Рафаил Михайлович Мельников

"Слава". Последний броненосец эпохи доцусимского судостроения. (1901-1917)

Боевые корабли мира

Тех. редактор Ю.В. Родионов

Лит. редактор С.В. Смирнова

Корректор Т.Н. Никитина

На 1-й – 4-й стр. обложки и 1-й стр. текста: линейный корабль "Слава" в различные периоды службы

Историко-культурный центр АНО "ИСТФЛОТ"

Самара 2006 г.

БОЕВЫЕ КОРАБЛИ МИРА

C-Пб.: Издатель P.P. Муниров, 2006. – 284 с.: илл.

ISBN 5-98830-007-3

Линейный корабль "Слава" был последним, пятым кораблем из самой большой серии броненосных линейных кораблей типа "Бородино", когда-либо строившихся на отечественных верфях. "Слава" отстал с достройкой и не погиб при Цусиме, как его старшие собратья. Первые боевые залпы "Славы" были…по мятежным батареям Свеаборга.

"Слава" был построен по переработанному инженером Скворцовым французскому проекту броненосца "Цесаревич". Вместе, два старых броненосца защищали Рижский залив от кайзеровского флота в 1915 и в 1917 годах. "Слава" доблестно бился и с погодками-броненосцами и с новейшими дредноутами. В годы первой мировой войны "Слава" стал самым знаменитым кораблем Балтийского флота.

В Советском Военно-морском флоте название "Слава" носили легкий крейсер (бывший "Молотов") и ракетный крейсер, переименованный в последствии в "Москву".

Для широкого круга читателей, интересующихся военной историей.

Издатель и автор выражают благодарность В.В. Арбузову, А.А. Белову, А.А. Быстрову, Д.М. Васильеву, М.Г. Дорреру, Л.A. Кузнецову и С.Н. Харитонову за оказанную помощь и предоставленные фотографии

Ангелу моему жене Ангелине Васильевне – незабвенному другу посвящаю

Глава I. До Цусимы

1. Уроки истории

1783 год. Воды Черного моря вспенил спущенный на воду 66-пушечный линейный корабль "Слава Екатерины". Это были годы выдающихся свершений, когда держава возвращала себе историческое право на территорию Крыма и Причерноморья, когда, оправившись от пугачевщины, ожидала славы и процветания. Но все же, осознав рискованность такого многообязывающего названия, императрица повелела заменить его в 1788 г. на "Преображение Господне". О рискованности громких названий напоминали и судьбы трех кораблей, именовавшихся "Слава России". Первому, построенному в Петербурге в 1733 г., удалось прослужить почти нормальный 20-летний срок и постичь общий удел – сдачу на слом. Второй (1774 г.), построенный в Архангельске, через шесть лет разбился в Средиземном море. Недолго прослужил и третий (1789 г.), построенный в Охотске. В 1801 г. он затонул в Петропавловской гавани. Из двух, названных "Слава", один куплен в Архипелаге в 1770 г., остался в безвестности, другой кончил службу уже через 8 лет после постройки в Архангельске. В Кронштадте он получил вспомогательное назначение, превратившись в "киленбанк"-плот для килевания кораблей.

Более века люди воздерживались от присвоения кораблям слишком громких названий. Но мало кому дано помнить уроки истории, и новые поколения, опьяненные сказочно возросшей мощью техники, вообразили, что уже держат Бога за бороду и им никак не может грозить повторение прошлых катастроф. Таких, как Прутский поход, когда Петра I вместе со всей армией спасла от позора плена только фантастическая алчность турецкого визиря. Таких, как Второе Роченсальмское сражение 1790 г., в котором погибли 269 офицеров и 7379 солдат и матросов. Не было желания во всей глубине прочувствовать уроки Крымской войны 1853-1856 гг. и войны с Турцией 1877-78 гг.

Просчеты и промахи в этих войнах замалчивались и скрывались, флот и армию на ошибках прошлого не учили. Неумеренное восхваление потопления кораблей в Севастополе ради сухопутной обороны города формировало на флоте ложное понимание своего долга. Фатальные последствия имело и проявленное великим князем Константином непонимание решающей роли активных минных заграждений, которые могли бы парализовать угрозу вторжения английского флота в Черное море. Самомнение и самообман, шапкозакидательские настроения и неспособность власти к государственному мышлению фатальным образом усилились при правлении молодого императора Николая Александровича.

Первыми шагами царствования (Ходынка, сооружение ненужного России порта в Либаве, отказ от железной дороги в Мурманский край, настояние на постройке больших океанских крейсеров и др.) он сумел возбудить в стране тревогу и недоумение. Печальными для России были и последствия удара шашкой по голове, полученного им от полицейского во время визита в Японию, в качестве наследника российского престола.

Невзлюбив Японию и японцев ("эти макаки" – позволял он себе замечания в деловых бумагах), император с готовностью принял курс на дальневосточные авантюры, к которым его толкали не в меру предприимчивый министр финансов С.Ю. Витте (1849-1915) и небезызвестная "безобразовская шайка". Обуянный жаждой реванша за удар полицейской саблей, император для первого строившегося при нем нового броненосца уже в декабре 1898 г. (приказ по Морскому ведомству от 11 января 1899 г.) утвердил название "Победа". Все понимали, что имел в виду самодержец. Свое значение имели данные в тот же день названия двух других броненосцев – "Ретвизан" (по- шведски "правосудие") по названию корабля, захваченного у шведов в 1790 г., и "Цесаревич", выражавшее мечтания о ниспослании России наследника престола. Он, конечно, совершит в Японию путешествие с более удачной победной миссией. О величии и мощи державы напоминали названия, данные последующим броненосцам: 20 марта 1899 г. – "Бородино", 22 августа 1899 г. – "Император Александр III" и "Орел", 10 июня 1900 г. – "Князь Суворов". Этим кораблям предстояло соединиться с уже находившимися в строю в Порт-Артуре или предназначенными для него другими, также принадлежащими XIX веку и носившими звучные исторические имена: "Полтава", "Петропавловск", "Севастополь", "Наварин", "Сисой Великий", "Пересвет", "Ослябя".

Этот великолепный список имен, каждое из которых, исключая имя августейшего родителя и императора, составляло славу и гордость русской истории, решили увенчать именем "Слава". Такое название получил отставший от своих строившихся сверстников последний, пятый по счету броненосец серии "Бородино". В списки флота он был зачислен 21 апреля 1901 г.

Не писаны, но строги правила, которые для названий кораблей предписывает людям история. Явно нежелательно повторение тех названий, которые хотя бы однажды были связаны с большими авариями и катастрофами. Тянувшийся за ними трагический след может, как дурная наследственность, обернуться новым несчастьем. Немало можно привести названий кораблей, поплатившихся за эту людскую забывчивость. Крайне неосмотрительно давать кораблям (и городам) названия еще здравствующих, не завершивших свою биографию лиц. История мстила людям многократно, а они продолжали делать глупости. Венцом такой глупости было присвоение одному из крейсеров в Черном море имени В.М. Молотова, а затем столь же нелепое переименование корабля в "Славу". Получился, как язвительно замечали люди, "Слава Молотов".

В полной мере эта коллизия совершилась с серией кораблей программы 1898 г. Задуманная как мощный кулак, призванный обеспечить торжество русского флота в дальневосточных водах, и возглавляемая кораблем, с подобающим именем "Победа", она оказалась построена из 8 кораблей 6 разных типов. Ослабленные своей разнотипностью, с мучительно перекраивавшимися проектами, они получили слишком разные и слишком рискованные названия. Такие названия можно было бы оправдать, действуя лишь в едином, изначально задуманном монолитном кулаке. И кулак этот, не жалея труда, талантов и денег, следовало всесторонне подготовить.

Нужно было вдохнуть жизнь в этот ряд, наполнить его трудом, талантом, знанием, боевой подготовкой, искусством управления, стратегии, тактики и предвидения. Но всех этих достоинств властителям России начала прошлого века фатальнейшим образом не доставало. Дворянство давно уже не справлялось с пополнением флота достаточным числом знающих, энергичных и образованных офицеров, но никому и в голову не приходило открыть для разночинцев двери Морского корпуса. Только с оглядкой это было сделано для морского инженерного училища. Тем самым был преодолен кризис инженерного корпуса флота, но его строевой состав, в особенности высшая иерархия, давно отставал от требований времени. Достаточно напомнить, что единственный адмирал, который в полной мере отвечал этим требованиям – С.О. Макаров (1848-1904)- происходил из разночинцев. И только счастливый случай – вовремя полученный его отцом офицерский чин – открыл ему путь к адмиральской карьере.

Поразительно, но даже не имеющий себе равных, оставшийся на весь флот уникальным труд адмирала "Рассуждения по вопросам морской тактики" (1897 г.), как и вся его многогранная кипучая деятельность, не убедили императора в необходимости в полной мере использовать этот единственный, успевший ярко заявить о себе талант на благо флота и кораблестроения. Вплоть до начала войны адмирала продолжали держать на второстепенной должности (не имеющей права доклада императору), а флотом в это время управляли интриганы и карьеристы вроде Ф.К. Авелана (1839-1916), З.П. Рожественского (1848-1909), Е.И. Алексеева (1843-1918) и В.П. Верховского (1838-1917). И потому на всех уровнях власти ошибки и глупости следовали одна за другой.

Огромные средства расходовались на осуществление в Китае непомерно амбициозных проектов века – КВЖД, сооружение международного морского порта Дальний. Флот же продолжали держать на голодном пайке кораблестроения (в сравнении с Японией), ремонта и боевой подготовки. Закрывая глаза на подготовку Японии к войне и желая, видимо, продемонстрировать свое миролюбие, русский император позволил на год (с 1904 по 1905 г.) отодвинуть срок окончания своей кораблестроительной программы в сравнении с японской, а готовность ударных кораблей – броненосцев – отнести к концу срока.

Тем временем займы, полученные во Франции, Россия тратила на виттевские "проекты века" и на возмещение контрибуции, которую Китай в результате войны 1894-1895 г. должен был уплачивать Японии. Так Россия собственными руками вооружала своего заведомого противника.

Названные обстоятельства ослабляли позиции России на Дальнем Востоке и усиливали риск развязывания Японией войны. Но даже и в этих условиях положение России не было заведомо проигрышным. Чтобы предотвратить явно готовившуюся на Дальнем Востоке японскую агрессию, России достаточно было решить одну вполне для нее достижимую задачу – сосредоточить на театре силы флота, которые заведомо превосходили бы японские. Тем самым для Японии исключалась бы всякая возможность высадки войск на материк, а стало быть и сами планы агрессии.

Это был тот редкий случай, когда успех на театре целиком зависел от флота и предотвращение войны могло быть обеспечено без участия сухопутной армии. Для этого императору, выстроившему безукоризненный ряд имен кораблей – от "Победы" до "Славы", следовало лишь добиться полной неразделенное™ и непрерывности цепи этих имен – как уже находившихся в строю, так и предполагаемых к постройке. Будь такая задача поставлена и совершись постройка новых кораблей без прежней удручающей бюрократической канители – и Россия бы избежала войны.

Первые планы обнадеживали. Осуществление новой программы судостроения началось почти что показательным заказом броненосца "Ретвизан" фирме Крампа в Америке. Но вслед за тем явилась не поддающаяся объяснению "Загадка трех броненосцев". О ней автор обстоятельно говорил в книге "Броненосцы типа "Бородино"". Забыв, что все решает фактор времени и что Япония строит свои корабли на лучших верфях Европы, верхушка Морского министерства после успеха на диво оперативного заказа броненосца "Ретвизан" обратилась в спячку, затянувшуюся чуть ли не на два года. Броненосцы, как основа стабильности и равновесия сил на Дальнем Востоке, стали в ряд ожидавших своих решений кораблей других классов. Одновременно "Загадка трех броненосцев" начинала перерастать в "Загадку пяти броненосцев". Чистая и ясная идея сооружения ударного ядра из современных однотипных кораблей начала развиваться в духе худших образцов самодурства, которыми вошел в историю адмирал И.А. Шестаков, управлявший Морским министерством в период с 1882 по 1888 гг.

Совершавшаяся в 1899-1900 гг. вакханалия бессистемных никчемных и ничего всерьез не решавших перекроек проектов и метаний между ними уже частично отражена автором в книге "Цесаревич". Ныне являются новые факты той непостижимой "творческой" работы МТК. Результатом всех этих метаний стала потеря энергично взятого вначале темпа и все более безнадежное увязание судостроения в говорильне заседаний и обсуждений. Вместо решительного курса на отработку в качестве базового проекта броненосца "Ретвизан" (с учетом лучших достижений проекта "Князя Потемкин-Таврического" и "Пересвета"), министерство начало плодить новые проекты. Сначала создали измененный проект "Победы", почти полностью повторяющий тип "Пересвета" и "Осляби", но без обшивки корпуса медью и тут же втравили Балтийский завод в разработку такого же (но с 305-мм артиллерией вместо 254-мм) проекта трехвинтового скоростного броненосца, чтобы затем отправить в корзину этот огромный труд, вдруг схватившись за "спущенный" сверху проект броненосца француза А. Лаганя. Истоки этого решения, замешанного на прелестях парижских кафешантанов, обольстительных дам полусвета, тонким ценителем которых был и великий князь, едва ли уже смогут стать достоянием истории. Герои явления в русском флоте проекта А. Лаганя, и тайну этого заказа, они унесли с собой в могилу.

О том же, что это было именно так, говорят очень многие факты: от обстоятельств бурной жизни великого князя-парижского завсегдатая до холопской угодливости верхушки Морского министерства. Журналы МТК почти въяве выдают краски стыда, которые, надо думать, не сходили с лиц чиновников при заказе крейсера "Боярин", когда они с важностью придворных андерсеновского короля трактовали о преимуществах в проекте (против "Новика") двух лишних 47-мм пушек и старательно отводили взор от того факта, что скорость этого, с позволения сказать крейсера, составляла лишь 22 узла против 25 у "Новика". Что поделаешь, надо было угодить любимой матери императора, соплеменникам которой в Дании делался заказ.

Таким вот путем, тормозя проектирование и постройку броненосцев, император все еще полагал возможным привести свой флот к победе и славе на Дальнем Востоке. Надежды эти не оправдались. Сорвав выполнение программы, не сумев заранее сосредоточить на Дальнем Востоке мощный броненосный кулак, бюрократия начала запоздало отправлять его в Тихий океан поодиночке. Огромные силы были использованы разрозненно, а боевые действия совершались из рук вон плохо. "Цесаревич" разоружили, а "Славу" и вовсе оставили дома. Отдав победу японцам в Порт-Артуре и отправив неподготовленный флот в Тихий океан, императорские клевреты обрекли на бесславие и всю войну.

2. Победа в Тихом океане

Николай Дмитриевич Каллистов (1853- расстрелян матросами в Севастополе 6 декабря 1917 г.), блестяще соединявший талант историка с призванием строевого командира, в свое время выражал справедливое недоумение по поводу странной забывчивости, которую по отношению к чрезвычайной важности историческому событию сумела проявить бюрократия времен императора Николая II. В памятных досках, перечислявших государственные деяния императора Александра II (на стенах построенного в 1907 г. Храма Воскресения у Екатерининского канала), не была упомянута состоявшаяся в 1863 г. знаменитая "Американская история". Таков уж он был – уровень исторического мышления всей морской бюрократии. Груз прошлого давал о себе знать. Между тем, "американская экспедиция" – приход в США в августе-сентябре 1863 г. двух русских крейсерских эскадр – Атлантической в Нью-Йорк и Тихоокеанской в Сан-Франциско – по справедливости может считаться самым крупным успехом русского парового флота в XIX, да и в последующих веках. Приход эскадр, готовых к крейсерским действиям в океанах, охладил воинственный пыл британских политиков, возглавлявших тогда дипломатический поход европейских держав (в связи с событиями в Польше) против России. Угроза военного столкновения была прекращена. Успех экспедиции и сегодня остается примером грамотного использования флота как инструмента мировой политики. Следующий успех такого же международного значения выпал русскому флоту в Чифу в 1895 г.

В отличие от условий дипломатической игры, в которых состоялся успех "американской экспедиции , последствия новой бескровной победы в Тихом океане были более серьезны. Своим вмешательством Россия "перебежала дорогу" явившемуся у ее берегов новому империалистическому хищнику, жаждавшему территориальных захватов. Не желая смириться со своим поражением, Япония развернула энергичную подготовку к реваншу. Вместо прежних кораблей крейсерского назначения был взят курс на сооружение современных броненосцев. И Россия, чтобы обезопасить свои берега, была поставлена перед необходимостью сосредоточить в Тихом океане флот такой силы, который мог бы предостеречь Японию от соблазна совершить агрессию.

Задача не представлялась особенно сложной: Россия обладала несравненно большим экономическим потенциалом и почти 30-летним опытом собственного броненосного судостроения. Япония же, не имея какой-либо существенной производственной базы, начинала почти с нуля. Важно было лишь не дать японцам слишком большой форы и всерьез оценить энергию и темпы, с которыми будущий противник, жадно впитывая мировой опыт, начал без промедления разворачивать на лучших европейских верфях сооружение мощных броненосцев. Два первых сверхсовременных корабля этого класса "Фудзи" и "Ясима" были заказаны по программе 1893 г. для равновесия сил с имевшимися в Китае и также построенными за границей броненосцами типа "Чин-Иен". Хотя и считавшиеся барбетными, эти корабли имели для орудий башеноподобные прикрытия с лобовой 152-мм броней, с 76-мм (или даже 152-мм) крышей и вертикальным башенным 102-мм бронированием. На испытаниях в Англии в марте 1897 г. головной "Фудзи" развил скорость 16,8 уз при естественной тяге и 18,5 уз при форсированной. Следующий, по существу однотипный (12300 т водоизмещением, главная артиллерия из 4 305-мм 40 калиберных орудий), "Ясима" ("Яшима") на испытаниях в июле 1897 г. достиг скорости соответственно 17,73 и 19,47 уз.

На эти аналоги (последующие корабли еще более совершенствовались), вобравшие новейший опыт английских броненосцев класса "Маджестик" и "Роял Соверен", и предстояло ориентироваться при своих заказах и русскому Морскому министерству. Обстоятельства и содержание этих заказов неоднократно рассматривались в работах автора "Крейсер Варяг" (Л., 1975, 1983 ), "История отечественного судостроения", т. II (С-Пб, 1996), Эскадренные броненосцы типа "Бородино" (С-Пб,1996), "Цесаревич", Эскадренный броненосец, 1899-1906",ч. I. (С-Пб, 2000). Указанные факторы влияли на характер и сроки выполнения русской программы "Для нужд Дальнего Востока" 1898 г.

Представляет интерес и другой мало изученный вопрос – в какой мере в разработке программы, в ее осуществлении и сосредоточении необходимых превентивных сил флота на Дальнем Востоке принимали участие командующие морскими силами, начальники эскадр и отдельных океанских отрядов, на которых возлагалась непосредственная охрана морских рубежей России в Тихом океане.

3. Европа строит японский флот

В споре с Россией за первенство на Дальнем Востоке Япония с исключительной энергией использовала английские традиции, культуру, науку и технику. Английскими были на флоте правила службы, форма одежды, искусство стрельбы, вооружение и корабли. И это не было простым заимствованием обычаев. С искусством, отличающим Страну Восходящего солнца от всех стран мира, японцы уже тогда проявили удивительное умение находить наиболее целесообразное применение всем попадавшим в их руки достижениям мировой цивилизации. Это был тот, и сегодня оставшийся непостижимым, японский феномен, впервые явивший себя в войне с Россией и продолжающий сегодня удивлять мир.

Пока же японцы начинали с внимательного изучения и освоения английского опыта. Боевая эффективность корабля и эскадры была главнейшим критерием. Соответственно вводились тренировки в скорости заряжания орудий, от броненосцев добивались 19-узловой скорости, в последовательных циклах заряжания башен устраняли те механизированные этапы, которые можно было быстрее осуществлять вручную. Благодаря этому "устарелые", но гораздо более простые, а значит, и надежные установки с гидравлическими приводами в скорости стрельбы превосходили новейшие русские с электроприводами. Там, где ручной привод или подача боеприпасов обеспечивали сбережение времени, там им бесповоротно отдавали предпочтение.

Не впадая в гамлетовские сомнения, Морской Технический комитет (МТК) принял за правило снабжать каждый корабль именно 25, а не 20 котлами. Такими же высокопроизводительными оказались на японских кораблях затворы системы Виккерса к английским пушкам Армстронга. В отличие от затворов Канэ к 152-мм французским пушкам и русским затворам Розенберга у 305-мм пушек, английские затворы обеспечивали едва ли не большую в 2 раза скорострельность.

С той же заботливостью отнеслись японцы и к только появившимся (после американо-испанской войны, 1898 г.) новинкам в оснащении флотов: оптическим прицелам и базисным дальномерам. В отличие от русского флота, сподобившегося к 1900 г. через пень-колоду (благодаря "экономии адмирала В.П. Верховского") приобрести шесть дальномеров, а об оптических прицелах еще и не помышлявшего, Япония сразу приступила к массовым заказам, имевшим целью сразу же вооружить бесценными приборами все новые корабли. Не смущало японцев и применение в английских проектах кораблей как бы значившихся барбетными, а в действительности полноценных башенных установок 305-мм орудий. Вообще при достаточно высоких тактико-технических характеристиках кораблей и всегда предусматривая усиленное артиллерийское вооружение, японцы не гнались за сомнительной новизной, предпочитая проверенные опытом решения.

Так же ответственно, всесторонне взвешивая и тщательно проверяя все технические решения, оценивали и взвешивали японцы заказываемые ими корабли. Все броненосцы заказывались с условиями исполнения в кратчайший по тем временам 30-месячный срок. Корабли должны были прибыть в Японию к 1902 г. Английские займы и взысканная с Китая (деньги уплатила Россия) огромная контрибуция позволили в срок осуществить первую большую программу 1895 г. (95 млн. иен) и в 1896 г. предпринять постройку второй половины флота (145 млн. иен), включавшей шесть первоклассных броненосных крейсеров, серию легких крейсеров, большого количества миноносцев. Были обеспечены (еще одно существенное отличие от русской программы) необходимые расходы на всестороннюю боевую подготовку и систему ремонта флота.

Добиваясь всегда ускоренной готовности кораблей, они не настаивали на уже появившейся крупповской броне вместо гарвеированной и довольствовались незначительным усовершенствованием проектов уже построенных ранее броненосцев британского флота. Можно сказать, что противостоять русским кораблям на стороне Японии должны были английские броненосцы, построенные английскими инженерами на английских верфях. Так, первый японский броненосец новой постройки (спущен в 1896 г.), повторяя основные проектные решения английского броненосца "Маджестик" (1895 г.), при том же неполном поясе гарвеевского бронирования, имел его увеличенную до 407 мм толщину, удлиненные до 40 калибров четыре 305-мм орудия, 10 152-мм орудий, увеличенную скорость. Благодаря уменьшенной ширине корпуса (22,27 м вместо 22,86 м) и применению форсированного дутья, скорость японского корабля доходила до 18,5-19,2 уз, вместо 17-17,9 на "Маджестике".

Как обычно случалось при иностранных заказах, тип "Фудзи" (Блекуэльская верфь) и позднее его заложенного, но ранее (28 февраля 1896 г.) спущенного "Сикисима" (верфь Армстронга в Эльсвике) был усовершенствован англичанами с доведением водоизмещения до 15000 т и принят для постройки в 1898-1899 г. серии из трех броненосцев типа "Формидебл". Этот проект, в свою очередь, был доработан для постройки в те же 1898 и 1899 г. двух японских броненосцев "Сикисима" и "Асахи". При том же 15000-тонном водоизмещении и увеличенной с 22,86 до 23,16 м ширине, они имели меньшее число 152-мм орудий (14 вместо 16), уменьшенный запас угля и 229-мм броню Гарвея вместо крупповской. Скорость первого (16907 л.с.) составляла 18,78, второго (16360 л.с.) -18,3 уз.

Близко копируя готовые образцы признанных лучшими английских броненосцев (на эксперимент с типом германского "Брауншвейга" решено было не тратиться), японцы и свои броненосные крейсера заказывали по английским образцам. Из проектов, которые могла предложить наиболее авторитетная крейсерская фирма в Эльсвике, выбор делался в пользу кораблей умеренного водоизмещения, которые, обладая повышенной против броненосцев скоростью и превосходя в скорости русские крейсера, обладали сильной артиллерией и надежной броневой защитой, что позволяло бы им действовать совместно с броненосцами.

Отклонив слишком громоздкие, рассчитанные на океанские плавания, высокобортные, 11-14 тысячетонные крейсера королевского флота типов "Пауэрфулл" и "Аргонавт" (соответственно типу русских "Рюрика" и "России"), японцы подходящими под свои требования признали два эльсвикских крейсера, построенные в 1896 и в 1897 г. для чилийского правительства. Из них "Эсмеральда" (7000 т) относилась к классу скоростных (23 уз) океанских рейдеров. И вскоре стала прототипом для крейсеров такого же класса, но только с 152-мм артиллерией по типу "Монмут", строившихся для противодействия русским 23-уз крейсерам типов "Варяг", "Аскольд", "Богатырь".

Второй – "О’Хиггинс" (8500 т) имел скорость только 21 узел, но отличался усиленной артиллерией: (4 203-мм и 10 152 мм) и броней (пояс по ватерлинии 178 мм вместо 152 мм). Признанный лучшим, этот проект стал прототипом для построенного на том же Эльсвикском заводе головного "Асама". Для уверенных действий совместно с броненосцами в проекте число 203-мм орудий (в двух башнях) довели до четырех, 152-мм орудий- до четырнадцати. Отсутствие полубака, отказ от крейсерской деревянной (с медью) обшивки и применение брони Круппа позволили предусмотреть еще и верхний пояс брони толщиной 152 мм.

Постройка этих 9800-тонных, 21 уз крейсеров – в 1898 г. "Асама", "Токива" (Эльсвик, Армстронг), в 1899 и 1900 г. "Идзумо", "Ивате" (там же), в 1899 г. -"Якумо", ("Вулкан", Германия) и "Адзума" (Сен-Назер, Франция) должна была насторожить русское Морское министерство не меньше, чем сооружение грозных 15000-тонных броненосцев. Вместе они легко могли парализовать еще остававшееся за Россией превосходство на море. Против таких кораблей требовались броненосцы явно усиленного класса.

Очевидной становилась задача повышения их огневых и скоростных характеристик, броневой и противоминной защиты. К этому побуждал и состав остальных кораблей созданного руками Европы японского (на зависть всем сбалансированного) флота. Ведь в нем даже корабли второго плана – легкие крейсера и миноносцы являли собой глубоко продуманные оптимальные типы.

Был продолжен заказ ранее строившихся эльсвикских крейсеров (из серии одержавших победу при Ялу в 1895 г.) с ограниченным до 4800 т водоизмещением, мощным вооружением, включавшим 203-мм орудия, броневой палубой и увеличенной (против прежних 18 уз) 22 уз скоростью. Теперь они могли при эскадре играть роль дальних разведчиков. В 1898 г. один из таких крейсеров – "Чиода" был построен в Англии, другой "Кассаги" в США, став прототипом для русского крейсера "Варяг". По образцу знаменитого эльсвикского крейсера "Эсмеральда" (в 1883 г. после покупки у Чили-"Идзумо"), который С.О. Макаров называл "прекрасной боевой машиной", Япония с 1890 по 1906 г. построила шесть таких малых крейсеров (пять на собственных верфях) с облегченной артиллерией (120-152 мм), предназначенных для дозоров и разведки. Эти корабли вполне соответствовали типу последовательно развивавшихся в германском флоте (вплоть до мировой войны) эскадренных крейсеров ("Эмден", "Бреслау", "Магдебург"). 30-узловые, 380-тонные эскадренные миноносцы ("истребители") заказывали в Англии по лучшим проектам фирмы Ярроу. Это их главное скоростное, а нередко и артиллерийское превосходство делало по существу бесполезными все тогда строившиеся и исключительно 26-27-узловые, 240-тонные ("экономия"!) русские миноносцы.

Нельзя не признать исключительную, можно сказать, идеальную продуманность японской программы, в которой каждый класс кораблей имел четко обозначенное назначение и в которой ударным кораблям – броненосцам – предоставлялись лишь особо благоприятные условия для развития их характеристик. Заказ преобладающей части кораблей в Европе означал, что Россия, развивая ответную программу, волей-неволей вступала в соревнование со всем взявшимся обслуживать Японию научно-промышленным потенциалом. Ведь уже однажды – в Восточной войне 1854-1856 гг. (да пожалуй, и в войне с Турцией 1877-1878 г.) Россия такое соревнование проиграла. И, значит, нужны были особые усилия интеллекта, организованности и предусмотрительности, чтобы на этот раз не проиграть.

Так, в силу законов логики и элементарных понятий стратегии, представляется сегодня картина событий тех лет. Но что-то мешало людям правильно оценить обстановку и сделать правильные выводы. Крайне трудно проникнуть в этот загадочно запрограммированный феномен ущербности человеческого сознания, но в том и состоит вечная притягательность истории, которая требует найти для этого феномена хотя бы частичное объяснение.

4. Маневры под шпицем

Победа 1895 г. под Чифу порождала самоуспокоенность и, несмотря на введение в строй Японией в 1897 г. двух современных, явно превосходящих русские броненосцев, новую программу в России приняли с запозданием, в 1898 г. Основные положения этой программы были рассмотрены в особом совещании, которое под председательством великого князя генерал-адмирала состоялось в его дворце 27 декабря 1897 г. Уже тогда отсутствующий на предварительном совещании вице-адмирал С.О. Макаров указал (в представленном особом мнении) на недостаточность достижения лишь некоторого численного преимущества над японским флотом. Учитывать надо, настаивал адмирал, остающиеся за Японией "огромные стратегические преимущества" фактического владения ими всем дальневосточным театром. Но настояние С.О. Макарова никто не поддержал. "А потому, – с горечью записывал он в дневнике, – осталось по-прежнему бездоказательным, почему надо построить проектируемое число судов и чем вызывается предполагаемое разделение на классы". Не вняли опасениям адмирала ни начальник ГМШ Ф.К. Авелан, ни управляющий Морским министерством П.П. Тыртов (брат С.П. Тыртова – победителя в Чифу), ни сам великий князь генерал-адмирал Алексей Александрович. Как было раньше, как будет еще потом, высокопоставленные, но не наделенные умом администраторы сумели оставить без внимания провидческие предостережения едва ли не единственного в тогдашнем адмиралитете светлого ума.

Не вдаваясь в настояние С.О. Макарова о составлении плана войны, собравшиеся полагали возможным ограничиться просто численным превосходством. Магия простых чисел убеждала, что пять запланированных новой программой современных мореходных эскадренных броненосцев вместе с пятью того же ранга, строившимися по предшествовавшей программе 1895 г. (шестой – "Потемкин", как запертый в Черном море, приходилось исключить) с добавлением находившихся в строю к 1900 г. еще пяти достаточно современных кораблей, с лихвой перекрывали все амбиции японцев. Оставалось лишь не отставать от них в темпах введения в строй новых кораблей, поддерживать необходимые для равновесия сил состав, боевую подготовку и материальную базу Тихоокеанской эскадры, помнить о решающей роли ударных кораблей и не забывать о необходимости их первоочередного введения в строй. Задачи эти для тогдашних структур Морского министерства оказались до чрезвычайности трудными.

Установив на совещании в декабре 1897 г. основные характеристики ударных кораблей – броненосцев, Морское министерство непростительно много времени затратило на формирование типа этого корабля. Колебания в выборе типа в особенности странны и непостижимы в свете того, что флот уже имел по крайней мере два весьма необходимых прототипа. Первым был рассчитанный на серийную постройку проект броненосца типа "Пересвет", вторым – весьма полно учитывающий его опыт, тщательно разработанный под наблюдением МТК (и в его стенах), только что (в 1897 г.) утвержденный проект черноморского броненосца "Князь Потемкин-Таврический".

Объединявший достоинства двух своих прототипов – броненосцев "Три Святителя" и "Пересвет", корабль воплощал все новейшие достижения техники и современные проектные решения: полубак с установленной на нем башней 305-мм орудий, способных действовать в штормовую погоду. Электроприводы башен и основных вспомогательных механизмов, водотрубные котлы и систему их нефтяного отопления, традиционную двухвальную энергетическую установку, крупповскую броню, оптимальное расположение второго – 152-мм калибра не в башнях, а в более соответствующих вспомогательному их назначению казематах. Тем самым существенно упрощалась и удешевлялась конструкция корабля, в которой не требовалось встраивание башен во всю глубину корпуса и согласование с этим сложных вращающихся башенных агрегатов. Соответственно, что было особенно немаловажным, уменьшалась и продолжительность постройки. Надежнее было и действие обслуживаемых вручную казематных установок 152-мм орудий, увереннее была их защита уже применявшимися внутренними башеноподобными щитами. Имеемую при отказе от башен 152-мм орудий экономию брони и электроэнергии можно было употребить на усиление остальных элементов корабля.

Вместо уже входившей в обыкновение в Европе 18-узловой скорости броненосцев, новый русский черноморский корабль проектировался на скорость лишь 16 уз., но этот изъян-следствие нелепости или прямого провинциального мышления тогдашних стратегов – можно было исправить , чуть удлинив корпус на несколько шпаций и увеличив мощность машин. И тогда скорость можно было довести до 19-20 уз. как зто в своих инициативных проектах предлагал Балтийский завод.

С этой задачей на основе опыта столичного судостроения вполне могли бы справиться автор проекта и строитель "Потемкина" корабельный инженер А.Э. Шотт (1854-1911) и помогавший ему сотрудник МТК П.А. Гагарин (1858-?). Неспроста же за свой совместный полугодовой труд по составлению проекта в Петербурге под наблюдением МТК оба инженера по представлению Н.Е. Кутейникова (1845-1906) были награждены премиями (600 и 300 руб.) из фонда за лучшие проекты корабельных инженеров ( P.M. Мельников, "Броненосец "Потемкин", Л. 1980, 1981, с. 23-36). Нет сомнений в том, что владея проектом "Потемкина", они вместе по горячим следам и в кратчайший срок могли бы переработать его под 18-20 узловую скорость. Такой проект стал бы базовым для всей новой программы или, во всяком случае, эталоном при сравнении с проектом, разрабатывающимся Балтийским заводом. Но похоже, что именно к этому времени Н.Е. Кутейников из поборника прогресса и творчества, кем он был в должности строителя крейсера "Дмитрий Донской" в 1880-1884 гг. и в первые годы начинающим членом МТК, начал превращаться в столпа рутины и косности.

Сложившиеся к исходу века в МТК законы кастовой исключительности не допускали участия провинциальных инженеров в решении проблем высокой инженерной политики. Привлекать же столичных инженеров к усовершенствованию "провинциального" проекта также, видимо, было признано неудобным. Так или иначе, но проект, ближайший по конструкции и техническому уровню к задачам новой программы и к характеристикам японских аналогов, оказался невостребованным.

До странности однобоко был использован и самый, наверное, передовой и обширный творческий потенциал Балтийского завода. Несмотря на уже совершившийся в судостроении возврат к двухвинтовым кораблям и начатую тем же Балтийским заводом 6 июня 1897 г. постройку двухвинтового в размер броненосца крейсера "Громовой", продолжалась прежняя ориентация на усложненный без необходимости трехвинтовой тип броненосца "Пересвет". Именно такой тип с увеличением скорости до 20 уз и водоизмещением до 15270 т Балтийский завод в инициативном порядке 20 апреля 1896 г. предложил Морскому министерству. Нимало не заинтересовавшись скоростными достоинствами корабля, МТК отклонил проект, не указав никаких путей его переработки.

Озабоченный равномерной загрузкой предприятия, Балтийский завод 16 октября 1897 г. вынужден был напомнить МТК о том, что со спуском броненосца "Пересвет" весной 1898 г. освободится стапель в деревянном эллинге и что пора подумать, какого типа корабль надо будет в нем строить. Ведь опыт говорит о том, что от начала составления нового проекта до приступления к работам на стапеле нужен срок не менее одного года. Согласно указанию прежнего Управляющего Морским министерством адмирала Н.М. Чихачева (1830-1917) от 4 января 1894 г., Балтийскому заводу полагалось одновременно строить на стапелях два больших корабля и еще два достраивать у набережной. Это значило, что министерству пора озаботиться выдачей заводу наряда на постройку корабля по готовому проекту или поручить составление нового проекта по заданиям Управляющего Морским министерством. Но под шпицем и зту инициативу завода пропустили мимо ушей.

Новую попытку прояснить обстановку завод предпринял после подписания императором 23 февраля 1898 г. программы судостроения, предусматривавшей ассигнования в размере 90 млн. руб. Письмом от 12 марта председатель правления Балтийского завода адмирал В.М. Лавров (1841-1903) сообщал Управляющему Морским министерством о готовности завода "при некотором напряжении" и усилении материальной базы взять на себя постройку трех броненосцев (предполагая, конечно, разрабатывавшийся собственный проект-P.M.) с котлами и механизмами со сроками подготовки к спуску на воду в 1900, 1901, 1902 гг. и сдачей в казну в 1901, 1902 и 1903 гг., а также механизмов с котлами для двух броненосцев, предполагаемых к постройке на верфях Санкт-Петербургского порта (сдача в 1902 и 1903 гг.). Кроме того, завод мог построить "два минных заградителя" водоизмещением по 2400 т с механизмами мощностью по 5000 л.с. (готовность в 1900 и 1901 гг.) и два крейсера 2 ранга водоизмещением по 3000 т по предварительно разработанному проекту с механизмами, готовностью в 1902 и 1903 гг.

Возможность постройки всех этих кораблей в названные сроки завод оговаривал непременным устранением главнейших тормозивших работы нелепиц тогдашнего казенного судостроения. На них завод уже указывал при порученной ему в 1895 г. экстренной постройке крейсера "Россия". Тогда вместе с неукоснительным исполнением сроков поставки всех комплектующих изделий (ведомость их прилагалась) С. К. Ратник добился от министерства полного организационного содействия в работах и гарантий, что заводу "будут развязаны руки для быстрого и беспрепятственного исполнения его наиболее сложной и кропотливой доли работы". Министерство должно было оказать заводу такое "техническое доверие" и такую "свободу действий", которые без новых согласований, всегда отнимающих много времени, позволили бы исполнить те работы, которые ранее были осуществлены и проверены на "Рюрике". Все работы предлагалось осуществлять на основе своего рода сетевого графика, в котором все исполнители, включая, конечно, и завод, жестко связывались индивидуальной ответственностью каждого за сроки и качество, а Балтийский завод, как организатор и координатор работ, получал действенное право контроля их исполнения во всей полноте и по срокам. Но бюрократия продолжала оставаться нечувствительной к призывам о рациональной и эффективной организации работ, и С.К. Ратник (1852-1924) должен был снова настаивать на своих основных принципах. В частности, завод считал совершенно необходимым, "чтобы чертежи корпусов и механизмов до начала работ были разработаны, утверждены и не подвергались во время хода работ никаким изменениям".

Следовало добиться, чтобы технические условия приемки металлов и изделий "ближе соответствовали практическим потребностям, а не усовершенствовались из теоретических соображений, вызывающих чрезмерный брак изделий, отзывающийся как на их цене, так главным образом, и на сроке готовности". Завод также следовало освободить от обязанности получать судостроительную сталь исключительно с Ижорских заводов и дать ему право заказывать "разным русским заводам по своему усмотрению". Тем самым, как надо было понимать, были бы устранены многие задержки поставок со стороны всегда чрезвычайно перегруженного Ижорского завода. Точно так же должно быть предоставлено заводу право на заграничные заказы всех тех изделий или отливок вчерне, которые завод своими силами не успеет изготовить в срок. 18 марта, не отвечая на письмо завода по существу, МТК ему сообщал, что на совещании у генерал-адмирала 14 марта было "принципиально решено" броненосцы, следующие за "Пересветом" и "Ослябей", строить без деревянной и медной обшивок с вооружением 305-мм орудиями вместо 254-мм, "с теми же трехвинтовыми механизмами" и с тем же теоретическим чертежом в подводной части корпуса, но с понижением надводного борта и надводных грузов. Такой проект и поручалось разработать заводу.

Но, пока завод спешно перерабатывал проект "Пересвета" под 305-мм артиллерию, в Морском министерстве появился неожиданный конкурент. Сказочно быстрое (и месяца не прошло со времени обнародования 90-миллионной программы) явление заокеанского предпринимателя – одна из остающихся и до ныне неразгаданных "тайн мадридского двора" в министерстве великого князя Алексея. Известно лишь, что с ходу найдя все пути в коридорах власти под шпицем, глава известной судостроительной фирмы "В. Крамп и сыновья" Чарльз Крамп с истинно американской деловитостью вторгся в неторопливо совершавшийся в министерстве процесс нащупывания базового проекта программы. Под воздействием его широковещательного предложения о постройке чуть ли не всех предусмотренных программой броненосцев, крейсеров и миноносцев, МТК должен был ускорить составление проектного задания на эти новые корабли. С учетом выданных Ч. Крампу материалов проектов "Потемкина" и "Пересвета", МТК, по-видимому, рассчитывал воспользоваться опытом американского судостроителя. Обещан ли был Ч. Крампу заказ по этому проекту – документы не уточняют. Известно, что 21 марта доклад ГМШ о состоянии дел с проектами новой программы был одобрен великим князем, и 23 марта из ГМШ в МТК были переданы пять великокняжеских директив.

Первая и вторая разрешали дать заказ Ч. Крампу на постройку серии миноносцев (самое раннее предложение американского заводчика) и крейсера водоизмещением 6000 т (будущий "Варяг"), пятая – "сделать все необходимые сношения" для заказа частному заводу в Николаеве минного транспорта типа "Вулкан" (построенный в 1886 г. для английского флота скоростной носитель 60-футовых "миноносок" – P.M.), которым великий князь считал необходимым "возможно скорее" снабдить русскую эскадру Тихого океана. Третьей директивой "относительно броненосцев типа "Пересвет", предложенных к постройке, решили запросить Балтийский завод о том, сможет ли он при планируемой в МТК замене 254-мм на 305-мм орудия сохранить те же сроки постройки, какие называл в своем предложении. Четвертой директивой поручалось Ч. Крампу "выработать и представить чертеж нового броненосца, подходящего по типу к "Пересвету", но без деревянной обшивки (подчеркнутое в тексте, с 12.-дм. орудиями в башнях вместо 10- дм., с двумя машинами вместо трех и с пятью подводными аппаратами, из которых один носовой".

Гарантии выдачи заказа директива не содержала, и могло показаться, что пришел наконец тот момент истины, когда, соединив три проекта – "Князя Потемкина-Таврического" из Николаева, модификации "Пересвета" Балтийского завода из Санкт-Петербурга и Ч. Крампа из Филадельфии, проблема базового проекта новой программы будет блистательно завершена, а вся эволюция отечественного эскадренного броненосца на рубеже XIX-XX вв. получит эффектное, стройное и логичное завершение.

Но неожиданно ход событий получил совершенно иное развитие. Логику событий, совершившихся в те дни под адмиралтейским шпицем, имеющимися документами объяснить невозможно. Очевидно лишь одно – все они происходили в полном неведении для Балтийского завода, в особенно странном для бывшего ранее в центре всех событий, поведении МТК, в странной несогласованности между подразделениями Морского министерства и в несоответствии с нормами здравого смысла и интересами государства. Особенно неясен путь прохождения проекта броненосца. Еще 21 марта в МТК были готовы согласиться с докладом Ч. Крампа о 27-узловых миноносцах (30 узлов на мерной линии) водоизмещением 350 т и 234 т и крейсера водоизмещением 6000 т, но докладывая об этом великому князю, председатель МТК вице-адмирал И.М. Диков (1833-1914) обратил внимание августейшего генерал-адмирала на неприемлемость предлагаемых Ч. Крампом для крейсера котлов Никлосса, которые комитет считал опасными. Но Крамп уже успел каким-то образом снискать доверие генерал-адмирала, который не только разрешил в проекте крейсера применить признанные МТК опасными котлы Никлосса, но и нашел нужным "приказать предложить" ему составить проект броненосца. И в МТК на основе, видимо, имевших заготовок, а может быть, и предварительных переговоров с Крампом, спешно составили "программу проектирования броненосца" (водоизмещение не более 12700 т, скорость 18 уз).

Уже 24 марта – на следующий день по получении директив великого князя – программа была вручена Крампу (Балтийскому заводу ее "для соображений" передали только 8 апреля). Сказочно быстро, и, как заставляют думать факты, в обход МТК, совершалось и дальнейшее продвижение заказов Крампу броненосца и крейсера (от хлопотных миноносцев и верфи для их постройки во Владивостоке Ч. Крамп успел отказаться). Инициатором (или исполнителем) этой внутриминистерской интриги выступил начальник ГУКиС вице- адмирал В.П. Верховский (1838-1917).

Заказ Крампу броненосца и крейсера мотивировался тем, что без постройки части кораблей за границей высочайше утвержденную 24 февраля программу судостроения осуществить будет невозможно. Очень может быть, что помимо всех обстоятельств, утвержденный заказ для Ч. Крампа подталкивал МТК к выбору типа базового броненосца новой программы. Но это предложение документами не подтверждается, и приходится склоняться к гораздо более неутешительной версии: похоже, что ни МТК, ни ГУКиС, ни даже ГМШ, всецело оставаясь во власти рутины, вовсе не были озабочены скорейшей разработкой и осуществлением базового проекта. Не было видно никаких признаков того интереса, с которым МТК в 1897 г. принял участие в проектировании броненосца "Князь Потемкин-Таврический". Более того, временами начинает казаться, что в деле разработки базового проекта МТК умышленно уклонялся от сотрудничества с ГУКиС, совершившего, как могло казаться в МТК, бестактное вторжение не в свою компетенцию. Ревниво охраняя свою монополию на творчество и в то же время не проявляя никакой инициативы, МТК выжидал, когда базовый проект будет разработан Балтийским заводом. И тогда, возможно, как зто было с проектом "Рюрика", МТК, энергично включившись в экспертизу проекта, сможет целиком взять его в свои руки. Конечно, это была недостойная игра мелких амбиций высших чинов кораблестроения, но иного объяснения предложить невозможно.

Малопочтенным учреждением, далеким от науки, творчества, патриотизма и ответственности, проявил себя МТК и в последующем неожиданном повороте событий. В нем МТК в отведенной ему по должности роли авторитетного эксперта стал могильщиком проектов Балтийского завода. Произошло это где-то между 27 мая и 2 июия 1898 г. Правда, на 25 мая приходился день рождения императрицы Александры Федоровны (1872-1918), но была ли какая-то связь этого дня с 26 мая, когда А. Лагань представил свой проект в Морское министерство, теперь уже не установить. Ясно одно – даже управляющий Морским министерством вице-адмирал П.П. Тыртов (1836-1903) был поначалу не посвящен в судьбу (или скрывал это), уготованную проекту А. Лаганя. Неизвестно и то, в силу ли совпадения или благодаря полученным в министерстве окольными путями сведениям, но доклад управляющего заводом С.К. Ратника Управляющему Морским министерством П.П. Тыртову о составленных заводом четырех "проектных эскизах" броненосцев состоялся 27 мая – на следующий день после появления в министерстве (судя по дате) проекта А. Лаганя.

К эскизам С.К. Ратника прилагалась сравнительная таблица характеристик по механизмам, бронированию и артиллерии. Проектные проработки имели каждая своего автора. Ими были главный корабельный инженер завода В.Х. Оффенберг (1856-1923, США) и инженеры К.Я. Аверин (1862-1918), с 1897 строитель крейсера "Громовой", с 1900 г. броненосца "Князь Суворов", с 1901 г. "Славы"), М.В. Шебалин (1866-1916) и Н.Н. Кутейников (1872-1921), отличившийся вскоре работами по восстановлению кораблей во главе рабочего отряда Балтийского завода в осажденном Порт-Артуре. Их корабли, придерживаясь проекта броненосца типа "Пересвет", при водоизмещении от 12700 до 13000 т имели вооружение, толщину брони и протяженность броневого пояса, предусмотренные "программой МТК. Наименьшую длину – 125,44 м – предусматривал проект К.Я. Аверина, наибольшую – 131,1 м (при наибольшем – 5,8 отношении длины к ширине) проект Н.Н. Кутейникова. При доведении мощности до 17000 л.с. зтот проект обещал и наибольшую (до 18,5 узлов) скорость. Одинаковы для всех проектов – строго по "программе" МТК были 7,93 м осадка, 18 уз скорость и 1000-тонный (всего 8% от водоизмещения) нормальный запас угля.

