вывезен подальше за пределы Каймы. Некоторым сотрудникам комплекса было разрешено вовсе покинуть данный район. Остальные временно расположились в соседних населённых пунктах. Психически неблагополучных разместили в специально оборудованных зданиях под медицинским наблюдением.

Большой проблемой стало воспрепятствовать эвакуированным вернуться назад, в Згу, к чему многие очень стремились. Поэтому и здания, и весь периметр Каймы тщательно охранялся. Встал вопрос… о принятии радикальных мер, которые смогли бы…

Взгляд учёной дамы тускнел — терялся. Речь утратила прежний напор. — Наверное, об этом лучше расскажут более компетентные господа.

— Не в компетенции дело, — строго сказал генерал Паслён, — Компетенции нам друг у друга не занимать. Конкретнее? Да. Встал вопрос. И не решать его было нельзя. И не амбиции наши, как, вероятно, вы думаете. И не карьеры и не личные выгоды — смею уверить. Плевали мы на выгоды, на карьеры. Когда дело принимает такой оборот. Судите сами — около пяти тысяч человек, выведенных из строя, не поддающихся лечению, оголтело рвущихся назад в Згу, к этому проклятому Стволу, откуда исходят эти проклятые излучения. Они не задерживаются ничем, ни слоем земли, ни бетоном, ни свинцовыми экранами. Они действуют на большой территории и зона действия их увеличивается, и интенсивность их возрастает, они превращают людей в параноиков, в задумчивых безвольных идиотов.

— Не совсем так, — возразила Муравьёва, — Категории психиатрии в данном случае не…

— В безвольных идиотов! Которые любыми ухищрениями пытаются вырваться из-под стражи, вернуться назад. Чтобы стать ещё большими идиотами. Вся территория за Каймой брошена без надзора. И границы Каймы раздвигаются. Что происходит? Что произойдёт? Уж, наверное, ничего хорошего.

— А вы спросили тогда хотя бы у одного из нас, згинцев, сподобных? Что происходит? Что надо делать? Чего не надо делать? — остро взблеснула глазами Вела, слишком остро, я снова взял в ладонь, слегка сжал её пальцы — «спокойней, спокойней», — Вы вспомнили о нас сейчас, когда сделано то, чего не только нельзя было делать, о чём нельзя было даже думать.

— Сподобные — несподобные… — озабоченно проговорила Муравьёва, — В этом аспекте мы не обследовали згинцев. Здесь наше упущение. Хотя мы предполагали, что имеются таковые.

— Для нас вообще непостижимо, — сказал я, — Как можно исследовать явление, причём столь крупномасштабное, без участников этого явления? Как можно изучить феномен Зги без самих згинцев?

— Мы работали, общались с некоторыми згинцами, — ответила Муравьёва, — С оставшимися, в основном пожилого возраста. Но, честно говоря, от них было мало проку.

— Ладно, — заключил я, — Было — не было. Можно — нельзя. Что теперь рассуждать. Итак, вы решили взорвать в Стволе атомный заряд, чтобы погасить излучения. Клин клином, что называется, да?

— Вначале мы хотели взорвать обычный заряд, и полностью заблокировать Ствол, соединяющий объект с поверхностью, — объяснил генерал Ниткин, — Но наблюдения показали, что даже тысячеметровый слой земли не является большим препятствием для излучений. Потом возникла идея произвести в Стволе закрытый взрыв небольшого ядерного устройства, направив его ударную волну и радиационное излучение вниз, на объект. Поскольку объект нематериален, разрушить его было нельзя. Но радиация, световой удар и температура должны были воздействовать на излучения объекта и полностью их нейтрализовать. Очень непросто было получить разрешение на это. Мы получили. Ситуация была чрезвычайной, угрожающей, и других мер защиты у нас не было. Специалисты провели расчёты и подобрали необходимый по мощности заряд.

— Расчёты? — удивилась Вела, — Вы умудрились рассчитать неисследованный нематериальный объект, не имея представления о его природе?

— Расчёты априорные, вероятностные, — неохотно процедила Муравьёва, — По гипотетической модели. Не все были согласны с расчётами. И вообще, с этой идеей.

— Ну и что потом, после взрыва?

— Сразу после взрыва закрылась Кайма, — ответил Паслён, — Стала непрозрачно белой и непроницаемой для людей и техники.

— А вертолёты, самолёты?

— При пересечении глохли моторы. И… что-то вроде воздушной волны, отбрасывающей назад. И — самое неприятное — раздвигаться Кайма стала намного быстрей.

— С какой скоростью? — поинтересовался я.

— По разному. Теперь это уже не окружность, а сложная замкнутая кривая. Иногда неделями была неподвижна. Иногда — скачки до десяти километров в сутки.

— Кто остался за Каймой?

— Команда специалистов, которые контролировали взрыв. Десятка два местных жителей, отказавшихся эвакуироваться. И те, кого она впустила.

— Как впустила? — не понял я.

— Кайма не для всех непроницаема. Через неё прошла группа «облучённых» — сорок восемь человек. Из тех, что мы изолировали. Был инцидент. Нейтрализовали охрану, вырвались, пробрались к Кайме. После этого всех остальных мы самолётами увезли из района, разместили в центральной спецклинике. Кроме этого — разрозненные случаи: двенадцать сотрудников, семь военнослужащих, вполне нормальных, работоспобных… Никаких контактов друг с другом, так что сговор исключён. Вдруг — бросают свои дела и исчезают бесследно. Пятерых из них успел заметить патруль рядом с Каймой. Троих задержали, двоё ушло. Аналогично — с некоторыми жителями населённых пунктов, которые были поглощены Каймой.

— Практически всё население этих посёлков, — продолжил генерал Ниткин, — было заблаговременно эвакуировано. Однако, как выяснилось, несколько человек — сколько и кто именно можно узнать в службе эвакуации — не уехали с остальными. Очевидно, спрятались, закрылись в домах или сбежали, чтобы уйти за Кайму. Причины этих поступков нам неизвестны.

— Причины этого — в них, — тихо пояснила Вела, — В том, что им открылось больше, чем остальным. Потому Кайма пропустила их, а не пропустила ваши бронетранспортёры и вертолёты.

— Да, — сурово отчеканил генерал Паслён, — Но оттуда ещё не вышел никто. Это очень неприятный факт. И что там происходит, никому не известно. И остановится ли когда-нибудь эта Кайма, никто не знает. За восемь месяцев после взрыва она переместилась на девяносто километров по радиусу. А за четыре последние недели она прошла в некоторых направлениях до шестидесяти километров. И скорость её движения продолжает расти. Мы отступаем перед Каймой. Пока мы бессильны против неё. Но мы должны что-то делать.

Вся наша компания как-то примолкла. Молчали мы с Велой. Нам было слегка скучновато. Мы не могли, как не старались, преодолеть досадливую неприязнь к этим людям. И последние слова прибавили неприязни. Мрачно молчали генералы. Задумчиво покусывала губу учёная жрица. Вникали в грозный смысл сказанного? Может быть, лишь теперь они простиглись до конца этим смыслом?

Заговорил Бейн, доселе на удивленье немногословный и державшийся как-то особняком и к нам, и к своим сотоварищам.

— Господа, думаю, что серьёзность ситуации ни у кого не вызывает сомнений. Но вот с правильным пониманием ситуации у нас пока не всё однозначно. Я сообщу вам очень сжато о результатах работы моей группы на протяжении последних лет. Сведения эти, может быть, будут не так впечатляющи для наших гостей, как для вас, уважаемые коллеги. Поскольку до сегодняшнего дня мы их просто держали в тайне. Почему? Одна из причин — их противоречивость и недоказуемость. Были и другие причины.

Госпожа Муравьёва сказала, что объект изучен на полпроцента. Думаю, что он изучен немного больше. Но знания о нём лежат за пределами нашего удобного, обжитого трёхмерного материализма. Правительственная аналитическая группа по изучению Згинского артефакта. «По изучению» — это неверно, «артефакта» — неточно. Это для официальщины. Между собой мы говорим «по восприятью». Восприятье морформа. Так ближе к сути. Ближе… но пока ещё далеко от неё. Так вот, группа создана около пятнадцати лет назад и работа её проходила, главным образом, в трёх направлениях. Мы тщательнейшее анализировали результаты исследований вашего научного комплекса, — Бейн сухо улыбнулся Муравьёвой, — Наши люди были в числе сотрудников комплекса. Конечно, не афишируя это.

Мы общались с исследователями, занимающимися явлениями, подобными Зге за рубежом, а именно: в центральной Америке и в Тибете. Там тоже есть группы, аналогичные нашей. Хотя, по правде сказать, с нами там были не чересчур откровенны. Ну и мы соответственно тоже. Правительства наших стран не заинтересованы в широком обмене информацией об этих объектах. К сожалению.

И наконец, мы изучали згинцев, как в самой Зге, так и по новым местам жительства. Не всех, разумеется, только «сподобных», имевших хотя бы самый слабый, самый отдалённый контакт с Сущностью… с проявлением морформа.

— Что-то я не припомню, чтобы меня кто-нибудь изучал, — сказала Вела.

— Я тоже, — добавил я.

— Вас мы лишь наблюдали со стороны. Вы — самые сподобные. Вы и ещё один — два человека.

— Откуда вы взяли? — усмехнулся я.

— Предположительно. Косвенные данные. Свидетельства других згинцев. Сопоставление фактов. Интуиция, если хотите.

— Нас вы берегли для особого случая, да?

— Можно сказать. Скорее, мы были ещё не готовы к серьёзному общению с вами. Недостаточно проникнуты Сущностью. Хотя, кое-что мы поняли уже давно.

— Что же именно? — подозрительно спросил я.

— Существует, что называется, официально научный рационалистический аспект Згинского артефакта. С коим вас слегка уже познакомили. А есть и другое. То, во что пытается вникнуть наша группа. До поры-до времени результаты наших исследований были известны лишь нам… да двум людям, курирующим нашу работу. Это было необходимо. И это было правильно. Но теперь, похоже, и пора, и время.

Так вот. Аномальные явления, происходящие в Зге, а именно: странные излучения от ненайденного источника, так называемая Кайма, наконец, недавно обнаруженные скопища летающих элементов с изменчивой формой и плотностью — это, видимо, всё-таки физические явления. Но не той физики, которая отображается в наших обычных субъективных ощущениях и в показаниях нашей аппаратуры. Очевидно, здесь физика более высоких порядков, энергетика более тонких уровней. Она недоступна для исследований нашими самыми совершенными техническими средствами. Но способна оказывать психогенное воздействие на людей, на згинцев в большей степени и в самой большой степени на сподобных. При определённых условиях она может в корне изменить их мировосприятие, их физиологические и психические возможности.

Вряд ли нам скоро удастся разгадать принципы этого воздействия. Но мы предполагаем и, по-моему, не ошибаемся, что это, во-первых, целенаправленное воздействие, во-вторых, логически осмысленное воздействие, производимое какими-то неведомыми интеллектуальными силами. Силы эти возникли не вдруг, не сейчас, а присутствовали на Земле весьма длительное время, вероятно, сопутствуя всей мыслимой истории человечества. Может быть даже, влияя на эту историю. А возможно, влияя и на само развитие человека. Повторяю — это всего лишь рабочие выводы, идеи. Хотя не лишённые косвенных подтверждений. Если я в чём-то принципиально не прав, — взглянул на меня Бейн, — возразите мне.

— Возражу, — пообещал я.

— Так вы что, всерьёз сообщаете нам, что жизнь человечества под контролем пришельцев? И весь этот згинский кавардак из-за них? — изумился генерал Ниткин.

— Насчёт кавардака… — ледяным голосом ответил Бейн, — Так вот, кавардак в теперешней его форме как раз из-за вас. Но об этом потом. А насчёт пришельцев… Какие «пришельцы-ушельцы», кто, откуда? Я не знаю такой терминологии. Давайте, господа, оставим эту ахинею — зелёных гуманоидов, летающие сковородки — досужим фанатам и Голливуду. Мы серьёзные государственные люди. Извините за невольный пассаж. К теме. Так вот, Згинский артефакт и является одним из проявлений этих интеллектуальных сил. Вопрос следующий. Каково направление действия этих сил? Мы полагаем… Нет, мы, пожалуй, даже утверждаем, есть на то основания, что главная цель позитивное развитие человека, как индивидуума, и человечества, как общности индивидуумов.

На определённом этапе этого развития возникла необходимость качественного изменения человеческого генотипа, его интеллектуальных или психических или физических возможностей, а наверное — всего сразу. Это обновление, этот плавный скачок к новому естеству человека — условное название — морформ — должны были первыми воспринять жители Зги, сподобные. А потом от згинцев, от жителей двух других аналогичных поселений-артефактов постепенно… очень постепенно, очень осторожно и избирательно морформ должен охватить остальное население Земли или его значительную часть. Человечество перейдёт на новый, более высокий виток спирали развития.

— Минуточку, минуточку! — схватилась тонкими пальцами за виски Муравьёва, — Дайте опомниться. Это… Это же ужас! Это же — ни в какие ворота… То, что вы столь категорично утверждаете… Я — учёный. До мозга костей, до последней своей поджилочки учёный. Я признаю только факты, экспериментальные доказательства, теоретические расчёты, аргументированные выводы. Я работаю почти двадцать лет в Згинском исследовательском комплексе. Я повидала всякое и наслышалась всякого. Да, всегда нашу конкретную работу сопровождала масса туманных домыслов, высосанных из пальца «открытий», досужих умозаключений. Да, все на ту же горячо любимую народом тему. Никто из нас, разумеется, не принимал этого всерьёз. И теперь ваша аналитическая государственная… не какая-нибудь там — государственная группа связала все эти домыслы воедино, в совершенно невероятную, немыслимую теорию ли, гипотезу ли… не знаю что. Но которая переворачивает всё наше миропонятье с ног на голову. Вы представляете, что вы делаете? Что вы сделаете дальше? Изумительно! Очаровательно! А доказательства где? А свидетельства где? А экспериментальный материал? Где горы серых фактов, подпирающих золотые крупицы теории?.. Кто-то из великих сказал, не помню… Как можно на ровном, на пустом месте такое?!

Бейн смотрел на учёную жрицу с почти весёлым интересом. Потом грустно вздохнул.

— Что ж. Если эти люди, сидящие с нами, — кивнул он на нас с Велой, — не свидетельства, тогда нет свидетельств. Если то, что происходило и что происходит за Каймой — не факты, тогда нет фактов.

— А что там происходит, кто объяснит? — недовольно вопросил генерал Паслён, — И как это характеризует те гуманные силы и позитивный процесс, о котором вы говорили? Какой же он позитивный? Что он сделал с нашими людьми?

До этих слов я был спокоен. Мне было просто в меру занятно, в меру скучновато в этой компании. Но слова стальнолицего генерала взорвали меня.

— Ах ведь напасть какая, несправедливость какая! А? — ваше высокоблагородие. Позитива нету для вас, гуманизма-благодеяния нету для вас — это ж как же так, безобразие форменное. Что ж это за высшие силы хреновы! Норов показывают, не боятся никого, а? А нет, чтоб после взрыва атомного, оплеухи воспитательной послушненькими стать, смирненько к вам на полусогнутых — чего изволите-с, господа генералымаршалы? — всё исполним, только мигните.

— Вы, не забылись ли, молодой человек, с кем разговариваете? — тоже озлился Паслён — напряглись арийские ноздри, выпуклились желваки.

— Эт-то вы не забылись ли, ваша звёздопогонность! С чем вы встретились там за Каймой. Вот уж точно забылись, не понялись, не сделали малейшей попытки поняться. Да на кой вам понимать? Когда у вас власть и сила, — гнев плохой поводырь, я уже слабо контролировал свои слова и мысли, — Не оно к вам пришло. Вы к нему пришли, вторглись нахрапом. С чем? С бомбой-дурой своей! С танками вертолётами? С армией своей — главным аргументом цивилизации. Сколько там ещё у вас таких бомб? Против чего?! Вы хоть сейчас-то поняли, что натворили, взорвав свою проклятую бомбу? Ничего вы ещё не поняли. А вы? — с негодованием повернулся я к Бейну, — Как вы-то смогли допустить?! Как вы-то не помешали?! Где оно, ваше проникновение в Сущность? А вон там за Каймой теперь эта Сущность… Неуправимая, вывернутая наизнанку. Сущность без связи с разумом, которую вы порвали. А что, если навсегда? Кто её теперь остановит?!

До меня самого не сразу дошёл смысл мною сказан-ного. А когда дошёл, я похолодел. Ведь всё так и есть! Я случайно двумя фразами объяснил всё. Всё! Бессомненно. И страшную истину объяснения составили не просто мои слова, что-то больше, значимее, чем слова, какой-то энерговыплеск из них вдруг прохлынул по комнате. Зловеще коснувшись каждого.

Я заметил, как слегка побледнел Бейн, видимо, чтобы скрыть это, отвернулся к окну. Преобразилось волнением лицо Муравьёвой, стало совсем простым, женски беззащитным и оттого даже привлекательным. Генералы и те озабоченно притихли. Может быть, их впервые посетила мысль, что за Каймой не военный противник, не стратегический объект, а Нечто. Что несоизмеримо с их амбициями и возможносями, с возможностями всей страны, с возможностями всего человечества.

На мою руку легла прохладная ладошка Велы. Глаза её были влажны, огромны, но не от страха. От какого-то болезненного озарения, от невнятной догадки… догадки? о чём? Она улыбнулась мне ободряюще — всё будет хорошо. Я с трудом улыбнулся в ответ — да, должно быть… должно. Тишину нарушил Бейн.

— Необходимо признать, что взрыв ядерного заряда в Стволе — тяжкая непростительная ошибка.

Оба генерала слегка поморщились, но не возразили.

— Решение принималось спешно и необоснованно, без согласования с нашей группой, с руководством научного комплекса. Я сам был в это время в Америке на аналогичном объекте. Господа военные применили свою привычную тактику — лучший способ обороны — нападение. Бесспорно, виноваты и мы. Не предусмотрели такой вариант, не приняли мер. Недопоняли вовремя, не объяснили другим, что есть что.

— Отчего же так не поспешали, господа теоретики? — язвительно спросил Паслён.

— Строили единую исчерпывающую концепцию явления. Относительно всех трёх артефактов. Ну, а пока мы строили, другие…

— Ладно, — вздохнула Муравьёва, — Что случилось — то случилось. Уже ничего не поправишь. Что делать дальше? — вот вопрос. Пассивно ждать? Или предпринимать что-нибудь?

— Да, — повернулся к нам Бейн, — Вопрос. И мы признаёмся перед нашими уважаемыми гостями, что мы не знаем на него ответа.

— Теперь уж только одно, — сказал я, — не мешать тому, что происходит. Помешать вы всё-равно ничем не сможете. Отведите войска от Каймы. Прекратите любые воздействия на объект, особенно электромагнитные, радарные… Отключите спутники от объекта. Оставьте его в покое. Мы тоже не знаем ответа. Ответ должен быть за Каймой. Но прежде, чем добраться до него…

Вела вдруг ойкнула, затормошила меня за плечо, показывая на окно. За окном мелькнули какие-то фигуры, которые я не успел разглядеть. Через несколько секунд они показались в дверях — капитан и два солдата в пятнистой камуфляжной форме. А между ними — собственной персоной — Пенёк. Увидев нас, он расплылся в довольной улыбке.

— Что, не ждали, бродяги?

— Ждали, — засмеялась Вела, — Ещё как ждали, упрямец эдакий. Куда ты от нас можешь деться.

Капитан докладывал генералам, где был задержан нарушитель и как доставлен сюда. Нам это было неинтересно. Мы радовались, что нас уже четверо. Пеньковское спокойствие, самоуверенность, въедливость и неторопливость будут нам очень кстати. Я вкратце пояснил ему, что за люди в комнате. Пенёк, ничуть не тушуясь от званий и титулов, принялся впрямик, с деревенским интересом разглядывать их.

Покинул комнату капитан с солдатами. Вслед за ними поднялся я.

— Я полагаю, господа, что наш разговор был полезен для всех. Но пора действовать. Сегодня мы передохнём, соберёмся, а завтра утром уйдём за Кайму. Теперь нас четверо. И у нас больше возможностей.

— Возможностей для чего? — подозрительно вопросил генерал Ниткин.

— И для чего и для кого, — неприязненно сверкнула на него глазами Вела, — чуть-чуть дрогнула генеральская необъятная шея, чуть-чуть глубже ушла в воротник, — Для вас — обеспечить вам дальнейшие чины — звания. Героический служебный рост. Спокойную жизнь без проблем. А для нас — найти то, что мы ищем.

Глава пятая

— Это неправда, то, что сейчас происходит, неправда!

Рэй Брэдбери

1

Я замедлил шаги. Я аккуратно переступал сухие сучки и коряжки, чтобы они не хрустнули под ногами. Я осторожно раздвигал ветки деревьев, чтобы они не слишком шуршали. Не привлекали внимания. Хотя не было в этом никакой особой нужды.

Заросли редели, становились светлей. Я напряжён-но всматривался сквозь тонкие стволы, мелкую листву — что там на этот раз. Из зарослей никого и ничего не было видно. Я вышел на травянисто-зелёную с пожухлыми кочками поляну-опушку. Сердце стучало в надежде, ожиданьи — никого?.. Вдруг на этот раз, наконец-то, совсем уже по-настоящему, бессомнительно — никого, а?

Но как только я оставил за спиной последние деревца и кусты, он появился. Мгновенно. Ниоткуда. В голове опять мелькнуло единственное чуть-чуть здравосмысленное объяснение — выпрыгнул из-под земли, из норы какой-нибудь… Нет, конечно. Это я уже знал. Не из какой ни норы. Он появился… он всегда появлялся именно ниоткуда. Пугальщик. Так очень точно назвал его Лёнчик. И мы теперь их всех звали пугальщиками.

Он неподвижно стоял и смотрел на меня спокойными злыми глазами. Зверь. Никто. Мой пугальщик ни разу не был однозначен обликом. Вела, например, по её словам, видела человека, безумца, маньяка огромного роста, в руках — выдранная ножка стола с торчащими их неё острыми гвоздями. Откуда взялся этот образ, она сама не знает. Лёнчик видел роскошное чудище — помесь тиранозавра с ужастиковыми телевизионными монстрами. А Пенёк, самый конкретный из нас, видел самый конкретный танк с бортовым номером 863, с наведенной, готовой к выстрелу пушкой. Каждый из нас мог лицезреть только собственного, предназначенного только ему пугальщика, даже когда мы стояли все вместе.

А сейчас я стоял один перед своим зверем. Зверь был невесть кто по виду и даже по классу. Что-то было в нём от гиены, от свиньи и от крокодила, от животных самых для меня несимпатичных. Это что-то, эти черты с каждой новой нашей встречей странным образом менялись местами, исчезали и появлялись в диких комбинациях: то круглое пятаковое рыло, то вытянутая зубастая морда, то курносая пасть с оскалёнными клыками. Менялись размеры и форма зверя, шерсть превращалась в щетину, в жёсткий покров рептилии, куцый гиений хвост становился длинным крокодильим хвостом…

На этот раз никакого хвоста вообще не было, а огромная башка являла собою уже полную неразбериху из слившихся черт трёх зверюг — какой-то бредовый гиено-свино-крокодилоид. Из-за этих композиционных нелепиц зверь внушал мне отвращенье, недоуменье, досаду, но уж никак не страх. В этом была дурацкая, но непреодолимая загадка. Мой пугальщик обязан был пугать меня ни столь обликом своим, сколь тем, что почти не имело отношение к его внешности. И с обязанностями своими он справлялся хорошо.

Я знал, что будет. Но решил попробовать ещё раз в глупой надежде — «а вдруг!..»

Обойти зверя было невозможно, но я все-же направился резко влево, тяжёлым злым шагом, стиснув зубы, опустив голову, чтобы не видеть этого урода впереди. Впереди…

Я уже почувствовал, что зверь плавно переместился со своего прежнего места… нет, зверь просто исчез со своего прежнего места и мгновенно возник на новом месте, точнёхонько на моём пути.

Я всё-таки вопреки своей воле поднял глаза.

Несуразнейшая, почти смешная образина перетаптывалась на кривых лапах, сопела, роняла желтую слюну на траву. Хищно блестящие маленькие зрачки не обещали ничего хорошего. Это был не мираж, не призрак. Зверь был реален. До ледяного озноба реален.

Я шёл вперёд, не думая об ожидавших меня клыках. Я опять почувствовал, что до них не дойду.

Опять эта странная волна — в сознаньи моём… нет, не так, не в сознаньи; волна, накатывающая оттуда, издалека, из травянистой равнины, из-за зверя; медленный, вздорный, неотвратимый прихлыв, натиск. Вначале — жёсткое беспокойство, невнятье, колкие по спине мурашки… затем — выбрызг в панику, в тоскливую суету, в растерю себя… и сразу следом — шквал, удар тяжкого мутного страха, ослепленье, готовность бежать куда угодно, спрятаться, забиться, завыть, заскулить от бессилия-безысхода. И если бы я сделал ещё несколько шагов к зверю, на меня обрушился бы многотонный тайфун-ужас, обесчувствленье, цепенящий мрак души и сознанья. Я дошёл до этой стадии однажды, во время нашей второй встречи со зверем. Кое-как, неведомыми инстинктами я смог тогда отступить, спасти свой гибнущий рассудок и больше на такое не решался. Не решился и сейчас, не дошагав до зверя метров шести, я резко повернулся и трусливой рысцой, не оглядываясь, заспешил назад, к зарослям.

Углубившись в лес так, чтобы не видна была сквозь деревья поляна-опушка, я изнеможённо упал на теплую траву под огромной ветвистой берёзой. Я тупо смотрел вверх на торжественное облако берёзовой листвы, вдыхая спадающий с него покой, мир, и не заметил, как отключился. Краткий сон-забытье — самозащита измученной психики.

Забытье оказалось не таким уж кратким, я элементарно проспал около часа. Но зато очнулся я вполне бодрым, собранным, способным к здравому размышленью.

Поразмыслить было о чём.

Вторые сутки мы вчетвером бродим по этому лесу среди молодых, но удивительно пышнолистых деревьев, среди плотных колючих кустарников, по странно густой траве — с чего ей в лесу быть густой, без должного солнца? — и не имеем возможности выйти на равнину. За два дня мы не отдалились от Каймы и на километр. А запасов провизии с собой в рюкзаках мы взяли максимум на пять дней. Никто из нас ничего не понимает. Зачем, к чему, как? Откуда взялись пугальщики? Как обойти их? Как одолеть дикий нелепый страх, что они приносят? Что значит всё это? Мы не нужны здесь? Кому-то здесь мы очень мешаем? Мы — незванные гости? Кто-то… или что-то намерено не пропустить нас дальше этого леса? Не может быть, чтобы наш поход, едва успев начаться, бесславно закончился.

«Стоп, — осадил я себя, — Ну-ка давай без суеты, без истерик, медленно, по порядку. Всё — по порядку. По причинам. Должны быть всему причины».

Позавчера мы перешагнули Кайму. Всё прежнее, тамошнее, всё позади и уже разметено, размыто-забыто, и уже не существуют для нас вооружённые солдаты в пятнисто-ржавой форме, подозрительно-настороженные лица генералов Ниткина и Паслёна, чуть прикамуфлированные бодрым дружелюбием, грустно-недоуменное лицо Муравьёвой; она всё ещё до конца не верила. Взгляд Бейна… Что-то мелькнуло в его прощальном взгляде, что-то совершенно не свойственное ему, несовместимое с его чином, положением, характером — острая, отчаянная зависть. Наверное, он слишком глубоко, недопустимо глубоко проникся этим. Наверное, он многое отдал бы, чтобы оказаться одним из нас. И я единственному ему кивнул на прощанье, прежде, чем окунуться в белесый туман Каймы.

Никакого препятствия, никакого сопротивления я не почувствовал. Лишь терпкий встрепет-сквознячок воздуха по лицу. Лёгкий всплеск сердца. Да всплывающий звук — хлопок паруса под ветром…

Сразу же, с нескольких шагов мы очутились в этом лесу, в его буйном великолепии. Лес тянулся широкой полосой вдоль Каймы. Вернее, Кайма — вдоль леса.

Такой сочной зелени, такого обилия её полутонов, переходов, оттенков-отсветов, такой мощи растительных сил в лесу, я не видел. Листья обыкновеннейших деревьев: берёз, клёнов, лип, тополей были крупны, гладки, вычурны формой. Хвоя одиночных ёлочек-сосенок зелена до изумрудности. Словно здесь была не беспризорная лесная полоса, а какой-то особый заповедник, где каждому деревцу обеспечивался персональный уход лесовода-чудотворца.

Пенёк, острее нас чувствующий лес, больше нас удивлённый его подозрительной роскошью, сказал так:

— Что-то достаёт, выкачивает из него жизненные силы и тратит их впустую. Энергетика Каймы. Когда Кайма сюда добралась?

— Говорили — недели две, — вспомнил я.

— Вот. Две недели. Что сделалось с лесом за такой срок. Не обманывайтесь его красотой. Это плохая красота. Красота через край. После этого расцвета-разгула лес будет очень болеть. И, может быть, даже умрёт, зачахнет.

— Воздействует ли всё это на людей? — обеспокоилась Вела.

— Возможно, — рассудил я, — Но, думаю, всё же не настолько фатально.

— Будем надеяться, — заключил Пенёк.

Такова была первая загадка, явленная нам за Каймой.

Второй загадкой оказались пугальщики. Вот с ними необходимо разобраться срочно и досконально. Найти выход. Он обязательно есть, этот выход. Его не может не быть.

Я сидел на траве, прислонившись спиной к прохладному берёзовому стволу, и размышлял.

Итак — пугальщики. Явление здешней ненормальной среды, природы? Одно из воплощений случившегося? Или нашей психики? Скорее всего — и то и другое. Похоже, новая гипертрофированная Зга — Сущность сразу же оседлала нашу психику и вертит ею, как заблагорассудится.

Из наших четырёх сознаний извлечены образы, внушающие наибольший страх или отвращение, старательно материализованы и предъявляются персонально каждому из нас при попытке выйти за пределы леса. С образами всё ясно — каждому своё: Лёнчику — голливудский ужастиковый монстр, Пеньку, что терпеть не может металлических гремящих машин и механизмов — танк-разрушитель. У нас с Велой тоже подарки, так сказать, «по интересам», по вывертам нашей психики.

Неясно другое. Зачем? Чтобы мы не вышли из леса, не дошло до Зги? Странно. Зачем тогда нас пропустили через Кайму? Чтобы нас задержать, не пустить, избавиться от нас, выбрали бы более простые и надежные способы. Пугальщики не для этого. Для чего? Какая в этом система, какой смысл? Может быть, тот, кто создал пугальщиков, решил произвести впечатление? Показать, что нас здесь не ждёт радушный приём. Что наши цели недостижимы или очень труднодостижимы. Он нас не выгоняет. Он тактично советует убраться отсюда подобру-поздорову. Он напоминает нам, что мы простые люди, хоть и згинцы, что мы подвержены земным слабостям, страху, ужасу, что духовные и физические силы у нас не сверхъестественные, и поэтому у нас ничего не выйдет. Создатель пугальщиков предполагает, что…

Какая-то яркая незнакомая мне птица села на ветку берёзы совсем близко от меня. Птица была массивна, и ветка слегка прогнулась под ней. Не обращая на меня внимания, она чистила острым клювом блескучие жёлто-стальные перья, то и дело вздёргивая голову и оглядываясь, то распускала в веер, то собирала в плотный пучок хвост. При этом издавала тренькающие балалаечные звуки.

Я разглядывал её снизу. Птица реальна? Реальна. Хоть и неизвестного мне вида. Я не большой знаток птиц. Пугальщик реален? По виду — реален. По сути — нет. Реален, когда я приближаюсь к нему. А когда меня нет рядом, его тоже нет. Так. А для птицы я, в принципе, тоже пугальщик. Я для неё означаю опасность, когда я рядом. Когда я двигаюсь. Но когда она улетит от меня — я взмахнул рукой в сторону птицы, она с возмущенным присвистом сорвалась с ветки и взмыла вверх — я для неё тоже исчезну. Я так же реален для неё, как мой пугальщик реален для меня. С одной разницей — я существую сам по себе и без птицы, а мой пугальщик без меня не существует.

Я усмехнулся, покачал головой. «Вот теперь ты выдал что-то хоть чуть-чуть умное, а до этого нёс несусветную чушь. Пропустить через Кайму… задержать… произвести впечатленье… цель и смысл… Создатель пугальщиков предполагает… Создатель пугальщиков? Какой создатель?! Какие впечатленья?! Ты в своём уме? Ты рассуждаешь, как бравые генералы Ниткин и Паслён, что, от них понабрался? Опомнись!» Мне всегда нравилось читать себе нравоученья, как второму лицу. Для пущей убедительности.

«Вы сподобны, сопричастны этому миру. Вы должны стать частью его и забыть про себя прежних. Вы ещё не знаете, каков этот мир к вам, к вашим личностям — добр или зол (есть ли вообще тут такие понятия?) Вы должны не только восприять Згу-Сущность, какой какой бы она не оказалась, но и попытаться воздействовать на неё. Да помнить, что не бывает одностороннего восприятия и однонаправленного действа.

А вы принесли с собой мелколюдское: злость, суету, обиду, наверие… Вот оно! Вот именно! Это вы и притащили в себе ваш страх и тревогу, оттуда, из того мира. В том мире они вам были какими-никакими, а помощниками, охранителями, поводырями, они обеспечивали там ваше выживание. А здесь они — против вас, они помеха, они кандалы на душе и сознаньи. И пугальщики — обличья страха; вы их тоже сами с собой притащили. Не избавитесь от этой мерзи, не станете истинно сподобными — значит зря сюда пришли. Значит — всё зря».

Я поднялся с травы и направился вглубь леса к месту нашей стоянки. Издалека до меня долетели звуки голосов, слишком громких, возбуждённых голосов, шум какой-то возни, треск ломаемых сучьев. Я встревоженно прибавил ходу.

«Идиот! Оставить их одних в незнакомом месте! Мало ли, что может…»

На поляне около палатки стояли Вела с Ленчиком размахивая руками, что-то кричали Пеньку, а Пенёк вытаскивал из леса на поляну какого-то человека. Человек сопротивлялся, хватался руками за ветки деревьев, обламывая их, что-то испуганно бормотал. Пенёк, при своём малом росте обладавший нешуточной силой, волок его на середину поляны.

— Эй ты, интурист! — напустился он на меня, — Где тебя носит? Верёвку давай скорей, связать его надо.

— Кто это? — изумился я.

— Сейчас разберемся. Верёвку давай.

Я принёс веревку из рюкзака, мы связали пленнику руки и ноги, не слишком туго, не стяжкой, чтобы он мог ими слегка двигать, но не мог развязаться и убежать.

— Объясните же, наконец, в чём дело.

— Это ты, дорогой, объясни в чём дело, — обиженно сказала Вела, — Куда ты пропал так надолго?

— Я же говорил — хочу поразмыслить немного, разобраться. Я был здесь недалеко, — о том, что я в одиночку ходил к своему пугальщику, я благоразумно умолчал — иначе, не сдобровать бы мне.

— Это называется немного! — возмутилась Вела, — Мы же волнуемся…

— Виноват, извините. Но зато я кое-что понял.

— Что же ты понял такое? — раздражённо спросил Пенёк.

— Потом. Вы мне про это расскажите, — кивнул я на пленника.

Выяснилось следующее. Собирая дрова для костра, Пенёк вдруг заметил в лесу человека. Человек прятался в зарослях, перебегая с места на место, наблюдал за происходящим на поляне. Хитрым манёвром Пенёк обошёл человека сзади, подкрался, сцапал за шиворот и вытащил на общее обозрение.

Человек выглядел диковато. Одет он был в изрядно потрёпанную грязную рубаху-ковбойку, в джинсы-полулохмотья. Бесформенная, многодневной небритости борода, густые спутанные волосы. Потемневшая от ветра и солнца кожа. Но кожа горожанина, еще не успевшая деревенски загрубеть. По промелькам в глазах угадывался ум, образованность, интеллигентность. По промелькам. Потому что всё остальное между этими самыми «промельками» занимал страх.

Человек был не просто испуган. Человек был жестоко болен страхом. Он вздрагивал всем телом при каждом шорохе или резком движении, поминутно озирался вокруг. Ожидал нападения? Искал убежища? Страх глодал его изнутри, а источник страха был где-то снаружи. Это были, очевидно, не мы, на нас он смотрел вполне спокойно, но его очень нервировали верёвки, которыми он был связан, он постоянно дёргал руками-ногами, ворочался, пытаясь освободиться. Верёвки мешали ему убежать, спрятаться от чего-то гораздо более страшного, чем мы.

Я улыбнулся ему, аккуратно коснулся его плеча.

— Успокойся, мы все твои друзья. Мы пришли помочь тебе. Сейчас мы тебя развяжем, и ты будешь делать всё, что захочешь. Можешь, конечно, убежать, но лучше останься с нами. Вместе легче и веселей.

Он заговорил что-то невразумительное, заёрзал, протянул ко мне связанные руки.

— Но вначале скажи, что с тобой произошло? Чего ты так боишься?

Он бормотал быстро, свистящим шепотом, произнося невнятные части слов. Отдельные слова угадывались, но в какойто смысл они никак не могли сложиться.

— Это, чего ты боишься, находиться там, за лесом?

— Оно не даёт тебе выйти отсюда, да? — я выговаривал медленно, громко, плавно, подавая ему пример. Он понял, отрицательно затряс головой, показывая руками в разные стороны, — Вле… левс… вез… всу… взед… взде… здев… везд…

— Что? Это здесь? В лесу? Везде? Но там ничего нет. Мы ничего не видим. Тебе просто кажется.

Он продолжал трясти головой, подскакивая на месте, в паническом нетерпении протягивая связанные руки.

— Сколько вас тут? Кроме тебя еще есть люди?

Он закивал утвердительно. Похоже, у него не было тяжкого умопомешательства. Вероятно, временный шок, затмение.

— Ты из тех, кого пропустила Кайма? Из тех, кто захотел вернуться? Мы поможем тебе вернуться. Мы идём в Згу.

Пленник вдруг заверещал благим матом. Глаза его округлились, губы побелели. Взвизгивая что-то сов-сем бессмысленное, он тыкал связанными руками в сторону зарослей, в сторону тучной зелёной ели, возвышающейся над другими деревьями. Ни под елью, ни вокруг неё ничего не было. Это для нас не было. Он отчаянно завертелся на месте, задёргался, силясь порвать верёвки, затем покатился по траве, любым способом пытаясь спасаться от чего-то одному ему ведомого. Вопли и взрыды его стали совершенно истеричными, мало похожими на человеческие. Мне ещё не доводилось видеть людей, объятых таким ужасом. От этого, наверное, и умереть можно.

Я схватил нож, догнал пленника, быстро перерезал верёвки у него на руках и ногах. Он вскочил, в несколько секунд добежал до зарослей и скрылся в них.

Я проводил его взглядом, затем повернулся к красавице ели, от которой он улепётывал. Глубоко вздохнул. Теперь я понял всё до конца. Действительно. Логично. Неизбежно. Если не мы — их, то они — нас. Третьего не дано.

Подошла встревоженная Вела, прижимая к себе за плечи Лёнчика.

— Боже мой! Что с ним? Он сошел с ума? Отчего он сошёл с ума?

— От страха.

— От страха? Чего он испугался? Здесь же ничего нет.

— Ошибаетесь. Сюда явился его пугальщик. Вон там он только что стоял, — я кивнул на роскошную еловую крону, — Вернее, двигался. К нему.

— Какпугальщик? — побледнел Лёнчик, — Пугальщики же там, за лесом.

— Нет, дорогие мои. Пугальщики не всегда будут там за лесом. Скоро они придут сюда в лес.

— Что значит, в лес? — осёкся голос Велы, — Что ты говоришь такое?

— Успокойтесь! — я не удержался от снисходительной улыбки, глядя на лица своих друзей, — Все будет хорошо. Я все объясню. Сегодня мы переночуем здесь у костра в нашей шикарной палатке. Хорошо поужинаем и выспимся. А завтра утром выйдем из леса. Обязательно выйдем из леса. И забудем про пугальщиков. Потому что наши пугальщики — это мы.

2

«Свино-гиено-крокодил» перетаптывался на кривых вывернутых ногах. С нетерпением ожидая, когда я подойду поближе. Я шёл, видимо, для него слишком медленно, и он, чтобы облегчить мою задачу, сам мелкими шагами двинулся мне навстречу. Уродина подросла за ночь и стала ростом с хорошего носорога. Несуразная вытянутая пасть с жёлтыми зубами занимала большую часть головы и могла при желании — а желание отчётливо читалось в лютых зрачках — перекусить меня пополам.

«Перекусить? Как бы не так!»

Я на ходу оглянулся назад. Вела с Лёнчиком и Пе-нёк стояли на опушке леса и, замерев, смотрели на мои действия. Рядом лежали наши упакованные рюкзаки, я бросил свой, чтобы потом забрать. В лес мы уже не вернёмся.

Я заставил себя, глядеть на чудище прямо, не отводя глаз, не мигая. Мне сделалось жарко. Маленькие алые пузырьки жары выбрасывались из сердца с его ударами, всплывали к мозгу и там лопались, расплёскивались, обжигали-застили сознанье чернильной алостью. Вязкий клубок тошноты возник внизу живота и покатился к горлу.

Вот он — его отвратное величество господин страх… всё же прорвался через выстроенные мною заслоны здравомыслия и логики. Но сегодня ты меня не возьмёшь, не ослепишь. Сегодня я сильнее. Отныне и навсегда, я — сильнее.

Мне ли пугаться этой дурацкой пустой химеры, фантома, неизвестно для чего сляпанного из ненормальностей, из тёмных причуд моей психики! Мне ли, родившемуся и выросшему в этой стране, где страх во всех его разновидах является частью бытия, стойкой примесью атмосферы! Где человек во веки необережён от любых мерзавств, обманов, предательств государства-общества. Где любая надежда, что завтра будет лучше сегодняшнего, соседствует с привычной опаской — не хуже бы было… В стране пугальщиков. Реальных пугальщиков, не таких, как этот зубастый «пшик».

Пшик? Зверюга был уже в нескольких метрах. Я слышал его жёсткое сопенье, какие-то гортанные хрипы-хрюки-взрыки. С чёрных складчатых губ на траву капала мутная слизь. Короткий хвост нетерпеливо дёргался. Густая шерсть на загривке встала дыбом. Задние ноги упёрлись копытами в землю и подгибались для прыжка.

Что-то мало походила на фантом, эта образина. В голове моей чиркнуло — вот эти зубы вонзаются в меня, разрывая кожу, плоть, дробя, выворачивая кости — боль-кровь-безумье-тьма-конец…

Мозг мой заливало алой жарою, а по спине брызнул холод. Колени стали размягчаться, как воск.

Но вместо оцепененья, вдруг невесть откуда рванула ярость, я с диким, отчаянным воплем, уже ничего не соображая, ринулся к зверю… вцепился в шею придушить, самому перегрызть его гнусную глотку. Я ощутил ладонями жёсткую шерсть, от разинутой перед моим лицом пасти пахнуло утробным смрадом. Я почувствовал удар в грудь, движенье, рывок его туши — живой горы из мышц, крови и злобы, для которой нет препятствий и я не препятствие.

Если бы не спасительный заряд ярости, я был бы уничтожен собственным ужасом раньше, чем до меня добрались бы зубы чудовища. Я с остервенением стискивал руками шею своего врага и знал, что я его не выпущу, ни за что не выпущу… даже когда меня не будет…

Темень. Мрак. Кромешный мрак. Свет. Не ослепительный. Спокойный, хороший свет. Небо. Облака. Густая спокойная трава. Ничего. Никого рядом. Я один. В отдаленьи у леса застыли фигурки моих друзей.

Я, тяжело дыша, поднял руки к лицу, посмотрел на них. Ладони были чистыми. Но из-под ногтей двух пальцев правой руки выступала кровь.

Мне хотелось опуститься на траву. Но я выпрямился, заставил себя широко улыбнуться. Махнул рукой остальным, громко закричал: — Э-э-й! Всё хорошо! Я говорил!.. Не бойтесь! Идите сюда! Вела, смелей! Я здесь! Всё получится!

Двинулись Вела с Лёнчиком, крепко взявшись за руки, плечо о плечо, одинаковыми нервными шагами. На лицах их даже издалека была видна отчаянная решимость. Я стоял на их пути, махал им руками, кричал, подбадривал. Но видели и слышали они совсем не меня. И чем ближе продвигались они к тому, что виде-ли, тем шаги их становились короче и неуверенней, а решимость их быстро исчезала. Вот они совсем остановились, по лицам разлилась бледность. Округлившимися, беспомощными глазами они смотрели на своих, незримых для меня, пугальщиков. Вела инстинктивно отодвигала себе за спину Лёнчика, Лёнчик, наоборот, стремился шагнуть вперёд, чтобы прикрыть мать. Ещё несколько секунд — и их разумный испуг перейдёт в безумную, неуправимую панику-ужас, от которой им уже не избавиться.

Я бросился к ним, вопя и рыча страшным голосом — никогда в жизни я так громко не орал.

— Впер-рё-ёд!! Не стоять! Вы-ы-а!! Впер-рё-ё!! Убейте их! Пор-рви-ите! Впер-рё-ёд, в-вашу!!. Я вас сейча-ас!!.

Очевидно, я своим оголтелым видом и рычаньем превратился в пугало уже идущее в сравнение с их пугальщиками, поэтому их внимание слегка отвлеклось на меня.

Подбежав, я грубо схватил их за шивороты, резко толкнул вперёд и заревел им уже в самые уши.

— Пор-рвите их! Убей-те! Они — ничто! Вы — звери! Монстры! Убий-цы! Рас-тер-за-ть!.. Впер-рё-ё-а!! Тва-а-р-ри-и!!.

Мой напор возымел действие. Моё остервенение передалось им. Они бросились вперёд, вопя и визжа, как бешеные орангутанги-людоеды.

Через несколько секунд всё было кончено с их пугальщиками. Вела с Лёнчиком зашатались в отключке сознаний и упали бы, если бы я их не подхватил. Я осторожно опустил их на траву. Они приходили в себя, удивлённо озирались, разглядывали друг друга и меня, ещё не веря, что живы.

— Поздравляю вас, господа хищники, — сказал я, — Дать вам волю — вы бы сейчас точно кого-нибудь слопали.

Потом мы все втроём наблюдали за подвигом Пенька. Ему наша помощь не понадобилась, злости-наглости в Пеньке было с преизбытком. Он шёл мерными неспешными шагами, наклонив голову вперёд, на своего заклятого врага, на танк под номером 863, словно вознамерясь протаранить его лбом. Лёнчик невольно хихикнул. Я улыбнулся. Но мы хорошо знали, что Пеньку сейчас не до веселья. Я представил, что творилось сейчас в его сознаньи, и поёжился. Но Пенёк продолжал идти, не ускоряя, не замедляя шага, только ещё больше набычась.

И он, наконец, протаранил свой танк, расшиб его на мелкие мерзкие железяки. Закачался, устоял на ногах, выпрямился, поднял голову, помотал ею, весь встряхнулся, как собака после купанья. Торжественно поднял вверх кулак в ответ на наши восхищённые возгласы.

Мы вернулись на опушку за рюкзаками. Присели, отдохнули перед дорогой. Оживлённо переговариваясь ни о чём, обо всём, кроме пережитого. Спокойно оглядывали окрестности: лес — картинно зелёную пышно взбитую пену, травянисто солнечный ковёр равнины, по которой нам двигаться дальше.

Взглянув на небо, среди перистых белых облаков я увидел необычное облако. Оно не двигалось, не плыло под ветром, как остальные. И располагалось оно чуть ниже, чем остальные. Облако мерцало неярким серебром и ртутью.

Стая. Вот он, наш наблюдатель. Наш экзаменатор.

Я поднялся на ноги, помахал Стае рукой под удивлёнными взглядами своих спутников.

— Привет, эй! Узнаёшь? Это мы! Ну как, сдали мы первый экзамен? А? Чего молчишь?

В облаке продолжалось спокойное движение искр, штрихов-зигзагов, светлых и темных пятен. Ничего не означали они. Или… Мне на миг показалось может, с нервного взбудоража — что-то сложилось в Стае. Что-то внятное… лицо? улыбка? Одобрительная улыбка? Насмешка — улыбка? Улыбка — обещанье? Мол, сдали-то вы сдали… Но ещё не самый трудный он, этот экзамен. Ох, не самый…

3

Тогда.

Мы с мамой ехали сперва автобусом, потом поездом и приехали в большой чужой город.

Нас встретила на вокзале тетя Света и на такси привезла к себе. Тетя Света была маминой подругой и жила в белом клетчатом доме на пятнадцатом этаже. С её балкона было далеко видно, дома вокруг стояли, как будто сложенные из детского конструктора, дороги походили на серые ленты, а машины и люди с высоты были маленькими и смешными.

Тётю Свету я неплохо знал, она приезжала к нам в Згу три раза, а мы к ней приехали впервые. Да и то мама хотела оставить меня дома с папой и бабушкой — дальняя дорога, незнакомый город и все такое. Но я твёрдо сказал, что хватит, что я уже взрослый, что мне уже стукнуло шесть лет, что я не боюсь дальней дороги и, что мне пора повидать мир.

В первый день нашего гощенья у тети Светы шёл дождь, и никуда нельзя было выйти. Поэтому я любовался на город с балкона, разглядывал игрушечную мокрую жизнь внизу: блестящий асфальт, ползущих по нему цветных жучков-автомобилей, железных гусениц-трамваев, густую зелень раскинувшегося невдалеке парка; из зелени выпирало «чёртово колесо», похожее на колесо от детского велосипеда.

Напротив, на другой стороне улицы располагался небольшой дом с большими гаражами, а в гаражах стояли пожарные машины. То и дело гаражи открывались, ярко красные с белыми полосами пожарки выруливали на улицу и уносились вдаль, иногда с включенными сиреной и мигалкой, иногда без.

Я смотрел и удивлялся — неужели в городе столько пожаров в такой дождь? А может быть, машины ездили и по каким-то другим важным делам.

А ещё я очень завидовал тете Свете, что её дом находится в таком приятном и полезном соседстве. С одной стороны — парк: катайся на шикарном «чёртовом колесе» столько влезет. С другой стороны — пожарка. Вдруг что — сразу приедут, потушат. Что ещё надо для счастья?

На второй день светило весёлое солнце, и мы вчетвером отправились гулять. Четвёртой была тети-Светина дочь, долговязая белобрысая Люська. Люська училась уже в пятом классе, смотрела на меня сверху вниз и разговаривала, как взрослая с малышом. Поэтому Люська мне сразу не понравилась. Я предпочёл бы обойтись без неё и шепотом сказал об этом маме. Но мама молча погрозила мне пальцем. Так что, мы отправились гулять вчетвером.

Мама и тётя Света хотели гулять по магазинам, а я и Люська хотели гулять в парке на аттракционах. Поэтому решено было совместить наши интересы: вначале зайти в расположенный неподалёку универмаг, затем проехать трамваем к другому универмагу, потом вернуться назад и провести остаток дня в парке. Этот план меня не очень устраивал своей универмаговой частью, но пришлось подчиниться и терпеть.

В универмаге было полным-полно людей. Вначале мы вчетвером бродили в людской толпе. Потом мама и тетя Света встали сразу в две длинных очереди за какими-то блузками и за какими-то туфлями. Я уже порядком устал и заявил, что не могу больше быть в этом ужасном универмаге. Но мама и тетя Света ни за что не хотели уходить без блузок и туфель. Поэтому они вывели нас с Люськой на улицу, посадили на скамейку у входа, приказав Люське никуда меня не отпускать, а сами помчались внутрь к своим очередям.

Сидеть на скамейке было, конечно, не то, что болтаться в универмаге, но всё равно скучно.

— Хочешь мороженного? — предложила Люська.

— А деньги у тебя есть?

— Есть, — гордо сказала Люська.

— Ну, давай.

— Тогда ты сиди, сторожи моё место. А то займут. Видишь — сколько народа? Я — щас.

Скамейки действительно все сплошь были заняты. Поэтому я остался, а Люська побежала искать мороженое.

Я сидел и ждал со спокойной совестью. Ведь это Люське было приказано не отпускать меня. А мне насчёт Люськи никаких распоряжений не было дано.

Я прождал, по моим понятиям, довольно долго. Люська не появлялась. Наверное, и за мороженым была очередь. В этом дурацком городе, наверное, за всем на свете были очереди.

Наконец мне надоело ждать, и я отправился искать Люську. Я был уверен, что, как только я зайду за угол дома, за которым она скрылась, я её сразу увижу. Но за углом тоже было полно людей, незнакомых людей, и никакой Люськи там не было. Я растерянно остановился, повернул назад. Наши места на скамейке уже кто-то занял. Я вернулся опять за угол.

Может, Люська пошла к тем стеклянным будочкам-ларькам? Или отправилась внутрь универмага? Я раздумывал, идти или оставаться на месте. Потом всё же направился к стеклянным будочкам, решив, что я быстрее разыщу Люську, если буду ходить, а не стоять на месте как пень.

Возле будочек, меня остановил какой-то незнакомый дядька.

— Мальчик, ты кого ищешь?

— Люську. Или маму с тетей Светой.

— А где они все ты знаешь?

— Люська пошла за мороженым. А мама с тетей Светой в универмаге в очереди.

— Тебя как зовут?

— Игорь.

— А откуда ты?

— Мы приехали с мамой из Зги к тете Свете в гости.

Дядька был очень высокий с очень лысой головой. Он присел на корточки, взял меня за плечи огромными ладонями.

— Игорёк! Ну конечно, это ты. Наконец-то я тебя нашёл!

— Я вас не знаю, — удивился я и повёл плечами, освобождаясь от его ладоней.

— Я друг тети Светы. Они все: и тётя Света, и твоя мама, и Люся, сидят в машине и ждут тебя. Они послали меня за тобой.

— Почему в машине? — ещё больше удивился я, — Они же были…

— Да-да, я их встретил там, отвёл в свою машину и мы все уезжаем.

— Куда?

— А куда вы хотели ехать?

— В парк, — без запинки выпалил я.

— В парк. Тут совсем рядом. Пошли быстрее.

У дядьки на лысой голове лицо было тоже лысое, без бровей и почти без ресниц, и нос был какой-то не такой — круглый приплющенный, и глаза были какие-то тоже не такие — маленькие и скользкие.

Не очень приятное было лицо, и я недоверчиво покачал головой.

Но дядька улыбался большим зубастым ртом, хлопал себя ладонями по коленям и говорил весело и слегка пискляво.

— Всё они уже купили и мороженое купили. Только ты гуляешь тут сам по себе. Пошли-пошли, Игорёк, мама ждёт.

Он взял меня за руку и быстро повёл через людское движенье куда-то в сторону, за соседний дом. Я не хотел идти, но почему-то пошёл. А вдруг в самом деле…

Он подвёл меня к машине с тёмными стёклами, открыл переднюю дверцу, поднял и посадил меня на сиденье, а сам, быстро обежав машину, уселся за руль, завёл мотор, и машина тронулась. Я оглянулся назад. Заднее сиденье было пусто.

— А где все?! — изумлённо разинул я рот.

— Ах да, — пискляво засмеялся дядька, — Ну конечно. Они ждали, пока я тебя искал. Им надоело, они взяли такси и поехали ко мне домой. Они будут ждать нас там.

— Вы врёте, — сказал я, — Мама не может уехать без меня.

— Поехали-поехали. Маме нужно было срочно позвонить по телефону. Тётя Света знает, где я живу. Они готовят вкусный обед и ждут нас. Вот увидишь. Мы быстро приедем, тут недалеко.

Мне очень не нравился этот дядька с носом-лепёшкой. Мне стало тоскливо и холодно. Я заёрзал на сиденье, решая, что делать, заорать, что есть мочи, чтобы услышали на улице… Или открыть дверцу и выскочить на ходу… Но как она открывается, эта дверца? И стёкла машины подняты — кто меня там услышит? Кроме того, я всё же надеялся, что дядька сказал правду, что скоро я увижу маму и, что, может быть, я зря испугался. В шесть лет человек ещё неискусен в причинно-следственной логике.

Ехали мы долго. Машина мчалась по широким шумным улицам, сворачивала в тихие улочки, в сов-сем безлюдные узкие переулки. Большие дома кончились, пошли одноэтажные, стоящие далеко друг от друга среди густых деревьев, как у нас в Зге. Машина нырнула в узкий проезд между деревьями, въехала в какой-то двор и остановилась против какого-то старого дома из бурых кирпичей. Окна были загорожены деревянными ставнями, дверь плотно прикрыта. Неухоженый, поросший травой двор был пуст. Я сразу понял, что внутри дома никого нет.

— Куда вы меня привезли? — всхлипнул я, — Где моя мама?

— Они все там, там, они все внутри, они заждались нас, давай быстрей.

Я хотел спросить, почему ставни закрыты и почему дом такой заброшенный, но дядька взял меня за руку и повёл к крыльцу. Не знаю, почему я не кричал и не вырывался, что-то такое было в противном дядьке, такое, что заставило меня молчать и следовать за ним. И несмотря ни на что, я всё ещё капельку надеялся, что, а вдруг мама действительно там…

Эта капелька разом пропала, когда дядька завёл меня в дом, захлопнул входную дверь, запер её на засов, через тёмный коридор втащил меня в комнату, включил свет, щелкнул ключом в дверном замке, положил ключ себе в карман.

Комната была большой, пустой и недоброй. В этой комнате ни за что нельзя было жить. И наверное, никто здесь не жил. Потому что, как можно жить в комнате, посредине которой стоит длинный стол, а на столе разлёгся огромный жуткий крокодил с разинутой пастью?

Чуть-чуть придя в себя от потрясенья, я понял — неживой крокодил, неподвижный, чучело, но обликом и свирепостью глаз точь-в-точь — живой, из тех, что я видел по телевизору.

У стены стоял тёмный шкаф со множеством ящиков. Сбоку от шкафа на стене висела картина. Большая цветная картина. Очень плохая картина. Страшная собака, или волк, или какой-то другой, неизвестный мне зверь — вздыбленный густой загривок, круглые уши, курносая морда, пасть с оскалёнными желтыми зубищами, злые-презлые глаза. Зверь, хоть и нарисованный, тоже был, как живой — вот-вот бросится с картины в комнату и…

— Нравится, Игорёк? — спросил дядька, нехорошо улыбаясь. Его улыбки я испугался больше, чем крокодилового чучела и зверской картины, — Вот здесь мы с тобой немножечко поживём. Столько, сколько сможем. А жизнь у нас с тобой будет совсем не скучная, да-а…

У меня дёргался подбородок, в горле стоял душный комок.

— Д-дяденька… отп-пустите м-меня к маме… — шептал я, не слыша своего голоса, — отпуст-тите меня к м-маме, я не хочу зд-десь… отпустит-те меня к маме…

Недалеко от стола с крокодилом на большом треножнике стоял фотоаппарат. А противоположная стена была завешена широким белым куском ткани. И трёхногий фотоаппарат, и белую ткань на стене я видел в фотографии, где недавно фотографировался с мамой, папой и бабушкой. А кого здесь будут фотографировать? Крокодила? Меня? Зачем?

— Зачем я вам нужен, дяденька? Отпустите меня к ма…

— А что, Игорюша, — продолжал улыбаться дядька — безгубный кривой рот — узкая щель меж расплюснутым носом и скошенным подбородком-не исключено, что ты и вернёшься к своей драгоценной мамочке. Ма-аленький шансик. Хотя…

Дядька подошел к шкафу. Достал из ящика, поставил на стол, какие-то пузырьки, какую-то баночку, стал что-то наливать из пузырьков в баночку. Потом из другого ящика достал большой шприц, опустил иглой в баночку и принялся наполнять его жёлтой жидкостью.

Я часто болел, и мне часто делали уколы. Я не очень боялся шприцев, даже больших. Но этот шприц в руках этого лыбящегося дядьки поверг меня в тоскливый ужас. У меня даже в глазах померкло.

— Не бойся, — сказал дядька, усаживаясь на стул, — этого не бойся. Это не тебе.

Он закатал рукав своей рубахи, какой-то резиновой трубкой стянул руку выше локтя, сделал себе укол. Я, ничего не понимая, зачарованно смотрел, как жидкость из шприца уходит ему в руку… зачем это он? Что будет?

— Теперь подождём, — дядька откинулся на спинку стула, прикрыл глаза.

Дядькина рожа порозовела, лепёшчатый нос ещё больше расплылся, на лбу выступили капли пота. Так он молча сидел несколько минут, похоже, забыв обо мне. А я отчаянно озирался на глухие закрытые окна, на запертую дверь, шарил глазами по стенам, по потолку, не зная, что предпринять. Что будет? Что дядька сделает? Зачем ему я?.. Как спастись из этой ужасной комнаты? Где же ты, моя мамочка? где же ты меня ищешь? почему ты не узнаешь, что я здесь? что мне страшно, что я…

Дядька вдруг резко вскочил со стула, с глухим мычаньем, с какими-то подхлипами-подвизгами повёл в воздухе руками, обхватывая, сжимая-стискивая что-то невидимое, раздвигая невидимые заросли. Потом приблизился и наклонился ко мне.

У меня мороз брызнул по спине, внизу живота защемило-закололо, кажется, я даже описался, когда вблизи увидел его глаза — маленькие, круглые, безблесные, плавающие в липкой больной мути, не выражающие никаких чувств, даже злобы, даже ненависти — им было всё равно, что вокруг делается, что сделается… я с каким-то уже не детским, утробным ужасом понял, что эти глаза… что хозяин этих глаз может сделать со мной всё, что угодно, что для этого я и здесь, что для этого он и привёз меня… что крокодил на столе — для этого… что мерзкий зверь на картине — для этого… что трехногий фотоаппарат — для этого… чтобы это… всё это сфотографировать, и что я… что мне — никогда — никуда… никуда… В голове у меня взвихрилась темень. Я почувствовал, что сейчас просто умру… умру, даже не дождавшись того, что сделает со мной дядька.

Но я не умер. Почему-то всё получилось наоборот. В почти помрачнённом от истошного страха моём сознании вдруг возникло что-то. Что-то золотисто-янтарное, круглое — какое-то кольцо-круг-обруч. Обруч кружился на месте и казался несколькими искрящими обручами, но он был один и круженье его убыстрялось. И звон от него раздавался: тонкий, спокойный звон, колокольчик… колокольчик, который мама надевала на шею нашей козе Чупе… нет, другой — тоньше, красивей, и непрерывный он был, этот звон, не рассыпчатый — цельный и сильный.

Тем временем страшный дядька погладил меня по голове корявой ладонью, приговаривая:

— Ты правильно, хорошо боишься. Ты давай, бойся, бойся, старайся, мальчик, учись, как надо бояться. Я научу тебя настоящему страху, истинному ужасу. Потому что самое величайшее, что создано для людей Богом и Дьяволом — это страх — столп мироздания. А сейчас здесь я — двуедин, бог и дьявол. Я вершу суд и учу высшей науке страха. И ты сегодня — мой подсудимый и лучший мой ученик. Будь же достоин своей великой миссии! Мы… мы решим, что тебе… что лучше тебе… А если… О-о! И тогда тебе отверзнется всё. Ты в едином миге познаешь всё тайны бытия, свербящие загадки жизни и смерти… смерти. О-о-ум! Именно! Её ничтожности, её презренства — рабыни-жизни. Её величества, безподобья… царицы царей, госпожи господ — смерти, повелительницы всея… всех. Внимай! Блаженству, сообразию… красоте… красно-чёрному… Внимай! О-о-у-мм!

Глаза у дядьки делались совсем мутными, дикими, неживыми. Он схватил меня за шиворот, вскинул вверх, поднёс к столу. Он принялся раскачивать меня на согнутой руке из стороны в сторону, совсем близко от острых крокодиловых зубов, визгливо выкрикивая что-то уже совершенно непонятное, брызгая слюной. Горло мне сдавил воротник рубашки, становилось трудно дышать.

Размахивая руками, я ухватил его за рубаху раскачивания прекратились. Он повернул меня лицом к себе, и мы близко-близко ещё раз встретились глазами. И я смотрел на него, не мигая, уже почему-то не чувствуя ни страха, ни боли, ни отвращения. Лишь всё быстрей и быстрей вращался во мне янтарный обруч. Он уже слился в сплошной искристый шар, и звон, шедший от него, превратился в звонкий вихрь. Этот вихрь был во много раз сильнее, чем я. Этот вихрь становился мною.

Дядькины безумные алюминиевые глаза изменились.

— Отпус-т-ти… меня. От-пус-ти, слы-шишь! — задыхаясь, беззвучно прошевелил я зубами.

Дядька медленно поставил меня на пол, убрал свою лапу с моей шеи. Я кое-как отдышался и опять взглянул на него снизу вверх. Звон-вихрь давил мне на виски и потоком вырывался наружу, направляемый моим взглядом. А сверкающий шар-обруч вертелся так быстро, что, если он вдруг возьмёт лопнет, взорвётся, — подумал я, — моя голова разлетится вдребезги.

Огромные дядькины ладони стали мелко дрожать. На его роже проступило тяжкое недоумение.

— Достань ключ. Дядька… — уже громко, очень громко произнёс я, не опуская головы, — Достань ключ! Открой дверь. Выпусти меня из дома. Выпусти меня! Слышишь?

Дядькина ладонь зашарила в кармане, достала ключ. Он, шатаясь, подошёл к двери, принялся открывать, не попадая ключом в скважину, роняя ключ на пол. Наконец, дверь открылась. Он прошёл по тёмному коридору к выходной двери. Отодвинул засов. Сам выпрямился, прислонился к стене, давая мне проход. Словно я был не щуплый мальчишка, а великан, шириною во весь коридор. И я прошёл мимо него, медленно, очень-очень медленно почему-то. Толкнул дверь и вышел на залитое солнцем крыльцо.

Я не скатился кубарём с крыльца и не бросился сломя голову бежать. То, что происходило во мне, меня сдерживало.

Я остановился на крыльце, вздыхая полной грудью свежий вкусный воздух.

Мне не хотелось оборачиваться. Но я обернулся к тёмному дверному проёму. Стиснув зубы. Сжав кулаки.

Дядька стоял в проёме, как истукан. Его мёрзлые мутные зрачки словно ушли куда-то внутрь от непонятного ужаса. Щёки, лоб и лепёшка носа стали пепельно-серыми. Потом он вдруг схватился руками за голову, скрючился в три погибели, взмычал иступлённо, бессильно, не разгибаясь, стал пятиться назад, упал на пол, свернувшись в несуразный дёргающийся комок, отполз или откатился вглубь, исчез в тёмном проёме коридора.

Я спустился с крыльца, обогнул стоящую во дворе машину, выбрался на улицу и быстро пошёл по ней. Я не имел понятия, куда идти, но шёл и шёл вперёд, ни о чём не думая. Я ощущал, как во мне перестает, кружится, как быстро гаснет янтарный обруч, как исчезает странный звон. Когда это всё пропало, мне стало плохо. У меня закружилась голова, тошнота подкатила к горлу, ноги сделались ватными, непослушными. Я добрёл до каких-то кустов, росших вдоль дощатого забора. За кустами была густая, мягкая трава. Я упал в неё, уже ничего не видя, не слыша, не чувствуя…

Когда я очнулся, был уже вечер. И уже начало темнеть. Надо мной склонилась незнакомая взволнованная женщина.

— Мальчик, мальчик! Что с тобой? Ты уснул что-ли? Как ты себя чувствуешь? Мальчик!

Я чувствовал себя уже неплохо. Только немножко побаливала голова.

— Тётенька! Я заблудился. Отведите меня домой, к маме, пожалуйста. Тётенька! Не бросайте меня!

Конечно, адреса тёти Светы я не знал. Но я помнил универмаг, парк, «чёртово колесо», пожарку. Этих признаков оказалось достаточно. Женщина села со мной в такси и довезла меня до дома тёти Светы. Ещё не успело стемнеть. А у подъезда мне совсем повезло, я сразу увидел сидящую на скамейке зарёванную Люську.

Уже за полночь я лежал в постели, уставший, обессиленный, счастливый оттого, что рядом сидит мама и гладит мою голову. Уже всё обо всём рассказано, уже даны все клятвы и обещания, уже все отруганы, обхвалены, обцелованы, прощены. Уже все успокоились. Кроме мамы, наверное. У неё лицо припухшее от слёз, глаза влажные, но всё равно счастливые. Потому что я — здесь. Папе и бабушке мы договорились ни о чём не говорить.

— Мама, а его точно поймают?

— Поймают. Туда поехала милиция. Тетя, которая тебя привезла, покажет, где этот дом.

— Мама, — спросил я, глядя в окно на небо в крапинках звёзд, — А что со мной было там, мама? Что-то было во мне такое… А? Почему я так смог?

— Смог, — грустно улыбнулась мама, — Молодец. Это не ты смог, маленький мой. Хотя… и ты тоже.

— А кто, мама? Что это было, а? А мне потом ни капельки не было страшно. Вот.

— Слава Богу — всё прошло. И ты — здесь. Ты вырастешь и поймёшь, что это было.

— Я хочу сейчас, мама.

— Мы згинцы, маленький мой. Это Зга бережёт нас. Её душа. Во многих из нас это есть. Понемножку. Но в некоторых этого больше, чем в остальных. Вот и в тебе, наверное.

— Вот и хорошо, мама, правда? — улыбнулся я, мало что понимая из её рассуждений.

— Хорошо… — задумалась мама, — Может быть, хорошо. А может быть, и не очень. Потому что ничего на свете не даётся даром. Ну, не будем об этом. Спи.

Я долго не мог заснуть. Я не хотел засыпать, я знал, как только я засну — мне приснятся они. И, как только я заснул, мне, действительно, приснились они. Трое.

Злой, зубастый крокодил. Свирепый зверь на картине. Потом, через годы я понял, что это была гиена. И хозяин дома во всей «красе». Скошенный мелкий подбородок, сливающийся с толстой шеей. Белесые глаза — алюминиевые капли. Серое лицо — почти без губ, почти без ресниц, без бровей. Нелепый нослепёшка с вывернутыми ноздрями: не совсем, вроде бы, нос… не нос — свиной пятак… не лицо — свиное рыло…

На всю жизнь во мне, вкоренилась стойкая неприязнь лишь к троим представителям животного мира. Хотя я прекрасно сознавал, что зверюги, как таковые, здесь, по сути, не так уж виноваты. Просто для детского моего восприятия в этой троице отпечатался один. Человек. Человек ли?

Глава шестая

— В таком случае потрудитесь про верить, способны ли вы выдержать удар, потрясение, молнию.

Александр Грин

1

— Ну, что я говорил! — торжественно воскликнул Пенёк, — Вот она, дорога.

Мы поднялись вслед за ним на поросшую травой насыпь и очутились на сером асфальте автотрассы. Междугородной автотрассы, которая проходила через Згу.

Я ещё раз развернул карту.

— Странно. Перед трассой мы должны были пройти около вот этого озерца и пересечь вот эту речушку, в него впадающую.

— Разминулись, значит, с озерцом. Или на карте ошибка. Самая лучшая карта и компас — вот здесь, — Пенёк назидательно постучал себя пальцем по лбу.

— Да, это трасса, — согласилась Вела, — Можно не сомневаться. Давайте присядем, передохнём.

Мы отошли с асфальта к зелёной обочине, сбросили рюкзаки, расселись сами на траве. Трава была густая и чистая, без дорожной пыли. По автотрассе давно никто не ездил.

Я оглянулся назад, на пройденный нами путь. Далеко за горизонтом скрылся лес, из которого мы вышли утром, преодолев своих пугальщиков. Около четырёх часов мы пробирались по холмистой равнине, по мелким дорожкам и тропинкам, через заросли кустарников, через болотистые низины, под не на шутку распалившимся солнцем и наконец добрались до трассы. Теперь можно идти, не сворачивая по путеводному асфальту и не сомневаться, дорога непременно приведёт в Згу.

— Если считать от этого места, — сказал я, прикинув по карте, то до Зги километров сто.

Вела с Лёнчиком одновременно сокрушённо вздохнули. Пенёк недовольно хмыкнул.

— Мнэ-э. Я же и говорю — замечательная идея. Пешая прогулочка-развлеченье. Всего-то сто километров. С пудовыми рюкзаками. По жаре, по холмам-колдобинам.

— Теперь — по дороге, — уточнила Вела.

— Пенёк, что с тобой? — изумился я, — Ты устал? Ты хочешь назад?

— Я?! — привстал от возмущения Пенёк, — я пройду и двести и триста километров. В выносливости со мной даже тебе не тягаться. Но вот женщина, вот ребёнок.

— Я не ребёнок, — встрял Лёнчик.

— Им — каково уже? И каково будет?

— Слушай, к чему ты это? Дело сделано. Мы здесь. Мы идём. Мы дойдём обязательно.

— Да. Мы дойдём. Если бы мы были с тобой умней, мы пошли бы вдвоём.

— Мы бы ни за что не остались там, — горячо возразила Вела, — Ты не прав, Саша. Кто знает, кто там окажется нужнее и полезнее? Мы все должны быть вместе. Лишь тогда мы в силах будем что-то изменить. Я чувствую, нам всем там хватит забот.

— Может, мы зря не попросили машину? — спросил Лёнчик.

— Никакая самоходная техника через Кайму не проходит, — объяснил ему я, — К сожалению. А скорее — к счастью. Проверено много раз.

— Что и велосипеды?

— Велосипеды… не знаю. Откуда у них велосипеды?

— Могли бы достать.

— Ты прав, — согласился я, — Велосипеды нам сейчас были бы кстати. Не додумались.

— Всё, — сказала Вела, — хватит морочить друг другу голову, — Велосипеды, самокаты… Спокойно, не торопясь дойдём. Не так уже это много — сто километров. Суток трое-четверо. А может быть, что изменится по пути.

— Да. Возможно, километры и сутки здесь не такие, как там, — кивнул я на горизонт, из-за которого мы мы пришли.

— Ты думаешь, могут быть сдвиги пространства-времени? — спросила Вела.

— Почему бы нет. Раньше это наблюдалось в единичных случаях в очень малых, аккуратных пределах и лишь в самой Зге. А теперь… Поживём — увидим.

Мы ещё немного посидели, сжевали по бутерброду с копчёной ветчиной и сыром, которые Вела заготовила ещё вчера вечером, запили водой из фляг и стали собираться в путь.

— А помните рейсовый Згинский автобус, — мечтательно вздохнул Пенёк, — Зга — Актомар. Актомар-Зга. Каждые три часа. Строго по расписанию. Остановки по требованию. Остановки без требования. Начало движения в шесть ноль-ноль. Конец движения…

— Ладно тебе. Считай, что ты сам теперь — автобус. Начало движения, — скомандовал я, — Бодро и весело. Не отставать, не унывать!

Мы вчетвером зашагали по прогретому солнцем белесому асфальту. Под ногами похрустывало мелкое крошево.

Долгие годы безпризорства, летний зной, дожди, снега и ветры исщербили дорогу, понанесли песка, щебня, комков сухой земли, обрастили обочины жёстким травяным валом; самые настырные травины пробуравились даже сквозь порыхлевший асфальт. Но это была ещё крепкая, хорошая дорога, хотя и отвыкшая от колёс.

Неспокойные невнятные мысли одолевали меня.

Итак, мы третьи сутки находимся за Каймой. Приближение наше к Зге за эти трое суток мизерно. Мы лишь с сегодняшнего утра двигаемся вперёд, а до этого глупейшим образом торчали в лесополосе, окруженные порожденьями собственных эфемерных бредней — пугальщиками.

Теперь, слава Богу, это позади, а впереди — длиннаяпредлинная, хоть и асфальтированная дорога. Запаса провизии в рюкзаках при самом экономном расходе — на три-четыре дня. Запаса воды, учтя такую жару, как сегодняшняя — на один день, не более. Потом нужно будет использовать местную воду — будем надеяться, что нас не обманули и с радиоактивностью её, как и всего остального, всё в порядке. Будем надеяться и проверять, дозиметр мы с собою взяли. Если не управимся за три — четыре дня…

Управимся… С чем? Как? Где?

Ни малейших понятий на этот счёт, никаких, даже самых расплывчатых планов у нас не было. Откуда планы-понятия, когда мы шли в полную неизвестность. Никаких определённых идей. Была лишь общая идея, душевное знание, вера, что Зга-Сущность — это всё-таки и мы тоже — сподобные. И происходящее со Згою — это происходящее с нами. И поэтому мы вправе вмешаться, предъявить себя… тому исходному движителю, причине… странной причине, что влияет на происходящее. Переделать себя. Проникнуться, почувствовать ту нарушенную связь, порванную нить. Усилием своей сокровенной любви, веры помочь изменённой Сущности, разлаженному Началу соединить нити-мотивы, связать связуемое.

И конечно — уверенность в том, что наша Зга нас примет, поймёт, не причинит нам вреда. Мы — её дети. Мы нужны ей сейчас. И мы идём на помощь.

Этих благородных суждений было достаточно, чтобы просто идти вперёд. Чтобы конкретно действовать их было слишком мало.

Мысли моих товарищей, наверное, не намного отличались от моих собственных. Хотя — тяжесть рюкзака за спиной, горячий чёрствый асфальт под ногами и особенно раскалённое добела солнце в зените не слишком располагали к философичности, и любые отвлечённые размышления быстро ссыхались, сворачивались и впадали в простую мысль-выдох: «Скорей бы уже вечер… прохлада… отдохнуть… Откуда она, эта жарища?»

Рядом со мной шагал Лёнчик, сосредоточенно посапывая, то и дело, смахивая капельки пота с переносицы. На плече он нёс чёрную спортивную сумку. Сумка весила, конечно, меньше рюкзака, но тоже весьма предостаточно. Я раза два пытался забрать у него сумку, всучить что-нибудь полегче — свёрток палатки, к примеру. Но он сердито отстранялся: — Что, совсем уже меня за салагу держите? — и продолжал идти размашистым взрослым шагом.

— Если устанешь, — попросила Вела, — скажи. Мы сделаем привал.

Как же! Скажет он… Да, привал можно сделать. Ещё немножко. Вон за тем поворотом и сделаем.

Никто не попадался нам навстречу. Никого не видно за спиной. Безлюдье. Не очень приятное ощущение. Неужели, действительно, теперь по этой дороге — никто?.. никуда… никогда…

— А помнишь, как мы с тобой возвращались в Згу из Актомара? — грустно улыбнулась Вела, — Как в автобусе один дед играл на гармошке. И все пели песни. А потом у автобуса колесо меняли…

Ещё бы мне не помнить!

Мне было шестнадцать лет тогда, Велке — тринадцать. Я ездил в Актомар по ответственному творческому делу. Мы вместе с учителем физики Ирвином Фёдоровичем отвозили в губернский дворец школьников на выставку сделанный нами собственноручно настоящий телескоп-рефлектор. Третий соавтор технического шедевра Коля Уолес поехать с нами не смог, так как заболел ангиной.

В Актомаре Ирвин Фёдорович решил задержаться у родственников. Он отвёл меня на автовокзал, купил мне обратный билет, проводил к автобусу во избежание возможных и невозможных эксцессов. Среди посадочного немногочисленного люда я с удивлением и удовольствием увидел Велку.

Велка тоже обрадовалась негаданной встрече. Она была со своей тёткой Анжессой. Тётка ездила в Актомар за какими-то покупками, а Велка просто так увязалась с ней.

Мы уселись на самые лучшие передние места, с которых были видны не только боковые заоконные пейзажи, но и дорога через лобовое стекло. Тётка Анжесса расположилась за нами и поглядывала на нас снисходительно-добродушно.

Мы беззаботно болтали о всякой всячине. Я стал рассказывать ей удивительные истории, вычитанные из разных книжек, увиденные в разных фильмах, слышанные от кого-то где-то, наспех придуманные самим — всю эту густую околесицу я пытался связать общим сюжетом, нахально назначив себя главным героем. Велка слушала, заливисто смеясь, весело-испуганно ойкая, округляя глаза, в восхищеньи прикусывая нижнюю губу и даже хватая меня за руку в особо напряженных местах моей завиральной эпопеи.

Глаза у Велки были зелёные, красивые. Я впервые заметил это и сказал её об этом. Она вначале прыснула со смеху и отвернулась к окну. А потом взглядывала на меня уже по-другому: внимательно, испытывающе, что-то уж очень по-женски.

А на одной из остановок в автобус сел разбитной, слегка подвыпивший дед с баяном в футляре. У деда была рыже-седая шкиперская борода и шрам через лоб. Дед достал баян из футляра, принялся играть и петь морские и военные песни, которых никто не знал.

Потом деду надоело петь в одиночестве, он затянул «Ой, мороз, мороз!..» и тому подобное. Пол-автобуса, включая водителя, стало ему подпевать. Весёлая получилась поездка.

А перед самой Згой у автобуса спустила передняя шина. И мы ждали, пока водитель с двумя добровольцами-помощниками ставили запаску. Мы вдвоём гуляли по обочине и смотрели на огромное вечернее солнце, катящееся по дальнему лесу за горизонт. И дальний лес горел густым бездымным оранжем, а облака теряли летучесть, тяжелели из-за оплавов светлой меди и золота, втягивались в роскошную катастрофу заката…

Я встретился с Велой глазами. Улыбнулись. Она тоже вспомнила об этом.

Мы расположились на очередной привал под двумя ветвистыми клёнами, росшими у обочины.

Но привал наш был недолог.

Лёнчик, самый дальнозоркий, первый заметил чтото движущееся вдали по дороге. Мы, удивлённые, поднялись. Нас нагонял какой-то белый автобус. Он приближался с приличной скоростью, наверное, потому, что ему никто не мешал на пустынном шоссе. Издалека он казался парящим над асфальтом в слоистом маревном воздухе.

Я и, наверное, все поначалу подумали, что это просто видение, мираж, ирреал… Нет, не видением это было. Мы услышали ноющий шум мотора. Потом — скрип тормозов. И всё-таки…

Я обернулся к Пеньку.

— Пенёк, скажи, ты ведь думал об автобусе, да?

— Думал.

— И мы с Велой думали. И Лёнчик, наверное.

— Я думал о машине. О джипе.

— Неважно. Вот мы и придумали этот автобус. Получите и распишитесь.

Автобус тем временем остановился. Раздвинулась передняя дверь. Внутри сидели немногочисленные пассажиры.

— Как это, придумали? — не поверил Пенёк, — Автобус настоящий, железный, не видно, что ли? — он в доказательство его «настоящести» стукнул кулаком по обшивке. Жёстко звякнул металл.

— Эй, мужик, ты чего машину ломаешь! — сердито крикнул водитель через открытую дверь.

— Извините, — сказала Вела.

— Настоящий-настоящий, — подтвердил я, — И я даже догадываюсь, кто его сделал настоящим.

Я поднял голову вверх. Вот она. Высоко над головой. Прямо над автобусом. Наша загадочная спутница. Поводырь. Конвоир. Стая.

— Вот только не знаю зачем. Помочь нам? Или помешать?

— Будем считать, что помочь, — сказала Вела.

— Эй, друзья, вы собираетесь садиться? — опять раздался басистый голос водителя, — Или уезжаю.

— Садимся, конечно, — ответил я, поднимая рюкзаки, помогая взойти на подножку Веле, — Лучше ехать, чем идти. Всё должно быть нормально. Только помните… Спокойно помните, — понизил я голос, — Этого автобуса нет на свете. Давно нет. А мы — есть. Вот в чём неувязка.

Дверь закрылась, автобус тронулся и стал быстро набирать скорость.

Пассажиров было немного — обыкновенный провинциальный люд. Оживлённая компания молодых ребят и девчонок, едущих то ли в гости, то ли из гостей. Двое молчаливых мужчин командировочного вида с «дипломатами». Троица совсем пожилых отстиранных старушек в платочках, едущих неизвестно куда и зачем. Водитель — широкоплечий пшеничноусый здоровяк с бронзовой от загара шеей, с остриженной под нуль головой.

Эти люди ехали в автобусе. Но не сейчас они ехали в нём, а двадцать два года назад. Каждый — по своим делам той далёкой двадцатидвухлетней давности. Этот автобус со всеми его пассажирами создала Стая, использовав наши с Велой воспоминания и, наверное, воспоминания Пенька. Или просто перенесла его из того времени. Стая контролирует все наши мысли и может реализовать наши мысленные образы.

Если так — Стая весьма подозрительное и опасное существо. Любые, самые невероятные, неосознанные проявления нашей фантазии — тайные позывы, сновиденья, детские и взрослые страхи, в которых мы, возможно, не хотим признаться даже самим себе… Стая всё это способна извлечь из нас, сделать реальностью. И не исключено, что обратить против нас. Бывших наших пугальщиков, наверняка, она реализовала. Наделена ли она разумом? Или она просто исполнитель, периферийный орган центрального разума, который очень внимательно следит за нашим продвижением. И чтобы ускорить это продвижение, из ничего материализуется и подаётся к нашим услугам автобус. С живыми пассажирами и водителём. Так ли это? Покажет скорое будущее. А пока — едем.

Среди пассажиров не было никого нам близко знакомого. Хотя с некоторыми я, кажется, где-то уже виделся. Где? В самой Зге давным-давно? В том автобусе того незапамятного рейса? Бог весть… Водитель, вроде бы, тот самый. И, похоже, тот самый рыжебородый дед — сбитая на затылок соломенная шляпа с ковбойски закрученными полями, цепкие грешные глаза из-под густых бровей, шрам наискось через лоб. Рядом с дедом на соседнем сиденьи — баян в старом побитом футляре.

Странно, что среди пассажиров не обнаружилось Велиной тётки. Хотя уж ей-то полагалось бы быть, ведь ехала она именно этим автобусом. Взволнованная Вела вздохнула с облегчением. Я понял почему. Тётка, перенёсенная из двадцатидвухлетнего прошлого, оказалась бы намного моложе самой Велы. Не очень лёгкой и внятной получилась бы у них встреча. Неужели Стая это тоже поняла? Неужели ей доступны такие тонкости человеческой психики? Или просто случайность, «недосмотр»?

Мы расположились вчетвером на задних сиденьях, вполголоса переговаривались, следили через окно за дорогой, на которой, кроме нас, не видно было ни одной живой души, ничего едущего, никого идущего. И с невольным насторожьем поглядывали на остальных наших попутчиков. Впрочем, попутчикам до нас не было никакого дела. Никто ни разу не обернулся к нам.

Я подробнее объяснил друзьям свои соображения относительно автобуса и его пассажиров.

— Так они что, все ненастоящие? Неживые? — почти шепотом спросил Лёнчик, — На призраков они не похожи.

— Они никакие не призраки. Полнокровные живые люди. Ведут себя соответственно. Вон — девчонка грызёт яблоко — хруст, чавканье, как полагается; парень пиво пьёт из бутылки — и для него и для нас это реально. Шофёр курит — дым даже здесь чувствуется. Движенья, запахи, звуки, ничего особенного. Но особенное в том, что живут они — не сегодня. Они живут… двадцать два года назад. Каким-то образом в этом автобусе совместилось два времени: наше сегодняшнее время и ихнее время. Когда нам было по тринадцать — шестнадцать лет, а Лёнчика и в помине не было.

— А ты почём знаешь? — усомнился Пенёк.

— Я помню этот автобус. Мы с Велой ехали на нём.

— Да, — подтвердила Вела, — он оттуда.

— Он. Или такой же, как он. И люди в нём такие же, как те люди.

— Хотя некоторые детали не соответствуют, — заметила Вела.

— Разумеется. Память не фотография. Что-то забыто, что-то искажено. Я думаю, Стая по своей инициативе или по команде того, кто ей управляет, сняла с наших подсознаний нужную информацию, творчески, что называется, доработала её и воспроизвела в объёме этого железного ящика на колёсах то самое время. Материализовала в нём тех же самых людей.

— А что, в сегодняшнем времени не может найтись таких автобусов, таких похожих людей? — слабо, по инерции упрямился Пенёк, — Не может так совпасть?

— Ты, приглядись к одежде молодёжи. Сегодня не носят рубашек с удлинёнными воротниками. Прислушайся к разговорам. О, смотри-ка — мужчина читает газету. Подойди попроси, посмотрим какое число и год.