Обширный опыт проектирования и постройки броненосцев типа "Пересвет" не оставлял сомнений в обеспечении всех предусмотренных проектами характеристик и при необходимости допускал перераспределение нагрузки. Правда, как это видно из короткой сводки, запас водоизмещения ни одним из проектов опять почему-то не предусматривался. В случае одобрения какого- либо из проектов, завод, как говорилось в сопроводительном письме С.К. Ратника, был готов разработать полный практический проект, в котором будут учтены замечания Управляющего Морским министерством и МТК. Резолюция П.П. Тыртова, наложенная в тот же день, гласила: "Т.К. рассмотреть при участии некоторых адмиралов представленные эскизы без замедления. Из них мне более кажутся подходящими к нашим требованиям 1 и 2 эскизы, но с верхним поясом брони. Но этим я не стесняю выбора комитета. Желательно скорее решить, который из эскизов разрабатывать". Из резолюции следует, что в интригу с проектом А. Лагаия П.П. Тыртов и вправду посвящен не был. В тот же день С.К. Ратник материалы проекта и новую докладную записку препроводил в МТК "для исполнения положенной на ней его превосходительством резолюции".

Но в министерстве сумели сделать так, что ни обсуждать проекты Балтийского завода, ни вносить в них изменения не пришлось. И есть основания предполагать, что такой поворот событий был обусловлен коррупцией или угождением коррумпированному великому князю. Факты свидетельствуют о том, что вслед за докладом С.К. Ратника или чуть ранее под шпицем пришла в действие хорошо продуманная, тщательно организованная и глубоко скрытая интрига, целью которой было "придержать" четыре проекта Балтийского завода и "пропустить" вперед оснащенный какими-то особо авторитетными неведомыми истории рекомендациями, а скорее всего – весомым гешефтом (большой вопрос-его размеры и распределение между участниками) французский проект. Механизм пущенных при этом в ход простейших, но безотказно действовавших процедурных приемов с очевидностью просматривается в хронике совершавшихся в эти дни важнейших решений. Все строилось не на тщательно проведенном анализе, взвешенной экспертизе и открытом – с участием разработчиков – обсуждении, а на субъективном выборе, который лично, а потому безоговорочно делал великий князь.

Князя к этому хорошо готовили и, чтобы не слишком перегружать его интеллект, составили нехитрые планшеты с таблицами характеристик. Они, как выразился когда-то умевший с ним "работать" И.А. Шестаков (1820-1888), должны были позволить его высочеству "одним взглядом, так сказать, заметить разность". Умевший замечать "не гармоничность" рей на броненосце "Император Николай I" или чрезмерный выгиб шей двуглавого орла на крейсере "Адмирал Корнилов", великии князь глубже этих эстетических понятий не поднимался. Иное дело – обещанный солидный гешефт. Здесь князь мог проявить себя революционером и позволял себе, как было с проектом Ч. Крампа, утвердить в них котлы Никлосса вопреки возражениям механического отдела МТК. Таким же образом был он, по-видимому, "подготовлен" и к французскому проекту.

Всем, кто болеет за честь флота и хочет узнать корни преследовавших его злоключений, должны быть поиятиы та легкость, с которой великий князь в свое время решил судьбу броненосца "Ростислав". Тогда 17 ноября 1893 г. он, вопреки убедительным доводам многих специалистов (включая и участвовавшего в обсуждении проекта С.О. Макарова) о необходимости предусмотреть в вооружении корабля 305-мм пушки, "признал полезным" (так августейшую резолюцию передавал тогдашний Управляющий Морским министерством Н.М. Чихачев) ограничиться 254-мм калибром. С теми же легкостью и простотой сыграл великий князь свою роль и в выборе в пользу проекта А. Лаганя. Хроника же тех роковых дней, когда было предрешено фатальное – на несколько месяцев, а может быть, и до года – запоздание русской программы, а с ней и развязывание войны японцами, – умещается в пяти датах. 2 июня, чтобы застолбить явление французского проекта и продвинуть его перед проектом Балтийского завода, в тесном сообществе постоянных функционеров МТК был составлен весьма немногословный, но исключительный по насыщенности недоговоренностями и закулисным предварительным согласованием документ.

Предметом рассмотрения были представленные директором общества "Форж и Шантье" г. Лаганем (при письме от 26 мая на имя председателя МТК) "три эскизных чертежа броненосца в 12900 т водоизмещения, общего бокового вида с верхней палубой, палуб и миделевого сечения, спецификация броненосца и расчеты грузов его". Свидетельством заблаговременной разработки проекта и оставшихся "за кадром" обстоятельных предварительных переговоров было признание протокола о том, что проект составлен г. Лаганем "по сообщенной ему программе, утвержденной Управляющим Морским министерством, но с предложенным г. Лаганем оригинальным бронированием преимущественно в подводной части корпуса". Сущность и преимущества этой оригинальности не раскрывались (они, видимо, были рассмотрены за кулисами), сравнений (хотя бы в краткой табличной форме) с зарубежными аналогами не приводилось. Проект Балтийского завода также не упоминался.

Этим умолчанием определенно подтверждался характер того глубоко законспирированного сговора, в который чины Морского министерства вступили с А. Лаганем, может быть, даже ранее, чем с Ч. Крампом. В первом документе, сохранившемся в деле о постройке "Цесаревича", российский представитель фирмы "Форж и Шантье" (фигура, возможно, подставная) Альфред Юльевич Тами 6 мая 1898 г. извещал председателя МТК о предстоящем 11 мая прибытии в Петербург "главного строителя и управляющего Тулонскими верфями общества" г. Лаганя, который и представит составленный им проект броненосца в 12700 т и крейсера в 6000 т. "по предложенным министерству программам". Во всей своей загадочности явно повторялась история с появлением в Петербурге Ч. Крампа. И понятно, что без чьего-то влияния (во Франции им мог быть адъютант великого князя капитан 1 ранга А.М. Абаза; 1853-1917) дело обойтись не могло. Происходило оно словно по сценарию заказа Ч. Крампа, но, по-видимому, еще более конспирированно. Известно лишь, что 18 мая в кабинете председателя МТК (с участием В.П. Верховского) состоялось обсуждение проекта А. Лаганя, что 20 мая И.М. Диков передал в ГУКиС "программу" проектирования французской фирмой броненосца водоизмещением 12900 т "на предмет заказа" его этой фирме, а 26 мая А. Лагань уже передавал в МТК проект, исправленный по ранее полученным замечаниям. Весь этот процесс, подобно громаде айсберга, оставался внешне невидимым, а журнальные постановления № 62 от 2 июня составили лишь верхнюю часть айсберга. И целью его составления было предание легального характера остававшейся по- прежнему конспиративной сделке.

Признав удовлетворительным расчет статей нагрузки, МТК их проверку откладывал до получения подробного проекта. В целом же представленные материалы признавались вполне отвечающими требованиям "программы" МТК, и проект одобрялся "для руководства при разработке окончательных чертежей, подробной спецификации и всех необходимых вычислений". Изложенное представлялось Управляющему Морским министерством. Так почти беззвучно, под легкий скрип пера, которым по заранее сделанной карандашом разметке подписывались под журналом участники заседания, совершалось громоподобное по своим последствиям событие, которым на многие годы предрешалось и опрокидывалось развитие отечественного судостроения, флота и империи.

Нетрудно видеть, что при всей внешней безобидности документа, предназначенного как будто бы лишь ни к чему не обязывающей предварительной экспертизе проекта, он в действительности играл роль прикрытия скрытно подготовленного в стенах МТК и уже предрешенного великокняжеского выбора. И фирма была настолько в этом выборе уверена, что не затрудняла себя даже обязательством применить требуемую МТК броню Круппа. При согласии же МТК удовлетвориться броней, применяемой во французском флоте, фирма была готова подписать контракт немедленно. Ведь ей, как говорят факты, ничего не стоило повторить тип броненосца, "Жоригюберри", который и был ближайшим аналогом и прототипом предлагаемого проекта.

Неготовность применить броню Круппа уже должна была исключить фирму из числа возможных претендентов на заказ. Но в том-то и дело, что никакого конкурса объявлено не было (ибо тогда явились бы и другие европейские претенденты), а был элементарный сговор бюрократии с купившим ее подрядчиком. Сговоры такого рода, подменяющие открытый конкурс, почти неуязвимы для разоблачений, и совершающие их чиновники высших рангов всегда уходят от ответственности. А потому и совершившаяся вскоре сделка с фирмой "Форж и Шантье" с фантастически длинным 42-месячным сроком постройки, как и последовавший вскоре, несмотря на объявленный конкурс, заказ на родине вдовствующей императрицы тихоходного крейсера "Боярин" (!), не могли привлечь внимания государственного контроля.

Путь к сделке был открыт, и уже на следующий день – 3 июня, получив из МТК формальное одобрение проекта, начальник ГМШ Ф.К. Авелан, замещавший Управляющего Морским министерством, на журнале № 62 наложил резолюцию: "Доложить его высочеству". Показательно, что все это время проект Балтийского завода в четырех вариантах четверых его конструкторов, доложенный тому же Ф.К. Авелану, оставался под спудом (или на более тайном заседании, вовсе не оставившем никаких следов, был МТК уже отвергнут). О нем в документах тех дней не упоминалось, и похоже, были предприняты все меры к тому, чтобы на Балтийский завод о совершившемся за его спиной бюрократическом сговоре не проникло никаких сведений. Всплыть проект завода должен был лишь по завершении сделки и ее обнародовании как совершившегося законного (по воле генерал-адмирала) решения.

Так и было сделано. Как остававшийся в МТК все еще не рассмотренным проект Балтийского завода и, наоборот, уже одобренный журналом № 62 проект A. Лаганя был 6 июня доложен (подробности доклада и ход обсуждения неизвестны) генерал-адмиралу. В тот же день на журнале № 62 появилась дополнительная подпись главного инженера кораблестроения Н.Е. Кутейникова, передававшая резолюцию Ф.К. Авелана (он, очевидно, и делал доклад). Адресованная главному управлению кораблестроения и снабжения, она гласила: "Его высочество одобрил этот проект и приказал заказать постройку этого броненосца теперь же обществу "Forges et Chantiers de la Mediterranee" и выговорить в контракте доставление детальных чертежей по корпусу и механизмам для постройки таких же типов на наших адмиралтействах".

Бывали и прежде случаи заимствования иностранных проектов, случались и прямые заказы кораблей за границей. Начиная с Петра Великого, эта традиция была весьма устойчивой. Лишь изредка (броненосные крейсера, брустверный монитор, поповки) случались в ней перерывы. Но не было еще того, чтобы корабли ведущего ударного типа – эскадренные броненосцы целых серий, да еще в критический для страны момент (и при наличии собственных полноценных типов) ориентировались на иностранный образец. Но для великого князя, привыкшего Францию и Париж считать своим родным домом и уже успевшего в разное время в этом своем отечестве заказать крейсера "Адмирал Корнилов" (1887 г.), "Светлана" (1896 г.), "Баян" (1900 г.) и целое семейство разномастных миноносцев, интересы русского судостроения и флота давно уже стали абстрактными понятиями. И если с князя, "посаженного помещиком" на морское ведомство, прямо говоря, лишь "для кормления", взятки были гладки, то совсем непростительна роль органов коллективного разума – ГМШ, МТК и единственного мыслителя в ГУКиС — B.П. Верховского. Все они свой угодливой готовностью одобрили чуждый и даже вредоносной в сложившихся обстоятельствах проект.

МТК предавал почти 40-летние традиции отечественного броненосного судостроения, сделал бессмысленным труд Балтийского завода по разработке проектов броненосца новой программы, пустил под откос все возможности реализации, координации и объединения опыта броненосцев предшествовавших типов "Князь Потемкин-Таврический", "Пересвет" и близкого к ним броненосца фирмы Ч. Крампа "Ретвизан". Вместо логического завершения эволюции типа отечественного эскадренного броненосца на рубеже веков русское судостроение обязывалось теперь зачеркнуть свой прошлый опыт и с "чистого листа" по французскому образцу начать отсчет своей истории заново. Оказывалось необходимым осваивать совершенно чуждый конструктивный, проектный и технологический опыт, приноравливаться к чужим нормам и правилам.

Так в гулких и пустынных коридорах под шпицем на Неве были сделаны первые шаги навстречу порт-артурскому позору и цусимской катастрофе. Ибо затяжка заказа и долгая постройка французского броненосца напрямую подрывали и без того невысокие темпы осуществления русской программы и помогли японским планам развязывания войны. Несостоятельными приходится признать и встречающиеся оправдания заказа двух броненосцев за границей необходимостью ускорить осуществление программы, с которой в заданный срок – к 1903 г. отечественные заводы справиться не успевали. Применимое к заказу в Америке, это объяснение повисает в воздухе в свете гораздо более продолжительного и дорогого французского заказа. Неизвестно, однако, пытались ли обо всем этом размышлять функционеры под шпицем.

Довольные разыгранной, как по нотам, интригой и утверждением проекта А. Лаганя, они, под занавес всего действа, нашли наконец нужным 8 июня поставить перед фактом и начальника Балтийского завода. Когда все было сделано, ему вручили приглашение на заседание на следующий день в Адмиралтейство. В приглашении говорилось, что 6 июня четыре проекта Балтийского завода доложены генерал-адмиралу и 9 июня необходимо собраться в кабинете управляющего Морским министерством "для обсуждения упомянутых проектов и для предполагаемых изменений в них". О явлении французского проекта и уже состоявшемся в его пользу выборе великого князя в приглашении деликатно умалчивалось.

Легко представить всю глубину шокового состояния, в которое С.К. Ратника повергло совершенное министерством предательство интересов русского судостроения, флота и в конечном счете – государства. Не обошлось, наверное, и без немой сцены, достойной "Ревизора", и без стыдливо опущенных или отведенных в сторону взглядов, которыми С.К. Ратника встретили в МТК. Ведь ясно было, что проект четырех инженеров лучшего в России завода отвергнут без их участия и открытого обсуждения самым коварным и низким образом. Очевидно также, что они не могли уступать французскому проекту и что доведение их до уровня этого проекта или до уровня уже заказанного "Ретвизана" не могло составить никакой трудности.

Нельзя было скрыть и сомнительную подоплеку сделки, совершенной в недрах ведомства. Но министерство оставалось хозяином положения, и было бесполезно взывать к его совести. На все был бы один ответ: "Его высочество изволил…" Приходилось, сохраняя все самообладание и выдержку, оставаться на уровне деловых отношений. Это был, наверное, самый трудный момент в жизни завода со времени его основания в 1856 г.

5. Предвестник Цусимы

Навязанный бюрократией русскому судостроению французский "чудо-проект" был неудобен и для флота и для судостроения. Флот, все острее ощущавший преобладание японцев в силах Тихого океана, нуждался в скорейшем пополнении кораблями привычного типа с казематным расположением 152-мм орудий. Этот тип был предпочтительнее в силу меньшей сложности палубных установок орудий, более удобного и надежного обслуживания, большей ремонтопригодности, более уверенного комплектования личным составом, более эффективного использования в бою (благодаря быстрому обмену прислугой и боеприпасами, особенно при стрельбе на один борт), чем башенные установки. Эти установки по всем названным показателям проигрывали палубным, обладая лишь преимуществом в углах обстрела и возвышения, а также возможностью, как это было в проекте А. Лаганя, сосредоточить (при стрельбе на нос или на корму) огонь четырех из восьми башен. Но при той фактически безотлагательной роли, которую уже в начале века начинали на броненосцах играть 152-мм пушки, названные преимущества не могли считаться существенными.

Война выявила неготовность флотов к такому коварному свойству башенных установок, как удушение своей прислуги газами от выстрелов собственных орудий. В ограниченных затемненных пространствах башен приходилось прекращать стрельбу для вентиляции через открытые двери и люки, для периодической замены людьми от нестреляющих орудий. Безоговорочно необходимые для орудий главного калибра башенные установки для 152-мм орудий на броненосцах составляли несомненную роскошь, совершенно неоправданно усложняющую их обслуживание.

Удорожая конструкцию корабля и удлинняя срок его постройки, башенные установки 152-мм орудий на броненосцах мешали ускоренному введению их в строй и не повышали их боевую эффективность. В особенности нуждаясь в ускорении постройки, русский флот должен был бы не допускать применения башен для 152-мм пушек броненосцев. В конце-концов, достаточно было взглянуть на строившиеся японские корабли, где таких башен не применяли. Задуматься следовало и о важном для задач обучения и комплектации личного состава единообразии установок, которые на большинстве русских броненосцев были именно казематными и о явной неудачности башен иа броненосцах типа "Полтава". И тем не менее флоту были навязаны именно башни, хотя и в "программе", составленной для броненосца Ч. Крампа, предусматривались установки 152-мм орудий за броневыми щитами. Вопрос, почему названные простые соображения не стали побудительными мотивами для членов МТК, составляет один из необъяснимых феноменов той эпохи.

Одно из двух: либо эти соображения в то время совсем не показались непреложно однозначными (очень уж могло подкупать преимущество сосредоточения огня башен по оконечностям), либо задаваться такими вопросами было, как тогда говорили, "не в обычае". Сегодня это может показаться непонятным, но в условиях стойкого – до твердолобости – чиновного конформизма и военного чинопочитания было естественно в присутствии начальства "не сметь свое суждение иметь". Тем более такое суждение, которое могло оказаться неугодным великому князю. И не оттуда ли пришла исповедуемая ныне даже академиками научных центров кораблестроения великая шкурная заповедь: нигде и никак "не подставлять" начальство и, уж понятно, не подставляться "самому".

Так или иначе, но поставленные перед фактом предпочтения, отданного проекту А. Лаганя, никто из участников многолюдных обсуждений способов его приспособления под русское судостроение не позволил себе усомниться в оптимальности башенного расположения 152-мм орудий. И уж тем более нельзя было ожидать от собиравшихся на заседания такой, например, крамольной мысли, как переделка проекта под три или четыре башни 305-мм орудий (идея проекта 1884 г. лейтенанта В.А. Степанова; 1858-1904). Вот был реальный шанс ускоренно и с гарантией добиться решительного преобладания над японским флотом. Но увы, на это предложение не решился, кажется, даже сам автор идеи такого броненосца. И это тем более обидно, что именно в русском флоте находились тогда в строю многобашенные корабли с 305-мм артиллерией. Трехбашенные с линейным расположением фрегаты типа "адмирал Лазарев" постройки 1867 г. и эскадренные броненосцы с треугольным расположением башен типа "Екатерина И" постройки 1885-1892 гг.

Не могла составлять секрета и серия построенных в Германии в 1891-1892 г. четырех броненосцев типа "Бранденбург" с линейным расположением трех башен (носовая – на полубаке) 280-мм орудий. Ничто не мешало именно этот тип уже реального "Дредноута" избрать для образца при проектировании русских броненосцев новой программы. Вернись эта идея в описываемое время (никаких технических препятствий на ее пути не было), и – страшно представить – Россия, может, была бы избавлена от войны с Японией и всех ее катастрофических последствий. Но увы, все эти примеры внимания интеллектуалов под шпицем не привлекали. Они, к несчастью для России, безропотно вели флот по пути, предначертанному великим князем Алексеем Александровичем.

Режим политической реакции, насаждавшейся молодым императором Николаем II (1868-1918), был несовместим со смелыми проектными решениями. Незримая, но явственно окутавшая Россию атмосфера рутины и почти что мракобесия удушающе действовала на умы, и люди оказывались способны лишь на мелочные усовершенствования, не затрагивающие принципиальные решения. Действительно, разум отказывается понимать деяния этих самодовольно заседавших под золотым шпицем, облаченных в раззолоченные мундиры "глуповских" мужиков, которые уже год как строили в Николаеве броненосец "Потемкин", успели заказать в Америке и Европе по броненосцу с такими же пушками в башнях и готовились строить в Петербурге серию того же класса кораблей с такими же в башнях пушками, но были не в силах организовать опережение проектирования и сооружения этих башен.

В то же время МТК ничуть не смущал тот огромный расход энергии, времени, труда и интеллекта, на которые он сам себя обрекал предстоящей нескончаемой экспертизой ожидавшихся из Америки проекта Ч. Крампа, из Франции – проекта А. Лаганя, а теперь еще экспертизой измененного проекта "Пересвета" и вылившихся вскоре в несколько вариантов проектов приспособления под отечественное судостроение проекта по идее А. Лаганя. Вместо концентрации всех интеллектуальных и творческих усилий на выработку единого проекта броненосца новой программы, МТК обрек себя на затяжное – во вред работам всех этих заграничных и отечественных верфей – барахтанье с рассмотрением четырех, а фактически пяти или шести проектов корабля одного назначения.

Но была, видимо, в этом барахтанье особая слабость интеллектуального самоутверждения, которого ответственная и требовавшая творчества работа по координации проекта башен 305-мм орудий не обещала. Подстать этому откровенно предательскому решению было и созревшее в МТК намерение принять к руководству дорогостоящий и усложненный проект А. Лаганя. Но "его превосходительство" Павел Петрович Тыртов, отбросив намерение пригласить для обсуждения "некоторых адмиралов" и даже ради приличия не запросив мнение ГМШ, без долгих размышлений в журнале МТК написал: "Согласен на разработку чертежей корпусов и механизмов на Балтийском заводе и в С.-Петербургском порту по проекту, представленному Лаганем; потребовать по контракту с Лаганем скорейшего доставления полных чертежей как корпуса, так и механизма заказываемого ему броненосца. При исполнении по новым проектам постройки броненосца ввести все усовершенствования котлов Бельвиля, известные заводу Балтийскому".

Бездумно и уже бесповоротно предопределялся этой резолюцией долгий путь проектирования и постройки кораблей, завязанных на чуждый русскому флоту проект. Так бюрократия за пять лет до войны с Японией начала готовить своему флоту поражение в Тихом океане.

6. МТК разъясняет

Заставив Балтийский завод без обсуждения отказаться от собственных проектов, министерство не забыло и о правильной "научной организации" своей работы. Не получив ответа на предложения, высказанные в письме от 12 марта, контр-адмирал В.М. Лавров вновь их сформулировал в письме от 10 июля 1898 г. управляющему Морским министерством и в итоге (понятно, что по настоянию С.К. Ратника) напоминал: "так как посему не последовало никакого распоряжения со стороны Вашего превосходительства, то ходатайствую вновь об утверждении вышеперечисленных условий".

Ф.К. Авелан, который по должности начальника ГМШ, видимо, замещал П.П. Тыртова, наложил резолюцию "утверждаю" и письмо завода с резолюцией приказал передать в МТК "для доклада". Но руководящие чины комитета – председатель вице-адмирал И.М. Диков и бывший за главного инспектора кораблестроения Н.К. Глазырин (1840-?) весьма квалифицированно сумели вопрос "передоложить". Докладом № 485 от 30 июня 1898 г., адресованным управляющему Морским министерством, они по всем четырем пунктам условий Балтийского завода выдвигали свои, опровергавшие их соображения.

Странную смесь бюрократического высокомерия и откровенного цинизма представлял этот документ, предназначавшийся, по-видимому, для внутреннего пользования. (Был ли он "спущен" Балтийскому заводу – неизвестно). В нем министру по пунктам объясняли всю неосновательность претензий Балтийского завода. Оказывалось, что требуемая заводом "неизменность строительных чертежей во время постройки судна зависит главным образом", от кого бы вы думали? – правильно: от самого Балтийского завода.

Ибо если он представит на утверждение Технического комитета вполне разработанные подробные чертежи с исполнением на них всех его постановлений, то эти чертежи только проверяются теоретическими подсчетами и затем утверждаются при постройке". Понятно, что такие утвержденные чертежи остаются без каких- либо изменений на все время постройки, если их не потребует сам завод по ходу работ. Несостоятельность этой демагогической оговорки, пытающейся переложить на завод все те недоделки, которые МТК начинал с первых шагов по постройке кораблей, просматривается во множестве эпизодов всей истории отечественного судостроения.

Составителям безответственной отписки 1898 г. следовало вспомнить хотя бы такую колоритную резолюцию, которой управляющий Морским министерством Н.М. Чихачев недавно – 7 июня 1890 г. – напоминал о стиле работы МТК (речь шла о постройке "Рюрика"): "Из-за формальностей мы теряем самое золотое время, не приступают к заказу стали, и все стоит, завод бездействует, рабочие голодают, и все из-за замедления Технического комитета, разрабатывающего чертежи более года".

Вручив заводу утвержденные чертежи и спецификации, МТК тогда с первых шагов постройки (успели дать заказ только на одну партию стали) остановил работы, начав переделывать чертежи.

За время своего существования с 1867 г. МТК в постройку каждого корабля сумел внести немалую долю бюрократической толчеи, задержек с рассмотрением и утверждением чертежей и переделок уже сделанного. В вызванных этими обстоятельствами постоянных задержках готовности кораблей в разное время были повинны и управляющие Морским министерством (особенно И. А. Шестаков, любивший лично вершить процессом проектирования кораблей), и великие князья генерал-адмиралы (Константин Николаевич; 1827-1892 и Алексей Александрович; 1850-1908), и структуры ГУКиС. Свою роль мозгового центра флота не выполнял ГМШ. Но именно МТК был по своему положению последней творческой инстанцией, собранием самых просвещенных специалистов в области техники и вооружения флота. Имеющие обширный опыт службы (а в кораблестроительном отделе – пройдя через должности строителей кораблей) члены МТК, как никто, должны были понимать специфику, проблемы и нужды кораблестроения.

Но странное дело – немало натерпевшись от бюрократии в качестве строителей кораблей, все они, достигнув инженерного Олимпа, тотчас же забывали все те изъяны, которые мешали им строить корабли, и становились непререкаемыми столпами той самой системы, которую вчера им приходилось проклинать. И этот феномен человеческой психики, когда бюрократия без остатка одного за другим "переваривала" талантливых инженеров, остается непостижимым и доныне. А потому не поддается объяснению то упорство, с которым МТК настаивал на собственной безоговорочной непогрешимости. Допускалась лишь одна осторожная оговорка – о возможности в ходе постройки перемены по инициативе МТК некоторых "детальных вопросов", вроде водоотливной системы, якорных устройств, установки шлюпок "и тому подобных, вызываемых развитием техники". Но признания о том, что эти "детальные вопросы", проистекавшие от непредусмотрительности и непродуманности со стороны МТК, являлись в ходе постройки десятками, а возможно, и сотнями, у авторов доклада гражданского мужества не хватало.

И совсем уже беспомощным выглядел приведенный в докладе пример замечательно организованной МТК постройки Балтийским заводом минного транспорта "Амур". Ход работ по сооружению его корпуса, совершавшийся, как подчеркивалось в докладе, "по вполне утвержденным чертежам", производится безостановочно. Средних размеров транспорт, рядовая традиционная конструкция корпуса – сколь несостоятелен этот пример своей научной организованности, который приводили авторы доклада МТК.

В горькую насмешку над способностью МТК к предвидению обратилась и неосторожная похвальба с успехом сооружения "Амура". Из-за обилия оказавшихся предварительно – при утверждении проекта – нерешенных "частных вопросов" почти полной переделке подверглись не только главные устройства корабля, но и его благополучно и "безостановочно" сооружавшийся корпус. Его, чтобы обеспечить остойчивость, утраченную из-за частых проектных переделок, пришлось по завершении работ уширять приделкой первых в практике отечественного судостроения бортовых булей. Готовность корабля (и второго по его проекту) была задержана на год. Немало пострадать от переделок предстояло и кораблям новой программы.

Но пока МТК продолжал оставаться на вершине самодовольства.

Хамски отвечал МТК и на настояния Балтийского завода о праве делать при необходимости заграничные заказы и об освобождении его от обязанности заказывать сталь непременно на Ижорском заводе. По мнению МТК, завод этими правилами давно пользуется, и вообще эти вопросы, являясь административно-хозяйственными, МТК не касаются, а "подлежат благоусмотрению Вашего превосходительства". Это позднее МТК придется переменить свой взгляд на административно-хозяйственную сторону казенного судостроения и признать необходимость его реорганизации (формирования структуры "нового судостроения"). Пока же члены его продолжали оставаться преданными жрецами "чистой науки", знать не желавшей ни запаса водоизмещения, ни начал системного подхода.

7. Русский проект "Lagagne"

При всей унизительности и постыдности положения, в которое бюрократия поставила завод, приходилось продолжать работу по новому, предложенному ей же проекту. Нетрудно было видеть, как оно и оказалось в дальнейшем, что "оригинальное" подводное бронирование, предусмотренное французским проектом, состояло по существу в применении брони для имевшейся на всех кораблях продольной переборки. Не составило труда, коль скоро сам МТК не изменил собственных требований программы, перераспределить нагрузку в пользу удлинения броневого пояса. Ведь в программе четко указывалась желательная первоначальная протяженность: две трети длины корпуса. Очевидны были и ожидающие флот и казну потери по технологии, надежности, стоимости, а главное – срокам готовности будущих кораблей. Все эти мысли С.К. Ратник в той или иной форме не мог не высказать в МТК, можно даже допустить, что неофициально с ним могли даже согласиться. Но что можно было предпринять против того факта, что "Его высочество изволил…". Оставалось одно – скрепя сердцем и сжав губы, принять сложившуюся реальность и, отбросив самолюбие, начать работать над навязанным заводу проектом.

Так в проектировании кораблей новой программы совершалось великое глуповское неистовство, словно бы предсказанное в "Истории одного города" М.Е. Салтыкова-Щедрина (1826-1889). До безумия нелепой была складывавшаяся картина, и было от чего прийти в отчаяние! Вот вдруг явился и тут же ушел "в свободное плавание" проект Ч. Крампа. Воплощавший многие решения проектов "Князя Потемкина-Таврического" и "Пересвета", он стал единственным базовым проектом программы, как это предполагал адмирал В.П. Верховский. И тут же затем, оттеснив разработанные Балтийским заводом четыре проекта, также вдруг является из тени проект А. Лаганя и немедля директивно утверждается в качестве нового непререкаемого образца. Но и он в силу фактической неготовности оставался лишь ориентиром, важнейшие технические решения которого надо было еще продумать. Меры и последствия этого угадывания никто предвидеть не мог. И МТК и другие высшие чины могли безнаказанно вторгаться в те два проекта, которые по образцу А. Лаганя должны были теперь параллельно разрабатывать Балтийский завод и Петербургский порт.

Вместо определенной разработки по примеру проекта "Пересвет" (или Крампа) оба предприятия должны были по уши погрузиться в болото новых согласований и обсуждений (сверх того, помимо работ по достройке броненосца "Пересвет" (спущен в мае 1898 г.) и крейсера "Громовой" (спущен в мае 1899 г.) Балтийскому заводу навязывалась неблагодарная работа по бесперспективной для флота переделке проекта "Пересвет" сначала под башни 305-мм орудий (и ликвидацией деревянной с медью обшивки). Воистину, столь фантастического глумления над инженерными кадрами судостроения и интересами страны и флота люди не знали со времен фантастического затмения с поповками (1869-1879 гг.) и одиночными (как всем хотелось думать) безобразиями бюрократического разгула при проектировании и постройке броненосцев "Император Николай I" (1889г.), "Гангут" (1890 г.), "Двенадцать Апостолов" 1890 г.), "Сисой Великий" (1894 г.) и "Ростислав" (1896 г,). Каждый раз инженеры не переставали надеяться, что бюрократия наконец-то одумается и перестанет "по-живому" перекраивать проекты строившихся кораблей. На это рассчитывал и С.К. Ратник, когда уговорил адмирала Лаврова послать в министерство письмо от 12 марта 1898 г. Но ответ, если он все же и последовал, обнадеживать не мог.

И с немалым, наверное, отвращением и скрежетом зубов, подавляя горечь незаслуженного унижения, начинали инженеры Балтийского завода работы над постылым, навязанным им, чуждым проектом. Это, конечно, не создавало обстановки творческого подъема, и неспроста (надо помнить и перегрузку другими работами) проект Балтийского завода был готов позже, чем проект Петербургского порта. Глубже вникнув в заданный образец и обнаружив перед МТК его бесспорные недоработки, С.К. Ратник с большой осторожностью подошел к проектированию броненосца "a la Lagagne". Водоизмещение его, как выяснилось к 30 июля 1898 г., должно было составить 13837,5 т. Меньшей величиной -13 225 т рассчитывал обойтись главный корабельный инженер Санкт-Петербургского порта Д.В. Скворцов (1859-1930), который свой проект (с машинами Балтийского завода) представил уже 28 июля 1898 г. Балтийский завод свой проект (ответ на запрос от 30 октября 1898 г.) обещал представить через месяц.

Уже целый год терялось драгоценное время, но МТК по-прежнему не спешил. Решено было дождаться готовности проекта Балтийского завода, а заодно сравнить отечественные проекты с ожидавшимся из Франции проектом А. Лаганя. Он был получен 3 октября, и МТК погрузился в неторопливое его изучение. Работа продолжалась до 12 января 1899 г., когда журналом № 5 проект был утвержден с многими, но мало существенными замечаниями. На заводе во Франции все это время, как доносил наблюдающий капитан 1 ранга И.К. Григорович (1853-1930), пребывали в полном бездействии, ожидая утверждения проекта. По той же причине пустовал и освободившийся со спуска "Осляби" (27 октября 1898 г.) каменный эллинг Нового адмиралтейства. Верфи не знали, что им строить, и управляющий Морским министерством, пораженный олимпийским спокойствием МТК, в одной из своих резолюций задавался вопросом, начнет ли завод "Форж и Шантье" постройку корабля в 1899 г. и не будет ли ему дано новых поводов откладывать работы.

Но даже и утверждение проекта (журнал № 5) А. Лаганя, состоявшееся 12 января, не сдвинуло с места проблему его русского воспроизведения. Факты таковы, что, отложив вначале совместное обсуждение проектов Санкт-Петербургского порта и Балтийского завода (ожидавшегося в конце декабря), МТК неожиданно, как приходится предполагать, совершил новую интригу против Балтийского завода. Возможно, здесь повинно совпадение дат, но вышло так, что в день 12 января 1899 г., когда был подписан журнал № 5 (составлялся он, надо думать, гораздо раньше), Балтийскому заводу Управляющим Морским министерством был представлен давно ожидавшийся МТК проект "изменений броненосца по типу Лаганя". Три варианта, или самостоятельных эскизных проекта под литерами А, Б, В, включали 14 чертежей, объяснительные записки и три таблицы нагрузок. На основе замечаний, сделанных Управляющим Морским министерством при докладе проектов, был составлен четвертый проект под литерой "Г", на котором "его превосходительство" Павел Петрович 21 января наложил резолюцию: "В принципе с эскизом согласен".

Велено было эти проекты рассмотреть "в собрании адмиралов и командиров", обсудив особо возбуждаемый начальником Балтийского завода "вопрос о расположении броневой переборки на чертеже Лаганя, вводимой им для "защиты от взрыва". Можно предполагать, что речь шла или о видоизменении конструкции, как это и было сделано впоследствии, с выделением переборки в самостоятельный элемент, сопряженный со скосом броневой палубы, или, что также не исключено, об ином ее изменении вплоть до ликвидации. При относительной маломощности зарядов тогдашних мин и торпед, применение броневой переборки могло быть признано излишним или преждевременным. Известно, что именно так думал С.О. Макаров, позднее предлагавший броневые переборки снять, чтобы увеличить запас угля. Тогда же – 21 января управляющий Морским министерством добавил: "По обсуждении доложить, прежде чем приступить к детальной разработке чертежей".

Но в МТК почему-то ждать не захотели и проект Санкт-Петербургского порта поставили 12 января на обсуждение без связи с проектом Балтийского завода. Было ли это продолжением интриги с приоритетностью проекта А. Лаганя или в МТК просто спешили "закрыть вопрос" о пустующем эллинге Нового адмиралтейства – приходится только гадать. Наверное, можно было, чтобы не комкать дело, подождать еще немного, но в МТК решили поразить управляющего Морским министерством исполнительностью, а, может быть, еще раз "проучить" Балтийский завод за его нехорошее обыкновение представлять свои проекты непосредственно министру.

Так или иначе, но проект Балтийского завода вновь оказался в стороне, в журнале № 5 от 12 января 1899 г. из работ Балтийского завода обсуждался лишь проект машины для броненосца Санкт-Петербургского порта, которым, как видимо, всеми правдами и неправдами решили занять пустующий после "Ослябя" эллинг Нового адмиралтейства. Оказалось, однако, что французы почему-то не прислали в составе проекта теоретический чертеж, что не позволяло на его основе дорабатывать проект Петербургского порта. Доработку эту (посредством увеличения вертикальной полноты и длины корпуса) с увеличением водоизмещения на 500-600 т МТК считал совершенно необходимой. Тогда, сохранив все достоинства проекта (полезные против качки сильно падающие внутрь борта, две броневых палубы, продольная броневая переборка), можно сохранить первоначальную ширину 76 фт 1 дм (23,19 м) и скорость.

Механизмы Балтийский завод мог изготовить по французскому образцу и расположить даже компактнее, сократив длину на 4 фт (2,22 м). Выдержана будет и их мощность 16300 л.с.. Но для котельной установки необходимо предусмотреть в нагрузке 130 т добавочного веса, так как проект Лаганя, на что и ранее обращал внимание Балтийский завод, имеет слишком заниженные характеристики. При котлах, предусмотренных Лаганем, заданная мощность может быть получена лишь ценой крайнего их напряжения и с применением отборного угля, форсированной тяги до половины дюйма водяного столба и особо подготовленных кочегаров. Представлялось совершенно необходимым число котлов с 20 увеличить до 25, что позволило бы нагрузку на котлы довести до принятой в русском флоте нормы 10,5 л.с. на квадратный фут колосниковой решетки. Увеличение числа котлов потребует 291 т дополнительного веса, еще 120 т надо добавить на увеличение размеров башен 305-мм орудий. Увеличив длину корпуса на 12 фт (3,66 м) и уменьшив толщину главного пояса по ватерлинии до 165-203 мм, можно было рассчитывать удержать водоизмещение в пределах 13500 т. Увеличить нагрузку должно было и предложение МТК о приспособлении угольных ям для жидкого топлива. Правда, В.И. Афонасьев (1843-1913) заметил, что питание этим топливом котлов Бельвиля еще не проверено. Уточнена была возможность поставки механизмов Франко-Русским заводом, за 2,5 года он мог полностью по чертежам Лаганя воспроизвести машины для двух броненосцев.

Существенным было замечание Артиллерийского отдела МТК, который считал недопустимым принимать за образец явно не точную конструкцию башни французского броненосца "Сент-Луи". Эта башня обладала скоростью заряжания 1 мин. 40 сек., тогда как англичане это время уже сумели уменьшить до 53 сек. Явно ощущалась необходимость расширения верхних частей подачных труб, отчего вес их в носовой части увеличится на 70,3 т в кормовой на 59,9 т. В итоге выяснилась необходимость затраты времени на новую переработку проекта. Избежать ее не позволяло даже предполагавшееся решение уменьшить толщину брони борта на 2 дм. Волей-неволей приходилось возвращаться к полному воспроизведению проекта А. Лаганя, не изменяя нисколько всего внутреннего расположения. И тут же признавалось, что теоретический чертеж изменить все же (чтобы ввести в водоизмещение добавочные 600 т) придется. Удлинив же при этом корпус (на 8 фт), придется для сохранения прочностных характеристик увеличить отстояние 12-дм башен от оконечностей, согласиться пришлось и с вызванной этими изменениями потерей 10% скорости.

Так, словно играя сказку о голом короле, члены МТК на цыпочках ходили вокруг последствий безответственного решения великого князя быстро и без хлопот воспроизвести броненосец А. Лаганя в России. Быстро и без хлопот явно не получалось, но вслух об этом признаться никто не смел. Время, начав отсчет уже второго потерянного года, стремительно утекало, а бюрократия продолжала беспомощно метаться между страхом вызвать неудовольствие Алексея Александровича откровением о его нелепом решении и попытками найти выход из сложившегося безвыходного положения.

В попытках спасти наряд голого короля обратились к Управляющему Морским министерством, и тому ничего не оставалось как, рассыпаясь, наверное, в восторге по поводу благодетельности для отечества выбора, сделанного великим князем, почтительнейше испрашивать у него разрешения этот проект все-таки переделать. В результате, как говорилось в журнале № 6, "Его высочество изволил разрешить приступить к постройке одного броненосца в Новом адмиралтействе согласно предложению МТК, приняв все возможные меры к тому, чтобы не произошло перегрузки и чувствительного изменения морских качеств". Иначе говоря, сделав очередную хорошую мину при плохой игре, великому князю пообещали ни в чем не отступиться от чудесного, мудро избранного им проекта и только чуть-чуть его усовершенствовать.

В этом проекте следовало, конечно, учесть все замечания, сделанные МТК по результатам рассмотрения проекта А. Лаганя. Переделку его теоретического чертежа ("как только он будет получен от г. Лаганя") с соответствующей корректировкой статей нагрузки и соответственно, всего фактически обновлявшегося проекта поручали назначенному (с разрешения управляющего Морским министерством) строителем корабля Д.В. Скворцову. В его распоряжение для разработки проекта, составления нагрузки, проведения кораблестроительных расчетов и их проверки назначалась группа корабельных инженеров. Сам же МТК от проверки заранее отказывался, так как верфь "Форж и Шантье" остойчивость и заданную осадку гарантировала статьями контракта и МТК мог позволить себе и такое. Все распоряжения, как и указания МТК по принятым решениям, препровождались командиру Санкт-Петербургского порта. Этот мелкий блюститель бюрократии был непреодолимой дистанцией между МТК и верфями. Через него МТК, не сознавая всей нелепости и унизительности этого положения, осуществлял "творческую связь" с инженерами.

Так продолжалось до 1900 г., когда удручающие последствия этих "порядков" заставили вывести главного корабельного инженера из-под подчинения командиру порта и предоставить ему больше самостоятельности в рамках "Нового судостроения". До той же поры передаточная инстанция в лице командира порта продолжала тормозить постройку кораблей. Балтийский завод, как имевший собственное правление, порту не подчинялся и перед структурами министерства и МТК обладал большой самостоятельностью. И бюрократия, может быть, даже и неосознанно, недолюбливала и мстила заводу за эту самостоятельность. Ведь в ее руках было финансирование завода. Вот и теперь, чувствуя свою власть, МТК после двух лет бесплодных работ завода над проектами серии "Пересвет", поручал ему новый "творческий поиск". Как в русской сказке – "пойди туда – не зная куда"- ему под наказом "по возможности" не выходя за пределы тех же 13500 т, что были заданы Д.В. Скворцову, поручили "продолжать начатую разработку проекта с увеличенной паропроизводительностью котлов. Но и его иа всякий случай предупредили, чтобы тоже "по возможности" не превышали те же 13500 т, до которых будет доведен проект броненосца при постройке его в Новом адмиралтействе.

Другая неопределенность состояла в проработке конструкции и расположении хранилищ нефти, под которые следовало приспособить нижние угольные ямы. Вопрос следовало решить по согласованию с Механическим отделом МТК. Свою неопределенность в ней выразил и управляющий Морским министерством П.П. Тыртов. Он, утвердив в журнале № б хранение нефти, поставил ее в зависимость "от испытаний такого топлива в построенном специально для опытов котле Бельвиля". Предполагалось, видимо, что и эту экспериментальную работу безотказно выполнит справившийся со всеми поручениями Балтийский завод. Так опять являло себя застарелое скверное обыкновение бюрократии – сложные научно-технические проблемы решать второпях и на бегу.

Не подготовив проект перспективного броненосца и современной боеспособной установки, поспешив без испытаний принять конструктивно дефектную патронную пушку Канэ, не определившись с миноносной политикой и методами стрельбы, в МТК и ГМШ ожидали, что и нефтяное отопление как-нибудь "созреет" само собой, а Балтийский завод без хлопот представит его фабричный образец. Но слишком мало было только принять прогрессивное, опережающее мир решение о переходе флота на нефтяное отопление (журнал МТК Механического отдела № 45 от 18 марта 1897 г.). Недолго светила флоту путеводная звезда неисчислимой экономической пользы и боевых выгод применения "нефтяных остатков" (мазута).

Уже в марте 1904 г. по докладу главного командира Черноморского флота вице-адмирала Г.П. Чухнина (1848-1906) и с согласия генерал-адмирала нефтяное отопление, как уступавшее по паропроизводительности каменноугольному, было решено ликвидировать в котлах Бельвиля броненосца "Князь Потемкин-Таврический", а к осени – и в огнетрубных котлах броненосца "Ростислав". Как милость, исходя к настояниям командиров, нефтяное отопление вполне себя оправдывавшее, сохранили только на нескольких малых миноносцах. Крайне неровным оставался путь научно- технического прогресса в русском флоте, и прочувствовать это Балтийскому заводу снова пришлось при рассмотрении представленного им проекта. Предполагалось, что один корабль по проекту Балтийского завода будет строить он сам, постройку другого на Галерном острове думали поручить корабельному инженеру Н.В. Долгорукову (1849-1918). Этот инженер успел хорошо изучить проект А. Лаганя, и ему поручалось своим содействием принять участие в доработке проекта Балтийского завода.

С неистребимой, никогда не покидающей людей надеждой на лучшее работали инженеры Балтийского завода над порученным им проектом. Казалось, что уже теперь-то труд не станет напрасным. Но прихоть судьбы, интриги МТК и его полная дезорганизованность в нахлынувшем потоке просчетов привели к новым, никем не ожидаемым результатам. "Сняв вопрос" с пустующим эллингом Нового адмиралтейства, МТК 29 января 1899 г. провел большое совещание для окончательного решения по проектам броненосца Балтийского завода.

8. Проект литер "Г"

На рассмотрение были представлены "отношение" начальника Балтийского завода от 21 января в МТК и резолюция, которую управляющий Морским министерством тогда же 21 января наложил на адресованной ему докладной записке начальника завода. С названной докладной запиской от 21 января были представлены 5 чертежей эскизного проекта литер "Г" и предшествующая докладная записка от 12 января с 14 чертежами трех эскизных проектов литер "А", "Б", "В". Проекты включали также таблицы нагрузок и сводки характеристик для каждого. В общей таблице характеристик пяти проектов под литерой "Д" значился 15 000-тонный броненосец (длина и ширина 146,3 и 21,95 м), вооруженный 4 305-мм орудиями в двух башнях, 13 152-мм орудиями в казематах 18 76-мм и 29 орудиями калибров 47 и 37-мм, 2 63,5-мм орудиями Барановского и 8 минными аппаратами (из них 4 подводных). Скорость этого броненосца составляла 20 уз, остальных-18 уз.

Первый столбец характеристик шести проектов отводился броненосцу Лаганя водоизмещением 12900 т., последний 15 000-тонному проекту. Какой это был бы волшебно-счастливый случай – на проект 15000-тонного броненосца предложить три (вместо двух) башни с 305-мм орудиями. С таким кораблем не посмел бы сразиться ни один из строившихся в Европе по английским шаблонам японский броненосец. Но увы, 15000-тонный броненосец был введен в таблицу лишь как немой укор властям за безостановочный проектный марафон, которым уже 2 года был принужден заниматься Балтийский завод. И все – ради возведенного в ранг идола, непомерно укороченного и не в меру уширенного, но так полюбившегося великому князю броненосца по французскому проекту. Словно недостижимый образец, он значился в первом столбце характеристик, которые вместе со своими проектами "А", "Б", "В", "Г", "Д" представил в таблице Балтийский завод. Этим французским типом МТК вводил собравшихся почти в транс, напрочь затмевая их сознание. А тех из собравшихся, кто позволял себе вдаваться в самостоятельные суждения, председательствующий своими наставлениями спешил вернуть к заданному образцу. Воистину, большего унижения ни флот, ни кораблестроение еще не испытывали. И эта заведомая капитуляция перед чужим образцом была новым зримым предзнаменованием грядущих потрясений.

Длина и ширина по проекту А. Лаганя составляли 118,18 м и 23,2 м, осадка 7,95 м. Такая же осадка предусматривалась у проектов "А" и "В". По проекту "Б" и "Г" она уменьшалась до 7,62 м. Водоизмещение по проекту "Б" доводилось (при 30 котлах вместо 20 у Лаганя) до 13 560 т. За счет расположения 14 из 20 75-мм пушек в бронированных (76 мм) казематах толщина брони главного пояса уменьшалась до 8 и 6 дм против 9 и 8 дм у Лаганя. Верхний пояс с 7 и 8 дм уменьшался до 6,5 и 6 дм. Броня 305-мм башен с 10 и 9 дм уменьшалась до 9 и 8 дм или 9 и 6 дм.

По проектам "А" и "В" четыре и восемь из 12 6-дм пушек размещались в казематах. Скорость хода по всем подсчетам, кроме 20 узловой литера "Д", составляла 18 узлов. Дальность, имевшаяся при нормальном (800 т) и полном (1400 т) запасе угля по проектам Балтийского завода "А", "Б", "Г" превосходила предусмотренную в проекте Лаганя. Удлиненность корпуса обеспечивала отечественным проектам превосходство в ходкости и мореходности. Очевидны были и заведомые преимущества технологичности, позволявшие уменьшить срок поставки и успеть сосредоточить в Тихом океане флот, превосходящий японский. Но эти соображения, как ни странно, на заседании МТК даже не прозвучали.