— А что, подойду, — Пенёк поднялся, не торопясь, как-то вязко, не очень решительно подошел к читающему, наклонился и даже тронул его за плечо, по-видимому, удостовериваясь, что человек жив и здрав, насторожьем поглядывали на остальных. Мужчина поднял голову, с некоторым удивлением выслушал просьбу, пожал плечами, протянул газету.

Пенёк вернулся к нам, держа в руках хрустящий номер «Соотечественника».

— Ну что? — спросил я.

— Человек, как человек. Всё нормально.

— Ты число на газете глянь.

На лице Пенька отобразилась печаль. Я забрал у него газету. На первой странице под заголовком красовался тот самый год. Последний год моего детства. Первый год моей юности. Я пробежал глазами по страницам: двадцатидвухлетней давности статьи, напрочь забытые проблемы, дела, события — всё чуждо и далёко. Но газета выглядела совсем свеже — вчера, должно быть, а то и сегодня утром из типографии.

Я вернул газету Пеньку, тот отнёс хозяину. Мужчина недоумённо оглянулся на нас, — что, мол, за странная компания, чего такого нашли они в обыкновенной газете?

— Будьте очень осторожны в мыслях и желаниях, — предупредил я своих друзей, — Любой ваш мысленный образ может стать явью. Любое желание может тут же осуществиться.

— В самом деле, любое? — оживился Лёнчик, — Если я пожелаю ведро мороженного или ящик пепси-колы, они появятся?

— Я не говорю — появится. Я говорю — могут появиться. Ведро мороженого мы как-нибудь переживём. А если, не дай Бог, реализуются наши антижелания. То, чего мы очень сильно не хотим. То, о чём мы даже не думаем, что находится глубоко в нашем подсознании и по каким-то случайным причинам отсветилось в нём. Вероятно, именно так появились наши пугальщики.

— Похоже, для Стаи доступны любые закоулки нашей психики, — рассудила Вела, — В случае с пугальщиками она откопала в каждом из нас персонально самый отвратный, самый минусовый образ.

— В моём случае, — добавил я, — даже скомбинировала его из разных образов. С какой целью? Пугальщики — это что-то вроде вступительного экзамена. Шоковая терапия для новоприбывших.

— Да. А в случае с автобусом она решила, что это самый простой и приятный для нас способ путешествия. Прокатиться в автобусе своего детства… Это её подарок нам.

— Стая, оказывается, ещё и сентиментальна, — усмехнулся я.

— Мне этот автобус не нравится, — заявил Пенёк.

— Минуточку, — напомнил я, — Ты же сам первый начал вздыхать об автобусе.

— Не о таком автобусе. О реальном, сегодняшнем.

— Ну вот, никак тебе не угодишь.

— Ещё чёрт знает, куда он нас привезёт. Ненормально находиться сразу в двух временах, в прошлом и настоящем. Это не может пройти без последствий. Что будет с ними? — кивнул он на пассажиров, — И с нами?

— Надеюсь, мы с ними расстанемся так же, как встретились, — сказала Вела, — Они приедут в свою Згу. А мы — в свою.

— Насчёт них — наверное, всё не так просто, — усомнился я, — По-моему, они не могут никуда приехать. В ту свою Згу они приехали двадцать два года назад. Тогда. Вместе с нами. А сегодняшней Зги для них не существует. Что с ними будет — не знаю, скорее всего, исчезнут так же, как возникли.

— А мы не исчезнем вместе с ними? — насторожился Лёнчик.

— Ни в коем случае, — ободряюще потрепал я его буйную шевелюру, — Мы сами по себе. Нам никто не указ. Нас же не Стая слепила невесть из чего.

— Скорей бы выйти из этого автобуса, — поёжился Лёнчик.

— Доедем поближе к Зге — выйдем. Оснований для тревоги пока нет. Но — не забывайте. Мы в ином мире. Мы ещё мало, что можем объяснить и предвидеть. Пока лишь самые общие предположения. Посему — быть осторожным, аккуратным в мыслях, в словах, в настроеньи. Вслушиваться в себя. Доверять не рассудку-логике, а интуиции своей, спокойным чувствам. Только это нам поможет.

Насчёт последствий прав оказался Пенёк — пессимист, а не я.

Мы благополучно проехали часа полтора.

За окном текла давне привычная, приятная глазу картина: в сочной зелени взгорки и поляны, тенистые сосновые пролески, рощицы берёзового белостволья, ласковые тёмные озерца, мелкие речушки… Вырастали на пути деревни и посёлки, укутанные пышной листвою садов. Мелькали маленькие деревенские автостанции, остановки с шиферными навесами от дождя. Мелькали — автобус не тормозил на остановках, не заезжал на автостанции. Не для кого было тормозить. Некого было брать.

Всё же абсолютно безжизненными деревни было назвать нельзя, изредка среди домов — садов виднелись люди. Они смотрели на едущих нас безразлично, безвнимательно. Возможно, они и не видели одинокого автобуса на дороге. В основном это были старики и старухи, те, что не захотели или не смогли эвакуироваться вместе с остальными жителями. Чем они занимались сейчас в одиночестве, как жили, о чём думали? Какими стали? Бог весть.

Солнце в небе склонялось к западу. То и дело оно стало заститься облаками. Потом вовсе сгинуло за плотным облачным валом. Облака быстро сменились синюшными грозовыми тучами.

Я, время от времени, прислоняясь лбом к стеклу, взглядывал вверх, чтобы увидеть наше персональное облако. Стая висела высоко над автобусом и двигалась вместе с ним.

Форма её непрерывно менялась. То она расплющивалась в плоский блин, выдувалась куполом, края которого приближались к земле так, что видны были по обе стороны автобуса, то собиралась в круглый плотный комок, и тогда из окна сверху виднелся только её краешек, то совсем исчезала из обзора, можно было только предположить, что она скручивалась в узкое веретено или жгут, уходящий ввысь. Для чего были эти её выкрутасы мы не знали. Ясно было одно — мы все находились в поле неведомой энергии, излучаемой Стаей.

Тем временем тучи, съевшие небо, набухали какойто фантасмагорической чернотой и тяжестью. Предгрозовую картину такой мощи мне ещё не приходилось видеть. За окном пали густые сумерки. В вышине полоснули первые пробные ниточные молнии, послышался сухой растреск громов.

И потом, после смутной тишины, тучи вдруг извергли ослепительное белое исчадье, оно ринулось вниз, прямо на нас, осветив всю округу истошным светом. Все вздрогнули, невольно отпрянули от окон. Затем на барабанные перепонки обрушился грохот — раскол, сравнимый, может быть, лишь с аккордами библейского Апокалипсиса.

Я опять прильнул к окну, задрав голову.

Молния прекратила свою короткую грозную жизнь, но наверху оставался свет. Свет платиново мерцал и переливался, в свете можно было различить быстрые порывные волны, извивы, вихри.

Светилась Стая. Эта грандиозная молния падала вниз, может быть даже, прямиком в нас, а попала в Стаю и зажгла её. Стая отчего-то сместилась вправо, и я разглядел из окна её всю — полупрозрачный, яркий эллипсоид. А над ней, в вышине я увидел ещё один источник света — желто-белый клубок, он висел между тучами и Стаей и медленно опускался. Наверное, это была ещё какая-то особенная шаровая молния. Стая втягивала её в себя.

Я, затаив дыхание, смотрел, что будет.

Раскалённый шар плавно вошел в эллипсоид и остановился в нём, сделался его сияющим центром. Получилась довольно красивая картина, похожая на модель галактики, только более однородная, без пустот и спиралей и, главное, вся пульсирующая острыми светами, быстрой опасной жизнью.

Но любовались мы ею недолго, потому что шар неожиданно взорвался, разбрызнув всю свою ярчь, свою мощь в разные стороны, хлестнув напоследок по ушам отвратительным звуком — хлопком, перешедшим в затухающий полувой-полусвист.

Свечение вверху погасло. Когда глаза обрели способность нормально видеть, я не обнаружил Стаи. Ни в виде мерцающего эллипсоида, ни в виде прежнего серебристого облачка. Стая рассеялась невесть куда. А может быть, она вообще перестала существовать. От этой мысли мне почему-то сделалось неуютно.

Далее наблюдать из окна уже никто ничего не мог, потому что хлынул сильнейший ливень, залив все стёкла. Водитель автобуса затормозил, поехал медленно, потом совсем остановился. Под таким водопадом двигаться было невозможно.

Мы сидели с пассажирами и терпеливо ждали. Через закрытые окна подтекала вода. Капало с потолка, на полу собирались лужицы. Автобус был не первой молодости, и уплотнения оставляли желать лучшего.

Просто сидеть без дела, без движения вперёд, без сменяющихся картин за окнами было слегка скучновато. Шум воды, падающей на крышу, слоистые потоки её по стёклам не успокаивали, как обычно успокаивает размеренный дождь, а, наоборот, вселяли смутную тревогу. Уж очень много её было, этой воды.

Пассажиры автобуса тоже маялись от скуки-неясности, ёрзали на сидениях, тихонько переговаривались. Весёлый настрой молодёжной компании иссяк.

Один дед с баяном смотрелся бодрей остальных, вероятно, лишь потому, что несколько раз доставал из баянного футляра бутылку и плотно прикладывался к ней. На сей раз, он достал уже сам баян, накинул ремни на плечи, развернулся в проход меж сиденьями и принялся за негромкие переборы.

Затем низким, изрядно подсевшим баритоном запел незнакомую, возможно собственной выпечки, песню о матросской дружбе, суровых походах, северных льдах и о неверной девушке, не дождавшейся моряка. Баянист раскачивался в лад музыке, манерно вскидывал голову; играть он умел и голосом владел неплохо.

Я с пустым интересом смотрел на него. Мне вдруг показалось, что облик его стал нечётким, расплывчатым. Я проморгался, тряхнул головой — может, в сон сморило? — нет. Какая-то зыбкая прозрачная пелена обволокла баяниста. Я перевёл взгляд на других пассажиров — то же самое. Что-то случилось с воздухом вокруг них, он словно стал густым, вязко-текучим, как сироп. Я повернулся к своим спутникам — они выглядели, вроде, нормально, может быть, потому, что были ближе…

Одновременно изменились звуки: голос певца и музыка отдалились, стали глухими, невнятными, шум дождя сделался вовсе неслышимым.

— Что происходит? — обеспокоилась Вела. Я с трудом разобрал её голос, хотя она сидела рядом.

— Хотел бы я знать… Вы себя-то как чувствуете?

— Не слышно ничего, говори громче, — крикнул Пенёк.

— Как чувствуете себя?

— Пока ничего, — ответила Вела.

— Что с ними? — показал Лёнчик на пассажиров, Они как-будто размываются воздухом.

— Размываются, — прокричал я, — Верней, смываются. Только не воздухом.

— А чем? — удивился Лёнчик. В глазах его не было и тени испуга — все испуги уже истратились на грозу, осталось только азартное любопытство.

— Чем? Временем. Что-то случилось со временем.

— Боже мой! — воскликнула Вела, — Смотрите! Они… они старятся.

С пассажирами творилось неладное. Все, кроме деда-баяниста, сидели к нам спинами, мы почти не видели их лиц. Но и без лиц было ясно, что возраст их стремительно увеличивается.

Три благообразные старушки усыхали на глазах, сгорбливались, их деревенские блузочки становились, им велики, складками свисали с узеньких плеч.

Непостижимым образом постарели двое мужчин с «дипломатами». Один из них, который одалживал Пеньку газету, за несколько минут стал совершенно лысым, редкие волосы топорщились на затылке и над ушами, макушка, отсвечивала гладкой слоновой костью. Сосед его волос не утратил, но сделался сплошь седым, похудел, ссутулился, пригнутый какойто болезнью.

Крепкий, неунывающий дед-баянист превращался в дряхлого, немощного старца. Его аккуратно подстриженная рыжая борода сделалась бесформенной, клочковатой, белесой, как пакля, глаза выцвели, потеряли блеск и мысль. Баян сполз у него с колен, он с трудом свёл меха, дрожащими руками поставил его на пол.

Впереди, в зеркале мы увидели бородатое лицо здоровяка-водителя; бывшего здоровяка: болезненно располневшее, обрюзгшее, с сизыми мешками под глазами.

Компания молодых ребят и девчат в считанные минуты проскочила своё взросление — вместо девушек сидели дородные растрёпанные женщины, вместо парней — обросшие, потёртые жизнью мужики возрастом за сорок. Большим неудобством для них было то, что одежда их осталась прежней и всем была очень мала, а на женщинах вообще расползалась по швам.

Всё это происходило перед нашими глазами в густом, извивно подрагивающем воздухе-желе и похоже было на галлюцинацию, бред, виденье. Но это было реальностью. Не могли мы все враз галлюцинировать. Пассажиры, по-всему, были живыми людьми. Искусственно материализованными неясно, как и зачем, но живыми, чувствующими. Поэтому реагировали они на всё, как живые.

Вряд ли понимали они, что происходит, отчего происходит, но происходящее было для них тяжко, страшно.

Они двигались медленно, в больном оцепененьи, может быть, мы просто так их воспринимали. Они оглядывались, вставали с мест, поворачивались друг к другу, о чем-то спрашивали друг друга, что-то говорили, кричали, плакали от страха, от непонимания. Мы почти не слышали звуков, лишь невнятный шум, шелест. Кто-то полез в кабину к водителю, наверное, выясняя, куда он их привёз. Кто-то беззвучно стучал кулаками по стеклу. Кто-то пытался выбить ногой переднюю дверь, но дверь не поддавалась. Кто-то пытался открыть люк на крышу, но безуспешно.

Мы сидели вчетвером на заднем сиденьи, отделённые от остальных полутора — двумя метрами пространства… отделенные прозрачными сгустками воздуха-оборотня… отделённые границей — расколом несовместимых времён. Но их страх передался нам.

Я оглянул побледневшие лица своих спутников — только побледневшие — изменения, происходящие с пассажирами, слава Богу, не коснулись нас. Надо выбираться отсюда. Ничем хорошим это не кончится. Необходимо открыть заднюю дверь: включить открыванье дверей в кабине водителя. Но идти к водителю через весь салон, через то, что в нём совершалось у меня не хватило духу. Да и работает ли сейчас в автобусе открыванье дверей? Скорей всего нет, как и всё остальное. Просто отжать створки. Пенёк поможет. Я повернулся к Пеньку, кивнул на дверь, он сразу понял.

В это время одна из старушек странно скособочилась и упала на пол в проход. Мы увидели её лицо — обтянутую иссохшей кожей старческую маску с остановившимся взглядом вверх. Через минуту умерла другая старушка. Она не падала, просто ткнулась лобиком в спинку переднего сиденья и так застыла. Время третьей старушки ещё не пришло. Она оказалась между своими мёртвыми подругами: одной, сидящей у окна, другой, лежащей в проходе. Она мерно покачивалась взад-перёд утлым тельцем, вздёргивала головой, очевидно, уже тронувшись рассудком.

Затем отдал Богу душу дед-баянист. Его борода совсем поредела, поблекла, лицо стало корявым, как дубовая кора и почти таким же тёмным, слепые крапины зрачков, утонули в глазницах. Задыхаясь, беспомощно хватая воздух губами, он сполз с сиденья на пол, попытался подняться — не хватило сил, уронил голову на свой стоящий рядом верный баян и в таком положении замер.

Остальные глядели на умирающих в скорбном ужасе-недоуменьи.

Мы с Пеньком, поднатужились, отжали створки двери, перекосив их, заклинили. Выход был свободен. Схватив рюкзаки, мы поспешно покинули автобус. Снаружи по-прежнему шёл дождь, но уже не тот ливень, что раньше — мелкий, холодный, иссякающий.

Мы отошли на приличное расстояние, оглянулись на автобус.

В открытой двери стоял мужчина — один из бывшей юношеской компании, рыхлый верзила с густой гривой волос, со всклоченной бородищей, с расширенными от бессмыслья-непониманья глазами; стоял, мучительно напрягшись, наклонясь вперёд, но не выходил. Не мог выйти. Он что-то кричал нам, какие-то слова вылетали из его перекошенного рта: ругательства? проклятья? призывы? умоленья о помощи? Мы ничего не слышали. Неведомая сила держала их всех там внутри.

Очертания автобуса становились всё более расплывчатыми, эфемерными. Через небольшое время он исчез совсем. На его месте остался лишь прозрачный, подрагивающий воздушный студень, но и он вскоре размылся без следа.

Мы стояли под мельчайшим дождём-пылью и смотрели на пустую дорогу, на то место, где недавно был злополучный автобус. Лёнчик и Вела дрожали от пережитого страха, от растерянности, от ознобной сырости — от всего сразу. Я тоже ощущал предательскую слабость в коленях и сухую горечь во рту. Пенёк был внешне спокоен.

Дождь истратился, пропал, тучи быстро расходились. За ними мастерилось новое небо из отмытых голубых фарфоровых кусочков. Солнечные лучи достигли, наконец, земли, рассыпались по мокрому асфальту, по траве лёгкими искрами.

Я шарил глазами по небу — где же ты, чёртова Стая? Что же ты натворила! Куда ж ты пропала?

Когда большая часть неба очистилась от туч, мы увидели Стаю. Вначале — разрозненные обрывки, ватные клочья, бесформенные, безблесно-серые. Они сползались с разных сторон, смешивались, сливались в один тусклый клубок. Наконец в клубке завиднелись серебристые просверки, задвигались нити-зигзаги, всё больше, всё смелей…

Стая возвращалась к жизни. Через короткое время она уже вся сплошь мерцала-переливалась ровной ртутью и серебром.

— Что это было, скажи? Что это было? — тормошил меня Лёнчик, — Куда они все подевались?

— Да… подевались. Вернулись туда, откуда были взяты. То есть, в никуда. Капсула «квази-времени» растворилась.

— Какая ещё капсула? Какое «квази»? — возмутился Пенёк, — Толком скажи. Если понял.

— Пока только предполагаю, — ответил я, — Автобус, водитель и все пассажиры были, скопированы с того нашего ностальгического автобуса двадцатидвухлетней давности. Зачем — понятия не имею. Может быть, в самом деле, таким образом нас решили порадовать.

— Да уж, порадовали, — сказала Вела.

— Эти люди — двойники тех настоящих людей — могли существовать только в энергополе, созданным Стаей. И доехали бы мы с ними нормально, если бы не гроза.

— Я такой грозы ещё не видел, — заметил Пенёк.

— Да, наверное, и атмосферные явления, и вся экология изменилась под влиянием здешнего энергетического хаоса. В Стаю попали две молнии — обычная и шаровая и, видимо, нанесли ей повреждения. Стая рассеялась и оставила созданный ею объект на произвол судьбы. Ну а без энергоподпитки любой объект стремится к распаду. В том числе и человек. Только энергетический распад людей мы увидели протекающим по особой, заложенной в них программе, программе их жизни. Ведь в автобусе были не призраки, не куклы, а именно живые люди, абсолютные копии живых, на всех уровнях. Чёрт знает, как они образовались, об этом спросите вон у неё, — я показал пальцем в небо, — И в каждом из них действовала индивидуальная генная программа развития, и скорость раз-вития контролировала Стая. Когда же был потерян контроль, жизнепрограммы этих людей раскрутились вперёд с бешенной скоростью. То есть, их, словно пружиной, отбросило в наше время. Они проскочили двадцать два года жизни и достигли сегодняшнего своего состояния. Некоторые до него просто не дожили… потому что не должны были дожить.

— И всё это на наших глазах и по нашим нервам, — обиженно сказала Вела, — Ну спасибо тебе! — подняла она голову вверх, обращаясь к Стае, — Хор-роший подарок. Развлекла-утешила.

Рядом стоящий Лёнчик в сердцах погрозил Стае кулаком.

Стая, как ни в чём ни бывало, продолжала мерцать в вышине.

— А почему автобус совсем исчез? — спросил Ленчик.

— Возможно, полностью иссякла энергия, благодаря которой он появился.

— Или кто-то спохватился и специально убрал его вместе с пассажирами, — усмехнулся Пенёк, — Ни к чему, мол, травмировать психику дорогих гостей.

— Ладно, — рассудил я, — Успокойтесь. Так оно или не так, для нас важно одно. Мы почти доехали до Зги. По-моему, осталось несколько километров. Давайте переоденемся в сухое, сядем — перекусим и двинемся дальше. До вечера ещё есть время. А там — подумаем о ночлеге.

2

Тихая, покойная полночь. Тишина не абсолютна, её смягчают насекомые стрекоты из травы, листвяные шелесты вслед бродячему ветерку, всклики ночных птиц в зарослях.

Из палатки — ни звука. Даже Пенёк спит сегодня без обычных своих прихрапов.

Я дежурю у костра. Спать совершенно не хочется, несмотря на усталость и все треволнения прошедшего дня. Последнее время я научился обходиться всего двумя — тремя часами чуткого сна в сутки: они достаточны для полного восстановления сил.

Через час меня сменит Пенёк, потом, под утро должна дежурить Вела. Но, конечно, мы её не раз 168 будим, мы поделим её время между собой.

Я подбрасываю сухие сучья в костёр, поддерживаю огонь достаточно сильным, чтобы отпугнуть возможных четвероногих обитателей здешних лесов-равнин, и достаточно слабым, чтобы не мешать отдыхающим. Хотя волки-медведи-кабаны меня меньше всего беспокоили. Они водились вокруг Зги, но в мизерном количестве и серьёзной угрозы никогда не представляли раньше и, наверное, сейчас тоже не представляют. Знать бы наверняка, чего нам опасаться. Быть может, самое опасное здесь это люди? Что ж, поглядим.

Это наша третья ночёвка в палатке у костра. Мы дошли до Зги в сумерках и решили переночевать на окраине, на опушке небольшого леска. Благо — дождь, очевидно, здесь был несильный, грозовой фронт, похоже, лишь краем коснулся этого места, и земля была почти сухая. Если честно, мы просто побоялись входить в свой родной город ночью. Неизвестность лучше встречать со свежими силами и с дневным светом.

За двадцать лет, проведённых вне Зги, я отвык от природы, от травы, от земли, от деревьев. От ночных таинственных жизнезвуков… От пронзительных звёзд в небе…

Если отодвинуться от костра, сесть спиной к нему, поднять голову, через минуту — другую (глаза отходят от света) разверзается вверху, в черноте-прохладе звёздное безумие.

Я в детстве любил смотреть на звёзды и благоговейно побаивался их. Вечность и необъятность. Не самые уютные из ощущений.

И сейчас, глядя в небо, я испытал такие же чувства: восхищение и тревогу. Правда, тревога теперь была гораздо явственнее.

То, что происходит сейчас здесь… то, что происходило раньше в Зге… вообще на Земле… Та неведомая Сущность, соприкоснувшаяся с нами… Она откуда? Из бездны этой трёхмерной ночной вселенной? Из невидимой и неощутимой бездны многомерных миров, где и сама незыблемость — время может течь в разные стороны?

И очевидно, все эти бездны подчинены не хаосу, а каким-то специальным канонам сверхсложного порядка, и управляются непостижимой для нас гигантской иерархией Разума и Духа.

Непостижимой. Для нас, человеков. Разумеется, непостижимой, ни раньше, ни сейчас, ни ещё долго-долго в будущем.

Осмыслить — не могли, не можем, не сможем. Пока. А верить — пожалуйста. Верили. Верим. Да. Бог! Именно то и есть. Один из ликов вселенского интеллекта, Свода-Гуманума, повернутого к Земле. Сияющая нить-путевод. Приближение к Совершенному.

Так было тысячелетия. Но вот — плавное развитие человечества должно смениться скачком. Морформом. Раскодированием неких неведомых качеств человеческого феномена, изначально заложенных в нём и надёжно усыпленных до поры. А качества эти в сути, наверняка, многажды превзойдут самые неуемные фантазии про них. Что, неужели, пора? Появился просвет, благо, ровное поле разбега? Знак сподобья? Что-то мы поняли наконец о себе — человечестве и о себе — человеке? Неужели от сих — всё по иному? Всё — в совершенно ином осмысле, в долгожданном новом наитии? Ан — нет. Стоп. Прощенья просим. Всего-то лишь показалось. Заблужденьице вышло-с… Конфузец приключился…

И двуухое прямоходящее «гомо сапиенс одержимус» замечательно продемонстрировало, что слухи о его интеллектуализации-гуманизации ох как преувеличены. И надчеловеческие возможности для него — что пулемёт в руках бесноватого.

А следовательно: всё, отбой, провален экзамен по главному предмету в своде вышних наук по самоприятию. А далее? Всё — как было? Всё — в прежней унылой плоскости-ортодоксе? Но и в прежнее нет возврата, не срабатывает возврат, что-то связалось не так, не там. И расползается во все стороны абсурдная неявь, нечто, воплощенная паранойя в границах Каймы.

Костёр стал гаснуть, я вернулся к нему, подкинул несколько сухих веток. Отодвинул полог палатки, заглянул внутрь. Лёнчик и Пенёк спали, как убитые. Вела лежала с открытыми глазами.

— Ты чего? Спи. До утра далеко.

Она покачала головой, поднялась, выбралась из палатки.

— Можно с тобой посидеть?

Я положил руку ей на плечо, прижал её к себе, ощущая волнительное тепло.

— Как ты думаешь, — спросила, Вела, глядя на костёр, на оранжево-голубые огненные струйки, скачущие по поленьям, — зачем она вызвала нас?

— Кто она? — не понял я.

— Зга. Кто же. Нас ведь именно вызвали. Видения наши. Мик Григорьич… Что-то вело нас неудержимо. И здесь Стая ведёт нас. Торопится. К кому? Кто нас будет встречать?

— Если бы Мик Григорьич!

— Да. Если бы. Я тоже очень хочу его видеть. Я соскучилась по этому человеку.

Я хотел, было, добавить: «Конечно, особенно, если учесть, что это вовсе не человек». Но вовремя удержался от глупости. Не человек? Самый умный. Самый душевный. Самый необходимый для нас. Человек! Нацеленно созданный Богом.

— Он называл себя Разметчиком. Наверное, он разметил нашу с ним новую встречу. Наверное, мы встретимся. Вот только всё случившееся разметить не удалось. И будущее… без нас, наверное, не разметить. Я думаю, скоро всё прояснится.

— Мне всё кажется, я только вчера… на днях, в крайнем случае, уехала из Зги. Так просто, уехала погостить и вот — возвращаюсь домой. И что там всё по-прежнему хорошо. И что я — прежняя.

— Ты прежняя, — я легко коснулся ладонью её щеки, — Лучше прежней.

— Да уж, лучше, — тряхнула она головой, — Помнишь, какими мы были в детстве? Мы всё понимали и всё могли. Мы даже умели летать. Помнишь Копытце?

— Может быть, ты и сейчас умеешь. Ты же не пробовала.

— Бесполезно. И пробовать не хочу.

— Зато ты умеешь одним взглядом разрушать военные вертолёты, — усмехнулся я, — и любых людей делать смирными и послушными.

— Издеваешься, да? — рассердилась Вела.

— Шучу, не обижайся. Я вот о чём думаю. Как бы ни было плохо то, что произошло в Зге, для нас это спасительный выход. Это конец той нелепой жизни, которой мы жили.

— Отчего же? Та наша жизнь считается вполне нормальной среднестатистической жизнью.

— Да. Считается. В этой нормальной стране, в государстве с его нормальными устоями. Где можно всё тем, у кого власть и деньги.

— Мы родились в этом государстве.

— Нет, дорогая, мы родились в Зге, ты прекрасно знаешь. В нашей Зге. Мы росли в предчувствии, что со временем наша благословенная Зга сделается размером со всю эту страну, затем — со всю планету. А получилось по-другому. Это государство со своими устоями вломилось в Згу, забрало нас оттуда. Не без нашего, правда, в том участия. И стало наводить свой порядок.

— Да. И терпение Зги наконец лопнуло. Она вышвырнула всех, кто ей досаждал, отгородилась Каймой — непроходимой границей. И затребовала нас к себе, чтобы решить вопрос, что с нами со всеми делать дальше.

— Простенько и красиво, — улыбнулся я, — Похоже на сказочку. Наверное, на деле всё гораздо сложней.

— Не знаю, — вздохнула Вела.

— Но, как бы то ни было благодаря этим последним событиям или независимо от них — мы с тобой вместе. Вот — главное. И ничто уже не разлучит нас.

— Ты уверен? — прищурилась она на меня.

— А ты — нет?!

Её тёмные зрачки с бликами костра сделались до оторопи глубоки, странны.

— Ты… Я тебя… очень ждала. Никого больше. Столько лет! А ты… дурачок…

— Я не дурачок, Вела! — с жаром возразил я, — Я дурак и болван, каких свет не ви…

Она ладонью прикрыла мне губы, запрещая говорить. Потом медленно поднялась. Грациозным шагом отошла от костра в сторону зарослей. Повернулась ко мне с удивленьем, словно впервые увидела. Нахмурилась притворно. Поманила меня пальцем. Я вскочил.

— Стоп, — сказала Вела. — А кто сторожить будет?

— Щас, — я вернулся, отодвинул полог палатки, бесцеремонно дёрнул Пенька за ногу.

— А? — спросонок не понял он, — Уже?

— Надо, Пенюша.

Перед тем, как углубиться в заросли, я оглянулся, успел заметить высунувшуюся из палатки всклокоченную голову Пенька, озирающую окрестности, осмысливающую факт нашего исчезновения. Отлично. Он теперь не уснёт.

Темнота… душистые настои темноты меж кустами-деревьями, плески прозрачного мрака от наших шагов. Что? Прохладная решительная ладонь — мне в грудь, ладонь почти незнакомой женщины, ладонь — повеленье, остановившее меня на пол-шаге.

Лицо в темноте… лицо — страшно близко, невидимое, неведомое… звонки молоточки в висках. Что? Ничего нет. Никого больше. Она. Рядом. Женщина. Ладони на моих плечах, сдёргивающие куртку… Невидимая куртка, постеленная на невидимую траву, выросшую из ласкового мрака. Невидимые её движения… невидимые глазами — зачем глазами? — почувствия надёжней глаз. Но глаза нужны, чтобы закрыть их — для отрыва от времени, от благоразумья, для потери себя, для золотой искристой пургикруговерти под закрытыми веками. А потом, странно открыв их, убедиться, что мы — живы, что всё — не сон.

Струйки-запахи земли, травы, хвои, укромных лесных цветов. Запах-дурман-шквал-несусвет — томительный запах её тела. Женщина. Та… На земле единственная. Без которой я не жил до сих пор и, уж конечно, жить не буду. Всё случиться, всё есть, всё можно, всё нужно, неизбежно меж нами — вблизь, вперемешку, быстро, медленно, ласково, грубо, резко, плавно… вразнос, вдрызг, в исчадье плотской сластной истомы, в исторг-иступленье, в краткую красивую погибель… в новорождение, в неосмысл, в неосознанье… Никого. Ничего. Лишь мы. Она. Двое. Одно.

Невесомый бездельный полёт… иссякающий… Опять — новый вираж, пульсивная тяжесть. Вновь бесовый огонь — возжеланье друг друга… Вновь падение — дух захват — в новую алчную работу двух ненасытных тел, двух бесправедных душ…

Мы опомнились, когда уже вовсю рассветало и ярко белело небо между вершинами деревьев. Тщательно приведя себя в порядок, мы направились через заросли кустарника на опушку. Раздвинув кусты, мы увидели палатку, Пенька, сонно клевавшего носом у потухшего костра. Лёнчик, по-видимому, ещё спал, слава Богу. Новый день мирно начинался. Что он нам принесёт?

Глава седьмая

— Да, да, да. Правда. Мы пришли спасать человечество. Дети, видите это зубчатое колесо?.. Вы должны повернуть его ровно в пол-оборота.

Валерий Брюсов

1

Мы поднялись на насыпь из свежей земли и заглянули в ров. Внизу, на глубине около метра поблёскивала влажная тёмная глина. Ров, по всему, был выкопан совсем недавно небольшим экскаватором — на стенах были видны следы от зубьев ковша. Причём, копался он очень небрежно, неумело, получился неровным, и выкинутая земля была рассыпана, как попало.

Ров начинался невдалеке от мощного ветвистого дуба, росшего рядом с обочиной. Дорога, по которой мы намеревались войти в город, была перерыта, содранный асфальт валялся бессмысленными серыми ломтями. С другой обочины ров уходил за зелёный взгорок, закрывающий горизонт и пропадал с глаз. Может быть, он назначен был охватить весь город в кольцо? Зачем? За рвом продолжалась дорога и вдали переходила в городскую улицу.

— Серьёзные люди поживают в Зге, — заметил Пенёк, — Проводят какой-нибудь газопровод? Или готовятся к нашествию печенегов?

— Для печенегов эта канава маловата, — рассудил я, — конь её запросто перескочит. А вот машина — не пройдёт.

— Какие же тут машины? — удивилась Вела, — Кроме, разве что, автобусов-привидений.

— Наверное, есть там и машины и экскаваторы, — вздохнул я, — Но такое впечатленье, что душевную встречу нам там никто не готовит.

— И доблестных защитников Зги что-то не видать, — добавил Пенёк.

Мы спустились по обочине, обошли нелепый ров слева и поравнялись с зелёным гигантом — дубом.

Мы узнали этого красавца. «Страж дороги», как мысленно называл я его ещё двадцать лет назад. Сколько ему было лет — двести, триста — кто ведает? Он был, наверняка, старше всех деревьев, а значит и всего живого в городе. Многим згинцам он был знаком, любой проезжающий-проходящий по этой дороге не мог не обратить на него внимания. «Страж» провожал и встречал всех путников в начале и в конце их пути. Теперь он поджидал нас и, быть может, каким-то особым растительным зрением нас разглядывал, вспоминал, кто мы такие.

Мы подошли к дубу поближе — нельзя было пройти мимо, не выразив ему почтения.

Мы уже привыкли за эти дни к сверхвозможной, напряженной пышности здешних растений. Дуб не был расточителен, напряжен и показен. Он был собою, его сила и мощь была его собственной спокойной мощью и силой. Коренастый ствол в два обхвата, властный размах нижних ветвей-кряжей — кто когда смел мешать им расти, как вздумается? — взнесённые высоко и свободно вершинные ветви — какой такой ветер, шторм, ураган способен им всерьёз угрожать? Резная листва без числа, без просвета. Россыпи тугих желудей в траве под деревом.

Полюбовавшись зелёным гигантом, мы, было, тронулись дальше. Один Пенёк остался стоять в прежней позе напряженного внимания. Занятый некой мыслью, адресованной дереву. Или мыслью дерева к нему.

— Эй, — усмехнулся я, — Понимаю, что приятно пообщаться с родственником. Но ты же, кажется, не от дуба произошёл. Кроме того…

— Тихо! — оборвал меня Пенёк, не меняя позы.

Мы терпеливо подождали минуту — другую.

— Нет, — огорчённо вздохнул Пенёк, — не получается. Смутно всё. Может быть… Ты не хочешь составить компанию? А что? Сверху осмотрим окрестности. Сориентируемся. Где он, этот чёртов комплекс? Как лучше туда добраться?

— Да, вроде, и так понятно. В своём-то городе не заблудимся.

— Он хочет помочь нам, — посуровел Пенёк, — Он знает то, чего мы не знаем.

— Ладно. Полезли.

Мы всё вернулись под крону дуба. Вела, расположилась на рюкзаках, брошенных на траву. Мы с Пеньком подошли к стволу, закинули верёвку на нижнюю ветку, чтоб подтянуться к ней.

— А я? — воскликнул Лёнчик.

Я хотел Лёнчика оставить с Велой внизу, но, взглянув на его обиженное лицо, понял: лишить пацана этой исконной обезьяньей радости — слишком жестко. Вопросительно взглянул на Велу.

— Пусть лезет, — махнула она рукой, — Осторожней только.

— Мы скоро, — пообещал я.

Я помог Лёнчику взобраться на нижнюю ветку, сам подтянулся следом. Сверху послышался удивлённый голос Пенька.

— Зан-нятно! Кто-то до нас здесь уже неплохо устроился. Мнэ-э. Одноместный спальный номер с видом на город.

Мы увидели то, что с земли от нас загораживала густая листва. Деревянный щит, похожий на дверную створку от какого-то сарая. Точно — это и была дощатая, плохо оструганная дверь с ржавой ручкой-скобою, с ржавыми следами от петель. Дверь была притянута к веткам кусками проволоки, продетыми в щели меж досками, и держалась вполне основательно, так, что на ней можно было лежать, сидеть без большого риска свалиться вниз. Судя по тряпке, свёрнутой в комок, выполняющей, очевидно, роль подушки, на двери и лежали, и спали, и сидели. Кто-то не поленился втащить её сюда и соорудить себе гнездо-укрытие. От кого-то прятался неведомый обитатель дуба. Кто он? Где он сейчас?

Я развернул тряпичный ком — это оказалась куртка из серого плотного материала, ещё вполне новая и свежая. Я пошарил по карманам в надежде найти что-нибудь, указующее на хозяина. Обнаружил лишь смятую коробку спичек, да маленький сильно затупленный карандаш.

Карандаш был затуплен о дерево. На дверном щите была нарисована какая-то схема. Два круга, один, в другом. Внутренний — жирный, корявый, в середине его — маленькие зачернённые фигуры: кружок, квадратик и треугольник. Внешний круг — более тонкая, нервная какая-то линия. И от внешнего круга в середину устремлены несколько стрелок, очёркнутых с особым нажимом, с особой решимостью и, как показалось мне, злостью.

— Что-нибудь понимаешь? — обратился я к Пеньку, тоже разглядывающему рисунок.

— Мнэ-э. Рисовал человек неглупый, но вспыльчивый. Возможно, слегка не в себе. Возможно — и не слегка… Схема? Что-нибудь, вроде плана военных действий. Направление удара — стрелки. В круге — зна ки, объекты действий, закрашены в чёрное… чёрное — плохое. Человек настраивал, готовил себя… к чему? К бою? С чем? Может быть, с тем, что там? он кивнул в сторону города.

— Да. Человек жил здесь. И, видимо, немалое время. Прятался от кого-то или чего-то. Почему на дереве?

— А где же ещё? — удивился Пенёк, — Надёжней убежища не придумаешь. Дуб защитил его от врагов, от враждебной энергии. Знаешь, какой у него энергослой? И, может быть, даже научил, как с ними бороться, с врагами.

— Что же он решил делать, этот герой — одиночка?

— Он не одиночка. Их двое. Вместе с деревом.

— Ров почему-то начинается около дерева. Ты думаешь, это его рук дело?

— Очень возможно. Только, зачем?

— Вот именно. Зачем?

— Давай спросим у дуба.

— Как это? — не понял я.

— Так. Сиди. Молчи. Слушай, — распорядился Пенёк. Сам откинул голову, полуприкрыл глаза, застыл в отрешеньи. Быстро это у него получилось.

Мне пришлось последовать его примеру. Я поудобней устроился на разлапистой ветке, прислонился спиной к стволу. Как мог, стал сосредотачиваться. Мысли и чувства мои должны были рассвободиться, лёгкими прохладными дуновеньями разброситься в полёт, чтобы их потом плавной причудой полёта притянуло к себе, вобрало в себя это удивительное могучее существо, мудрое дерево. Оно ощущало наш мир задолго до нас и будет ощущать его долго-долго после… Да, почтительным мыслежестом коснуться под землёю изглубока корней его, огладить суровый ствол, доверчиво внырнуть в зелёную тучу лиственной кроны. Восхищённо внять его величественной простоте, покою, сообразию. И услышать, наверное… услышать…

Я услышал… ощутил что-то: бесстрастную медленную волну, бесконечный ровный прибой, терпкие неострые пульсы-посылы, нелад, невнятное беспокойство. О чём? О какой-то несделанности… о неуспеньи чего-то — необходимого, неотложного недоступного…

И всё. Ничего конкретного, никаких чётких сведений, указаний, хотя бы намёков к действиям. Я был всё-таки глух к сокровенному языку дерева. Я был слишком занят своими насущно человеческими мыслями и проблемами. Которых было хоть отбавляй. В том числе, например, следить за Лёнчиком, не принимающим участия в наших медитациях и увлечённо лазающим по верхним веткам.

Пенёк был лучше сконцентрирован, глубже погружён в транс и, уж конечно, более способен понять дерево, извлечь из общения с ним нужную информацию. Надеюсь, потом он нам что-нибудь объяснит.

— Эй, — звонко крикнул Лёнчик, — Смотрите-ка. Там, за холмом. Какой-то трактор.

Я, не мешкая, полез к Лёнчику. С высоты травянистый взгорок распрямился, по другую сторону его продолжился ров, и предстал автор оного. Одинокий трактор на колёсном ходу старательно расклёвывал ковшом зелёное поле. Сизый дымок прыскал из выхлопной трубы. Но звук мотора был почти не слышен, очевидно, сминался плотным встречным ветром.

Действительно, бессмысленный ров выкапывался по дуге вдоль города, не приближаясь к видневшимся вдали слева крышам одноэтажных домов. А много-много дальше, над россыпью этих крыш, над волнами садовой и уличной зелени я различил размытые контуры высоких, странно высоких для низкорослой Зги, отчуждённых, словно висящих над городом зданий. По-всему, это и были корпуса научного комплекса, а где-то рядом с ними и сам Ствол — исток всего происходящего.

— Что там? — раздался снизу недовольный голос Пенька. Мы с Лёнчиком своей вознёй помешали его безмолвному диалогу с дубом.

— А там наш загадочный древесный жилец. Он, оказывается, увлекается экскаваторным делом. Или это кто другой?

— Это он, — строго сказал Пенёк.

— Слезаем, — скомандовал я. — Надо срочно познакомиться с этой героической личностью.

2

Трактор был стар, расхристан. Краска кабины и капота облупилась, выгорела, потеряла прежний цвет, стёкла были покрыты паутинами трещин. Ковш и цилиндры гидропривода тронулись ржавчиной, мотор зарос промасленной пылью. Но машина работала, надрывно тарахтела, ковш сердито скрежетал по сухой земле, тяжело вгрызался в неё, захватывал очередную порцию, переносил её в сторону, чуть не половину просыпая по дороге. Мастерство экскаваторщика оставляло желать…

Человек в кабине, поглощённый своей работой, заметил нас только вблизи. С трудом различимое за разбитым стеклом лицо его дёрнулось, отпрянуло вглубь кабины. Мотор заглох, ковш застыл в воздухе. Дверца кабины не открывалась, безвестный землекопатель не торопился нам навстречу. Видимо, наше внезапное появление не вызвало у него большой радости.

Мы с Пеньком подходили первыми, а Вела с Лёнчиком слегка поотстали. Я сделал им жест, чтобы они подождали в отдаленьи — может быть, так экскаваторщик меньше испугается непрошеных гостей, не рванёт спасаться бегством. Гоняйся потом за ним по полю, чтоб успокоить и поговорить.

— Эге-ей! Земляк! — дружески замахал я ему руками, растянул губы в благодушной улыбке, — Свои мы, свои! Всё в порядке. Потолковать бы!.. А?

Дверца кабины осторожно приоткрылась. Показалась грязная рука, держащая в кулаке стальную монтировку. Видимо, нам в назиданье. Затем высунулась голова — всклоченные волосы, густая щетина на подбородке, острые настороженные глаза. Наконец на землю спустился мужчина — худой, сутулый, нескладный, с непропорционально длинными руками, с массивной головой на тонкой шее. Взгляд недоверчив, непрост, замкнут в себя.

Я шагнул ему навстречу. Он на шаг отступил, демонстративно, но неумело подняв, как боевой меч, монтировку.

— Кто вы такие? Ч-чего надо?

Голос его был хрипл, плохо поставлен в интонациях, как у человека, который длительное время ни с кем не разговаривал.

— Мы згинцы. Коренные жители, — сказал я, как можно мягче, дружелюбнее, — Мы прошли через Кайму. Мы прошли больше ста километров до своего города. Мы хотим разобраться, что происходит здесь. Нам нужна ваша помощь. А может быть, и вам — наша?

Я внимательно следил за его взглядом, опасаясь, что в нём всё-таки проявятся признаки ненормальности, помешательства, либо тихого-мирного, либо — чего доброго — агрессивного. Уж очень нелепым было то, чем он здесь занимался. Но нет, не проявлялись. Он тоже разглядывал нас с явной опаской, весь на пружинах, готовый — вдруг что — защищаться своей монтировкой или бежать прочь. Мои слова не убедили его в нашей благонамеренности. Не верил он мне. И похоже, были у него к этому свои причины. Были…

Внешнее состояние древесного отшельника, фаната-экскаваторщика вызывало сочувствие, даже жалость.