Не получили общего признания и конкретные замечания по проектам. Некоторые из них были весьма значительными и глубоко провидческими. Так, вице- адмирал В.П. Верховский, ранее много занимавшийся проблемами ходкости и управляемости кораблей, весьма резонно предсказал броненосцу А. Лаганя такое нехорошее свойство, как "вертлявость", то есть способность к непредсказуемому рысканью. Адмирал, конечно, и не подозревал, какими катастрофическими последствиями обернется для судьбы флота это свойство в исходе рокового боя 28 июля 1904 г., когда "Цесаревич", утратив способность держаться в строю, позволил "разбрестись" всей эскадре и тем, в конечном счете, предопределил и ее гибель, и поражение флота в той войне. Не одного заседания МТК, а, наверное, целого года трудовой деятельности этого учреждения стоило замечание адмирала. В проектах Балтийского завода смущало слишком большое – до 14 м увеличение длины корабля, что могло создать в бою трудности из- за недостаточной поворотливости. Впрочем этот недостаток в проекте "Г" можно было устранить введением бездейдвудности, что позволило бы совершать повороты в течение 3-х минут.

Адмирал большое внимание уделял защите людей от артиллерийского огня, "в особенности от вводимых в последнее время пулеметов". Эту защиту он предлагал осуществить за счет уменьшения толщины бортовой брони, так как дальнейшее увеличение водоизмещения составляет "огромный недостаток". Очень резко отозвался адмирал о тяжеловесных, напрасно перегружающих корабль котлах Бельвиля. Удобные для замены элементов, они расходуют слишком много топлива, чуть ли не половина которого "пропадает напрасно". Внимание привлекла и другая здравая мысль В.П. Верховского – о ненужности для современного корабля боевых марсов. Стрельба из установленных на них малокалиберных пушек будет неэффективна из-за дальности расстояния и помех, создаваемых дымом из труб. На близкое же расстояние не позволит сблизиться противник. Сняв эти пушки, можно значительно облегчить устанавливаемые ради них башенноподобные мачты. Ограничиться на марсах можно установкой пулеметов. Такой взгляд поддержали адмиралы З.П. Рожественский, А.А. Бирилев (1844-1915) и К.К. Деливрон (1838-?). Замечательно, однако, что при всей убедительности этих доводов марсы с 47-мм пушками на строившихся кораблях были оставлены в неприкосновенности.

Слишком смелым, а может быть, и покушающимся на выбор, сделанный великим князем, сочли, видимо, и мнение З.П. Рожественского о ненужности включения в состав вооружения броненосцев уже изживших себя 75-мм пушек. Они на корабле, как сгоряча заявил адмирал, составляют балласт, а не боевую силу. Но как истый царедворец, адмирал "осознал ошибочность" своего выступления и в дальнейшем на своей, может быть, самой ценной за всю карьеру тактической мысли не настаивал. В потоке словопрений плохо или, может быть, слишком хорошо организованной дискуссии затерялась и попытка вице-адмирала А.А. Бирилева убедить собравшихся в необходимости замены 75-мм пушек на более действенные против миноносцев пушки 120-мм калибра. По мнению контр-адмирала В.К. Витгефта (1847-1904), предпочтение следовало отдать проекту Балтийского завода под литером "Б", как обеспечивающему меньшее на целый фут углубление.

С авторитетно-постановочным, но увы, явно архаичным взглядом выступил председатель МТК вице-адмирал И.М. Диков. Он пытался обосновать ненужность для броненосцев скорости более 18 уз. Конечно, заграничные заводы обещают на своих броненосцах достичь таких скоростей. Но ясно, что удастся им зто только на мерной линии и при исключительном напряжении механизмов, с отборным углем и высококвалифицированными кочегарами. Так подводилась база под явно не скоростной тип проекта А. Лаганя, а заодно доказывалась излишность предлагаемого Балтийским заводом 20-узлового броненосца. Словно забыв все наставления тактики, которая еще в 60-е годы 19 века указывала на преимущества скорости кораблей, на существовавшие уже в 1880-е годы концепции "летучих эскадр", И.М. Диков скептически отозвался о "погоне во чтобы то не стало за достижением 18-узловой скорости". Она де, "затягивая напрасно постройку, не будет совместна со всей совокупностью требований от броненосца".

Фактически признав фиктивность требования 18-узловой скорости, включенной в "программу" для их проектирования, адмирал предупреждал, что если принять взгляд Балтийского завода на экстремальность условий, в которых принято проводить испытания скорости ("отборный уголь и образцовые кочегары"), то и заказанные в Америке и Франции броненосцы свою 18-узловую скорость смогут достичь только на мерной линии. Да и вообще, скатывался адмирал к своим уже тривиальным доводам всех ретроградов, "что не следует упускать из виду, что броненосцы не есть крейсера и скорость хода лучших из них обуславливается скоростью хода остальных броненосцев, плавающих обыкновенно эскадрами". Учесть, по его мнению, стоило и то, что "все наши существующие броненосцы имеют скорость меньшую 18 уз".

Что и говорить, блистательно был подкован адмирал в вопросах тактики и технического прогресса. Не постеснялся он кинуть камень и в проект Балтийского завода под литерой "Г" (хотя он был разработан по предложению управляющего Морским министерством), в котором корабль, имея длину больше, чем у Лаганя, будет, понятно, обладать и худшей против него поворотливостью. Правда, здесь не удержался от возражения В.П. Верховский, который напомнил о том, "что морские качества броненосцев портятся корабельными инженерами, отстаивающими дейдвуд", из-за чего, надо понимать, следовало, что срезав дейдвуд, можно добиться желательной поворотливости.

Капитан 1 ранга В.К. Витгефт указал на такое существенное преимущество проекта Балтийского завода, как уменьшенная на целый фут осадка, "что очень важно при плавании океаном". На что, как говорится в журнале, контр-адмирал Н.Н. Ломен (1843-1909) "заявил, что корабельные инженеры обыкновенно проектируют суда на ровный киль, но командиры впоследствии дают им дифферент на корму, чем много улучшают морские качества". В пользу какого проекта делалось это замечание – понять трудно. Более предметным было другое предложение адмирала: о замене круглой формы боевой рубки на продолговатую, взяв за пример ее конструкцию на крейсере "Память Азова". Главный инспектор механической части Н.Г. Нозиков (1849-1907) высказался в пользу предусмотренного проектом литер "Г" продольного расположения котлов, т.к. оно было более благоприятно для прокладки трубопроводов.

В ходе продолжавшегося свободного обмена мнениями В.П. Верховский указал на желательность, "с целью ускорения постройки судов", непосредственного участия инспекторов соответствующих специальностей в составлении чертежей Балтийским заводом. Нельзя не признать замечательную прогрессивность этой мысли. Именно так происходило (может быть, это и имел в виду адмирал при проектировании в 1897 г. в стенах МТК броненосца "Князь Потемкин-Таврический") позднее в стенах ГУК проектирование первых русских дредноутов. Но странность происходившего обсуждения в том и состояла, что при множестве и разнообразии высказывавшихся мнений, никто не пытался их упорядочить и довести до нормативного вывода. Явно просматривалась лишь одна сверхзадача – любыми путями доказать безукоризненность проекта А. Лаганя, в потоке замечаний "утопить" проекты Балтийского завода. К напрашивавшейся выработке кардинальных подходов к рациональной организации норм и правил проектирования, к формированию определяющих принципов осуществления кораблестроительных программ, МТК оказывался фатально не готов. И потому никого не смущали новые беспомощные доводы, которыми председатель МТК "доказывал" полезность проекта А. Лаганя.

Так, замечание В.П. Верховского о "вертлявости" броненосца по этому проекту председатель (его поддержал и главный инспектор кораблестроения Н.Е. Кутейников) опровергал словами о том, что "прототипом этого броненосца был французский броненосец "Жорегиберри", плавающий в Средиземном море, и о вертлявости которого до сих пор не было каких-либо указаний". Не мог же адмирал не знать, что во Франции, как и в любом другом государстве, сведения, порочившие ее военную технику, могли попросту держаться в тайне. Замечательно, что двум высшим администраторам кораблестроения и в голову не явилась мысль о необходимости проверки "вертлявости" с помощью модельного эксперимента во Франции или в России.

Трудно приходилось отечественному судостроению, и роль его защитника (хотя это была, наверное, обязанность МТК) пришлось взять на себя одному С.К. Ратнику. В своем выступлении он решительно отверг безапелляционное заявление адмирала Н.Н. Ломена о том, что русские корабельные инженеры "всегда только копировали иностранные образцы со всеми их недостатками". Указывая на "неверность и недоказанность" таких замечаний (они, надо заметить, были справедливы только по отношению к руководящей верхушке ведомства- P.M.), С.К. Ратник сказал, что корабельные инженеры "при своих постройках никогда не копировали в точности иностранных судов, несмотря даже на былое преклонение перед авторитетом английских инженеров, а заимствовали у них только лучшие, по нашему мнению, стороны судостроения и приспосабливали к нашему судостроению по-своему. Настоящий случай предназначения строить у нас броненосцы по чужим чертежам нарушает существующую традицию и чувствительно отзывается на национальном самолюбии русских инженеров, привыкших к некоторой самобытности". Чтобы не обострять обстановку, И.М. Диков счел нужным поддержать С.К. Ратника, заметив, что проект броненосца "Ретвизан", представленный фирмой Крампа в Филадельфии, "есть почти полная копия нашего броненосца "Князь Потемкин-Таврический".

Ободренный этой неожиданной и, как казалось, многообещающей поддержкой, С.К. Ратник попытался перейти в наступление. Ссылаясь на сведения В.П. Верховского о 52-х месячном сроке постройки броненосца А. Лаганя (таковы, видимо, были первоначальные "наметки" фирмы-P.M.), С.К. Ратник изобразил впечатляющую картину паралича, застоя и полного провала новой программы судостроения, к которой приведут попытки строить корабли по иностранному проекту. В этих условиях "завод не успеет закончить его ранее, чем через 6 лет, то есть к 1905 г. Надо понять, предупреждал С.К. Ратник, что чертежи от Лаганя будут приходить не разом, а "постепенно, по мере окончания не только их самих, но даже после исполнения намеченных ими устройств". Ведь все эти конструктивные решения "во время постройки часто меняются в зависимости от разных условий". Ясно также, что "с постепенным получением чертежей могут возникнуть недоразумения", вызванные тем, что "дальнейшие намерения автора остаются до времени неизвестными", и окончательное уяснение и понимание их приведет к потере времени "на справки и переговоры" (иное дело, мог бы добавить С.К. Ратник, если бы от фирмы был получен комплект сполна обработанных чертежей, но такой порядок и для французского судостроения представлялся тогда столь же несбыточной мечтой, как и в России – P.M.). Все эти обстоятельства устранялись при работе по собственным чертежам. В этих условиях завод вполне может гарантировать 4-х летний срок постройки.

Со своей стороны вице-адмирал А.А. Бирилев, повторяя мнение, уже не раз высказывавшееся на разных совещаниях, "для избежания нежелательной и хронической у нас перегрузки" потребовал предусмотреть в проекте "свободный запас водоизмещения, величиной до 4,5% водоизмещения, как это принято у французских инженеров. Признанное, по-видимому, слишком радикальным, это предложение ни выступлений участников, ни комментариев составителей журнала не вызвало. Рутина победила и в итогах голосования по решению, которое должны были принять собравшиеся. За постройку броненосцев по французскому проекту высказалась вся исполнявшая августейшую волю верхушка МТК и Санкт Петербургского порта – вице-адмиралы И.М. Диков, К.К. Деливрон, главный инспектор кораблестроения Н.Е. Кутейников, инспектор кораблестроения Н.К. Глазырин, главный инспектор минного дела контр-адмирал К.С. Остелецкий (1847-1904), а также примкнувшие к ним контр-адмиралы Н.Н. Ломен (в 1893-1905 гг. царский флаг-капитан) А.А. Бирилев, З.П. Рожественский, старшие судостроители Н.Е Титов (1846-1918), Н.В. Долгоруков и капитан 2 ранга Г. И. Залевский.

При этом К.К. Деливрон и четыре контр-адмирала настаивали на защите броней мелкой артиллерии. То есть признавали пользу решения, предусмотренного проектом Балтийского завода. За проект Балтийского завода под литером "Г" голосовали вице-адмиралы В.П. Верховский, Я.А. Гильтебрандт (1842-1915, в 1889-1900 гг. начальник эскадры Тихого океана), генерал-майор А.С. Кроткое (1848-1917), инспектор механической части В.Ф. Геймбрук (1837-1909), капитан 1 ранга В.К. Витгефт, старшие судостроители Н.А. Субботин (1838-1901), Э.Е. Гуляев (1845-1919), капитан 2 ранга В. А. Лилье (1855-?), младший судостроитель Д.В. Скворцов, подполковник К.Т. Дубров. Как видно, часть членов МТК позволила себе смелость не поддержать великокняжеский выбор. Главный инспектор механической части Н.Т. Нозиков от голосования "отклонился". Более определенным – с явным большинством (несмотря на отсутствие сведений об опытной проверки во Франции)-было голосование в пользу применения предложенной А. Лаганем продольной броневой переборки. Ввиду слишком недружной поддержки собравшимися великокняжеского выбора, заседание было прервано.

9. Роковая тень "Поповки"

Представленная на второй день заседания, 9 февраля, обстоятельная записка главного инспектора кораблестроения начиналась с напоминания о дважды сделанном начальником завода признании о возможности постройки броненосца по проекту Лаганя, не увеличивая числа котлов, и достижимости его контрактной 18-узловой скорости при условии представления "хороших кочегаров и отборного угля". Не удовлетворившись этими обстоятельствами, Балтийский завод представил проект (который "в сущности изображает собой измененный проект г. Лаганя") с увеличенным числом котлов. Таким путем завод рассчитывал добиться 18-узловой скорости при всех эксплуатационных режимах "даже при плохих кочегарах и плохом угле". Но вместо радости по поводу столь похвальной инициативы завода, адмирал И.М. Диков делает скорбную мину и объясняет, что ради таких ничтожных результатов вовсе не стоило затевать столь хлопотный и беспокойный сыр- бор. Таких слов адмирал, понятно, не произносил, но ход его мыслей был, бесспорно, именно таков.

Ну мыслимо ли в самом деле, разливался соловьем вчерашний черноморский миноносный начальник, чтобы с целью незначительного, чуть-чуть ("несколько, не более одного узла", уточнял адмирал) и вроде бы как никому, кроме Балтийского завода, ненужного увеличения скорости, затевать громадный труд нового проекта. Из-за этой вздорной, мог бы сказать адмирал, цели в проекте под литером "Г" пришлось пойти на такие разорительные и неоправданные решения, как увеличение длины корабля на 40 футов, уменьшение ширины на 2 фута, а толщины бортовой и башенной брони на 2 дюйма, а палубной – на 1 дюйм (о том, что это делалось ради всем понравившегося броневого каземата 75-мм орудий, адмирал предпочел умолчать). "Кроме того, – удрученно добавлял председатель, – вероятно, придется увеличить водоизмешение свыше 13500 т".

Далекими от творческого озарения были и тактические выкладки адмирала. Главнейшими достоинствами эскадренного броненосца он считал артиллерию и броню и был вполне доволен идеалом "поповок", в которых эти свойства безоговорочно преобладали, и жертвовать броней, а также поворотливостью ("которая, конечно, зависит от длины судна") ради "некоторого (подчеркнуто в тексте – P.M.) увеличения хода", было, по мнению адмирала, "нецелесообразно". Далее следовала старая песня о том, что "броненосцы предназначаются не для крейсерства, а для эскадренного боя", и совсем уже трогательные откровения о том, что "эскадренный ход всегда будет зависеть от худшего ходока и потому, если в эскадре есть один или два быстроходных линейных, то это не окажет никакого влияния на исход эскадренного боя". Эскадра, бредущая подобно стаду баранов, скопище, не способное к каким-либо смелым маневрам – крепко, видимо, эта наука бывалого севастопольца запала в головы участвовавших в заседании будущих "флотоводцев" В.К. Витгефта и З.П. Рожественского. В точности исполнили они заветы, прозвучавшие под шпицем на Неве в начале 1898 г.

Жалким лепетом недалекого мистика, а не мудростью бывалого адмирала (не мог он не знать о постоянном некомплекте машинных команд на флоте) звучали и уверения И.М. Дикова о том, что за скорость броненосцев, "предназначенных для Тихого океана, опасаться не следует". Ведь все "броненосцы, заказанные за границей, не будут, конечно, испытываться "плохими кочегарами и с плохим углем". Это- де оговорено в контрактах с заводчиками. Но именно от этой, никогда не повторяющейся в реальных условиях исключительности приемных испытаний и пытался предостеречь бюрократию Балтийский завод! Но адмирала, что называется, "понесло". Не вдаваясь в смысл своих слов, он пустил в ход свой последний административный ресурс и почти с угрозой заявил: "Не желая принять на себя ответственность за влияние на решение членов Собрания в заседании Комитета 29 января (заседали, оказывается, не один день – P.M.), считаю своим долгом заявить, что я не вижу никакой пользы от увеличения числа котлов на новых броненосцах, для чего требуется составить новый проект и замедлить начало постройки 2-го броненосца в Новом Адмиралтействе на несколько месяцев".

Тот факт, что проект броненосца в Новом Адмиралтействе мог быть безболезненно и без задержек откорректирован по данным Балтийского завода – адмирала нимало не смущал. Он со всей истовостью, отвечающей рангу, выполнял социальный заказ высшей власти. Уж если одобрено по ходу дела управляющим Морским министерством предложение Балтийского завода о защите мелкой артиллерии 3-дм броней, то его, по мнению Дикова, "возможно выполнить и на проекте Лаганя без существенного его изменения". Неизвестно, кривил ли он душой или честно заблуждался, но не трудно представить, какую грандиозную ломку конструкции и корректировку множества чертежей Лаганя должно было потребовать это новшество, которое, по словам И.М. Дикова, осуществимо было простейшим образом "только уменьшения толщины" бортовой брони до 9, а может быть, и до 8,5 дм.

Таким вот образом с учетом изменений и предложений 29 января следовало усовершенствовать проект А. Лаганя, по которому и строить броненосцы как в Новом адмиралтействе, так и на Балтийском заводе. Дополнительные котлы и 4,5% запаса водоизмещения, естественно, отпадали без разговоров. Усердно выполняя официальный заказ холопства и угождения великому князю ("вспомнит строптивость, из наградного списка вычеркнет", – говорил А.Н. Крылов), адмирал, сам того не замечая, отбрасывал только что произносившиеся высокопарные слова о решающем значении для броненосца брони и артиллерии. Ведь уменьшая толщину главного пояса ради защиты 75-мм пушек, заставляя строить броненосец типа "Пересвет" с уменьшенным 254-мм калибром главной артиллерии, МТК во главе с адмиралом И.М. Диковым заведомо делал новые броненосцы слабее строившихся японских.

Неприглядна была сгустившаяся, почти как во времена императора Николая Павловича, тьма рутины и косности, а потому и напрасно было ожидать от собравшихся даже проблеска светлых мыслей. Философы учат нас, что "мир развивается вовсе не по неудержимо рвущейся вверх кривой прогресса и что вовсе не обязательно, что каждая новая эпоха своим интеллектом на голову перерастает предыдущую" (Н.Л. Бердяев "Смысл истории", М., 1990, с. 150).

Увы, бывают эпохи депрессии и упадка.

Так или иначе, но начисто покончив с техническим прогрессом, собравшиеся с легким сердцем приступили к завершающему второму или – смотря как считать – "третьему чтению" проекта Балтийского завода. Отвечая его начальнику, назвавшему броненосец А. Лаганя "гастрольным" (так как добиться на нем контрактной скорости могут только особо подготовленные "гастролеры"-кочегары), главный инспектор кораблестроения Н.Е. Кутейников (к нему примкнули: Н.К. Глазырин, Н.Е. Титов и Н.В. Долгоруков) броненосец по проекту Балтийского завода заклеймил как "удобосдаваемый". С "коридорообразными" кочегарками у завода, действительно, "не может быть никакой заботы или затруднений с количеством пара на продолжительной пробе и затруднений с паропроводом" (чего же лучшего ждать? – P.M.). Но такая роскошь, давал понять Главный инспектор кораблестроения Н.Е. Кутейников, может быть допущена только на крейсерах, "где скорость хода на волнении и район плавания стоят на первом плане". Да, броненосец Лаганя не сможет на продолжительное время развить полной силы, если не будет ему дано отборного угля и особо искусных механиков и кочегаров. Но в этом нет беды, ибо если впадать в демагогию Главного инспектора кораблестроения, "мы находимся накануне того, что отборный уголь заменит мазут", для чего уже и хранилища для него в проектах предусматриваются. А во-вторых, совсем уже увлекаясь, напоминал он, нельзя сбрасывать со счета и подъем духа, который у русских механизмов и кочегаров не может же быть ниже, чем у наших противников. А потому, следовало из его невнятных рассуждений, если абсолютная скорость и не достигнет той, что давалась на пробе, "то относительная с нашими врагами осталась бы та же при одинаковых с ними конструктивных данных".

Зная, конечно, что отечественные броненосцы традиционно уступают иностранным в скорости, и уже имея сведения, что японский броненосец "Яшима" еще в 1896 г. с форсированной тягой достиг в Англии скорости 19 уз, Кутейников продолжал изрекать банальности о том, что для броненосца скорость "не оставляет, конечно, главного условия" и что русскому флоту достаточно оставаться на уровне "не хуже, чем у других". На таких условиях собирался он вступать в борьбу с вероятным противником.

"Было бы решительно неосновательноради удобства и облегчения механической части идти свободно в развитии нагревательной поверхности котлов за счет главных боевых качеств броненосца". Неоправданное, по мнению Главного инспектора, почти крейсерское увеличение протяженности котельных отделений противоречит главной современной задаче протяженности бортовой брони от штевня до штевня. Требующееся для этого всемерное уменьшение длины корпуса в идеале достигнуто в поповках. Лагань, по убеждению Н.Е. Кутейникова, на длину судна "не употребил ни одного лишнего фута", и в этом состоит его новое достоинство. "Вертлявость" и ходкость при этом обходились молчанием. Оправданной он считал и продольную броневую переборку, которая представляет баланс защиты при неполном заполнении прилежащих отсеков с углем или при использовании их под хранилища нефти. Все соображения, изложенные в обстоятельной записке Главного инспектора кораблестроения, приводили его к убеждению, что базироваться надо на видоизмененном проекте А. Лаганя с учетом исправления Нового адмиралтейства (защита 75-мм пушек 3-дм броней, с соответствующим уменьшением главного пояса с 10 до 8 фт).

В обсуждении, продолжавшемся на втором заседании 6 февраля, С.К. Ратник отметил, что явившееся в записке Главного инспектора кораблестроения новое требование о частичном применении нефтяного отопления завод осуществить может, но без применения хранилищ для попеременного содержания то нефти, то угля. В.П. Верховский повторил свое прежнее настояние о гарантированном обеспечении новыми броненосцами не менее, чем 18-узловой скорости, как это и предусмотрено "программой для проектирования".

"Существующие броненосцы с меньшей скоростью, – заявил адмирал, – не могут служить примером для нового флота". И скорость эту корабль должен развивать не только на приемных испытаниях, но и в продолжение всей своей службы. Поэтому надо иметь одинаковый запас пара от начала и до конца хода, как бы он не был продолжителен. Для этого паровое пространство в котлах должно быть достаточно". Тем самым он поддерживал настояния Балтийского завода об обеспечении в котлах гарантированной (а не по условным английским нормам) паропроизводительности. Было бы неразумным отступать от 18-уз предела, который назначен самим МТК и который в иностранных флотах, возможно, будет скоро заменен 19 или даже 20 узлами. О применении миноносных котлов для этих целей никто не заикался, а неосторожное замечание В.П. Верховского против крайне тяжеловесных и малопродуктивных котлов Бельвиля (против которых он "решительно восставал") вызвало энергичное возражение Главного инспектора по механической части Н.Г. Нозикова. Не имея, как о том говорят факты, проверенных результатов сравнительных испытаний котлов разных систем, механический отдел вплоть до эпохи русских дредноутов продолжал, закрывая глаза на все другие системы, упорно отстаивать котлы Бельвиля. (Вот еще тема для глубокого историко-технического исследования).

"Котлы Бельвиля, – говорил Н.Г. Нозиков, – нисколько не хуже других систем и не менее их продуктивны. Они тяжелы, но зато по своей безопасности и продолжительности службы далеко превосходят все другие". Эта ретроградская убежденность вскоре – в 1902-1903 гг. – должна была поколебаться скандальными авариями, которые слишком сложные котлы Бельвиля вызвали на броненосцах "Победа" и "Ослябя".

С почти что ущербной "артиллерийской точкой зрения" о крайней нежелательности в проектах Балтийского завода удаленности башен от оконечностей выступил член МТК полковник А.Ф. Бринк (1851-1918). Имелась в виду, как он пояснил позднее и как было по опыту стрельб на черноморских броненосцах типа "Екатерина II", необходимость устранить риск повреждения палубных конструкций от действия конуса газов при стрельбе. Но никто не нашелся заметить, что более "артиллерийской" точкой зрения была забота не о сохранности палубного настила (эту проблему следовало бы поручить корабельным инженерам), а о повышении эффективности стрельбы с устранением таких вредных на нее влияний, как забрызгивание при расположении башен у оконечностей и качки, также сильнее действующей при удалении башен от центра вращения корабля. Эти соображения, вместе с заветами выдающихся адмиралов недавнего прошлого Г.И. Бутакова (1820-1882) и А.А. Попова (1821-1898) о важности искусства стрельбы из крупных орудий на большие расстояния могли бы подвигнуть артиллерийского полковника к предложениям об установке по центру корабля третьей башни 305-мм артиллерии за счет 152-мм и 75-мм калибра. Но, увы, подобный ход мышления в описываемое время был еще невозможен. Таких взглядов о едином главном калибре и преобладании больших пушек не позволял себе даже много занимавшийся артиллерией (в 1891-1894 гг. главный инспектор морской артиллерии в МТК) вице- адмирал С.О. Макаров. Возможно, он мог бы сказать о проектах новое слово, но занятый приемкой в Англии построенного по его инициативе ледокола "Ермак" и плаванием на нем в Кронштадт, адмирал не мог участвовать в решающих обсуждениях в МТК.

Контр-адмирал Н.Н. Ломен счел нужным пояснить, что его замечание о бездумном заимствовании русскими инженерами иностранного опыта было сделано не для укоризны, а ради сохранения достигнутых правильных решений – сплошного бронирования по борту и двухрядной деревянной обшивки – и с целью призвать инженеров во имя национального самолюбия не принимать неудачные западные решения в виде укороченного броневого пояса и однорядной деревянной обшивки. Старший судостроитель И.Г. Бубнов (1872-1919), преподававший в Морской академии курс проектирования судов, по поводу особого мнения Главного инспектора кораблестроения обстоятельно объяснил причины, по которым Балтийский завод в своем проекте под литерой "Г" отступил от размерений, принятых в проектах А. Лаганя. Из объяснения недвусмысленно следовало, что эти размерения, которые так настойчиво отстаивал Н.Е. Кутейников, не являются оптимальными для ходкости и что размерения, избранные Балтийским заводом, наоборот, соответствуют последним взглядам науки и по соотношению длины к ширине очень близки с этими данными некоторых новейших английских броненосцев. Удлинив корабль на 46 футов и уменьшив ширину против проекта Лаганя, Балтийский завод не только достигает (благодаря увеличенному числу котлов) гарантированной 18-узловой скорости "при невыгодных условиях", но благодаря оптимальному соотношению обеспечивает в будущем скорости до 20 уз".

Но и это весомое разъяснение (которое можно было подтвердить еще и испытаниями в опытовом бассейне – P.M.) не поколебало позиции Главного инспектора кораблестроения. И на недоуменный вопрос контр-адмирала Н.Н. Ломена о том, какая же для броненосцев новой программы назначена длина и будет ли она для всех одинакова (тактически это очень важно), последовал ответ, гласивший, что длина будущих броненосцев должна составлять около 400 фут. (Эта величина соответствовала размерам броненосцев, строившихся в Японии и Англии, но в отношении к ширине уже тогда им уступала).

Только что стоявший на вполне, казалось бы, прогрессивных позициях, адмирал Верховский вдруг неожиданно их "углубил". Вспомнив, видимо, о лежащих на нем заботах об экономии, он без обиняков заявил, что "если назначенная скорость хода в 18 узлов вызовет опасения, то для тактических соображений и для полного убеждения в постоянной скорости хода лучше принять ее в 17 узлов. Но вот перед дружным натиском ретроградства не устоял и С.К. Ратник, объявивший, что в свете выявившихся стремлений о достижении 18-узловой скорости "только на мерной миле" он уже приказал составить новый проект броненосца с длиной, уменьшенной до 412 фт и с шириной, увеличенной почти до размеров проекта Лаганя". О варианте замены 75-мм пушек 120-мм никто не вспомнил.

Повторного голосования произведено, видимо, не было, и в итоговом решении журнала № 19 от 9 февраля 1899 г. под шапкой "положили" было записано: "Вследствие разделения голосов собрания почти поровну относительно вопроса, по каким чертежам строить следующие броненосцы – по готовым чертежам инженера Лаганя или по разработанному Балтийским заводом новому проекту, применительно к нашим условиям, вопрос этот представить на благоусмотрение Его превосходительства управляющего Морским министерством". К этому принципиальному мнению присоединились соображения о том, что если избран будет проект А. Лаганя, то при изменении его в соответствии с журналом № 6 от 12 января, на проект следует "распространить бортовое бронирование в 3 дм толщиной по возможности для всей мелкокалиберной артиллерии, для чего постараться сгруппировать ее в более коротком каземате с траверзами и прикрыть третьей броневой палубой, толщиной в 1,5 дм". Все для этой дополнительной брони предполагалось "извлечь из бортовой брони, уменьшив ее на 2 дм."

Этим же требованиям должен удовлетворять и проект Балтийского завода, если ему будет отдано предпочтение. Сверх того, боевую рубку надо было выполнить не круглой, а в виде вытянутого к крыльям мостика эллипса, чтобы из нее мог быть обзор вне машинных вентиляторов. Открытым оставался, видимо, обсуждавшийся, но оставшийся в журнале не упомянутым вопрос о "вытяжках в кормовом дейдвуде, обнимающих валы гребных винтов". Вытянутые от выкружек гребных валов (отсюда название) до гребных винтов и вобравшие внутри себя их кронштейны, эти "вытяжки" впоследствии получили в судостроении название "штаны" гребных винтов. Примененные на императорской яхте "Штандарт", эти "вытяжки"-"штаны" кораблестроительный отдел МТК считал полезными для высокобортных судов и яхт, как улучшающих условия качки для кормовых пассажиров и для ослабления перебоев в работе гребных винтов. Применение же этих вытяжек на новых броненосцах при их относительной низкобортности могло стать причиной заливания кормовой башни (вот одно из последствий "артиллерийского" размещения близ кормы – P.M.) и вызвать (из-за переноса к корме центра вращения корабля при килевой качке) чрезмерные вертикальные перемещения носовой оконечности. В результате при развалистом надводном борту в носу корабль претерпевал бы сильные удары в надводную часть носа.

Так и ни разу и не вспомнив о проведении соответствующих экспериментов в уже пятый год действовавшем, уникальном научном учреждении – Опытовом судостроительном бассейне, решение проблемы ожидали в очередном привычном запросе о ее состоянии в "старшем классе". Военно-морским агентам за границей поручили узнать: "возникал ли подобный вопрос в применении к броненосцам и с каким результатом". Также по опыту "старшего класса", опять не пытаясь провести собственные исследования и эксперименты, "руководствуясь тем, что в первый раз было выполнено на японском броненосце "Яшима", решили "по возможности срезать кормовой дейдвуд". Срезание, как позднее выяснилось, произвели совсем не так, как на "Яшиме", и дейдвуд впоследствии пришлось восстанавливать деревянной заделкой.

Завершая период затянувшихся колебаний, собравшиеся последним пунктом своих рекомендаций решили: предложенной А. Лаганем продольной броневой перегородке в новом проекте быть. Правда, противоречие между двумя взаимоисключающими рекомендациями "старшего класса" – общепринятым, казалось бы, скосом броневой палубы к борту (осуществлено на броненосцах типа "Пересвет" по примеру английского броненосца "Маджестик") и предложенным А. Лаганем округлым переходом броневой палубы в вертикальную продольную переборку – осталось еще неразрешимым. Ее лишь "в пределах необходимости защиты жизненных частей от повреждений минами Уайтхеда" (то есть, по-видимому, на протяжении машинных и котельных отделений, а также погребов боеприпасов – P.M.) следовало укоротить.

Вместе с тем возбужденный в собрании вопрос о полезности боевых марсов представляется "на благоусмотрение управляющего Морским министерством" с одновременным пояснением о том, что он "подлежит обсуждению Морского технического комитета". Понимать это, видимо, надо было так, что решение вопроса собравшиеся предоставили Управляющему, если бы "его превосходительство Павел Петрович" брать на себя этот вопрос не захотел. Разбираться в МТК с ним сразу же почему-то не стали. Это было какое-то, можно сказать, бюрократическое кокетство, тем более неясное и непонятное в свете того, что недавно МТК с легкостью отдал предпочтение проекту А. Лаганя и тем предопределил весь путь развития новой программы судостроения и будущее флота. Теперь же он почему-то ничего не хотел решать по существу и даже от третьестепенных вопросов старательно уклонялся. Было ли это обыкновение бюрократии "гнать зайца дальше" или, наоборот, особо тонкая форма угождения перед "его превосходительством" и "его высочеством" -приходится лишь гадать.

В своей как всегда безобразно, словно курица лапой, нацарапанной (обычно сопровождавшейся писарской расшифровкой), невнятной резолюции "Его превосходство Павел Петрович" по-старчески не дописывал окончания слов и о смысле их заставлял только догадываться. Своим любимым простым исписанным карандашом начертал: "Балтийскому заводу составить эскизный чертеж новый, не превышая длины по грузовой 400 фут и с защитой мелкой артиллерии за счет убавления поясной брони на 2 дм против проекта Лаганя. Это последнее условие применить на проектированном броненосце для постройки в Новом Адмиралтействе. Об уменьшении поясной брони против французского броненосца доложить Его Высочеству 10Л1-99. П. Тыртов".

Прочими другими пустяками его превосходительство, как надо понимать, предоставлял заняться МТК.

10. Доклад адмирала Мессера

Хорошо налаженный порядок обсуждения проектов в МТК был прерван нежданно случившимся в апреле-июле 1898 г. "скандалом в благородном семействе". Пользуясь относительной свободой печати, сходной с переживаемой в наше время, журнал "Русское судоходство" сумел каким-то образом получить один из семи литографированных экземпляров отчета, который в 1897 г. Управляющему Морским министерством передал командующий Отдельным отрядом судов, назначенных для испытаний, контр-адмирал В.П. Мессер (1840-1904). Публикация отчета в №№ 192, 193 журнала произвела эффект разорвавшейся бомбы.

И если бы не было в жизни адмирала других заметных событий, кроме краткого (всего-то одну летнюю кампанию 1897 г.) командования отрядом судов, назначенных для испытания, то и тогда его вклад в развитие флота можно считать одним из самых значительных. До обидного скудны сведения об этом адмирале. Хорошо известен лишь отзыв о нем: "Лучший и честнейший наш адмирал, в свое время первый поднявший вопрос о неустройстве нашего флота и всю жизнь с этим неустройством боровшийся", – так писал о произошедшей в Кронштадте кончине адмирала один из офицеров эскадры З.П. Рожественского – лейтенант флагманского броненосца "Князь Суворов" П.А. Вырубов (1870-1905), кому из-за этих непорядков и предстояло погибнуть вместе с кораблем. (В.П. Вырубов, "Несколько лет из жизни русского моряка, погибшего в Цусимском бою", 1895-1905. Киев, 1916 г.). Наверное, найдутся в архиве и другие документы о деятельности адмирала, но его отчет 1897 г., благодаря публикации, приобрел неожиданно широкую известность и потому совершенно исключительный резонанс.

Нетрудно представить, что отчет В.П. Мессера, явившись поначалу рядовым документом в рутинном потоке каждодневно поступающих в министерство "входящих", мог не произвести особого впечатления на Управляющего. Мало ли непорядков всплывало и уплывало прочь, не повредив благополучному течению его карьеры. Ко всему привычен был ум старого бюрократа, уже успевшего "спокойно", как выражается современная бюрократия, пропустить мимо ушей скандальные разоблачения непорядков в отечественном судостроении, которыми была полна опубликованная еще в 1896 в "Русском судоходстве" (№ 169) статья А.М. Токаревского "Искалеченные броненосцы". Спокойно пережила бюрократия и произошедшую 12 июня 1897 г. нелепую катастрофу на Трапезундском рейде броненосца "Гангут". В тихую погоду на закрытом рейде корабль затонул от ничтожной пробоины и ненадежности переборок, в которых обнаружили десятки зияющих отверстий для заклепок.

Командир корабля капитан 1 ранга К.М. Тикоцкий (1845-?), зная "в преданиях" об этих отверстиях в продолжение четырех лет командования, сумел не проявить к ним интереса, а во время катастрофы, будучи минером по образованию, не нашел нужным попытаться спасти корабль, перебив якорь-цепь подрывным патроном, чтобы отбуксировать броненосец на мелководье. Держащий на корабле свой флаг вице-адмирал С.П. Тыртов (1839-1903), победитель при Чифу в 1895 г., проявил себя лишь почетным пассажиром, не сделав никаких распоряжений к спасению корабля. Являясь братом Управляющего Морским министерством он искусно был выведен из-под ответственности и пересажен на почетную должность Главного командира Черноморского флота и портов.

Разбирая обстоятельства катастрофы и странный способ распределения ответственности за нее, адмирал И.Ф. Лихачев (1826-1907) писал: "виновата наша общая небрежность и распущенность и какое-то "домашне-халатное", холодное и равнодушное отношение к службе наших кронштадтских моряков и всей нашей морской семьи сверху донизу". Спокойно его превосходительство Павел Петрович миновал и эту скандальную публикацию, благо что состоялась она в далеком Париже. В России опубликовать ее оказалось негде.

Правда, история с "Гангутом" заставила министерство, кряхтя, согласиться с давними настояниями С.О. Макарова о проведении пробы водонепроницаемости переборок наливом воды в отсеки. Новые правила таких испытаний (в основных чертах сохранившихся до наших дней) были введены приказом Управляющего Морским министерством № 99 от 22 апреля 1898 г. Казалось бы, чего желать лучшего. И вдруг статья, предавшая гласности уже забытый, наверное, его превосходительством отчет адмирала Мессера. Неизвестно, какие поначалу были положены на нем резолюции. По необъяснимой странности (очень уж, наверное, были они невыразительны) резолюции, как и все экземпляры отчета из девяти, разосланных адмиралом, в делах министерства обнаружить не удалось.

Не обнаружился, несмотря на опросы всех инстанций, и источник утечки информации. От скандала было не уйти и разбираться с отчетом пришлось по существу. Было совершенно невозможно закрыть глаза на сделанные с беспощадной откровенностью, а теперь ставшие достоянием гласности выводы адмирала. Отчет был наполнен множеством подчас совершенно скандальных примеров и фактов о вопиющих дефектах, недоделках, неисправностях в технике и устройстве представленных для испытания кораблей. И все эти дефекты, как и случаи открытой халтуры, которые с той же беспощадностью подчеркивал адмирал, обнаруживались исключительно на кораблях казенной постройки. Корабли Балтийского завода и других частных предприятий вызывающе отличались доброкачественностью работ, аккуратностью и чистотой отделки, исправным и безотказным действием механизмов, систем и устройств.

Непреложно вытекал из этих фактов сделанный адмиралом вывод о крайней архаичности, примитивности и неэкономичности системы казенного судостроения. Построенная на основе наивного меркантилизма, то есть на сиюминутном сбережении казенной копейки, она в качестве, сроках и стоимости работ безнадежно проигрывала действовавшим на основе рыночных законов частным предприятиям. Всеми этими преимуществами обладал и традиционно наделенный экономической самостоятельностью, хотя формально и принадлежащий казне, Балтийский завод. Секрет его успеха в статье объясняется тем простым обстоятельством, что им управляли не далекие от кораблестроения чиновники казенного порта (хотя бы даже и в чине флотских офицеров), а заинтересованные в деле, обладающие профессиональными знаниями корабельные инженеры.

Обстоятельно, на примерах из отчета адмирала и собственной статьи, опубликованной в "Русском судоходстве" двумя годами ранее, автор раскрыл особо вредоносную роль, которая в упадке казенного судостроения принадлежала вице-адмиралу В.П. Верховскому. Системой своей безоглядной экономии он лишал строителей кораблей как личной творческой самостоятельности, так и возможности иметь в штате своем знающих и умелых рабочих. При установленных в порту "экономических" заниженных расценках труда основные кадры могли составлять лишь набранные, по выражению А.М. Токаревского, из "вяземской лавры", то есть надо понимать, люмпенизированных слоев населения, от которых было трудно ожидать высокой квалификации, стойких трудовых навыков и добросовестного отношения к работе. Даже проверенные, оправдавшие себя на частных предприятиях, прогрессивные формы организации и оплаты труда под руководством В.П. Верховского обращались в свою противоположность.

Совершенно по-социалистически были установлены заведомо заниженные нормы оплаты, практиковался их пересмотр в ходе работ, когда оказывалось, что рабочие могут заработать больше, чем это считало возможным начальство. Понятно, говорилось в статье, как неудобно положение нанимавшего (с. 89) и "какая должна быть работа мастерового, считающего себя обсчитанным".

Приводя обширные выдержки из отчета адмирала, автор статьи со знанием дела, основательно раскрывал все изъяны организации тогдашнего судостроения. Есть основания предполагать, что состоя ранее в штате корабельных инженеров, он был братом рано ушедшего из жизни одного из лучших инженеров флота К.М. Токаревского (1857-1904), который к опыту старшего-Александра (род. 1849 г.) мог прибавить свой особенно богатый опыт строителя канонерской лодки "Отважный", броненосца "Сисой Великий", крейсера "Аврора" и броненосца "Бородино". Не исключено, наконец, что статья А.М. Токаревского могла быть формой совместного выступления адмирала и инженера, которые, убедившись в безрезультатности прямых обращений к начальству, решили воздействовать на него публично. Ведь прямо критиковать его они, находясь на службе, не могли.

С чувством давно ожидавшегося и совершившегося возмездия должен был встретить эту публикацию весь инженерный корпус флота. Отмщались те экономические экзекуции, которыми, охваченный административным восторгом, В.П. Верховский в должности командира Санкт-Петербургского порта неустанно истязал подведомственных ему строителей кораблей. Отмщен был строитель броненосца "Гангут" корабельный инженер А.Е. Леонтьев, кому выпала горькая доля испить все те разорения и дезорганизацию, которым за время постройки подвергал его В.П. Верховский. В фондах архива сохранился крик души инженера, не оставлявший сомнений в том, что руководящая роль командира порта в кораблестроении той поры была сродни монголо-татарскому нашествию на Русь. (РГА ВМФ, ф. 421, on. 1, д. 997, л. 398).

Его превосходительство Владимир Павлович (которому недавно соорудили роскошное надгробие на Новодевичьем кладбище) сделал все возможное, чтобы сорвать работу строителя. Он до назначения В.П. Верховского командиром порта строил корабль так успешно, что спустил его на воду через 1 год 11 месяцев. За образцовую работу был удостоен вниманием императора и личной благодарности генерал-адмирала. Но все пошло прахом с приходом в порт В.П. Верховского.

Мелочное вмешательство в прямые обязанности строителя, вплоть до решений о квалификации, заработке и назначении каждого рабочего, ограбление в пользу порта заготовленных строителем материалов, отмены традиционных наградных денег мастеровым за спуск, полная дезорганизация достройки с переводом броненосца в Кронштадт (хотя осадка корабля позволяла довершить прием предметов вооружения в продолжение зимней стоянки у завода) – нет числа этим "подвигам" обезумевшего от экономии адмирала. Дошло до того, что, превзойдя гоголевского Плюшкина, адмирал запретил выдавать мастеровым сало, собранное после спуска (как это традиционно делалось прежде) и приказал его "записать на приход". Ради той же экономии запретил рубить грунтовы спусковых полозьев, приказав развязывать их в ледяной воде. Из-за этого строитель был лишен возможности определить водоизмещение корабля перед погрузкой в него машин Балтийского завода.

Урезая определенный строителем, минимально ему необходимый по опыту штат указателей, копировщиков и чертежников, адмирал сорвал выпуск рабочих и отчетных чертежей и соответствующие работы на корабле, лишил их должного надзора и контроля. Задавленный огромным объемом переписки, вычислений и снабжения, заказами материалов и комплектующих изделий, строитель фактически становился не в силах в полной мере отвечать за качество выполняемых работ. В конечном счете все это не могло не содействовать гибели "Гангута". Но эта ужасающая картина адмиральского разбоя (следовало бы опубликовать записки инженера полностью) нимало не повредила репутации адмирала. Именно такой администратор был почему-то особенно люб тогдашней бюрократии, и заслуженный вице-адмирал Владимир Павлович, оставив после себя обращенный в пепелище Санкт-Петербургский порт, благополучно, для развертывания своей деятельности в масштабах всего флота, был в 1896 г. пересажен на должность начальника ГУКиС, которую и занимал до 1900 г. Он принял ее от сидевшего на ней прежде (в 1893-1896 гг.) П.П. Тыртова.

Замшелый чиновный ум, видевший свою главную задачу не в том, чтобы поднять боеспособность флота, а в том, чтобы втиснуть его в ложе "отпущенных средств", его превосходительство Павел Петрович и в должности Управляющего Морским министерством остался тот же "глубокий эконом", кем он был прежде. А потому и в деятельности своего сподвижника В.П. Верховского он никаких изъянов видеть не мог. Как "два брата акробата", они согласованно отрабатывали свой номер бездарного пребывания на своих должностях. На них по справедливости лежит главная заслуга "подготовки" флота к катастрофе в Цусиме.

Не счесть числа их подвигов на этом предательском поприще. В частности, вместе они лишили крейсер "Варяг" доброкачественного прикрытия его носового торпедного аппарата, оставили флот перед войной без базисных дальномеров и оптических прицелов, а новейшие броненосцы – без броневых рубок для башенных командиров. Ну, а что касается новейших методов управления артиллерийским огнем, то зта материя была и вовсе за пределами их умственных способностей. И разве не трогательны резолюции, которые своим до безобразия неразборчивым подчерком "его превосходительство Павел Петрович" тупым карандашом наскреб на полях статьи А.М. Токаревского. Не в силах поверить в то, что за ту "грошовую плату", которую установил адмирал Верховский, невозможно найти для верфи хорошего мастерового, "его превосходительство" Павел Петрович "с надеждой вопрошал: "Спросить адмирала Деливрона (преемник В. П. Верховского в порту – P.M.) разве это так теперь?" Прилив демагогии и ханжества вызвала у него фраза о том, что на Балтийском заводе платят более, чем в Санкт-Петербургском порту, и что там "могут привлечь только худшего работника и мастерового и в результате дают худшую работу".

Простота или дремучее невежество – в равной мере эти добродетели украшали министра. Тем же реликтом экономии остался Управляющий в своей итоговой резолюции, родившейся, очевидно, после прочтения взбудоражившей все министерство статьи. Представленная в документах РГА ВМФ в писарской расшифровке она гласила: "Что сделано Т. Комитетом по отчету адмирала Мессера, сделаны ли какие распоряжения об исправлении замеченных на судах недостатков. Сделано ли распоряжение об испытании водонепроницаемости на судне типа "Полтава", а равно и на "Храбром".

Для большей самостоятельности строителя корабля Тех. Комитету следует выработать положение о строителях. Прошу командира C-Пб порта прочитать статью Токаревского, в ней все-таки есть доля правды относительно качества рабочих в порту, следует всеми мерами стремиться удерживать хороших мастеровых, не жалея для этого денег. Это все окупится". Резолюция датирована 10 июля 1898 г.

Все это время со ссылкой на генерал-адмирала не прекращались запросы ко всем причастным по должности и адресованию отчета адмирала Мессера о том, как мог такой секретный документ попасть в частные руки, сделаться достоянием печати. Особенно под большим подозрением оказались сам адмирал Мессер и много упоминавшийся в статье начальник Балтийского завода С.К. Ратник. Но оба, как и все другие, отвечали, что с автором статьи незнакомы и отчета ни лично, ни через других лиц ему не передавали. Тайна, однако, разрешилась просто: секретные документы, при весьма примитивной системе их учета и хранения, с легкостью могли остаться на руках какого-либо из чиновников, причастных к делам, или при их типографском размножении. А.Н. Крылов приводит пример доходов чиновника из типографии Морского министерства, находившего средства разъезжать на вышколенном рысаке. "Посредники" в деле с экзотическими крейсерами также отмечали факты утечки информации: "все нескромности идут из Петербурга…"

Но на этот раз утечка бюрократической тайны оказалась для флота полезной: она принудила верхушку Морского министерства обратить внимание на непорядки в кораблестроении. Это период, исключительно был насыщен следовавшими друг за другим событиями и инициативами. Действительно, в 1896 г. состоялось первое признание миром успехов отечественной кораблестроительной науки. 3 марта 1896 г. преподаватель Морской академии штабс-капитан А.Н. Крылов в академическом обществе корабельных инженеров делает доклад о предложенной им теории килевой качки. 1897 г.: сообщение об этой теории во французском обществе корабельных инженеров сделал Д. Бертен (1840-1924), известный конструктор кораблей, автор системы броневой защиты, примененной на броненосце типа "Цесаревич". В 1899 г. за свою теорию А.Н. Крылов был награжден золотой медалью английского общества корабельных инженеров. В те же годы он сделал ряд докладов о проблемах кораблестроения и по кораблестроительному образованию.

А.Н. Крылов выступает в Императорском русском техническом обществе. При его поддержке в Морской академии в 1896 г. вводится читаемый И.Г. Бубновым курс "Проектирования судов и обзор усовершенствования в кораблестроении". Вслед за катастрофой "Гангута", отчетом адмирала В.П. Мессера, статьей И.Ф. Лихачева, напоминавших о назревших проблемах флота и судостроения, состоялось принятие новой судостроительной программы 1898 г. и прогрессивных, опережающих свое время правил испытания водонепроницаемости переборок. Введение правил было обусловлено совершившимся тогда же (по журналу МТК № 10, от 29 января 1897 г.) отказом сначала на броненосце "Пересвет" от применения в водоотливной системе проходившей через весь корпус центральной магистральной трубы и переходом на автономное расположение водоотливных насосов, каждый в своем водонепроницаемом отсеке.

Следом является статья А.М. Токаревского, и за ней – инициатива Н.Е. Кутейникова в мае 1898 г. с обоснованием необходимости организации в России Политехнического института. А.Н. Крылов в своих воспоминаниях подробно рассказывал о том, как он, собрав сведения о высшем техническом училище в Берлине и подробно с ним познакомившись, подготовил материалы для доклада Н.Е. Кутейникова (бюрократия, правда, не спешила, и только в 1902 г. состоялось открытие в Петербурге Политехнического института, имевшего в своем составе Кораблестроительное отделение – прообраз Ленинградского Кораблестроительного института). Огромный интеллектуальный потенциал, накопленный всеми этими событиями, и тревожной звон вечевого колокола, которым стала публикация статьи А.М. Токаревского, побуждали власти к действию. И, отвечая на резолюцию П.П. Тыртова, председатель МТК вице-адмирал И.М. Диков 17 сентября 1892 г. представил свой доклад по проблеме.

Доклад не содержал ссылок на статью А.М. Токаревского и отчет адмирала В.П. Мессера, но фактически оказался их подтверждением и развитием. При должной поддержке властей доклад мог бы стать поворотным этапом в развитии кораблестроения и флота. Но, как часто бывает, слава и бесславие нередко следуют друг за другом. И как когда-то за сдачей туркам 11 мая 1829 г. у Босфора фрегата "Рафаил" – уже 14 мая того же года произошел героический бой брига "Меркурий", так за торжеством отечественной науки (доклад А.Н. Крылова) явились тревожные предостережения адмиралов И.Ф. Лихачева и В.П. Мессера.

И.М. Диков в своем докладе ни словом не обмолвился ни об одном из неоднократно называвшихся в нашей работе организационных и особенно проектноконструкторских (выбор перспективного типа броненосца) изъянов ведомства. Молчанием обошел он и названные в статье постоянные – иногда на месяцы и годы-задержки МТК с ответами на оперативные вопросы строителей. В то же время он признавал "крайне неудовлетворительное состояние надлежащего военного кораблестроения", на которое справедливо, по его мнению, указывают специалисты. Причины этого явления адмирал объяснял чисто по-бюрократически и половину всей вины возлагал на недостаточность "широты технического образования корабельных инженеров, обособленных совершенно от машиностроения, что отражается на составлении проектов новых судов". Совершенно не считаясь со всем тоном и содержанием статьи А.М. Токаревского, адмирал с легкостью обвинил в некомпетентности весь инженерный корпус флота.

Но переубедить твердолобого Управляющего Морским министерством не удалось. Непроходимо зомбированный на "экономии", он все предложения председателя МТК укрощал замечаниями о необходимости действовать "при существующих средствах". Отверг адмирал даже вовсе, казалось бы, не требующее расходов предложение И.М. Дикова для повышения престижа и ответственности строителя корабля предусмотреть его право представляться императору при назначении на должность и при высочайшем смотре построенного корабля (наравне с главным корабельным инженером и главным инспектором кораблестроения). Не стесняясь своего цинизма, старый бюрократ начертал по этому поводу: "не думаю, чтоб от этого суда строились лучше".

Не счел он доказательной и обширную мотивировку И.М. Дикова о "нерациональной", по его мнению, организации казенного судостроения в портах. Явно перекликавшееся с выводами отчета В.П. Мессера и статьи А.М. Токаревского, это мнение председателя МТК, бесспорно, составляло подвиг гражданского мужества. Ведь в нем подвергалось сомнению одно из главных изобретений бюрократии периода александровской реакции – "Наказ по управлению морским ведомством, высочайше утвержденный 18 августа 1888 г". Наказом отменялась ранее сложившаяся и, казалось бы, вполне себя оправдавшая организация казенного судостроения с поставленным во главе его портовым инспектором кораблестроительных работ. Непосредственно подчинявшийся главному командиру порта, он руководил всем судостроением и был свободен от вмешательства всех портовых инстанций. Бюрократия сочла такой либерализм непорядком и, создав промежуточную структуру капитана порта, подчинила ему кораблестроение. Им теперь заведовал не ответственный и самостоятельный инспектор кораблестроительных работ, а состоявший в числе помощников капитана порта портовый корабельный инженер.

Вред этой нелепой и никому, кроме бюрократии, ненужной централизации предвидели многие, но их мнение услышано не было. В результате получилось, что "портовые техники, являясь второстепенными лицами в порту и не распоряжаясь самостоятельно своим делом, не могут за него отвечать". "В сущности, – добавил И.М. Диков, – следовательно, никто не отвечает, так как техник скрывается за ответственностью главного распорядителя работ капитана порта, который тоже не обеспечивает – не в силу закона, а потому, что он не имеет физической возможности все знать, все видеть и за всем следить". Исправить дело можно было лишь восстановив права и престиж строителя корабля (о чем уже сказано) и главного корабельного инженера порта. Предвосхищая созданную позже структуру "Нового судостроения", И.М. Диков предлагал в руках главного корабельного инженера сосредоточить постройку кораблей (вместе со строителем), и выведенный из подчинения командира порта, он должен иметь равный с ним статус в качестве помощника главного командира порта по кораблестроению.

В числе перспективных казенных мер указывалось также на давно назревшую необходимость "довести численный состав корабельных инженеров, техников до нормы, соответствующей развитию военного судостроения". Ведь оно еще в царствование императора Александра III возросло в четыре раза! Опережающим свое время было и предложение об учреждении независимо от кораблестроительного отдела (КО) МТК "особой строительной инспекции (прообраз появившейся после войны с Японией комиссии по наблюдению за постройкой судов). В крайнем случае при сохранении инспекции в составе КО МТК следовало соответственно увеличить его штат. Идея придания новому судостроению самостоятельного статуса просматривается и в предложении И.М. Дикова полностью передать руководство этой отраслью главному инспектору судостроения, а его старшему помощнику – все остальное.

Но все эти, казалось бы, назревшие перемены П.П. Тыртов не одобрил. Видевший во всех новшествах "непроизводительный перерасход", он особенно не терпел расширения штатов, еще в 1897 г. отказавшись от учреждения предлагаемой МТК должности инспектора непотопляемости, а в 1903 г. – инспектора стрельбы. Много, очень много повредило флоту перед войной это "превосходительство". Особенно этот столп рутины и косности возражал против расширения административных и материальных прав главного корабельного инженера за счет прав командира и капитана порта.

"В этом не могу согласиться, – гласили его бесподобные каракули, – я не понимаю, зачем это надо и почему это будет для дела лучше, чем это исполняется теперь командиром порта". Единственное, в чем Управляющий счел возможным отчасти пойти навстречу МТК – это в готовности "дать больше прав строителю корабля и главному инженеру порта", с установлением правила, по которому строитель корабля назначался "приказом высшего начальства и не должен быть сменяем до окончания постройки". Предписывалось также "определить его обязанность и ответственность при существующих средствах". Намерения же МТК вывести новое судостроение из-под власти некомпетентной портовой бюрократии, восстановить статус и права прежнего инспектора кораблестроительных работ и тем хотя бы отчасти отозваться на статью А.М. Токаревского не нашли у П.П. Тыртова никакого сочувствия. И словно боясь, что его могут понять неправильно, он, с трудом втиснувшись в занятое текстом правое поле документа, выскребывает на нем свое заключительное руководящее мнение (скорее по догадке, чем по каракулям, можно прочесть: "на новую реорганизацию и возвращение к старым порядкам не согласен".

Повергнув МТК в тягостные размышления о превратностях государевой службы и месте в ней гражданского долга, "его превосходительство Павел Петрович" малое время спустя и каким-то малопонятным образом через начальника ГМШ передает приказание председателю МТК "составить соображения об улучшении судостроения". Снизойти до беседы с председателем, обмена мнениями или совещания с единственной группой имевшихся в его распоряжении профессионально подготовленных интеллектуалов он, очевидно, не считал нужным. И вице-адмирал И.М. Диков, строго соблюдая субординацию, 6 октября 1898 г. почтительно обращается к своему младшему по возрасту, но уже, видимо, близкому к состоянию маразма начальнику с новым докладом.

"Не зная по этому поводу Вашего мнения", как бы извиняясь за свою неспособность угодить барину, И.М. Диков по пунктам повторял свое видение путей решения проблемы в записке № 3525 от 17 сентября. Исключены были лишь особенно сильные раздражители: напоминание о необходимости увеличить штат корабельных инженеров вчетверо, перечисление мер их материального и морального стимулирования, картина бюрократических препонов, создаваемых структурами капитана и главного командира порта, предложения о пересмотре касающихся судостроения статей Наказа 1888 г. Учитывая выраженные в резолюциях неодобрение всех этих инициатив и нежелание Управляющего менять сложившиеся порядки, И.М. Диков настаивал на осуществлении хотя бы программы-минимум. Предусмотренные ею меры, прямо предупреждал он Управляющего, "хотя и не поставят у нас кораблестроение на уровень современности, но, по крайней мере, устранят неудовлетворительность собственно производства (подчеркнуто – P.M.) кораблестроительных работ, замечаемых теперь на некоторых судах, выстроенных в Петербургском порту. Щадя амбиции его превосходительства, признавшего за статьей А.М. Токаревского лишь малую "долю правды", И.М. Диков во всей записке избегал ее упоминаний, хотя по существу все предлагаемые меры были продиктованы именно ею и отчетом В.П. Мессера.

Горестная складывалась картина: инженерный корпус флота, стоявшего на пороге жесточайших испытаний, должен был, как милость, вымаливать у скаредного "превосходительства" решений, определявших судьбу флота и судостроения. И точно так же оставались нерешенными другие жизненные проблемы флота: его комплектация современным вооружением и техникой, боевая подготовка. Но такова была действительность. И для решения названной, ие решавшей всех проблем (они, очевидно, откладывались до лучших времен) частной задачи И.М. Диков считал возможным ограничиться хотя бы четырьмя необходимыми мерами. Следовательно, в соответствии с ранее состоявшейся резолюцией пересмотреть положение о корабельных инженерах, должна была быть внесена ясность в положение, статус, права, обязанности и нормы комплектации сообразно роду занятий непосредственно руководящих работами первых помощников строителя – указателей, требовалось уточнить и положение о найме рабочих для кораблестроительных работ, чтобы, в особенности, устранить практику их перевода портовыми властями с корабля на корабль без ведома строителя. Продолжал И.М. Диков настаивать и на учреждении, пусть даже и в составе МТК, особой инспекции кораблестроительных работ, которая была бы независима от кораблестроительного отдела и состояла из главного инспектора и двух его помощников.

Расчет председателя был верен: против комиссий, которые во множестве учреждались в структурах ведомства, "его превосходительство" возражать не стал. Скорого решения от нее ожидать не приходилось, но для И.М. Дикова важно было хотя бы обозначить проблему, чтобы со временем надеяться и на ее решение. Борьба с косным Управляющим, который, как бревно, лежал на пути развития флота и судостроения, приобретала затяжной характер. Но с этим уже ничего нельзя было сделать. Обращение к главному начальнику- "великому князю" генерал-адмиралу, как заведомо бесполезное, исключалось. В результате два года, в продолжение которых судостроение могло бы существенно (на 20-30%, как показал последующий опыт) ускориться, было потеряно на выработку "Положения о новом судостроении". "В виде опыта" на 5 лет (бюрократия и здесь старалась подстраховаться) оно было введено с 22 мая 1900 г.

Замысел В.П. Мессера и А.М. Токаревского, усилиями И.М. Дикова и членов комиссии, был наконец частично осуществлен. Все структуры, занятые постройкой новых кораблей, с соответствующими специалистами по технике и вооружению были выведены из подчинения порту и под названием "новое судостроение" во главе с главным корабельным инженером порта образовали своего рода единое казенное предприятие.

Объединив и верфи Галерного островка и Нового адмиралтейства, это предприятие по своим правам и возможностям стало приближаться к Балтийскому заводу (Н.И. Дмитриев и В.В. Колпычев. "Судостроение и судостроительные заводы в России и за границей", С-Пб, 1909, с. 916). Реорганизация оправдала себя, "опыт" был продолжен и позволил в конце концов объединить образовавшийся Адмиралтейский завод в 1914 г. с Балтийским. Но рутина сопротивлялась отчаянно. И хотя считавшееся учебным заведением среднего образования техническое училище морского ведомства еще в 1898 г. было преобразовано в Морское инженерное училище, в 1900 г. сформировано "Новое судостроение", а в 1902 г. состоялось и открытие Санкт- Петербургского Политехнического института (с кораблестроительным отделением), но время на борьбу с "его превосходительством" было потеряно безвозвратно. Многим светлым идеям, непоправимо навредив флоту, не дал осуществиться косный Управляющий и его достойный продолжатель с 1903 г. – Ф.К. Авелан. И потому только в 1911 г. состоялось слияние МТК и Главного Управления кораблестроения и снабжений (ГУКиС) в Главное Управление кораблестроения (ГУК), на чем инженеры настаивали еще в 1899 г.

В такой непростой обстановке, в отчаянной борьбе передовых сил флота с рутиной, и подчас элементарным невежеством, продолжалось и проектирование броненосцев типа "Бородино".

11. Проекты "З" И "Ж"

Понимая всю особенность стремительно уходящего времени, начальник Балтийского завода, мобилизовав весь творческий потенциал своих инженеров, уже 16 февраля смог представить на рассмотрение два новых проекта, выполненных в соответствии с резолюцией "Его превосходительства". Но в МТК и на этот раз с рассмотрением проектов не спешили. Только через месяц, 15 марта, появился журнал № 53 по результатам обсуждения двух проектов завода и соответственно переделанного проекта главного корабельного инженера Санкт-Петербургского порта. И вновь приходится оставлять открытым вопрос: была ли эта задержка случайной по известной безалаберности или она составляла продолжение интриги с неуклонным продвижением проекта А. Лаганя в соответствии с августейшим выбором великого князя. В соответствии с ней воздвигались новые преграды на пути проекта Балтийского завода. Ведь чем дольше оттягивалось время с принятием решения по этому проекту, тем больше шансов оставалось на утверждение в качестве базового проекта А. Лаганя проекта Нового адмиралтейства. Свободный от мучительных переделок, на которые обрекался Балтийский завод, проект Нового адмиралтейства приобретал преимущества опережающей готовности к началу работ на стапеле. Это обстоятельство, при известной комбинации в сравнении достоинств проектов, могло стать весомым доводом для окончательного отодвигания проекта Балтийского завода.

На состоявшемся 15 марта новом обсуждении переработанные Балтийским заводом варианты (литер "3" и "Ж") сравнивались с двумя проектами строившегося в Тулоне по контракту с верфью "Форж и Шантье" броненосца "Цесаревич" (12903 т) и во всем его повторявшего, но несколько удлиненного (до 121 м вместо 118,46 м) и водоизмещением 13516 т броненосца, предназначенного к постройке в Новом адмиралтействе (будущий "Бородино"). Опережая события, этот броненосец именовали уже "начатый постройкой", но фактически начали строить только через 2 месяца – 14 мая. Вместо 20 котлов, предусмотренных на этих аналогах, по варианту "Ж" (продольное расположение) значилось 25, а по варианту "3" (поперечное расположение) – 24 котла. Водоизмещение увеличивалось до 13560 т, мощность механизмов – до 17000 л.с. (на 700 л.с. больше, чем у аналогов), что по расчетам обеспечивало скорость до 18 уз "с лучшим углем и наемными кочегарами". По расчетам скорость составляла 17,86 уз против 17,64 и 17,69 на аналогах. Так приближалась к завершению затягивающаяся и до конца не поддающаяся объяснению интрига под адмиралтейским шпицем. Неразделимо переплетены в ней все застарелые изъяны тогдашней системы управления флотом и кораблестроением. И невозможно понять – была ли позиция МТК осознанной, или к такой позиции (включая непонимание всех преимуществ ускорения работ за счет отечественной конструктивно-технологической практики) его членов принуждало заранее "разъясненное" повеление великого князя.

Особенно поразительны самоустраненность ГМШ от решения главнейшей, казалось бы, для него задачи будущности флота и явное, выходящее за все этические границы злоупотребление МТК в отношении Балтийского завода. Через всю историю судостроения проходит плохо скрытая, а иногда и явная ревность к фактической творческой и хозяйственной самостоятельности этого единственного в своем роде предприятия. И можно сильно пожалеть, что эта сторона Балтийского завода по-прежнему остается в истории неосвещенной. Нельзя, однако, не видеть, как часто, не утруждая себя до конца продуманными заданиями, послушно следуя за фантазией высшего начальства (особенно в период управления флотом в 1882-1888 гг. адмиралом И. А. Шестаковым), МТК привычно загружал завод выполнением разного рода проектных проработок, которые затем, смотря по конъюнктуре, или присваивал (история проектирования крейсера "Рюрик"), или под внешне благовидным наукообразным предлогом отвергал.

Значимость последнего совещания МТК подтверждалась на редкость обширным содержанием журнала № 53, включавшим (в отличие от двух листов журнала № 62 за 1898 г.) 26 листов машинописного текста, 11 листов таблиц, 3 листа записок начальника Балтийского завода и 2 листа включенной в приложение докладной записки морского агента в США генерал-майора Д.Ф. Мертваго (1841-?).

Можно было ожидать, что участие приглашенных адмиралов сдвинет наконец столь затянувшееся решение проблемы выбора базового типа новой программы. Особенностью совещания было и отсутствие на нем главных инспекторов всех специальностей МТК – по кораблестроению, механической части, артиллерии и минному делу. Все они, как отмечалось в журнале, находились в служебной командировке в Кронштадте. Значило ли это, что председатель МТК желал услышать незамутненное посторонним влиянием мнение представителей флота, боялся ли, что участие главных инспекторов может слишком увести собрание в сторону от безоговорочно и неоднократно уже подтвержденного предпочтения французскому проекту, или, наконец, по договоренности с главным инспекторами освобождал их от ответственности – об этих и других мотивах подбора состава заседания приходится только догадываться. Так или иначе, но на всех собравшихся ложилась ответственность за окончательно решавшуюся судьбу проекта Балтийского завода. Непонятно и отсутствие ("по делам службы") начальника ГМШ вице-адмирала Ф.К. Авелана. То ли он считал предмет обсуждения слишком незначительным, то ли чутьем опытного придворного уловил опасность даже прикосновения к обсуждению проекта, который конкурировал с выбором великого князя. Почему-то не присутствовал и помощник начальника ГМШ – недавний младший флагман эскадры Тихого океана контр-адмирал М.А. Реунов (1841-1904).

Не лучшим был и состав присутствовавших адмиралов. Два из них – вице-адмиралы В.П. Верховский и К.К. Деливрон – уже давно были лишь береговыми администраторами, утратившими вкус к искусству, как однажды выразился В.П. Верховский, "вождения эскадр". Другой адмирал – Н.Н. Ломен, хотя и был в 1892-1903 г. заведующим военно-морского ученого отдела ГМШ (единственный тогда научный орган флота), теперь же (в 1893-1895 гг.) состоял в далекой от забот флота придворной должности морского флаг-капитана.

З.П. Рожественский, всего как четыре месяца пребывавший в чине контр-адмирала, только еще начинал командовать (с 1899 г.) учебно-артиллерийским отрядом. И только Я.А. Гильтебрандт, готовившийся принять с 1899 г. командование эскадрой Тихого океана, а ранее в 1892-1894 гг. занимавший должность начальника штаба главного командира Черноморского флота и портов Черного моря и в 1896-1898 гг. помощника начальника ГМШ, мог считаться имевшим хоть какой-то, необходимый для столь ответственного собрания, стратегический кругозор. Не был приглашен самый просвещенный из отечественных адмиралов, ближе всех стоящий к проблемам тактики и стратегии, один из главных "виновников" победы в 1895 г. при Чифу контр-адмирал С.О. Макаров.

Только что – 4 марта – триумфально пришедший с "Ермаком" в Кронштадт и обладавший пятилетним флагманским опытом, он, наверное, мог бы внести в обсуждение "свежую струю" передовой мысли. Но этого-то в МТК и опасались. Ни приглашенным, ни запрошенным о его мнении остался и генерал-адъютант, член Адмиралтейства (с 1898 г.) вице-адмирал Н.В. Копытов (1833-1901). В 22-летнем возрасте он успел окончить Морскую академию, был известен рядом проектных инициатив и очень активным участием в проходившем под его наблюдением в Черном море строительстве броненосца "Князь Потемкин-Таврический". Независимый и в суждениях, и по своему положению, он, вероятнее всего, мог бы подать голос за русский проект, и потому, надо думать, для участия в заседании МТК был также признан "неудобным".

Мнение о желательном типе броненосца не удосужились спросить у (уже третий год как стоящего лицом к лицу с вероятным противником) начальника эскадры Тихого океана вице-адмирала Ф.В. Дубасова (1845-1912). Он, наверное, без обиняков и совершенно предметно мог бы объяснить высокому собранию разницу между имевшимися под его командованием тремя 16-17-узловыми, 9-11-тысячетонными нашими броненосцами и уже спускавшимися на воду в Англии 18-19-узловыми 15-тысячетонными броненосцами японского флота. Уже год как в "Морском сборнике" была опубликована призванная вразумить флот работа лейтенанта Н.Н. Хлодовского (1865-1904) "Законы развития морской силы". Как главный фактор прогресса (опасное слово, запрещенное к употреблению императором Александром III), знаменующий неуклонное совершенствование кораблей, в работе обосновывалась неизбежность соответствующего увеличения их водоизмещения. "Если еще в 1886 г. 10000-тонные водоизмещения считались достаточными для сильнейших броненосцев, то в 1896 г. уже проектируются японские суда в 15000 т, и нет основания полагать, что сильнейшее соперничество на море не заставит идти и дальше".

Н.Н. Хлодовский обращал внимание на то, что первые броненосцы японского флота, спущенные на воду в Англии в 1896 г. ("Фудзи" и "Яшима"), имели водоизмещение по 12300 т. Но "обширная программа умножения и усиления флота не ограничивается размерами и этих броненосцев, и уже заказан в Англии броненосец в 14850 т, и затем проектируются еще три броненосца в 15140 т, какой величины еще не было в военных флотах". Напрямую предостерегая бюрократию от ошибочных шагов, лейтенант Н.Н. Хлодовский напоминал и о том, в силу сформулированного им закона, подтверждаемого опытом всех флотов мира, что движение в сторону от достигнутого уровня водоизмещения приходится квалифицировать как регресс и попытки выбора какого-то "постоянного несовершенного типа по величине не оправдывается ходом военно-морского дела".

Не в бровь, а в глаз был и другой сделанный в работе вывод об исключительных преимуществах, что приобретает флот, который озаботится (имелась в виду Япония) созданием "хотя бы нескольких только грозных типов, превосходящих силой наиболее грозные суда противника". Такой флот, словно бы напрямую министерству адресовал свои слова Н.Н. Хлодовский, будет находиться "на правильном пути". Сказанные год назад, эти слова, по-видимому, не возымели на бюрократию никакого действия. Мало ли что может написать вчерашний мичман, с которого еще не снято подозрение в "участии в революционных кружках". Никто из собравшихся, если судить по журналу заседания, о законе, обнародованном лейтенантом Н.Н. Хлодовским, не вспоминал, и сам он, конечно, на заседание приглашен не был. "Не по чину" сочли, видимо, и присутствие среди адмиралов конструктора и строителя броненосца "Князь Потемкин-Таврический" А.Э. Шотта. Переполненный самонадеянностью и самодовольством, угодливый перед властью, МТК был далек от наклонностей к глубокому поиску истины. Замороченный непомерным грузом лежавших на нем обязанностей (в год, не считая сотен оперативных задач, проектов и поручений, оформлялось до 155 журналов по всем специальностям), МТК давно не занимался высоким инженерным творчеством. Он, неукоснительно следуя указаниям свыше, буднично и равнодушно "решал вопросы".

Вот так, буднично, вводил председатель МТК в курс дела и очередных, собранных для решения вопросов адмиралов. Ни словом не обмолвившись о представленной Балтийским заводом серии проектов, И.М. Диков ставил адмиралов перед фактом решения великого князя строить броненосцы новой программы по французскому проекту. "Когда освободился эллинг в Новом адмиралтействе, – сказал далее председатель, – чертежи броненосца "Цесаревич" были переданы в порт для постройки по ним нового броненосца, но удлиненного на 8 футов и с водоизмещением, увеличенным до 13500 т. Такое увеличение водоизмещения объяснялось необходимостью изменения системы установки 12-дм орудий, "которая по нашим чертежам не могла поместиться в башнях броненосца "Цесаревич", проектированных для установок Канэ".

Об аномалии с типом башенных установок, принуждавшей флот получить броненосец с чужой системой, а для броненосца "Победа" заказать заведомо ущербные 10-дм пушки, председатель предпочел умолчать. Впрочем сделано было и одно немаловажное признание. Оно гласило: "В последнее время стремление в английских и американских флотах к уменьшению поясной брони с целью защиты большого числа скорострельных орудий подало мысль начальнику Балтийского завода выполнить эту идею на одном из своих проектов эскадренного броненосца, на котором 10-дм поясная броня заменена 8-дм, что дало возможность из 20 75-мм пушек защитить 3-дм броней 18. С разрешения его императорского высочества генерал-адмирала такое же изменение сделано в проекте броненосца, строившегося в Новом адмиралтействе". Тем самым был признан приоритет Балтийского завода в применении решения, воплощенного в проекте Д.В. Скворцова. Так в МТК за счет Балтийского завода искусственно уравнивали шансы конкурентного сравнения проектов.

Об ограниченности поставленной задачи свидетельствовало и отсутствие практиковавшихся ранее опросов адмиралов о желательном типе броненосца, и отсутствие в ходе обсуждения сравнения проектов с иностранными аналогами, или, по крайней мере, с новыми японскими броненосцами. Предрешенное уже французским образцом отставание в скорости от японских броненосцев также не обсуждалось. Не помог делу и риторический вопрос, заданный А.А. Бирилевым: чему же следует при обсуждении "придавать наибольшее значение – артиллерии, бронированию или скорости". На это председатель МТК заявил, что адмиралы для этого приглашены, чтобы на этот вопрос ответить. Лично же он считал, что для броненосца решающими должны быть первые два качества, а для крейсеров-скорость. С такой невнятной постановкой вопроса (так можно было вернуться и к поповкам) дискуссии получиться не могло.

Не пытались собравшиеся и расшифровать – какой именно состав вооружения следовало понимать под "артиллерией". В.П. Верховский начал с того, что "первенствующее значение" следует придавать заказу паропроизводительности котлов, так как "с сильной артиллерией, но со слабым или неравномерным ходом" корабль может оказаться в опасном положении. А потому, если в пределах заданного водоизмещения добиться высокой паропроизводительности, гарантирующей уверенную 18-уз скорость, нет возможности, то надо уменьшать бронирование башни (с 229 до 203-178 мм). Такое решение адмирал считал вполне оправданным, так как, по его весьма провидческому мнению, "в настоящее время бой ведется на очень дальних расстояниях". Если же ослабление брони башен будет признано нежелательным, то надо "увеличить запас водоизмещения". Хорошо понимая, что резервов для такого запаса нет, адмирал тем не менее выйти из явно неоправданного предела водоизмещения не предлагал.

Хорошо зная правила игры, он великокняжеское "табу" переступать был не намерен. Все его выступление оказалось, как и прежде, лишь заурядной демонстрацией эрудиции. Под конец же адмирал заявил, что если 18-узловая скорость признается излишней, то "не будет ли выгоднее" вместо 10 броненосцев типа "Цесаревич" построить 14 броненосцев типа "Петропавловск". Адмирала не смущало явное несовершенство этих кораблей. Замечательно и то, что никаких трудностей в увеличенном числе кораблей для постройки адмирал, отвечавший за их заказ, не усматривал. Это значило, что при явной непомерности такой загрузки для петербургских предприятий он был готов пойти на увеличение заграничных заказов и вообще на перекройку всей программы судостроения. Но собравшиеся и на это не обратили внимания, и предложений об увеличении боевой мощи кораблей за счет увеличения водоизмещения, хотя бы до величины, принятой в Японии, не последовало. Дискуссия продолжала катиться по старой заезженной колее.

В итоговом же голосовании, напрочь забыв о своих высказываниях, В.П. Верховский отдал предпочтение признанному лучше бронированным, хотя и обладавшему меньшей скоростью, проекту Нового адмиралтейства.Убежденным сторонником преобладания артиллерии над скоростью (и молчаливо соглашаясь при этом с постройкой броненосца "Победа" с 254-мм пушками) выступил А.А. Бирилев. Скорость он считал возможным отодвинуть на второй план, тем более, что, как он был убежден, в бою "едва ли придется ходить по 18 и 17 узлов". Противоречивым считал он и современные требования к характеристикам кораблей: толщину брони задают из условий боя "на пистолетный выстрел", а от артиллерии требуют, чтобы она успешно действовала на расстоянии чуть ли не 100 кб. Но это второе в дискуссии упоминание об ожидаемом резком увеличении дистанции боя не привело к естественному, казалось бы, предложению о кардинальном пересмотре состава вооружения в пользу увеличения числа 305-мм орудий.

На такую крамолу, несмотря на авторитетный заграничный пример трехбашенных германских броненосцев типа "Бранденбург", смелости ни у кого не хватило, момент истины не состоялся. И нимало не покушаясь на основной состав артиллерии (305-мм и 152-мм), А.А. Бирилев все же счел нужным снова выступить против негодных для боя 75-мм пушек, которые следует заменить на 120-мм. Поддержав его, Н.Н. Лoмен резонно заметил, "что для определения калибра надо иметь в виду, с кем предстоит драться". Ведь на японских броненосцах ставят 152-мм пушек больше, чем на русских. Но это замечание никем поддержано не было, а председатель МТК счел необходимым высказать свое первое установочное замечание. Обрывая им же начатую дискуссию о принципах обоснования критериев оценки проектов, он напомнил собравшимся о том, что "калибр артиллерии и число ее определено вышеупомянутыми комиссиями (очевидно, имелись в виду предшествующие совещания под председательством Управляющего и генерал-адмирала – Авт.) и утверждены его императорским высочеством генерал-адмиралом и что настоящей задачей собрания есть избрание того или другого проекта броненосца". При таких обстоятельствах оба адмирала заявили, что "ввиду существенной важности" вопрос об усилении артиллерии должен быть доложен его высочеству. Но речь шла не о примере броненосца "Бранденбург" (о нем никто ни разу не вспоминал), а лишь о частном вопросе усиления мелкой артиллерии.

Из справки, представленной артиллерийским отделом МТК, следовало, что при сохранении веса, какой имеют 20 75-мм пушек, их можно заменить на 8 120-мм.

Напомнив, что отдел всегда настаивал на решающей роли артиллерии в морских боях, представитель отдела полковник А.Ф. Бринк (1851-?) заявил, что "если поставить артиллерию на первый план, как это в действительности и должно быть, то необходимо вообще пересмотреть вопрос о вооружении броненосцев". Он, в частности, предлагал выяснить: не следует ли заменить все 75-мм пушки на 120-мм, а вместо 47-мм поставить 75-мм, что необходимо для надлежащей защиты от миноносцев. Замена лишь части 75-мм пушек на 120-мм вряд ли может быть полезной. Этот вопрос предлагалось обсудить специально с учетом всех "за" и "против". По мнению Н.Н. Ломена, 75-мм пушки могут быть терпимы лишь на крейсерах, а на броненосцах они слабы, так как им предстоит драться в линии". К.К. Деливрон соглашался с тем, что усиление артиллерии очень желательно", но в пределах заданного водоизмещения это едва ли возможно. Но и он, не смея выйти из порочного круга свыше заданных водоизмещения и артиллерии, никаких инициатив не выдвигал. Вместо них предлагал лишь полумеры. Так Н.Н. Ломен считал возможным усилить артиллерию за счет уменьшения боезапаса – ведь бой большой частью ведется с одного борта. Его мысль подхватил А.А. Бирилев, напомнивший о том, что в бою часть пушек бывает подбита, а поэтому боезапаса для оставшихся будет достаточно.

Может быть, адмиралы и добрались бы до более конструктивных предложений, включая усиление главного калибра, но председатель МТК вновь предложил собравшимся не увлекаться и вернуться к решению поставленной конкретной задачи – сделать выбор между представленными на рассмотрение двумя проектами: Балтийского завода и Нового адмиралтейства. В нарушение всех норм свободной дискуссии и элементарной логики, он без обиняков рекомендовал собравшимся отдать предпочтение проекту Нового адмиралтейства.

Его "громадное преимущество" адмирал видел в том, что "к постройке следующих броненосцев можно будет приступить немедленно, так как в Новом адмиралтействе уже производится разбивка на плазе такого броненосца и все детальные вопросы выяснены". Не дав слова начальнику Балтийского завода, И.М. Диков поспешил указать на такой недостаток проекта, как уменьшенная на 25,4 мм толщина брони башен и броневой палубы. Вслед за ним неодобрение проекту высказал А.Ф. Бринк. По его мнению, предложенное в проекте (литер "Ж") большое удаление башен от конечностей (30,17 м) "решительно невозможно". Ведь известно, что из-за подобного решения на отечественных черноморских броненосцах "каждый выстрел по направлению на нос разрушает судно". При таком расположении помехи стрельбе будут создавать различные люки, шпили, фиш-балки и т.п. Необходимость приближения башен к оконечностям (как зто сделано на "Цесаревиче" и в проекте Нового адмиралтейства) А.Ф. Бринк подкреплял и ссылкой "на авторитетное мнение главного инспектора кораблестроения".

Выступивший затем С.К. Ратник, заметив, что приближение башен к оконечностям проблемы не составляет, перечислил восемь существенных достоинств своего проекта по варианту "Ж". Так, за счет увеличенной на 700 л.с. мощности главных машин можно было повысить скорость. Удаление котлов от борта на 4,14 м (вместо 2,44 м в проекте Нового адмиралтейства), с защитой слоем угля толщиной 4,57 м, с уверенностью гарантировало от взрыва мины. Три котельных отделения вместо двух повышали надежность и живучесть энергетики. Главные механизмы и патронные погреба изолированы от минной ("трюмной") переборки и потому даже при ее разрушении не будут выведены из действия.

Главный броневой пояс толщиной 203 мм защищал все жизненные части корабля, его протяженность составляет 67% длины, а вес 1490 т, что на 13% превышает вес пояса по проекту Нового адмиралтейства. В этом проекте 203-мм броня идет лишь на 48% длины и защищает только машины и котлы, а в оконечностях утоньшается. Для усиления защиты трюма от снарядов нижняя броневая палуба по примеру новейших английских броненосцев (и как уже было сделано на "Пересвете" -P.M.) была соединена с шельфом наклоненными 50,8 мм гласисами (скосами) (их вес 189 т). Покрытая броней площадь надводного борта составляет 80% (тогда как на броненосце "Цесаревич"-42%, а по проекту Нового адмиралтейства – 55%). Повышенная высота бронирования борта носовой части позволяет сохранить скорость на волнении в бою и, что не менее важно, после боя. Наконец (пункт 8-й), расположение патронных погребов в угольных ямах и двухъярусное бронирование надводного борта гарантировало при необходимости возможность усиления артиллерии во время постройки.

Не скрывал завод и те недостатки, или, вернее, решения, по которым его проект отличался или уступал проекту Нового адмиралтейства. Из них два скорее можно отнести к явным преимуществам. Так, удлинение корпуса на 2% (2,44 м) было очевидно благоприятно для скорости и мореходности (об зтом И.Г. Бубнов говорил на одном из предшествовавших заседаний). Некоторое же ухудшение поворотливости, вызванное увеличением длины, завод считал возможным компенсировать увеличением площади руля, мощности рулевой машины и устранением дейдвуда. Увеличенное удаление башен от оконечностей также не составляло беды. Достаточно было соответственно подкрепить палубы. И сделать зто, напоминал С.К. Ратник, можно будет за счет экономии веса корпуса, получающегося благодаря уменьшению момента. Наверное, следовало бы указать и на достигаемую удалением башен от оконечностей меньшую их заливаемость на волнении. Возможно, зтот довод и приводился, но, как само самой разумеющийся, в журнале упомянут не был. Ничего не говорилось и о более чем легковесном опасении А.Ф. Бринка за сохранность попадавших в зону действия газов различных люков, шпилей, фиш-балок. Их постановка и замена не могли составить существенных трудностей.

Третий "недостаток" в сравнении с проектом Нового адмиралтейства состоял, по оценке завода, в уменьшении толщины брони башен 305-мм орудий с 254 мм до 229 мм. Но такое уменьшение, объясняемое, очевидно, наличием еще и бортового бронирования, уже было применено на предшествовавших вариантах Балтийского завода и возражений тогда не вызвало. Допущенное в проекте завода уменьшение толщины палубной брони с 69,8 мм до 44,4 мм объяснялось принципом гармоничности или "равномерности защиты", при котором толщина палубной брони не может быть слишком велика в сравнении с броней, идущей по бортам. Экономию от такого уменьшения толщины броневой палубы завод считал более рациональным употребить на применение наклонных гласисов и более протяженного 203-мм бортового пояса брони.

Тем же принципом гармоничности мотивировался и отказ от примененной в проекте Нового адмиралтейства утолщенной до 37 мм третьей (верхней) броневой палубы. При наличии 76-мм брони борта достаточно ограничиться обычным 12,7 мм настилом. Это было рациональнее, чем утолщение палубы, которая оставалась (в проекте Нового адмиралтейства) без брони с борта. К тому же очевидно, что против навесной стрельбы ни та, ни другая толщины серьезной защиты представить не могли. Понятно также, что соответствующим перераспределением толщин (если бы у МТК была на этот счет четкая концепция) при необходимом увеличении водоизмещения можно было найти оптимальное решение. Главное же, как отмечал в своем заключении С.К. Ратник, состояло в том, что полное и всестороннее сравнение обоих проектов затруднено крайней неполнотой проекта Нового адмиралтейства. В отличие от выполненной Балтийским заводом разработки внутреннего расположения, представленного на чертежах для рассмотрения в МТК, проект Нового адмиралтейства представлял, как выразился С.К. Ратник, "лишь табличные сведения (недостаточно полные) и теоретический чертеж – для сравнения ненужный".

Итог последовавшего вслед затем (если верить журналу) голосования разделил предпочтения весьма странным и очень показательным образом. В пользу проекта Балтийского завода высказались все представители флота: вице-адмирал Я.А. Гильтебрандт, контр-адмиралы Н.Н. Ломен, А.А. Бирилев, З.П. Рожественский. Проекту Нового адмиралтейства отдали предпочтение штатные береговые администраторы, скованные должностными инструкциями: вице-адмиралы В.П. Верховский, К.К. Деливрон, И.М. Диков. Поскольку председателю по должности полагалось два голоса, в журнале отмечалось, что голоса разделились поровну".

Из многих странностей этого чрезвычайно искусно составленного и, по-видимому, много недоговаривавшего журнала нельзя не обратить внимание на смешение как будто бы объективно-протокольной формы изложения с безапелляционно-жестко проявленной (и свыше заданной) позицией МТК. Состояло оно в неприятии каких-либо отклонений от французского образца (и почти во всем повторявшего его проекта Нового адмиралтейства) и столь же последовательном стремлении "утопить" проект Балтийского завода.

Странным кажется и отсутствие в журнале упоминаний об участии в обсуждении проектов Я.А. Гильтебрандта, З.П. Рожественского, автора проекта Нового адмиралтейства Д.В. Скворцова и представителей Балтийского завода К.Я. Аверина, И.Г. Бубнова. Любопытно включение в журнал составленного, по-видимому, уже без участия приглашенных адмиралов, своего рода "внутреннего заключения" МТК. Умозрительно, в заключение доказывалась "непроизводительность" всех тех перераспределений толщин и границ бронирования, которыми проект Балтийского завода отличался от французского эталона и следовавшего ему проекта Нового адмиралтейства. Особенно порицался Балтийский завод за уменьшение длины внутренней броневой переборки – с 74% длины корпуса на "Цесаревиче" и 73% на "Бородино" – до 57%. Компенсирование этого укорочения переборки усилением наружного бортового бронирования МТК считал неравноценным. Даже применение общепринятого в то время по английскому примеру и вскоре принятого на новых броненосцах скоса броневой палубы МТК признавал пока что лишь с оговорками.

Устроенный А. Лаганем переход внутренней броневой палубы с округлением в трюмную продольную переборку, чем создавался независимый от состояния бортов как бы "чехол на все жизненные части трюма" в МТК продолжали рассматривать как "своего рода преимущество". Вскоре, как оказалось, именно эта "независимость" от состояний бортов и подвела "Цесаревич" во время взрыва торпеды в Порт-Артуре.

В стремлении во что бы то ни стало "утопить" проект Балтийского завода МТК признал непроизводительными" и 149 т нагрузки, употребленные на увеличение длины корпуса, вызванное размещением более мощных (на 700 л.с. больше) и соответственно на 70 т утяжеленных машин и котлов. В укор заводу, постоянно боровшемуся за увеличение паропроизводительности котлов, не забыли упомянуть, что он в своем проекте (решив, очевидно, играть по общим правилам – за счет искусства "артистов-кочегаров" – P.M.) не обеспечил увеличения расхода пара на силу. Под сомнение ставилось и ожидаемое увеличение скорости до 22 узлов. Впадая уже в полную умозрительность, авторы заключения МТК выдвигали тот довод, что это преимущество может быть утрачено из-за необходимости уширить броненосец. Расчетов меры этой потери и возможных способов ее компенсации, понятно, не приводилось. Ведь могло статься, что, благодаря благотворному увеличению длины корпуса (о чем раньше напоминал И.Г. Бубнов) и улучшению обтекания в корме, незначительное уширение (даже если оно бы потребовалось) могло скорости и не повредить. Но тем и удобна внутренняя реакция, что она возражений не предусматривает.

Хотя и признав, что "по отношению к механизмам и котлам для будущих броненосцев" он отдает преимущества во всех подробностях проекту Лаганя, по которому строится "Цесаревич" (предстоящих скандальных поломок чугунных эксцентриков предвидеть никто не мог), отдел, однако, из двух сравниваемых проектов отечественных заводов делал выбор в пользу проекта Балтийского завода (литер "Ж") с продольным расположением котлов. Но общего мнения МТК зтот отзыв не изменил.

Как было заведено, результаты проведенной адмиралами дискуссии с присоединением собственного разбирательства МТК представлял на "благоусмотрение" управляющего Морским министерством.

Вместе с тем, нарушая сложившуюся традицию уклонения от конкретных рекомендаций, все подписавшие журнал специалисты – главные инспекторы и их помощники – всего 14 человек вместе с председателем – заявляли, что "из сравнения двух упомянутых проектов предпочтение остается за проектом инженера Лаганя, измененным в Новом адмиралтействе в согласии с дополнительными требованиями по журналу от 12 января 1899 г. № 6. Никаких других рекомендаций по увеличению паропроизводительности котлов, скорости, усилению артиллерии и бронирования по проекту Балтийского завода (с соответствующим увеличением водоизмещения) журнал не содержал. Соответственно клались под сукно и все предложения, высказанные адмиралами. Невнятные и непоследовательные в отношении главнейших характеристик корабля, они конкретизировались лишь в частное так: о замене 75-мм пушек на 120-мм. Единственно предметные пожелания (с просьбой внести в журнал) высказал контр-адмирал Н.Н. Ломен, но и они, говоря по справедливости, не могли составить заметного вклада в банк выдающихся проектных решений. Здравое в общем предложение о придании конструкции боевой рубки "не той формы, какая существует ныне", а удлиненной овальной для свободного из нее обзора с кормы" повторяло решение, уже предложенное Балтийским заводом по эскизу "Ж".

Не лишено было смысла и пожелание адмирала о придании будущим броненосцам такого развала носовой части батарейной палубы, который позволил бы установить в ней до 4-5 пушек "для обстреливания миноносцев прямо с носа". Странно, однако, что пушки для этого адмирал назначал давно, казалось бы, отжившего 47-мм калибра. Явным анахронизмом, словно заимствованным из времен Трафальгарского сражения 1805 года, выглядело предложение Н.Н. Ломена об устройстве над поперечным мостиком по бокам боевой рубки "стальных тентов толщиной в одну четверть дюйма (6,35 мм – Авт.) для защиты находящихся на нем командира и людей от обстреливания с неприятельских марсов". Запредельно перестраховочным, опрокидывавшим элементарные нормы технической целесообразности, было и предложение отказаться от применения балансирных рулей потому, что в их дейдвудные вырезы могут попасть буксирные или швартовные перлини. Приличия ради о всех этих предложениях в журнале записали, что они подлежат особому рассмотрению в заседании технического комитета". Но ни рассмотрения, ни перемен в проекте никаких не последовало. Никак не отразилось в журнале упоминавшееся в нем (сознание пришло позднее) сообщение морского агента из США генерал-майора Д.Ф. Мертваго. Из него следовало, что по опыту испано-американской войны в мире утверждалась тенденция распределения бронирования на возможно большую площадь борта за счет уменьшения толщин, обязательной защиты броней всей артиллерии и устранения дерева на кораблях, включая настилы палуб, мебель и отделку жилых помещений.

Завершение интриги произошло почти анекдотически. Можно долго гадать о том, какая и на каких ступенях власти произошла подготовка августейшей воли генерал-адмирала, но в итоге рассмотрения двух проектов 27 марта его высочество отдал историческое приказание. Оно гласило: "Теперь же начать постройку двух броненосцев одного типа – на Балтийском заводе на эллинге по спуске "Громобоя", а другого на Галерном островке- по чертежам броненосца "Бородино". Странное это решение объяснялось стремлением избежать задержки в работе от новой переработки проектов. Третий же из подлежащих постройке кораблей Балтийскому заводу разрешалось построить (в эллинге, освободившемся после спуска "Победы") по собственному проекту на основе варианта "Ж", обсуждавшегося в МТК, с учетом мнений, высказанных адмиралами на последнем обсуждении. Иначе говоря, проект "Бородино" заведомо признавался несовершенным, но осуществлять его надо было без промедления, чтобы не потерять время. Балтийскому же заводу, одновременно с постройкой второго "Бородино", предоставляли возможность еще раз доработать свой проект. Бездарно потеряв время, в продолжение года толча воду в ступе, бюрократия вдруг спохватилась, и отыграться решили опять на качестве кораблей.

Уже однажды великий князь удивил всех уровнем своего мышления, разрешив в 1887 г. два очередных броненосца (история "Двенадцати Апостолов") 20-летией программы 1882-1903 гг. строить по двум разным проектам. В МТК тогда сумели отговорить великого князя от столь блистательного плюрализма. Но урок не пошел впрок. Не считаясь с наступившими совсем другими временами, его высочество продолжал свои бездарные эксперименты над флотом. Вредоносная, но располагавшая всей полнотой власти бюрократия словно бы отмщала Балтийскому заводу за его высокую организацию труда, современную технологию, доброкачественность кораблей, а, возможно, и нежелание пойти навстречу корыстным поползновениям чиновничества. Только так можно объяснить ту стабильную обстановку недоброжелательства и произвола, в которой завод работал вплоть до 1917 г.

Постоянные отклонения творческих инициатив завода, даже если удавалось добиться их одобрения императором (проект 1895 г. башенного 15000-тонного крейсера), задержки в оплате выполненных работ, манипуляции с заказами, и всегда в пользу зарубежных и отечественных частных конкурентов, обреченность на одиночные постройки кораблей вместо серий – этими и подобными эпизодами не переставала полниться история отношения завода со своим нерадивым хозяином – государством. И никто из причастной к делу чиновной братии парижского завсегдатая генерал-адмирала, Великого князя Алексея Александровича и заседавших в МТК ничего менять не собирался. Было так удобно и привычно думать, что в какое бы нелепое положение не поставить завод-он непременно из него вывернется. Думать же о благе отечества, его обороне и эффективности работы своего лучшего завода чиновники научиться так и не смогли.