Костлявые узкие плечи — замызганная футболка висела на них мешком. Как, чем он питался здесь, может быть, желудями с дуба? Тёмные круги под глазами, воспалённые веки — знак тяжкой, неизбывной устали. Постоянные движения головой, быстрые гляды-оглядки, привычка-готовность к опасности с любой стороны, со всех сторон сразу. Видно, досталось ему тут. От кого?

— Дружище, поверь, мы с добром пришли, — продолжал я, — Ты — первый разумный человек, которого мы встретили. Ты уже давно здесь, да? Расскажи, что произошло с тобой? Зачем ты копаешь эту канаву?

Человек пошевелил потрескавшимися губами, что-то пробормотал сам себе.

— Не доверяет он нам, — сварливо сказал Пенёк, — Видишь — не внушаем мы ему. Гражданин копает траншею. Готовится к войне. Составлен план генерального наступления. Выбраны направления главного удара. А? Круги-стрелки там, на твоём деревянном диване, что, не так? — ухмыльнулся Пенёк, кивнув на видневшуюся из-за холма верхушку дерева, — Они всё обсудили и решили, что сами со всем справятся. Зачем им помощники?

— Кто это они? — не понял я.

— Они с дубом. Вдвоём. Мнэ-э. Силёнки свои, не преувеличиваешь ли, почтенный?

С дубом? Решили? Пенёк, конечно, по древесной психологии специалист авторитетный… Но — «с дубом», «план наступления»… По-моему, это уже через край.

Но на горе — экскаваторщика бесцеремонные слова Пенька произвели впечатление. Взгляд его потерял решимость, поблек, совсем канул в себя.

— Что? О чём? Н-ничего не знаю. Вы… какое ваше дело? Идите себе…

Теперь он выглядел просто испуганным. Испугали его не мы, как таковые, а то, что сказал Пенёк. Пенёк влез в какую-то его тайну. Которую он не собирался нам открывать. Он отступил на два шага, кратко оглянулся, явно примериваясь к бегству. Он по-прежнему считал нас недругами, да к тому же рассекретившими его планы, поэтому самое лучшее было от нас побыстрее скрыться. Скорее всего, он и пустился бы наутёк, и дурацкая картина нашей за ним погони явилась вы экзотическим украшением сегодняшнего утра. Если бы не подоспевшая Вела.

Она выскользнула из-за наших спин, приблизилась к землекопателю, мягко тронула его за плечо.

— Ты, наверное, голодный, правда? Ты ведь сегодня ничего не ел? А, может быть, и вчера?

Тот, слегка ошарашенный, покачал головой.

— Ну вот. Давай-ка я тебя накормлю вначале. Успокойся. Пойдём. Всё будет хорошо.

Экскаваторщик в замешательстве, даже в смущеньи качал головой, не двигаясь с места.

— Отчего же? — огорчилась Вела, — А как тебя зовут? Меня — Вела. А тебя?

Он довольно продолжительное время осмысливал вопрос в недоуменьи, что кому-то зачем-то вдруг понадобилось его имя, какое значение здесь может иметь его имя и вообще всё имена. Потом наморщил лоб, вспоминая. Наконец, проговорил с трудом, полушепотом.

— В-вил-лен… Вилен… хм. Ви-лен. Да… Вилен.

Несколько раз произнесённое своё имя, с удивленьем, с узнаваньем, наконец с удовольствием, его ритмомузыка взбодрили человека, панический испуг пропал, хотя ещё оставалась настороженность. В от-таявших глазах проступил некоторый интерес к собеседникам.

— Вы… идёте… к Стволу?

— К тому что от него осталось, — подтвердила Вела.

— Вы не дойдёте. До Ствола невозможно дойти. Я пробовал.

— Разумеется, невозможно, — надменно сказал Пенёк, — Потому мы и дойдём.

— Ты сам кто? — спросил я, — Згинец?

Он покачал головой.

— Как попал сюда?

— Н-не помню, — огорчённо-извинительно развёл руками Вилен, — Всё забыл. Куски, обрывки чего-то, каких-то событий… не связывается: может, уже и не я тогда, там, — он с усилием показал рукой в сторону города, — Это… не объяснить. Ты превращаешься… ты делаешься частью чего-то: огромного, невозможного, и уже не вернуться… Как я вырвался, не понимаю. Чудо. Праотец вытащил меня. Как он успел?

— Кто успел? — как можно сочувственней спросил я, — Праотец — это кто?

Вилен расширил глаза, изумляясь моему вопросу. Перевёл взгляд на зелёное облачко за холмом — верхушку дуба.

— А, ну-ну, конечно, — покивал я головой. Вздохнул про себя уже с более искренним сочувствием к бедняге: «У тебя, приятель, не только с памятью непорядок».

Пенёк, в отличие от меня, отнёсся к его словам с большим серьёзом.

— Ты когда познакомился с Праотцом?

— По пути в Згу. Я, как и вы пришёл… оттуда, — Вилен медленно, неуверенно, с опаской вспоминал, — Из-за Каймы. Мне надо было. Что-то мне было…

— Ты пришёл сам? Один?

— Нас было четверо. Нас там держали в каком-то большом доме. Врачи. Военные… везде военные, с автоматами. Мы ушли. Мы как-то перехитрили их. Нам было необходимо. Но двое пропали по дороге, один здесь исчез.

— Вас позвал кто-то? — осторожно спросила Вела, — Вы сами решили?

— Позвал? Может быть. Может… Мы почувствовали — нельзя не идти. Это… это всё равно придёт к нам. Ко всем нам. К людям.

— «Это» уже идёт к людям, — мрачно заметил я, — Кайма раздвигается.

— Нет! — вскинулся, замахал руками Вилен, — Кайма просто барьер. Слабый барьер.

— Ничего себе, слабый. Ни танки, ни самолёты, ни люди…

— Нет. Вы не поняли. Кайма — барьер не оттуда. Кайма — барьер туда. Если… это начнёт двигаться, его не удержит никакая Кайма.

— Что такое, твоё «это»? — раздражённо воскликнул Пенёк, — «Эта-бета-вендетта». Толком можешь объяснить?

— Не знаю я. Не понял ещё. Если б знал, меня бы уже не было. Оно ещё не вышло из Зги. Оно — там, Вилен повернулся к городу, в глазах его мелькнула ненависть, страх, полубезумная решимость, — Там оно, рядом со Стволом. Никак нельзя дать ему выйти. Пока оно там — ещё есть надежда.

— Вспомни. Пожалуйста, попробуй вспомнить, — попросила Вела, — Что произошло? Итак, ты добрался до Зги. Встретился с ду… с Праотцом. Правильно?

— Да, я провёл с ним день. И две ночи. Я вдруг стал понимать его, стал общаться с ним, мыслями. Такого — никогда раньше… Он отговаривал меня, он не разрешал мне идти туда. Я не поверил, пошёл…

— И?.. — торопил я его.

— Потом — всё… провалы, пропасти. Тьма… свет… цветное пространство. Я куда-то летел, я почти перестал быть собою. Но Праотец вернул, вывел меня. Я очнулся вновь под его кроной. Он постарел лет на двести. И листья его были серыми. И много листьев опало. И на коре был жёлтый налёт. И много веток засохло. Он сам едва не погиб, пока спасал меня. Потом выросли новые листья…

— И всё-таки. От чего конкретно он спасал тебя? Постарайся вспомнить, нам это очень важно.

Вилен вздохнул, сокрушённо развёл руками.

— Ну хорошо, — сказала Вела, — Ты вернулся к Праотцу. Что было дальше?

— Дальше я хорошо помню, — оживился он, — Я пришёл в себя. Мне некуда было деваться. Я остался с Праотцом. Я соорудил в его ветвях себе лежанку. Вы, как я понимаю, видели её.

— Дверь отодрал от какого-то сарая? — заметил Пенёк.

— Да… — слегка смутился Вилен, — В одном из ближайших домов. Дома все пустые. Там же я нашёл немного еды: муку, крупу, вермишель… Всё было очень старое, но съедобное.

— И давно ты так обитаешь обезьяньей жизнью? — поинтересовался я.

— Давно. У меня почти кончились продукты. Осталось чуть-чуть перловки. Я пробовал есть жёлуди, они — ничего. Тем временем Праотец выздоровел, вошел в силу. Мы с ним стали думать, что делать. Надо было обязательно что-то делать. Нельзя было больше ждать. Нас было всего двое и рассчитывать было не на кого. Мы должны были попытаться остановить… это. Хотя бы задержать. Праотец сказал, что у нас получится если действовать вместе, действовать, чего бы это ни стоило. Стоить это нам могло только одного. Платить за эту попытку можно было только одним — нашими жизнями. Мы согласились платить.

— Так. Хорошо. Замечательно, — провозгласил Пенёк, — Всё понятно и объяснимо. Кроме одного. Канаву эту ты на кой черт копаешь?

— И откуда ты взял экскаватор? — добавил я.

— Экскаватор я нашёл случайно. Бродил по окраине города, набрёл на какой-то дорожно-ремонтный участок. Я немного умел на нём работать. Он очень долго стоял в бездействии. Я не думал, что заведётся. А он взял и завёлся. И солярки там было полно, целая цистерна. Я рассказал об этом Праотцу. И он придумал, что делать.

— И что делать? — нетерпеливо вопросил я.

— Выкопать ров вокруг Зги. Перво-наперво, — задумался экскаваторщик, — Ров. От этого всё зависит.

— Вокруг Зги? — сердито удивился Пенёк, — Сколько же ты будешь копать? Месяц? Два, три?

— Н-надо как можно быстрее. Замкнуть в кольцо, успеть.

— Да на кой ляд тебе ров? Что, боевой окоп? А бойцы твои где?

— Бойцы? Я и Праотец. А… может быть?..

Он вдруг уставился на нас почти круглыми глазами, осенённый внезапной идей, взволнованно засопел.

— Вы… Вы же тоже пришли… Вы же за этим? А с вами нас… — Он перевёл взгляд от меня и Пенька на Велу, на Лёнчика, сидевшего на траве в отдаленьи, терпеливо дожидавшегося окончания нашей дискуссии, — С вами… — озадаченно пробормотал он, — с вами нас…

— Что? — гаркнул Пенёк, — Что? Говори!

Он решительно выдохнул, тряхнул головой.

— Нам… Нам втроём бы… а? Отойдём в сторону, — он повернулся к Веле, огорчённо заморгал, закашлялся, — Изви-ните, м-мадам, не обижайтесь. Нам с мужчинами… так уж…

— Вообще-то, у нас друг от друга тайн нет, — недовольно заметил я. Но, вчитавшись во взгляд его, за-скорбевший, неприкаянный с искрами-безуминками, махнул рукой, — Пошли.

Он отвёл нас на приличное расстояние, с которого гарантировано ни одно слово не могло быть услышанным нашими спутниками.

— Вы поняли, поняли… теперь нас трое, даже четверо, с Праотцом — это же мощь! Это же такой заслон! Теперь у нас точно получится. А женщину с мальчиком надо увести назад, подальше, чтобы не видели, спрятать в лесу, успокоить. Если всё сделать одновременно… вы поняли?

— Друг мой, мы ещё ни-че-го не поняли, — я говорил спокойно, хотя терпение моё иссякло. А Пенёк, судя по его свирепеющим глазам и закушенной губе, был уже за пределами терпеливости. Ещё чуть-чуть — и он обложит многоэтажно этого очумелого землекопателя.

— Там ещё есть такие экскаваторы, — продолжал он, брызгая слюной и бесцельно дёргая руками. Я покажу, как ими управлять.

— Ты хочешь научиться экскаваторному делу? — строго спросил я Пенька.

— Мечтаю с детства, — прорычал тот.

— Ничего-ничего, вы поймёте, вы оцените. Мы втроём как можно быстрее прокапываем ров вокруг города, замыкаем его в кольцо… Потом — самое сложное.

— Установить пулемёты, — догадался я.

— Нет. Причём здесь пулемёты? Какие пулемёты? Самое сложное — это умереть одновременно. Не видя друг друга. Мы же расположимся во рву на равном расстоянии, с трёх сторон от города, друг друга мы не сможем видеть… ну ничего, как-нибудь свяжемся, мысленно… а? Чего вы молчите?

— Оцениваем, — торжественно сказал Пенёк, — План весьма увлекательный — нет слов. Вот только одна легкая неувязка: кто нас закапывать будет? Хотелось бы быть красиво закопанным. И цветы на холмике не помешали бы. Лично я предпочитаю тюльпаны.

— Нет, — всерьёз возразил Вилен, совершенно не принимая нашей иронии, — нас нельзя закапывать. Потому что, как только мы умрём, мы превратимся пост-энергию. Наши жизнекапсулы лопнут и выбросят огромное количество чистой пост-энергии. Любой умирающий её исторгает, она во много раз превосходит энергофон живого человека. Она пассивна — обычно она шлейфом поднимается в никуда, в космос. Но мы не дадим ей уйти, мы сконцентрируем её. Наша пост-энергия соединится, растечётся равномерно по всему рву вокруг города… а потом мы поднимем её стеной, силовым заслоном. И мы отгородим Згу от всего мира. Ничто не прорвётся оттуда. Всё зло останется там само в себе. Пока само себя не уничтожит.

Мы переглянулись с Пеньком. Пенёк красноречиво постучал пальцем по часам на руке, мол, хватит терять время на болтовню с этим «шизоидом».

— Так-так. Праотец, насколько я понимаю, тоже примет участие в этом… мероприятии? — уточнил я, — Вот только спуститься в ров для него будет… несколько затруднительно.

— Ров пройдёт рядом с ним. Он умрёт на своём месте, его пост-энергия соединится с нашей, постепенно. Деревья умирают медленнее, чем люди. Это он так решил. Мы с ним.

«Интересно, — подумал я, — деревья могут сойти с ума? Если они имеют душу, сознанье, способность мыслить и решать, то приходится оставить им и это почётное право. Тогда у нас уже два «шизоида» — животного и растительного происхождения».

— Вот что, дружище, — решительно сказал Пенёк, — Времени для долгих дискуссий у нас нет. Мы поняли ваш план. Поняли ваши благие чувства. Уважаем тебя за самоотверженность. Преклоняемся перед Праотцом, Я — в особенности, потому как… Ладно. Но принять участие в ваших планах не сможем.

— И вас призываем отказаться от этого, — продолжил я, — Не хватит всех наших энергий, наших смертей, чтобы остановить то… зло, как ты говоришь, которое там. От него не заслоняться надо, а ликвидировать причину его. Вначале разобравшись, что же всё-таки это есть. Мы для этого и пришли, и наши жизни нам ещё пригодятся. И твоя тебе тоже. Пойдём с нами. Оставь эту затею.

Костистое нервное лицо Вилена ещё больше заострилось. Взгляд потух, ушёл в глухую обиду-отчужденье. Пальцы рук болезненно подёргивались. Весь его облик внушал жалость. Неужели он всерьёз полагал, что мы согласимся? Бедняга выше крыши был захвачен-зачарован одной целью, благородным фантазмом красиво умереть в выкопанном рву и тем самым спасти человечество. А тут какие-то странные типы отказываются от участия, да ещё нагло заявляют, что ничего не выйдет из этого.

— Нет, — буркнул он, — Я уже был там. С меня хватит.

— Ты был там один. А теперь ты — с нами. Вместе мы всё сможем, поверь.

— Нет. У вас — свой путь. У нас — свой.

— Ладно. Хотя бы просто подожди. Два — три дня. Перестань копать эту яму.

— Всё. Некогда ждать. Некогда говорить, — он повернулся и сердито зашагал к своему трактору.

— Один ты всё равно не справишься. А добровольная смерть — не лучший способ борьбы.

— Иногда — лучший! — повернувшись, запальчиво крикнул он нам, — И я справлюсь! Мы с Праотцом справимся.

Мы вернулись к своим спутникам, с трудом остановили Велу, которая снова порывалась идти уговаривать упрямого Вилена, объяснили, что человек весьма не в себе, что здравая логика здесь бесполезна, что, возможно, это пройдёт само собой.

— Несколько дней покуролесит, сломает свой драндулет и успокоится, — заверил Пенёк.

Расстроенная Вела вынула из рюкзака, оставила на земляной насыпи у траншеи на видном месте для него две банки тушёнки и две буханки хлеба в целлофановых пакетах, положила сверху коробку спичек. Я воткнул рядом наш запасной нож — наверняка, у этого бедолаги не было даже ножа.

Поднимаясь на взгорок, затем, спускаясь с него, мы долго слышали за спиной тарахтенье старого трактора и скрежет ковша о землю.

— Вот. Человек. Мнэ-э, — вздохнул Пенёк, — Там, за Каймой — генералы, спасающие свои шкуры… и другие сволочи отсиживаются в безопасности. А здесь он. Один. Пытается защитить этих сволочей от того, что они натворили. Ни много ни мало — ценою себя. Вот — справедливость!

— Он же не только их пытается защитить, — возразила Вела.

— Да, — согласился я, — Не только. А мы должны действовать быстрее, чем он. По-другому. И конечно, другой ценой. Знать бы как.

Глава восьмая

Я велик. Я прекрасен. Я образован. Я самый образованный. И самый умный. Я знаю всё. И я не человек.

Натали Хеннеберг

1

Мы вернулись на прежнюю асфальтовую дорогу. Удобнее всего было войти в город по ней. Остался за спиной загадочный гигант дуб, «Праотец», «Страж дороги».

Я ещё раз оглянулся на него на прощанье; я почувствовал его пристальное неравнодушие созерцание нас уходящих, медленный посыл мыслей, не облегчённых в слова, понятий, плохо дающихся человеческому суетному сознанию; но кое-что, предназначенное нам, удалось уловить. Он знал, куда мы идём. Он не возражал нашим намереньям. Он призывал нас к осторожности. И он предлагал нам свою помощь — вдруг что. Помощь… «Если б ты мог отправиться с нами, мудрый патриарх-згинец! Ну ничего. Не переживай, мы всё сделаем, как надо. Будь здоров, оставайся жив. И, пожалуйста, уговори остаться живым твоего упрямого друга — фаната-экскаваторщика».

Осторожность, конечно — перво-наперво. С нами были женщина и ребёнок. Поэтому, кратко посовещавшись, мы решили не идти дальше все вместе напрямик. Вела с Лёнчиком под охраной одного из нас останутся в одном из пустых окраинных домов. Другой из нас (мы с Пеньком никак не могли договориться кто) пойдёт на разведку к зданиям научного комплекса и, может быть, к Стволу, но не будет пока предпринимать никаких резких действий. Вернувшись к остальным, он рассказывает об уведенном и понятом, и только потом все решают, что делать дальше.

Тем временем шоссе перешло в городскую улицу. Но начиналась улица не жилыми домами, а длинными бетонными заборами, ржавыми сетчатыми оградами, за которыми виднелись приземистые строения каких-то пакгаузов, хранилищ, металлических будок-будочек, гаражей, кирпичных казённых зданий. По-видимому, здесь в лучшие времена располагались солидные хозяйственные склады, какой-нибудь техники, либо стройматериалов. Всё было пусто и, как ни странно, чисто. Даже мелкого бросового хлама не наблюдалось во дворах. Даже улица была кем-то аккуратно подметена. Ворота пакгаузов, двери зданий были прикрыты, но замков на них не висело. И — не единой живой души в округе. Кто-то организованно всё увёз со складов, навёл идеальный порядок во дворах и на улице и исчез без следа сам. Это упорядоченное безлюдье было более неприятно глазу, чем откровенный привычный хаос, так как хаос всё-таки предполагает наличие людей поблизости, без которых он невозможен.

Наконец на повороте улицы мы увидели ещё один загадочный «знак порядка». Над дорогой возвышалась арка, сколоченная из толстых отёсанных брёвен, врытых в землю. Верх арки представлял два ровных сосновых ствола, сбитых под тупым углом. На самом углу был приколочен металлический лист, покрытый белой краской. На листе неровными красными буквами было начертано слово, заставившее нас остановиться. «Рай» красовалось на листе.

Вот оно как. Ни больше ни меньше. «Рай»…

Ни веселья, ни иронии не вызвала у нас эта абсурдная надпись. Даже Лёнчик, кратко хихикнув, умолк. Безотчётная тревога, недобрые предчувствия усилились. Возможно, мы действуем не так, как должны. Возможно, не стоит спешить. Подождать, подумать. Может быть, изменить наш путь и войти в город с другой стороны? Кто подскажет?

Я поднял голову вверх — где там наш всезнающий поводырь? На небе — безоблачная синева. Никаких следов Стаи. Стая сделала своё дело, довела нас. Теперь — разбираться самим. Ладно. Всё-таки лучше идти, чем стоять на месте. Я переглянулся с товарищами. Все размышляли об одном и том же.

— Ну что, — молвил я, — Дай Бог, чтоб нам повезло в «Раю»!

Мы тронулись дальше.

Но едва мы успели пройти под дурацкой аркой, как где-то рядом раздался выстрел. Затем другой, третий…

Мы присели от неожиданности. От зарослей деревьев вдоль дороги, от серых строений к нам бежали люди. Мужчины. Откуда вдруг взялись они? Они держали в руках оружие — автоматы, пистолеты. Они что-то кричали нам зло, отрывисто.

Я бросил взгляд на Пенька, на его рюкзак, где находилась сложенное в чехле охотничье ружьё. Бесполезно.

— Спокойно! — придав голосу твёрдость, сказал я своим спутникам, — Ничего страшного. Никаких действий. Сейчас всё выясним.

Первым подбежал какой-то капитан в камуфляжной форме, в берете спецназовца.

— На местах! — сипло, надорванно прорычал он, — Руки на виду! Попытка к несогласью — стреляем.

Я протянул руки вперёд, демонстрируя, что они пусты. С раздраженьем заметил, что концы моих пальцев слегка подрагивают. «Ещё чего! Пугаться этих идиотов? Нервы… Но, всё-таки — осторожнее… осторожнее. Только мирным путём».

— Как видите, мы не вооружены. И мы — с самыми добрыми намерениями. Если позволите…

— Кто такие? — оборвал меня капитан.

— Згинцы. Коренные жители Зги.

— Зачем?

— Зачем приезжают к себе домой. Затем, чтобы жить дома.

Человек десять военных: лейтенанты, прапорщики, сержанты в несвежей истрёпанной форме. Но все с оружием. Двое гражданских помятых личностей: у одного в руках — ломик-гвоздодёр, у другого — обрезок арматуры. Они окружили нас кольцом. И лица их не выражали миролюбия. И на лицах у них у всех было что-то странное. Какая-то стылая пелена, тень, отрешенье. И глаза у них были тусклы, безблесны.

— Вы незаконно вторглись в зону преобло, — сипел капитан. Мои объяснения он то ли не понял, то ли проигнорировал, — Вы не сопутственны сообразию действа. Не призначенны им в чистой мере.

— Ошибаетесь, — морщась от словесной белиберды, ответил я, — Мы все глубоко «сопутственны». И однозначно «призначенны». По факту своего урождения. А посему имеем право здесь находиться.

— Права здесь удостонавливаются не вами. И даже не мной.

— А кем, — живо заинтересовался Пенёк, — «удостонавливаются»?

— Что? — вскинулся капитан, — Сообразием. Надмерностью порядка. Надпись прочли? — показал он рукой с пистолетом на бревенчатую арку.

— Хорошая надпись, — ядовито ухмыльнулся Пенёк, Душевная до невозможности. Токмо действительности тутошней соответствует ли? Манеры некоторых военных… слегка озадачивают.

— Что? — злился от непонимания капитан, насупливал брови. Казалось, он в самом деле не улавливал смысла большинства наших слов, — Вы надпись читали, я спрашиваю?

— Читали-читали, — успокаивающе кивнула Вела, — Надпись нам нравится. Но если мы действительно в «раю», то здесь должны царить соответствующие принципы: благо, любовь, доверие. Тогда при чём здесь ваши автоматы?

— Ближнего возлюби, а? — недобро процедил Пенёк, — Надо возлюбить, господа. Не хочется, а надо. Коли надпись.

Не подпорченное интеллектом лицо капитана выразило глубочайшее изумление. Нашими словами и вообще нами, как таковыми.

Он смотрел на нас, как на каких-то сине-зелёных нестрашных гуманоидов — желеобразную мелкоту, что-то вякающую по-своему.

— Вы что, в самом деле пусты, безъявны? Что говорите? Это мы, — он обвёл взглядом своих людей, — в раю. А вы — напротив. Напротив, вспять. И в прежнее вы уже не изникните. Там — ничего. Всё здесь. Одночас.

И было в увечных словах этого капитанишки нечто такое… Большее, чем слова, отчего морозный сквознячок скользнул у меня вдоль спины — плохое предчувствие. Стоп. Нельзя с ними, с этими людьми, так, как мы, так запросто. С людьми? Добро, если они просто сумасшедшие, обычные, банальные, излечимые психи.

А если они уже… не совсем люди. Осторожность. Предельная осторожность. Пеньку бы попридержать свой язык. Я взглянул на него, покачал головой: «Не лезь на рожон». Он понял, сжал губы. Но в глазах остались колючки недружелюбья.

— Вы пойдёте с нами, — отчеканил капитан, — Все вещи — с собой.

— Куда и зачем, позвольте узнать? — спросил я.

— К зиждителю. Преобло случайностей не терпит.

Он сделал знак своим военным, они построились в два ряда по обе стороны от нас. Гражданские остались бесцельно стоять в стороне и выглядели праздными зеваками.

Капитан подождал, пока мы подняли рюкзаки, махнул рукой, двинулся вперёд. Мы — за ним.

— Откуда взялись эти люди? — дёрнув меня за рукав, тихонько спросил Лёнчик.

— С людьми всё объяснимо, — так же вполголоса ответил я, — военные — очевидно, тот отряд, который подготавливал к взрыву бомбу. Может быть, ещё какие-то части, оставшиеся внутри Каймы, когда она сделалась непроходимой. Нам же толком никто ничего не рассказал об этих людях, сколько их, кто они. Как видно, у них есть и оружие и техника. И какая-то организация у них есть, какие-то цели непонятные.

— А не военные откуда?

— Гражданские, вероятно, те, кто прошёл сквозь Кайму. Кого она пропустила. Если она их пропустила, и если они прошли полосу пугальщиков, значит, они чем-то отличаются от обычных людей. Какие-то зачатки сподобья, возможно.

— Это могут быть и те, кто находился здесь до закрытия Каймы, — добавила Вела, — нам сказали, что всех вывезли. Наверное, далеко не всех.

— Посмотрим. Дойдём до начальства — будем разбираться.

— Сомневаюсь, что дело закончится миром, — сказал Пенёк, — Вы видели их глаза?

Я покосился на военных, на идущего впереди капитана. Слышат ли они наши разговоры. Наверное, слышат. Но никто пока не препятствует нам.

— Да, — согласился я, — Глаза… Вот что, Пенюша, — я подошёл к нему ближе, положил руку ему на плечо, — Я тебя прошу: будь сдержанней. Меня почему-то больше всего ты беспокоишь.

— Чего это вдруг я?

— Не знаю. Чувствую. Самая большая опасность угрожает тебе.

— Да брось ты. Ерунда. Чувствует он.

— Именно, — настойчиво повторил я, — Будь с нами вместе. И будь осторожен. Впрочем, это всех касается. Мы имеем дело с ненормальными, сдвинутыми людьми. Причём, в сторону недобра. Наш недавний знакомец Вилен тоже слегка… того. Но тот в плюсовую, позитивную, сторону. А эти — в явный минус. Отчего так? Какие-то особые обстоятельства. Личные качества человека. Возможно, ими, этими людьми, кто-то специально занимался.

— У них глаза неживые, — заметил Лёнчик, — Они, как будто, спят наяву.

— Они живут в совсем другой яви. Атомный взрыв изменил все силовые поля вокруг, мыслимые и немыслимые, и на Земле, и под Землёй — весь здешний энергоинформный спектр. Этот спектр, по-видимому полностью поглотил радиоактивное излучение, преобразовал его во что-то, в какой-то совершенно неизвестный вид энергии. Но преобразовался и сам. И начал напрямую воздействовать на людей. Не подчиняясь тому управляющему началу, которому он подчинялся раньше.

Поэтому психика у них у всех полностью разрушена. И перестроена заново. Самым непредсказуемым образом. И очень возможно, теперь они обладают качествами, которых нет у обычных людей.

— Психи — сверхчеловеки, — усмехнулся Пенёк.

— А с нами, с нашей психикой ничего не случится такого? — обеспокоился Лёнчик.

— Думаю, не случится, — сказал я, Если они — сверхчеловеки, то мы уже — нечто большее.

— Да ну, — не поверил Лёнчик.

— Вот тебе и «да ну». Это мы друг для друга кажемся прежними. На самом деле мы уже другие. Уже за гранью, за пределами обычного человека. С тех пор, как пересекли Кайму. В нас уже происходит что-то. Ты вслушайся в себя. Все в себя вслушайтесь.

Вслушаться в себя мы не успели.

Нас привели к длинному трёхэтажному зданию из серого кирпича, к зданию школы. Обычной згинской школы. В такой же школе когда-то учился и я. Только находилась она в противоположном конце города.

Спортивная площадка: перекладины, лестницы, брусья… Большой пустой школьный двор. Засохший, заброшенный цветник. Деревянный домик со стеклянной крышей — беспризорная оранжерея. Вывески с номером и названьем школы не было, на стене отчётливо виднелся её след: бурая тень-прямоугольник и дырки в кирпиче от штырей. Зачем сняли вывеску? Кому она мешала? Что сейчас здесь в этой школе? Это нам предстояло узнать.

Наша обильная охрана большей частью рассеялась перед входом, и внутрь мы вошли в сопровождении капитана и ещё троих офицеров.

Школа была неживой, убитой.

Обычная школа даже в выходные, даже во время каникул, когда там нет ни души, когда там стоит полная тишина, сохраняет в себе, в стенах, в половицах, в воздухе неслышимо тонкие отпечатленья жизнезвуков своих обитателей: учеников и учителей — их движений, шагов, голосов, вскликов и смехов. Они эфемерны, но они всегда есть, они ловятся, если захотеть, нашими ультрачувствами.

В этой школе ничего подобного не ощущалось. Школа давно забыла, что она школа. Хотя коридоры и лестницы были чисты — кто-то их поддерживал в чистоте. И пальмы в деревянных ящиках в вестибюле были зелены — кто-то их поливал. И даже большие часы на стене исправно тикали. Но обычной жизни не было здесь уже много лет.

Острый тоскливый холодок опять кольнул меня. Зачем так случилось? Зачем згинцам было покидать Згу? Двадцать лет! Сами всё испортили. А теперь…

Мы поднялись по лестнице на второй этаж, прошагали мимо многочисленных дверей без табличек. Нас ввели в большой светлый кабинет, судя по мебели, в бывший кабинет директора школы. Из-за стола к нам поднялся человек.

«Тоже директор? — мысленно усмехнулся я, — Директор чего?»

— Нет, я не директор, — улыбнулся человек, легко прочитав мои мысли, — Я зиждитель. Проходите, располагайтесь, как дома. Вы и есть дома.

Голос у него был глухой, ровный вязкий. С таким голосом затруднительно было бы кричать или ругаться.

Он сделал знак, и все сопровождающие вышли. Кроме капитана, который остался стоять возле двери. Человек сделал повторный знак. Вышел и капитан, плотно прикрыв за собой дверь.

Лицо человека показалось мне чуть-чуть знакомо. Давным-давно мы встречались с ним где-то здесь, в Зге, бегло, мельком встречались, иначе я бы запомнил его получше.

— Встречались-встречались, — продолжил мои мысли человек, — Но я тоже не помню где. Да мало ли… Мы с вами, видимо, жили в соседних районах. Я такой же згинец, как и вы.

— Такой же? — хмуро заметил Пенёк, — Точь-в-точь? Отчего же это мы до сих пор не зиждители, а ты уже зиждитель? Крутая должность, а? Что же на тебе зиждется, можно узнать?

— Можно-можно, — почти весело сказал человек, — Сейчас мы всё друг о друге узнаем. Да вы присаживайтесь, друзья мои, отдыхайте, прошу вас, — широким жестом он показал на обширный велюровый диван, — в ногах правды нет, как известно.

Человек был примерно нашего возраста, невысок ростом, но прям, строен, с властно вскинутой головой. И лицо его было вполне обычным, даже интеллигентным, с удлинённым носом, открытым лбом с тонкими живыми губами.

Взгляд — острый, внимательный, иронически-благодушный. Это, если смотреть вскользь. А, если его поймать впрямую… Он не смотрел на нас впрямую.

Но один раз мне всё-таки удалось остановить и притянуть к себе его взгляд. И на секунду сломался какой-то его охранительный психо-запрет и нечто изнутри, из сути этого человека прорвалось в меня. Нечто в виде странных образов, диких нагромождений, мотивов, символов, мало, что значащих порознь, но в общем сцепленьи своём…

«Белесый туман… кайма… стена. Туман — не полоса, не граница, а сплошь, везде, всюду. Если взлететь ввысь над туманом, сверху видно: он залил всё вокруг, всю Землю. Если снова вниз, в туман — в тумане невнятные тени, мириады невнятных теней: слепых, беспомощных, ищущих… себя, пути, смысла, поводыря… Поводырь? Вот он… он — поводырь… он — единственный смысл… он — другой, он — выше теней, он знает куда идти. По его мановению тени сбиваются в огромные толпы… идут, бегут, бросаются, куда указано; движенье преображает, материализует тени, и они вдруг становятся не невесомыми обитателями тумана, а тяжёлыми каменными изваяньями, зло, напроломно стремящимися куда-то. Грозный многотонный их топот сминает и рушит всё, и твёрдая земля под ногами размягчается, растворяется, пропадает, делается туманом… И проваливаются все: и он и они — бесконечно вниз, амортизируя об упругий туман, проныривают его гигантскую толщу; высвобождаются из тумана в ином мире, где в небе багрово-карминовом нет Солнца, нет звёзд, нет Луны, где небом можно считать то, что вверху, но можно и наоборот…

В мире, готовом взорваться неизвестно когда и неизвестно от чего, и готовность к взрыву-погибели — движущая основа этого мира, его прелесть и страсть; в мире, где никого нет, кроме него и их, бывших теней, сделавшихся невыносимо прекрасными существами: не людьми, не животными, не растениями. Он — один, единствен. Их — несметное множество. Он — нежно ненавидит их. Они — люто обожают его. Для того, чтобы их обожание не ослабевало, он должен их частично уничтожать и причинять им страдания во всех возможных формах. Им жизненно потребно это, и ему тоже. Они живут вечно в жесточайше прекрасной гармонии…»

Это заняло пару мгновений, он вздрогнул, резко отвёл взгляд, даже отошёл к окну. Мы молча сидели на мягком диване и ждали. Через минуту он возвратился от окна, радушно улыбаясь, как ни в чём ни бывало.

— Итак, поговорим по душам, как истинные згинцы, — сказал он, взяв стул и усаживаясь перед нами, — Меня зовут Марк. Просто Марк. Это для них я «зиждитель», — кивнул он за окно, — А для вас — сами понимаете. Это дурацкое словечко, кстати, не я придумал. А кто вы, позвольте полюбопытствовать?

Мы представились.

— Предвижу ваши вопросы, недоумение и, наверное, недовольство по поводу тех людей, которые встретили вас и сопроводили сюда.

— Ну что вы, какие пустяки! — саркастически воскликнула Вела, — Наоборот, мы так признательны за вашу гуманность, за то, что не заковали нас в наручники, что никого не застрелили, не забили прикладами…

— Я приношу вам свои извинения, — склонил голову хозяин кабинета, — По-видимому, действия охраны были излишне жёсткими. Я строго разберусь с капитаном и с остальными, обещаю вам. Но поймите, они не знали, кто вы. Я тоже не знал, пока не увидел вас здесь. Нам было известно, что к Зге движется четверо людей. Откуда, зачем, с какой целью? Вот они и заподозрили в вас злоумышленников. Но, я полагаю, физического насилия не было применено?

— Попробовали бы хоть пальцем… — внушительно сказал Пенёк.

— Ну, вот и прекрасно. Забудем про этот инцидент. Очень замечательно, что вы добрались, что вы здесь, в этом кабинете, что вы — згинцы. Не просто згинцы, а… — он испытывающее, как бы отстранившись, окинул нас взглядом, — Я… не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, — медленно ответил я, — Ну, а что в этом такого уж замечательного? Для вас, например.

— Хороший вопрос требует хорошего ответа. Прежде всего вам надо до конца разобраться в том, что здесь произошло. И что произойдёт в ближайшее время.

— Разберёмся, смею вас уверить. Но нам почему-то навязчиво стараются помочь в этом. Там, откуда мы пришли, очень старались. И вы, как я вижу, преисполнены тех же благих намерений. Но дело в том, что мы пока не нуждаемся ни в чьей помощи.

— Ох, не спешите. Не всё так доступно и просто. Даже для вас. Нам с вами, друзья мои, всё-таки надо объясниться и понять происходящее. И друг друга. Потому, что мы с вами — это мы. Мы! А все остальные — это всего лишь остальные. Не более.

— Не совсем ясно, — усмехнулся я, — Вернее, совсем не ясно.

— Те люди, которые вас послали сюда…

— Послали? — возмутился Пенёк, — Мы что, очень похожи на посыльных?

— Не так сказал, извините, — миролюбиво поправился Марк, — Так вот, те государственно озабоченные люди страшно боятся того, что происходит здесь. И в первую очередь, нас. Потому что мы — результат происходящего. Очень долговременный результат. И очень серьёзный. Если бы они до конца поняли, что здесь произошло, и кто есть мы, они бы все просто сдохли со страху.

— Послушайте, — начал я терять терпение, — если уж вы решили что-то нам объяснить, давайте конкретнее, без лишних эмоций.

— Давайте без, — согласился Марк, — Итак, восемь месяцев назад, как вам должно быть известно, был произведён подземный атомный взрыв на глубине тысяча метров в исследовательской скважине, в Стволе. Ствол соединял поверхность земли с внутренней полостью, в которой, якобы, располагался Згинский «аномально-энергетический артефакт» — так красиво — заумненько они его назвали. На самом деле под землёй был просто источник энергий, неведомых человеку энергий, нечто вроде аккумулятора. А сам «артефакт», Сущность, как мы её понимаём, была наверху, в Зге. Сама Зга была Сущностью. Сами згинцы. Те из них, которые стали проводниками Сущности. Сподобными.

— Это мы знаем, — заметил я, — Что же, всё-таки, произошло после взрыва?

— Что произошло? Апокалипсис. Обыкновенный конец света. Пока в масштабах Зги. Но весьма скоро он состоится в масштабах всей планеты.

— Мы договорились без театральщины, — напомнил я.

— Какая уж тут театральщина? — засмеялся Марк, — Да, конец старого света. Но и одновременно рождение нового. В результате энергоинформного коллапса, спровоцированного атомным взрывом, произошло скачкообразное изменение человеческой природы. Появилось совершенно иное качество человека. С иной психоэнергетикой. Человек разумный сделался человеком всемогущим. Открылись такие возможности, которых он себе даже представить не мог. Это новый мир. Новая цивилизация, на несколько порядков выше прежней.

— А вы, — иронически прищурилась, Вела, — надо полагать, первый представитель этой самой цивилизации.

— Возможно, первый, — с прежним серьёзом ответил Марк, — Но теперь уже не единственный. Теперь — и вы, господа. И вы тоже, никуда вам теперь не деться от этого факта.

— Это сколько ж нас таких, получается? — рассудил я, — Во главе с вами — пятеро. Маловато для столь почётного бремени. Ну да что ж… ничего. Выдюжим. Адам и Ева вообще вдвоём начинали.

— Какие Адам и Ева? — рассердился Марк, нервно встал, зашагал по комнате, — Какие, к чёрту, Адам и Ева?! Норовите свести всё к шутке. Напрасно, господа. Да, утверждаю, мы действительно первые носители нового интеллекта. Новой психологии. Нового физического состояния. Первые и единственные. Других не будет.

— Как то есть? — удивился Пенёк, — А другие два артефакта? В Тибете и… где там ещё?

— В центральной Америке, — подсказал я.

— Вы считаете, что там может возникнуть ситуация, подобная нашей? Не возникнет. Теперь уже никогда не возникнет.

— Почему? — не верил Пенёк.

— Потому, что эти три узла связаны между собой. Это три части одного целого, одного созидательного начала. Если здесь, в Зге произошло… то, что произошло; новый перерождённый энергоинформ вырвался на свободу, волной, медленным ураганом стал распространяться по Земле, и скорость его распространения увеличивается — значит, в остальных узлах интенсивность его действия ослабла или прекратилась вовсе.

— Откуда вы можете знать это, находясь здесь? — усомнилась Вела.

Марк выпрямился почти торжественно. В глазах его мелькнули льдистые искры.

— Находясь здесь, я могу знать всё обо всём. Мне не нужны промежуточные носители информации и даже воспринимающие её органы чувств. Сведения о любом объекте я получаю непосредственно от самого объекта. Связавшись с ним мыслью… мыслью не в словесном искаженном её представленьи, чистой энергомыслью-вектором. Обмен информацией напрямую, посредством информных излучений, тонко-импульсных полей. Это не так просто освоить, я ещё не вполне привык к своему новому качеству. А вы ещё не вошли в своё новое качество. Вы скоро войдёте. И оцените насколько это великолепно.

— Войти-то мы войдём, — пообещал я, — Только сомневаюсь, что наше миропониманье при этом радикально переменится.

— Переменится, — улыбнулся Марк отрешённой улыбкой, — Всё навсегда переменится. И тогда вы с восторгом печали убедитесь… Как я уже убедился. В том, что мы — одни на Земле.

— Вот как даже! — восхищённо хлопнул себя ладонями по коленям Пенёк, — «С восторгом печали». А другие-то земляне куда, грешные, подевались?

— Куда же им подеваться. Тут они все рядышком, на одной планетке. Были и будут. Какими будут, поглядим, конечно, в чём-то тоже изменятся. Но мы-то уже — не они. Абсолютно не они. Вот в чём беда или счастье, как хотите, принимайте.

— Минуточку, — возразил я, — Есть же ещё среди згинцев сподобные. Те — тоже услышат, почувствуют, придут. Как пришли мы.

— Много ль их было, истинно сподобных? Сколько их осталось в прежнем состоянии через двадцать лет? Никто не придёт. Те, кому потребно, уже здесь.

— А если придут всё-таки? — не унимался я.

— Поздно, — дальним глухим голосом ответил Марк, — Им уже не суждено превозмочь. Нам уже не нужны другие.

— Но мы-то «превозмогли», как видите.

— Вы бы тоже не превозмогли. Если б пришли позже.

— Это почему же?

— Как там, в Завете… Званых много, а избранных… Всему срок. Отныне.

— Ага. Значит лишь мы с вами отныне — избранные, рассудила Вела, — И присно и во веки. Так понимать?

— Маленькое уточнение. Не мы с вами. Я. Вы. Вначале — я. Потом — вы.

— Ладно, замечательно, — сказал я, — Спасибо, что хоть потом… Ещё одна неясность. Все те люди, которые остались за Каймой или прошли сквозь Кайму. Те, что встречали нас. Что они теперь собой представляют? Сколько их?

Марк ответил не сразу. Некоторое время его взгляд отрешённо блуждал по извивам-узорам настенных обоев. Что-то он мысленно взвешивал. В чём-то он был неуверен. Я догадывался в чём. Мне уже был почти ясен этот человек.

— Эти люди — особый счёт, — сказал он осторожно, — Они оказались в зоне по разным причинам. Военное спецподразделение, которые несло охрану объекта: исследовательского комплекса и самого Ствола. Группа, подготовившая и взорвавшая бомбу в Стволе. Те, кого не успели… или не захотели вывезти во время эвакуации. Всего — триста тридцать человек. Кроме того, те люди, которым удалось самостоятельно преодолеть Кайму и добраться до Зги. Их — двадцать три человека. Все они превосходят по своим возможностям обычных людей. Большинство из них подверглось прямому воздействию згинского энергоинформа в его нестабильном, коллапсированном, а затем в перерождённом виде.