12. Несостоявшийся дредноут

Новый шаг к творческому озарению, какой уже однажды был упущен в дни обсуждения отчета адмирала В.П. Мессера, предоставила неожиданно явившаяся проектная инициатива великого князя Александра Михайловича. Будучи контр-адмиралом русского флота и занимая созданную для него должность Главноуправляющего торговым мореплаванием и портами, он много способствовал просвещению флота изданием известного (выходившего с 1891 г.) справочника "Военные флоты и морская справочная книжка". Вместе с исчерпывающими сведениями о флотах мира, которые содержал известный справочник Джена и другие выходившие в мире справочники такого рода, издание ВКАМ выгодно отличалось аналитическими обзорами программ судостроения, типов кораблей, тенденций в развитии их техники и вооружения. Но не нашлось, видимо, в окружении великого князя аналитиков, которые могли бы предвидеть и подсказать ему тот уже маячивший за горизонтом тип корабля будущего, которым вскоре -в 1905 г. стал английский "Дредноут".

Не было и попыток оценить перспективы типа германских "Бранденбургов", отечественных "Адмиралов" постройки 1867 г. И никто не сумел увидеть в этих старых кораблях золотое зерно истины – многобашенный тип с линейным расположением главной артиллерии. Без применения осталась и теория лейтенанта Н.Н. Хлодовского – он, по-видимому, не принадлежал к окружению великого князя и вместо творческой разработки своих многообещающих идей должен был тянуть рутинную строевую лямку. С горечью приходится признать, что мощная волна научно-проектных инициатив и критического самоочищения, пришедшаяся на период 1897-1899 гг., в силу множества не раз называвшихся причин, а в общем, безусловно, из-за мертвящей обстановки рутины и косности – не смогла подняться до высот подлинного творческого озарения.

Из творческого процесса к этому времени выбыла главная интеллектуальная сила отечественного кораблестроения – Балтийский завод. Истощив свой конструктивный потенциал в изнурительной борьбе с МТК, С.К. Ратник решил оставить донкихотские попытки сказать новое слово в корабельной архитектуре и сосредоточился на обыденных технологических проблемах постройки заказанных ему кораблей. Этой неистощимостью талантов, творчества и инициативы в обстановке застойного режима царствования императора Николая II и приходится объяснять судьбу явившегося в те годы нового проекта, который по заданию великого князя Александра Михайловича разработал Д.В. Скворцов.

Стремясь усовершенствовать проект "Бородино", он вместо 4 305-мм и 12 152-мм пушек предложил установить однокалиберную артиллерию из 16 203-мм пушек в 8 башнях. Сверх того предусматривались 4 152- мм, 16 75-мм, 14 47-мм и 4 37-мм пушки (разговоры о противоминных 120-мм на авторов проекта действия не возымели). Скорость с 16,4 уз повышалась при естественной тяге до 17,4 уз., при форсированной – до 19 уз. Проект отражал происходившее в те годы (особенно под влиянием японо-китайской войны) увлечение скорострельной артиллерией. Переход к 203-мм пушкам, приближавшимся по скорострельности к 152- мм, был шагом вперед навстречу новой тенденции. Чрезвычайно замечательно, что проект, по-видимому, может претендовать на приоритет в сравнении с подобным же проектом, предложенным в 1901-1902 г. (необходимо лишь уточнить даты) выдающимся итальянским конструктором В. Куниберти (1854-1913).

Правда, в этом проекте, предложенном в 1901-1902 г., кроме 16 203-мм пушек предусматривались еще две 305-мм в двух концевых башнях. По мысли автора, они должны были при сближении пробить броню противника и довершить повреждения 203-мм орудиями. Казалось бы, нетрудно было, оценив смелость идеи, сделать такой же смелый следующий шаг, заменив 203-мм пушки на 305-мм. Это, очевидно, могло бы резко усилить разрушительный эффект стрельбы, но великий князь Александр Михайлович все еще, как было принято в мире, не доверял 305-мм пушкам.

Той повышенной скорости, о которой не раз вспоминали при обсуждении проектов Балтийского завода и которая в проекте В. Куниберти бьша доведена до 22 уз, проект Д.В. Скворцова также не предусматривал. Не было в нем и осуществленных в итальянском проекте более производительных и надежных котлов (Бабкок- Вилькокса) и применения стали повышенного сопротивления. К взрыву творчества не привело и состоявшееся (журнал № 6) 31 января 1900 г. обсуждение проекта. Результат его, помимо всех других обстоятельств, мог быть предрешен и фактом ни для кого не составлявшим секрета соперничества между двумя великими князьями на право возглавлять Морское ведомство. А потому, видимо, никто не нашел возможным возразить на основополагающий, но фальшивый тезис о том, что "для эскадренного боя один лучший ходок не имеет значения, так как эскадренный ход зависит от худшего ходока".

Собравшимся не составляло бы труда припомнить, сколько в истории примеров исключительного значения в морском эскадренном (а особенно одиночном) бою повышенной скорости одного, да еще более мощно вооруженного корабля. Правда, председатель МТК И.М. Диков нашел нужным признать, что в боевом отношении однородная артиллерия, несомненно, выгоднее разнокалиберной. Но Н.Е. Кутейников, выполняя, очевидно, социальный заказ, постарался, "оставляя до времени тактический вопрос", увести собравшихся в дебри технических подробностей. И вновь В.П. Верховский обратился к своему излюбленному тезису о том, что главное в бою – добиться высокого процента попаданий. Оперируя этим тезисом, он сумел подвергнуть сомнению даже целесообразность приборов управления артиллерийским огнем. Ведь они прямо на повышение процента не работают. Теперь же он, повторяя азы европейской науки, убеждал собравшихся в том, что для процента было бы еще выгоднее избрать преимущественным калибром 152-мм пушки.

В то же время адмирал с похвальной настойчивостью напоминал о необходимости предусматривать в проектах резерв паропроизводительности котлов. Ведь известно же, повторял он, что "ни один из наших броненосцев не сохраняет скорости хода; скорость достигается только на пробных испытаниях". А чтоб такой резерв не был слишком обременительным, надо сделать котлы легче и проще. Об этом напомнила дискуссия, разгоревшаяся между В.П. Верховским и главным инспектором механической части Н.Г. Нозиковым. Первый утверждал, что котлы Бельвиля невыносимо тяжеловесные (против них он и ранее "решительно восставал") и что несравненно лучше котлы Никлосса, которые при той же колосниковой поверхности на 30% легче. Второй же (его поддержал и Д.В. Скворцов) отстаивал считавшиеся в механическом отделе непререкаемыми по достоинствам котлы Бельвиля. По его мнению (также на основе документов), котлы Никлосса по тяжеловесности превосходят котлы Бельвиля.

Печально, что при той похвальной принципиальности (МТК не поколебало даже избрание великим князем котлов Никлосса вместо Бельвиля при заказе броненосца "Ретвизан" и крейсера "Варяг") МТК не мог, а может быть, и не пытался провести глубокий инженерный анализ, а еще лучше- натуральные испытания котлов главнейших в мире (или хотя бы двух-трех) систем. Таких исследований не было проведено вплоть до времени проектирования дредноутов в 1908 г., но и тогда МТК, оставаясь непостижимо слеп и глух к уже достаточно выявившимся в мире котлам новых систем, с упорством, достойным лучшего применения, намеревался турбинные дредноуты оснастить уже безнадежно устаревшими котлами Бельвиля. А.Н. Крылов ("Воспоминания", 1956.), вспоминая, как собрав чуть ли не всех механиков флота, с помощью "голосования" преодолел сопротивление механического отдела и принял для дредноутов котлы Ярроу.

Только в 1913 г. по результатам заграничной командировки был опубликован отчет Д.А. Голова "Паровые котлы современных военных судов". В нем (с приложением чертежей) признавалось, что котлы Бельвиля и Никлосса "постоянно выходят из употребления" и что "наиболее распространенными" на флотах мира являются котлы Ярроу. Но и тогда исчерпывающих или хотя бы упрощенных таблиц характеристик котлов приведено не было. И только в 1916 г. сравнительные сведения о котлах разных типов (но все еще без системы Бабкок-Вилькокса) были приведены в составленной корабельными инженерами И.Ф. Гардениным (1887-1977, Брюссель) и Ю.В. (он же Ю.А.) Шиманским (1883-1962) "Справочной книге для корабельных инженеров" (отд. 3, с. 182-194). Трудно, очень трудно давались шаги по решающим ступеням научно-технического прогресса. Но не нашлось в МТК выдающихся эрудитов, которые в контурах проекта Д.В. Скворцова смогли бы увидеть очертания суперброненосца "Дредноут".

Рассмотрению проекта был посвящен еще и журнал № 31 от 18 апреля 1900 г. Неясно, конечно, всерьез ли предполагалось новый броненосец построить взамен предположенных по программе броненосцев № 7 и 8 (будущие "Князь Суворов" и "Слава") или главная забота МТК состояла в качестве благовидного предлога для отказа от проекта, освященного августейшей инициативой великого князя Александра Михайловича, но на втором заседании голоса в пользу технического прогресса распределились следующим образом: за проект с вооружением исключительно из 203-мм орудий – великий князь Александр Михайлович, вице-адмиралы В.П. Верховский, И.М. Диков, К.К. Деливрон, Н.И. Скрыдлов (1844-1918). К ним при условии подтверждения эффективности такого вооружения присоединялся и вице-адмирал В.П. Мессер. За смешанное вооружение из 305-мм концевых и 203-мм бортовых пушек проголосовали вице-адмирал Ф.В. Дубасов, контр-адмирал Ф.И. Амосов (1841-?), Н.Н. Ломен, К.С. Остелецкий, капитан 1 ранга А.А. Вирениус (1850-1919). К мнению артиллерийского отдела МТК о сохранении прежнего вооружения из 305-мм и 152-мм пушек присоединился председатель комиссии морских артиллерийских опытов Д. Г. фон Фелькерзам (1846-1905).

Не ведая беды и не чуя будущего, собравшиеся лишали флот возможности выйти из тупика. Последний проблеск надежды оставался на его высочестве великом князе генерал-адмирале. Получив доклад ГУКиС о том, что 305- и 152-мм артиллерия на броненосцах № 7 и 8 уже заказана, он мог бы предложить собравшимся (тем более, что подобные намерения высказывались и ранее) еще раз обсудить вопрос о вооружении и типе новых броненосцев, о более рациональном использовании этой заказанной артиллерии и возможных дополнительных заказах. Как было бы чудесно, если бы его высочество, поддержав и развив идею своего августейшего брата (не мог же он не знать о проектах русских "Адмиралов", о проектах Л.А. Рассказова, В.А. Степанова и, наконец, о немецких "Бранденбургах"), сподобился бы на высокое творческое озарение и предложил флоту опережающий мир тип дредноута. Как был бы он прославлен в последующей истории, какое бы почетное место мог занять среди самых выдающихся адмиралов, как навечно были бы преданы забвению все кафе-шантанные похождения Алексея Александровича в Париже.

Как было бы славно, если бы собравшиеся в МТК адмиралы дружно поддержали или, на худой конец, подсказали своему главному начальнику идею перепроектирования броненосцев № 7 и 8 по примеру хотя бы германских "Бранденбургов" и заказ двух дополнительных башен 305-мм пушек (какой это был пустяк в сравнении с затратами в войне) в придачу к уже четырем заказанным. Еще можно было заказать 16-20 120-мм пушек в качестве противоминного калибра. Позволительно предположить, что зная тип "Брауншвейга", было вполне возможно перепроектировать только (в августе и октябре 1899 г.) начатые постройкой броненосцы "Император Александр И" и "Орел". Такое решение было осуществимо даже без удлинения корпуса (расположив среднюю башню в районе 45 шпангоута).

Более значительному удлинению могли быть подвергнуты (приняв конструктивную схему четырехбашенного броненосца В.А. Степанова 1884 г.) броненосцы № 7 и 8. Нет сомнения, что Балтийский завод при должной мобилизации своих производственных возможностей (наличие обширных резервов показал ход постройки именно этих двух броненосцев) и всемерном (без создания ломки и задержек) содействии со стороны МТК и ГУКиС мог бы справиться с решением этой вполне возможной задачи. Все неизбежные издержки не имели никакого значения перед решением стоящей тогда перед судостроением государственной задачи – предотвращения войны с Японией. Был шанс резким усилением типа корабля и без значительной задержки готовности наверстать допущенное бюрократией опасное отставание. Не подлежит сомнению, что своевременное присоединение к эскадре в Порт-Артуре первых же двух "русских "Бранденбургов" могло бы (вместе с продуманными шагами дипломатии) разрядить обстановку на Дальнем Востоке. Это была бы истинная победа и слава русского флота, сходная с достижениями в Чифу в 1895 г.

Описанная ситуация может показаться слишком фантастичной, но в том и беда, что она реально вполне была возможна. Имелись и ресурсы государства, и производственные возможности.

Но ничего этого не произошло. Ситуация была упущена уже совершенно непоправимо. Далекий от забот о благе отечества и собственной государственной славе, "покровитель флота" ("это была чистая синекура" – так отзывался А.В. Колчак, с. 38) был одержим лишь одним стремлением – не дать в принадлежащем ему ведомстве никакого хода инициативам его августейшего соперника. А поэтому предрешена была и судьба проекта великого князя Александра Михайловича и судьба всех проектов, отступающих от избранного французского образца. Отказ от них, решенный великим князем, мотивировали весьма просто: уже состоявшимся заказом артиллерии и поставок для броненосцев № 7 и 8 и нежелательностью нарушать однообразие избранных в программе типов кораблей.

Мотивы были, понятно, несостоятельны, но иных решений от людей, приглашенных к этим решениям, ожидать и не приходилось. Было очевидно, что собравшиеся в МТК адмиралы ни принять, ни даже помыслить о смелых тактических решениях были неспособны. Их могли бы заменить Н.Н. Хлодовский, В.А. Степанов, И.Ф. Лихачев и им подобные. Но пригласить этих людей можно было лишь обладая мудростью и гражданским мужеством. Ожидать их от великого князя генерал-адмирала и "державного вождя русского флота" – государя-императора Николая II не приходилось. На совести обоих лежал тяжкий грех – нежелание организовать мозговой центр флота-Морской генеральный штаб, назревшую необходимость и спасительное значение которого И.Ф. Лихачев еще в 1888 г. обосновал в своей замечательной, полной и сегодня актуальных уроков работе: "Служба генерального штаба во флоте". Могли ли эти два деятеля признать правоту адмирала и поручить ему спасение флота от тлена лжи и косности?

Еще менее были способны на это "его превосходительство Павел Петрович", его достойный начальник Главморштаба, лиса и трус Ф.К. Авелан, а также ожидавший очереди занять его место "Нельсон" русского флота З.П. Рожественский. Реально достижимый момент истины – настойчиво диктовавшееся обстановкой создание русского дредноута – пусть даже в варианте "Бранденбурга" – не состоялся и в руках тех, кто находился тогда у власти, состояться не мог. И у власти и во власти не оказалось людей. Занимавшие же их места, названные здесь "фигуры" могли лишь, и всегда без всякой инициативы, служить рутине, но к творческому озарению были органически неспособны.

Замечательно, что на предложение контр-адмирала М.А. Данилевского о его готовности доложить императору всю нелепость планировавшейся и предлагавшейся адмиралу операции с присоединением к флоту "экзотических крейсеров", состоявший управляющим Морским министерством Ф.К. Авелан лишь пообещал М.А. Данилевскому (адмиралу!), что ему, может быть, такой доклад позволят сделать. Но это обещание Ф.К. Авелан, естественно, не сдержал. Огромную, непоправимую беду принесли эти фигуры флоту и всей России. И не было при том императоре, что сидел на российском троне, никаких реальных возможностей изменить ход событий. Безнадежно деградировавший царизм терял последние способности к выдвижению подлинно значимых государственных деятелей. Скудоумие и угодничество было на всех ступенях управления страной. Знающих и талантливых, но неудобных и "неуправляемых" постоянно отодвигали в сторону. И флот, более других структур нуждавшийся в подготовленных образованных кадрах, в научном предвидении и планомерном развитии, находился в особенно опасном положении.

Но самодовольные "превосходительства" этого не замечали. В стороне оставался в расцвете сил отодвинутый от дел флота, самый яркий из адмиралов пореформенной эпохи И.Ф. Лихачев, не имел высокого назначения адмирал В.П. Мессер, на вторых ролях оставался "беспокойный" адмирал С.О. Макаров. И потому продолжал плясать в своих кафе-шантанах его высочество, которому уничтожающую характеристику в своих показаниях в ЧК дал в 1920 г. адмирал А.В. Колчак. Справедливой, видимо, останется, как вспоминал адмирал В.А. Белли, пущенная будто бы французскими офицерами крылатая фраза о том, что "у нас есть адмирал Жерве, а у вас – осел". Под названием этого парнокопытного в изящно составленной французской фразе без труда просматривалась фамилия Авелана ("…et vous alez I’ ane", – ane в переводе – осел).

Таких соратников (вместе с "эконом-адмиралом П.П. Тыртовым и В.П. Верховским, первым "Нельсоном" З.П. Рожественским и другими) подбирал себе, руководил ими и опирался на них "державный вождь" русского флота император Николай II. Великую беду несли они всей России. Уже почти не оставалось реальных возможностей ее предотвратить. Полагаться теперь приходилось лишь на промысел Божий. Уже не раз милосердие Божье ниспосылалось на избранную свыше (как веруют славянофилы) Россию. И уже научившиеся принимать это за должное ее правители с прежней непостижимой беззаботностью ожидали, что взамен только что упущенного шанса на удачу Господь предоставит им новый. В апокалиптическо-провидческий "каион покаяния" поэта А.С. Хомякова (1804-1860), предостерегавший о конечности милосердия божьего, они, как и "помазанник", не верили, а может, даже и знакомы с ним не были. А потому с легкостью и немалым самодовольством князь не упомянул вовсе о проекте великого князя Александра Михайловича.

Судьба этого проекта была решена искусно составленной резолюцией генерал-адмирала. И сделано зто было под прикрытием об уже состоявшемся заказе артиллерии "по типу "Бородино", о нежелательности потерь времени на "переработку чертежей" и соответствующей задержки постройки, а также о важности "сохранения однообразия судов эскадры". Реально возможная замена трех броненосцев Балтийского завода двумя трехбашенными кораблями становилась невозможной.

13. Новый образец

30 сентября 1883 г., еще не законченный Балтийским заводом и имевший неполную нагрузку, крейсер "Владимир Мономах", конвоируя шедшую в Копенгаген (с государем) императорскую яхту "Держава", достиг фантастической по тем временам 17-узло вой скорости. Сигнал, поднятый об этом, был запечатлен на заказанной управляющим заводом М.И. Казн (1839- 1896) картине, а сама картина подарена кораблестроительному отделению (тогда еще были отделения, а не отделы) МТК. Но там дар приняли как должное и с интересами принадлежащего казне завода особенно не считались. Немало пришлось испытать заводу невнимания, неуважения и даже прямого коварства (присвоение предложенной идеи крейсера "Рюрик"). Отказ от одобренного императором проекта 15000-тонного башенного крейсера, отклонение серии проектов на основе "Пересвета" и вовсе подорвали доверительное отношение завода к МТК. Горькими были итоги проектных инициатив 1897-1899 гг. Правда, и сделано было все же немало.

Обращено внимание МТК на необходимость устранения недостатков навязанного свыше проекта французской фирмы. Завод добился устранения одного из недостатков принятого для осуществления в России французского проекта – непомерно короткого корпуса. Соответственно, включая бронирование батареи 75- мм пушек и увеличение длины, усовершенствован проект Нового Адмиралтейства. Были оценены, хотя и не приняты, предложенные заводом прогрессивные решения, получено разрешение, хотя и без гарантии одобрения, на дальнейшую проработку в очередном варианте своего проекта. Но слишком дорого обходились заводу эти бескорыстные труды на благо отечественного судостроения и флота.

Видя безрезультатность и прямую убыточность всех прежних проектных инициатив, С.К. Ратник вынужден был силою обстоятельств вернуться на диктуемый ему свыше рутинный путь безгласного исполнения предначертаний МТК. Тогда-то, видимо, оценив обстановку и поняв, что плетью обуха не перешибешь, завод избрал обходной путь осуществления своих предложений. Вынужденный принять заказ на предписанное свыше дублирование проекта строившегося в Новом Адмиралтействе броненосца "Бородино", С.К. Ратник не побоялся пойти на прямое нарушение великокняжеской воли и, вместо безоговорочного копирования навязанного ему проекта Нового Адмиралтейства, решил подвергнуть его, исходя иэ своей конструкторской и технологической практики, собственной творческой переработке. Выполнялась она, естественно, на основе вариантов проекта "Ж". Такой, как можно предполагать, образ действия диктовался всей той неустойчивой обстановкой, в которой протекало недавнее обсуждение проекта в МТК.

Интересы производства требовали принятия самих конструктивных решений без потери времени. Зная же и предвидя обострение контроля, приходилось сомневаться в одобрении проекта третьего усовершенствованного броненосца. А потому были все основания осуществить свои идеи по возможности и без промедления. Расчет, по-видимому, был на то, что МТК на этот раз возражать не будет. Предложенная заводом защита броней батареи 75-мм пушек (хотя и без увеличения калибра) соответствовала мировой практике (о ней сообщал генерал Д.Ф. Мертваго) и была уже заимствована в проекте "Бородино".

Применение более конструктивного узла скоса броневой палубы также имело пример использования в английском судостроении. Идея же внутреннего "чехла" на жизненные части корабля, по-видимому, уже утратила в глазах МТК свою притягательную силу. Сказаться могли и какие-то другие обстоятельства, в итоге которых МТК не нашел нужным возражать против тех изменений, которые Балтийский завод внес в полученные им для точного, как предусматривалось великим князем, воспроизведения чертежей броненосца "Бородино". Но времени было потеряно много.

29 марта 1899 г., обращаясь в МТК, С.К. Ратник писал: "Вследствие состоявшегося на докладе 17 марта решения Его Императорского высочества генерал-адмирала, во избежание задержки в работах от новой переработки проектов завода, приступить в каменном эллинге завода по спуску крейсера "Громовой" (того, что строили вместо башенного 15000-тонного крейсера – P.M.) к немедленной постройке броненосца в 13000 т типа Лаганя по переработанному проекту Санкт-Петербургского порта, имею честь покорнейше просить технический комитет не отказать сообщить технические и практические чертежи этого проекта с утвержденной спецификацией его корпуса для немедленной подготовки заводом заказов стали и других материалов в целях получения их к спуску "Громобоя", чтобы немедленно начать постройку".

"Удовлетворить немедленно по утверждении чертежей "Бородино" или вычислений", – недрогнувшей рукой начертал Н.Е. Кутейников на письме. Он не мог не знать, что утверждение чертежей "Бородино" предстоит очень еще не скоро. Состоялось оно, как это видно из журнала № 94, только 10 июня 1899 г., и значит, Балтийскому заводу предстояло изрядное и совершенно непроизводительное ожидание. Завод, перегруженный текущими работами, конечно, не проводил время в праздности, но понятно, что и на этот раз добрые намерения великого князя снова были искажены до неузнаваемости. Очевидно также, что располагая огромным творческим заделом, завод мог подготовить свой проект не позднее, чем это было сделано в Новом Адмиралтействе. Уже 24 августа 1899 г. завод смог начать стапельную сборку нового, только что разрешенного к постройке броненосца, который 22 августа 1899 г. был назван "Император Александр III". "Бородино" был начат постройкой 14 мая. 12 ноября 1899 г. состоялось утверждение чертежа мидель-шпангоута броненосца "Император Александр III".

Реализованные в нем главнейшие проектные решения не только не встретили возражения, но и привели к решению (журнал № 139 от 12 ноября 1899 г.) расположить их также и на закладываемом на Галерном островке броненосце "Орел". Конструкцию "Бородино", ввиду уже сделанных заказов материала и технологической подготовки, менять не стали. И корабль, считающийся головным в серии, оказался единственным имевшим внутренний броневой "чехол", какой устроили во Франции на "Цесаревиче". Учитывая же, что главные машины и котлы со всеми наполняющими корабли вспомогательными механизмами и трубопроводами проектировались, поставлялись или заказывались Балтийским заводом, есть все основания считать, что, оказавшись промежуточным типом, "Орел" по конструкции был ближе к сформированному к 1899 г. Балтийским заводом проекту броненосца "Император Александр III". Различия, конечно, оставались значительными, и даже внешне "Орел" выделялся формой скосов противоминной батареи, особо выдающимся клиперским окончанием верхней части форштевня и другими особенностями казенной постройки адмиралтейств левого берега Невы.

Но и кажущаяся свобода Балтийского завода в разработке проекта "Император Александр III" продолжала оставаться под гнетом фактической неповоротливости МТК при рассмотрении представленных ему чертежей. Нельзя, конечно, говорить о предательстве, но разве не прямым пособничеством японцам были эти с каким-то тупым постоянством совершавшиеся в МТК задержки.

И совсем неважно, отчего это происходило – от корыстной боязни расстаться с монополией своих должностей и неусыпно охраняемой "его превосходительством" казенной экономии (отчего годами, несмотря на прямо позволяемое И.М. Диковым четырехкратное увеличение объема судостроения, не менялась численность состава МТК), от барского ли пренебрежения к "низовым" структурам судостроения, когда пустяковыми замечаниями тот же Н.Е. Кутейников мог остановить заказ стали и постройку корабля или от столь привычной для тогдашнего чиновничества тупой безалаберности. Все это, надо думать, не ускользало от внимания японской делегации, которой благодаря любезности ГМШ, удалось в те годы обстоятельно ознакомиться с ходом работ на петербургских казенных верфях, и помогло ей реально оценить темпы работ и с высокой степенью достоверности предсказать сроки готовности строившихся кораблей. Но ничто не менялось в порядках казенного судостроения – они оставались столь же безобразно организованными, какими были на протяжении всех 40 лет сооружения броненосных кораблей.

Со временем станет реально оценить весь вред, нанесенный судостроению инженерной и строевой бюрократией, но и сейчас можно считать, что в систематически совершающихся увеличениях сроков готовности кораблей (в сравнении с плановыми, реально возможными) до 20% составляла доля задержек МТК в рассмотрении чертежей и еще до 40% от проектных переделок в чертежах и в металле на стапеле. Показательно также, что эти и другие подобные обстоятельства (кроме частных случаев криков души отчаявшихся строителей) никогда не становились предметом анализа в структурах Морского министерства или государственного контроля.

Все случаи, крепко зашитые в дело, спокойно вылеживались под спудом, никто не слышал заключенные в них боль совести и крики души. Ничто не переменилось и в 1900 г. И уже без крика души, но с покорной безысходностью обреченного, С.К. Ратник 26 января 1900 г. стоически докладывал в МТК, что представленные им 26 августа 1899 г. чертежи общего расположения механизмов и спецификации их для броненосцев "Император Александр III" и "Орел" до сих пор не утверждены. Неизвестно и решение по изменениям в эти материалы, которые завод в декабре внес вследствие предписанной МТК отмены прежде предполагавшегося возвышенного положения четырех средних котлов Бельвиля. Не полностью, как оказывалось, были утверждены и представленные 27 октября изменения чертежа конструктивного мидель-шпангоута названных броненосцев в сравнении с "Цесаревичем". Впав в своего рода инженерно-административный цинизм, МТК начал практиковать научно-выборочный метод утверждения отдельных решений, а не весь комплекс представленных чертежей. Так, журналом № 139 по кораблестроению от 12 ноября 1899 г. оказывается утвержденным "только устройство бортовых скосов нижней палубы". Решение же изменений в конструкции верхней части борта было отложено до утверждения их генерал- адмиралом.

Иначе говоря, заводу теперь отводилась сомнительная честь разработки своего рода атласа отдельных технических решений, которые МТК мог извлекать из представленных ему проектных чертежей. Это было удобно для проявления чиновной эрудиции (так любил делать И.А. Шестаков, развлекаясь бесконечной переделкой проектов броненосцев "Император Николай I", "Император Александр II"). Теперь во вкус чиновного "творчества" начинал входить скучающий зимой в Петербурге великий князь генерал-адмирал. Чтобы пробудить творческую мысль его высочества, завод заставили даже изготовить соответствующую модель. Она, к несчастью, сгорела, и теперь беспутная чиновная братия, словно опять по сговору с японцами, развлекалась творческими опытами, создавая заводу задержки и препятствия в постройке.

Высоко ценя квалификацию и опыт Балтийского завода, МТК рассчитывал его руками провести и конструктивную проработку усовершенствованного проекта "Ж" в сравнении с нежданно явившимся проектом броненосца по идее великого князя Алексея Михайловича. И теперь от завода требовали ускорения доработки проекта "Ж", который в начале был отложен на "потом", а теперь вдруг экстренно потребовался раньше, чем чертежи уже строившегося "Императора Александра III". Таков он был – стиль МТК, который о проблемах практического судостроения и неотложных заботах завода задумываться не любил. Чтобы не допустить уже начавшейся дезорганизации работ по постройке "Императора Александра III", С.К. Ратник в том же письме от 26 января 1900 г. пытался разъяснить МТК, что к усовершенствованному проекту "Ж", который теперь вдруг экстренно потребовался, завод может приступить не ранее полного завершения проекта "Императора Александра III". Только согласовав в этом проекте все важнейшие проектные решения, можно ожидать, что они и в проекте "Ж" изменений не потребуют.

Истощив всю энергию своих проектных инициатив, завод, похоже, отказывался от всякого участия в обсуждении проекта великого князя. Ведь он, в случае его одобрения МТК, грозил своей непохожестью на уже строившиеся корабли и вовсе мог дезорганизовать работу заводу. Иначе говоря, технология завода оказалась с новым проектом в явном противоречии. Так получилось, что и на третий год по принятии новой программы нелепая коллизия с ее проектами все еще оставалась неразрешенной. Определились и ушли в "отдельное плавание" сделанные разномастными проекты "Победы", "Ретвизана" и "Цесаревича". Свой облик приобрел также одиночный "Бородино", удлиненный, но с броневым чехлом-переборкой как на "Цесаревиче", с броней для 75-мм артиллерии и с точной (чертежи в один к одному, на чем настаивал МТК) копией машин, изготовлявшихся Франко-русским заводом.

Переходный тип являл строившийся также казенными средствами на Галерном островке "Орел" внешне по образцу "Бородино", но уже со скосом броневой палубы и с машинно-котельной установкой Балтийского завода. По существу, он принадлежал уже к типу Балтийского завода, за головным его новой серии "Императором Александром III". Но в том и состояло чудо тогдашней бюрократии, что даже этот тип, несмотря на уже совершившиеся после "Цесаревича" три видоизменения, все еще нельзя было считать окончательным. Вот почему С.К. Ратник все свои усилия прилагал к тому, чтобы хотя бы в проекте "Императора Александра III" стабилизировать тип корабля. К тому же, напоминал он, проект великого князя Александра Михайловича несколько отличается от модернизации "Бородино", что спешить с доработкой проекта "Ж" (чтобы, как хотел МТК, сравнить эти проекты) нет необходимости. По всем этим обстоятельствам завод к проекту "Ж" пока еще не приступал. Это не вполне прогрессивная, но вынужденная позиция завода совпадала с господствующими в МТК настроениями "утопить" проект великого князя.

Исчерпывающей резолюцией Александра Михайловича, принятой относительно журнала МТК № 31 от 18 апреля, ход событий получил то направление, которое, по-видимому, ожидал Балтийский завод. Основанный на трех, далеко не однозначных, но убедительных мотивах, он вполне соответствовал распространенной в то время практике бюрократических силлогизмов, когда наперед избранное решение пытались оправдать лишь количеством подобранных доводов. Их содержание и иерархическая значимость не оценивались, а все другие, им противоречившие, просто отбрасывались.Непревзойдениый образчик такой логики продемонстрировал вскоре З.П. Рожественский. В самый канун войны, в которой мало кто сомневался, – в декабре 1903 г. он в пользу отозвания из Средиземного моря ранее находившейся там русской эскадры сумел привести пять доводов, но умолчал о главном, все перевешивающем, – возможности этой эскадры к немедленным (в случае войны) действиям на японских путях сообщения.

Принужденный бюрократией к творческой пассивности, Балтийский завод уже ничем, кроме местных усовершенствований, не мог помочь прогрессу судостроения и флота. Нет сведений и о попытках вырваться из пут косности, которые могли бы предпринять творческий коллектив конструкторов Балтийского завода и его руководящая верхушка в лице председателя правления завода контр-адмирала В.М. Лаврова. Такой была реальность, и трудно гадать о том, существовали ли в сложившихся условиях какие-либо возможности прогресса. Оставалось лишь одно – поступать, выражаясь по-салтыковски, "применительно к подлости". Из-под шпица упорно, словно по сговору с японцами, продолжали мешать работе Балтийского завода.

Даже всесторонне отработав, согласно полученным замечаниям и директивам великого князя Александра Михайловича, свой проект броненосца и начав постройку первого – "Императора Александра III" – завод оставался в неведении относительно типа следующего корабля. Им могли стать вторгшийся в программу проект великого князя с 203-мм артиллерией или все еще ожидаемый МТК усовершенствованный проект "Ж". Этот проект, как уже разъяснялось Балтийским заводом, разработан не был, и проект Алексея Михайловича, вместо предполагавшегося сравнения с проектом Балтийского завода, был рассмотрен отдельно журналами № 6 от 31 января 1900 г. "в техническом отношении", и № 31 от 18 апреля 1900 г. в "тактическом отношении". Судьбу его решила уклончивая резолюция уже другого великого князя Алексея Александровича, которую следовало понимать так, что места для этого проекта в осуществляемой программе не имеется. Неясной оставалась судьба проекта под литером "Ж", который официально отклонен не был.

Неопределенность усилили и в ГУКиС. 9 января 1900 г. из отдела сооружений ГУКиС в МТК были сообщены сделанные "его превосходительством" программные распоряжения о выдаче нарядов на постройку кораблей петербургскими и казенными верфями. Среди них, к изумлению МТК, указывалась постройка Балтийским заводом броненосца № 8. Предшествовавший ему броненосец № 7 из перечня почему-то выпал. Проекты этих кораблей не указывались. Что имел в виду "его превосходительство" – оставалось непонятным. Только 18 января 1900 г. В.П. Верховский уточнил директиву: строить надо сначала, конечно, броненосец № 7 по чертежам Балтийского завода (после спуска "Победы"), а "затем впоследствии и броненосец № 8 по тем же чертежам". Вопрос о чертежах и проекте, которыми заводу следует руководствоваться, В.П. Верховский в своем распоряжении не уточнял.

Столь же великолепное безразличие к существу проблемы, проявив себя заурядной бюрократической конторой, занятой лишь перевалкой бумаг, постоянно обнаруживал и ГМШ. Нетрудно представить состояние С.К. Ратника, вынужденного то и дело наблюдать и преодолевать последствия маневров увлеченно занятой игрой в бирюльки бюрократии. Все это время начальник завода продолжал оставаться в неведении о том, надо ли ему продолжать работы над проектом "Ж" и можно ли броненосец № 7 строить по чертежам "Императора Александра III". 26 января 1900 г. С.К. Ратник мог лишь предполагать, что ускоренное рассмотрение комитетом готовившихся изменений внутреннего расположения на "Императоре Александре III", выявив требования МТК, поможет ускорить и упростить работу над проектом "Ж". Если этот проект потребуется, то он будет представлен "через непродолжительное время" по возвращении из разрешенной П.П. Тыртовым поездки на юг России.

Тем самым от предстоящего обсуждения проекта великого князя Алексея Михайловича он откровенно уклонялся. Но и по весне ясности не прибавилось. И 26 мая С.К. Ратник обращает внимание МТК на невнятность и разноречивость принятых ведомством решений. Н.Е. Кутейников 26 мая полагал достаточным ограничиться разъяснением через ГУКиС о том, что со времени резолюции Управляющего Морским министерством на журнал от 18 апреля "никаких перемен в технических воззрениях на деле не произошло" и потому Главное управление может предложить заводу строить броненосец № 7 по чертежам "Императора Александра III".

Но И.М. Диков, внутренне сознавая свою випу, счел возможным отнестись к заводу более уважительно. В письме от 31 мая он взял на себя роль толкователя той непонятной резолюции его превосходительства по журналу № 31, которая вызвала недоумение С.К. Ратника. Приведя резолюцию по журналу № 21 от 20 марта, по предмету утверждения чертежей общего расположения броненосца "Император Александр III", И.М. Диков объяснял, что из нее "само собой выясняется, о каком типе "Бородино" говорится в резолюции его превосходительства Павла Петровича". Теперь не должно быть сомнений в том, что броненосец № 7 надо строить по чертежам "Императора Александра III", допуская лишь небольшие изменения, "какие могут быть вызваны обстоятельствами при детальной разработке чертежей". Как видно, даже в условиях все более обостряющегося дефицита времени в МТК по- прежнему не были готовы к такому порядку проектирования, при котором напрочь были бы исключены все те бесконечные правки чертежей, которые вызывали задержки, а часто и переделки. Но и этими обстоятельствами чудеса не кончались.

5 июня 1900 г. в письме о наименовании броненосца № 7, который предстоит строить Балтийскому заводу по спуске броненосца "Победа", и нимало не задаваясь вопросом о проекте и характеристиках корабля, начальник штаба Ф.К. Авелан оказался, как надо понимать, в полном неведении о том, каким собственно должен быть новый корабль. В недоумении был и сам его превосходительство. Чиновники высшего ранга заблудились в трех соснах глобальных проблем судостроения. Так в Главморштабе родилась адресованная в МТК великолепная бумага, в которой передавалось приказание "его превосходительства" Павла Петровича в ближайшем докладе МТК доложить, "по каким именно чертежам решено строить упомянутый броненосец". Едва ли можно найти и более убедительное свидетельство того, насколько ГМШ был далек от первоочередных проблем кораблестроения и боеготовности флота.

В МТК начали смятенно собираться с мыслями и только 22 июня справились с окончательной концепцией нового этапа судостроения. Докладом № 621, который подписали председатель И.М. Диков и за главного инспектора кораблестроения Н.К. Глазырин, Управляющему почтительно напоминали о том, что МТК "права произвольно определять типы предназначенных к постройке судов" не имеет, а потому все решения о типах принимались в соответствии с предначертаниями начальства, которые далее и приводились. В частности, объяснялось, что в резолюции Управляющего для журнала № 53 от 23 марта 1899 г. сообщалось предписание великого князя Александра Михайловича "третий броненосец, предполагаемый к постройке на Балтийском заводе по спуске "Победы", "проектировать Балтийскому заводу" по типу броненосца "Цесаревич" с изменениями эскизного проекта Балтийского завода под литерой "Ж", сделанными Техническим комитетом. Но Балтийский завод, ссылаясь на то, что МТК будет занят рассмотрением проекта великого князя Александра Михайловича, с которым проект под литерой "Ж" будет иметь существенные различия, этот новый проект не представил и к составлению его не приступал. За это время МТК успел рассмотреть и одобрить чертежи изменений наружного борта и внутреннего расположения "Императора Александра III". На этот журнал Управляющий отозвался резолюцией (она была доложена и великому князю): "согласен с проектом бронирования батареи трехдюймовых орудий прямым бортом без уступа".

Затем по журналу № 31 от 18 апреля последовала обстоятельная резолюция великого князя о судьбе проекта Александра Михайловича, в которой давались и руководящие указания о типах броненосцев Балтийского завода № 7 и 8. Их следовало строить "по типу броненосца "Бородино", несколько измененному Балтийским заводом, не устраняя и других изменений, могущих увеличивать боевые качества этого типа". Тонко проанализировав эти две взаимоисключающие резолюции, МТК подводил его превосходительство к решению отказаться от проектной литеры "Ж". Работа над проектом ведь отвлекает силы завода от предписанной ему (по журналу № 21 от марта) переработки чертежей "Императора Александра III". Большими будут и затраты времени МТК на рассмотрение проекта "Ж", отчего произойдет и задержка постройки броненосца № 7. Наконец, делал МТК заключительный ход (снизойдя фактически до комплимента Балтийскому заводу), нельзя не признать, что "измененный и улучшенный "Император Александр III" и одинаковый с ним броненосец "Орел" по сравнению с "Бородино" представляют последнее слово в боевом отношении".

В свете такого достижения и в свете высказанных великим князем опасений о задержке постройки броненосца № 7 дальнейшими проектными работами, МТК полагал обоснованным названные августейшие опасения трактовать в том смысле, что этот броненосец надо строить "по измененным чертежам броненосца "Император Александр III", одобренным журналом Комитета от 20 марта 1900 г. № 21 ". Это решение, говорилось в докладе, Балтийскому заводу уже сообщено. Так, в итоге мучительной борьбы с бюрократией, только в середине 1900 г. определился тип петербургских броненосцев программы 1898 года.

14. Броненосец № 8

Добившись выяснения типа броненосца № 7 и все еще не веря в то, что и следующий броненосец № 8 будет позволено строить по тому же проекту, С.К. Ратник предпринял новые решительные меры давления на министерство. Понимание бесценности невозвратно утекающего времени подсказало начальнику завода (или его строителям) почти гениальный метод постройки корабля. Сегодня он известен как секционный, начало его применения относится к временам сварного судостроения. С.К. Ратник предложил его в 1900 г., задолго до промышленного применения электросварки железа и стали, в пору расцвета клепаного судостроения.

Смелое решение, как часто бывало, явилось в результате неординарных условий, в которые был поставлен завод. Весьма скупо и с постоянными задержками расплачиваясь за выполненные заказы, министерство не позволило накопить необходимые средства для серьезного ремонта (расход мог составить 116 тыс. руб.), которого требовал деревянный эллинг завода. В нем в 1895-1898 гг. строился броненосец "Пересвет", а теперь с июля 1900 г. начали работы по сборке корпуса броненосца "Князь Суворов". Так с 10 июня 1900 г. стал называться броненосец № 7. Судостроительные работы по этому кораблю велись, как подчеркивал С.К. Ратник (в докладе П.П. Тыртову от 26 августа 1900 г.), по чертежам броненосца "Император Александр III", с июля 1900 г. "с получением первоначальной части заказанной для нового корабля стали". Теперь в его постройку приняли 240 т и закончили обработкой 42 т стали.

Чтобы избежать неоправданных расходов на уширение деревянного эллинга и не задержать сборку корпуса корабля, С.К. Ратник предложил правлению постройку "Князя Суворова" продолжать по чертежам броненосца "Император Александр III" вне стапеля (подсказанную в докладе – Авт.) до спуска последнего (то есть броненосца – Авт.) весной будущего 1901 года". Затем предполагалось немедленно собрать в каменном эллинге заранее приготовленные штевни и набор корпуса с поперечными переборками, бимсами и, может быть, даже с частью продольных переборок. Такую предварительную заготовку и сборку элементов корпуса можно по справедливости назвать секционной. Благодаря этому решению, С.К. Ратник все остальные стапельные работы "Князя Суворова" рассчитывал закончить в течение года, но лишь при условии, "если не последует затруднительных для непрерывного ведения работ переделок в чертежах". Непременным условием было, понятно, выполнение работ по утвержденным чертежам "Императора Александра III", о чем говорило неоднократное (чтобы в министерстве усвоили) повторение названия этого корабля. Тогда "Князь Суворов" может быть спущен "на воду" весной или в начале лета", как это и предусматривалось программой судостроения.

Если броненосец № 8 будет разрешен к постройке по чертежам броненосца "Князь Суворов" (в таком счастливом повороте обстоятельств он все еще уверен не был), то и он "подобным же образом заблаговременно может быть подготовлен вне стапеля". "Заготовительные работы" в деревянном эллинге для обоих броненосцев позволят осуществить "временную сборку" их набора и даже обшивки днища до стрингеров продольных броневых переборок. Начав сборку немедленно на спуске броненосца "Князь Суворов", броненосец № 8 можно будет спустить на воду весной или в начале лета 1903 г. Деревянный же эллинг по завершении названных работ может в дальнейшем служить для постройки кораблей, имеющих меньшую ширину. При такой организации два броненосца могут быть подготовлены к плаванию в океане через год после их спуска. В заключительных словах доклада С.К. Ратник вновь обращал внимание Управляющего на главнейшее необходимое условие исполнения этих сроков предлагаемого заводом и одобренного Правлением способа постройки кораблей: "если не будет задержек по доставке их и больших изменений и задержек в основных чертежах".

Слов нет, это был обнадеживающий выход из тупика, в который бюрократия сумела завести постройку кораблей. Но время властно подсказывало, что довольствоваться ранее установленными сроками было бы слишком неосмотрительно. В строй японского флота один за другим вступали или готовились вступить новые и новые броненосцы. И отставать в этой гонке не следовало. Естественно было ожидать, что в сознании своей особой ответственности ГМШ вступит с решительной инициативой по ускорению готовности кораблей, по стабилизации их проектов и выделению Балтийскому заводу кредита на заблаговременный ремонт (или, может быть, снос ветхих наружных строений) деревянного эллинга. Это позволило бы ускорить ввод в строй новых броненосцев. Такую же инициативу мог бы проявить и МТК. Это было неотложное веление времени. К несчастью, как видно из уже произошедших событий, не было никаких оснований ожидать от бюрократии подобных озарений государственного ума.

Можно предполагать, что о выходе на Балтийском заводе из строя половины стапельных мест ГМШ, руководимый "ослом" – Авеланом, мог даже быть не осведомлен. Единственное, на что сподобилась бюрократия -это на уже упоминавшуюся систему "Нового судостроения". Да и она "прошла" лишь потому, что особых расходов от казны не требовала. Но даже и того слияния МТК и ГУКиС, как это в мае 1899 г., при обсуждении проектов формирования Нового судостроения, предлагал и.д. Главного инспектора морской артиллерии генерал-майор А.С. Кротков, не произошло. Даже сведения о том, что в Англии готовится к спуску (это произошло в октябре 1900 г.) шестой и последний из броненосцев японской программы и что три первых уже прибыли в Японию, не могли нарушить безмятежность бюрократии. Оставалось надеяться на заступничество Николы-угодника, помощь французской дипломатии (в переговорах об умерении японских притязаний на Дальнем Востоке) и старания русских заводов.

Об экстренном восстановлении второго стапеля Балтийского завода и не думали. Все было решено очередной резолюцией П.П. Тыртова. Не просив объяснений Главморштаба о желательных сроках готовности кораблей, насчет умственных способностей своего Avel’ ane он, видимо, не обольщался, высказав в адрес МТК наказ о недопустимости с его стороны каких-либо поводов к задержкам. "Его высокопревосходительство" (так обращался к нему С.К. Ратник) начертал: "Согласен на то, чтобы броненосцы "Князь Суворов" и № 8 строились в каменном эллинге, деревянный же во всяком случае полагал бы расширить, когда на это можно будет уделить денежные средства. Так как вряд ли предстоит в будущем строить уже "Суворова", скорее будет увеличивать ширину. Сроки, указанные в докладе, спуска вышеупомянутых броненосцев одобряю. Передать в Технический комитет, чтобы мне доложили об окончательном решении чертежей 8-го броненосца. П. Тыртов 28 августа 1900 г."

Так высоким разумением Управляющего срок готовности последнего броненосца был заранее на целый год отдален от готовности ему предшествовавшего. И в министерстве палец о палец не ударили ради того, чтобы эти два корабля были начаты постройкой и были готовы одновременно. Ведь изыскание свободных плошадей для предварительной сборки корпусных секций не могло составить непреодолимых трудностей. Все упиралось в деньги. А вот их-то изыскивать ни та, ни другая сторона не хотела. Так с легкостью власть совершила еще одно предательство России. Его продолжением стала и прежняя застарелая волынка с рассмотрением представлявшихся заводом чертежей. В МТК, как это происходило и в предшествовавшие годы, нимало не внимали постоянным предостережениям, предупреждением и мольбам завода о безотлагательном рассмотрении чертежей и проектов.

Чрезвычайно поучительной должна быть хроника этих рассмотрений, когда она, надо думать, со временем будет составлена в будущей настоящей количественнокачественной истории, когда вместе с ролью действующих лиц будут по каждому кораблю оценены те реальные задержки в рассмотрении проектов и чертежей. Уподобляясь то Ивану-дураку, беззаботно возлегающему на печи, то мужику на увязшей в грязи телеге, бюрократия с полной безнаказанностью продолжала каждодневно тормозить работу завода и своих казенных верфей. Как бедный родственник, как униженный проситель в присутственном месте, С.К. Ратник то и дело должен был словно милость вымаливать у МТК утверждение мариновавшихся чертежей и разрешения не терпящих отлагательства вопросов. По-прежнему оставались неизвестными даже типы подлежащих постройке кораблей. Только 31 мая 1900 г. МТК сподобился ответить, что "Князь Суворов" должен строиться по чертежам "Императора Александра III", но судьба следующего – № 8 оставалась по-прежнему неясной, несмотря на провозглашенную серийность, чертежи продолжали утверждать штучно для каждого корабля.

14 июля последовали замечания по конструкции кронштейнов гребных валов "Императора Александра III", а 20-го – разрешение их чертежей и (с исправлениями) применить и на "Орле". Очередь "Князя Суворова" и 8-го броненосца еще, видимо, не подошла. Несерийным получился и чертеж бронирования 8-го броненосца. Его С.К. Ратник представил на утверждение 15 июля. Но и сделанное при этом напоминание о том, что башенные установки корабля уже заказаны, не подвигло МТК к оперативности, и к 11 августа ответа получено не было. В этот день завод представил в МТК девять листов переработанных чертежей (продольный разрез и все палубы) броненосца "Император Александр III" и "строящихся по этим чертежам броненосцев "Князь Суворов" и № 8. Приводилось также обоснование отступлений от ранее утвержденных чертежей ("вследствие некоторых выяснившихся теперь обстоятельств").

Начальник завода напоминал, что "корпус "Императора Александра III" настолько продвинулся в работе, что успех дальнейшей постройки его зависит в значительной степени от времени утверждения этих чертежей. Но и 27 августа ответа из МТК получено не было. С.К. Ратник препровождает в МТК копию своего доклада Управляющему от 26 августа, где одобрялся план предварительной сборки двух кораблей и давалось указание МТК о незамедлительном, как надо было понимать, "окончательном решении чертежей 8-го броненосца". Напоминал он и о неполучении ответа на ранее сделанный запрос о возможности машины "Князя Суворова" и броненосца № 8 изготавливать по чертежам машин "Императора Александра III".

Только настояниями Балтийского завода флот обязан введением штатного парового отопления в машинных и котельных отделениях, подбашенных отделениях и в отсеках подводных минных аппаратов. До той поры (журнал № 76 от 5 сентября 1900 г.) МТК и все структуры ведомства вопросом об отоплении озабочены не были, считая такое положение вредным для людей, техники и боеспособности кораблей. Балтийский завод предложил в названных отделениях установить отопление на крейсере "Громовой", броненосцах "Победа", "Император Александр III" и прочих строящихся на Балтийском заводе судах. Признав вопрос назревшим, МТК разработал необходимые технические требования. При всей очевидной потребности в отоплении, Управляющий министерством новое правило утвердил "в виде опыта" (на три года), а установку разрешил только на тех кораблях, где предметы общего парового отопления заказаны еще не были. Долгое (до 2 декабря 1902 г.) ожидание предстояло спецификациям корпусов трех однотипных броненосцев ("Император Александр III", "Князь Суворов" и № 8), которые Балтийский завод представил 12 сентября в дополнение к чертежам, посланным 11 августа. Неожиданным образом в это же время решилась судьба проверенной в проекте "Цесаревича" технической новинки – "экономизаторов" (экономайзеров) в котлах Бельвиля. Сомнения в эффективности этого способа, сбережения топлива (в экономайзерах утилизировалось тепло газов, покидавших топку котла) еще в 1897 г. высказал начальник Балтийского завода С.К. Ратник.

Не имея собственного опыта использования экономайзеров, завод, по-видимому, возражал с чисто традиционных позиций, не желая пересматривать производство для соответственного усложнения конструкции котла. В МТК полезность новинки сомнению не подвергалась, и машинно-котельную установку броненосца "Бородино" заказали Франко-русскому заводу при условии строжайшего копирования по чертежам "Цесаревича". На применение экономайзеров для котлов броненосцев "Орел" и "Император Александр III" согласился и изготовивший их энергетические установки Балтийский завод. Технически усложнение было невелико, а вступать в пререкание с заказчиком о приоритетах выбора на заводе сочли бесполезным. И вот теперь, по истечении трех лет и в разгар постройки броненосцев в Петербурге, взгляд МТК на пользу экономайзеров вдруг изменился. Новое мнение в надписи на письме начальника Балтийского завода от 27 августа высказал 2 сентября Главный инспектор механической части Н.Г. Нозиков.

Для заказа машин броненосцев "Князь Суворов" и № 8 по чертежам броненосца "Императора Александра III" он препятствий не видел. Котлы же он полагал более предпочтительным заказывать без экономайзеров", приняв за образец подобные котлы прежних образцов, примененные на броненосцах "Пересвет" и "Ослябя".Такое решение он мотивировал неподтвержденностью выгоды (по его мнению) применения экономайзеров в котлах Бельвиля образца 1896 г., установленных на кораблях русского флота: императорской яхте "Штандарт" и канонерской лодке "Кубанец". О таком решении для котлов "Князя Суворова" МТК сообщил начальнику завода отношением от 5 сентября 1900 г.

В ответ С.К. Ратник отношением № 230 от 16 сентября 1900 г. предлагал это решение распространить также и на строящиеся котлы броненосцев "Император Александр III" и "Орел", а также и на "повторениях" "Императора Александра III". Для этого в их котлах достаточно, устранив трубки экономайзеров, установить в элементах котлов не 7, а 10 трубок, как это сделано на крейсерах "Россия", "Громовой", на броненосцах "Пересвет", "Ослябя", "Победа". Необходимость отказа от экономайзеров (даже на уже строившихся "Императоре Александре III" и "Орле", настаивал С.К. Ратник) обосновывалась западным опытом, из которого будто бы следовало, что после 5 часов работы, когда экономайзеры и вправду обеспечивают некоторую незначительную экономию топлива, котел приходилось на 5-6 дней выводить из действия для очистки промежутков между трубками от сажи. Собственного опыта эксплуатации экономайзеров завод не имел, а потому исчерпывающими результаты опытов на английских и французских крейсерах считать было бы неосмотрительно. Именно тогда, зная об огромной конкуренции межау западными фирмами, русский агент в Англии капитан 1 ранга И.П. Успенский (1857-?) напоминал начальству, как энергично они умеют действовать на пользу собственным интересам "и во вред общественным".

Но в МТК, руководствуясь экономией, собственные систематические опыты и исследования сочли излишними. Достаточными сочли результаты случайных и отрывочных наблюдений, сделанных на "Штандарте" и "Кубанце". Да и времени опять не оставалось. Работы шли полным ходом, и решение требовалось незамедлительное. Были, правда, и другие мнения. Командир "Штандарта" контр-адмирал Н.А. Римский-Корсаков (1852-1907) свидетельствовал о том, что благодаря экономайзерам "из дымовых труб пламя не выходит, трубы же не накаливаются, угля тратится меньше, дыма из труб почти нет". Но эти важнейшие тактические достоинства собранием механиков МТК оценены не были. Неубедительным признали и особое мнение представителей Франко-русского завода – директора Ф.Л. Радлова и инженера Ф.А. Брикса (1855-1937, известного ученого, в 1899-1917 г. технического директора завода) о гаком существенном преимуществе экономайзеров, как 12-15% экономия топлива на полном ходу. Доводы в пользу эксплуатационных удобств и конструктивной упрощенности оказались весомее.

Журнал МТК по механической части от 19 октября 1900 г. № 83 управляющий Морским министерством одобрил, несмотря на существенные расходы по изготовлению экономайзеров для "Императора Александра III" и "Орла". Котлы без экономайзеров сохранили только на "Бородино", где убытки от переделок были бы слишком велики. Чертеж расположения измененных котлов с повышенной паропроизводительностью для четырех броненосцев был без промедления представлен Балтийским заводом, но утверждение в МТК состоялось только 11 декабря 1900 г. С той же угнетающей неторопливостью продолжалось и рассмотрение других проектно-конструкторских решений серии. Формально, хотя, похоже, лишь для внутреннего потребления – в обращении к Управляющему 22 июня 1900 г., МТК признавал корабли "последним словом в боевом отношении". На деле же, уподобляясь художнику, не перестающему быть неудовлетворенным своим шедевром, МТК на холст уже осуществляющегося в металле проекта продолжал без устали наносить новые и новые мазки. По той же причине, чтобы не связывать себя, МТК упорно уклонялся от принятия тех типовых решений, которых не переставал от него добиваться Балтийский завод. Так было и с рассмотрением спецификации по корпусу трех броненосцев завода.

Представленная 12 сентября 1900 г., она не была рассмотрена ни 25 ноября (первое напоминание завода), ни в течение всего 1901 г. Произошло это только 4 декабря 1902 г. (журнал № 100). Так ведомство в продолжение трех последних лет не упускало свое право административного произвола по отношению к заводу. Относительно же необъяснимо долгого – с 12 сентября 1900 г. – рассмотрения представленной заводом спецификации в журнале с легкой небрежностью отмечалось, что задержка эта "несущественна". Ибо заводская спецификация, говорилось в журнале № 100, составляет копию той, которая была утверждена журналом № 5 от 12 января 1899 г. для постройки "Цесаревича" и которая служила руководсгвом и для броненосцев "Императора Александра III", "Князь Суворов" и "Слава". Все это время огромное множество вопросов проектирования приходилось решать помимо спецификации, и каждый раз на это требовалось особое соизволение МТК. Серийная постройка кораблей все никак не могла вырулить на работу по серийным чертежам.

15. Подвиг Балтийского завода

25 ноября, чтобы заранее подготовить производство и заблаговременно заключить необходимые контракты, С.К. Ратник обращался в МТК с вопросом о том, можно ли штевни и кронштейны гребных валов "Князя Суворова" и броненосца № 8 заказывать по чертежам "Императора Александра III". В этом же письме С.К. Ратник напоминал о неполучении решения МТК о спецификации корпусов "Князя Суворова" и № 8, представленных в МТК еще 12 сентября 1900.

Не получая ответы, приходилось руководствоваться спецификацией "Цесаревича" и, не отступая от ее буквы, на основе собственных опыта и интуиции продолжать развитие своего видения проекта трех серийных броненосцев. Возможны были и неофициальные пути получения информации, вроде тех, которые, по свидетельствам современников, предпочитал прежний управляющий заводом, а фактически его создатель М.И. Кази. Как писал А.Н. Крылов, управляющий за всякую доставленную ему официальную бумагу, где упоминался Балтийский завод, платил известную сумму. Неизвестно, пользовался ли этой системой С.К. Ратник, но, вероятно, и без ее применения завод мог быть ознакомлен с замечаниями артиллерийского отдела МТК на представленную заводом спецификацию трех броненосцев. Представленные в кораблестроительный отдел еще 20 марта 1901 г., они затем более года ждали своей очереди, чтобы войти в состав общих замечаний МТК. Понятно, что Балтийскому заводу они могли стать известными гораздо раньше и соответственно, заранее учтенные, помогали окончательному формированию проектов двух завершивших серию броненосцев. В частности, замечаниями определялось, что все поясные броневые плиты следовало выполнять цементированными по способу Круппа или другому того же качества. Плиты нижнего (второго) ряда в носовой и кормовой части должны иметь трапецеидальную форму, а в средней части-прямоугольную со скосом внизу. Толщина плит этого ряда от 4 дм до 75 /8 дм. В броневых палубах сталеникелевые плиты заменялись хромоникелевыми "специального качества". Эти плиты согласно чертежу миделевого сечения до внутренней кромки бортовой брони не доводились на величину полки крепительного угольника. Иными словами, в палубе по всей длине корабля допускался просвет, делавший палубу проницаемой для снаряда, пробившего поясную броню, против названного угольника. Технологические трудности изготовления плит заставляли закрывать глаза на этот недостаток.

О башнях 12-дм орудий говорилось следующее: "Подачные трубы, которые защищают внутри их находящиеся жесткие барабаны, служащие опорой для вертикальных и горизонтальных катков башен 12-дм орудий, будут состоять из броневых плит 9 дм, 7 дм и 4 дм толщиной. Вертикальная броня вращающейся башни будет состоять из плит такого же количества толщиной 10 дм, непосредственно прикрепленных к 1-дм двухслойной стальной рубашке башни". В тех же словах говорилось о броне (также крупповской или равной ей качества) 6-дм башен, но их подачные трубы имели толщину 5 дм и 6 дм, вращающейся вертикальной брони самой башни (на однослойной стальной рубашке) 6 дм.

Плиты во всех случаях крепились гужонами "типа, принятого и утвержденного Морским техническим комитетом". Указывались толщины крыш и подшивки башен: 12-дм пушек-2 дм и Здм, 6-дм- 1 '/4 дм и 1 '/2 дм. Плиты этой брони назначались того же качества, что и батарейной палубы. Установленные на крышах броневые рубки башенного командира и комендоров выполнялись "по утвержденному Морским техническим комитетом чертежу". За этой недоговоренностью, одной из причин постоянных перегрузок русских кораблей, таилась и затяжная экономическая тяжба, которую МТК, заботясь о надлежащем бронировании башен, вел с прижимистым "его превосходительством Павлом Петровичем" (см. P.M. Мельников. "Броненосец Потемкин". JL, 1980,1981, с. 133-134). Страшась трудоемких "перевычислений и переделок чертежей, "его превосходительство" отказывался усилить рубки по примеру английских и французских броненосцев, а артиллерийский отдел с 1899 г. на этом настаивал.

В новой редакции спецификации указывалось, что боевая рубка должна иметь эллиптическую форму, "как показано на утвержденном чертеже: большая внутренняя ось около 19 фт, малая 10 фт 6 дм, высота броневой части 5 фт. Толщина крупповской брони стенок 8 дм, плиты, закрывающей вход 6 дм. Крепление – уже названными гужонами МТК. Из маломагнитной стали выполнялись крыша боевой рубки (1Ч2 дм), ее пол (3 /4 дм) и подшивка под ним (13 /|6 дм). Приборы управления артиллерийским огнем и минные прицелы устанавливались на стойках, "независимо от рубашки". Замечательно, что важнейшая, сыгравшая в войне роковую роль, характеристика – высота визирного просвета боевой рубки, составлявшая, по некоторым данным, 254 или 305 мм – спецификацией МТК не оговаривалась. Не назван был и состав приборов, которые следовало установить в центральном посту под боевой рубкой ниже верхней броневой палубы.

В ст. 41 указывались размеры изготовлявшейся "из пушечной стали" трубы для защиты "передачи приказаний" – внутренний диаметр 28 дм, толщина стенок 5 дм. По длине она собиралась из трех участков. В ст. 42 уточнялось, что броня трех казематов 75-мм орудий должна по бортам состоять из 3-дм хромоникелевой нецементированной стали, изготовленной по способу Круппа (или ей равнопрочной). В ст. 65 уточнялось, что в зарядные, бомбовые, патронные и минные погреба должна быть устроена отдельная вытяжная электрическая вентиляция, обеспечивающая в них за минуту шестикратный обмен воздуха.

В обстоятельном перечне разграничения поставок предметов артиллерийского вооружения уточнялось, в частности, что башенные установки 12-дм и 6-дм орудий должны быть погружены и установлены на место средствами казны, а прочие, ранее перечисленные грузятся средствами казны, устанавливаются средствами завода, но за счет казны. Средствами и за счет казны устанавливались рельсы, гальванические проводники, приборы боевой сигнализации. Заводу же вменялось в обязанность для установки всех предметов по артиллерии подготовить фундаменты и другие подкрепления по корпусу. Так вносилась ясность в особенно запущенную область отношений завода и казны, уточнялись требования к проекту. К новым решениям, существенно менявшим французскую первооснову и ставшим затем типовыми в отечественном судостроении, принадлежал и отказ от прежде практиковавшегося расположения боевых динамо-машин "вразброс" в тесных трюмных отсеках корабля. Такое расположение создавало постоянные затруднения и неудобства, вызванные прокладкой через весь корабль трубопроводов от котельного отделения к пародинамо, их обслуживанием и теплоизоляцией помещений. Очевидны были и потери пара. "Словесно" доложенное С.К. Ратником !6 ноября расположение четырех боевых пародинамо в машинных отделениях кораблей не сразу встретило понимание минного отдела МТК, опасавшегося загромождения машинных отделений установкой в них еще и пародинамо.

Но ряд проработок, выполненных конструкторами завода, показали полную рациональность нового расположения. Убедителен был и довод об обеспечении самостоятельных действий воздушных насосов при главных холодильниках. Это позволит осуществлять конденсацию отработанного пара вспомогательных механизмов даже при бездействии главных машин. Исключалась и переделка фундаментов вспомогательных механизмов. Свое предложение С.К. Ратник обосновывал интересами "целой серии четырех судов: "Императора Александра III", "Орла", "Князя Суворова" и № 8", для которых все механизмы, а для трех из них и корпуса, строятся Балтийским заводом. Чтобы не сорвать сроки работ большим объемом переделок, новое расположение С.К. Ратник предложил осуществить на первых двух кораблях "в розницу", а на двух остальных – "совместно". Новые конструкторские проработки позволили снять все сомнения МТК, и заводу был дан наряд на переделки, вызванные установкой динамо в машинных отделениях "Императора Александра III" и "Орла". На "Князе Суворове" и броненосце № 8, впервые соединенных в единую проектную пару, новое расположение успевали осуществить в рамках общего чертежа.

Гораздо более трудной, а по длительности процесса и особо показательной стала история с заказом для кораблей штевней и кронштейнов гребных валов. Не дождавшись скорого утверждения спецификации корпуса, С.К. Ратник 25 ноября 1901 г. запрашивал МТК, можно ли заказ этих деталей для "Князя Суворова" и броненосца № 8 выполнять по чертежам "Императора Александра III". Но МТК, похоже, предъявил к чертежам новые требования, и для "Князя Суворова" их пришлось переделывать. Задержка привела к угрозе срыва заказа, который Обуховский завод был готов выполнить до закрытия навигации. Но нужно было немедленно получить чертежи. И заводу вновь (письмом от февраля 1901 г.) приходится почти слезно молить о скорейшем рассмотрении чертежей штевней и кронштейнов для "Князя Суворова". Ход работ, напоминал С.К. Ратник, позволяет рассчитывать спустить корабль на воду весной 1902 г. Чтобы обеспечить этот срок, Обуховский завод по просьбе Балтийского готов выполнить штевни сплошными (вместо разъемных, как предполагалось вначале), но надо непременно успеть их получить до закрытия текущей навигации.

Очередным письмом от 22 марта С.К. Ратник убеждал МТК в исключительной полезности изготовления штевней единой отливкой и надуманности всех сомнений и возражений против такого решения. Надо учесть огромное сбережение времени, которое потребовалось бы при отказе от сборной конструкции штевней и что западные заводы изготавливают гораздо более крупные отливки, и нет сомнений, что и Обуховский завод с поручением справится. В крайнем случае, если завод встретит трудности в отделке штевней или станет сомневаться в рискованном обжиге, то С.К. Ратник был готов эти работы взять на себя. Получалось, что в этом частном случае Балтийский завод в своем движении на пути технического прогресса продолжал опережать бюрократически осторожничавший МТК. Доводы завода, видимо, все же подействовали: штевни изготовили единой отливкой.

Но время, драгоценное время, было опять затрачено на словопрения. Печально было и то, что вся эта борьба еще не гарантировала ускорение соответствующих работ на броненосце № 8. Нашлись и другие задержки, отчего пробные планки на разрыв испытали только в марте 1902 г. (разрывное усилие составило от 28,3 до 30 т/квадр. дюйм). Но в мае 1902 г. штевни все еще оставались на Обуховском заводе. 7 мая начальник завода – одного из ближайших и постоянных контрагентов Балтийского завода – генерал-майор Г.А. Васильев (1844-1913) ходатайствовал перед МТК об отмене традиционного для штевней испытания – сбрасывания с высоты на землю. Отлитый целиком (в отличие от составных штевней предшествовавших броненосцев), он из-за своей громоздкости может деформироваться, и вместо испытания получится ничем не оправданная порча уникальных отливок. А главное – о скорейшей доставке отливок очень просит Балтийский завод, на котором их неполучение задерживает спуск "Князя Суворова" и соответственно из-за занятости ст апелей – начало работ по сборке "Славы". Но в МТК хранили молчание. Не было ответа и на тревожную телеграмму Обуховского завода от 15 мая, с просьбой ускорить решение, так как форштевень уже совершенно готов. Об этом же 16 мая пишет в МТК С.К. Ратник, но только 20 мая последовало согласие МТК, форштевень испытаниям сбрасывания на землю не подвергся. Ахтерштевень и кронштейны гребных валов от штатных испытаний не освобождались, и сбросить их надо непременно так, чтобы рудерпост и петли рулевой рамы "попали в удар". Уже изрядную задержку "Славы" усугубила новая процедура испрашивания Балтийским заводом 2 октября (и соответствующей отсрочкой заказа) разрешения подобные же отливки корабля заказывать по чертежам "Князя Суворова".

Совершая подобные каждодневные подвиги преодоления преград, два первых корабля Балтийского завода, как и два других, что на противоположном берегу Невы несли еще более тяжкий крест казенной постройки, прокладывали путь завершающему кораблю серии – броненосцу № 8. В его все еще продолжавшем формироваться проекте накапливался и проявлялся опыт четырех его предшественников, и Балтийский завод прилагал огромные усилия к тому, чтобы три его корабля в наибольшей степени ощутили благотворные последствия серийной постройки. Все чаще обращения завода в МТК об утверждении чертежей и проектных инициатив распространялись на три корабля сразу. Так, еще не начав строиться, броненосец № 8 – редчайшее явление в тогдашнем броненосном судостроении – обеспечивался изрядной долей проверенных на его предшественниках рабочих чертежей. Точная предварительная заготовка материалов и изделий, подготовленные циклы и очередность станочной обработки – все эти проблемы технологии, так часто служившие причиной фатального долгостроя в отечественном судостроении для броненосца № 8 были заранее решены. Эти компоненты успеха благодаря проектно-технологичной связке с предшественниками обещали кораблю рекордное сокращение времени постройки.

Искусственное сдерживание постройки "Славы" -так корабль был назван 21 апреля 1901 г. – лишь отчасти компенсировалось предварительной сборкой ее секций и деталей в отведенном для этого деревянном эллинге. Неисчислимые беды предстояло из-за этого претерпеть флоту. Все эти тревожные предвоенные годы шли по законам старых порядков, как и застойные 1890-е. Также неторопливо в сознании важности своей руководящей роли и не предчувствуя будущего, продолжал и МТК вершить судьбами проектов условной серии броненосцев. "Условной" потому, что, несмотря на состоявшееся 11 мая 1901 г. (по журналу № 39) рассмотрение чертежей общего расположения броненосцев "Император Александр III", "Князь Суворов" и "Слава", чем казалось бы, их серийность утверждалась безоговорочно, Балтийский завод продолжал (может быть, из-за перестраховки) спрашивать у МТК разрешение на заказы тех или иных изделий, систем и устройств "Князя Суворова" по чертежам "Императора Александра III", а "Славы" по чертежам "Князя Суворова".

Перестраховки не были лишними – в любое время из МТК могло последовать очередное проектное усовершенствование, требовавшее переделки в чертежах, а то и непосредственно в металле на строившихся ими кораблях. И Балтийский завод, не заручившись предварительным разрешением МТК на выполненные работ, мог непременно оказаться в "крайних". Наличие же разрешения или ранее утвержденного чертежа позволяло надеяться принудить казну к оплате вынужденных переделок. И все эти тормозящие дело нелепицы происходили только потому, что корабли по-прежнему не имели утвержденных чертежей. Мечта об этом, въяве увиденная во Франции в 1883 г. корабельным инженером Н.А. Субботиным, по-прежнему оставалась в России недостижимой. Но даже и в случаях, когда МТК, чувствуя какую-то неудовлетворенность сложившимся порядком вещей, пытался что-то скоординировать, часто получалась нелепость или тот самый "пшик" из поучительной народной байки о незадачливом кузнеце. Именно таким "пшиком" обернулись две инициативы МТК, предпринятые в пору завершения основного объема проектных работ по броненосцам серии.

После упорядочения применения метрической системы и введения единых размеров проекта для заказа на броненосцы задались более конкретной проектной задачей – разработать единую конструкцию боевых мачт. На Балтийском заводе об этом узнали только 24 июля 1901 г., когда на вторичный (после 14 июля) запрос о судьбе чертежей мачт, разработанных для "Императора Александра III" и посланных в МТК на рассмотрение еще 1 февраля (!), было получено неожиданное объяснение. Оказывалось, что "для достижения полного единообразия" мачт "окончательная разработка" их чертежей была поручена Главному корабельному инженеру Санкт-Петербургского порта. Получив 17 июля напоминание из МТК, Главный корабельный инженер обещал прислать чертежи к 27 июля для рассмотрения. Но необязательная для Нового судостроения нормализаторская роль не удалась. 26 ноября 1901 г., посылая на всякий случай второй комплект чертежей, С.К. Ратник просил их немедленно утвердить и передать в ГУКиС для заказа такелажа. Тогда только, судя по документам, состоялось обсуждение чертежей, но оно не принесло полной ясности. Для чистоты научного эксперимента заводу 5 декабря письмом из МТК было предложено получить на чертежах подпись командира броненосца. Такой протяженностью, без малого год, получилась одна лишь строчка для будущей истории стандартизации отечественного судостроения.

Соперничество между Балтийским заводом и казенными верфями левого берега отразились и на проектировании водоотливной системы. Своевременно разработанные для головного броненосца "Император Александр III" и предназначенные и для последующих кораблей серии, эти чертежи С.К. Ратник препроводил на рассмотрение и утверждение МТК, по-вндимому, еще в апреле 1901 г. Ибо уже 1 мая они, в силу новой инициативы, МТК были препровождены на рассмотрение Главному корабельному инженеру Санкт-Петербургского порта. После четырехмесячного "рассмотрения" и, наверное, по запросам Балтийского завода МТК, спохватившись, в сентябре потребовал возвращения чертежей. И тогда, сочиненный второпях, 7 сентября 1901 г. последовал отзыв Д.В. Скворцова. В нем указывалось на чрезмерно большую, по мнению г лавного корабельного инженера, величину спусковых колпаков осушительной системы, которые на "Бородино" имеют диаметр лишь 8 дм.

Излишними полагали и примененные Балтийским заводом паровые трюмные эжекторы. Удобнее были бы отливные трубы, соединенные для откачивания воды за борт с каждой (а не в отдельности) помпой Вортингтона. Сделанное в конце письма сообщение о том, что на "Бородино" общие чертежи водоотливной системы "в настоящее время уже заканчиваются", заставляет предполагать, что чертежи Балтийского завода могли быть специально "придержаны", чтобы послужить прототипом для разработки чертежей для "Бородино". Нельзя исключить и другой расчет – задержать работы Балтийского завода и не дать ему спустить свой броненосец быстрее Нового адмиралтейства. Из-за своей занятости, считая ли, что вопрос еще не созрел, или по каким-то иным причинам, но мнение Санкт-Петербургского порта до сведения Балтийского завода доведено не было.

Проблема эжекторов всплыла снова 1 февраля 1902 г., когда инженер-механик, наблюдавший за постройкой механизмов на броненосце "Император Александр III", обратился к старшему инженер-механику порта с предложением испросить разрешение Главного инспектора механической части изъять на корабле эжекторы в котельных отделениях, как это сделано на броненосце "Князь Потемкин-Таврический", мотивируя это предложение тем обстоятельством, что котлы Бельвиля, как и все водотрубные, имеют малый объем пара. Эжекторы же, требуя для своего действия большой расход, могут в критических обстоятельствах и вовсе оставить корабль без пара, то есть парализовать главные машины и все важнейшие механизмы. Предложение механика было препровождено в МТК и, как, видно из документов, привело к решению пароструйные эжекторы при водотрубных котлах не применять. Решив этот частный вопрос, МТК оставался недвижим и непроницаем перед повторявшимися мольбами С.К. Ратника об утверждении чертежей водоотливной системы "Императора Александра III".

Истинная история, которая не ограничивается перечислением последовательности фактов, но, используя логику, обнаруживает между событиями мотивы поступков действующих лиц, пока еще не часто встречается среди исторических исследований. И как правило при всей энергии и упорстве исследователя анализ событий дает лишь гадательный результат. Непостижимы остаются и многие обстоятельства постройки и проектирования русских кораблей. Нетрудно, конечно, и не будет ошибкой отнести все ее несообразности на счет беспутной бюрократии. И все же приходится в недоумении или даже в оцепенении останавливаться перед главным вопросом – почему? Почему, зная о неустойчивой обстановке на Дальнем Востоке и лихорадочном сколачивании там Японией мощных морских сил, русские власти всех уровней оставались слепы и беззаботны?

Из множества примеров история чертежей водоотливной системы – одна из самых удручающих. К 23 января 1902 г. С.К. Ратник продолжал оставаться в неведении о судьбе чертежей водоотливной системы "Императора Александра IH" и "Князя Суворова". Отношения с МТК, куда эти чертежи были представлены, напомним, 1 февраля 1901 г., были, по-видимому, далеки от доверительных. Иначе трудно объяснить, почему вместо личного объяснения в МТК С.К. Ратник принужден был представить под шпиц дополнительное объяснение теоретических и практических основ, служивших для составления чертежей. Их составляли прежние журнальные постановления, принимавшиеся "для руководства при удобстве водоотливных систем на судах флота". В первую очередь имелись в виду доклад Главного инспектора механической части Управляющему Морским министерством от 17 сентября 1896 г. № 636 о новых принципах подхода к проектированию водоотливных систем, журнал МТК от 29 января 1897 г. № 10, отражавший обсуждение на трех заседаниях проекта водоотливной системы, которую в согласии с новыми основаниями для броненосца "Пересвет" разработал Балтийский завод. Принятые затем решения по справедливости составили для МТК момент истины, когда русский флот по решениям проблем непотопляемости опережал флоты других держав.

О сложности обстановки, в которой происходило принятие новых решений, свидетельствовала и на редкость обширная резолюция Управляющего Морским министерством на журнале № 10. Она гласила: "Что касается до устройства водоотливной системы на броненосцах "Пересвет" и "Ослябя", согласен. Учреждение особой должности инспектора непотопляемости при отсутствии правил, за которыми он должен был бы наблюдать, нахожу преждевременным. Техническому комитету надо выработать эти правила как пробы переборок, дверей, иллюминаторов и прочее, а также водоотливную систему. Для решения принципиального вопроса о совершенном уничтожении магистральной трубы в смысле большинства (речь о мнении собравшихся – Авт.) желаю иметь подробные сведения о водоотливных системах в иностранных флотах: французском, английском, итальянском и германском, каковые сведения, если их Технический комитет не имеет, попытаться получить через наших военно-морских агентов".

Как видно, и здесь его превосходительство не упустил случая притормозить слишком пугавшие его шаги технического прогресса, но шаг был сделан уже бесповоротный. И Балтийский завод, вооруженный опытом проектирования систем для серии "Пересвет"-"Ослябя"-"Победа", имел все основания быть уверенным в рациональности и целесообразности систем, которые на тех же основаниях были разработаны для головных кораблей новой серии "Императора Александра IH" и "Князя Суворова".

Предполагалось, конечно, что и для "Славы" система должна быть такой же. Но МТК, словно утомившись после недавней затяжной кампании напряженного творчества (новые принципы водоотливной системы, проекты новых броненосцев, крейсеров и миноносцев, формирование основ Нового судостроения), был готов почивать на лаврах. И, исчерпав все средства пробудить МТК от спячки, С.К. Ратник писал, что, "не получая так долго означенных утвержденных чертежей и не желая тормозить постройку, он на свою ответственность приказал на "Императоре Александре III" изготовить и установить все те основные предметы водоотливной системы, которые предусмотрены ранее представленными чертежами. Все они (ведомость прилагалась) выполнены "по существующим и выработанным практикой образцам". Ввиду предстоящего в конце лета ухода "Императора Александра III" в Кронштадт для испытания главных машин, С.К. Ратник напоминал о необходимости до этого срока "закончить водоотливную систему в главных частях". "А потому, заканчивал он свое письмо, – имею честь покорнейше просить о скорейшем рассмотрении упомянутых выше чертежей водоотливного устройства". Волшебного действия эти слезные мольбы не произвели. Рассмотрение чертежей, правда, уже по трем броненосцам сразу, состоялось только 19 апреля 1902 г. Журнал об этом № 50 из МТК, упорно не желая ценить время завода, отправили только 24 апреля и с условием, сняв копии с семи утвержденных чертежей, вернуть их обратно. В такой вот отчаянной непрекращающейся борьбе с бюрократией, несмотря на скорое завершение серии, совершалось формирование проекта ее последнего корабля – "Славы".

Оставалось надеяться, что путь к полному проектному обеспечению, который, как ледоколы, пробивали передовые корабли серии, обернется для "Славы" весомым выигрышем времени и существенным сокращением срока постройки. И немалые, наверное, предвкушения торжества ускоренной сдачи корабля виделись на заводе, который неуклонно и буднично продолжал в деревянном эллинге наращивать массу предварительно собиравшихся секций "Славы". Так может показаться нам сегодня.

Но, трезво оценив обстановку, С.К. Ратник не испытывал никаких иллюзий. Ведь МТК, словно в скверной гонке без правил, не переставал подбрасывать заводу новые и новые препятствия. Главнейшим из них была незаинтересованность его специалистов в опережающей комплексной разработке проекта. Их вполне устраивала позиция верховного арбитра, выносившего свои безапелляционные решения по представляемым заводом чертежам отдельных систем, устройств, механизмов. И совершались они, как правило, после фантастических по срокам (до года и более) "вылеживаний" чертежей в недрах МТК, и даже – лишь в результате настойчивых и неоднократных обращений завода об ускорении решений. Обширной и удручающей была бы хроника всех этих задержек и соответствующих напоминаний.завода о грозящей или уже совершившейся дезорганизации работ и срыве сроков готовности кораблей.

И чем более углубляешься в эту почти фантастическую картииу, тем настойчивее являются предположения о каком-то особом потаенном смысле всех задержек в МТК в вынесении своих решений. Их причиной, вместе с неискоренимой расхлябанностью, могли быть и корыстные интересы. И неважно, выражались ли они в прямом вымогательстве мзды, как это и ныне повсеместно обнаруживается в среде современного чиновничества, или в стремлении сохранить в неприкосновенности свой статус и высокие оклады, которым грозило бы очевидно и неотложно требовавшееся-для резкого повышения работоспособности МТК – соответствующее расширение его состава.

Существование этой вольной или невольной чиновной обструкции подтверждается документами многократно. И странно, что эта обструкция, явно вредившая интересам казны, никогда не привлекала внимания государственного контроля. И эта ступень власти действовала также неудовлетворительно, как и МТК. Дошло до того, что 26 января 1902 г. С.К. Ратник оказался перед необходимостью напомнить МТК (жаловаться выше, конечно, не стоило, чтобы совсем не испортить отношения со "структурой") о семи допущенных им задержках в утверждении документации и заказах на строящихся кораблях. Тем самым ставится под угрозу назначенный на 1902 г. срок готовности броненосцев "Победа", "Император Александр III" и "Князь Суворов".

Запрос, понятно, должен был касаться и "Славы", которая, ввиду заготовки секций, нуждалась в утверждении спецификации по корпусу, общей для всех трех кораблей серии "Император Александр III". В МТК, уже который раз повторял С.К. Ратник, эта спецификация была представлена 12 сентября 1900 г. Оставались неутвержденными и чертежи водоотливной системы для броненосца "Император Александр III" (представлены 1 февраля 1901 г.). Очевидно, и они должны были войти в состав проектов двух остальных кораблей, включая "Славу". Третье место в списке занимали имевшие такое же существенное значение и также представленные в МТК 1 февраля 1901 г. чертежи боевых мачт "Императора Александра III" – те, что на предмет их унификации и нормализации были переданы в Санкт-Петербургский порт – их заказ все еще не был сделан. Эта задержка, грозившая непредсказуемыми неполадками, должна была вызывать особое беспокойство завода. От МТК ожидалось и воздействие на структуры ГУКиС, которые 3 октября 1901 г. все еще не удосужились доставить маломагнитную сталь для крыши и подшивки броневых рубок броненосца "Император Александр III". Этот заказ, по-видимому, также предполагалось продублировать для всей серии.

От работ по постройке, решавшей судьбу флота и России, серии броненосцев отвлекало и одно из нелепых поручений тех лет-сооружение яхты-крейсера для фактического (а с 1903 г. и по должности) наместника на Дальнем Востоке генерал-адъютанта Е.И. Алексеева. Не сильно греша против истины, можно предположить, что при должном перераспределении усилий, средств и стапельных мест, выделенных на постройку яхты (начата в апреле 1902 г., спущена на воду в мае 1903 г.), можно было начать и завершить "Славу" одновременно с "Императором Александром III". Помочь в этом мог бы и опыт постройки заводом в 1898-1899 г. заградителей "Амур" и "Енисей". Понятно, что инициатива об этом должна была исходить из высших эшелонов власти, того же Е.И. Алексеева, ГМШ, МТК или самого государя-императора. Но об этом не могло быть и речи. И Балтийский завод, следуя неизбежной наклонности российских властей к безмерным комфорту и роскоши, продолжал работы над навязанными ему, требовавшим немало затрат и времени заказом. И это был, конечно, один из зияющих просчетов тогдашней кораблестроительной политики. И потому в числе забот завода, мешавших постройке броненосцев, значились задержки МТК рассмотрения и утверждения представленных 26 сентября 1901 г. чертежей и спецификации крейсера "Алмаз". Ради этого заказа затрагивались престиж и экономические интересы завода.

С.К. Ратник, как приходится думать, умолчал о еще одной задержке со стороны МТК. Она касалась рулевого устройства "Императора Александра III". Ход работ на корабле, по-видимому, допускал еще некоторое ожидание, и было важно "протиснуть" в МТК более неотложные работы. Значительно переработанные в соответствии с журналом МТК № 59 от 24 июля 1901 г., чертежи рулевого устройства были препровождены еще 1 октября 1901 г. В них в сравнении с чертежами "Бородино" для предотвращения сбегания штуртросовой цепи со шкива "предусматривались" направляющие клюзики. Так же были устроены горизонтальные бортовые шкивы для ручных штурвалов. Должное натяжение штуртросовой цепи поддерживалось пружинами Бельвиля. По требованию журнала № 59 от 24 июля из состава устройства был исключен один (из двух прежде полагавшихся) электромотор и добавлено еще штурвальное колесо. Разработанные на основании этого журнала технические условия предназначались для рассылки фирмам-исполнителям при вызове их на конкуренцию. Фирмы должны были принять на себя полную установку электрического управления рулем для броненосцев "Бородино", "Орел", "Император Александр III" как при помощи паровой машины, так и при посредстве электродвигателей. Но и ГУКиС, послав технические условия иа отзыв в МТК, не могло получить ответа на свои письма от 7 и 21 августа.

Как обычно, до последней крайности выжидая, пока вопрос в МТК "отстоится", С.К. Ратник сдерживал начало работ по очередным кораблям, но 5 февраля 1902 г. он сообщал Н.Е. Кутейиикову, что ждать больше невозможно и надо, во избежание задержки готовности корабля, срочно решить, можно ли рулевое устройство "Князя Суворова" (а за ним, вероятно, и "Славы"-Авт.) выполнять по чертежам, по которым завод изготовляет устройство "Императора Александра III". И Н.Е. Кутейников, проникнувшись вдруг сочувствием к заводу, сообщал С.К. Ратнику предварительные сведения об изменениях, предполагаемых в рулевом устройстве всех броненосцев типа "Бородино". В тот же день С.К. Ратник сообщил, что устройство на броненосцах "Князь Суворов" и "Слава" будет им разработано с учетом рекомендаций МТК и "с сохранением более нейтральных деталей уже выработанными". Иными словами, как и в конструкции водоотливной системы, завод оставил за собой право применить те решения и детали, которые были им разработаны и изготовлены ранее. Уезжая на следующий день за границу и выражая Н.Е. Кутейникову по-старинному обыкновению "уверения в совершенном почтении и преданности", С.К. Ратник как бы оставлял за собой право принимать оказавшиеся столь нестабильными указания МТК в качестве условных рекомендаций.

Журнал № 29 МТК, подтвердивший и суммировавший все произошедшие в проектах серии изменения рулевого устройства "Императора Александра III", состоялся только 12 марта 1902 г., а на Балтийский завод был отправлен лишь 22 марта. Нельзя не преклоняться перед долготерпением завода, который, добиваясь единообразия рулевых устройств всей серии типа "Бородино" (как это предусматривалось журналом от 24 июня 1901 г. № 59), 27 мая в соответствии с новыми указаниями МТК откорректировал чертежи для "Императора Александра III" с целью применения их также на "Князе Суворове" и "Славе".

Сверх того, не прекращались работы над сметами и проектами ремонтов и модернизации не одного десятка кораблей и судов. Только этой вопиющей ненормальностью обстановки приходится и объяснять судорожность, периодичность и бессистемность работы МТК. За обилием и, прямо сказать, неподъемностью взваленных им на себя обязанностей, он не имел возможности с должной последовательностью и постоянством руководить главнейшей работой тех лет – проектированием и постройкой броненосцев новой программы. И первыми виновниками этого пренебрежения своей решающей государственной задачей приходится признавать членов МТК, которые не сумели проявить ни таланта предвидения, ни гражданского мужества. Введя Новое судостроение Санкт-Петербургского порта, они из корыстных побуждений на реформу собственных структур – МТК и ГУКиС – не решились. В этих условиях, по технологии, изменения в которую внесла лишь происшедшая в 1880 г. замена железа на сталь, продолжались заказы материала на Александровском сталелитейном заводе и изготовление деталей для сборки секций броненосца № 8 в деревянном эллинге Балтийского завода.

Ранее строивший крейсера "Россия" (с 1895 г.) и "Громовой" (с 1897 г.), а теперь назначенный строителем "Князя Суворова" (с 1900 г.) и "Славы" (с 1901 г.) корабельный инженер младший судостроитель К.Я. Аверин был озабочен непривычно частыми случаями брака стали для обоих его броненосцев. С удручающим постоянством стальные листы Путиловского и Александровского заводов давали трещины при гибке в холодном состоянии. Если в 1899 г. был только один случай браковки листов при обработке, в 1900 г. – их вовсе не было, а в 1901 г. забраковать пришлось только по одному листу Путиловского и Александровского заводов, то теперь только с 5 по 7 ноября пришлось забраковать 10 листов, которые треснули при гибке в холодном состоянии. На "Славе" негодным оказался лист горизонтального киля. Согнутый в коробку для сборки в оконечности корабля, лист дал трещину при обрубке припусков на его концах.

Путиловский завод в своих актах пытался объяснить поломки листов "дурной обработкой", и строителю К.Я. Аверину, отвлекаясь от работ, пришлось провести исследование, объясняющее обстоятельства поломок. Представляя их на рассмотрение в МТК, С.К. Ратник в письме от 6 января 1902 г. высказывал предположение о глобальной причине дефектов – недоброкачественности болванок, полученных с южных русских металлургических заводов. При распространенной тогда практике замена каждого бракованного листа оборачивалась чрезвычайно большими хлопотами и вызывала ощутимые задержки в постройке. Прилагая все усилия к тому, чтобы по возможности ослабить и предотвратить вредное действие задержек работ, С.К. Ратник заблаговременно, как он это все время и делал, подготовил чертежи всегда вызывавшей особые осложнения системы вентиляции. Весь комплекс вентиляции, как судовой, так и для охлаждения погребов боеприпасов, включая и переборки, отделяющие погреба от источников тепла, был подвергнут всестороннему обсуждению на заседании в Новом судостроении и направлен по замечаниям участвовавшего в обсуждении Н.Е. Титова, который по проблемам вентиляции был в МТК главным специалистом.

Столь подробное предварительное обсуждение должно было, как казалось, сократить процедуру прохождения чертежей в МТК. Весомым было и то обстоятельство, что до ухода броненосца в Кронштадт в августе, осталось немного времени. Напоминая об этих двух непререкаемых убедительнейших обстоятельствах, помощник начальника завода (С.К. Ратник был болен) флагманский инженер-механик И.П. Павлов (1852-?) в сопроводительном письме от 25 февраля 1902 г. просил о рассмотрении чертежей самыми ускоренными темпами. Как водится, просьба о рассмотрении не возымела действия. В МТК, руководствуясь давней традицией судостроения приниматься за вентиляцию в последнюю очередь, предпочитали заниматься более неотложными делами.

Стремление Балтийского завода всемерно расширить фронт работ и ускорить готовность всей серии вновь споткнулось о тупую инертность МТК. И не стоит, как это делается сегодня, искать для чиновников смягчающие обстоятельства вроде доводов о том, что они не могли предвидеть тот ход истории, который так хорошо известен нам сегодня, что не были они наделены способностью к озарению и не умели предвидеть события даже ближайшей перспективы. Но в этом и должен состоять суд истории, который по этим именно критериям определяет роль и место в ней отдельных героев и персонажей. И коль скоро "не Нельсоном" был З.П. Рожественский (как простодушно признает один из наших современников), то, стало быть, и место ему должно быть отведено соответствующее. Точно так же, как приходится признавать, "не Ломоносовыми" и "не Суворовыми" были и чиновники, обитавшие в описываемое время в кабинетах МТК и ГМШ. Уподобившим двум генералам из салтыковской сказки, они пребывали в непоколебимой убежденности: Балтийский завод, как и мужик из той же сказки, при всех самых невероятных обстоятельствах непременно сумеет извернуться.

Условия же заводу были созданы почти невыносимые. Из-за нехватки оборотных средств (задержки выплат по казенным заказам были постоянными) не было возможности расширить деревянный эллинг и провести широкую реконструкцию цехов. Обстановку нестабильности усиливали вспышки распространявшегося в городе забастовочного движения. В мае-июне 1901 г. завод пришлось даже закрыть, и С.К. Ратник должен был докладывать о реальной опасности диверсий, которые экстремисты могут устроить при спуске трех еще строившихся или начинавшихся постройкой броненосцев. "При таком настроении работы производятся вяло", – говорилось в докладе. И все же завод продолжал развивать сборку корпусов. Сверх того, изготавливались механизмы этих броненосцев и броненосца "Орел", достраивались заградители "Амур" и "Енисей", разрабатывались рабочие чертежи и проекты крейсера "Алмаз" и яхты "Александрия".

В мае 1900 г. был спущен на воду и в августе 1901 г. для испытаний и завершающих работ ушел в Кронштадт броненосец "Победа". Занявший его место на стапеле "Император Александр III" спустили на воду в июле 1902 г. Его место занял "Князь Суворов". И все же обилие накопившихся неблагоприятных фактов привело к тому, что предлагавшийся С.К. Ратником срок спуска "Князя Суворова"-весной или летом 1902 г. оказался нарушенным. Соответственно задерживалось и начало работ по сборке "Славы", которая ожидала, когда для нее после "Князя Суворова" освободится место на стапеле.

В мае на "Князе Суворове" приступили к установке форштевня, а в июне, благополучно испытав бросанием кронштейны гребных валов и рулевой рамы, приступили к их монтажу. Затем начали расточку мортир для гребных валов и навешивание руля. К лету 1902 г. многообразно и всесторонне охватив всю серию, напряженная проектно-строительная страда (силами исключительно завода) достигла своего апогея. Пройдя передовые корабли и продолжая обеспечивать их завершающие конструктивно-технологические решения, она закрепляла типовое единство серии. Многозначительным тому подтверждением служила обширная (0,75-2,2 м) "простыня" спецификационных характеристик стальных и красномедных труб, 674 типоразмеров, служившая примечанием к чертежам их расположения в котельных отделениях броненосцев "Император Александр III", "Князь Суворов" и "Слава".

В марте 1902 г. по опыту конструктивного изменения на "Бородино" произвели унификацию конструкции якорных скосов и снабжения "всех броненосцев этого типа" якорями и цепями. Только в мае, и опять по настоянию С.К. Ратника, определился тип переговорных труб, которые давно следовало прокладывать на головном корабле. По договоренности Главного корабельного инженера завода с Главным инспектором кораблестроения вместо 30-мм труб, предусмотренных спецификацией "Цесаревича" (она оставалась основным руководящим документом), решили воспользоваться опытом "Победы", где, как выяснилось, 1,5-дюймовые трубы передавали речь "ясно и на самое дальнее расстояние". Характерно и ходатайство, с которым в июне 1902 г. в ГУКиС обратился командир "Императора Александра III" капитан 1 ранга И.Л. Петров (1849-?). По примеру броненосцев "Цесаревич" и "Ретвизан", он предлагал запасы вина и водки хранить не в бочках, а в металлических цистернах. Такое решение позволяло все запасы вина поместить в существующем погребе.

Имевшийся у Балтийского завода чертеж был затребован 8 августа в МТК, 14 августа он был получен с завода и подвергся, само собой, вдумчивому исследованию. По отзыву главного медицинского инспектора флота B.C. Кудрина (1834-?), цистерны были допустимы только луженые, и лишь для хранения спирта и водки. Ром, коньяк и разные вина (особенно красные), для такого хранения не годились, так как, имея в своем составе кислоты, могли разъедать посуду и давать металлический привкус. Окончательное решение состоялось по журналу № 88 от 19 октября 1902 г., но и оно потребовало уточнения: 18 июня 1903 г. цистерны для хранения водки на "Императоре Александре III", "Князе Суворове" и "Славе" решено было делать медные. Несущественной была эта часть проекта, но и она по запоздалости решения внесла свою долю в копилку задержек и осложнений работ. Позднее она дала о себе знать и особым явлением человеческого фактора: матросы, как писал об зтом А.С. Новиков-Прибой, научились, просверлив в трубке отверстия, "перехватывать" часть протекающей по иим водки.

Частично удавалось исправлять и внешнюю замысловатость, а подчас и прямую неконструктивность продиктованного свыше французского прототипа. Таким был кормовой фальшборт, который, согласно утвержденным чертежам наружного вида броненосцев типа "Бородино", следовало выполнить и на кораблях серии Балтийского завода. Выполненный по образованию бортовых обводов и даже не предусмотревший применяемых обычно коечных сеток, он создавал на палубе "расширяющийся к носу мешок, из которого вкатывающаяся с бортов на волнении вода может иметь выход только с кормы". Получался своего рода гигантский черпак, в водоеме которого должна была "плавать" кормовая башня.