Они приобрели совершенно уникальные качества. Например, способность в несколько раз увеличивать свою физическую силу, быстроту реакции. Способность к гипнозу на расстоянии, к телекинезу, к экстрасенсорике. Сверхвыносливость, возможность длительное время обходиться без сна, пищи, воды… Много чего ещё. Все в разной степени, конечно, в соответствии с первоначальными своими задатками. Но это произошло потом, постепенно. А вначале… В первые недели, даже месяцы после случившегося… Видели бы вы их! Они были никто. В полном смысле. Детали ландшафта.

— То есть, психика их оказалась начисто стёрта, — продолжил я.

— Да, именно.

— А потом у них построилась другая психика. И вы, надо полагать, в этом поучаствовали.

— Я проводник Начала. Так уж сталось. Сущность воздействовала на всех и на меня тоже. И каждому определила свою роль.

— Вы были здесь во время взрыва? — поинтересовалась Вела.

— Нет, я пришёл позже. Недели две спустя.

— Если не секрет, почему вы пришли? Кто-то позвал вас?

— Может быть… Всё было… неявно. Я просто почувствовал надо идти. Вы ведь тоже это почувствовали.

— Да-а, — согласилась Вела.

— Но я, в отличие от вас, никогда не уезжал далеко от Зги. Я все эти годы жил в Солотове — знаете, наверное. И всё время ощущал влияние Зги. Поэтому я оказался первым. Думал, что единственным. Как выяснилось — нет.

— Ты разочарован нашим появленьем? — ехидно спросил Пенёк.

— Ничуть. Если бы вы были мне не нужны — вы бы не появились.

— А вот это весьма-а спорный вопрос, — в глазах Пенька плеснулась острая неприязнь, она искала выхода. Я тихонько толкнул его локтём: успокойся, мол, потерпи.

— Так вот, — невозмутимо продолжал Марк, — я пришёл и увидел этих несчастных. Внешне, декоративно они выглядели людьми. Но это были не люди. Даже не существа, можно сказать. Существа наделены инстинктами. У них даже инстинктов не было. Даже инстинкта самосохранения. Сами по себе они погибли бы все до единого, потому что разучились жить. Единственное, что мне удалось вначале: гигантским психологическим напряжением собрать их всех вместе, в одно стадо. Постепенно к ним возвращались жизненные инстинкты: потребность в еде, в сне… Потом появились человеческие привычки. Они вновь научились общаться между собой. Стадо превратилось в толпу. Потом пришло осознанье себя, себе подобных, окружающего мира, своего места в нём. И главное — восприятье меня и своей однозначнейшей взаимосвязи со мною. И толпа наконец сделалась мощной командой, имеющей общие, неколебимые взгляды и цели.

В моём мозгу, в потайном окоулке сознанья уже давно тонко тикало, позванивало: невесомый чуткий маятник, стальная спица метронома — звук частый, чистый, взывающий. Это был сигнал недобра, сигнал опасности, которая ещё вдалеке, ещё на подлёте, но с которой не разминуться.

— Мда… — задумчиво сказал я, пытаясь притянуть в себя текучий взгляд Марка, — Сколь важно всё-таки оказаться в нужное время в нужном месте. Вы действительно способный человек. Вам удался титанический труд. Не знаю, какими усилиями, какими приёмами… Форменное чудо. Перестроить от нуля психику стольких людей! Замкнуть на себе их личности! Подчинить их своему влиянию. Праздный вопрос — зачем?

— Именно, что праздный.

Мы на миг вновь встретились взглядами. В глазах у него было сложное: фанатичная решимость… холодный кураж… нетерпение… и беглая тень ненависти… и мельк страха… Мы были перед ним. Он хорошо понимал, кто мы.

— Да, — продолжал я, — Конечно. Исполнители желаний. Реализаторы амбиций. Лиха беда — начало. Кусок города, поименованный простенько и со вкусом — «рай»; конечно это не вы придумали?

Марк, улыбаясь, покачал головой.

— Слепленные вами сверхчеловеки развлекаются. С вашего дозволения. А и на здоровье. Рай так рай. Но всего-то лишь стартовая площадка. К грядущему новому общеземному «Раю». Это потом-после, а пока что и тут не хило, надо же кому-то где-то на ком-то «зиждиться». Очаровательный — нет слов — титул; знаем-знаем, придуман тоже категорически не вами.

«Зиждитель» — ещё не Бог, но крепкая ступенька к вашему будущему всевышеству. Не так ли? И отнюдь не для этих трёх сотен спецназовских зомби. Это такой мизер-пустяк. Для всех землян ваше всевышество. Ни много ни мало. Для всех сущих и грядущих. Когда Кайма окаймит планету. А? Скажите, что я ошибся.

Марк засмеялся дружески, непринуждённо, с удовольствием, умел владеть собой человек.

— Не удивляюсь, не возражаю. На нашем с вами уровне можно оставить слова, как обузу и общаться непосредственно мыслями, мозговыми спектрами. Когда мы привыкнем друг к другу, мы, по вероятности, и будем так делать.

— И всё-таки, зачем мы-то вам понадобились? — спросила Вела, — Вы сами тут так хорошо всё организовали.

— Может, мне скучно одному, — отшутился Марк, — Я человек общительный. Решайтесь, друзья мои. Я приглашаю вас в новый мир. В наш мир. Раз уж мы с вами встретились, значит нам судьба — быть вместе. И действовать сообща.

— «Мы странно встретились, — процедил Пенёк, — и странно разойдемся»…

Лицо Марка опять сделалось бесстрастным и жестким. Он бросил взгляд на часы, обернулся к окнам, за которыми невнятно угадывались какие-то движения, какой-то слабый гул.

— Но что это мы с вами всё — слова да слова. Слово, ставшее делом — вот истинное слово. Я думаю, пора нам взглянуть на них.

Он подошёл к окну, распахнул створки, сделал нам приглашающий жест. Мы подошли, посмотрели вниз со второго этажа.

Школьный двор был полон народу. Ещё недавно, когда мы проходили по нему, он был пуст и заброшен, а сейчас его заполнили люди: мужчины, сплошь в военной камуфляжной форме. Стоящие не как попало, а ровными рядами, ряды образовывали несколько колонн, перед каждой колонной находился, по-видимому, её командир. Все были с оружием: пистолеты, автоматы, ручные пулемёты, гранаты на поясе… В стороне отдельной группой стояли люди в гражданской одежде. Все до единого были подтянуты, неподвижны, в полном безмолвии они смотрели в окно, на нас.

— Вот они, наши «апостолы», — торжественно провозгласил Марк, — Только их не двенадцать, а триста пятьдесят три. Они собрались здесь со всей округи по моему мысленному приказу.

— Зачем? — осторожно спросила Вела.

— Для вас. Чтобы вы посмотрели на них. Оценили их. Это безупречные люди. Абсолютно преданные мне. Не выполнить приказ для них невозможно. Если я прикажу им, к примеру, перестрелять друг друга, они тотчас это сделают. Если я прикажу им уничтожить здание школы, они развалят его по кирпичу за несколько минут.

Лёнчик почти лёг на подоконник, высунулся наружу, помахал руками внизу стоящим, прокричал им приветствие. Удивлённо повернулся к нам.

— Смотрите, не реагируют. Все уставились в одну точку, как истуканы.

— Нет, юный мой друг, — пояснил Марк, — Они не истуканы. Они смотрят на меня. Они не могут больше никуда смотреть, потому что я мысленно, телепатемой приказал им так сделать. Когда я скомандую «отбой», командиры взводов повторят мой приказ — все разойдутся и станут заниматься своими делами. Они способны действовать совершенно самостоятельно, мыслить, анализировать любую ситуацию, принимать решения. Они живые люди, не роботы. Только умеют гораздо больше, чем обычные люди. Вы могли рассмотреть их поближе, когда они сопровождали вас сюда.

— Да, мы имели такую радость, — подтвердила Вела, — Не совсем ясно насчёт гражданских. Они, похоже, чем-то отличаются от военных. В сторону человеческого.

— Вы про тех, что пришли после взрыва? Они не попали в коллапс, их психика в меньшей степени реконбинирована. В них осталась прежняя индивидуальность, интеллект у них, конечно, повыше, чем у солдат. Люди это высокообразованные, научные работники, в основном. Зато физические данные — оставляют желать. Все они тоже подчиняются телепатическим приказам. Правда, нет такой безоговорочной дисциплины и сверхнадёжности, как у военных. Впрочем, при необходимости на них можно воздействовать… интенсивно, и они сделают всё для блага…

— Для чьёго блага? — жёстко спросила Вела.

— Для общего блага человечества. Для чего же ещё.

— Вы знаете, у нас имеются подозрения, что не все находящиеся в Зге озабочены благом человечества так, как эти господа, — кивнул я на стоящих внизу. Некоторые гражданские, а может быть, и военные заняты другими делами. И вашей замечательной личностью они как-то не увлеклись.

Чуть подобрались губы «заждителя», чуть сузились, затенились глаза.

— Ничего особенного. Есть другие люди, вы правы. В зданиях научного комплекса, например. В парке прячется несколько человек. Да вот совсем недалеко отсюда один тихий сумасшедший… живёт на дубе — вы видели, наверное, этот дуб на въезде в город — копает экскаватором какую-то траншею.

— И вас не смущает, — осторожно спросил я, — то, что он там — сам по себе? Вне вашей опёки.

— Один полуживой человечек? Никому не опасен, не интересен. Но скоро и он будет с нами. Или не будет ни с кем. Скоро все будут с нами, уверяю вас. Есть правила, есть исключения. Временные исключения. А правила — вот они, — Марк пафосно плеснул рукою на школьный двор, — Вот они, первые представители новой высшей цивилизации. Основание пирамиды цивилизации. А вершина пирамиды — мы.

— Кстати, пожалуйста, скомандуйте им «отбой», — попросила Вела, — не очень приятно смотреть на окоченелые манекены.

— Извольте, — усмехнулся Марк.

Через секунду столбнячные ряды облегчённо выдохнули, расслабились. Командиры стали отдавать распоряжения, ожившие люди начали расходиться со двора, разбиваясь на маленькие группки, переговариваясь, смеясь, не обращая на нас уже ни малейшего внимания.

— Видите, — продолжал Марк, — это никакие не зомби, не маньяки. Они спят, едят, курят, иногда пьют водку, играют в карты… Ничто человеческое им не чуждо. Но в считанные минуты из них можно получить получить мощнейшую, практически неуязвимую ударную силу, способную смести любое препятствие.

— Интер-ресно, — мрачно ухмыльнулся Пенёк, — Кого же ты собираешься ими сметать?

— Поживём…

— Однако сдаётся мне, что маловато всё-таки этих волкодавов для завоевания мирового господства. Полагаю, что наша планетка Земля всё-таки побольше и посложнее, чем ты себе вообразил.

Марк огорчённо покачал головой, отвернулся от Пенька. Пенёк его раздражал.

— О Гос-споди! Да о чём вы? Кто собирается завоёвывать мировое господство? Что за чушь! Давайте же поймём, наконец! Создаётся совершенно новый мир. Происходит вселенский акт творения — не мною, не вами — теми высшими разумными силами, которые никому из нас не подвластны. И эти силы избрали нас с вами первыми, отзначенными для будущего мира. Всё преобразится на Земле по программе преображенья. И люди станут другими. Для того существует Кайма и она раздвигается, охватывая планету. Но мы с вами уже стали… уже становимся теми, кем нам должно стать. И эти все, — он кивнул на школьный двор из окна, — уже обрели своё новое естество. И все остальные там, — он сделал широкий жест к горизонту, — тоже обретут его — дайте срок. Всё «приидет на круги своя». На иные «круги». О которых никто ещё — ни сном ни духом. Кроме нас. А нам с вами надо лишь привыкать к своему избранству, учиться высшему самосознанью, высшей мудрости. Нам даётся этот мир. Мы — его смысл и гармония. Но и в ответе — мы за него.

Тонко тикал, звенел во мне сигнал опасности. Я взглянул на лица своих спутников. И Пенёк, и Вела, и даже Лёнчик изготовлены были к возражениям, к спору, к скандалу, к настоянию на своём, к любым словам и действиям против его слов и действий. Всем был ясен этот человек.

Но скандал нам пока ни к чему.

— Уважаемый господин Марк, — сказал я, — После дальней дороги мы нуждаемся в некотором отдыхе. Слишком много впечатлений. Нам бы помыться, поесть, отдохнуть. Собраться с мыслями.

— Бога ради! — спохватился хозяин кабинета, — Извините, что не я первый предложил вам это! Большая моя оплошность. Никаких проблем. В вашем распоряжении будет две комнаты, здесь, в здании школы: одна для дамы, другая для мужчин. Всё необходимое, включая чистые постели. Умывальная, душевая. Еду, мы вам тоже обеспечим, у нас прекрасная столовая, закусочная — всё сами организовали. Отдыхайте, отсыпайтесь, осмысливайтесь. А завтра с утра мы с вами примемся за дело. Уже с полным взаимопониманием. Иначе и быть не может. Иначе никак… не может быть, — добавил он странным тоном.

2

Мы собрались подняться с рассветом, но я встал раньше. В комнате было ещё темно. За окнами ночное небо уже разбавлялось серо-голубым.

Четыре кровати по углам — мы ночевали вместе в одной комнате по-походному. Лёнчик, раскинув руки, досматривал свой последний приключенческий сон. Вела, наоборот, свернулась в комочек, даже во сне она была сосредоточена и насторожена. Пенёк, запрокинув голову, недовольно сопел.

Так тому быть. Всё обговорено, решено, сомнений нет. Сегодня доберёмся до нашей цели. Там всё определится окончательно. Там мы должны встретить того, кто нам необходим. А от этой «райской компании» во главе с самоиспечённым божком-фюрером надо поскорее отделываться и с наименьшим шумом. Хорошо бы вовсе без шума. Но чуяло моё сердце — без шума сегодня вряд ли обойдётся.

Я, было, взял рюкзак, чтобы достать наше ружьё, собрать зарядить его. Остановился. Охотничья двухстволка против трёх сотен автоматов, пулемётов, гранат, что там ещё у них… Что ж, будем надеяться, в случае самого худшего, у нас появится оружие покруче пулемётов. Но нет. Нельзя. Никак нельзя. Надо — без шума.

Проснулась Вела, затем Пенёк. Разбудили Лёнчика. Сборы заняли несколько минут. Мы открыли створки окна, благо, комната находилась на первом этаже.

— Ну, с Богом, — сказал я, влезая на подоконник, — Пусть всё будет хорошо.

Я спрыгнул на ноздреватый асфальт, огляделся. Поблизости никого. Школьный двор пуст, сумеречен, уныл.

Я помогал Лёнчику, Веле спускаться из окна, принимал от Пенька рюкзаки, а меня свербило ниоткуда взявшееся тёмное почувствие: «не то, не так делаем… всё неверно, неправильно, глупо». «А как правильно? — мысленно огрызнулся я на себя, — Кто подскажет, как правильно? Правильно-неправильно — уже делаем. Назад не вернёмся».

Крадучись, прошли вдоль стены, завернули за угол, перебежали открытое пространство до железной ка-литки в ограде, выбрались на улицу.

Улица была пуста, беспризорна, в диких зарослях деревьев, кустарников, бурьяна. За зарослями виднелись лишь крыши одноэтажных обветшалых домов.

Мы вздохнули с облегчением. Похоже, что никто не заметил. А зелёные уличные дебри плотно скрыли от нас школу и всё, что с ней связано. Теперь — не медлить, не медлить.

Успокоились мы преждевременно. За спиной послышался тяжёлый топот. Из-за зарослей показались догонявшие нас солдаты, целая орава солдат. Они заполнили всю ширину узкой улочки. Куцая мысль о спасении бегством чиркнула во мне и погасла: «куда бежать? с ребёнком, женщиной…»

Люди в военной форме окружили нас, все при оружии, и оружие наизготовку. На лицах — знакомая нам тусклая бесстрасть. Тот же вчерашний капитан, те же отстуженные глаза.

— Что, господа, утренняя зарядка? — вопросил я, сосредотачиваясь на переносице капитана, излавливая и притягивая его взгляд, — Развлекательный марш-бросок? От нас что угодно?

— Угодно вернуть вас назад, — сипло, отрывисто сказал капитан, с трудом уводя свой взгляд от моего взгляда, — Непреречно. Или будет применено оружие.

— Вы это серьёзно, господа? У вас вообще со здоровьем как?

— Отставить разговоры! Приказано вернуться — вернётесь. Надцель сопутства. Назад!

— Ты на кого это гавкаешь! — взревел Пенёк, подступил к капитану со сжатыми кулаками, — Ты! Кукла заводная! Ты понятие имеешь — кто мы? Или тебе показать…

Капитан молча поднял пистолет, нацелил в грудь Пенька, отщелкнул предохранитель. Послышались щелчки снимаемых с предохранителей автоматов. Они явно не шутили.

— Всем спокойно! — крикнул я, — Мы вернёмся. С вами что говорить. Поговорим с вашим кукловодом.

В напряженном молчании мы вернулись прежним путём через калитку, обогнули здание спортзала, вышли на школьный двор. Двор был полон вооружённой солдатни. Очевидно, всё вчерашнее воинство уже успело прибежать по высочайшему мановению. Удивительная оперативность. Зачем? Ради нас, разумеется. Только сегодня уже не для строевого смотра. Для напуга нашего: костюмированного спектакля. А то и для более гнусных вещей.

Солдаты стояли не колоннами, а плотными группами, распределяясь по всему простору двора. Все следили за нами, но все, как один, быстро отводили глаза, как только мы пытались впрямую с ними встретиться взглядами. «Приказано так. Побаивается нас «зиждитель». Не зря. А где же он сам?»

— Что будем делать? — тихонько спросила Вела.

— По обстоятельствам. Но, ради Бога, пока — ничего резкого, необдуманного. Слышь, Пенёк, тебя очень прошу. Мы сильнее их. И умнее. Но поймите — мы не бессмертны. Пуля — и для нас — пуля. Беречь себя. И друг друга.

В здание мы не вошли. Мы стояли перед парадным крыльцом в окружении солдат и ждали. И ожидание затягивалось. «Как же… «Божественная особа». «Повелитель мира». Черни положено ждать? Вот сволочь!».

Уже совсем рассвело, и первые лучи солнца проблёскивали из-за деревьев. Мелкие облачка на небе светились нежной розовиной. И круглое облачко в зените — не розовина почему-то, а серебро, ртуть — острые текучие просверки. Вот она, объявилась, наконец, наша спутница. Хорошо или плохо, что объявилась? Наверное, что-то важное назревает.

Я с невнятной надеждой вглядывался в Стаю: «Эй, что посоветуешь? Чем поможешь?»

Стая была ярче, чем раньше. К ртутистым искрам примешивались мерцания густой бронзы и меди.

Но располагалась Стая гораздо выше, чем обычно. Раза два она зигзагообразными движениями явно пыталась снизиться над нашими головами. И вновь набирала высоту. Какая-то упорная сила оттесняла её почти до уровня других облаков. Вот как. Даже всемогущая Стая не может преодолеть здешнее гнусное энергомесиво. Или не хочет?

Мои небесные созерцания прервало появление «зиждителя». Он остановился на крыльце, скрестил руки на груди. Лицо непроницаемо, сфинксовски сурово. Смотрел он куда-то поверх наших голов в одному ему, надо полагать, ведомые дали. Мне стало даже смешно, настолько он не походил на вчерашнего радушного хозяина. Ни дать ни взять — какой-нибудь латиноамериканский кокаиновый диктаторишко со своей «гвардией». Это он для них пыжился? Или перед нами ломал комедию?

— Ну так как понимать прикажете, «ваше всевышество»? — обратился я к нему, — Мы кто здесь: гости или пленники? Если гости — мы вольны идти куда захотим и когда захотим. А если уже пленники — то объяснения нам предстоят очень серьёзные.

— А выбор не только в этом, — чуть ли не ласково усмехнулся Марк, — Гости-пленники… есть ещё варианты. Друзья или враги, например. Вместе вы все или порознь. И даже совсем интересный: живые вы или мёртвые… Вам выбирать. А нам — содействовать. Впрочем, вы, кажется, уже выбрали. По всем вариантам — знак минус. Поздравляю. Скорблю.

— Ты бы не торопился скорбеть, «зиждитель» долбаный, — угрожающе проговорил Пенёк, — Кому по ком скорбеть, ещё вопрос. Если у тебя и у этих идиотов, — он кивнул на безмолвных солдат, — в башках всё попереворачивалось от проклятой бомбы, которую они сами же взорвали, то вас лечить всех надо. За хорошими замками и крепкими решётками. Вы — психи все пошлые, а не новая цивилизация.

— Это ж надо! — весело удивился Марк, — Как низко ты нас ценишь. Ну-ка посмотри вон туда.

Мы повернули головы. Мощный ветвистый тополь, возвышавшийся вдали над домами и деревьями, с резким треском сломился пополам. Верхушка рухнула на крышу рядом стоящего дома, раздробив шифер, смяв стропила.

— Один мысленный импульс. Пустячок. Любой из моих людей может подобное. Так какие ты нам приготовил замки и решётки?

— Жалкий балаган, — заключил Пенёк, — Наверное, ты не згинец. Среди згинцев я не встречал такой чванливой мрази. Смотри, что я тебе покажу.

Я остановил Пенька за руку, — не надо глупостей.

Может быть, не стоило его останавливать… Может быть, всё получилось бы по-другому. Но я остановил Пенька за руку. Куда она подевалась тогда, моя прозорливость! Как мне тогда её недостало!

— Послушайте, господин Марк, — что есть сил миролюбиво сказал я, — У нас сегодня нет ни малейшего желания спорить с вами о нашем божественном пред-назначении и уж, тем более, соревноваться в количестве поваленных деревьев или, к примеру, пробитых стен. Оставайтесь тем, кем вы себя считаете, занимайтесь своими делами, пока есть такая возможность. Мы на вашу избранность не претендуем. Никаких препятствий вам чинить не собираемся. Просто позвольте нам уйти своей дорогой. Коль мы с вами, как вы вчера утверждали, ровня друг другу, давайте же уважать друг друга.

— Никуда вы отсюда не уйдёте, — глухим вибрирующим голосом объявил «зиждитель», — Вы не очень-то мне нужны, как друзья. А уж как недруги, вы мне, тем более, ни к чему. Именно, потому что мы — ровня.

Я взглянул на Пенька, на Велу, на Лёнчика. Без слов было ясно: добром это не кончится. — Сосредотачивайтесь, — шепнул я, — Стройте барьер. Барьер… у них автоматы.

Я сделал шаг к крыльцу, но не стал подниматься. Несколько ступенек разделяло нас с ним. Сердце моё билось ровно и звонко.

— Слушай, ты!.. Ты называешь себя згинцем и сподобным. Возможно, ты и згинец. Возможно даже, по-своему сподобный. Если так, ты не можешь не знать такую личность, как Мик Григорьич.

У Марка криво изогнулся край губ.

— Конечно. Вижу по лицу. Так вот, истинно сподобных нас было очень немного. И все мы чувствовали друг друга. Мы отпечатлялись друг в друге своими интуивами. Почему мы тебя никогда не чувствовали? Почему ты не отпечатлился в нас? Не знаешь? Знаешь ты. И я теперь знаю. Мик Григорьич отъединил тебя от нас. Это он поставил энергозаслон. Он изолировал тебя от всего мира. Потому, что ты опасен для людей. Ты — антисподобный. Ты — интуивная химера. А теперь заслон разрушен, благодаря взрыву бомбы, коллапсу. Надолго ли — не знаю. Но, если не хочешь беды для себя, не трогай нас. Забудь о нашем существовании. Прикажи своей солдатне убрать оружие. Мы уходим. И мы уйдём.

Этот наш путь через школьный двор до ворот я потом много раз мысленно пытался пройти по-другому. Наверное, его можно было пройти по-другому. Но уже ничего не исправишь. И мы прошли его так, как прошли…

Мы шли медленно, уверенно, внешне спокойно. Я замыкал шествие, обернувшись назад, в сторону безмолвной толпы с поднятым оружием. Я смотрел на них на всех сразу, не мигая, от напряжения в затылке у меня пульсно покалывало. Пока я держу их в поле зрения, они не выстрелят, не должны выстрелить.

А другая часть моего сознанья работала над сотвореньем барьера, невидимого щита, который отразит пули, если они всё-таки начнут стрелять. Я не знал, получится ли барьер, сможет ли он защитить нас. Я не имел понятия, как его создавать. Я просто мысленно воображал его вокруг нас.

Пенёк обернулся на меня, всё понял и стал делать то же самое. Не сговариваясь, мы разделили школьный двор со всем народом на две части: я держал под прицелом своего взгляда левую половину вместе с крыльцом и стоящим на нём «зиждителем», Пенёк — правую, где было наибольшее скопление солдат. Вместе наши усилия, наверное, увенчались бы успехом. Но мы сделали ошибку, отстав от идущих впереди Велы с Лёнчиком. Ворота были уже близко, мы проходили мимо какого-то маленького строеньица, кажется, трансформаторной будки.

В это время случилось непредвиденное. Услыхав шум и вскрики, я быстро повернул голову. Впереди мелькнули три огромные фигуры спецназовцев, выскочивших из-за будки. Один из них ударом локтя сбил с ног Велу, схватил Лёнчика, стиснув его под мышкой, словно куклу, бросился с ним назад в обход нас к школе. Двое других помчались следом, очевидно, для подстраховки.

Это произошло молниеносно, мы с Пеньком от неожиданности слегка опешили и не успели пересечь им путь.

Пенёк среагировал раньше меня. Сбросил рюкзак с плеч, разъярённо рыча, ринулся за верзилой, тащившим Лёнчика. Глянув на Велу — цела ли? — вроде цела, пытается подняться — я устремился за убегавшими. В несколько невероятных прыжков Пенёк догнал одного из солдат, сшиб его с ног и, не замедлив хода, продолжал настигать верзилу. Тот, которого догонял я, обернулся, что-то мелькнуло у него в руке — нож? — не похоже, да и какой нож остановит меня сейчас… Я размахнулся для удара, я чувствовал, что одним ударом смогу убить его, проломить ему голову, силы у нас уже были нечеловеческие — кулак мой во что-то попал, но я не увидел во что, перед моим лицом вспухло сизое облачко… Кинжальный огонь резанул по глазам, по гортани, по лёгким — всё вокруг зашаталось, померкло. Газ… это баллончик был у него — успел прыснуть…

Голова раскалялась и раскалывалась на обломки. Я стиснул ладонями виски, вмял пальцами глаза в глазницы — словно вывернул взгляд внутрь себя, словно возопил внутрь себя: «Не-е-е-а!.. Впе-рё-ё-о-о!.. Ты-ы-ы-а-а!..»

Я смог не потерять сознание. Смог разлепить веки, сквозь кипящую пелену в глазах разглядеть окружающее. Но ноги мои налились свинцом, я не мог не только бежать, но и двигаться, попытка шагнуть свалила меня на колени.

Пытаясь подняться с колен, удержать равновесие, я увидел… словно в плывучем сне… впереди себя… увидел всё, что произошло дальше… Всё замедлилось, застопорилось, лишилось достоверия. Вязкий мерещный бедлам: школа, школьный двор, люди в форме, с оружием… стоящие перед ними Пенёк, Лёнчик, валяющийся верзила… Пенёк, конечно, догнал его — теперь верзила никому не опасен. К Пеньку подбегают ещё трое солдат — один остаётся лежать, двое других отступают… Что теперь? На Пенька набросится вся толпа? Толпа недвижима…

Что случилось? Резкие, дикие звуки, почти незнакомые для моего смятого сознания. Что? звуки? выстрелы… Выстрелы!? два одиночных — вскрик Лёнчика. Лёнчик сгибается пополам… Движенье Пенька к Лёнчику — Лёнчик сбит на землю… частая очередь… Пенёк, как в странном танце, выгибается дугой, замирает, падает сверху на Лёнчика… Пе-нёк! Невыносимо длинная секунда-пауза — сейчас… сейчас будут выстрелы… выстрелы по нам — как же так? невозможно! Что? выстрелов нет… Нет? Может быть, не потому, что их нет. Потому что их поглотил звук: неслышимый страшный звук… теперь — и слышимый… Откуда? чей? что? голос? Не голос, ничего похожего на голос, звук, издаваемый не человеком. Кричит Вела… Вела! Та, кем стала Вела…

Незнакомая бледная, всклокоченная женщина с пятном крови на лбу пробегает мимо. Жесткая незримая волна задевает меня, электризует мою кровь, заставляет сердце колотиться о рёбра. Я выпрямляюсь, кое-как переставляя неподъёмные ноги, пытаюсь идти за ней.

Я смотрю на Велу, опускающуюся на колени рядом с лежащими Пеньком и Лёнчиком… на оцепе-невших солдат с поднятыми автоматами, нахожу примёрзшую к крыльцу фигурку «зиждителя». Выстрелов нет — звуков нет — ничего в мире нет — нету и крика Велы… крик оборван. И молчание Велы оказывается страшнее крика.

В воздухе вокруг неё — бесчинство полувидимых искрянных вихрей, тёмных размывов, смутных светов-теней. Вела наклоняется к лежащим, поворачивает на спину Пенька, тормошит Лёнчика…

Секунды раздираются, вытягиваются в бесконечность…

Вела смотрит на свои ладони, окрашенные кровью… не узнавая. Я не вижу сзади её глаз. Я тороплюсь к ней, отрывая от земли ноги-болванки.

Скорее, скорее… Иначе…

Вела, поднимает взгляд на толпу, на крыльцо, на здание школы… Я не успеваю. Я слишком поздно добираюсь. Я хватаю её за плечи, чтобы встряхнуть, повернуть к себе… Плечи её — жёстче дерева, лицо — неживо, хрупко, как тонкая фарфоровая маска. Я понимаю, что её уже нельзя трогать. Я опускаюсь на землю рядом. Я лишь смотрю, куда смотрит она. И в поле её взгляда происходит ужасное.

Ближайшие к нам солдаты задёргались в странных конвульсиях. Лица их исказились дикой болью и страхом, быстро сделались красно-багровы, коричневы, потом помертвели, обесчувствелись. Одежда их вспучивалась, словно раздуваемая изнутри ветром. В оседающих на землю телах быстро проступало что-то, меняющее цвет… что-то прорывалось изнутри наружу — огонь. Они вспыхивали уже мёртвые: неведомый огонь возникал глубоко в них, выжигал их изнутри и, высвободившись из их тел, охватывал уже открытым факелом кожу, одежду, волосы…

Раздавались смятые всхрипы сгоравших. Вся остальная толпа пребывала в тяжком оцепененьи. Лишь некоторые пытались сделать судорожные шаги, чтобы удалиться, но ноги не подчинялись им. Некоторые смогли нажать на курки автоматов. Выстрелы слышались доподлинные. И перед нами в воздухе засверкали тонкие брызги горящего металла. Пули, вонзаясь в невидимую твердь-пустоту, плавились, вскипали, оставляя после себя лишь слабые шлейфики дыма.

Количество человеческих факелов стремительно увеличивалось. Несколько солдат, находящихся от нас дальше всего, смогли преодолеть оцепенение, они неровными мучительными шагами подались со двора. Но уйти им не удалось. Уже в отдаленьи, на повороте за здание школы они скорчивались и падали на землю.

Смрадный коричневый дым от сгорающей плоти плыл над школьным двором.

Я потряс головой, не веря тому, что видел. Повернулся к рядом сидящей неподвижной Веле — она была бледна до голубизны. Глаза — расширенные, немигающие, выдвинувшиеся из глазниц… глаза не её — не Велы — не человека.

Она смотрела на школьный двор, медленно обводила его взглядом и вряд ли видела, что там творилось. Но несусвет, происходящий там, начинался из этих глаз. Я с отчаяньем понимал это и понимал, что ничем не могу никому помочь. Я чувствовал, знал, что, если трону Велу, как-то воздействую на неё, она просто умрёт.

Через минуту — другую на школьном дворе не осталось уже никого в живых. Но неведомое энергобезумие продолжалось.

Прозрачное нечто перед нами, твердь-пустота, которую не могли пробить пули, взбесившийся воздух, прокатившись по школьному двору, превращая сотни людей в чёрные дымящиеся мумии, двинулся дальше, через здание школы. Со звоном лопались, вылетали стёкла из окон на всех этажах, слышался шум падающих предметов, хлопки рвущихся ламп-светильников, деревянный скрип, металлический скрежет. Дощатое строение оранжереи вспыхнуло, как спичечный коробок. Вскоре языки пламени показались из школьных окон. Нас хлестнули резкие порывы ветра, возникшие, вероятно, от перепада давлений. Один из них чуть не снёс нас с места. Вела наклонилась вперёд и, если бы я не придержал её, сильно ударилась бы головой об асфальт. Она вновь выпрямилась, посмотрела на меня совершенно безумным отсторонним взглядом. Внутри меня вдруг раскалённым выплеском ошпарилось сердце, смялись лёгкие, заперлось дыханье. Когда она отвела взгляд, я с трудом отдышался. Что сталось бы со мною от этого взгляда, если бы я не был таким же, как она.

Невидимая убийственная волна, оставив за собой горящую школу, двигалась дальше по улице. Быстро чернели, обугливались кроны деревьев, звенели-лопались стёкла в окнах, трещал, рассыпался шифер на крышах, загорались красным огнём деревянные строения. Волна шла уже сама собой, не подчиняясь ни Веле, ни мне. Докуда она дойдёт, каких ещё натворит бед, мы не знали.

Вела, попыталась подняться с земли, зашаталась, без чувств, без сил упала мне на руки.

Я поднял её, отнёс со двора к спортивной площадке, уложил на мягкую траву. С тревогой прислушался к её дыханью: кажется, дышит ровнее. Хорошо, что она потеряла сознание. Сейчас ей самое время отключиться.

Бегом вернулся к неподвижным Пеньку с Лёнчиком. Пенёк лежал на спине в луже крови. Остановившиеся глаза его смотрели в небо. Ничем уже не помочь.

— Э-эх, Пенюша!.. — острой тоской у меня стиснулось сердце.

Лёнчик был жив, судя по едва уловимому пульсу, но очень плох. Пуля прошла через лёгкое навылет. Крови вытекло много. Хотя кровотечение уже прекратилось.

Я поднял его на руки, отнёс на зелёную траву к Веле. Потом возвратился к тому месту, где мы бросили рюкзаки, за нашей походной аптечкой. На ходу ещё раз оглянул жуткую картину школьного двора: валяющиеся как попало, друг на друге, в самых разных позах чёрные головни — останки бывших людей. Гос-споди! Как же так! Они… Мы… Чего ради? Помешательство… Наважденье…

Но я не задержался с раздумьями. Нужно было спасать своих. В первую очередь, Лёнчика. Что? Перевязать рану, сделать обезболивающий укол, привести в чувство… Мои познания в скоропомощной медицине были весьма необширны.

Лёнчик находился в глубоком бессознательном шоке. Нельзя его тормошить. Но и ждать, медлить нельзя. В больницу бы его срочно, на операционный стол… Какая здесь, к чёрту, больница!

Я по-настоящему испугался и растерялся. Если что, не дай Бог!.. с Лёнчиком… Никогда себе не прощу… Что делать? Надо скорее — нести его… Куда?!

Лоб мой покрылся холодным потом. Я встал, огляделся, выбирая направление. В отчаяньи поднял голову кверху. Прямо над нами в прозрачной голубизне парила Стая. Из серебристо-блестящей она сделалась тёмной, похожей на дымный сгусток с пульсными фиолетовыми просверками.

— Ну что висишь, созерцательница хренова?! — зло заорал я на неё, — Любуешься, сволочь! Нравится картина? Небось, сама всё подстроила. Т-ты!.. Отрыжка высшего разума! Ты нас привела сюда. Помоги же, Бога ради! Ребёнок умирает! Что делать?!

Стая висела неподвижно, но сверкание в ней участилось, сделалось ярче. Неужели, в ответ на мои слова? Затем она принялась снижаться, зигзагово раскачиваясь, резко меняя цвета своих просверков: фиолет — серебро — медь — кобальт — рубин… С явными усилиями преодолевая ещё не утихшее энерго-бесчинство вокруг нас.

Я опять, во второй раз с тревожным удивлением разглядел вблизи её внутреннюю структуру: мириады мерцающих продолговатых элементов изменчивой формы, размера, цвета; элементы быстро, беспрерывно складывались в какие-то непонятные узоры-картины, картины рассыпались, собирались вновь, по-новому. Они были живыми и жили своей странной жизнью. Они составляли одну систему, один организм; организм, скорее всего, неорганический — энергетический, информный, какой-нибудь ещё… и организм, наверняка, небезразумный, во всяком случае, функционирующий по какой-то логической целесообразной программе. И программа его деятельности привязана к нам. Стая занималась персонально нами. Она встретила нас там, по ту сторону Каймы. Она сопроводила нас сюда и наблюдала за всем происходящим. Вот только вмешаться в происходящее она не сочла нужным, не захотела. А может быть, не смогла? Вероятно, Стая — не всесильна. Я вспомнил, как высоко она висела сегодня над школой. Возможно, её активная энергетика не смогла преодолеть тот дикий энергоинформный хаос, который сотворили мы, «зиждитель», все его люди. Даже сейчас она снижается с трудом и, как показалось мне, с неохотой.

Стая всё-таки снизилась, уплотнилась над Лёнчиком, уменьшилась в размерах. Потом быстро окутала лежащего Лёнчика, так, что его стало трудно различить в дымных размывах, в переливчатой кутерьме кусочков линий, спиралей, зигзагов, запятых-закорючек, в россыпях тонких колючих искр. И к тому же Стая вдруг зазвучала. Несколько густых консонансных аккордов из не совсем звуков… из звуков, несущих, кроме собственного звучания, акустических волн, что-то ещё, что не могло восприняться никакими органами чувств и воспринималось непосредственно мозгом, сознаньем, душой, то есть сущностными началами человека.

Это звучанье со своими подзвуками, надзвуками, внутризвуками… чем там ещё, плюс — завораживающее мерцанье, переливы-извивы неожиданно унесли меня из действительности, из текущей точки бытия. Куда? Я не сразу понял куда. Ну конечно… Эти аккорды были знакомы мне. Я уже слышал их — давно. Они только однажды прозвучали во мне в странной, тревожной связи.

Будь я постарше тогда, я бы, может быть, принял это, как знак, как веленье. Но я был юн и беспечен. К тому же, эти звуки были не из действительности, а всего лишь из моего сна. Я запомнил их, впечатлился ими и благополучно забыл. До сегодня. Боже!.. Понять бы мне тогда до конца, что увидел я в своём сне!

Это была последняя ночь в Зге перед нашим отъездом, перед нашей повальной эвакуацией. Завтра утром прибудет много-премного машин: автобусов для людей, грузовиков для вещей, и жители Зги покинут свой город. Мне было восемнадцать. Я предвкушал новую жизнь, новые впечатления. Я долго не мог уснуть, ворочался на своём диване и слышал, как за стенкой тихонько переговариваются мои родители. Я всё-таки уснул, и мне приснился полёт. Полёты во сне — обычное дело; что там во сне, когда мне и наяву доводилось летать.

Но то был совсем другой полёт. Я спасался от чего-то невразумительного, металлично-пластмассо-чешуйчато-кожистого, то ли машины, то ли существа, смехотворно нелепого «рыбо-летучемыше-вертолёто-планера». Но мне было не смешно, а досадно и неприятно. Эта штуковина пыталась догнать меня, не чтобы причинить вред — напротив, чтобы посадить на спину… взять на борт, словом, помочь мне лететь дальше. Поскольку сам я, в её понимании (она, оказывается, и понимать могла), лететь не мог, не умел, не хотел и не знал куда. Но я — мог, умел, хотел и знал. И поэтому всячески старался от неё отделаться, оторваться: закладывал крутейшие виражи, взмывал свечкой вверх, падал вниз камнем, прибавлял скорости. Она то отставала, почти исчезая у горизонта, то вдруг нагоняла меня — дурная назойливая махина — пыхтела, сопела, тарахтела, посвистывала за спиной.

Эти гонки были бесконечны, я устал от них и разозлился на себя. «Не можешь избавиться от какой-то неуклюжей коряги! Тогда лети с ней, пускай везёт, раз хочет». «Коряга» мгновенно услыхала мои мысли, услужливо подлетела снизу, и я уселся на тёплую, гладкую… кожу ли… чешую ли… обшивку ли…

Дальше полёт был спокоен и плавен, я отдышался, пришёл в себя, с любопытством оглядывал всё вокруг — куда это мы направились?

Но вокруг нас быстро темнело, наволакивались холодные тучи, не видать стало ни солнца, ни звёзд, ни Земли, даже свои вытянутые ноги я скоро перестал различать сквозь войлочный туман. Даже мысли, желания мои начали притупляться, затягиваться серой пеленой. Я терял ощущенье пространства, времени, самого себя.

— Да что же это! — собрал я всю свою волю, все остатки сил, — Скорее прочь отсюда! Убрать, прогнать эту живую-неживую гадость. Уб-бить… Разрушить, уничтожить её!

Я вскочил на ноги и стал озлобленно молотить пятками по тому, что было подо мною. Я лупил кулаками по полу-твёрдой полу-мягкой поверхности. Я пытался даже грызть зубами её. В руках у меня, откуда невесть, очутился нож, и я немедля всадил его в это…

Я почувствовал, что скольжу вниз. Тучи закончились, и внизу открылась земля с высоты орлиного полёта. Нелепое машино-животное подо мной вдруг развалилось на мельчайшие кусочки, исчезло, как ни бывало вовсе.

Но мне было не до радости, по этому поводу, потому что я падал. Я не мог, не умел летать. Я понял с изумленьем-ужасом, что это гнусное создание каким-то подлым образом украло мою способность к полёту, пока несло меня на себе. И, что со мной сейчас всё будет кончено…

Внизу я видел родную Згу, об которую мне суждено разбиться. Зга была очень красива. Яркая, ласковая зелень бесчисленных деревьев, цветные мозаичные квадратики крыш, блескуче голубая ленточка речки Згинки, прохладно лазурные пятнышки озёр.

Я смог разглядеть эту красоту и раньше времени не умер от страха, потому что вдруг услышал музыку, странную музыку, густые негромкие аккорды: во мне, в воздухе, всюду… Откуда она взялась? Впитывая эти аккорды, я падал — город наближался на меня…

То, что я увидел вблизи, было не так красиво, как с высоты. Совсем наоборот. Зелёная листва деревьев почему-то оказалась чёрной. И крыши домов почему-то были черны, изломаны. Я падал на какую-то школу, не мою школу, школу в другом районе города. Вид школы мне всегда был приятен, я любил школу и всё, что с ней связано. Но вид этой школы испугал меня больше, чем собственное падение. Она была выгоревшая вся дотла: проваленная крыша, закопчённые стены, мёртвые глазницы окон. Школьный двор: недобрые взблески солнца в битом стекле, обломки кирпича и шифера. Перевёрнутые, обглоданные огнём скамейки, бледный пепел цветочных клумб. И множество каких-то чёрных-чёрных больших уродливых кукол — целых… разломленных пополам… рассыпанных на куски… Ими покрыт почти весь школьный двор. Я падал прямо в их скопище. Что за дурацкие отвратные куклы? Откуда они взялись?

Я падал не стремительно, мгновенья были тягучими, как и полагается во сне. И мысли тоже. Я уже начал чуть-чуть понимать, что это за куклы… Но допонять не успел. И доупасть не успел. Меня раз-будила мама.

За окном ярко светило утреннее весёлое солнце. В это утро я покидал Згу. Мне было восемнадцать лет.

Лёнчик пошевелился, открыл глаза. Сделал попытку привстать. Стая поднялась над ним на несколько метров, повисла серебристым эллипсоидом и, удовлетворённо посверкивая, наблюдала за результатом своего действа.

Я подскочил к Лёнчику.

— Лежи-лежи. Всё в порядке. Ты как себя?..

— Голова кружится, — слабо проговорил он.

Я расстегнул на нём рубашку, осмотрел рану. Кровь подсохла, рана слегка затянулась. Я, как смог, перевязал его: обмотал бинтами, уложил снова, постелив на траву свою куртку и приспособив под голову свёрнутый в рулон спальный мешок.