Эта очевидная несообразность на всех многочисленных обсуждениях проекта почему-то оставалась незамеченной, и 18 июля 1902 г. С.К. Ратник, обращаясь (очевидно, во избежание волокиты) непосредственно к Управляющему Морским министерством, предлагал поддержать мнение командира "Императора Александpa III" о необходимости ликвидировать ненужный и даже вредный для корабля фальшборт. Чтобы, не теряя времени, изменить утвержденные чертежи наружного вида типа "Бородино", одинакового и для строящихся на заводе броненосцев "Князь Суворов" и "Слава", С.К. Ратник прилагал для рассмотрения министру два чертежа, в которых фальшборт заменялся леерным ограждением по образцу остальной части кормовой и всей носовой палубы у башен 12-дм орудий.

Такая конструкция, напоминал он, будет соответствовать традиционно применяемой "на всех предшествовавших башенных судах". Существенной (до 2,3 т) будет и экономия веса, особенно необходимая в корме, где ожидается сверхпроектный дифферент. Но стреляный бюрократический воробей, его превосходительство, или даже "высокопревосходительство", как к нему иногда обращался С.К. Ратник, счел, видимо, неэтичным так вот с ходу одобрять инициативы "с мест" и препроводил дело на усмотрение председателя МТК вице-адмирала Ф.В. Дубасова. В кораблестроительном отделе, куда председатель 19 июля "спустил" бумагу по принадлежности, пожелали узнать мнение строителей "Бородино", "Орла" и командира "Орла". Об их согласии из порта "за Главного корабельного инженера" Г.Ф. Шлезингер сообщил 14 августа. Тогда только -19 августа состоялось и одобрительное решение МТК. И неважно, что завод, теряя драгоценное время и снова сдерживая работы, должен был более месяца ожидать решения элементарного вопроса (на зто хватило бы нескольких минут телефонных переговоров). Главное, в элементарном вопросе строго по-бюрократически была соблюдена никому не нужная демократическая процедура. И не счесть числа примеров подобной почти что издевательской "оперативности".

В этих условиях, завод, совершив по истине трудовой подвиг преодоления всех препятствий, все же сумел к началу сентября подготовить к спуску свой второй в серии (или третий по новой программе, считая "Победу") броненосец, тем самым по числу спущенных на воду кораблей этого класса, он один опережал две казенные верфи. Акт освидетельствования спускового устройства и готовности корабля к спуску был подписан еще 7 октября, и теперь от начальства зависела дата церемонии этого всегда главного на заводе торжества.

16. Закладка "Славы"

12 сентября 1902 г., освобождая место в каменном эллинге, в присутствии императора Николая II и соответствующей свиты из высших чинов ведомства, сошел на воду "Князь Суворов". Не ведая о всех внутренних коллизиях, совершившихся в проектировании и постройке, император весьма удавшимся эффективным зрелищем спуска и предшествовавшим личным участием в тот день в закладке крейсера-яхты "Алмаз" остался чрезвычайно доволен. Порадовать его величество должен был и небывало короткий срок пребывания корабля на стапеле – без малого 14 месяцев. Балтийский завод шел на отечественный рекорд скорости постройки. Развивая успех, уже 21 сентября на оставшиеся строительные кильблоки начали устанавливать ранее собранные секции и детали корпуса "Славы".

Все, казалось, предвещало успех: на диво удавшийся спуск, отсутствие каких-либо непатриотических проявлений со стороны забастовщиков, многозначительная последовательность имен кораблей. За "Суворовым" должна была следовать "Слава", обширный задел предварительной сборки, накопленный (для "Славы") в деревянном "победном" (где строили "Победу") эллинге, и, наконец, обещавшие дополнительное ускорение работ и становившиеся все чаще общими конструктивные и технологические решения проектов двух броненосцев. Уже к концу 1902 г. они образовали пару действительно и единственно однотипных новых кораблей. Этой парой, все более сближаясь по степени готовности, они готовились вступить в следующий 1903 год. Вместе несли они и груз все еще не решенных и являющихся вновь проектных проблем, которыми бюрократия с прежней энергией и постоянством продолжала испытывать терпение и выдержку строителей.

Утверждению спецификации корпуса предстояло совершиться только в декабре 1902 г. Но и это считалось нормальным. И завод продолжал героически выкручиваться. Спасительная инициатива предварительной секционной сборки позволила, к изумлению членов МТК, в считанные месяцы взрастить набор и обшивку корпуса до высоты второго и третьего стрингеров. Это позволило приблизить и время официальной закладки. Она стала своего рода памятником уходившей эпохе прежнего судостроения. По-старинному, как и во времена парусного флота, был составлен текст серебряной закладной доски. На ее лицевой стороне (13x10 см) под великолепно гравированным изображением корабля (боковой вид), рассекающего волны, славянской вязью было написано: "62-х пушечный эскадренный броненосец "Слава" в 13516 тонн и 15800 сил. Заложен в С. Петербурге на Балтийском Судостроительном и механическом заводе Морского министерства 19-го октября 1902 г. в присутствии Его Высокопревосходительства Управляющего Морским Министерством Генерал- адъютанта Павла Петровича Тыртова".

На оборотной стороне в духе лучших традиций прошлого (строгой нормы написания не предусматривалось) перечислялись (прописным каллиграфическим почерком) главные действующие лица: Начальник ГМШ вице-адмирал Авелан, председатель МТК вице-адмирал Дубасов, Начальник ГУКиС генерал-лейтенант Любимов (он только что сменил В.П. Верховского), Главный инспектор Кораблестроения Кутейников, председатель правления Балтийского завода генерал-лейтенант Лавров, начальник Балтийского завода генерал-майор Ратник и "строитель от завода" младший судостроитель Аверин. Традиционно сувенирные экземпляры закладных досок вручались каждому из названных в ее тексте и обычно участвовавших в церемонии официальных лиц. Присутствовал ли на спуске Н.Е. Кутейников – неизвестно, но доску он получил при письме начальника Балтийского завода от 14 ноября 1902 г. До этого 19 июня 1902 г. командиру "Князя Суворова" сообщили, что по журналу МТК № 49 от 19 марта 1902 г. якорное устройство двух броненосцев включает для каждого два становых якоря Мартина весом по 434-440 пудов, два стоп-анкера адмиралтейской системы со складным штоком по 115 пудов, два становых цепных каната калибра 63,5 мм длиной по 150 сажень и один запасной якорный канат тем же калибром длиной 100 сажень.

В октябре 1902 г. удалось уточнить состав системы быстрого затопления погребов боеприпасов на "Славе". Журналом № 50 от 12 апреля 1902 г. предусматривалось применить пожарные трубы увеличенного диаметра и соединить со всеми трюмными помпами. Озадаченный таким решением, С.К. Ратник решился напомнить МТК, что для одновременного действия всех шести трюмно-пожарных насосов диаметр труб должен составлять 343 мм. Проявив свою утонченную, хорошо отработанную инженерную дипломатию, С.К. Ратник в письме от 22 октября на имя Главного инспектора разъяснил неосуществимость журнального решения. В первую очередь отмечалось, что прокладка развитой сети труб такого большого диаметра составит весьма значительные трудности и, понятно, вызовет задержку готовности корабля. Кроме того, из-за нарушения "принципа изолированности отсеков" возрастает риск их одновременного затопления.

Не касаясь задержек, происшедших по вине МТК, С.К. Ратник подводил Н.Е. Кутейникова к сознанию безвозвратной потери времени. Корабль уже готовится к спуску, а потому поздно вести работы по системам после того, как корабль окажется на воде, а затем пойдет в док. В этих условиях трудоемкость работ резко увеличится, что приведет к задержке готовности корабля. Между тем, "по ходу работ" уже пора делать заказы кингстонов, а потому начальник завода, придерживаясь, понятно, принципа однотипности трех его броненосцев, предлагал системы "Славы" выполнять по образцу "Императора Александра III" и "Князя Суворова". С.К. Ратник предлагал для "Славы" диаметры двух кормовых кингстонов увеличить с 229 мм до 280 мм. Дипломатия удалась частично, предложение было одобрено, но требовалось также применить для затопления и трубы пожарной системы.

Перспективы задержки готовности "Славы" МТК по-прежнему не пугали. А потому без колебаний 13 декабря 1902 г. было одобрено предложение Главного корабельного инженера об улучшении боевой плавучести и остойчивости броненосцев типа "Бородино". Этой цели должна была служить вертикальная броня для защиты элеваторных шахт и кожухов между броневыми палубами. Признав это усовершенствование очень важным (не странно ли, что оно явилось так поздно), кораблестроительный отдел МТК намеревался рекомендовать его "на будущих броненосцах". На строящихся же кораблях, признавал Н.Е. Кутейников, это привело бы к слишком большой перегрузке, а потому роль предполагаемой защиты пусть будут играть с бортов – клетчатая система переборок и уголь в ямах, с оконечностей – 305 и 152-мм башни.

Усилить же ее следовало лишь дополнительным 3/4-дм бронированием артиллерийских элеваторов и шахт ручной подачи, что вместе с их обшивкой должно было составить 1-дм защиту.

Потрясенный этим, С.К. Ратник 4 января отвечал в том смысле, что все это очень хорошо и правильно, за исключением малой безделицы: на "Императоре Александре III" и "Князе Суворове" шахты элеваторов закончены. Отчаявшись браться за проект и уже не вспоминая о перегрузке, С.К. Ратник просто, по-деловому уведомлял МТК о том, что эту сверхсметную работу завод может выполнить только "за особую плату". И пусть ГУКиС поспешит выдать на нее соответствующей наряд иэ расчета "по действительной стоимости" с добавлением установленных 15% на прибыль. Учитывая большой объем этих дополнительных работ и "ввиду предполагаемого ухода "Императора Александра III" осенью этого года за границу", наряд этот должен быть выдан без малейшего промедления. Иначе, предупреждал завод своего нерадивого заказчика, дело может обернуться задержкой ухода корабля в дальнее плавание. 7 января 1903 г., предупреждая возможные пререкания с ГУКиС, правление завода уточняло, что на "Князе Суворове" закончены только элеваторы, поэтому завод не настаивал на признании бронирования ручной подачи сверхконтрактной работой. Завод был готов удовлетвориться только нарядом на переделку и забронирование элеваторов. На этих условиях должна была, по-видимому, усовершенствоваться и "Слава".

И все же однотипность трех броненосцев была неоспорима, а потому, отвечая, видимо, на запрос С.К. Ратника, в МТК 31 октября решили на броненосцах "Слава" и "Князь Суворов" первичные испытания водонепроницаемости переборок не проводить. Достаточными были признаны испытания, проведенные на головном "Императоре Александре III". А вот вторичные испытания, предусмотренные по окончании в отсеках всех работ, следовало провести непременно.

Общей заботой трех кораблей стали неожиданные послеспусковые массовые деформации днищевого набора и обшивки корпуса, обнаруженные на "Императоре Александре III". Осталось невыясненным, было ли это следствием недостаточной прочности корпуса или чрезмерных его местных перенапряжений, вызванных просчетами при установке на кильблоки. Так или иначе, но подкрепление потерявших устойчивость днищевых флоров стало едва ли не главной причиной задержки сдачи "Императора Александра III" и его перехода в 1903 г. на Дальний Восток. Но все зто было еще впереди.

Завершающим актом 1902 года стало состоявшееся 4 декабря (журнал № 100) утверждение спецификации "Императора Александра III", "Князя Суворова" и "Славы". Считалось, видимо, совершенно нормальным, что основополагающий руководящий документ корабли получили в исходе своей строительной карьеры: "Император Александр III", уже почти готовый и 17 октября успевший перейти для достройки в Кронштадт, "Слава" – накануне спуска на воду.

17. Внутреннее торможение

Башенные установки броненосцев, ввиду особой их "завязки" с корпусными работами и всем расположением корабля, составляли особенно сложную и трудоемкую работу. Содержательную их картину, одинаково приложимую к каждому из броненосцев серии Балтийского завода, представляет найденная в РГА ВМФ справка о ходе этих работ на "Императоре Александре III".

Взяв для отсчета начало постройки корабля, можно с известной долей приближения представить, что такие же работы на "Славе" должны были происходить в 1903 г. Можно позволить себе и реконструкцию событий с их ускорением за счет большего приложения людских, материальных и денежных средств. Документ имеет особую и, можно сказать, непреходящую историческую ценность. На свет он явился благодаря происходившему в МТК большому разбирательству. Артиллерийский отдел, отличавшийся всегда особо обстоятельным разбирательством возникавших проблем, в своем журнале № 27 от 12 октября 1901 г. давал следующую картину состояния работ по башням на "Императоре Александре III". В кормовой башне происходила расточка фундамента. Чтобы успеть погрузить башни и доставить их водным путем до закрытия навигации, надо работы вести день и ночь. В этом ускорении Балтийский завод готов оказать Путиловскому свое полное содействие. Броня нижней подачной трубы была уже установлена, верхней будет установлена в конце октября 1901 г. Это позволит приступить к сборке башен на корабле.

По отзыву командира броненосца "Победа", Петербургскому порту на установку двух башен понадобилось две недели, что позволяло одну 305-мм башню "Императора Александра III" установить за одну неделю. Это значило, что сборка башен в течение зимы может быть закончена. Монтаж носовой башни задерживался неготовностью брони нижней подачной трубы, отчего фундамент башни мог быть закончен не ранее начала октября. Два с половиной месяца потребуется на расточку погонов, а потому к погрузке башни можно будет приступить не ранее 15 декабря, когда Нева уже встанет. Плавучий кран будет занят, водить его через реку, нарушая ледоколом "бойкий санный путь" к Горному институту, градоначальство не разрешит.. Поэтому к погрузке носовой 305-мм башни приступить удастся лишь в мае будущего 1902 г. Но надо от Путиловского завода потребовать доставки башни "в совершенно собранном виде".

Фундаменты 152-мм башен на корабле были готовы, броня подачных труб доставлена, и Балтийский завод обещает ее установить для первой башни за две недели, что позволяло Путиловскому заводу немедленно приступить к расточке погонов. На каждую башню эта работа могла занять 3-4 недели (вот одна из весомых задержек, которые отнимали время от срока готовности корабля), а полностью их окончить можно будет в феврале-апреле 1902 г. Последняя – шестая башня на Путиловском заводе может быть готова к 15 ноября, но есть основание надеяться доставить их до закрытия навигации 1901 г. Ставить их можно будет на правый борт, которым броненосец стоит к реке. Для левого борта башни можно доставить на лошадях, а погрузку с берега выполнит Балтийский завод. Последние башни могут быть погружены с открытием навигации (РГА ВМФ, ф. 421, on. 1, д. 1385, л. 189).

О вступлении "Славы" в серьезную стадию готовности свидетельствовало начавшееся плановое поступление деталей с Обуховского завода. В апреле 1902 г. для "Славы" были получены стальные параллели главных машин, в июле – фундаментная рама, в августе (в одно время с "Князем Суворовым") шатуны главных машин. Успешно реализуя преимущество серийного производства, С.К. Ратник рассчитывал вводить корабли в строй друг за другом, а может быть, и одновременно. Вслед за форштевнем (вес 698 пуд., стоимость 7678 руб.), полученным в октябре 1902 г., спустя месяц доставили стальную рулевую раму (864 пуд.), два стальных кронштейна гребных валов (1555 пуд) и ахтерштевень (1082 пуд.), стоившие вместе 38511 руб. Кроме того, выполнялась нарезка зубьев шестерен приводов к рулю и шпилям, изготовлялись стальные конические шестерни и другие сложные предметы механического производства для главных и вспомогательных механизмов. Так 1 марта 1903 г. для носовых шпилей "Князя Суворова" и "Славы" были получены стальные битенги и якорные канаты, стальные шестерни без зубьев (завод, видимо, из-за занятости от нарезки зубьев отказался) и барабан для тросов. Постоянными для надобностей постройки заказывались на Обуховском заводе разного рода болванки мартеновской прессовой стали. Планово, в соответствии с развитием корпусных работ, получали особо массовые (после стали корпуса) предметы контрагентских поставок-плиты палубной и вертикальной брони бортов и башен, плиты боевой рубки.

Еще в 1900 г. выяснилось, что с заказами брони для новой невиданной серии броненосцев отечественные казенные заводы – Ижорский и Обуховский справиться в срок к маю 1902 г. не успеют. Поэтому 22,3% от требовавшейся поставки для четырех новых броненосцев – 8205,9 т решено было заказать (не считая палубной), за границей. Так, из брони (исключая палубную) для "Императора Александра III" за границей решили заказать 1237,2 т, а остальную распределили между Ижорским (926 т) и Обуховским (265,9 т). Всего по контракту от 10 марта 1901 г. завод общества Вильям Бирдмор в Глазго получил заказ на 1870,27 английских тонн брони, распределенной между броненосцами: "Император Александр III", "Бородино", "Орел", "Князь Суворов", № 8 Балтийского завода и "Князь Потемкин-Таврический". На "Славу" из этого заказа приходилось 30 плит вращающихся частей башен 152-мм орудий (242,87 т). Остальной заказ выполняли существенно разгрузившиеся к 1903 г. Обуховский и Ижорский заводы. Успев преодолеть все стоявшие в 1901 г. перед ними трудности в освоении приобретенного от фирмы Круппа секрета цементации и закалки плит (немцы, "чтобы скорее покончить с контрактом", закрыли глаза на недостаточно подготовленное оборудование Ижорского завода), заводы наконец наладили производство. Но еще хватало сложностей в поставках шаблонов и согласовании работ на особенно отстававшем из-за бюрократических неувязок броненосце "Потемкин". Чтобы выручить его строителя, Обуховский завод договорился с Балтийским об отсрочке до закрытия навигации 1903 г. поставки брони 12-дм башен "Славы", а заказ для "Бородино" передать Ижорскому заводу. Он обещал выдержать прежний срок поставки брони нижних подачных труб 152-мм башен "Бородино" к навигации 1902 г., а верхних подачных труб к июлю 1902 г. По планам С.К. Ратника установка брони 305-мм башен "Славы" была назначена на сентябрь и октябрь 1903 г.

Этим планам соответствовал и график поступления, предусматривавший и такую их заключительную стадию, как испытание стрельбой контрольной плиты очередной партии. 13 мая 1903 г. такое испытание прошла 10-дм броневая башенная плита, контрольная от 2- й партии 1903 г., изготовленная Обуховским заводом для вращающихся частей и подачных труб 12-дм башен "Славы". (16 плит толщиной 10дм, 15 – 9 дм, 3 – 7дм) и боевой рубки "Князя Суворова" (6 – 8 дм и 1 – 6 дм плиты). Из 41 плиты (общим весом 600 т) 32 были уже вполне закончены.

Неделей ранее для "Славы" была готова броневая труба (568 пуд.) для защиты проводов из боевой рубки. Такую трубу "Князь Суворов" получил в ноябре 1902 г. Это значило, что "Слава", следуя за своим строительным мателотом, уже до полугода сократила разрыв в готовности. Но не уйти было и от другого факта. Корабль, задуманный вместе с другими в 1898 г., на исходе истекшего пятилетия оказался все еще далеко не готов. И в пору вспомнить горестную резолюцию П.П. Тыртова о том, что крейсера типа "Диана" строятся уже 7 лет и нельзя видеть, полезной ли оказалась в Санкт-Петербургском порту система Нового судостроения. Оценить следовало и последствия легкомысленного выбора великим князем проекта А. Лаганя в качестве образца. Оснащенный восемью башнями, он оказался несравненно более трудоемким, чем тип "Ретвизана" и "Победы", чья 152-мм артиллерия располагалась в казематах.

Сложнейшие автономные вращающиеся сооружения, встраивавшиеся в корпусные конструкции вглубь до самого трюма, имели собственную круговую броневую защиту и систему силовых приводов. Все это требовало особо строгой последовательности работ и точнейшего согласования установки башни с прилегающими корпусными конструкциями. Так для установки главной внутренней опорной конструкции башни – жесткого барабана – надо было дождаться готовности бимсов броневой палубы, ее плит, а затем – и установки их на место. Задержка их поставки, как в том же 1902 г., произошла на броненосце "Князь Потемкин-Таврический" (РГА ВМФ, ф. 90, оп.

5, д. 2737, л. 490) и на целый год сорвала монтаж в корпусе жестких барабанов 305-мм башен. Нечто подобное, хотя, видимо, не в том масштабе, могло произойти и на "Славе". Шесть башен давали тому немалые возможности. Встраиваясь в корпус, башни разъединяли его узлы и перекрытия, осложняя ход сборки. Как и всякую корабельную машину, строить башню приходилось в три этапа: сборка на стенде, монтаж на корабле, испытания в действии.

Но в МТК, рабски следуя предписаниям великого князя, с упорством категорически отвергали псе проекты Балтийского завода, предусматривавшие, как на серии "Пересвет", казематную, а не башенную установку 152-мм пушек. Одно это решение, по всей вероятности, могло обеспечить полную готовность новых броненосцев уже в 1902-1903 гг. и, значит, сосредоточение в Порт- Артуре не только трех броненосцев новой программы, но и всей серии полностью, не исключая и "Славы". При этом, как опять-таки говорит последующий опыт, скорострельность их 152-мм пушек была бы выше не менее, чем в два раза. Но МТК пошел по пути гибельного и ничем не оправданного ухудшения. Нестабильность тогдашних башенных систем, кардинально менявшихся на кораблях от одного типа к другому, и выполнявшихся по проектам разных заводов, исключала возможность их унификации и создала дополнительные трудности при эксплуатации, ремонтах и освоении башен личным составом. Долго не поддавалась разрешению проблема отравления прислуги башен в их тесных замкнутых пространствах продуктами сгорания пороха при каждом выстреле и новом заряжании.

Но беспечность властей в выборе решения и неспособность даже к элементарному предвидению простиралась так далеко, что очевидный принцип единообразия в конструкции рядом и друг за другом строившихся кораблей оказался нарушен именно в типах башенных установок. Составлявшие уже почти неразлучную пару "Князь Суворов" и "Слава" должны были оснащаться башенными установками разных заводов: первый – системы Путиловского, второй – Металлического. И все они, как видно из официальных документов, не были развитием прежних электрических установок башен 152-мм орудий на броненосцах типа "Полтава", разработанных Обуховским заводом (в новом конкурсе завод не участвовал, из- за перегрузки заказами на орудия и броню), а представляли новый тип на основе конструкций башен французских броненосцев. Иначе говоря, невиданной численности серию броненосцев оснащали башнями непроверенной, по существу, экспериментальной конструкции.

Отвергнут был и тип башни, предлагавшийся фирмой Р. Крампа для броненосца "Ретвизан". И получилось то, о чем в 1906 г. (№ 2 и 3) в "Морском сборнике" писал капитан 2 ранга А.М. Герасимов (1861-1931, Тунис). Офицер редких способностей, он в 1886 г. окончил минный офицерский класс, в 1892 г. Морскую академию, в 1896 – артиллерийский класс. В 1892-1893 и в 1894-1896 гг. обстоятельно изучил артиллерию, состоя членом комиссии морских артиллерийских опытов. В 1902-1903 гг. был флагманским артиллерийским офицером штаба младшего флагмана эскадры Тихого океана, а в 1903-1904 гг. старшим офицером броненосца "Победа". По его мнению, "башни 152-мм орудий броненосцев типа "Бородино" и броненосца "Цесаревич" в артиллерийском отношении" представляют собой ошибку, но в конструктивном отношении составляют чудо инженерного искусства". Действительно, писал он, "снаряды и патроны накладываются внизу в особые автоматически вращающиеся барабаны, из которых элеватор подхватывает очередной снаряд и патрон и подает наверх к пушке. Все совершается автоматически: взяли к орудию один снаряд, на его место ложится другой. Остроумно, можно сказать, даже изящно, почти без участия прислуги, но страшно и потому для боя опасно. Только после войны, как признавал сам А.М. Герасимов, стала ясна справедливость мнения одного французского офицера, высказанная "несколько лет назад", то есть явно перед войной, о чрезмерном увлечении механизацией башенных механизмов. "Тогда мне это мнение показалось парадоксом, теперь я с ним согласен", – писал он.

Действительно, в плену сложившегося тогда механико-автоматического фетишизма оказались все столпы тогдашней русской морской артиллерии, и мысль о том, что механизация хороша только там, где она дает преимущество в скорости перед ручным приводом, признавалась, видимо, вульгарным отклонением от светлых перспектив безоглядной механизации артиллерии. И нелепость происходивших гримас технического прогресса никого на смущала. И вот что получилось. "Всякому, кто видел заряжание в наших башнях, становится ясно после некоторого размышления, сколько драгоценного времени теряется в этом процессе.

Положим, стрельба ведется при расстоянии, в 30 кб., т.е. с нашей пушкой – при угле возвышения в 3,5°, а с новой армстронговскою-в 2,5°. После выстрела надо привести пушку в горизонтальное положение для открывания затвора, затем надо для заряжания поставите ее или на 10°, или на 15° возвышения (на различных судах по-разному). В это время никаких других подготовительных работ делать нельзя. Между тем, вполне возможно было бы при другой системе заряжания избежать этих путешествий пушки в вертикальной плоскости на 30°, ограничившись установкой ее в горизонтальное положение, при котором заряжание наиболее легкое, и в то же время можно было бы приготовить снаряды и полузаряды так, чтобы по открытии затвора осталось бы их только дослать. У нас же зарядник начинает подниматься лишь тогда, когда пушка займет определенное положение для заряжания. После этого начинается последовательная перестановка зарядника в три разные положения и хаотичное снование прибойника взад и вперед с одинаковой скоростью, как со снарядом или полузарядом, так и порожнем.

Эта последняя часть заряжания особенно возмущает бесцельной тратой времени. Но на этот изъян в МТК тех лет внимание в те годы не обращали. Все было предрешено одобренными проектами башенных установок и орудий. С орудиями было немало недоумений, но и они, и особенно медленно действовавший затвор полковника Розенберга, обнаружились только после войны. Пока же, не вдаваясь в анализ состояния вооружения корабля, строитель К.Я. Аверин продолжал готовить "Славу" к установке башен и орудий. В ноябре 1903 г. "Слава" получила все свои двенадцать 152-мм пушек. Они имели заводские номера 449, 450, 451,456, 459,460-463. Ближайшие, им предшествовавшие, составляли серию, которая сообразно состоянию готовности вразбивку распределилась между броненосцем "Князь Потемкин-Таврический" (поставки 1902-1903 гг.) и броненосцами и крейсерами новой программы: "Орел", "Князь Суворов", "Очаков", "Олег".

На "Очаков" попала пушка № 457, соседствовавшая на заводе с пушкой "Славы" № 463. В остальном же, стремясь выполнить прежде всего корпусные, машиностроительные и броневые заказы, завод поставку на "Славу" артиллерии откладывал на 1904 год. К тому же поставка гораздо более трудоемких 305-мм пушек задерживалась заменой на "Бородино" поставленной еще в апреле 1902 г., признанной дефектной 305-мм пушки № 38. Ее заменили взятой с "Орла" (изготовленной в декабре 1902 г.) пушкой № 45. Взамен должна была пойти пушка из числа заказанных для "Славы". К началу 1904 г. они изготовлены не были, но это отставание в случае особой необходимости (о ней нежданно напомнила начавшаяся война) можно было восполнить, взяв пушки с черноморского броненосца "Князь Потемкин-Таврический". Они на корабле были установлены лишь в декабре 1904 г. И, значит, не пушки составляли главную проблему готовности "Славы". Помеху ей продолжала составлять становившаяся по-прежнему непреодолимой бюрократия.

18. Знак беды и предостережения

Преимущества производства Балтийского завода над казенными верфями левого берега еще раз проявились в опережении готовности к спуску броненосца "Император Александр III". Начав работы на три месяца позднее, чем на считавшемся головным броненосце "Бородино" (общеупотребительным стало по его типу и название всей серии), завод, преодолев все создаваемые бюрократией препоны, свой головной корабль подготовил к спуску на месяц раньше. Это событие составляло особую надежду Балтийского завода. Он освобождал место, людей и время для "Князя Суворова" и "Славы".

Оказавшись головным кораблем серии, он завершал особенно мучительный цикл приобретения опыта, который позволял усовершенствовать шедшие за ним корабли серии и ускорить их готовность. А опыт был накоплен немалый. Буйное заимствование и безоглядное копирование французского проекта еще в июле 1901 г. вызвали тревогу за прочность днищевого набора "Императора Александра III". В его водонепроницаемых флорах при пробе давление воды обнаружились остаточные прогибы. Пришлось тогда во всех отделениях над полозьями поставить контрольные рейки для наблюдения за состоянием флоров после спуска корабля на воду. Этого же приходилось теперь ожидать и на "Славе".

В июле 1902 г. произошел и вовсе неприличный казус. На "Императоре Александре III" "не держала" продольная переборка при ее испытании. Оказалось, что чрезмерные деформации при испытании наливом воды в отсек были вызваны нехваткой в конструкции переборки одного из стрингеров. Его из-за нечеткости французского чертежа приняли за пол, к которому крепилась переборка. Разобравшись, стрингер изготовили и установили на место. Новая проба давлением воды обнаружила ту же стрелку прогиба (36,5 мм), что и на "Цесаревиче". Со спуском воды прогиб исчез. Теперь приходилось предполагать, что набор днищевых конструкций "Цесаревича" (а значит, и кораблей типа "Бородино"), удовлетворяя нормам общего изгиба корпуса, мог не иметь должного запаса устойчивости под действием местных нагрузок. Подозрение в чрезмерной облегченности по-французски изысканного корпуса подтверждается и более поздним опытом постановки в док броненосца "Бородино" в апреле 1904 г. Тогда из-за недостатка кильблоков под подкильным срезом корма корабля, не имея опоры, "провисла", отчего были зажаты дейдвудные валы и перекошены муфты гребного и упорного валов. А при попытке повернуть снимавшиеся для замены винты сломалось несколько зубьев валоповоротной машины. Пока же балтийцы, оказавшись явно не готовыми к решению проблем местной прочности (посвященный ей труд И.Г. Бубнова "Напряжение в обшивке судов от давления воды" появился только в 1902 г.) и не ведая о грядущем, привычно завершали подготовку к спуску составлявшего их законную гордость "Императора Александра III". Учитывая ответственность спуска первого корабля серии, чертежи его спускового устройства МТК утвердил журналом № 47 от 12 июня 1901 г.

19 июля комиссия корабельных инженеров Санкт- Петербургского порта, освидетельствовав уже полностью собранное устройство, подтвердила, что оно изготовлено "правильно, прочно, чисто и согласно с утвержденными чертежами, спецификацией и указаниями". Все было сделано с особой строгостью, на спуске первого корабля серии ожидалось присутствие Николая И. И, словно стремясь всемерно украсить торжество, с особой умиротворяющей ясностью сияло в тот день ласковое как никогда июльское солнце.

Это событие, произошедшее, как говорят документы, 21 июля, во всех подробностях описал присутствовавший на заводе в числе воспитанников Кронштадтского инженерного училища, будущий известный кораблестроитель В.П. Костенко. "Когда по прибытии царя раздалась команда "Приготовить корабль к спуску, блоки вон", – небо вдруг потемнело, нависла черная туча, по Неве побежали зловещие белые гребешки, поднятые шквалом с дождем, налетевшим со стороны Финского залива. Через четверть часа корабль был освобожден от упорных стрел и задержников. Но в момент, когда броненосец должен был уже двинуться, внезапно стало темно, как ночью, сорвался дикий вихрь, закрутил гирлянды флагов, украшавших фасад эллинга снаружи, и сломал у самого башмака огромный флагшток с императорским штандартом, возвышавшийся на переднем фасаде эллинга. Вся эта путаная масса, подхваченная порывом ветра, обрушилась на площадку, на место, где стояла группа воспитанников. Двое из них, Густомесов и Ван-дер-Бергер, флагштоком были убиты на месте, а двое, Б.О. Саковский и Филипповский, тяжело раненные, рухнули без чувств.

В те же мгновения окованный железом блок, словно направляемый чей-то невидимой рукой, описав огромную дугу, точно угодив в голову, насмерть поразил стоящего вблизи воспитанников жандармского полковника Пирамидова". Как писал В.П. Костенко, все произошло на глазах высочайших особ в царской палатке. Но уже в следующее мгновение двигающаяся громада корабля закрыла собой ужасающую своим натурализмом сцену трагедии с телами людей, убитых и раненных царским штандартом. А корабль, не сознавая своей вины, вспенил гладь невского рейда и тотчас же, словно пытался отвлечь людей от произошедшей катастрофы, окутался густым облаком дыма от загоревшегося у носовых кольев (из-за чрезмерного давления) сала спусковых дорожек. Вовремя отданные два спусковых адмиралтейских якоря задержали уже свободный бег корабля к левому берегу, загремели салюты собранных на рейде кораблей, и родившийся в это мгновение броненосец, встав по ветру против течения Невы, расцветился полагающимися флагами.

Явленный в тот день над городом знак беды, соединивший живых, убитых и уже обреченных на гибель с броненосцем "Император Александр III", отразился и в судьбе корабельного инженера В.И. Невражина (1868- 1918), который по договоренности с Балтийским заводом привел воспитанников училища на несчастливый для них спуск. В 1917 или 1918 г. революционные массы (рассказ, слышанный автором от Б.В. Ящуржинского) убили инженера, приняв его "по ошибке" за брата жандарма.

Не нашло отражения в книге В.П. Костенко и другое экстраординарное обстоятельство спуска "Императора Александра III" – повторившиеся, несмотря на все предосторожности, массовые повреждения днищевого набора и обшивки корпуса. Приходится думать, эти малоприятные для тогдашнего кораблестроения подробности до воспитанников инженерного училища доведены не были и уроком конструкторского искусства для них не стали. И тот факт, что эти проблемы не привлекли внимания В.П. Костенко и в его зрелые инженерные годы (слишком много нахлынуло гораздо более животрепещущих проблем) еще раз напоминает, сколь много "белых пятен" и "черных дыр" сохраняется до наших дней в истории отечественного как, впрочем, и мирового кораблестроения. В отличие от всесторонне исследованной и подкрепленной обширными публикациями документов истории войны на море, история кораблестроения того периода освещена гораздо беднее. Между тем, как это видно на примере броненосцев серии "Бородино", от их готовности напрямую зависела судьба будущей войны. Публикация в приложении к настоящей работе выдержек из статьи "Искалеченные броненосцы по официальной оценке" составляет едва ли не первый опыт анализа судостроения тех лет. Отдельные эпизоды и развернутые картины того времени представлены в неоднократно упоминавшихся здесь работах автора. Но по-прежнему велик перечень проблем, ожидающих своего исследователя.

Но некоторые из них отнюдь не претендуют на глобальную широту охвата. Было бы чрезвычайно интересно проследить, с какой степенью производительности (в процентах от реально возможных результатов), в зависимости от степени людского и денежного усиления работ (о чем, как будет видно, З.П. Рожественский смог задуматься лишь 12 января 1904 г.!), совершались или могли совершаться устранения спусковых повреждений "Императора Александра III" и его последующая достройка. Успех или неуспех этих работ чрезвычайно много значил для готовности всех других, не исключая и левобережных броненосцев, как, конечно, и "Славы".

Но и эта проблема в литературе остается совершенно нетронутой: неизъяснимый рок, который с момента спуска на воду был отмечен в судьбе корабля, явил себя уже в наши дни. В книге В.Ю. Грибовского "Эскадренный броненосец "Бородино" (С-Пб, 1994, с. 23) датой перехода в Кронштадт почему-то значился "август 1903 г." В работе автора "Броненосцы типа "Бородино" (С-Пб, 1996, с. 31) эта ошибка исправлена и дата перехода, приведенная в таблице, правильная -17 октября 1902 г., но, по какому- то недоразумению или недосмотру автора, на стр. 30 попала фраза о том, что корабль в Кронштадте находился "со времени осенних испытаний 1903 г.". Устраняя эту более чем досадную нелепицу, важно уточнить, что свою кампанию 1902 года "Император Александр III" начал 13 октября согласно приказу командира Санкт-Петербургского порта от 12 октября 1902 г. за № 567. Как гласят последующие записи вахтенного журнала, (РГА ВМФ, ф. 870, on. 1, д. 27490, л. 13-99), 15 октября силами команды корабля – 295 матросов 5-го флотского экипажа "Его императорского высочества" генерала Алексея Александровича-окончили погрузку доставленных Балтийским заводом 14000 пудов угля. Спусковые адмиралтейские якоря заменили штатными. Пробовали рулевую машину.

16 октября команду перебрали (тоже термин того времени – Авт.), и в 7 ч утра 17 октября, ведомый на буксирах девяти пароходов и "временами, давая ход судовым машинам", корабль отошел от заводской стенки. В 12 ч 30 мин, придя на большой Кронштадтский рейд, отдали буксиры и вблизи Толбухина маяка провели "частную заводскую пробу машин". Утром 18 октября с помощью буксиров и "давая ход судовым машинам" вошли в Среднюю Кронштадтскую гавань. Здесь на швартовых у стенки близ металлического крана занимались судовыми работами, принимали уголь.

23 октября в продолжение часа с четвертью корабль осматривал начальник отряда испытывавшихся судов контр-адмирал К.П. Никонов (1844-?), который 26 октября перебрался на броненосец и поднял на нем свой флаг. Заметных перемен в проведении испытаний это не произвело, и единственной работой, вписанной в журнал, была производившаяся 30 октября 1902 г. установка 6-дм пушек. Обычай вписывать в журнал все виды работ был установлен позднее, с введением в 1916 г. новой его формы, а до того полнота записей о достройке и оборудовании корабля всецело зависела от доброй воли и исполнительности вахтенных начальников, штурманов и установленного на корабле командиром порядка службы.

Уже 1 ноября, не успев толком обжиться на корабле, сразу после состоявшейся в 5 ч 30 мин побудки, приступили к сдаче чемоданов и коек, готовились "к переборке в экипаж". В 9 ч "перебирали командные вещи на стенку для отвозки в экипаж". В 11 ч просвистали к вину и на обед, в полдень спустили флаг контр- адмирала К.П. Никонова, как это и предусматривалось приказом Главного командира Кронштадтского порта от 30 октября № 672. Журнал подписали старший штурман капитан Усов, вахтенные начальники лейтенанты Болтин, Мочалин, Овандер, мичман Кульнев и командир капитан 1 ранга Петров 1-й. О переводе корабля на паровое отопление, как это было заведено позднее (что позволяло зимовать и экипажу), в журнале не говорилось. Выходит, только что наполненный людьми, дышавший жаром котлов и теплом машин, а теперь насквозь промерзнув, броненосец оставался на зимнее попечение порта, весь запертый и запечатанный, как это изображено на известной картине времен Николая I, где строго вытянутые "во фронт", по ранжиру красовались во льду оставленные своими экипажами корабли. И если какие-то работы на "Императоре" и выполнялись, то в отрыве от завода и его цехов, от потока шедших из России контрагентских поставок, они не могли быть ни массовыми, ни производительными, иначе это было бы в Петербурге.

Много вариантов можно предложить для объяснения самого, может быть, загадочного и действительно рокового, продолжавшегося целый год периода "достройки" "Императора" в Кронштадте. Возможно, власти, предполагая отправить корабли летом на Дальний Восток, рассчитывали закончить работы, относившиеся к обязанности Кронштадтского порта. Возможно, завод, согласившись на перевод корабля, рассчитывал его вернуть обратно, чтобы довершить заранее подготовленные, но не обеспеченные решениями МТК работы. Перевод корабля в Кронштадт мог быть вызван желанием завода поскорее проверить в действии машины, чтобы получить опыт, необходимый для остальных кораблей серии, включая и "Славу". Завод мог стремиться освободить набережную для достройки "Александрии", "Алмаза" и последующих кораблей. Мог проявиться стабильный, десятилетиями действовавший мистицизм начальства, которое по обычаям парусного флота воображало, что акт перехода недостроенного корабля в Кронштадт сам собой переведет его в более высокую степень готовности. Это могло делаться часто вопреки доводам строителей, отчаянно, но безуспешно пытавшихся обратить внимание начальства на вредоносность преждевременного отрыва корабля от завода.

Так было в 1892 г. с "Гангутом" на Балтике, так было в 1902 г. с "Потемкиным" в Черном море. Сказаться могли и простые местнические соображения бюрократии: "разгрузить" столичный порт и "сплавить" корабль на попечение подчиненного, не смевшего возразить Кронштадтского порта. Могло быть и так, что корабль отправили на "отстой" в ожидании брони и других предметов поставки. Но каковы бы ни были причины раннего перехода "Императора Александра III" в Кронштадт, бесспорно одно – акция эта самым фатальным образом подорвала достигнутые заводом темпы работ и во многом сорвала готовность корабля к ранее намечавшимся срокам. Обстоятельная хроника зимнего 1902/03 г. бытия "Императора Александра III", которую со временем составят исследователи, истинно преданные истории, станет прямым обвинительным заключением в адрес правящего режима в подготовке поражения России в войне с Японией.

Но не веря в суд истории, бюрократия бестрепетно продолжала свое черное дело. Проведена была и другая почти фантастическая операция: команда из состава 5 флотского экипажа в исходе 1903 г. была заменена командой гвардейского экипажа. Так же, играючи, перетасовали и офицерский состав. В итоге из назначенных 10 июля 1903 г. для новой кампании офицеров прежнего состава остался лишь один – младший инженер-механик Э.А. Тотвен (1877-1905). Все остальные должны были осваивать корабль заново, вместе с ним переживать новые ожидавшие его экстраординарные происшествия постройки, чтобы затем и разделить уготованную ему судьбу.

19. Завершающие заказы

Главный парадокс отечественного броненосного судостроения состоял в его органической неспособности строить однотипные корабли. Все преимущества однотипности – единство проектно-конструкторских решений, заказа материалов по общим ведомостям, общей технологии – безнадежно утрачивались из-за раздробления заказов между разными заводами и нескончаемыми переделками проектов в ходе постройки. Работа верфи по единому, действующему, как часы, плану и по единым чертежам, как это с завистью на иностранных верфях наблюдали русские инженеры, в отечественных условиях неизменно оставалась несбыточной мечтой.Однотипными не получались даже те корабли, которые строились, казалось бы, по единому общему проекту. Совершенно разными оказались крейсера серии от "Рюрика" до "Громобоя". Даже внешне однотипные броненосцы серий "Полтава" и "Адмирал Ушаков" строились по собственным чертежам. Безалаберность бюрократии осталась непреодолимой и в серии броненосцев типа "Цесаревич". Преимущества однотипности лишь в незначительной степени удалось использовать в серии трех броненосцев типа "Император Александр III". Все ожидания, надежды и настояния завода о постройке их по единому проекту неизменно отступали перед натиском стихии, инициируемой МТК.

Ничуть не в меньшей меньшей мере ощутили разнобой, который проявлялся и в чертежах кораблей типа "Император Александр III". Строгое единство удалось осуществить разве что в конструкции корпуса (но и тут были изменения) и главных машин, изготовлявшихся для четырех (включая "Орла") броненосцев. В остальном вакханалия перемен продолжалась. И виной тому было не "свободомыслие строителей", как это со своим неподражаемым апломбом однажды констатировал З.П. Рожественский, а творческий произвол и шедшее с ним рука об руку недомыслие МТК. Задержки работ и дополнительные расходы на переделки неудержимо оттягивали сроки готовности и увеличивали стоимость постройки.

Отчасти положение спасали особые обстоятельства сжатости процессов проектирования и почти одновременной постройки Балтийским заводом трех своих броненосцев (и отчасти механизмов для "Орла"). Это позволяло заводу в значительной мере отстаивать принцип и преимущества однотипности, благодаря чему проект "Славы" во многом, "выбрав" все огрехи и недоработки своих предшественников, был как никогда близок к типу головного "Императора Александра III". Случалось, эта однотипность вступала в противоречие с конструктивной технологической целесообразностью, и не всегда удавалось найти правильное решение. Так 31 января 1903 г. С.К. Ратник напоминал о явном архитектурном излишестве, допущенном на утвержденных МТК чертежах общего расположения броненосцев "типа "Император Александр III". Получилось, что средний кубрик на 41-49 шп. по ширине корабля делился на три части проходившими через него тоннелями паровых труб. В каждой из них предусматривалась объемистая шахта, прорезавшая обе броневые палубы.

Чтобы не допускать нарушения их целостности, С.К. Ратник предлагал на "Славе" от среднего люка отказаться. Вместо него для схода в кубрик мог служить один из бортовых люков с устройством перехода через тоннель под трубами. Тем самым вместе с целостью палубы может быть сбережено и очень ценное забронированное пространство. Сообщение с карцером и хранилищем мелких шкиперских принадлежностей этим переходом не ухудшалось. Потеря же 20 патронов и 20 снарядов, вызванная устройством перехода, может быть восполнена за счет увеличенной емкости погреба 152-мм боеприпасов, который благодаря увеличенной на 9-дм высоте (проект Металлического завода) можно дополнить одним рядом снарядов и патронов.

После двухмесячных размышлений, МТК 4 марта разъяснял, что снижение палубы кубрика в месте выгородки, сильно нагретой паровыми трубами, будет мешать изоляции патронных погребов 152-мм орудий от тепла паровых труб. Поэтому средний люк требовалось сохранить, но размеры его разрешалось уменьшить. Упорно не стыкуясь с нормами отечественного судостроения, не укладываясь в его традиции, чужеродный сугубо специфический французский, проект напоминал о себе еще одной все еще не решенной проблемой.

Помимо В.П. Костенко, уклончивый отзыв о проекте высказали авторы официального труда по истории войны с Японией (Русско-японская война 1904-1905 гг.

Книга седьмая. Тсусимская операция, Пт., 1917). По их мнению, корабль, хотя и представлял собой "обдуманный и довольно удачный тип", но обладал и заметными недостатками. К ним относили "недостаточное бронирование верхних его частей, расположение средней артиллерии попарно в башнях, что замедляло стрельбу, ухудшало ее меткость, делало ее артиллерию мало пригодной для отражения минных атак и т.п."

Скептически оценивались и "так называемые усовершенствования", представленные бронированием 75-мм батареи "и многими частными изменениями, сделанными под влиянием разнообразных воззрений специалистов МТК. Усовершенствования эти не увеличивали существенным образом боевой силы кораблей, но привели к их огромной перегрузке. Перегрузка эта, весьма значительная при постройке, увеличивалась еще более от установки на них в последние месяцы перед походом разных вспомогательных приспособлений и значительного количества запасных частей, боевых, шкиперских и других припасов, принятых сверх обыкновенной нормы".

Не на пользу кораблям оказались, в частности, весьма громоздкие погрузочные стрелы Темперлея и еще не испытанная на практике система подачи угля Миллера и Спенсера, которая не оправдала на деле возлагавшихся на нее надежд. Из этих справедливых замечаний можно указать на слишком упрощенный, свойственный флотским офицерам, взгляд о свободном, чуть ли не импровизированном праве "заводов и инженеров" вносить изменения в конструкцию и устройство строившихся кораблей. Столь же легкомысленно о "свободомыслии строителей", будто бы по собственному произволу занимавшихся бесконтрольной порчей кораблей, рассуждал (было такое высказывание в 1904 г.) и З.П. Рожественский. Справедливее было бы сказать о "свободомыслии" командиров и начальствующих лиц ведомства, которые, знакомясь со строившимся кораблем, нередко сообразно с собственным вкусом и понятиями о пользе службы, высказывали предложения об изменениях в конструкции и устройстве корабля. В пору же управления флотом И.А. Шестакова корабли, по его личным указаниям, могли перекраиваться сплошь и рядом. Но даже и тогда этот произвол облекался в форму чертежей, которые рассматривал и одобрял МТК. Такому же рассмотрению подвергались и все инициативы командиров.

В начале же XX в. директивная и надзорная централизация проектной работы во всей полноте принадлежала МТК. В его и только в его власти было внести то или иное изменение в проекте. Этой заведомой безответственностью и объясняются те смелость и безоглядность решений, которые МТК принимал при проектировании и постройке кораблей. В рассуждениях же флотских чинов – будь то авторы из Генмора или "генерал-адъютант" З.П. Рожественский – проглядывают все те же вскормленные бюрократией и традициями крепостнического произвола противоречия между "белой" и "черной" костью флота. Дворянская аристократия в зеленых, а к описываемому времени – уже и в черных, шитых золотом мундирах, – продолжала свысока смотреть на париев флота – инженеров, лишенных полагающейся флотскому офицеру сабли и многозначительно отмеченных красным кантом на рукаве мундира. Много бед принесли флоту эти отличия (не говоря уже о штатских званиях "вместо воинских чинов"), отражавшие кризис в состоянии командного состава. От него шли и нескончаемые просчеты и провалы в тактике и стратегии.