Очнулась Вела, с трудом поднялось на локте, в страхе и растерянности воззрилась на нас.

— С ним всё в порядке, — поспешил успокоить я её, — Спасибо нашему другу, — кивнул я на Стаю, — Ты сама как?

Вела не слышала моих слов и не видела ничего вокруг, кроме Лёнчика. Я помог ей подойти к нему, она опустилась на траву, дрожащими руками трогала, гладила, обнимала его, осыпала поцелуями, удостовериваясь, что он жив. Несусветная бледность её разбавилась слабым румянцем. Глаза её уже были обычными женскими уязвимыми, полными слёз глазами. И уже невозможно было представить в них то — уму непостижимое, нечеловеческое…

— А Пенёк где? — обеспокоено спросил Лёнчик.

Пенёк… У меня вдруг мелькнула шальная мысль — надежда.

«Стая… Стая-спаситель. Волшебник… Может, она?..»

— Лежите здесь, не вставайте, — строго приказал я Веле с Лёнчиком. Поднял руки к Стае, как в шаманском ритуале.

— Ну пожалуйста! Прошу! Умоляю! Ты всё можешь. Попробуй, а? Если б ты знала, как это для нас!..

Я пошёл к школьному двору, то и дело оглядываясь на Стаю. Поняла ли? Похоже, что поняла. Стая медленно, на небольшой высоте тронулась следом. Благо, что со спортивной площадки было не видно двора, его загораживало пристроенное здание спортзала, пускай без стёкол, с обгоревшими рамами со шлейфами сизого дыма изнутри. Но печальная эта картина всё-таки не равна была той, которую являл школьный двор. Ни за что нельзя им на это смотреть. Вела мало что помнит, а Лёнчик не успел ничего увидеть. Лёнчик лежит и подняться пока не может. А Вела никуда не отойдёт от него.

Стая вслед за мной приблизилась к недвижимому Пеньку, распласталась в полуметре над ним. Через несколько секунд взмыла вверх, быстро сменила цвет с серебристого на тёмно-дымный и мерцание её прекратилось. Я понял — тяжко вздохнул. Чудес не бывает на свете. Хороших, во всяком случае.

Я поднял тело Пенька — до чего же он был тяжёлый! — понёс к своим на спортплощадку. Под болящими взглядами Велы и Лёнчика опустил его на траву.

— Вот так, — глухо произнёс я, — Был человек… Если бы не он — неизвестно, как бы все…

Вела с Лёнчиком застыли в молчании, ещё до конца не веря, не понимая.

— Будьте здесь. Не бойтесь. Уже всё прошло. Я поищу лопату. Надо похоронить.

Глава девятая

— Так оно всегда получается, дружок. Стараешься, как лучше, а получается хуже.

Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий

Третье наше утро в Зге было дождливым, пасмурным.

Встретили мы его в чужом случайном доме, в котором расположились, чтобы прийти в себя от последних событий. Вела с Лёнчиком ещё спали. Я вышел на крыльцо под узкий навес, вокруг плясали тонкие прохладные дождевые струи. Огляделся. Обычный одноэтажный дом на обычной окраинной улочке. Дом был в порядке, улица была в порядке, деревья были, как деревья… Но там в конце улицы за поворотом, и за другим поворотом, и за тополиной аллеей осталась вчерашняя школа… осталось всё вчерашнее.

Там у ограды — небольшой холмик земли — временная могила нашего Пенька. Он похоронен в собственном спальном мешке. Будет срок — мы его перехороним на кладбище, как подобает.

После этой печальной работы мы покинули догорающую школу, покинули не через ворота, а с другой стороны через калитку в сетчатой ограде — лишь бы не очутиться вновь на страшном школьном дворе. Я нёс Лёнчика на руках, а Вела ковыляла следом. Мы отошли на приличное расстояние от района, подвергшегося Велиному воздействию и наконец остановились в этом заброшенном доме на беспризорной улочке. Мне пришлось ещё раз вернуться к школе за нашими рюкзаками, и лишь после этого мы смогли спокойно перевести дух.

Состояние Лёнчика поразительно быстро улучшалось, но он был ещё слаб и двигаться сам не мог. Ждать, пока он совсем поправится, тоже было нельзя: неизвестно, что произойдёт в Зге за это время, тем более, после вчерашнего. Поэтому решено было до утра нам побыть вместе, а утром мне одному отправиться к Стволу, возможно, что-то выяснить или что-нибудь предпринять.

Утренний дождь был мне не помехой, у меня имелся дождевик, непромокаемые ботинки. Я был готов выступить, я стоял на крыльце, размышляя: разбудить Велу или не надо, пускай уже выспится. Записку что ли написать?

Вела вышла на крыльцо, избавив меня от сомнений.

— Уже? Такую рань? Ты ел что-нибудь?

— Ел. Сами поешьте. Из наших запасов ещё две банки тушёнки, три батона, сыра немного.

— Будь осторожен. Очень тебя прошу.

— Не волнуйся. Вы тоже — повнимательней. Хотя, не думаю, что кто-нибудь теперь сможет быть для вас… всерьёз опасен. Но… Вдруг что, сконцентрируй, отправь мыслепосыл. Я пойму.

— Думаешь — получиться?

— У нас теперь всё получится. Всё будет хорошо.

— К вечеру вернись. Мы будем очень ждать.

— К вечеру обязательно. Если не раньше. Ну всё, пошёл я.

Я обнял её, прижал к себе. Маленькая, слабая, уставшая от невзгод женщина… Что нужно, чтобы сделать её счастливой? Чтобы глаза её навсегда остались её чудесными ласковыми глазами. Чтобы, не приведи Бог, из глаз этих вновь не изошло то…

Я запер штакетную калитку на крючок и быстро зашагал по улочке. Улочка вывела меня на широкую улицу, одну из сквозных улиц, которая переходила в загородное шоссе. Теперь — прямая дорога до центра и до моего родного района. И где-то там, между ними должны располагаться здания научно-исследовательского комплекса, станции зондирования, зона Ствола и сам Ствол. Так, по крайней мере, нам было объяснено провожавшими нас за Кайму, и так это изображалось на карте. Минут за тридцать — сорок дойду. Зга — маленький город. Всё рядом.

Дождевые капли лупили по старому асфальту, шуршали по моему дождевику. Под ногами пузырились многочисленные лужицы. Но идти мне было легко и даже приятно. Несмотря на всё происшедшее. Несмотря на то, что пришлось оставить Велу и Лёнчика. Несмотря на полную неизвестность впереди. Дождь всегда неплохой утешитель. Дождь не обманщик, он не обещает радостей и побед, которые почти никогда не сбываются. Он обещает покой, который сбывается почти всегда. Потому что покой — в человеке, а не вне его.

У меня не было никакого плана действий. Я понятия не имел, с чем встречусь и как поступлю. Я просто надеялся, даже верил, что худшее уже позади. Не может же нам быть хуже, чем было вчера. Всё будет хорошо. Я обещал Веле. Значит — будет. Значит, я — отвечаю за это.

Никого не попадалось мне навстречу. Никто не догонял меня. Безлюдный дождливый город. Знакомый и чужой одновременно. Реальный и призрачный. Открытый, простой и доверчивый, как в прежние годы. Заколдованный, втиснутый в невидимый панцирь, заклятый печатями диких тайн. Моя Зга…

Я прошёл мимо автобусной станции, на которой не было ни одного автобуса, ни одного человека. Ступил на центральную площадь — попросту расширенную часть улицы, по обе части которой стояли осанистые здания местных управлений, поблёскивал стёклами универмаг, почивал на своих разлапистых колоннах дворец культуры.

Ничего не изменилось на площади. Лишь деревья стали гуще, никем не подрезаемый кустарник газонов беспорядочно разросся-разветвился. И — всё изменилось. Всё словно покрылось маревом отчужденья. Потому, что не было главного в городе — людей.

Чем дальше я шёл, тем больше портилось моё настроение, тем сильнее давило на меня это безлюдье. Я старался не думать об этом. Скоро всё должно проясниться. Должно…

Дождь прекратился. Я снял мокрый дождевик, встряхнул, сложил его, затолкал в висящую на плече сумку.

За площадью мне надо будет повернуть направо, на улицу, которая выведет меня прямиком к научному комплексу и к самому Стволу — конечной цели нашего путешествия. Наверняка, конечной. И обязательно, непременно там в конце отыщется и начало. Новое, благое начало.

Площадь оказалась не совсем безжизненной. Перед поворотом стояла рыжая грустная собака и ждала меня. Вислые уши дворняги чутко подёргивались на звуки моих шагов. Она переступала лапами в нетерпеньи. Я ей зачем-то был очень нужен. Я шёл слишком медленно.

Выглядела собака немолодо и нездорово. Худые, впалые бока, блеклая, свалявшаяся шерсть, серая проплешина на спине, низкая усталая посадка головы, вялый потёртый нос. По всему — жилось псине здесь трудновато.

— Привет, земляк! — бодро возгласил я, — Или землячка. Как твои собачьи дела? Вижу-вижу, что не блестяще.

Собака подняла голову, внимательно глядя на меня снизу вверх. Встретившись с ней глазами, я вздрогнул от неожиданности. Во взгляде собаки было очень мало собачьего. Бессомненно человеческий испытывающий взгляд, многослой-многосмысл: человеческая печаль-пониманье, печаль-предвиденье, печаль-неотвратимость. Для животных нет неотвратимости, она не может осознаться ими.

— О-о-о!.. дорогая… Похоже, что с тобою здешние безобразия тоже сыграли шутку. С чего это ты вдруг решила очеловечиваться? Неприятно и неприлично для уважающей себя собаки. Ты в самом деле всё понимаешь?

Собака как-то рыкнула-хмыкнула и кивнула головой.

— И говорить умеешь?

Собака покачала головой.

— Не умеешь или не хочешь?

Собака взглянула на меня с откровенной иронией.

— Да, конечно, — согласился я, — Думающая по-человечьи собака — уже ничего хорошего. А к тому же ещё и гавкающая по-человечьи: это — ты права — форменная пошлость. Ты предпочитаешь общаться молча?

Собака кратко кивнула на ходу, двинулась вперёд, приглашая меня за собой.

Мы миновали распахнутую калитку в узорной ограде Управления внутренним порядком, обогнули могучее трёхэтажное здание. Широкий, вымощенный бетонными плитами двор одного из самых строгих и опрятных в городе учреждений был захламлен пожухлой многолетней листвой, сухими ветками с окрестных деревьев и даже какими-то разноцветными обёртками, картинками-коробками, очевидно пригнанными ветром от соседнего универмага. Никто не управлял порядком ни в городе, ни во дворе Управления.

Собака остановилась у маленькой приоткрытой дверцы, ведущей в подвал и обернулась ко мне.

— Что? Это здесь, твои проблемы? Тебе нужна моя помощь?

Она торопливо закивала головой, взбалтывая ушами — забавно гляделись простые человечьи жесты в нечеловечьем исполнении. В глазах была просьба, решимость, больное сомненье. Удивительно легко читал я собачьи мысли, они просто перетекали в меня из почти не мигающих дегтярных глаз.

— Там, — показал я пальцем на дверцу, — тот, кто тебя очеловечивает? Вопреки твоему желанию.

Кивок головы, — Да.

— И сопротивляться этому ты не можешь.

— Да.

— Это враг твой? Он удерживает тебя силой?

— Нет.

— Друг твой? Хозяин?

— Да.

— Он дорог тебе?

— Да.

— А ты ему?

— Да.

— Зачем же он это делает? Он же погубит тебя. Не может психика собаки вместить человечье начало. Как и человек собачье.

Она тяжко вздохнула.

— Ну что ж, не горюй, — потрепал я её по свалявшемуся загривку, — Пойдём, попробуем разобраться.

Но собака задержалась на ступеньках, тихонько призывно тявкнула.

— Что-то ещё? Ну-ну, не стесняйся, — я опустился на корточки, чтобы приблизиться к её глазам.

— Что? Что ты не хочешь? Чтобы я причинил ему вред? Никому я не собираюсь причинять вреда. Но тебе вред уже причиняется и немалый. Ладно, хорошо, успокойся. Я внимательно выслушаю его. Я исполню его просьбу. Если смогу. Если эта просьба разумна.

Мы спустились по ступенькам, собака впереди, я — за ней, вошли в обычный подвальный отсек: земляной пол, неоштукатуренные кирпичные стены, вдоль стен бурые трубы отопительной, водопроводной, ещё какой невесть магистрали. Под потолком — низкие зарешёченные окна во двор, чуть восподнятые над уровнем дворовых плит. Нетщательно уложенные в штабель доски, старые, седые от пыли книжные шкафы, столы, стулья, стопа каких-то фанерных щитов. На верхнем щите, в куче тряпок лежит человек, прямо на него падает пыльный пучок света из окна.

Человек приподнимается на локте, с трудом, морщась от боли. Ноги, нижняя часть его тела нежива, неподвижна. Он вертит головой, в тревоге озирает подвал. Не задерживает на нас взгляда.

— Найда! — хрипло-истерично вскрикивает человек, — Найда! Неблагодарная тварь! Куда ты пропала? Не вздумай уйти! Ты должна… Ты уже почти… Ещё немного. Потерпи, потерпи, Найдушка, милая моя. Где ты, мерзавка!?

Человек был слеп. И темен рассудком.

Собака с обреченным видом подошла к щиту, коротко тявкнула: «Здесь я, здесь, успокойся».

Я остался стоять возле ступенек, не выдавая ничем своего присутствия.

Наждачное лицо человека ожило, ржавые губы растянулись в улыбке, пустые зрачки повернулись на собачий голос.

— Н-ну вот… вот и умница, не уходи, стой здесь. Где ты пропадала? Продолжим, стой здесь. Потерпи… что? Ещё чуть-чуть, справишься. Дойдёшь, потерпи, донесёшь, не бойся. Я уже всё, никуда… что? А ты — дойдёшь, сможешь.

Он, сделав неимоверное усилие, сел, опершись на выпрямленные коряжистые руки.

Собака вся скукожилась, поджала лапы, тонко тоскливо заскулила. Сделала попытку отступить назад, не смогла, какая-то сила, напротив, подтягивала её всё ближе и ближе к человеку. На мгновенье ей удалось отвернуть голову в мою сторону — мельк взгляда-отчаянья: «Видишь, что делает!? Помоги!»

Я ещё ничего не понимал.

Нелепые «гляделки» между слепым человеком и перепуганной собакой продолжались.

— Принимай… принимай, Найда. Вмещайся. Нам… никуда, последняя служба твоя, вмещайся, — голос собачьего психо-экзекутора сделался глухим и сонливым, перетёк в свисто-шепот. Но энергополе его голоса, его лица, его безжизненных глаз, напротив, становились всё мощней и жестче — я чувствовал его издалека.

— Вмещайся… мало сил, Найда… успеть, а ты сильная, донесёшь, вмещайся. Вме-е-ща-а-а!!.

Костяной лоб человека взялся каплями пота. Губы задёргались, дыхание порвалось. Он закачался, распахнул рот, судорожно всхлёбывая воздух, но усидел в прежней позе, опять сипло задышал, приходя в себя.

А собака была на грани тяжёлой истерики. Если не хуже. Лапы её подгибались, она тряслась крупной дрожью, скулёж её перешёл в какие-то гортанные стоны-взрыды. Глаза были мутны. Голова, по всему, раскалывалась жуткой болью. В эту несчастную голову пытались втиснуть то, что в неё никак не могло втиснуться.

Я решительно — раньше надо было, раньше — шагнул к гипнотизёру-живодёру, загородив от него собаку.

— Не кажется ли вам, любезный, что животное не заслужило такого издевательства?

Человек вздрогнул, мотнул головой, потянулся вперёд. Ноздри его зашевелились, будто он пытался меня обнюхать.

— Это ты, что ли? — капризно спросил он, — Я думал, что ты подглядываешь в окно. А ты уже здесь. Хорошо.

— Я уже здесь. Осталось только выяснить, кто я. Для вас. И кто вы. Для меня.

Человек мне был не знаком. Я ему, очевидно, тоже. Кем я ему примерещился?

— Хорошо, что тебя… я ждал. Они мудры, они дальновидны. Конечно, сам… самому в своём теле, а как же, самому — перед ними… Я ждал, я просил. Они милосердны и они прислали тебя. Ноги, глаза, ничего… в себе сам. Найда, она умница, но собака, не человек. Не вместит, не донесёт. А ты… хорошо, во-время, мало сил — успеем. Они милосердны. Недалеко…

Корявое его бормотанье на какую-то безвнятную свою тему. Расширенные зрачки, повернутые ко мне, взгляд сквозь меня — чужд, недоступен. Худые узловатые руки дрожат. Густой едкий пот стекает по щекам. Подбородок, поросший пепельной щетиной, нетерпеливо вздрагивает.

О чём он, этот блаженный, едва живой старикан? С кем он спутал меня? Что от меня хочет? Чего хотел от собаки? Я повернулся к Найде, притихшей в пыльном углу за шкафом, — Может, ты объяснишь?

Ничего она не объяснит. По крайней мере, здесь. Взгляд собаки был ясен предельно: «На тебя вся надежда. Если не поможешь — я пропала».

Ладно. Берёмся за твоего хозяина всерьёз. Блаженный — не блаженный, а говорить может. Думать, хоть через пень-колоду, может. Сейчас ты мне всё выложишь, психоагрессор собачий.

Я встал на вытянутую руку перед ним, свёл взгляд от его безжизненных глаз к переносице, обозначил на ней центр — точку проникновенья. Тончайшей энергоиглой взгляда я прошил лобную кость, преодолел слои обязательных эфемерных защит и достиг больного сознанья.

Но образный строй сознанья его был искажён, текуч, заляпнут бликами надрывных страстей и никакой конкретной информации дать не мог.

Что ж… Попробуем простым диалогом. Под моим воздействием старик присмирел, затих и, кажется, стал способен услышать вопрос и построить ответ.

— Кто ты? Как? Тебя. Зовут.

— М-мануил.

— Откуда? Ты.

— З-здешний.

— Где живёшь? Улица.

— П-пригодницкая.

Да. Кажется, где-то есть такая.

— Ты один?

— С Найдой.

— Кто за тобой ухаживает?

— Н-найда.

— Что, и кормит тебя?

— И кормит. Приносит еду. Воду в бутылках.

— Еду. А… всё остальное?

— Что остальное?

— Ты же не двигаешься, не видишь.

— Это меня… позавчера скрутило. А так — я двигался. Плохо, но двигался. Добрался сюда, а здесь…

— Видеть когда перестал?

— Видеть — раньше, раньше, неделю назад… или две… или месяц… Видеть — ладно, плевать, нечего здесь больше видеть, а вот двигаться, ноги… Если бы не Найда…

— Вот именно. Ты на свою собаку молиться должен. А ты её убиваешь. Зачем?

— Найда! Мы… Что?! Ты с ума что ли! — старик вздернулся весь от изумленья-возмущенья, подался вперёд, движение причинило ему резкую боль, он страдальчески взвыл, руки — опоры его подломились, он неуклюже завалился на левое плечо. Я подхватил его, помог медленно-медленно распрямиться, лечь на спину. Огляделся — что-то бы надо под голову, не очень-то приятно — затылком на деревяшке… ага — стул с порванной обшивкой. Подошёл, дорвал до конца, подняв облако пыли, вытащил кусок хорошего мягкого поролона. Пристроил старику под затылок.

— Н-найда… я… — тяжело с хрипом-свистом выдыхал Мануил, — уже почти одно; одно — ты знаешь, как мы шли, ползли, добирались, верили, что доберёмся, что не добраться нельзя, невозможно… невозможно… не добраться. И вот — одним махом… Я — живой труп. Найда — бесполезная тварь при мне. Если бы я знал, что придёшь ты! Я же… откуда мне… что придёшь ты. Я не могу умереть здесь, не дойти. Даже подумать. Ужас! Они зовут, они ждут меня, мою душу. Моя душа должна до них… целой, осознанной. Мне это… они велели. А тело моё теперь не помощник, зачем оно… Вот Найда согласилась помочь, вместить, донести.

— Что, сама согласилась? Своей волей? — опешил я от удивленья, повернулся к сидящей в углу собаке, — Эй, животное… или ты, может, человек уже — это правда?

Найда кивнула головой, смущённо уставила морду в пол.

— Гер-ро-ойский поступок! — съязвил я, — Ну а потом до тебя дошло, всё-таки, да? Каково это — в одно тело вбить две души. Ты испугалась наконец. Лучше б ты испугалась раньше. До начала этого восхитительного эксперимента. Но процесс уже пошёл. И теперь ты уже, вроде как, не собака. И конечно же, не человек. И не стать тебе человеком: ни психикой-духом, ни — Боже спаси! — анатомией своей. Содержимое башки слегка не такое. И в прежнюю себя-собаку теперь вернуться весьма проблематично. Потому что в мозгах-потрохах твоих уже часть чужой человеческой личности, смешанной с твоей собачей личностью. Несуразнейшая информная каша. И кто же ты теперь, загадка природы, дура вислоухая? Раба любви к своему спятившему хозяину. Конечно, он в первую очередь виноват. Но и ты хороша. Где были твои мудрые звериные инстинкты, почему не следовала им?

Найда слушала мой разнос молча, понуро кивая головой, со всем соглашаясь. И кудлатая голова опускалась всё ниже и ниже. Мне стало жаль её.

— Ладно, не убивайся уже. Думаю, что здоровое собачье начало переборет. Очистятся твои мозги и всё остальное, но постепенно. И чтобы больше — никаких сеансов переселения душ, слышите оба?

— А больше и не надо, — блаженно улыбался старик, раскинувшись на щите, разглядывая невидящим взором невидимое над полами-потолками-крышей небо, — Больше — зачем? Раз прислали тебя.

— Так. Мобилизуемся, — наклонился я над ним, Слушаем. Осмысливаем-отвечаем. Не наоборот. Кто? Прислал. Меня.

— Они. Кто же ещё?

— Ага. Ещё сильней мобилизуемся. Кто? Они.

— Как кто? Те, кто там.

— Мда… С мобилизацией у нас что-то… Где? Там.

— Что значит где? Ты же знаешь. Ты же оттуда.

— Может быть знаю. Может — нет, ты напомни.

— В комплексе, где же ещё.

Так. Кажется, за что-то чуть-чуть зацепились.

— В комплексе, да-да… В комплексе… А где именно, всё-таки?

— В комплексе. Везде.

Нет, на сей раз — мимо. Ну-ка, по-другому.

— Хорошо. Комплекс. А что там сейчас, в комплексе? Что конкретно?

— Конкретно? Рай.

Мда… конкретней не бывает. Опять рай. Два рая на одну Згу всё-таки, кажется, многовато. А может, их значительно больше?

— Поподробнее, пожалуйста, объясни.

— Там лучшее место на свете.

— Откуда ты знаешь? Ты бывал там?

— Нет. Но скоро буду. Ты поможешь мне добраться. Тебя же они для этого прислали?

— О, Господи! Да кто такие они? Откуда взялись? Что могут?

— Ты, будто сам не знаешь.

— Меня никто не присылал. Я иду не из комплекса. Я сам хочу выяснить, что там.

— Врёшь, — упрямился старик.

— Спроси собаку свою. Я пришёл из-за Каймы.

— А что… ещё есть Кайма?

— Есть ещё и Кайма, — бестолковое общение со стариком начинало меня раздражать, — а за Каймой есть целая планета, Земля называется. Много людей, собак и прочих тварей. Ты забыл, видимо.

— Не-е-е… Я думал, они уже… Несчастные. Это когда они ещё доберутся. Мы дойдём быстрее всех. Мы дойдём первыми. Что ж мы медлим? — он, морщась от боли, начал подниматься, кое-как сел, опираясь на дрожащие руки, — Давай бери меня как-то, на спину, что ли, вытаскивай отсюда. Ты донесёшь, я лёгкий. Я очень лёгкий… тут недалеко; надо идти, надо торопиться, а то нас опередят другие. Они все придут из-за Каймы, все… Они идут уже — слышишь? Что же ты стоишь? Надо торопиться.

Старикан заёрзал в нетерпении, протянул ко мне руку в поисках моей услужливо подставленной спины. Найда вышла из своего угла-укрытия, подошла ко мне. Просительно тявкнула, глядя мне в глаза. «Я бы сама его дотащила, — ясно читалось в её взгляде, — да моих сил не хватит. Ты уж помоги, а? Очень надо ему туда».

— Сядь и сиди! — строго прикрикнул я на неё, — Обойдемся без твоих советов. Кто там? Что там? Кто его туда притягивает? Кто заклинил его психику на этом? Он сам уже ни черта не понимает. И ты тоже — у него на поводу. Ты умный зверь или безвольная шавка? Наверняка там что-то ненормальное, что-то очень опасное для вас обоих, для него в первую очередь. А вы рвётесь, очертя голову, навстречу своей погибели. И хотите, чтобы я к этой погибели его доставил. Хоть ты-то опомнись! Ты же не настолько, как он, спятила.

Собака отвела взгляд в сторону, задумалась, присев на задние лапы.

Старик вышел из-под моей психо-коррекции. Он не понимал ни одного моего слова. Он продолжал бормотать свою бессмыслицу, — скорее, скорее, не успеем… идут другие, толпы других, все хотят в рай… остановите их… мы — первые, нам — туда, туда…

Убеждать, уговаривать его нет времени. Сделаем проще. Я аккуратно взял его за костлявые плечи, преодолев слабое сопротивление, уложил плашмя на щит, поправил поролон под головой.

— Готовимся, собираемся с силами, всё будет как надо. Готовимся, расслабляемся, отдыхаем… Спим! — краткий укол взглядом сквозь его переносицу, вглубь, аккуратный импульс-задание, — Спим!

Старик ровно, спокойно задышал. Вот так-то лучше. По крайней мере, сутки оздоровительного сна ему обеспечены. А за сутки мы много чего выясним. И — даст Бог — изменим.

— Пошли отсюда, собака, — кивнул я Найде, — Тебе здесь нельзя оставаться. Ты своим беспокойством, своей суетой его раньше времени разбудишь. А так — он прекрасно выспится, может, и очухается слегка от психоза. А когда проснётся — вот, для подкрепления сил, — я достал из сумки свои пайковые бутерброды, один вынул из пакета, предложил собаке. Найда, сглотнув слюну, помотала головой. Не могла она есть без хозяина.

— Хорошо, потом поедите вместе, — я пристроил пакет на щите, прикрыв его сверху ладонью спящего. Рядом положил свою флягу с водой.

— Всё. Давай выходи. Выходи, говорю, что ты стоишь? Ничего с ним не сделается.

Собака колебалась. Оставить хозяина одного, да ещё спящего: как-то не вписывалось это в собачью этику.

— Чтоб тебя с твоей этикой!.. — выругался я, бесцеремонно схватил Найду поперек туловища, зажав под мышкой, вынес из подвала, исхудавшая псина не много весила.

— Успокойся, бестолочь. Погуляешь тут пока. Толь-ко подальше от него. Не мешайте друг другу. Вы уже надоели друг другу до чёртиков. И мне, кстати, тоже. У меня есть другие заботы, кроме, как валандаться с вами.

Я дошёл с ней под мышкой до перекрёстка, завернул направо и только потом сбросил собаку на землю.

— Вон там гуляй. За мной не ходи. И к нему не лезь. Иначе — разбудишь. А это знаешь, чем тебе грозит. Ну всё, пока. Желаю успехов в собачьей жизни.

Пройдя по улице метров сто, я оглянулся. Я знал, что увижу.

Найда медленно, мелкими шажками переходила перекрёсток, направляясь к своему злосчастному под-валу, поближе к своему хозяину.

Собаки так же неисправимы, как люди. А мне надо идти. И торопиться. Судьба этих двух блаженных существ тоже зависит теперь от меня.

Глава десятая

Конечно, в холодном свете человеческой логики всё это безумие, но вот оно вокруг меня.

Клиффорд Саймак

Пять корпусов комплекса располагались рядом друг с другом по одной линии, образующей дугу. Центром этой огромной дуги окружности, судя по моей схеме, являлся сам Ствол, вблизи которого должны были находиться две станции зондирования. Их не было видно за корпусами, зато здания корпусов предстали передо мной во всей красе: мощные бело-бетонные коробки в восемь этажей с обширными окнами, с тонированными, непроглядными снаружи стёклами, с зарослями причудливых антенн на крышах. Все здания соединялись на уровне второго этажа облицованными пластиком галереями. Таких построек провинциальная Зга сроду не знала.

В отдалении, среди молодых деревьев виднелись два длинных шестиэтажных здания, окаймлённых голубыми ячеистыми лентами лоджий — вероятно, жильё для сотрудников.

Комплекс был возведён сразу же после нашего отъезда в кратчайшие сроки, оснащён сложнейшим научным оборудованием. Денег, по-видимому, в это было вложено несметно. От комплекса ожидали огромной серьёзной работы и каких-то сверхважных её результатов. Вот только на деле работа его оказалась не чересчур долга, а результаты весьма нежданны.

Территория комплекса, не в пример остальной части города, была чиста, ухожена, деревья прямы-аккуратны, кусты подровнены. Не так давно здесь вовсю кипела жизнь. Неужели совсем откипела?

Я остановился, издали подозрительно оглядывая здания, пытаясь вообразить, что там за тёмно-блескучими стёклами окон. Да, комплекс не пуст. Эти здания ближе всего к Стволу. Наверное, обитающее там-прямой результат того рокового взрыва в Стволе, продукт коллапса. Материально оно или нет? Как оно действует на людей? Мой утренний знакомец Мануил тщится попасть сюда ценою двух жизней: своей и своей собаки. Самоотверженный землекопапатель Вилен тоже был коварно соблазнён-притянут тутошней чертовщиной. И вырвать его отсюда стоило немалых сил для его могучего лиственного друга. Плюс — здравого рассудка для него самого.

А бывшее воинство бывшего «зиждителя», очевидно, совсем не впечатлилось данным явлением. У них хватало своих неотложных забот. И на нас это, слава Богу, не действует. Итак: влияние на людей избирательное. Может быть, пока избирательное? Может быть, в бреднях старика Мануила о том, что скоро «все придут» есть доля опасной истины?

Но, как бы то ни было, меня не занимает результат случившегося. Мне нужна причина. Исток. А это всё — в Стволе. Или рядом с ним. Посему, мой путь — туда.

Я достал из сумки наш мини-дозиметр, ещё раз перепроверил его. Радиация в должной норме. Сомнений нет.

Я зашагал по асфальтовой дорожке между соседни-ми зданиями под белой галереей в ту сторону, где, по моему разумению, должен был находиться Ствол. Любопытно, среагируют ли злотаинственные обитатели комплекса на то, что я прохожу мимо, нимало не тронувшись к ним интересом?

Среагировали.

В торцевой части отворилась дверь, из неё вышла какая-то пожилая женщина и направилась ко мне. Она шла не быстрой, но ровной, сильной, совсем не старческой походкой, легко отрывая ноги от земли, прямо держа спину. Одета она была в светло-зелёный строгий халат, вероятно, спецодежду сотрудников лабораторий комплекса. Правда, снизу из-под респектабельного халата негармонично выглядывала грязно-серая истрёпанная до лохмотьев юбка. И на ногах красовались растоптанные в блины шлёпанцы.

Облик женщины показался мне знакомым. Где-то мы виделись раньше и, кажется, не один раз. Вероятно, она жила в нашем районе.

— Я тоже тебя узнала, — усмехнулась она моим мыслям, — Мы встречались часто. Я работала билетёром в кинотеатре «Мир». Ты был мальчишкой. Потом — парнем. Теперь — вовсе изменился. Помнишь меня?

— Помню! — обрадовался я, — Конечно. Да… Время вас тоже… не обошло.

— Мне восемьдесят три года, — строго сказала старушка, — Меня звали Осанна Вольфовна.

— Почему звали? — удивился я.

— Звали. Сейчас меня зовут иначе. Сейчас всех зовут иначе.

— Кого всех? Там кто, Осанна Вольфовна? — кивнул я на здание.

— Всех. Все — одно. Не каждый сам. Одно — превыше. Там тебе объяснят. А сегодня я — следящая. Моя череда из нижних. Пойдём провожу.

Ну разумеется. Опять кто-то жаждет со мной пообщаться, поучить уму-разуму. Кто? Представители «рая номер два»? Очередного сборища энергетизированных параноиков? Новой высшей расы? Бегу со всех ног к вашим объяснениям.

— Прошу прощенья, Осанна Вольфовна. Я непременно зайду к вам, но на обратном пути. Мне необходимо… — «ч-чёрт, — засомневался я, — говорить — не говорить? ладно… направление моё им ясно, но не цель» — необходимо добраться до Ствола. Неотложное дело. На пользу всех.

Реакция бодрой старушки на мои слова была несколько странноватой. Вся она как-то подобралась, втянулась в себя, словно уменьшилась в объёме: укоротилась шея, сузились без того утлые плечи, ладошки скомкались в кулачки, ноги свелись вместе. Зато выцветшие глазки недобро вздёрнулись — два остреньких шильца, направленных на меня.

— На-до ид-ти. Там. Все. Там… — низким полушепотом взборматывала старушенция. Тёмная ручка-сучёк протянулась к входу в здание, — Надо. Просим.

Но и тени просительства не слышалось в её словах, напротив — повеленье, приказ, скорей всего, не от неё исходящий, от того, кто управлял ею.

Нет, господа. Мной вы не будете командовать. Я вам уже не по зубам. Решаю без вас, что мне надо.

— Извините, глубокочтимая Осанна Вольфовна. Засим — дозвольте откланяться. Недосуг мне.

Я отвернулся от неё и двинулся дальше по дорожке меж двумя громадами корпусов, прошёл под белой галереей и оказался по другую сторону общего фронта зданий.

Оглянувшись, я увидел, что старушенция следует за мной.

— Это вы зря, бабушка. Возвращались бы восвояси. Попутчики мне ни к чему.

— Дальше — нельзя, не сможешь! — как-то ненормально, молодецки звонко-торжественно возопила надоедливая старуха, — Дальше барьер. Не сможешь. Барьер там. Барьер! Барьер!..

Я разозлился.

— Слушай, бабка, проваливай! Какой, к чёрту, барьер? Где ты видишь барьер?

Пройдя несколько шагов, я вдруг наткнулся на что-то невидимое, упругое. Вытянув руки, я попытался ощупать препятствие. Ни поверхности, ни формы не ощущалось, руки проходили словно сквозь кисель. Но стоило мне двинуться вперёд, как кисель мгновенно сгущался в какую-то резину, она упиралась мне в грудь, слегка пружинила, но не на шаг не пропускала. Глаза же мои видели лишь безвинную пустоту. Я сошёл с асфальтовой дорожки, попытался обогнуть препятствие с одной стороны, с другой стороны — нет, прозрачный резинокисель был повсюду на моем пути.

— Что, ваши сюрпризы, да? — свирепо посмотрел я на замершую в отдаленьи старуху, — Энергетические штучки-дрючки. Сейчас поглядим.

Я отошёл от барьера. Сконцентрировался, завертел мысленно перед собой горячий сгусток, сгусток быстро превратился в шар, шар вытянулся в раскалённое веретено, в сверкающий снаряд, всесокрушающую коническую молнию. Она пробьёт, прожжёт, разнесёт к чёртовой матери ваш дурацкий барьер — полюбуйтесь-ка!..

Молния рванулась вперёд, я — следом. Вновь — удар о невидимую резину. Барьер был на месте и пропускать меня не собирался.

Вот как. Хорошо сработано, господа! Но ничего, пойдём в обход, подальше от вас, от этих ваших корпусов. Не может он быть везде непробиваемым. Уж я, господа, постараюсь…

Я решительно двинулся в сторону, вдоль зданий, напрямик по густой траве.

— Друг мой! Остановись. Опомнись. Ты болен.

Чей голос? Не снаружи. Во мне.

Я оглянулся на Осанну Вольфовну. Старуха потухшим взглядом смотрела мне вслед. Не она. Голос мужской. Слишком густой и многослойный для обычного человеческого голоса.

— Ещё один благодетель. Как-нибудь сам разберусь в своих болезнях.

Но шаги мои замедлились.

— Да. Благо. Твоё. Неведомое тебе. Ты должен разъяться с несобою. Ты должен превозмочь болезнь.

— Что ты пристал? Какая такая болезнь?

— Ты болен тщетою целесообразья. Как и все в том мире. Тебе — труднее всех.

— Роскошная болезнь. Целесообразье никогда не бывает тщетным.

— Всё не то и не так, как ты знал раньше. Проще. Сложнее. Прекраснее. Неужели ты не хочешь взглянуть на всё совсем по другому! Разбить кандалы своей самоизбранности. Это есть на что заменить, есть… Абсолют гармонии. Абсолют счастья, какого ты и взмыслить не мог. Неужели ты не хочешь излечиться?

— Слушай ты, таинственный «прорицатель». За последние дни мне пришлось выслушать чересчур много развесистой словесной галиматьи. Я к ней привык, и она мне надоела. То, что вы все здесь доотказно помешаны, кто — буйно, кто — тихо, я давно понял. Но мой рассудок пока в полном порядке и я руководствуюсь только им.

— Не спорю насчёт твоего рассудка, — вольготно гулял во мне голос, — но ты ведь знаешь, друг мой, что всё относительно в мире. Во всех смыслах. То, что являлось необходимой и непреложной истиной там, перестаёт быть таковой здесь. Ничто не обязательно, ничто не фатально. Закон предопределенности — худший закон мирозданья. И самый шаткий. Тебе, згинцу, сподобному должно быть это яснее, чем остальным. Незнакомо не значит недостоверно, не значит плохо. Чтобы оценить новую достоверность, надо проникнуть в неё, надо осветиться ею. Надо стать её восторженной частью.

— В чём ты меня убеждаешь? Кто ты такой? И чего ради я вообще с тобой разговариваю? — сказал я, выныривая из пелены его слов, его голоса.

Я вдруг обнаружил себя не шагающим прочь, а, наоборот, вопреки своим намерениям, поднимающимся по ступеням, открывающим массивную дверь и входящим внутрь здания. Впереди маячила спина безучастной старушки — сопроводительницы.

«Куда?! — мысленно гаркнул я на себя, — Назад!»

В висках у меня звонко застучали холодные молоточки. Вслед за тем что-то сдвинулось, распрямилось во мне, словно мощный маятник принялся медленно раскачиваться. По-всему — это мой некий внутренний энергогенератор приходил в боевой режим противодействия. Я резко повернулся к двери, рванул её на себя.

— Наглеть с гипнозом не надо, любезный. Не на того напали.

— Погоди! Извини! Прошу тебя! — в голосе и в самом деле — живой просительный тон, — Назад всегда успеешь. В любую секунду. Ты волен уйти, никто не принудит тебя, это не в наших силах. Я прошу выслушать. Не согласиться, нет… Только выслушать. Я не знаю, для кого это важней, для меня или для тебя.

Я оглянул большой изысканный холл: стены, отделанные тиснённой искусственной кожей, ромбические зеркала, вычурные гравюры на стенах, модерновые светильники: полушары-полукубы на длинных нитях.

— Дальше никуда не пойду. Говори здесь. Коротко и конкретно. Без измышлизмов.

— Может, присядешь? — участливо предложил голос.

Я подошёл к одному из кресел вокруг столика с пепельницей — очевидно, бывшее место для курения — расположился в нём.

— А теперь, «друг мой», не затруднит ли тебя добавить к своему роскошному голосу что-нибудь поматериальней, например, свой персональный живой организм? Я привык видеть того, с кем разговариваю.

— Не то, чтобы это очень сложно… — усмехнулся голос, — Просто мало проку предъявлять материальную оболочку того, у кого её уже нет. Моей условной оболочкой может стать любой человек, который находится… находился здесь. Ненадолго. Та же Осанна Вольфовна. Она из позднейших, пришла к нам недавно и ещё не вполне преображена. Я её и направил на встречу с тобой: вы с ней знакомы, а значит больше доверия.

— Вот это точно. Ей я доверяю больше, чем тебе. И удовольствия от общения с нею больше, чем с тобой.

— Дело в том, что она — только малый фрагмент меня, далеко не основной. Я решил, что лучше нам всё-таки общаться напрямую. Если тебе удобнее визуальное и речевое общение — ради Бога.

Через две-три секунды в кресле напротив меня появился мужчина лет пятидесяти: массивные плечи, податая вперёд голова, обширные залысины, резкие складки на лбу и под губами, седоватая бородка. Глубоко посаженные глаза внимательны, спокойны, чуть ироничны. Одет в неуместно официальный чёрный костюм с галстуком и даже платочком из нагрудного кармана.

— Позволь предъявиться, — совсем по приятельски улыбнулся он, но голос его остался прежним странным голосом, наверняка, не принадлежащим конкретному человеку, а синтезированным из многих человеческих голосов, — Артур Дафт — ведущий специалист… бывший, конечно, сектора тонкоэнергетической психомоторики… бывшего, разумеется, сектора Згинского исследовательского комплекса; опять-таки, безнадёжно бывшего.

— Ты згинец?

— По урождению я именно згинец. Правда, в пятилетнем возрасте меня увезли из Зги. Осталось ли во мне что-нибудь из… того, что ты думаешь? Наверное, осталось. Иначе, почему всё здесь происходящее замкнулось на мне?

— Что происходящее? — резко спросил я, — Что вообще творится в вашем долбанном комплексе? Кто сделал барьер?

— Не горячись, друг. Всё по порядку, хорошо?

— По порядку. И покороче.

Ни малейших симпатий не вызывал у меня этот невесть откуда материализованный субъект, этот коварный голос. Особенно раздражало его панидружеское ко мне обращение.

— Так вот, за двадцать лет сотрудники нашего комплекса сделали чрезвычайно много. Такой объём информации, такое количество открытий, идей, гипотез, такой экспериментальный материал…

— Насчёт ваших героических достижений меня уже просветили, — бесцеремонно прервал я его, — К делу.

— Но всё это, — невозмутимо продолжал мой собеседник, — было всего лишь количество. А качество началось только после взрыва. О взрыве тебя, конечно, тоже просветили. Если бы взрыв произвели сразу же, то качество началось бы ещё тогда. И за эти двадцать лет человечество изменилось бы во много раз больше, чем за всю свою историю, начиная от неандертальцев. Но лучше поздно, чем никогда.

— Что, у вас тут тоже смастерили «человека всемогущего»? — язвительно спросил я, — Повелителя всея Земли. Я уже встречался с таким. Не далее, как вчера. Расстались мы, правда, с ним и с его компанией не так галантно, как хотелось бы. Увы, не по нашей вине.

— Бог с тобою, причём здесь этот маньяк-шарлатан и его банда дегенератов! Они получили по заслугам. Я соболезную тебе по поводу гибели вашего друга и спутника. Я всё знаю.

— Т-твою!.. — раздражённо пробормотал я, — Все всё обо мне знают. Спасенья нет от всезнающих. И все норовят поучить меня уму-разуму.

— Друг мой, я тебя ничему не буду учить. Я только объясню. И мы расстанемся.

— Хорошо. Слушаю, — вздохнул я.

— После взрыва, не знаю почему, начало изменяться соотношение между материальной и энергоинформной компонентами человека. Именно здесь, в непосредственной близости от Ствола, в зданиях комплекса. Личностный энергоинформ человека, в общем пониманьи — душа, сознанье, память, психоэмоциональный строй, характер — как известно, жёстко связан с физиологическим его воплощением, с конкретным живым организмом. Так вот, теперь эта связь ослабляется, а со временем ликвидируется вовсе. Материальная компонента теряет своё значение, и необходимость в ней постепенно отпадает.

— И что, вы все здесь превращаетесь в бесплотных духов? — восхитился я, — Увлекательное занятие.

— Не торопись. При дематериализации происходит выход колоссального количества энергии различных тонких спектров. Плюс воздействие, идущее от Ствола. В результате, так называемый, дух, энергосущность человека совершенствуется, рассвобождается, становится на много порядков выше.

— Сколько же вас тут таких, «рассвобождённых»?

— В зданиях комплекса всего находится… находилось сто девяносто человек. Бывшие сотрудники, избежавшие эвакуации. Несколько военных. Несколько местных жителей. Большинство уже преодолело весь путь развития, и пребывают теперь в энергоинформном сущностном виде. Те, которые пришли в комплекс недавно, в том числе и твоя знакомая, только начали этот путь, они ещё привязаны к своему телесному оболоку. Условно мы их называем нижними.

— А чего ради они пришли к вам? Жили себе поживали, и вдруг — приспичило. Подозреваю, что не совсем по своей воле.

— Почему ты так думаешь?

— Встречались мне… экземпляры. Один после общения с вами ударился в землеройные работы с весьма оригинальной конечной целью. Другой ещё только пытается доползти до вас из последних силёнок. Вы ему тут «рай» персональный наобещали со всеми удобствами.

— Рай? — усмехнулся Дафт, — Забавно. Видишь — у каждого своё восприятие. Почему бы и не рай. Но пойми, они — сами. Мы их на верёвке не тянем.

— Да ладно. Узконаправленный телегипноз. Куда той верёвке.

— Уверяю тебя. Просто индивидуальные психочастоты некоторых, очень немногих, подчёркиваю, людей резонируют с частотами нашего информного поля. Они абсолютно добровольно оказываются здесь. Мы помогаем им совершенствоваться. Через недолгое время они сравняются с нами.

— Интересно, — удивился я, — А как же ты передо мной сейчас материализовался? Или это оптический обман? Голограмма?

— Да нет, — засмеялся он, — Это не пустое место. Хочешь потрогать?

Он протянул через стол свою руку, я с неохотой и некоторой опаской прикоснулся к его пальцам — пальцы, как пальцы, достаточно тёплые, сухие, костистые.

— Статизированные сгустки энергий в определённых соотношениях становятся, видимы и ощутимы. Они не материальны, они только выглядят, как материальные, как живые объекты. Внешнее сходство абсолютное. Я принял бывший свой облик. С таким же успехом я могу предстать перед тобой чем или кем угодно: камнем, жидким металлом, рыбой, самым бредовым чудищем, любым человеком. Даже тобой могу стать. Но на недолгое время. Статизированные энергокомплексы всегда самораспадаются. Объяснить это сложно… да и нужно ли? Мы просто умеем это делать. Все умеем. Но практически не делаем. Нам неинтересно, незачем. Есть более полезные занятия. Это я для тебя постарался. В знак уважения.

— Польщён-с, — прохладно усмехнулся я, — И чем же более полезным вы занимаетесь?

— Самое замечательное свойство преобразованных личностей — стремление к конгломерации с себе подобными. То есть, постепенно индивидуальные энергоинформы становятся фрагментами общеединого ультрачеловеческого энергоинформа.

— Что ты находишь в этом замечательного? — не понял я, — Отказаться не только от своего тела, но и от своей духовной индивидуальности. Стать никем? Частью чего-то?

— Частью себя, друг мой. Себя. Но какого себя! — собеседник мой нахмурил густые брови, поднял глаза вверх, развёл ладони, пытаясь найти нужные слова, образ, жест, — Как тебе объяснить? Отдельные наши духовные сущности не растворяются друг в друге, не распадаются. Они, можно сказать, вживлены друг в друга, сплетены множеством связей. Обмен энергией, информацией, обмен эмоциями. То, что чувствует один из нас — чувствуют все.

— Позволь… если всё касается всех и переживается всеми, то, как же вы можете вообще существовать в таком хаосе? Противоречивые чувства, желания, привычки. Люди-то ведь до ужаса разные, этим они и жизнеспособны.

— Две ошибки в твоих суждениях, — после глубокой паузы произнёс Дафт, — Две неточности. Первая — «люди», вторая — «противоречивые».

— Да-да, конечно, — согласился я, — Какие же вы теперь люди! Без плоти. Без всех ощущений и мыслей, связанных с физическим обликом. Откуда ж взяться противоречиям у «чистых духов»? Или всё-таки есть? А?

— И третья ошибка. Самая значительная. Ты ещё не уяснил разницу между сущностными уровнями вас. И нас. Наш на несоизмеримо выше по своим возможностям. Наша психика отличается от вашей во много раз больше, чем ваша от психики первобытного человека, пещерного жителя.

— Ух ты! — язвительно восхитился я, — Вот ведь с каким высоченным интеллектом мне оказана честь общаться. Но знаете, господа, что-то не хочется мне, убогому неандертальцу, рыдать от зависти к вам. Уж позвольте нам остаться в своих пещерах при своём разуме и своих персональных телах. Конгломерация? Красиво звучит. Но как-то не заводит.

— Прошу прощенья, друг мой, если мои слова тебя задели, — доброжелательно улыбнулся мой собеседник, — Меньше всего я хотел тебя обидеть. Да я и не говорил, что мы лучше, или вы хуже. Всё относительно. Мы просто разны. Очень разны. Вы существуете в материально-духовном воплощении. Мы — в духовно-энергетическом. Поэтому психодинамика наша очень сильно отличается от вашей. Вы — принципиально индивидуализированны. Мы — осмысленно конгломеративны.

Однако заметь, я свободно с тобой общаюсь, говорим мы на одном языке в пределах общих понятий. Мне не составляет большого труда вернуться в свою бывшую личность и даже создать живую копию своего бывшего тела. Как видишь, я могу быть таким, как ты. Вопрос, возможно, не очень корректный: сможешь ли ты стать таким, как я?

— И не собираюсь! Ещё чего! — излишне горячо ответил я, — Я и встречаться с тобой не собирался. Сижу здесь и ловлю себя на мысли о напрасно потерянном времени.

— Я не предлагаю тебе это. Всем тем, кто остался здесь в зданиях комплекса… Всем тем, кто пришёл сюда позже… Никто никому ничего не предлагал. Никто не уговаривал и, уж конечно, не заставлял. Но все добровольно… повторяю: добровольно выбрали этот путь. Многие, и я в том числе, прошли его почти до конца. Другие доходят. И дойдут.

— Я — это не все, — хмуро сказал я.

— Знаю я, кто ты. Знаю я цель твоего прихода сюда. Добраться до Ствола. Попытаться погасить излучение. Там, рядом с его источником, возможно, находится тот, кто в силах это сделать. Я прав, скажи? Твоя задача — помешать нашей жизнедеятельности. Если исчезнет излучение Ствола, мы не сможем существовать. Пока мы привязаны к нему. В дальнейшем нашем эволюционировании, я уверен, у нас появится способность самим вырабатывать необходимый спектр энергий и тогда мы не будем зависеть от внешних источников. Но пока, к сожалению, зависим. Вот видишь. Ты собираешься уничтожить нас. Но мы не считаем тебя своим врагом, злодеем. В нашем мире вообще нет таких понятий. Мы не собираемся причинить тебе вред. Мы никому никогда не причиним вреда. В нас не заложено это.

Я был слегка озадачен, но виду не подавал.

— Что же вы от меня хотите?

— Мы только хотим, чтобы ты узнал, почувствовал — кто мы.

— Ну-у… в общих чертах… Ты же мне объяснил.

— Ничего я тебе не объяснил. Ничего ты ещё не понял. Нельзя понять нас находясь не на нашем уровне.

— Ну почему же? — упрямо проговорил я, — Вы — разумные, высокоэнергетированные существа, освобождённые от материальной компоненты… Не просто существа, а одно существо, вобравшее в себя энергетику и интеллект всех составляющих. Вы интенсивно эволюционируете. В каком направлении? По-видимому, основная ваша потребность — присоединять к своей конгломерированной сущности как можно больше самостоятельных человеческих сущностей. Предварительно дематериализуя их. Тем самым повышается ваш совокупный энергоинтеллект, расширяются ваши возможности. Естественно, это происходит в добровольном порядке. Просто у людей, вступивших в контакт с вами или в поле вашего воздействия, непременно возникает желание стать таким же, как вы… то бишь, «дематериализоваться и конгломерироваться». Поэтому вы стремитесь к общению с людьми. Пока что вы находитесь в этих зданиях. Потом, когда у вас появится возможность существовать самостоятельно, без энергетической подпитки, получаемой от Ствола, вы будете перемещаться в любом направлении, по всей планете. И разумеется, вступать в нежно дружеское общение с тёмными несчастными людьми. Пока ещё по глупости пребывающими в своих физических телах. Да ещё и дорожащими своими телами. Уж вы мило и ненавязчиво «рассвободите» человечество от этих предрассудков, от своей пошлой индивидуальности. А дальше перспективы просто восхитительны. Через энное количество лет (а то и месяцев) на Земле будет только один разумный нематериальный житель, какой-нибудь «гипер-супер-ультраинтеллектуальный конгломерат». Одна суммарная надчеловеческая мега-сущность с невообразимыми возможностями. И наверное, это будет уже не земное, а космическое существо. Вот так, — жёстким глухим голосом закончил я, стараясь глядеть прямо в глаза сидящей напротив копии бывшего человека, — Я ничего не упустил, «друг мой»?

Дафт огорчённо вздохнул, откинул голову на спинку кресла, некоторое время молча разглядывал лепной орнамент на потолке. Я тоже безучастно наблюдал за причудливой игрой светотеней в холле: почти незаметные промельки искр, плывучие размывы, шлейфики, мазки от невидимой кисти, едва уловимые искажения очертаний дальних предметов. Странные хозяева Згинского научного комплекса жили-поживали своей странной жизнью.

— Ну что тебе сказать? — легонькое разочарованьице в голосе, — Твои рассуждения — это… это, например, как рассужденья трёхмерного человека в трёх-мерном пространстве о том, как выглядит шестимерный мир. То есть о том, что он никогда не видел и представить себе не может.

— Ничего, — сказал я, — Мы это переживём. И на этом мы расстанемся. Благодарствую за беседу.

— Ещё самую малость, — попросил Дафт, — Мы, конечно, расстанемся. Но напоследок я очень хочу тебе всё-таки показать изнутри, что есть мы. На одну минуту я попытаюсь подтянуть тебя к нашему уровню. На больше не получится — не сомневайся, ты слишком неконтактен для нас. Но ты всё-таки должен хотя бы разок увидеть это, вдохнуть этого…

Я решительно взялся руками за подлокотник кресла, чтобы встать, чтобы двинуться к двери, чтобы уйти отсюда. Я открыл уже рот, чтобы сказать нет, чтобы резко закончить нашу беседу, чтобы послать подальше назойливого собеседника. Не встал, не ушёл, не сказал, не послал… Помешала внезапная ослепительная темнота, оглушительное безмолвие. Темнота не сплошная, а надвигающаяся откуда-то спереди-сверху в виде огромных тяжких глыб. Эти глыбы накатывались одна за другой, одна на другую, подминали меня, мозжили моё сознанье, рвали мою память, и я быстро переставал ощущать себя собою. Глыбы мрака сшибались друг с другом с беззвучным изматывающим запредельным грохотом. Из всех чувств во мне оставалась лишь сухая тоска… тоска по потерянному, по прежнему себе.

Потом тьма перестала быть глыбистой, подвижной, сделалась монолитной скалой вокруг меня, я навечно был запрессован в этом монолите. Я потерял все чувства, даже тоску, я не помнил ничего про себя, всё прежнее осталось далеко-далеко, по ту сторону чёрной скалы… да и было ли оно вообще когда-нибудь?

Я недолго пробыл запечатанным в каменном мраке, скала стала таять, как лед, образовалась чёрная полость, затем чёрный длинный туннель, по которому меня быстро понесла неожиданная жёсткая сила. Вначале во мне, как горошина в погремушке, вертелась единственная куцая мысль: как бы мне не удариться в темноте о каменный выступ темноты, не расшибиться в лепёшку… в тёмную лепешку… А может, во мне уже нечему было расшибаться? Кто я? Кем я стал?.. становлюсь… И это уже казалось неважно, неинтересно.

Туннель начал расширяться и через короткое время превратился в огромную бесформенную пустоту, в причудливую пещеру где-нибудь глубоко в скалах. И тьма вокруг стала не сажево-чёрной, а разбавилась коричневым, вишнёвым и красным.

Я бездумно, безучастно созерцал всё это. Я отчего-то знал, что всё это ещё не главное, не настоящее, это лишь переход, лишь предвестие к главному.

Пустота, в центре которой я плыл, была не совсем пустой, рядом со мной чувствовались лёгкие движения, чьи-то извивы, повороты. Что-то опускалась-поднималось, замирало на месте, приближалось ко мне вплотную, удалялось от меня. Источники этих движений были беззвучны, невидимы, я мельком удивился: как же я всё-таки их ощущал, чем или кем они были? Возможно, они были такими же как я?

Потом вдруг быстро погасло чёрное.

Исчезло впечатленье тьмы, тёмных скал, камней, тяжести, гнёта. Само понятие об этом бесследно стёрлось.

А вместо того вокруг меня, во мне грянуло что-то совершенно непостижимое. Вокруг родилось новое пространство без верха, без низа, без дали, без близи, без чётких границ. Без возможности его осмысленья. Я сам не отделялся и не отличался от него, я был его частью, одной из важнейших его частей; при желаньи — я мог ощутить себя им всем, цельно-огромным, я мог вместить, отобразить в себе всё пространство, а потом сузиться, сложиться в одну любую его малую часть, даже в одну его точку. Ни я, ни пространство не имели размеров-соотношений.

И в пространстве, и во мне напрочь отсутствовали предметы, образы предметов, суть — представление о предметах. Длина, ширина, высота, масса, время — эти категории тоже здесь ничего не значили: они лишь кратко отзвякнули во мне — эхо чего-то забытого.

Зато были цвета. Цветов-оттенков существовало не семь, не семьдесят, не семь тысяч, а миллионы… миллиарды. И все они двигались, взаимопревращались, пропадали и рождались заново. Цвета не являлись цветом чего-то или кого-то, не окрашивали определённый объект, часть пространства. Они жили собственной причудливой жизнью и несли в себе острый смысл. Вот только смысла, сути, назначности их я не мог понять поначалу. И от этого ощущал неуют, ущербность. Потом, постепенно, медленно допонял.

Цвета-оттенки — это информные волны. Это язык. Это мысли, это средство общения… и результат общения существ в пространстве. Существ… Опять очень плавно и неспешно, без потрясений, как само собой разумеющееся, доходило: пространство было обитаемо. Пространство принадлежало разумным существам. Таким же, как я. Как я? Я был одним из них. Иначе бы я их не обнаружил. Существа нельзя было обнаружить органами чувств моего прежнего бывшего мира. Значит, я уже… Я покинул свой прежний мир. Навсегда? Я попытался ужаснуться этому открытию, но не смог. Прежние чувства уже не работали во мне. Вместо них рождались другие. Я с любопытством наблюдал происходящее.

Существам было не тесно в пространстве, они не имели ни размеров, ни массы, ни срока жизни. Они все двигались, свободно проникая сквозь друг друга и сквозь меня. Это приятно-волнительное ощущение: свежеветренный пьянящий порыв, по прежним чувствам-понятиям; а главное, теперешнее: цвето-порыв, цвето-всплеск, цвето-восторг… Эти съединения и разлёты бестелесных обитателей пространства происходили непрерывно, я, как и остальные, привык к ним, стремился к ним. Всё пространство пульсировало цветными шквалами. Я понял, что все мы в этом пространстве являем много-целое, прекрасное ОДНО с нашим общим сверхдухом, сверхсознаньем. Мы можем всё. Мы не хотим ничего. Лишь съединений — разлётов, съединений — разлётов, информных исторгов наших сущностей… наших и тех, кто ещё достигнет насих будет ещё много, превозмогших убогое прежнее бытиё… чем больше их будет, тем многозначней наш смысл. Съединенья — разлёты. Наслажденье — познанье. Совершенство себя в интеллектном энергомире. Я — всё. И всё — я. Мы. Он. Конгло. Первый обитатель этого восхитительного мира. Единственный. Другие не нужны — невозможны. Любые другие станут Им. Мною. Нескончимым. Способным нести вселенскую Истину — Абсолют. Конгло. Ничего. Кроме…

Вокруг продолжал своё неистовство океан чистых тончайших энергий, берущихся ниоткуда, исчезающих в никуда. Всё пространство, всё прошлое, настоящее и будущее являло собой миллиардоцветную бурю, фантасмагорию, самый совершенный во вселенной мыслительный процесс, самый грандиозный чувственный акт. Любоваться этим можно было бесконечно. А участвовать в этом, принадлежать этому — было превыше любых надчеловеческих счастий.

Но что-то не всё обстояло благополучно в новом моём мире. Время от времени резкие неприятные рывки сотрясали пространство. От этого тускнели цвета, нарушалась гармония их сочетаний. Вместе с рывками-ударами возникал какой-то мутный нелепый сгусток — сизая пелена чужой энергии пыталась достичь меня. Я отстранялся, уходил от неё, но она не отставала, и с каждым рывком — а рывки становились всё чаще и жёстче — приближалась и, наконец, накрыла меня. Я метался, барахтался в душном отвратном мареве, тщетно пытаясь высвободиться. Бесцеремонная сила потянула меня вниз, я перестал быть невесомым, я, беспомощный, ничего не понимающий, падал в какую-то пропасть, на каменное дно, навстречу своей погибели. Сознанье моё померкло раньше, чем я достиг дна.

Глава одинадцатая

… у меня была высшая цель, и она была под силу только мне.

Станислав Лем

Когда я пришёл в себя, вокруг качались стены, об-шитые искусственной кожей, снижался мне на голову и взмывал вверх наглый потолочный узор.

Я сидел в прежнем раскидистом кресле в прежнем фойе и чувствовал себя так, словно взлетел в этом кресле в космос с ускорением десять «же». В фойе не было ни души. Кресла вокруг были пусты. В голове тяжело, тревожно звенело. Во рту — сухость и горечь, в глазах — мелкая резь.

Сделав над собой неимоверное усилие, я поднялся с кресла, постоял, с трудом держа равновесие, тупо глядя вокруг. Почти не соображая, где я и зачем я. Чей-то невнятный приказ, тёмный окрик возник-всплыл во мне, повернул меня куда-то, повлёк вперёд.

Я дошёл до выхода в изнеможении, словно продирался по грудь в непролазном снегу. Что-то вязкое и упорное мешало идти, тянуло назад, я не мог и не пытался вникнуть, что именно.

Я кое-как выбрался из фойе, на неверных ногах спустился по ступеням, пересёк асфальтовую площадку и, не зная почему, направился к дальним зелёным зарослям, подальше от зданий, от Ствола, от всего что было… В голове у меня сквозь глухой звон проступали чьи-то слова. Я довольно долго шёл по густой траве среди кустов и одиночных деревьев.

Шаги мои становились всё уверенней. Войдя в заросли, я остановился, вздрогнул, словно окаченный ледяной водой. И «ледяная вода» смыла моё наваждение. На траве сидели Вела с Лёнчиком, встревоженно смотрели на меня.

— Боже мой! — бросилась ко мне Вела, а за ней и Лёнчик, — Жив! Наконец-то!

— Вы? Здесь? — приходил я в себя от изумленья, — Зачем? Что случилось?

— С тобой случилось, Игорь! С тобой. Вторые сутки — никаких вестей, никаких посылов!

— Как, вторые сутки? — не понял я. Взглянул на руку, на часовой календарь. Поднёс часы к уху — тикают. Вот оно что. Это та самая обещанная мне минута. «Взгляд изнутри». Часов тридцать моё безжизненное тело провело в кресле в том проклятом фойе. А весь остальной я эти тридцать часов…

Я опустился на мягкую тёплую траву, вытянул ослабевшие ноги. Похоже, что компания призраков во главе с любезнейшим господином Дафтом бросила все свои немалые силы, чтобы ускорить процесс моей дематериализации. Я все же вернулся. Вернулся… Сизая маревная энергопелена, невесть откуда взявшаяся… Упрямая сила, бросившая меня вниз…

— Вела! — я взял её за хрупкие плечи, — Вела! Ты? Как?.. Как ты узнала?

— Не знаю. Почувствовала. Когда человека любишь, то… всё про него чувствуешь. Ждали-ждали… От тебя — ничего. Мы и пошли с Лёнчиком.

— Лёнчик, а ты-то как? — обеспокоился я.

— Почти нормально. Вот смотри, — он расстегнул рубашку, продемонстрировал мне уже сухую болячку на месте раны под ключицей, — Здорово, правда?

— Невероятно, но рана полностью затянулась, — подтвердила Вела, — Чувствует он себя неплохо. Так вот, мы пришли сюда сегодня. Внутрь решили не заходить.

— Вы поступили намного умней, чем я. Самонадеянность меня подвела.

— Мы поняли, что ты там, в здании. И одновременно где-то очень далеко.

— Да. Тело моё сидело там в кресле. А сам я был так далеко, что мог оттуда не вернуться. Если бы не вы. Меня пытались дематериализовать. В зданиях комплекса обитает энергоинформное существо. Интеллектный хищник. Он питается энергией, выделяемой при дематериализации людей и излучением Ствола. Он вбирает в себя души, освобождаясь от тел. Благодаря этому он растёт, развивается. Причём делает это без малейшего внешнего насилия. Преобразует психику мощным гипнозом. Человек сам охотно расстаётся с телесной оболочкой. Я на себе испытал… самоуверенный идиот. Думал, в любую секунду смогу послать его к чёрту.

— Я почувствовала, что ты становишься другим, — тихо сказала Вела, — Я почти не узнавала тебя.

— Он сумел отключить меня от действительности. И перетянул всю мою сущность в своё лучевое поле. У него совершенно иная энергетика. Недоступная для нас. Ужас! — я вспомнил своё недавнее состояние: острый мурашистый холодок скользнул по спине, — Но как тебе удалось пробиться, обнаружить меня, да ещё и вытащить оттуда?

Я видел покрасневшие, припухшие глаза Велы, углубившиеся морщинки на переносье, нездоровую бледность щёк, подрагивающие тонкие пальцы. Непросто ей досталось моё спасенье. Она спасла меня и нас всех второй раз… «Второй раз! — мысленно прокричал я себе, — Слышишь, ты! Слабая женщина… А ты, герой-предводитель, что сделал полезного? Только влип в беду по своей вине».

— Самой мне не удалось бы. Мы оба сконцентрировались. Вот тут, с Лёнчиком сели, собрались. Мы думали о тебе, как о самом дорогом для нас человеке, без которого мы… не можем. И ещё — Пенёк нам помог.

— Как Пенёк? — опешил я.

— Так. Его душа, его сущность с нами. Она вернулась к нам. Я чувствую её. Ты тоже почувствуешь. Просто ты сейчас уставший, раздёрганный.

— С ума сойти! Пенёк… С ним можно общаться?

— Не знаю. Его энергетика подключилась к нашей. Я сразу поняла. Причём, она была очень сильной.

— Да, — угрюмо сказал я, — Со смертью человека его энергоинформ увеличивает свою мощность. Намного увеличивает. Переходит на новые уровни.

— И ещё… В то самое время я думала ещё про одного человека. Знаешь про кого?

— Знаю. Может быть, это он и довёл вас до меня.

— Слушайте, — забеспокоился Лёнчик, — а этот самый, ну… энергозверь этот… нас тут всех не накроет?

— Тут? — подумав, ответил я, — Наверное, нет. Как я понял, это существо может нормально функционировать только при определенном соотношении излучений Ствола. Здания комплекса, кроме станций зондирования, расположены по полуокружности, радиус которой и определяет это соотношение. Удаляться от Ствола на большее расстояние оно пока не может. Пока! Существо быстро развивается. Осмысленно развивается, преобразует себя. Возможно, очень скоро оно не будет зависеть от излучений Ствола. Представляете, что грозит человечеству? Спущенный с энергоповодка супер-дух, интеллектуал, эстет — ласковый и нежный пожиратель душ. Это намного страшней, чем какой-то маньяк — «зиждитель». Потому что никто не будет ему сопротивляться. Никто ничего не поймёт.

Вела и Лёнчик сидели молча, осмысливая мои мрачные предсказания.

— Слушайте, а если излучение перестанет выходить? — спросил Лёнчик, — Этот, как его… этот гад пропадёт?

— Должен, — ответил я.

— Так чего мы сидим тогда? Пошли быстрей. Засыплем Ствол. Завалим камнями, ветками, чем там ещё… Давайте что-то делать.

— Камнями-ветками, мой дорогой, это вряд ли, — улыбнулась Вела, — Но ты прав, надо идти. Там что-нибудь придумаем.

— Если б можно было пройти к Стволу, — сказал я, — я бы не попал в эту передрягу. Энергобарьер по всему радиусу. Я не смог его преодолеть.

— Ты был один, — объяснил мне Лёнчик, — Потому и не смог. А теперь мы вместе. Да мы его — одним махом!

Я в раздумье посмотрел на вечереющее небо. Солнце уже село. На облаках гасли его прощальные выблески. Стоит ли, на ночь глядя? Может, переночевать где? А утром со свежими силами… Но за ночь может многое измениться. Кто знает, на что будет способен утром коварный «конгломерат» господина Дафта. Особенно после того, как я сбежал от него. И он понял, насколько серьёзные мы противники. Вела с Лёнчиком настроены идти. До Ствола, в общем-то, совсем недалеко. Ладно. Рискнём.

Мы прошли вдоль всех зданий комплекса, держась от них на приличном расстоянии. Шли быстро, но осторожно, оглядывая из-за деревьев восьмиэтажные параллелепипеды корпусов. На строгий бетон ложились вечерние тени. Окна были пусты, на беглый взгляд, безжизненны. Но, присмотревшись, за тёмными стёклами можно было заметить слабые взблески, тусклое мерцанье. Всё-таки, была там жизнь. Чужая. Опасная.

— Такое построить, а! — удивлялась, Вела, — Это в нашей-то провинциальной Зге! Сколько же людей там работало?

— Насколько я помню, — ответил я, — говорилось о четырёх тысячах. Но сейчас там где-то около ста девяноста. Вместе с пришедшими: военными, местными жителями. В основном, это уже не люди. В нашем обычном понимании. Конгломерат сущностей, как мне объяснили.

— Как же так с ними вышло? — сокрушённо покачала головой Вела, — Это всё после взрыва в Стволе?

— А его можно увидеть, этого кломерата? — азартно блестя глазами, спросил Лёнчик.

— Можно. Он способен принять внешнюю форму кого угодно. Но это не настоящий он. У него нет телесной оболочки, нет объёма и массы. Это сложнейшее сочетание полей многих видов энергий и информов: тонких, сверхтонких, вообще, неведомо каких. Он обитает в этих зданиях, но может выходить наружу, передвигаться в пределах своего эффективного радиуса.

— А чего ему от нас надо?

— Это же мыслящее существо. Он прекрасно понимает, для чего мы идём к Стволу. Он намерен нам помешать. Для этого он организовал энергобарьер. Надеюсь, там дальше интенсивность его слабее, и нам легче будет пройти.

Мы вышли на большой заброшенный пустырь, поросший бурьянной травой и чахлыми кустами дикого шиповника. Вероятно, пустырь был расчищен для строительства чего-то грандиозного, относящегося к комплексу. Были снесены частные дома во имя будущей бетонной громады. Но строить так и не начали. Может быть, не хватило средств, а скорей всего, помешали роковые события последнего года.

За пустырём был покатый взгорок, на вершине которого располагалась метеорологическая станция. И сейчас от неё ещё оставалось приземистое здание с черепичной крышей, ограда, за которой стояли бесхозные мачты флюгеров, ветроуловителей, решётчатые ящики на ножках для измерительных приборов. По данным метеостанции городское радио в старые добрые времена объявляло погоду. Иногда прогнозы сбывались.

По другую сторону взгорок соседствовал с большим парком культуры и отдыха, ещё памятным нам с Велой, с качелями-каруселями, киосками с газ-водой и мороженным, танцплощадкой и стрелковым тиром. Но за двадцать бросовых лет парк — даже на дальний взгляд — зарос и одичал, культурно отдыхать: пить газ-воду, есть мороженное, танцевать и стрелять по мишеням там, было некому.

Мы остановились на взгорке. Сзади, уже на приличном расстоянии, были видны здания комплекса.

Странную и тревожную картину они являли. В сгустившихся сумерках многочисленные окна бледно светились. Все до единого. На фоне темнеющего неба и совсем тёмной древесной листвы этот свет так не походил на обыденный весёлый свет электролампочек, на романтичный свет ночников, свечей…

Светилось Нечто. Неестество. Запредельность. О которой лучше бы вовсе не знать, держаться бы от неё подальше. Лучше бы. А она… вот она перед нами и ей есть до нас дело.

Мерцающий бледный туман накапливался над корпусами. Постепенно он уплотнялся, вытягивался веретеном в нашу сторону. Медлить было нельзя.

Мы приблизились к энергобарьеру, проходящему по взгорку, попробовали его на ощупь. Нет, так просто не пройти. За полтора шага поначалу лёгкая воздушная завеса, каковой она ощущалась ладонями, делалась упругой невидимой резиной, которую невозможно было ни порвать, ни растянуть.

— А давайте с разгону, а? — предложил Лёнчик, — Все вместе разбежимся и…

— Не выйдет, — ответил я, — Силу надо одолевать такой же силой.

— Погодите, — сказала Вела, стоя вплотную к барьеру, протягивая к нему руки, — Ну-ка подумаем, что это всё-таки за сила? Для чего он здесь, этот барьер?

— Чтобы не пропустить никого к Стволу.

Никого? А вон смотри, летучая мышь пролетела.

— Она пролетела высоко. Хотя…

— И мотыльки пролетают. Совсем низко. И комары. Этот барьер не для всех. Если это стена, пусть энергетическая, она должна быть непроходима ни для человека, ни для мыши, ни для комара. Ты согласен?

Вместо ответа я отошёл на несколько шагов, поднял с земли камушек, с размаху бросил его вперёд. Камень свободно пролетел, не встретив никакого препятствия, упал далеко внизу.

— Видишь? — сказала Вела.

— Вижу-вижу-вижу… — осеняла меня ещё нечёткая вспышка-догадка, — Похоже, что этот барьер смастерили не обитатели комплекса. И никто другой.

— Именно, — подтвердила Вела, — Его создали мы. Он существует только для нас. Точнее, для тех, кто хочет его преодолеть. И чем сильнее мы этого хотим — тем крепче барьер.

— Это отраженная в нас наша сила. Но границу отраженья всё-таки поставили они, — я кивнул в сторону восьмиэтажек, — Очень остроумно. Всего-то навсего сообщить, что барьер существует и проходит именно здесь. Поверив в это, мы сами себя заперли.

— Да. Они ухитрились внушить нам это. И мы преобразовали собственное психополе в физическую преграду.

— Значит, — заключил я, — для тех, кто не знает о барьере или не верит в него, барьера не существует.

— Мы уже не можем в него не поверить.

— Чего это — не можем? — бодро возразил Лёнчик, — Вот смотрите, — он тряхнул своей соломенной шевелю-рой, вытянул руку перед собой, звонко нахально крикнул, — Никакого барьера нету! Всё враньё! Эй вы там, придурки! — погрозил кулаком светящимся окнам вдали и двинулся вперёд. И опять резко упёрся в невидимую тугую резину.

— Успокойся, сынок, — сказала Вела, — Эта вера уже внутри тебя, в подсознаньи. Она тебе не подчиняется.

— Ладно. Хорошо. Не подчиняется, — рассуждал я, — Пусть так. Барьер существует. Но почему именно здесь? Граница барьера — менее стойкая категория. Давайте её передвинем. Сосредоточимся. Он есть. Но он не здесь совсем, этот барьер. Не. Здесь.

Откуда мы могли знать, как это делается? Мы знали. Мы встали втроём в один ряд. Вытянули вперёд руки. Ощутили самыми кончиками пальцев чуточное уплотнение воздуха — начало барьера. Отступили на четверть шага. Чтобы никаких ощущений… ничего. Впереди — ничего, впереди — свободно, ничего похожего на барьер. Барьер дальше, гораздо дальше — гораздо дальше… Разгонялась в нас, набирала значение Мысль. Об. Этом. Мысль одна на троих — ничего кроме… Мысль утраивалась, удесятирялась, множилась, странно изменялась, превращаясь в чистый энергопоток, в несомненность самой себя, в направленное превозможье, в реальность перед нами.

Когда эта реальность — почувствовали мы — окончательно состоялась, мы, не сговариваясь, не видя друг друга, уверенно шагнули вперёд — шаг, другой, тре-тий, ещё шаги — впереди по-прежнему пусто. Барьер отодвинулся. Далёко ли? Для нас это было уже не важно: теперь мы отодвинем его, куда захотим.

Мы облегчённо вздохнули, повернулись друг к другу.

— Как это у меня получилось? — с удивленьем разглядывал свои ладони Лёнчик, — во мне, как будто, был другой человек. Я делал всё правильно?

— Конечно, правильно, — смеясь обняла его Вела, — Молодец! Ты же у меня згинец.

— Так я теперь могу всё, что угодно передвинуть? — преисполнялся собственной значимости Лёнчик, — И кирпичную стену могу передвинуть? Или развалить.

— Очень возможно. Только зачем? Всегда себя спрашивай — зачем? Для чьей пользы?

— Погодите со стенами, — в тревоге сказал я, — Вон посмотрите. С нами, кажется, решили всерьёз пообщаться.

От зданий комплекса к нам быстро летело бледное облако. Восьмиэтажки были тёмны: ни одного светящегося окна. Они все летели к нам. Все. Весь конгломерат господина Дафта. Он видел, он знал, что барьер для нас уже не преграда. Преградой теперь он намерен стать сам. И это очень серьёзно. Мои спутники тоже быстро поняли это.

— Ничего-ничего, прорвёмся, — подбодрил я их, потрепал Лёнчика по взъерошенному затылку, — Быстро вперёд. Главное — не слушать их. Не вникать. Не останавливаться. Ни в коем случае не останавливаться.

Мы успели спуститься со взгорка в низину, в густые сумерки, вышли опять на какие-то буграсто-колдобинные, поросшие кустарником пустыри, когда облако накрыло нас. Внешне ничего не изменилось, сумерки даже посветлели, хотя всё вдали размылось слабой восковой дымкой. Мы шли быстро, не сомневаясь в направленьи, не удивляясь, откуда мы знаем, куда идти. Ничто пока не препятствовало нам, не мешало движенью. Оно — это бестелесное существо, скопище чужих разумов и психик, эта энергохимера — по-видимому, решило обойтись без физического воздействия на нас. Наша победа над барьером была ли тому причиной? Либо печальные события на школьном дворе послужили уроком? У него хватало других средств.

Я внимательно оглядывал своих спутников. Я знал, что в их психику и в мою пытается вломиться неведомая чужая сила. За себя я почему-то был спокоен: я уже побывал в их мирах-измерах, я вырвался оттуда и, наверняка, урвал с собой хоть мало-мальскую неневосприимчивость, иммунитет к этому. Я так полагал. А вот спутники мои, похоже, были более уязвимы. Я это почувствовал по их взглядам.

Они шли вместе. Вела держала за руку Лёнчика, настороженно озиралась по сторонам, смотрела вверх, отовсюду ожидая опасности.

Постепенно шаги их замедлялись, делались мелкими, неуверенными. Потом они вовсе остановились.

— Вела! Лёнчик! Вперёд! — призывал я их, подталкивал в спины, брал за руки, тащил за собой, — Нельзя стоять. Дорогие мои! Вперёд! Они отстанут. Вот увидите.

Пройдя несколько шагов, Вела с Лёнчиком вновь останавливались. Они молчали, с болезненным напряженьем глядя на меня. Они переставали меня узнавать. Что с ними происходило? Ладно Лёнчик, он ещё ребёнок, его психика поддатлива. Но Вела! Неукротимая Вела…

Моя голова тоже словно стягивалась тугим резиновым колпаком. Перед глазами всполыхивали какие-то размытые фигуры, абрисы, сложноцветные пятна… Меня приглашали, меня тащили опять — туда…

«Ах ты ж гнусная тварь! Урод бестелесный! Энергоублюдок! Хрена ты нас получишь!! Сдохнешь сам!..»

Вовремя взялась злость-остервененье. Я стиснул зубы до скрежета, охватил ладонями голову, отбросил ладони прочь, выдрав-выкинув из себя всё отстороннее, всю цветную плывучую бредь.

— Не вникать! Не поддаваться! Думать против! Ненавидеть! Вперёд! Вела! Опомнись, вернись в себя! Впер-рёд!!

У Велы не получалось вернуться. Её могучая психика на этот раз не успела вовремя построить защиту, смялась-спеленалась химерными галлюцинациями. С Лёнчиком произошло тоже самое. Он совсем ещё не умел сопротивляться агрессии чужого многосутнего духа.

Внешне они были в здраве-сознаньи, неохотно делали по нескольку шагов вперёд, если я их уговаривал, подталкивал, тянул за собой. Но смотрели на меня молча, озабоченно-удивлённо, как на неопасного, но совершенно незнакомого человека. И друг на друга они взглядывали уже с невнятной тоской-потерей. Они и друг друга уже переставали узнавать. Самое страшное оружие применил против нас проклятый конгломерат — насильственное забвение. Чем противостоять?

«Спокойно… спокойно. Всё в твоих силах, — зло приказывал я себе, — Только ты… Соберись. Сконцентрируйся. Верни их! Их можно вернуть. Это в них еще неглубоко».

Но пробиться к ним я не мог. То, что удалось Веле, когда я находился там в фойе, «в гостях у господина Дафта», никак не получалось у меня. Мерзавец Дафт учёл свой промах. Наш враг оказался предусмотрительней нас. И лучше, чем мы подготовился к бою. Всё-таки в его конгломерате было почти две сотни духовных содержаний бывших людей, вероятно, в том числе и сподобных. А нас — всего трое.

— Мнэ-э… Воистину, люди неисправимы. «Всего трое». Как был ты самоуверенным пижоном, так таковым и остался. Это путешествие ничему тебя не научило. Эй, месье «центр Вселенной», я к вам обращаюсь!

Эти слова никем не произнеслись, они сами возникли в моём мозгу. И слова эти могли изойти только от одного человека. Я ошарашенно завертел головой, оглядываясь.

— Пенёк! Пенюша! Ты! Где ты?

— В принципе, везде. Вокруг тебя. Но могу и конкретизироваться. Судя по вам, надо мне как раз конкретизироваться. Что-то смотритесь вы слегка… нетоварно.

— Пенюша! Дружище! Как я рад тебя… слышать!

— А видеть не рад? Вот он я какой. Любуйся.

Над нами плыл-покачивался желтоватый прозрачный сгусток воздуха — невесомая двояковыпуклая линза метров десять в диаметре. Поверхность линзы была не гладкой, а слегка расплывчатой, рябистой, искристо пульсирующей, как вода под мелким дождём. Я протянул вверх руку — ладонь, ощутив легчайшее покалывание, свободно прошла сквозь поверхность.

— Не спеши. Я сам спущусь. Быстро приводите себя в порядок и топайте, куда надо.

Линза спустилась, и мы все очутились внутри желтоватой спокойной прохлады. У меня снялось с головы давящее напряженье, стало легче дышать. Я был почти в полном порядке. Но на Велу и особенно на Лёнчика ещё продолжали действовать наважденья белесого облака. Я взял их за руки, осторожно повёл вперёд, словно двух блаженненьких. Линза двигалась вместе с нами.

— Пенёк, спасибо тебе. Как ты вовремя, слушай! Ты следишь за нами, да? Ты чувствуешь нас?

— Наблюдаю. Как вы делаете глупости одну хлеще другой.

— Да, да, наверное… Слушай, дружище, а… как же ты здесь ещё… на этом… так сказать?.. Разве ты не?..

— Пока что здесь. Временно. Куда денешься. За вами надо присматривать.

— Здорово! — глупо засмеялся я, — Слушай, а ты… ведь не материален, да? И они — эти… тоже нематериальны. Вы же вроде бы… с ними… как бы…

— Чушь собачья! — рассердился Пенёк, — Разные вещи. Они — дематериализованы. «Де» — ясно тебе? Искусственно. Вопреки правилам и устоям данного размета бытия. А я — законно умерший. Понял?

— Не очень, — честно признался я.

— Ладно. Не обязательно пока понимать. Главное — дойти. Мы постараемся изолировать вас от этого весельчака.

— Мы?

— Да-да. Есть ещё вам союзник. Вон он, на подходе.

Сквозь изменчивую границу линзы было плохо видно, но, присмотревшись, я разглядел вверху второй такой же сгусток. Он в плавном пареньи опустился, обволок нас: ещё один лёгкий порыв прохладного озона, сгустившиеся вокруг тона жёлтого, потемневшая до янтаря, взыгравшая новыми расплывами-искрами плёнка поверхности.

— Вот так. Теперь вы под двойным слоем.

— Это кто, Пенёк?

— Не узнаёшь? Хэ. Вот видишь, Вилен, нас уже в упор не узнают. Стоит человеку элементарно умереть: пустяковое, в общем-то, дело, причём, из благих же — позволю заметить — побуждений, как тут же перестают узнавать и здороваться. Они все такие, материализованные невежды, не обижайся на них.

— Тебя-то, Пенюша, я сразу узнал. Ты хочешь сказать, что с тобою?..

— Вилен, кто же ещё. Героический укротитель экскаваторов.

— Как? Он разве?..

— Он тоже законно умерший. На своём боевом рубеже.

— Кто его? Какой мерзавец?

— Да нет, — услышал я знакомый хрипловатый голос Вилена, — Просто сердце не выдержало. Сам не ожидал.

— Ещё бы, — проворчал Пенёк, — Дни и ночи не слазить со своей землечерпалки. Без еды, без воды. Какое сердце выдержит? Канаву свою так и не докопал.

— Ничего. Зато, как видите, здесь пригодился.

— Как жаль, ребята! — сокрушился я, — Что всё так… с вами… Так несправедливо…

— Хватит болтовни, — бесцеремонно оборвал меня Пенёк, — Быстрей веди их к Стволу. Быстрей. Они уже начинают очухиваться.

Вела с Лёнчиком, покорно плелись за мной. Они смотрели на меня уже более осмысленно, уже постепенно что-то вспоминая.

— Да, друзья, — бодро сказал я, — Теперь всё в порядке. Теперь с вашей помощью мы дойдём.

Но Пенёк перестал разделять мой оптимизм.

— Наш провожатый весельчак активизируется. Похоже, он вскрыл все свои энергоресурсы. Он уничтожает часть себя, чтобы пробиться к вам. Надолго ли хватит нашего фона, я не знаю.

Я это увидел сам. И колючий тоскливый морозец возник у меня в груди.

Поверхность сдвоенной линзы ходила ходуном, словно по ней хлестали порывы жесточайшего урагана. За её пределами было мало что видно, белесая пелена искажалась складками-волнами, грибовидными вывертами, пенистыми взрывами-росплесками, сгущалась, закручивалась в кометы, спирали, воронки, раковины, в осьминожьи щупальца, в снопы кривых игл в причудно-дикие фигуры. И вся эта фантомная нечисть рвалась к нам, мяла-корёжила нашу единственную защитницу — линзу.

Граница линзы мутнела, меняла цвет от смоляно-янтарного до матово-белого. Сгустки света остервенело бились о поверхность, расплющивались по ней, пытаясь её прожечь, проломить, вновь стягивались в клочья, в жгуты, в бледные протуберанцы, отрывались и уходили вверх за новой силой и яростью. Внутри мимо нас проносились острые сквозняки, просверки, свисты…

Мы не могли в полноте, в сути воспринять этот поединок, нечем было это сделать, не было у нас таких органов чувств. Мы видели лишь косвенное визуальное его проявленье. Но этого было достаточно, чтобы понять, что дафтовский конгломерат решил одолеть нас во что бы то ни стало. Как помочь Пеньку и Вилену? Они действительно долго не выдержат. Не успеем дойти.

Мои собственные энергетические посылы, как ни концентрировался я, как ни пытался их переформировать и усилить, мало что могли изменить. Мощность энергоинформа человека из плоти и крови несравнимо слабее мощности чистой, «высвобождённой» человеческой сущности.

Выход один. Один. Другого выхода нет. Кому-то из нас надо избавиться от плоти и крови. Что значит — кому-то?!

— Пенёк! — крикнул я, направляясь назад к краю линзы, — Ребята, продержитесь ещё немного! Минут десять хотя бы. Постарайтесь, чтобы они не останавливались, — я кивнул на Велу с Лёнчиком. Вела стала оборачиваться на мой голос, я быстро отвернулся, чтобы не встретиться с ней глазами, — Уговаривайте их, приказывайте им, пусть двигаются! Я догоню вас. Втроём мы справимся.

Я выскочил за пределы линзы. Лицо мне оплеснул жгучий электрический ветер. Над головой бесились белесые вихри.

Я бросился бежать, что есть сил, по тёмному пустырю. На ходу разглядел какое-то бесформенное сооружение, повернул к нему. Это оказалось грудой бетонных фундаментных блоков, невесть когда для неведомых строительных надоб привезенных сюда и брошенных как попало. Какое — никакое, а укрытие.

Переведя дух за блоками, я оглянулся. Белесое облако меня не преследовало, оно по-прежнему свирепствовало вокруг линзы. Наверное потому, что я бежал в сторону противоположную от Ствола, а значит, уже не представлял для него большой опасности. Дафт ещё не понял, зачем я бежал, но в любую секунду мог понять. И тогда…

— Игорь! Не будь идиотом! — вновь возник во мне голос Пенька, — Опомнись! Это самое худшее твоё решение.

— Оно единственное, — огрызнулся я, — Пенёк, не мешай. Мне надо сосредоточиться. Защищай лучше наших, не отвлекайся.

Да, мне надо сосредоточиться. Можно, конечно, воспользоваться складным ножом, который у меня во внутреннем кармане куртки. Но это показалось мне как-то пошло, примитивно. Как-никак — я всё-таки сподобный. Я не сомневался, что смогу сфокусированным волевым посылом остановить сердце. После это-го — несколько минут сомнительного небытия — клинической смерти. Потом всё закончится взаправду. Моя новая «рассвобождённая» энергетизированная сущность примет форму красивой желтоватой линзы прозрачной «летающей тарелочки» — и двинется на помощь моим друзьям. Пусть попробует выродок Дафт одолеть нас. Мы тоже кое-что можем.

Итак, к делу. Я удобно сел на мягкую траву, прислонясь спиной к нагретому за день бетону, вытянул перед собой ноги. Мысли были спокойны, ясны, ни малейшего признака страха, сомненья, досады. «Я всё делаю правильно. Так надо. Всё будет хорошо. С нами. Со всеми. Со всеми людьми. А значит — со мной. Я же не исчезну бесследно. Я кем-то буду. Где-то буду. Поглядим… Ну — с Богом!»

Я сфокусировал внутренний взор на своей грудной клетке, на сердце. Оно работало ровно, сильно. Ни о чём не подозревая. Я начал мысленно обматывать его некой тонкой, но прочной паутиной — быстрее, быстрее — виток за витком — слой за слоем…

Сердце почувствовало несвободу, возмущенно встрепенулось, пытаясь сбросить путы — тщетно… виток за витком, слой за слоем — с насекомым бесстрастием… Уже у меня никаких мыслей, никаких целей-забот, ничего, кроме этого диковинного занятия… ничего… Я — паук, оно — муха. Что там вокруг, вне нас — какая разница… живы мы, мертвы мы — не всё ли равно… виток за витком…

Сердце билось всё слабее, всё реже. В глазах моих медленно плыли отцвеченные рубином, фиолетом, сиреневой отломки тьмы: бессмысленно красивые айсберги. Они надвигались на меня — тяжело-невесомо… обещали… нет, не раздавить, меня уже нельзя раздавить: принять в себя, растворить в себе, сделать такой же гордой парящей глыбой. Эта перспектива была ни радостна — ни печальна, ни ужасна — ни замечательна…

Сердце… едва ощутимые бессильные удары. Почти всё — уже сброшена назойливая суета осознанья внешнего мира. Осталось сбросить последний остаток сует — осознанье себя. Что там, с той стороны? спокойное нечто… ничто… Благо…

Нечто пришло, не с той стороны, а с этой. Глыбы чёрного льда стали разбрасываться прочь, стали бесшумно раскалываться, пропадать. Пространство меж ними осветилось жёлто-зелёным. Потом свеченье тоже пропало. Перед глазами моими возникла прежняя земная ночь, пустырь, трава… Я сижу, прислонившись спиной к бетонным блокам, глубоко, часто дышу.

Сердце!.. сердце бьётся неровно-перебойно, но свободно — оно только что выдралось из липкой паутинной погибели.

Кто? как? почему? Я поднимаю голову вверх — вверху что-то не так. Вверху на звёздно тёмном — клочья белесой пены… летят высоко, беспорядочно… мимо меня. Клочья на лету свёртываются, усыхают. От кого спасается конгломерат? Кто его так отделал?

Я встал, преодолевая головокружение, нетвёрдо держась на ногах, обошёл бетонные блоки.

Я увидел одинокие фигуры Велы с Лёнчиком, стоящие посреди пустыря. Даже в темноте, даже издали была видна их растерянность. Они озирались вокруг в поисках меня. Они смотрели вверх на покидающие поле боя останки конгломерата. По-видимому, они тоже ничего не понимали в происходящем. Жёлтой линзы — защитницы нигде не было. «Неужели!? Пенёк, Вилен… в этом сраженьи…»

— Не вибрируй. Остынь. Камикадзе хренов, — возник во мне бесцеремонный голос, — Всё в порядке. Но не твоя в том заслуга. И не наша. Не нужна вам больше защита. Идите себе.

Я потёр ладонями виски, лоб. Мысли путались, в ушах звенело.

— К-куда? — нелепо спросил я.

— Совсем очумел! — возмутился Пенёк, — Ну-ка посмотри-ка вон там, вон — видишь? Даже ориентир поставили. Это для особо тупых спасителей человечества. Идите. Времени на глупости вам уже не осталось.

Я направился к Веле с Лёнчиком. Издали их окликнул, помахал им рукой. А сам не сводил глаз с оранжевой точки… Яркой булавочной головки, пришпиленной к бархатной черноте дальних зарослей. Я шагал широко и твёрдо, и мысли мои быстро пришли в порядок.

Я знал, кто там. Кто только что побывал здесь. Кажется, всё обошлось, слава Богу. Всё? Если бы всё! Если бы не свербящее чувство неловкости… потери… вины…

Глава двенадцатая

— Ты полагаешь, без нас этого бы не случилось?

— Возможно, случилось бы — когда нибудь. А возможно, и нет.

Роджер Желязны

Костёр горел ровно и аккуратно. От булавочной головки издалека он превращался в оранжевую прореху на драпировочном тёмном фоне с контурами деревьев, кустов, с лоскутом безлунного неба в звёздной пыли.

Мы подходили ближе — и костёр и всё вокруг наполнялось пространством, реальностью.

У костра спиной к нам сидел человек и подкладывал в огонь сухие ветки. Пламя стало взбудораживаться, сминаться и вновь взмывать вверх, выбрасывая стайки нервных искр. Человек слегка отодвинулся от огня, старчески закашлялся, видимо, дохнув дыма.

Волнительный терпкий комок подкатил у меня к горлу. Мы переглянулись с Велой. У неё влажно блестели глаза. Она испытывала те же чувства.

— Здравствуйте, Мик Григорьич! — глухо произнёс я, — Мы… рады вас видеть.

— Проходите, садитесь, — буднично сказал человек, не оборачиваясь, — Обретённое, да пребудет с вами! Я тоже вам рад.

В зыбком свете костра мы увидели наконец лицо Мика Григорьича. Ничуть не изменилось оно за двадцать лет. Ни единой чёрточкой. Как будто мы расстались вчера. Его пронзительные тёмные глаза вдруг развеселились от наших мыслей.

— А вы, небось, уже определили меня в древние старцы? Разочарованы?

— Что вы, Мик Григорьич! — засмеялся я, — Инерция мышления. Двадцать лет, всё-таки.

— Для кого — двадцать лет. А для кого… Вы же понимаете, ребята. Я — такой, каким вы меня знаете.

— Да, Мик Григорьич, — безмятежно улыбнулась Вела, — Мы не просто знаем вас. Мы вас любим. Мы очень вас ждали, Мик Григорьич. А вы?

— А я? — посерьёзнел, даже погрустнел Разметчик, — Я… Конечно. Насчёт «любим»… Мда, запутано всё. Даже для меня. Вы дети уже совсем взрослые. Вы не удивитесь, не испугаетесь, не огорчитесь, если я напомню вам, что меня в данном облике не существует же вовсе. Нету. Не было никогда. Что сейчас я возник во плоти за одну микросекунду до того, как вы меня увидели.

— Огорчимся, Мик Григорьич, — чуть обиженно сказала Вела, — Ещё как огорчимся. Вы всё-таки разрешите нам вам не поверить. Позвольте нам вас и дальше… любить.

— Упрямцы, — вздохнул Разметчик, — Осложняете всё. Ну что ж теперь…

— Мик Григорьич… — начал я.

— Да, вы пришли наконец. Вы намерены во всём разобраться. Попробуем во всём разобраться.

— Мик Григорьич! — с горечью воскликнула Вела, — Вы же знаете наш путь!

— Конечно.

— Почему вы не вмешались раньше? Не помогли уцелеть Пеньку. Почему погибло столько людей?

— И ещё дальше, Мик Григорьич, — добавил я, — Почему произошло то, что произошло? Этот взрыв, эта зона, эта Кайма… Все эти сумасшествия… Неужели нельзя было ничего предпринять? Миссия морформа провалилась, да?

Мик Григорьич досадливо крякнул.

— Ах ты, чёрт!.. Прошу прощенья, друзья мои. За негостеприимство. Вы же с дороги, голодные, уставшие. А я к вам с разбирательствами. Вас же накормить надо. Деликатесов не обещаю, но печёной картошкой угощу.

Он взял палку и начал разгребать стороннюю про-горевшую часть костра, выкатил из золы на траву с десяток чёрных картофелин.

— Для вас. По случаю. Не стесняйтесь.

Какие уж там стеснения. Мы разламывали жёсткие картофельные мундиры, наслажденно вгрызались в горячую рассыпчатую мякоть. Ничего вкусней не существовало на свете.

За несколько минут с картошкой было покончено. Мы запили её водой из фляги. Насытиться мы, разумеется, не насытились, но с утолением острого голода к нам пришёл смутный покой, расслабленность. Ведь рядом сидел человек, который всё обо всём знает лучше нас. Который всё объяснит. Который найдёт выход.

— Ну, как лесной ужин? — довольно усмехнулся Мик Григорьич.

— Объеденье, — сказал Лёнчик. Маловато только.

— А что, эта картошка и этот костёр тоже не настоящие? — поинтересовалась Вела, — Тоже за одну микросекунду?

— Отчего же? Всё натуральное, качественное. Имевшее, так сказать, место быть. Где-то когда-то. Мало ли бывало в здешних местах костров и печёных картошек? Вот один позаимствовал ради вас сюда. Для украшения нашей встречи. Полагаю, прежние хозяева костра не чересчур обиделись.

Невозможно было понять, шутит он или говорит серьёзно.

— Вопросы же ваши, друзья, — продолжал Разметчик, — для меня странны. Они вызваны усталостью и душевной болью, пустым желудком и раздёрганными нервами. Они взяты оттуда, из вашего внезгинского прошлого. С той поры вы обязаны были повзрослеть.

— Не оправдали мы ваших ожиданий, да? — сумрачно спросил я.

Непостижимый взгляд Мика Григорьича: взгляд с изменчивой до бесконечности глубиной и мощью, который в секунду мог весь психосклад человека отсветить, взорвать, размести, сложить по новому, начинить новым внезапным смыслом — этот взгляд вдруг заперся в себе, отсёк свои глубины, задёрнулся плёнкой вежливой скуки. Я понял, что Мик Григорьич рассердился, разумеется, из-за моих глупых слов. Я попытался исправить ошибку: клин — клином, глупость — ещё большей глупостью.

— Наверное, мы не самые лучшие ваши ученики. Раз мы не смогли понять ещё двадцать лет назад, где наше место. Может быть, тогда в Зге всё было бы по-другому. У нас был выбор, и мы выбрали самый примитивный путь. Самый дешёвый. И самый непригодный для нас.

— Мы всё эти годы жили ожиданием, — добавила Вела, — Чего ждали? Надо было действовать. Из-за нашего бездействия всё и произошло.

Видимо, эти наши разглагольствования были настолько ахинейны, что даже сердиться на них всерьёз было нельзя. Разметчик усмехнулся, в удивленьи покачал головой.

— Что вы молчите, Мик Григорьич, — обиженно пробормотал я, — Хоть поругайте нас. Может, легче станет.

Разметчик снял с себя свою серую куртку, протянул Веле. Куртка предназначалась Лёнчику, которого сморил сон. Вела достала из сумки маленький шерстяной плед, раскатала его на траве, уложила Лёнчика, накрыла сверху курткой.

— Часик поспит, — рассудил Мик Григорьич, — И будет, как огурчик. Он у тебя молодец.

— Да, — гордо сказала Вела.

— Так вот, насчёт выбора. Выбор действительно был у многих згинцев. Был и у сподобных. Уехать или остаться. Почти все уехали. И, как оказалось, правильно сделали.

— Правильно!? — изумился я.

— Но вы, уважаемые, не обольщайтесь. Для самобичеванья у вас нет повода. Как бы вам не нравилось это занятие. У вас выбора не было. Ни малейшего.

— То есть? — не поняла Вела.

— А то и есть. Вы уехали из Зги, потому что я вас отправил оттуда. И сопротивляться этому, друзья мои, вы никак не могли, уж извините.

— Вы? Отправили? Почему? — опешил я.

— Именно потому, что вы — лучшие. Вы. Трое. Сподобнейшие. Я не хотел, чтобы вы попали в… коллапс так кто-то это назвал, хотя это неточное названье — в пик антиморформа, в эту вакханалию и превратились в какой-нибудь энергоидиотизм, наподобие ваше-го знакомца «господина Дафта» с его милым «конгломератом». Вы должны были сохранить свою, так сказать, боеспособность. Вы её сохранили. И проявили в деле.

— Боже мой! — сокрушилась Вела, — То, что мы сделали… Это ужасно! Это бессмысленно.

— Минуточку, — подозрительно нахмурился я, — Всё, что происходило, произошло. Всё это не было случайным? Вы знали? Неужели не могло… по другому?!

— Могло. И сможет. И будет. Не с вами. Не со мной.

— Да? И не на Земле, конечно, — склочно продолжил я, — И не с земным человечеством…

— С земным, отчего же. Когда-нибудь ещё.

— Когда-нибудь? Годков эдак через десяток тысяч, да? К тому времени от земного человечества, может быть, и помина не останется.

— Не капризничайте, — миролюбиво усмехнулся Мик Григорьич, — Вы всё прекрасно поняли. Не хотите сделать последний шаг. Признаться себе.

— Не хотим, — с болью прошептала Вела, — Конечно, не хотим. А Вы? Хотите? Вам, Мик Григорьич… Вам, человеку, згинцу, какого мы знаем и любим, что бы вы не говорили о себе, о своём истинном происхождении… Вам легко признаться? Согласиться с этим. С неизбежностью этого.

— Неизбежность? Что ж… Неизбежность и есть. Суровая правда. И мне — человеческое не чуждо. И я опечален. Но не удивлён.

— И теперь что же, Мик Григорьич? — в волненьи спросил я, — Дальше что? Когда мы признаем, что миссия морформа на Земле потерпела крах, по нашей, по человеческой вине. И что иначе и быть не могло. И что это приговор на века…

— Друзья мои, не надо сгущать краски.

— Куда уж гуще, Мик Григорьич!

— А кто, вообще, вам сказал, что морформ — это быстрое и весёлое приключение? Да, есть закономерности развития цивилизаций. Да, ваша теперешняя цивилизация в сущностном постоянстве пребывает уже почти два десятка тысячелетий. Да, вам подходит срок. Вы действительно в принципе уже в состоянии рекомбинировать свои энергоинформное и физиологическое начала. Как это произойдёт — можно спрогнозировать, но в точности предсказать невозможно. Да, морформ. Для его простиженья и созданы посты размета. Зга. Именно. Тихий провинциальный городишко. Одно из предсподобий морформа. Вы. Первые искры.

— «Из искры возгорится пламя», — неуклюже пошутил я, — Ан — не возгорелось. Солома оказалась сырой. Да? И гнилой.

— Мик Григорьич, — прошептала Вела, — Всё-таки, что должно было с нами произойти? Если бы не… Какими мы могли бы стать? И ещё… Вы. Главная для нас загадка. Разметчик. Управитель морформа… если можно так сказать.

— Мо-ожно! — засмеялся Мик Григорьич, — Ещё хлеще — генеральный директор морформа. Нет. Верховный главнокомандующий. Можно сказать что угодно. Но это будет глупость. А ты умная девочка. Я знаю тебя такой, — Разметчик шутливо, но ласково, с удовольствием погладил Велу по голове, по спутанным волосам, отчего она ещё больше смутилась.

— И всё-таки… всё-таки… Нам почти ничего неизвестно. Одна интуиция, предположения, фантазии… Слишком странно, разрозненно всё. Не складывается воедино. Вы — Мик Григорьич. Человек? Я не могу воспринять вас иначе, иным. А вы иной. Вы — оттуда. Что там? Какая связь между нами и вами? Какими мы станем?.. когда-нибудь.

— Молодец! — одобрительно улыбнулся Разметчик, — Это серьезные вопросы. Вы имеете на них право. В основном ваша интуиция вас не обманывает. Но вы хотите всё знать досконально.

— Хотим, — подтвердил я.

— Вот-вот. Эта ваша повальная «досканализация». Склонность к частому анализу явлений, нежели к их синтезу. Копание в разрозненных мелочах, не видя, не представляя целого. Свойство ортодоксно-интеллектных цивилизаций. Один из тормозов вашего развития. Впрочем, это я так, в общем. К данному случаю это, вероятно, не относится.

— Так что, Мик Григорьич? — не унимался я.

— Ну-ка давай-ка сперва дровишек подсобираем. А то останемся без огня.

Мы с Миком Григорьичем поднялись, обошли окрестные кущи, наломали в темноте сухих веток, сложили их рядом с костром. Пламя костра оживилось, заиграло, запотрескивало, пережёвывая, свежую пищу.

Мы втроём молча сидели и смотрели на набирающий силы огонь. Лёнчик тихонько посапывал во сне. Над костром, за костром качался прохладный свод ночной темноты с абрисными слабейшими отпечатьями в ней тёмных деревьев-кустов, за ними, за колдобинными пустырями простирались улицы-окоулки, перекрёстки-тупички нашего города. Удивительно — город вдали существовал не в моём рассудочном понятьи, не в воображеньи, питаемом достоверной памятью. Я действительно видел его сквозь ночь каким-то необычайным ультразрением и, пожелай я напрячь — сфокусировать его, я бы разглядел на улицах Зги, именно то, что находилось там, происходило там в данную минуту.

Но мои ощущения, разброшенные по Зге, оттягивались назад, возвращались к костру. Существо огня было самым главным в ночном мире, главней Зги, главней нас. Оно было совершенно и недоступно и жило своей совершенной жизнью. Мы любовались лохматым благодушным зверюгой-костром и ждали, что скажет Мик Григорьич. Торопить Мика Григорьича было нельзя, бесполезно, опасно. Он всё знает сам, помнит сам, решит сам.

Мы терпеливо ждали, глядя на огонь. Потом — странно — перестали ждать, даже забыли о Мике Григорьиче, о Разметчике. Нас втянул в себя пылающий оранжевый хищник — хитрец-искуситель. Лишь самым краешком слуха, кромкой сознанья я успел уловить уже непонятно чьи слова.

— Ну что ж. Разве, что на чуть-чуть… Одним глазком. Нарушение граданта. Беру грех…

Нам нельзя было понимать эти слова, и мы их быстренько аккуратно забыли.

Нас словно окатил резкий, яркий оранж, прохлынул волной, шквалом сквозь нас, не причинив ни боли, ни страха. Но пространство чувств наших уже сделалось слегка иным: поначалу я не понял в чём оно отличилось от прежнего… Ага, вот в чём — иной глубинный тонар, отсвет. Отсвет лёгкой тоски-томленья, счастливой грусти, охотной жертвенности… Нечто подобное охватывает человека перед гениальной картиной, статуей, под впечатленьем прекрасной музыки, танца, стихов… Это состояние быстро развивалось, оттачивало себя; на время оно стало основным и единственным, погасив весь расхрист прежних чувств. А затем из него, как из звонкого облака, стали выслаиваться какие-то совершенно причудные импульсы-мотивы, побужденья, не подвластные ни логическому анализу, ни интуитивному приятью-неприятью. Я делался не тем, кем был, кем считал себя — ни в каких-то частностях, формах-деталях — нет, в основе своей; моё «я» просто растворялось и замещалось кем-то, имеющим ко мне очень отдалённое отношение.

Я забеспокоился, даже запаниковал — что же это?.. совсем прекращается моё благополучное существование? Плоха ли, хороша ли моя личность, она близка, дорога мне, а теперь… эй! куда? что со мной? зачем? Постепенно вся феерия звонно-цветных волн, воплесков, вихрей, наплывов замедлилась, упорядочилась, сложилась в нечто, в какой-то новый простор, в обиталище моей новой сути-души. Да, новой — не прежней, совершенно непривычной… но всё же, слава Богу, моей; не распался я на психомолекулы, не развеялся в чужой бездне. Я удивлённо обозревал сокровенным зрением, обслушивал внутренним слухом этот замечательный простор-подарок, примерял к себе свежайшие почувствия-помыслы, желанья-фантазии. Сколько ж там было всякого! Такого, о чём раньше я — ни сном ни духом…

В разгаре своего восхищения, я вдруг испугался всерьёз, я вспомнил — а тело моё? где моё тело? что-то со мной… слишком велик, ярок, роскошен этот простор чувств, откуда такая мощь? Неужели за счёт!.. как тогда? как там? в том проклятом фойе у Дафта: «конгломерат», дематериализация? Что? Я не жив уже?

Пелена холодного страха схлынула. Я разглядел себя, свои руки-ноги, туловище. Вот он я: цел-здоров-глуп-счастлив-растерян… Растерян от нового, внезапного самоосмысла.

Скоро… скоро… скорее… Всё встанет на новые места. Всё вновь уляжется, я привыкну к себе — привыкаю…

Скоро мне невмоготу станет даже представить, каким я был. Что я хотел. Что мог.

А могу что? Через невнятность-непривычку, через слякоть испугов, опасок, безверий… пробраться, преодолеть, вычиститься — уже… уже плыву, выплываю, сам; стремительный поток, я — его часть, его цель. Осознан, свободен, чист.

Всё… Всё, кажется. Всего ненужного, тяжкого, медленного уже нет. Нет! Не будет. Что могу? На что способен теперь?

Будем пробовать. Поучимся новой сущности.

А ну-ка, насчёт естества: физики-физиологии. Тот я? Собственный свой? Ни моложе, ни старше, ни красивей ни уродливей. Не выросло ни рогов-копыт, ни крыльев за спиной, слава Богу. Тот. Ан — слегка усомнимся. А как, например — полетать? Легко и пожалуйста: плавное сосредоточие… прохладный ознобец по телу… чуть вскруживается голова, непривычно дышится от потери собственного веса — я медленно взмываю в воздух, парю, покачиваясь, раздумывая, куда направиться. Я никуда не направляюсь, я вновь впускаю в себя свой вес и возвращаюсь на землю. Вот оно как. Не слабо. Впрочем, я это чуть-чуть умел и раньше: однажды в детстве — наш памятный полёт с Велой над Копытцем…

А как на предмет телекинеза? Как с теперешней физической силой? А как мне теперь жара-холод? А насчёт умения жить под водой? а дышать без воздуха? а обходиться без пищи? или без сна? Что ещё можно вздумать?

Стайка пустопорожних вопросов пронеслась и згинула.

Я и без проверок знал, что смогу — если вдруг нужда — поднять товарный вагон, одним взглядом отфутболить что угодно куда угодно. И на дне океана не захлебнусь, и на полюсе не замёрзну, и поголодаю, коли приспичит, годик — другой…

Не это меня занимало. Меня волновал шелест. Тончайший, едва ощутимый шелест вокруг меня, вокруг моей головы — нефизический, несхожий ни с чем. Лёгкие всполохи, скользящие вихорьки невесть откуда прилетевших энергий. Словно невидимым колпаком, я был отгорожен от них, и шелест возникал от колпака, от невозможности сквозь колпак пробиться, от тщетности чьих-то усилий.

Я сконцентрировался. С замирающим сердцем, с немалым напряжением воли убрал, растворил колпак.

На минуту у меня вскружилась голова от внезапного шквала, в мозгу рассыпались мириады легчайших неострых косновений. Затем всё утихло, отстоялось, исчезли шелесты-брызги-цветоизвивы. Но состояние моё осталось странным, разбудораженным. Очень отдалённо оно напоминало состояние человека, чьей-то прихотью выхваченного из тёплой комнаты, из безмятежного сна и брошенного где-то в горах, в скальных расщелинах, на свежем морозном воздухе, среди холодных невнятных запахов, среди тишины-покоя… обманного покоя, который вот-вот рванёт звуками, действиями, событьями.

Что-то долетало ко мне со всех сторон. Я наконец понял что. В меня словно тихонько стучались другие люди. Объявляли о себе излученьями своих душ, сознаний. Их было несметное множество, этих лучейзывов, у меня имелись органы чувств, способные их улавливать. Сам не понимая как, я мог настроиться на любой из них, выбрать тот, что мне более приятен, интересен, нужен — каким-то образом мною определялись эти качества. И тогда мой разум, мой информ впускал в себя информ и разум другого человека, а то и нескольких сразу. Физическое расстояние меж нами не имело никакого значения. Разные человеко-миры на время связывались воедино. Я мог свободно обмениваться мыслями с другими людьми, мог позаимствовать у них те духовные силы, коих мне вдруг недостанет, или отдать им свои. Мы могли напрямую воздействовать друг на друга, объединять свои возможности для достижения общей благой цели. А пожелав — разомкнуться, разлететься по своим путям.

Это было потрясающее занятие — общаться с сущностями людей, самых разных: родных и близких мне, случайных знакомых, тех, о коих доныне ведать не ведал — сподабливаться с ними до глубинных импульсов, истоков, сокровений… Даже на краткие секунды — минуты. Даже по выхваченным невесть откуда обрывкам слов, мыслей. Это происходило не в воображеньи моём, не в причудливом зеркале моей спохватившейся памяти.

Новая внезапная реальность. Стихия, хлынувшая на меня.

Боже! Как мало я знал, хотел знать о дорогих мне людях! Как мало я успел сделать для них!

Мама… Сколько мы не виделись с тобой? Месяца два… Кажется, что несколько лет. Или постарела ты за эти два месяца на несколько лет. Да… Одиночество — злая вещь. Можно принять его неизбежность, скорбно свыкнуться с ним. Подружиться с ним нельзя.

С тех пор, как мы похоронили отца… цвет глаз твоих изменился: искристая морская волна сделалась сереньким тусклым песчаником; как же так — я заметил это только сейчас. Только сейчас… твои неприкаянные шаги — из угла в угол — вдоль и поперёк, по своей маленькой квартирёнке… только сейчас — твои тревожные мысли обо мне. Ты почти всё обо мне понимала. Что я не такой, как другие, совсем не такой, и жить чужой жизнью у меня не получается, что я мыкаюсь, запертый в этом нормальном, благополучном мире — клетке, не зная, куда деться от истинного себя.

Гм… конечно. Два месяца — срок. Ты ведь, наверняка, не ведаешь, где я сейчас, что произошло, что со мною случилось, каким я стал. Что за меня уже не нужно переживать.

За меня… А вот за тебя, мамочка… Я стал иным. Я могу увидеть. Я вижу в тебе… Я-то вижу, а ты ещё нет. Изменилось в тебе — плохо изменилось. Твой недуг. Пока лишь зародыш твоего недуга. Никто ещё о нём не знает, невозможно ещё о нём знать. Никто не видит его. Вижу я. Отсюда. Расстояние между нами — ничто. Крохотный, будто бы безобидный клочок пустоты — эмбрион грядущей болезни, злодеяния против тебя. В тебе… Слава Богу, что мне удалось разглядеть!

Соберись с силами, мама. Тебе сейчас будет не очень уютно. Наверное, ты не поймёшь почему. Потому что я сейчас попытаюсь погасить этот чёрный тлеющий уголь… отменить приговор, вынесенный тебе. Потерпи, мамочка, я очень постараюсь. Я, знаешь ли, тут кой-чему научился. Сядь, если ты стоишь. Соберись, сосредоточься. Верь мне. Потерпи — всё будет хорошо.

Юран… Незадушевный приятель мой, бывший собутыльник, компаньон по концертно-вокзальному убогому промыслу. Каково сейчас тебе можется? Музыкант — Божьим знамением. Музхалтурщик — людскими обстоятельствами. Каково твоей симпатичной супруге и твоим беспокойным чадам?

Я могу войти в твоё сознанье… Я вхожу в твоё сознанье, Юрик, я вижу в тебе ещё больший разлад, разруху. Ты уже не чаешь подняться, распрямиться, достичь назначенного тебе. Махнул ты на всё рукой — слаб человек изверившийся. И на водочку приналёг уже не шутя… уже почти без просветов. Зря это — свинство это, уважаемый! не только для высокого дара твоего, а и для семьи твоей — они в чём виноваты? Удобное, но недостойное заблуждение: считать, что тебе хуже, чем остальным, спасаться в одиночку. Вот ведь… я нравоучаю тебя, Юрик… А кем бы я сам там стал? что бы из меня там слепилось-сляпалось? Если бы не моя Зга.

А посему — как знаешь, принимай — возымел я силу и право вмешаться. Без спроса. Вначале я разъединю тебя с душеспасительницей водочкой. А уж потом ты сам вновь съединишься-помиришься с истиною твоей летящей. Полетишь, как миленький — куда ты денешься, голубь! Голубю, запуленному вверх — хошь-не хошь, а лететь… А уж я тебя, по старой дружбе, высоко запулю, не обижайся.

Так что, ежели ты держишь в руке стакан с вожделённою влагой, поспеши подальше отставить его, дабы не стало дурно тебе от одного запаха. И изготовь расхристанный дух свой к катаклизму: к шторму, цунами, вулканоизвержью, падению астероида, нашествию Чингизхана… Это, Юрик, нелёгкая процедура — превращаться в подлинного себя — уж я знаю.

Лёнчик… Мой маленький друг, мужественный спутник в трудном походе, храбрый боец. Сын… Да. Конечно. Отныне и навсегда — сын. Ты такой же сподобный, как я. Ты проходишь свой путь познанья. Ты достигнешь моего рубежа, обгонишь меня и направишься дальше в недоступное мне совершенство. И юному духу твоему даже не потребна добавка моей силы, он и так могуч, летящ и свободен. А нужна тебе — ныне — присно — во веки — любовь моя, моя вера в тебя. Любви-веры-истины никогда не бывает всклень.

Скорее, ты мне, Лёнчик, способен помочь. В чём? В том, что, хоть и стал я иным, я не весь иной, я не очищен ещё вполне от мерзи прежнего мира, слишком цепки занозы злости-досады на всех за всё, слишком потаенны остатки ядиков страха, согбенья, тщеты…

В тебе же этого нет, не может быть. Потому помоги и мне избавиться от мельчайшей крапины, от последней мизерины недобра-смуты в моей душе.

Ага, вот и ты. Вот наконец и ты — во всей красе. Знаешь, как я рад тебя видеть? Оказывается, я могу тебя видеть, когда очень захочу. Самим собой… Да знаю я, знаю, Пенёк — успокойся — что собой тебя видеть нельзя. Плевать! Хочу видеть и вижу. Тебя. А невдалеке от тебя — Вилена, нового беззаветного друга нашего, неукротимого человека. Его я тоже хочу видеть — и вижу.

Знаю, что ты не терпишь сантиментов. А всё равно скажу. Пенюха! То, что ты сделал для нас… Тфу ты, Господи! не о том, извини. Просто… ты — наш… ты нужен нам. И наверное, мы — тебе. Так что, если сможешь, не пропадай чересчур надолго. Да, конечно же… Эй, Вилен, одинокий упрямец, тебя это тоже касается. Не пропадай, ладно?

Ну так вот, Пнище — дружище, ты видишь, как сильно я вдруг поумнел. Не без твоих чутких вмешательств. Я даже не задаю конфузных вопросов типа: «Ах, почему же тебя убили?.. Ах, кто же позволил?.. Ах, кто виноват во всём?..»

Человечество не может стать иным, не станет иным. Пока не сделается очевидным абсурдом это: «Кто виноват?.. Кто позволил?.. Кто плохой?.. Кто хороший?..» Морформ начинается в человеке самим человеком. Заканчивается он, может быть, с помощью посторонних сил. А исход, плодородящее зерно — в нас. И нам до этого самопонятья ещё неблизкий путь. Нам — человечеству. Мы с тобою — не в счёт.

Я не спрашиваю: могло ли не случиться в Зге то, что случилось? Я знаю ответ. Меня другое гложет. Ладно… могло — не могло… Случилось. Грянуло. Отгремело. Затихло. И что? Отбой? Отступленье? Полный откат назад? Дальше, чем назад. Потому что теперь ко всему добавляется ещё новый страх… малый невнятный страшек: «а как бы опять не вышло такое… а стоит ли?.. а зачем?»

Человечество наше с тобой не законсервируется ли навсегда в густом желейном бессмысле ожидания того, чего оно не хочет, желания того, чего оно боится? И мы с тобою, и все сподобные — теперешние и будущие — не сможем пробить, разогнать бессмысл. И Мик Григорьич, и вселенские силы, стоящие за ним, сочтут ли нужным вмешаться?

Потому что слишком ординарна, жёстка человеческая природа… сущность. И нельзя её изменить без насилия над ней. А насилие и морформ — несовместны. Любое насилие аннигилирует морформ, превращая его в свою противоположность, а сущность человека в тёмный хаос.

Эй, Пенёк, чего молчишь, не возражаешь мне, не высмеиваешь эти мои «пророчества»? Неужели же прав я? Ну опровергни, поехидничай, разложи меня на лопатки, разбей в пух и прах — ты же умеешь это! Скажи, что всё это чушь собачья. Что, разумеется, есть выход. Есть выход… есть выход…

— Ну-ну, успокойся. Не настолько всё безнадёжно. Ты слишком категоричен к людям. Дух человечества всё же развивается по восходящей спирали, может быть, проходя рядом с прежними ошибками, пораженьями. Но не повторяя их, выше их. Извини, что я вмешиваюсь…

— Боже мой! Вела! Любовь моя… Спасибо огромное, что ты вмешиваешься, вмешивайся сколько душе угодно. Потому что ты и есть этот выход: такие, как ты и есть выход, надежда, спасенье от ортодоксного тупика, от самодовольной самокончины нашей цивилизации. Женщина — ближе всего к истинному морформу. И начнётся новое человечество, наверное, с женщины. А когда? Мы-то с тобою, похоже, уже начались?

— Опять спешишь, дорогой мой. Желаемое за действительное… Да, мы сподобные. Но мы не отдельные существа. Мы — люди. Мы можем войти в новое состоянье раньше, чем остальные, проникнуться, преобразиться морформом более остальных. Но мы не можем этого сделать без остальных, сами собою. Мы — часть целого.

— Да понимаю я… понимаю. Давно понял. Слегка увлёкся. Мик Григорьич, по дружбе, подыграл нам, вбросил нас в недоступное и незаслуженное естество. Примерил на нас новую сущность… новый «праздничный костюм». А мне ужасно не хочется его снимать. Но снимать придётся. До праздника ещё далеко.

— Не переживай. Мы подождём. Мы дождёмся. Наши дети дождутся. Дети детей… Это же, всё равно, мы. А нам с тобою вдвоём и в прежнем естестве не так уж плохо. Я тебя люблю. Этого хватит на одну маленькую вечность.

— Да… на одну двухместную вечность. С двигателем в две человеко-любви. Полетим, а?

— Ещё как полетим! Прекрасна не только цель полёта. И сам полёт.

— Конечно… конечно. Но — слушай-ка! Пока мы с тобою ещё… в этом — в этих «праздничных костюмах», может быть, попробуем… вдвоём праздника? Ты — золушка на балу. Я — трубочист, заколдованный в принца. Наш танец, ваша сиянность!

— С радостью, мой принц! Никто нас не видит? Жаль!

— Никто нас не может видеть. Эй, музыка!

Мы были иными, но не чересчур. Мы были мужчиной и женщиной из плоти и крови, брошенными навстречу друг другу, захваченными сразу несколькими стихиями; несусветная музыка, вдруг возникшая в нас, взявшая нас во власть безраздельно. Эти звуки не могли произвестись никакими изощрёнными инструментами: мощные аккорды катастроф — счастий, падений — возлётов. До музыки — мы не жили… после музыки — нам не жить… чудесное заблуждение: поверить, что она нескончима.

Извечная сластная тоска-истома, сбыточные желания — потреба жаркой, поспешной близи друг друга… всё меж нами можно и нужно — сейчас, минуту сию, позарез, навсегда, до блаженной погибели… Мы — один для другого — вдвоём… Где мы — неизвестно, потерялась Земля — никого кроме. Успеть…

Это были ещё наши понятия, ещё наш мир. Но былое пространство-время уже пропадало, неведомые стихии уже несли нас в запредел, в ирреальность.

Мы просто очутились друг перед другом на другой Земле, земные мужчина и женщина — мы любили друг друга, а запредел помогал нам в этом…

Они были бережны и аккуратны с нами, страннейшие силы нового мира — воплощенья, они старались не разрушить нас, не свести нас с ума… и всё же мы были почти безумны от неслыханной остроты чувств, от диковинных наслажденных осязаний, осознаний друг друга…

Потом… потом, когда мы наконец утихомирились, исчерпались, смогли не спеша оглядеться в новом обретённом пространстве — времени… К нам снизошло мудрое спокойствие. Созерцание.

Этот мир, оказывается, соразмерен и прост. В этом мире очень легко жить. Потому что в нём нет двух главных зол, двух страхов-исчадий, двух истребителей человеческой души-сущности. Страха преждевременной смерти. И страха несостоянья. Нельзя в этом мире умереть преждевременно, раньше, чем ты достигнешь всего, совершишь всё, ради чего ты появился. Нельзя не выполнить назначенного тебе, того, к чему простирается сподобье твоё. Твоё предопределенье свяжется с тобою мириадами тончайших энергонитей, информных лучей. Они невнятны, слабы, обрывны в том прежнем бытие, а здесь ты их, если пожелаешь, увидишь воочию, ты ощутишь их цельно и явственно: они неоступно будут томить тебя, подвигать к поступкам, поискам, помыслам, к благому действу во имя заветных своих целей.

А истинные заветы твоих целей — всё те же вековечные заветы. Ничего нового — всё иное. Любовь и Познание. Отмытые от тщеты. Счастливое изумление человеком. Ближним твоим. Собою. Другими такими же. Восхищение познанным. Неутолимый соблазн неведомого.

Ничего нового — всё иное.

И ещё — Причастие. Причастие к твоему человечеству и через него — человечество — к сообразью и смыслу всего, к колоссальному Целому, к Своду-Гумануму Внутренней Вселенной. Полноправной, полножизненной частицей, импульсом которого явишься ты. Твоя неумираемая душа — сущность…

А невдалеке от всех этих мыслей, устремлений, взмывов, азартов… обособно от всех неимоверных чувств…

Чувство тихой, терпкой печали.

Оттого что мир этот свободно существовал без нас.

И был прекрасен.

Эпилог

Прошло десять лет. Зга разрослась, преобразилась до неузнаваемости. Отовсюду понаехали люди: и бывшие згинцы, и их родные-близкие, и — большей частью — совсем посторонние. Обосновались, обстроились, крепко, надолго. Зажили.

Что их сюда притянуло? Ничего особенного в Зге, как в населённом пункте, уже не было. Давно исчезли все энергоаномалии. Радиационный фон был в норме. Атмосферные и климатические условия — средне благоприятные.

Постепенно подзабылись старожилами давние лихие события, а новоприезжим и вовсе не было дела до них.

Мастерились красивые дома, облагораживались улицы, асфальтировались дороги, мерно, складно работали немногочисленные згинские фабрички-заводики, магазины-базары, фирмы-конторы умеренного пошиба. Не чересчур бурливо, не излишне вяло текла добротная провинциальная жизнь.

Огромные строения бывшего научно-исследовательского комплекса (бывшего, потому что объект исследований самовольно пропал, а, стало быть, и комплексу со всем своим обильным и дорогим оборудованием, со всеми оставшимися работниками пришлось так же отбывать в иные места, скорее всего, в столицу) долгое время пустовали. Великоваты и дороговаты они были для местных нужд.

Первым делом распределили под квартиры для згинцев две жилые шестиэтажки. Потом одно из зданий отвели под городскую больницу, другое — под гостиницу, ещё в двух расположилась куча различных управлений, организаций, офисов. А пятый восьмиэтажный корпус был зарезервирован и поныне дожидался новых хозяев.

Стояли последние дни лета. Со дня на день должен был приехать наш Лёнчик со своей группой. Они приезжали уже третий раз в этом году для, как он выражался, «домашне-полевых работ».

Лёнчик в шутку именовал себя «тонкополярником, сущноголиком-морформистом».

К двадцати двум годам он закончил два факультета столичного университета: физический и психологический, три изотерических школы мирового уровня, побывал в Индии, на Тибете, в Китае. Он собрал группу единомышленников. Они самостоятельно занимались тонкими энергополями, сопутными сущности человека и морформными проявлениями в этой самой сущности. Они сами разрабатывали свои способы восприятий, которые официальная наука никогда не приняла бы всерьёз. О результатах своей деятельности Лёнчик не рассказывал даже нам с Велой. «Будет время, будет… — успокаивал он нас, — Всё ещё сыро, невнятно. Но дело идёт, можете поверить». Мы верили. Мы знали упрямство, хватку и способности Лёнчика.

Наша семилетняя дочка Стешка была, конечно же, далека от всех этих проблем. Но она уже успела дать нам поводы для беспокойства.

Вот и сегодня…

Вела готовила ужин, а я поливал яблони в саду, когда с улицы прибежал соседский мальчик Антон и сообщил, что Стешка пропала.

— Как пропала!? — встрепенулась Вела.

— Как… была-была, а потом, раз — и нету. Ан… ангили… ро… валась, — блеснул познаниями Антон.

— Глупости не болтай, — строго сказал я, подходя к крыльцу.

У Велы в глазах быстро росла паника.

— Успокойся, — я тронул её за плечи, — Это уже второй раз. В прошлом году зимой, помнишь?

— От этого мне не легче.

Мы вышли на улицу, направились к поросли молодых клёнов и верб. Под их ветвями на травянистой полянке играли дети. Теперь уже не играли, а с удивлением разглядывали то место под деревом, где недавно стояла Стешка, щупали воздух и азартно обсуждали произошедшее.

— Здесь? — спросил я.

— Тута. Она водила, мы — прятались. А потом, раз — и всё.

— Она стояла, закрыв глаза? Руками?

— Конечно, — солидно сказал Антон, — А как ещё водить? Я следил, чтоб она не подглядывала.

Мы стали ждать. Вела, нервно кусала губы.

— Всё нормально, — я взял в руки её прохладную подрагивающую ладонь. — Плохого там не может случиться. Ты же знаешь.

— Знаю, — вздохнула Вела, — Ей же семь лет всего.

— Это наш с тобою ребёнок. Всё от нас — в ней. Ничего не поделаешь.

— Теперь у неё это будет постоянно?

— Думаю, что без сюрпризов не обойтись.

— Боже всемилостивый! Пусть будет всё хорошо! Дай, Боже, чтоб она возвращалась! Всегда возвращалась!..

Стешка появилась минут через пять, растрёпанная, сияющая, с круглыми от восторга глазами.

Мы шли домой, держа её за руки. Она пыталась качаться на наших руках, как на качелях.

— Ты уже взрослая, большая, — утихомиривала её Вела, — Мне тебя не удержать.

— Да, Стефания, — назидательно продолжил я, — Ты, действительно, уже взрослая. Поэтому давай договоримся. В следующий раз — если ты захочешь опять… если тебе станет совсем уже… невтерпёж… Ты нас предупреждай, пожалуйста. Мы тебе не будем мешать. Но чтобы мы — знали. И были неподалёку. Хорошо? Обещаешь?

— Обещаю, — беззаботно ответила Стешка…

2008 г.

Content

Владимир Зенкин
Город Зга

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одинадцатая

Глава двенадцатая

Эпилог