С.К. Ратник, прошедший самую, наверное, напряженную школу кораблестроения, мог рассказать особенно много о его горестной практике. Имел он и опыт общения с будущим "генерал-адъютантом", кому в 1903 г. тщетно пытался объяснить вредоносные последствия, которые несет флоту унизительное положение инженеров. Но будущий "великий флотоводец, не повернув головы кочан", остался глух и нем к тем предостережениям, которые по опыту скандальных аварий в 1902 и 1903 гг. на броненосцах "Победа" и "Ослябя" пытались до сознания начальства довести С.К. Ратник и его помощник И.П. Павлов.

История не открыла пока что дневников или воспоминаний, которые могли принадлежать С.К. Ратнику. Трудно мириться с мыслью о том, что, принадлежа к числу самых ярких и деятельных представителей отечественного судостроения, он не имел потребности поделиться с людьми своими мыслями и наблюдениями. И предполагать приходится худшее: написанные в том или ином виде дневники и заметки С.К. Ратника могли вместе с ним погибнуть в испепеляющем огне всероссийской смуты, истребившей миллионы человеческих душ и неисчислимое, не поддающееся ни учету, ни осмыслению, великое множество их свидетельств, культурных ценностей и документов.

Чудо, конечно, не исключается. Без малого сто лет ждала расшифровки стенографически (по забытой ныне системе) записанная в 1882 г. статья Д.И. Менделева "Какая же Академия нужна в России ("Новый мир", 1966, № 12, с. 176-198). Где-то между наследниками бродят дневники корабельного инженера (долгое время члена МТК) Э.Е. Гуляева. Своего рода чудо составляют (хотя и написанные не без оглядки на "органы") воспоминания и очерки академика А.Н. Крылова. Хотелось бы верить, что еще не потеряна надежда увидеть труды и документы, которые были бы написаны столь же ярко и страстно, как это сделали адмиралы И.Ф. Лихачев, В.П. Мессер или ученые А.Н. Крылов и П.Л. Капица.

Первым шагом к такому документальному раскрытию внутренних кодов и скрытых пружин истории судостроения могла бы стать совместная (силами С.-Пб архива и РГА ВМФ) публикация документов С.К. Ратника. Пока же, не находя прямых свидетельских объяснений мотивов совершавшихся решений и поступков, приходится, как и прежде, сверяя цепь фактов, связывать их логикой и психологией. Иных путей подхода к истине может и вовсе не оказаться. Трудно ожидать, чтобы кто-либо из министерских чинов мог оставить в истории объяснения мотивов того предательства, которое они по отношению к Балтийскому заводу и России совершили в начале эпопеи с проектированием броненосцев Новой программы.

Мало надежд и на обнародование откровений о других загадках флота и судостроения. И потому снова и снова приходится обращаться к черному хлебу истории – ее подлинным фактам. Каждый из них в той или иной мере указывал путь понимания событий. Даже такой, казалось бы, сугубо частный случай, как заказ Кронштадтскому порту в январе 1903 г. деревянных частей и оковки для рангоута "Славы" со сроком к 15 сентября 1903 г. Из него следовали выводы о продолжавшейся со времен Петра I патриархальной организации судостроения и о близком сроке готовности корабля.

К еще более широким выводам мог привести акт комиссии Санкт-Петербургского порта от 6 февраля 1903 г. В этот день комиссия под председательством инспектора механической части Ф.И. Тюлева (1844-?, в 1895-1902 г. старший инженер-механик порта), в присутствии представителя МТК старшего инженер-механика В.А. Владыкина (1852-?, в 1896-1900 гг. был старшим механиком броненосца "Севастополь"), провела приемку доставленных для "Славы" из-за границы двух коленчатых валов из двух частей каждый. Левый был изготовлен заводом Фридриха Круппа в Германии, правый – заводом Furder de Donaie во Франции.

Предварительно валы были подробно проверены инженерами завода в присутствии наблюдающего за постройкой механизмов "Славы" флагманского инженер- механика Л.А. Цима (1850-?, в 1895-1901 был старшим механиком броненосца "Сисой Великий"). Разрозненный заказ валов – одна из малоизученных страниц истории завода, которому при ограниченных возможностях отечественной промышленности приходилось искать поставщиков в разных концах Европы. Так приходилось нести дополнительные расходы по доставке изделий из-за границы и предусматривать особые технологические ухищрения, к которым, например, принуждало обнаружевшееся расхождение в размерах полученных валов (вал Круппа оказался на 1/16 дм длиннее, чем по чертежу). Но эти отклонения пришлось признать несущественными.

К помощи заграницы приходилось обращаться и при заказе предметов точного машинного приборостроения. Здесь отставание России от Европы особенно сказалось. Оно сохранялось еще на многие годы даже в советскую эпоху (скандал с котлами на крейсере "Лютцов", приобретенном И.В. Сталиным в 1940 г.). Да еще и казна создавала свои препятствия, приходилось на все отклонения от запретов, установленных на допустимые заграничные поставки, испрашивать особое разрешение. Так, в обращении остававшегося за начальника завода И.П. Павлова 24 апреля 1903 г. непосредственно к Управляющему Морским министерством обосновывалась необходимость заблаговременного приобретения измерительных приборов для "Славы", "Князя Суворова" и крейсера "Алмаз" (таков был порядок перечисления кораблей).

Как видно, в стремлении сократить и сблизить сроки готовности завершающей пары броненосцев, завод не упускал никаких мелочей. И "Слава", как об этом можно судить из порядка перечисления кораблей, в готовности механизмов могла не уступать "Суворову". Завод считал эту пару явно не раздельной, и никому даже в самом дурном сне не могла привидеться та "рационализация" работ, которая должна была вскоре родиться в умах бюрократии.

Столь же дружно для всей серии Балтийского завода приближались к завершению и работы по артиллерии. 14 апреля 1903 г. по опыту "Императора Александра III" откорректировали чертежи предусмотренных для "Князя Суворова" и "Славы" установок двух 75-мм пушек на кормовом балконе. Чтобы меньше загромождать кают- компанию, для пушек предусмотрели вертлюжные установки системы А.П. Меллера, какими были снабжены броненосец "Цесаревич" и крейсер "Баян". Для "Славы" конструкторы завода разработали дополнительные поворотные столы, рельсы и подъемные крышки под стеллажи бомбовых погребов в подбашенных отделениях 305-мм башен. Тем самым, улучшив условия подачи снарядов, завод, как можно предполагать, избежал существенных изъянов устройства башен, которые вскоре будут выявлены на испытаниях во Франции "Цесаревича" и устранять которые пришлось уже в Порт-Артуре.

В числе завершающих чертежей по артиллерии Балтийский завод 21 мая 1903 г. представил в МТК удостоенные вскоре утверждения чертежи установки четырех пулеметов и четырех 47-мм пушек для вооружения паровых катеров "Императора Александра III", "Князя Суворова" и "Славы". Свои сложности продолжала вызывать и навязанная заводу подмена отечественных проектов кораблей французским. Все они в той или иной мере оборачивались усложнением и удорожанием работ. Особенно зримо проблемы совместимости давали о себе знать при воплощении изысканных французских форм, обводов и переходов на палубах и бортах броненосцев русской серии. Специфические из-за индивидуальных особенностей рубок, надстроек, вентиляционных и котельных выходов, они строителем каждого корабля выполнялись по-своему.

На продолжавших составлять еще неразлучную пару "Славе" и "Князе Суворове" эту проблему решали совместно. Иногда помогал опыт головного корабля заводской серии "Императора Александра III". Изрядно намучившись с установкой иллюминаторов, повторявших экзотику "весьма наклонных бортов" "Цесаревича" (они во всем великолепии представлены на вклейках в книге автора об этом корабле), завод в дополнение к чертежам изготовил модель их установки "в более вертикальное положение". Это позволяло, говорилось в письме завода от 20 февраля, хотя бы на последней паре кораблей избежать "многих неудобств", принесенных заводу французским образцом. Не прошло и четырех месяцев, как МТК журналом № 37 от 17 июня 1903 г. согласился с предложением завода.

Свою долю творчества привнес в решение проблемы новый Управляющий Морским министерством вице-адмирал Ф.К. Авелан (1839-1916). Сменив скончавшегося на своем посту 4 марта 1903 г. П.П. Тыртова, он также решил блеснуть конструктивной мыслью.

20. Крылья императора

Резолюцией в журнале МТК № 37 новый Управляющий Морским министерством приказал "наружные уступы для иллюминаторов", предусмотренные для "Князя Суворова" и "Славы", устроить на 65-76 шп. броненосцев "Бородино" и "Орел" (там, где иллюминаторы еще не установлены). Бездну премудрости являла эта инициатива адмирала, который до того состоял начальником ГМШ и на обеих своих должностях должен был озаботиться куда как более глобальной проблемой- всемерным ускорением готовности броненосцев, которая, как ему следовало понимать, определяла положение России на Дальнем Востоке и всей явно назревавшей там войны.

Но сооружением "наружных уступов" проблема не исчерпывалась. 13 сентября завод сообщал о необходимости изменить переход с бортового среза на кормовую часть верхней палубы "Князя Суворова" и "Славы". Надо было вблизи перехода (иного места не было) разместить большие вьюшки для стальных тросов. Переход удлинили до 79 шп. (вместо 76 по журналу), а для удобства работы с лопарем уширили на 76 шп., так что на 79 шп. переход совпал с линией верхней палубы. Это позволило устранить и угнетавшие всех "лежачие иллюминаторы" с их нелепой конструкцией и ухудшением о свещенности в каютах. Вместо требовавшегося обстановкой немедленного решения, чертежи, доставленные заводом 13 сентября 1903 г., "вылеживались" в МТК до 29 сентября. С марта 1904 г. тянулось конструктивно простейшее, но стоившее заводу немало крови и денег решение об устройстве на кораблях продольных мостиков. Тогда, осматривая "Князь Суворов", новый Управляющий спросил у командира, предусмотрен ли легкий продольный мостик для сообщения переднего мостика, где сосредоточено управление броненосцем, с кормовым, где расположен главный компас. Ведь мостик очень нужен для вахтенного начальника, надзирающего за порядком службы на корабле. Оказалось, что мостик предполагали протянуть только до среднего поперечного мостика.

Обсудив задание министра, командир и строитель признали сооружение продольного мостика очень полезным, т.к. при затесненности верхней палубы, особенно, когда на ней собирается много людей, вахтенный начальник сможет успешнее распоряжаться с такими важными работами, как втягивание в гавань, постановку на швартовы к стенке, взятие на буксир другого корабля и т.д. Сложностей для завода эта работа не составит, так как мостик можно укрепить на уже имеющихся бимсах для блоков минных и паровых катеров. Но в МТК думали иначе, и 23 мая на полученный оттуда запрос завод должен был объяснить, что продольный мостик на своих броненосцах он предусматривает (первоначальный чертеж был представлен еще 20 января 1903 г.) на основании рекомендаций, высказанных в строевом рапорте начальника эскадры Тихого океана (им в 1900- 1902 гг. был вице-адмирал Н.И. Скрыдлов), по примеру очень удобного мостика, который он увидел на присоединившемся к флоту крейсере "Варяг". О сооружении таких же мостиков ходатайствовали перед заводом командиры броненосцев "Пересвет" и "Победа", но им отказали, так как работу нельзя было успеть выполнить к уходу кораблей за границу. Но разработанный заводом чертеж одобрения не получил.

В архиве сохранились обстоятельные тому объяснения, сделанные рукой члена МТК Н.Е. Титова (1846- 1918). Оно гласило: "При рассмотрении вопроса об устройстве дополнительных мостиков на броненосце "Бородино" кораблестроительный отдел Технического комитета во главе с председателем и с участием командиров броненосцев "Бородино" и "Орел" (П.И. Серебренников, 1853-1905; М.П. Молас, 1852-1904 – Авт) постановили не делать (подчеркнуто мной – Авт.), предлагаемого Балтийским заводом продольного перехода со среднего поперечного мостика на кормовой к главному компасу, потому что для такой редкой надобности быстрота сообщения имеет второстепенное значение и не оправдывает сложности устройства перехода с пятью трапиками".

Уже с середины 1903 г. судостроение в России начало лихорадить все сильнее. В работах обнаруживались новые и новые неожиданности. 8 мая 1903 г. в МТК как бы мимоходом обнаружили существенную задержку работ по вентиляции на "Императоре Александре III". По этой причине МТК выражал сомнение "в возможности ухода броненосца на Восток в нынешнем году". Но беды в этом чины МТК не видели. Наоборот, как видно из документа, ученые мужи никаких мер по ускорению работ не предлагали. Уже начинавшиеся в это время в ГМШ лихорадочные приготовления по сбору и отправке на Дальний Восток возможно более мощного отряда подкреплений – только так можно было добиться стратегического равновесия сил с Японией-в МТК, видимо, рассматривали как проходящие "по чужому департаменту".

"Если бы даже это (уход – Авт.) и случилось, то, конечно, не раньше конца октября", а потому можно было рассчитывать успеть устранить последствия произошедшего, оказывается, весьма существенного проектного "промаха". Состоял он (виновник опять не назывался) в том, что на палубную броню броненосцев "Орел" и "Бородино" почему-то употреблена была не хромоникелевая, а обыкновенная судостроительная сталь. Таким же был материал брони шахт ручной подачи. Вынужденный с этим "промахом" (ввиду уже развернувшихся работ) примириться, МТК решительно высказывался против его повторения на других кораблях.

Решая существенно упрощенную задачу руководства проектированием кораблей (воспроизведение машин и котлов по французским образцам не требовало особых творческих усилий), МТК оставался не способен проникнуться важностью стоящей перед ним задачи – скорейшей готовности кораблей. Вместо этого МТК продолжал утопать в мелочах и фактически не помогал заводу. Органическая неспособность идти впереди проекта, предлагать упреждающие решения по опыту ранее построенных кораблей, предвидеть появление "узких мест" в постройке и заранее предусматривать необходимые решения предопределяла постоянные задержки работ. Наблюдая за ними со стороны, МТК спокойно выжидал, когда та или иная проблема созреет до невыносимого и вредоносного для сроков готовности состояния. Тогда только приступал к разбирательству. Давний (1899 г.) призыв адмирала И.Ф. Лихачева стремиться "быть впереди всех" к описываемому времени был забыт напрочь.

В МТК словно бы задались целью, не считаясь со складывавшейся на Востоке все более тревожной обстановкой, вернуть судостроение к обычаям застойных 90-х годов 19 в. Это был какой-то вызов современности, когда даже вчерашние уроки игнорировались самым непостижимом образом. 7 июня 1903 г. Начальник ГУКиС сообщал Главному корабельному инженеру порта о распоряжении Управляющего Морским министерством "не позже осени этого года" подготовить к плаванию броненосец "Император Александр III". Препятствием к этому, как доносило правление Балтийского завода, были задержки МТК с утверждением чертежей вентиляции и чертежей стрел для подъема шлюпок. На докладе об этом Управляющий приказал поторопить МТК. На это 14 июня последовало объяснение: чертежи вентиляции одобрены журналом № 16 от 5 марта и 15 марта после утверждения Управляющим переданы Балтийскому заводу. Подъем шлюпок был одобрен журналом № 35 от 31 мая. При этом, конечно, деликатно умалчивалось, что чертежи вентиляции завод представил в МТК еще 25 февраля 1902 г., а 31 января 1903 г. напоминал, что задержка с их рассмотрением может сорвать планируемый на осень 1903 г. уход броненосца в заграничное плавание. Но последнее слово осталось за МТК, а заводу предоставлялось всю вину за задержку принять на себя. Как барин с крепостным, обращался МТК с заводом.

Уже дважды при испытании водонепроницаемости, 18 июня 1901 г., а затем после спуска на воду 21 июня 1901 г. броненосца "Император Александр III", обнаружились удручающие массовые деформации днищевого набора его корпуса. На протяжении 10 шпангоутов по I-II-III стрингерам стрелки прогиба флоров составляли от 3/8 дм до 1 и 3/4 дм. Но обстоятельная таблица замеров, представленная тогда С.К. Ратником, никаких резолюций МТК не вызвала. Вместо всестороннего исследования причин повреждений, решено было выждать обнаружения деформаций при спуске 12 сентября 1902 г. "Князя Суворова". Их, как видно из таблицы, представленной МТК С.К. Ратником 14 ноября 1902 г., оказалось даже больше, чем на "Императоре". Стрелки прогиба флоров между I-II и II-III стрингерами обнаружились на 16 шпангоутах (от № 34 до 69) с левой стороны и на 10 шпангоутах (от 34 до 69) с правой стороны. Таблица сохранила следы ее изучения членами МТК Э.Е. Гуляевым, Н.Е. Титовым и была, как видно, 1 ноября 1902 г. доложена Главному инженеру кораблестроения :"к сведению гг. сочленов и затем и к делам", была надпись Э.Е. Гуляева от 16 ноября 1902 г. Помечено также: "Слава" и еще спустя три года: "к делу". Н. Долгоруков 19-29/IX 05. Какие-то, значит, меры предпринимались. Неизвестно также, предусматривались ли превентивные меры по соответствующему подкреплению корпуса "Славы". Еще бы, корабль строили по отборному заграничному образцу и вдруг-такой конфуз. В МТК, похоже, пытались на него просто закрыть глаза: "этого не может быть!" Да и виновных, понятно, быть не могло. Скорее всего, предполагалось проследить за результатами спуска "Славы", чтобы затем, как и прежде, отправить полученные результаты "к делам".

Сохраняя плановую последовательность работ, "Слава" в их готовности продолжала следовать за "Князем Суворовым". Из 42 позиций учета "Слава" по некоторым шла вровень со своим собратом, но в большинстве ее готовность составляла половину или две трети от готовности "Суворова".Так, на 15декабря 1903 г. показатели "Суворова" по корпусу составляли 97-98%, а "Славы" 98-95%, по котлам 70% и 40%, по башням были на равном уровне 40%, по главным механизмам 70% и 40%. Эти показатели особенно убедительно свидетельствуют о том, что при должном усилении производства ускорение и выравнивание готовности обоих кораблей было возможно. Но в министерских верхах на подаиг соответствующих дополнительных расходов мудрости и смелости не нашлось. А потому все продолжало идти заведенным порядком.

"Когда надо" (по понятиям бюрократии) вопросы решались прямым участием председателя МТК. Так, явившись 28 августа на Балтийском завод, Ф.В. Дубасов произвел личное разбирательство проблемы уширения носового мостика на всей серии: "Императоре Александре III", "Князе Суворове" и "Славе". Повод был вполне под стать амбициям адмирала. Оказалось, что руководимый им МТК, только в исходе второго года, после инициативы Балтийского завода смог преодолеть проблему распределения поставок между ним и казной при постройке серии трех броненосцев. Утвердив спецификацию этих кораблей, представленную заводом 12 сентября 1900 г., одобрил и огромный перечень распределения всех поставок и работ между казной и заводом по их постройке. Истощив свой творческий потенциал, комитет адмирала Ф.В. Дубасова так и не сподобился на создание гораздо более необходимых флоту основополагающих нормативных актов по проектированию и постройке кораблей. Они в отечественном судостроении появились только в 1910-1915 гг.

Не существовало даже терминологической номенклатуры, и она, например, на Балтийском заводе, отличалась от принятой на казенных верфях. Об этом напомнила немедленно всплывшая проблема уширения нового мостика. Без труда "разобравшись" с продольным мостиком, МТК рассчитывал также поступить и с поперечным. Но на заводе успели прибегнуть к последнему в самодержавной России доводу: непреклонному исполнению высшей воли. А эта воля была высказана по поводу конструкции мостика на предшествовавших броненосцах "Пересвет" и "Победа". А потому завод считал необходимым подобные же широкие крылья носового мостика предусмотреть и на броненосцах новой серии. На их устройстве, требовавшемся для улучшения условий управления кораблем, настаивал перед заводом и командир броненосца "Император Александр III". Но в журнале МТК № 35 от 31 мая, утвердившем чертежи расположения гребных судов на броненосцах, а также переходного мостика по чертежу Санкт-Петербургского порта, не упоминалось о выступающих крыльях среднего мостика. А это, как недвусмысленно давал понять завод, составляло несомненное нарушение высочайшей воли.

Строго говоря, никакой проблемы, в сущности, не было – продольные мостики и вынос крыльев поперечных мостиков вровень с линией борта были осуществлены в 1902 г. на построенных в США крейсере "Варяг" и броненосце "Ретвизан". Просто там, благодаря относительной свободе действий из-за удаленности от Петербурга наблюдающей комиссии Э.Н. Щенсновича (1852-1910), проблема была решена на месте. Здесь же бюрократия, в силу ее извечной предательской сущности, не желала упускать случая в очередной раз загнать инженеров в угол. А потому и суперинтеллектуал Ф.В. Дубасов, полный значимости своей роли, но не удосужившийся ознакомиться с чертежами "Варяга" и "Ретвизана", с ученым видом явился на Балтийский завод решать проблему, созданную в МТК.

История с мостиком для броненосцев серии Балтийского завода при всей ее нелепости вскоре, однако, должна была отступить перед новыми, явившимися тем же летом неприятностями.

21. Спуск "Славы" на воду

Многократно в продолжение всех работ напоминавшая о себе противоестественность осуществления чужого проекта и разрыв с хорошо освоенными отечественными прототипами начинали зримо тормозить работы. К осложнениям и неувязкам при проектировании и сборке неслыханно большого множества башен добавились и незамеченные МТК и его наблюдающим ошибки дифферентовки кораблей серии. Как докладывал С.К. Ратник еще 21 декабря 1902 г., проверка полной осадки "Императора Александра III", проведенная в Кронштадте 22 ноября (расчет с учетом всех недостающих грузов), заставила ожидать, что "он и его повторения будут иметь дифферент на корму 21 дм. Исправить этот недостаток на "Князе Суворове" и "Славе" завод предлагал посредством переноса водяного трюма из помещения по нижней броневой палубе (69-72 шп.) в нижние бортовые коридоры (13-19 шп.). Такое перемещение 70 т воды на расстоянии 21 фт обещало уменьшить дифферент на 10,8 дм. Неизвестно к чьей вине относившийся "недостаток" должен был, понятно, отнять на его устранение еще немалое время от срока готовности.

30 июля 1903 г. на Балтийском заводе комиссия под председательством наблюдавшего за постройкой механизмов "Князя Суворова" его старшего механика Л.М. Подгурского (1854-?) освидетельствовала и допустила к приему на корабль изготовленные заводом Круппа в Эссене одну запасную часть коленчатого вала "Славы" и такую же "Князя Суворова". Испытания материала валов для них 12 декабря 1902 г. на заводе в Эссене провел представитель Балтийского завода инженер Вернандер в присутствии представителя МТК инженер-механика Владыкина. Актом комиссии № 278 от 11 августа 1903 г. признали пригодными для установки на корабль проверенных в мастерской завода в действии (паром и вручную) главной машины "Князя Суворова". На очереди были машины "Славы".

Спусковое устройство корабля 14 августа 1903 г. освидетельствовала комиссия порта, председателем которой был строитель броненосца "Орел" М.К. Яковлев (1851-?), а членами строители броненосца "Бородино" К.М Токаревский (1857-1904) и заградителя "Волга" В.Я. Афанасьев (1858-?). Подписанный ими акт свидетельствовал о том, что спусковое устройство выполнено по чертежам хорошо и прочно, а потому "благонадежность спуска эскадренного броненосца на воду достаточно обеспечена".

Спуск 16 августа прошел благополучно, но без деформаций корпуса (хотя меньшей степени) не обошлось. Как докладывал 28 августа С.К. Ратник, стрелка прогиба флоров с левой стороны между первым и вторым стрингерами на шпангоутах № 41,49, 51, 55, 56 составила 1/8 дм. С правой стороны шпангоуты 42 (между 1 и 2 стрингерами) и 48 (между 2 и 3 стрингерами) продавило на 1/8 дм. Получалось, что опыт двух предшествующих аварий не смог-таки предотвратить их и на "Славе". Это означало, что заводу, снова непроизводительно теряя время, предстояло повторить "копотливый" (от слова "копаться"), как тогда говорили, мартышкин труд по устранению непонятно от чего произошедших и, очевидно, плохо предвидимых повреждений.

Таблицу обнаруженных деформаций С.К. Ратник 28 августа представил Главному инспектору кораблестроения в ответ на запрос от 16 августа о том, какие деформации произошли при спуске императорской яхты "Александрия" и броненосца "Слава". И вот ведь диво, на "Александрии" (спущенной в один день со "Славой"), как на крейсере "Алмаз", спущенном в мае 1903 г., деформаций не оказалось. Корабли, не нужные для войны, как и вообще для флота, но ускоренно строившиеся для потребностей бюрократии, в своей готовности опережали главные корабли программы 1898 года. Горькую иронию судьбы и зримый показатель растленности и гнилости самодержавного режима являла собой постройка этих двух, не в добрый час заказанных заводу, исторически никчемных придворных кораблей (это при наличии еще целой эскадры малых придворных яхт). И не эту ли императорскую растленность продолжает в наши дни традиция сооружения новых и новых государственных дач, резиденций и представительских яхт.

Правда, сегодня России терять нечего, все уже потеряно, но самому Николаю II было что терять. На волоске висели дорого доставшиеся приобретения в Китае и Приморье, а император, вместо скорейшего усиления флота на Дальнем Востоке, предпочитал бездумно развлекаться сооружением яхт. И тот же сверхчеловек, доморощенный интеллектуал и крайний сноб Ф.В. Дубасов 1*, при всех своих бескрайних амбициях, на существующий порядок вещей нимало не покушался. В истории пока что не обнаружено каких-либо значительных инициатив, вроде, например, предложения законсервировать сооружение яхт и все усилия сосредоточить на ускоренной достройке броненосцев. Воистину – кого судьба хочет наказать, того она лишает разума.

О справедливости этого правила один за другим напоминали удручаюшие происшествия, которыми ознаменовались события уходящих месяцев 1903 года. Еще по весне могло показаться, что ведомство взялось за ум. Как никогда, была ясна, осязаема и вполне осуществима задача года: всемерно, с полной энергией, продвигая готовность броненосцев, закончить все работы на "Императоре Александре III", чтобы к зиме перевести его в Порт-Артур на присоединение к эскадре в Тихий океан. Именно такую категорическую директиву – в текущем году подготовить броненосец к плаванию в мае 1903 г. выдвинул новый Управляющий Морским министерством. Но специальных средств на это ускорение работ не выделялось, и структуры ведомства пребывали на этот счет в большом сомнении.

Уже говорилось, с какой беззаботностью и чиновным безразличием, в продолжение пяти лет на обоих берегах Невы бюрократия убивала драгоценное время и активно изображала видимость кипучей деятельности, как уходили в песок все тщательно продуманные инициативы Балтийского завода. А потому трудно было ожидать взрыв энергии и творчества со стороны министерских структур. Скорее, совершалось действо фиктивного поедания таракана лакеем, уличенном в недосмотре за подающимся на барский стол блюдом. Каждая инстанция спешила внешне изобразить свое участие в решении проблемы ускорения готовности "Императора", но все делалось спустя рукава. МТК, словно посторонний наблюдатель, еще в мае высказал свое сомнение в готовности броненосца, на котором задерживались работы по вентиляции. ГУКиС 24 мая 1903 г. сообщает в ГМШ о том, что работы на броненосце задерживаются главным образом неготовностью брони и, заранее снимая с себя ответственность, выражал сомнение в том, что корабль успеет уйти в океан.

Отработав главный принцип бюрократии "гнать зайца дальше", ГУКиС предоставляет ГМШ исполнение приказания Управляющего об ускорении готовности броненосца. Помощник начальника ГМШ А.А. Вирениус в свою очередь шлет весьма дипломатичную бумагу С.К. Ратнику. В ней нет вопроса о мерах, которые могли бы ускорить готовность корабля. Он просто интересуется, а может ли броненосец "в случае необходимости" быть послан в Тихий океан осенью текущего года в полной боевой готовности. И С.К. Ратник, как это было в 1895 г., снова мечет бисер перед свиньями, развертывая программу возможного, в случае поддержки властями, ускорения готовности корабля. Да, велик перечень задержек, вызванных нерадивостью МТК и контрагентов, навязанных заводу МТК (московское Центральное электрическое общество), запаздывают многие поставки казны. Но все же Кронштадтский порт обещает к 15 ноября закончить "канализацию" электрического тока, завод "Вольта" к середине октября рассчитывает сдать в действие динамо-машины, Путиловский завод свои башенные установки собирается испытывать в сентябре. А это значит, что к началу декабря корабль действительно может быть в плавании.

Но как и в 1895 г., когда завод вступил в соглашение с властями по ускоренной достройке крейсера "Россия", С.К. Ратник в новой более сжатой и конкретной форме, обозначил и те обязательства, которые ради успеха должна была принять на себя бюрократия. Их было пять. Корабль до середины ноября следовало оставить в Кронштадте, где работы могли идти гораздо успешнее и организованнее, чем в Либаве (где перед уходом зимой предполагалось, по примеру крейсера "Громобой", завершить последние работы-Авт). Вторым пунктом значилось требование возможно меньше держать корабль вне гавани для различных испытаний и не задерживать его на рейде, немедленно вводить в гавань для продолжения работ. Недопустимо было до ухода в Кронштадт держать на корабле полный комплект команды, так как присутствие матросов, занимающих все углы в помещениях, грозит приостановить все работы. Допустимо присутствие не более 50-60 % штатной численности.

Настаивал С.К. Ратник и на ограничении постройки от постоянных, не предусмотренных чертежами и проектом инициатив чинов судового состава, "запоздало изощряющих свою изобретательность перед уходом за границу, не сообразуясь со временем, остающимся для работ, и с настоятельностью их приложений и требований". Досылка всех предметов снабжения, не требующих сложной установки, и наружная окраска могут быть (по примеру "Громобоя" и "Победы") выполнены в Либаве. Это позволит сберечь много времени, так как окраска в белый цвет (по заграничному положению) в Кронштадте из-за пыли или на рейде осенью при свежих ветрах будет испорчена. И тогда при заранее оговоренном сроке завод, получив возможность спланировать свою работу, сможет к началу декабря отправить корабль в Тихий океан в полной боевой готовности.

Не приходилось сомневаться, что при должном материальном стимулировании рабочих Балтийского завода и его контрагентов названный срок можно было сократить. Поставленную задачу, приобретавшую стратегическое значение, можно было решить даже при ее осложнении, вызванном повреждениями корпуса и скандально плохой управляемостью головного броненосца. Но бюрократия, всегда умевшая на высшем уровне обеспечить свое материальное положение, продолжала, словно не чувствуя приближения военной грозы, экономить самым жалким образом. Предложить экстраординарные расходы для ускорения готовности никто не решился. И все продолжалось заведенным рутинным порядком, словно на дворе была не предгрозовая обстановка назревавшей войны, а соннозастойные 1890-е годы, когда корабль можно было безнаказанно строить в продолжение семи лет. Ведь именно в эти дни, в заботах об экономии, состоялось первое выдающееся головотяпство власти, отказавшейся от приобретения предлагавшихся ей итальянских броненосных крейсеров, которые вскоре стали японскими "Ниссин" и "Кассуга".

Будь эти крейсера приобретены, не поскупись власть на расходы по экстренной отправке в Тихий океан "Императора Александра III", не окажись и.д. начальника ГМШ З.П. Рожественский столь туп в своем руководстве движением броненосца "Ослябя" – и события могли бы повернуться совсем по-другому. Эскадра в Порт-Артуре в январе 1904 г. могла бы (вместе с "Цесаревичем") пополниться сразу пятью мощными броненосными кораблями. А это, бесспорно, могло бы на время поколебать решимость Японии напасть на Россию. Последующее столь же экстренное присоединение к эскадре четырех других броненосцев, включая и "Славу", заставило бы японцев и вовсе отказаться от планов войны.

Хуже того, 8 августа 1903 г. или несколько раньше – прямое указание Ф.К. Авелана с мотивировкой не обнаружено – произошло по существу открытое предательство интересов России, имевшее для нее непоправимые последствия, и оформлено оно было до ужаса буднично. В тот день на Балтийский завод из ГМШ поступила весьма невзрачная с виду бумага, которая, однако, всех, надо думать, повергла в шок. Подписавшие "за начальника ГМШ подполковник Штенгер (Василий Александрович 1861-1933, Париж) и делопроизводитель лейтенант Головкин (Иван Петрович, 1865-?) вряд ли сознавали, что этой бумагой подписывали приговор флоту. Странно и уклонение от подписания бумаги и.д. начальника ГМШ З.П. Рожественского. В бумаге же завод извещался о решении управляющего министерством оставить "Император Александр III" на зиму в Кронштадте и отправить в океан "лишь весной будущего 1904 года". Для завода зта ситуация была сходной с положением готовой до конца защищаться крепости, которая неожиданно получила приказ о безоговорочной капитуляции. Это означало новую ломку всех планов завода по ускорению готовности корабля, нарушение налаженной работы. Это было тройное предательство – и России, и флота, и завода.

Этим решением бюрократия "сдавала" флот и всю надвигавшуюся войну. Но об этом почему-то никто не задумывался. Все, по-видимому, воображали, что шедшие в это время на Дальний Восток броненосцы "Цесаревич", "Ослябя" и крейсера "Аврора" и "Дмитрий Донской" переломят неустойчивую ситуацию на театре в свою пользу, и войны не будет. Свой черный след должна была, конечно, оставить и "экономия". "Кредитов нет, с высоты своего олимпа 12 июля 1903 г. отвечал З.П. Рожественский в своей резолюции на рапорте Е.И. Алексеева, тогда еще Главного начальника и командующего войсками Квантунской области и морскими силами Тихого океана (наместничество было утверждено императорским указом от 30 июля 1903 г., а объявлено 16 августа).

Речь шла о настоятельной необходимости сверхсметных расходов на введение в кампанию в эскадре Тихого океана всех кораблей 1 ранга. Громадное сокращение расходов на флот, предпринятое еще в июле 1900 г., отразилось новым ударом в канун войны. Очевидно также, что в тиши адмиралтейских кабинетов и успокоении бездарно опростоволосившейся дипломатии, власти в Петербурге были неспособны прочувствовать всю ту угрозу войны, которая ощущалась на Дальнем Востоке. "Очерк дипломатической истории Русско-японской войны 1895-1907" Б.А. Романова (M.-Л., 1947) глубоко вскрывает все вопиющие провалы и изъяны режима в канун войны. Известны и главные провокаторы войны, тесно сплотившиеся в знаменитой "безобразовской шайке". Навечно вошли в историю непостижимо возлюбленный императором проходимец А.М. Безобразов и его двоюродный брат, племянник министра А.А. Абазы, вездесущий слуга двух господ (двух великих князей) контр-адмирал А.М. Абаза. О роли этих "государственных деятелей" немало сказано С.Ю. Витте.

"Шайку" или "банду" (современники расходятся в определениях) породил, поощрял, награждал и подымал на государственный статус (учреждение "Особого комитета Дальнего Востока А.М. Абазы, наместничество адмирала Е.И. Алексеева) не перестававший причинять несчастия своей стране император Николай Александрович. Ничтожный "самодержец" с крайне "слабой умственной и моральной натурой" (С.В. Витте. "Воспоминания", т.З, с. 158), герой прогремевшего по России в 1902 г. фельетона А.В. Амфитеатрова (1862-1938) "Господа Обмановы", император с высоты престола разлагал государственную власть, внушая своим министрам презрительное и шапкозакидательское отношение к Японии. "Макаки" – писал Николай II в резолюциях на поступавших к нему докладах о грозно возникавшей на Востоке и готовящейся к войне стране. Даже на предостережение кузена Вильгельма II о постоянно нараставших опасных японских приготовлениях к войне государь с детской самоуверенностью отвечал: "Войны не будет, так как я ее не хочу" (С.Ю. Витте, т. 2, с. 278). Напрочь отодвинув министра иностранных дел, император все переговоры о делах Дальнего Востока вел с им же созданным учреждением "безобразовской шайкой" – наместничеством (С.Ю. Витте, т.2, с. 277). Нечего говорить, что при таких настроениях императора и все другие государственные структуры не смели всерьез думать о предотвращении войны и серьезной к ней подготовке.

В состоянии подобного же размягчения мозгов пребывало и Морское министерство. Сорвав своевременное завершение программы судостроения, высокомерно отказавшись от приобретения итальянских крейсеров, славные "флотоводцы" Ф.К. Авелан и З.П. Рожественский сумели провалить и последнюю перед войной операцию по усилению флота на Дальнем Востоке. Уже на исходе года обнаружилась ущербность стратегических талантов начальника Главморштаба.

Навечно должно войти в историю его наставление, данное бедствовавшему в Средиземном море со своим отрядом А. А. Вирениусу в ходе телеграфного руководства, осуществлявшегося с ноября 1903 года: "Миноносцы -главная часть силы вашего отряда. Ни одного самого плохого не бросайте". Как замечали авторы труда МГШ ("Русско-японская война, 1904-1905 гг.", книга первая "Действия флота …", С-Пб , 1912, с. 142- 149), в результате руководящих усилий З.П. Рожественского, "Главная часть отряда, по выражению начальника Главного морского штаба, миноносцы не позволили второстепенным частям – боевым кораблям присоединиться вовремя к эскадре в Артуре". Тогда же, и так же играя на руку Японии, начальник Главморштаба убедил императора в необходимости ликвидировать эскадру Средиземного моря, которая всегда составляла резерв флота в Тихом океане. О подвигах З.П. Рожественского, обстоятельно разобранных А.А. Щегловым (1875-1953, Париж) в очерке "Значение и работа штаба на основании опыта русско-японской войны ("Работы офицеров Морского Генерального штаба", т. 1,1905, л. 1-68) говорят и документы, отображающие отношение адмирала к назначенному командующим флотом С.О. Макарову (С.О. Макаров, "Документы", т. II, м., 1960).

Бедная фактами остается история судостроения тех лет. Даже явленные сегодня "новые историки", удивляющие мир откровениями о талантах З.П. Рожественнского, обходят вниманием существо и ход выполнения программы 1898 г., то есть лишают основы свои смелые и масштабные логические, математические и графические построения. Не лишне было бы осознать, что программа 1898 г. для судеб России тогда уже имела особое значение. От исхода войны, как показали события, зависела будущность империи, династии и всего государственного устройства страны. А потому программа и все сопутствовавшие ей обстоятельства и факторы ждут самого внимательного, глубокого и всестороннего изучения и осмысления.

В этой проблеме, где все особо, как это бывает в технике, связано и взаимозависимо, мелочей быть не может. Ждут своих исследователей все проблемы: от рыскливости и остойчивости броненосцев типа "Бородино", их роли в походе и в бою до выявления меры ответственности высших чинов флота и судостроения за неготовность кораблей новой программы к 1903 г. Жгучей загадкой истории судостроения остается феномен предательской деятельности всех высших государственных чинов. Этим проблемам посвящены по существу все работы автора, начиная с монографии "Крейсер Варяг" (1975 г.), позволившие по крайней мере обозначить, а частью и найти ответы на важные вопросы истории, такие, например, как процентное содержание взрывчатого вещества в русских снарядах, таланты З.П. Рожественского и других "орлов" из гнезда Николая II, скорость стрельбы русских пушек, японские и "русские" методы управления огнем и многие другие. За 40 лет архивных изысканий, результатом которых стали опубликованные 17 книг и множество монографий, удалось ввести в научный оборот немало подлинных документов. Но и сегодня нельзя сказать, что все стало ясно и понятно. Наоборот, как это часто бывает, при углублении в особо сложную технико-социальную тему, вопросов появляется все больше. И все они – благодатное поле для всерьез преданных своему делу исследователей.

Сегодня вместе с биографией жизни и деятельности великого князя Алексея Александровича (возможен и специальный труд) особого расследования требуют и непостижимо, словно умышленно повторяющиеся, спусковые, а затем и доковые продавлнвания днищ "Императора Александра III", "Князя Суворова, "Славы". Здесь также далеко не все ясно. Нужны сведения о наличии или отсутствии таких случаев на "Цесаревиче" и броненосцах казенной постройки, важно выяснить, пытался ли завод предостеречь бюрократию о грозящих кораблям повреждениях, чего было больше в причинах этих повреждений – конструктивного несовершенства или недосмотра, или отсутствия профессионального чувства ответственности у причастных к делу наблюдающих и членов МТК. Верно ли предположение о том, что в глазах бюрократии наличие французского образца освобождало всех от необходимости проверок и контроля надежности днищевых конструкций. Загадка и в том, почему наблюдающему за постройкой "Варяга" и "Ретвизана" вменялась в обязанность проверка представленных фирмой основных кораблестроительных расчетов и почему МТК в Петербурге самого себя от зтой обязанности освободил.

Но история так устроена, что недостаток многих бесспорно интересных и важных фактов почти всегда восполняется результатами совершившихся событий. Результат говорит сам за себя, и вина ответственных лиц неизбежно выясняется. А потому, проявив выдержку и терпение, продолжим исследование постройки "Императора Александра IH", "Князя Суворова" и "Славы". Их история, запутанная и противоречивая, в которой логика и обстоятельства событий то и дело вступают в противоречие с документами (из которых многие не обнаруживаются), и к исходу работ продолжала полниться событиями экстраординарными и поучительными.

22. На волосок от катастрофы

"Слава" и "Князь Суворов", следуя за "Императором Александром III", к исходу 1903 г. оказались перед необходимостью освоения новых и новых уроков первых испытаний головного корабля серии. К лишним работам по переделке помятых при спуске днищевых конструкций прибавилось и вовсе неожиданное исправление "Императора Александра III", сильно пострадавшего после ввода в Кронштадте в Александровский док 22 августа 1903 г. Повреждения, как говорилось в письме завода в МТК, были вызваны "неправильной постановкой" корабля в доке на клетки. Деформации, чуть ли не по всему днищу, были особенно удручающими. Внутренний киль продавило до 3,5 дм. В докладе МТК Ф.К. Авелану картина (видимо, не без умысла) рисовалась в еще более мрачных красках. Внутренний вертикальный и наружный горизонтальный кили "выгнулись кверху до 5 дм".

Разбирательство с приложениями таблиц деформаций и фотографий повреждений затянулось до конца года и истинных виновников произошедшего, прямо сказать, преступления не выявило. Дошло до поручения 1 октября морскому агенту в Англии капитану 1 ранга И.Ф. Бострему выяснить секрет безопасной постановки в доки на Мальте английских броненосцев "Роял Соверен" и "Маджестик". Собственный опыт был неутешителен. Подобное произошло во Владивостоке в апреле 1902 г., когда большие повреждения при постановке в док Цесаревича Николая получил "Громовой". Еще не полностью сев на клетки, он основательно продавил носовую переборку. Обнаружились и другие повреждения. Но тогда время иа ремонт еще было, сейчас же его катастрофически не хватало. Впору было искать следы японской диверсии или какой-то особо выдающейся халатности тех, кто готовил для корабля клетки.

Поиски шпионов и вредителей едва ли могут привести к результатам. Во-первых, шпионы умеют хранить тайну (один из героев гражданской войны в США был разоблачен совсем недавно), во-вторых, российская действительность и без шпионов открывала широкие возможности для аварий и катастроф. Таковы обстоятельства гибели фрегата "Александр Невский" в 1868 г., крейсера "Витязь" и монитора "Русалка" в 1893 г., броненосца "Гангут" в 1897 г. Обмен мнениями и предложениями по устранению и предотвращению подобных аварий, происшедший между С.О. Макаровым (тогда главный командир Кронштадтского порта, он не мог считать себя непричастным к происшедшему с "Гангутом") и специалистами кораблестроительного отдела МТК и Балтийского завода, обнажил ту же картину разнобоя, нестабильности взглядов и отсутствия в доковом деле четких норм.

Постановка корабля в док по-прежнему строго не регламентировалась и во многом, вплоть до советского времени, продолжала оставаться областью непознанного. Обнаружилось, что первые доковые повреждения "Император Александр III" получил еще минувшим летом. Тогда, предвидя неудобства серповидного "прикильиого выреза", нарушавшего прямолинейность линии киля, С.О. Макаров предлагал МТК вводить корабль в док кормой и сажать его кормовым вырезом иа заранее набранные кильблоки. Весь же корпус должны были поддержать обычные, набранные из сосновых брусьев клетки.

МТК с рекомендацией адмирала не посчитался. Корабль вводили в док носом, а под прикильный вырез с помощью водолазов подводили подставы. Теперь повреждения повторялись. Доходило и вовсе до неприличных обстоятельств. Корабль, как это осенью 1903 г. произошло с броненосцем "Ослябя", мог оказаться в плавании, не имея чертежа постановки в док. Поиски этого чертежа между Кронштадтом и Петербургом, а затем почтовая его пересылка в Италию сыграли свою зловещую и решающую роль в том, что броненосец не успел до войны попасть в Порт-Артур. А поэтому приходится думать, что аварии, постигавшие в ту осень "Император Александр III", были вызваны все той же, не раз уже упоминавшейся российской безалаберностью. Свою роль, конечно, сыграли разрыв преемственности и опыта, вызванный насильственным внедрением в судостроение чуждого ему проекта по французскому образцу.

Объяснение, которое к началу сентября 1903 г. сочинили для него, было уклончиво и невнятно. Причины "некоторой сдавленности среднего киля и части прилегающих к нему флоров, а также помятин фундамента средних котлов" (о "выпертых" вверх водоотливных турбинах умолчали) видели в том, что "броненосец, превосходящий размерами все суда, до сих пор вводившиеся у нас в док, в то же время является первым, у которого ширина столь значительна по отношению к длине. Обстоятельство это вызвало некоторое оседание клеток, имеющих более пружинности, чем кильблоки, что и "повлекло за собой вышеуказанные повреждения". С доковыми работами по исправлению рассчитывали справиться в течение 4-6 недель. Тут же делался осторожный вывод: "вероятно, повреждения лишат броненосец возможности окончить испытания в нынешнем году, почему я (бумага готовилась З.П. Рожественским от лица Управляющего Морским министерством – Авт.) полагаю теперь же приступить к передаче его в Гвардейский экипаж".

К работам по устранению спусковых, а затем и доковых повреждений новых броненосцев (не исключая и "Славу") должны были вскоре присоединиться переделки и вовсе неожиданные.

Начавшиеся во Франции в феврале 1903 г. испытания "Цесаревича" выявили еще один конфуз, навязанный отечественному кораблестроению образцовой модели. Корабль до полной 18-узловой скорости "не дотягивал" 0,25 уз. Виной тому признали неудачные гребные винты и чрезмерно удлиненные скуловые кили. Разрешив фирме укоротить кили, МТК по извечному обыкновению не торопить событий, воздержался от естественных, казалось бы, незамедлительных испытаний в опытовом бассейне модели броненосцев типа "Бородино", которые могли бы предсказать необходимость изменения килей. Переделок следовало ожидать даже и без испытаний – ведь корабли изначально должны повторить тип "Цесаревича". Но в МТК было не до того.

Новый сюрприз французский образец принес флоту при испытаниях в Финском заливе "Императора Александра III". Опередив готовностью казенно строившийся головной "Бородино" и перейдя в Кронштадт еще 17 октября 1902 г., корабль к неприятностям продавленного при спуске днища чуть было не прибавил чудом не происшедшую с ним катастрофу. Как следовало из служебной записки только что (8 сентября) назначенного командира капитана 1 ранга Н.М. Бухвостова (1857- 1905), "Император Александр III" 23 сентября проводил заводские испытания. На скорости около 17,3 уз для поворота на обратный курс положили 15° право руля, отчего броненосец "сразу бросился влево (такое было в то время положение, когда команду отдавали по положению румпеля, а не руля – Авт.) и одновременно стал крениться на правый борт". По прошествии 10 сек. крен достиг не менее 15°, и на какой-то момент, как уточнял командир в рапорте командующему отрядом судов, назначенных для испытаний, корабль "взял воду портами нижней батареи".

Диаметр циркуляции при этом, едва не кончившейся катастрофой на опасно крутом повороте, составлял не более 50 сажень. По счастью, был полный штиль, и корабль не захлестнуло потоком воды. От опрокидывания ее массами, грозившими вот-вот хлынуть на палубы, корабль был спасен решимостью командира. Мгновенно оценив обстановку, он без промедления применил отработанный годами морской практики прием выравнивания крена, отдав команду отвести руль и переложить его в другую сторону. Еще 30-40 секунд, в сковавшем всех гробовом молчании, корабль балансировал на грани жизни и смерти, пока рулевая машина, преодолевая бешеное действие образованного циркуляцией кренящего момента, не переложила руль на 25° и не заставила броненосец начать выпрямляться. Мало кто сознавал, насколько корабль был близок к знаменитой катастрофе, которая в 1782 г. настигла в Портсмуте английский линейный корабль "Роял Джордж".

Как писал далее Н.М. Бухвостов, нос броненосца и после перекладки руля в продолжение 40-50 сек не переставал катиться влево. "Последующие разы, опасаясь такого сильного крена, поворачивали так: клали 1-2° руля, затем, когда нос броненосца слегка трогался в сторону, сейчас же отводили руль до 15° в другую сторону, после этого нос еще 20-30 сек. продолжал катиться в ту сторону, куда первоначально было положение руля. При таком способе крен доходил всего 1-2°. Другого рода хитрости, как с необъезженным норовистым конем, были придуманы для удержания корабля на заданном курсе: "Если при слегка положенном руле (до 1°) нос бросается в сторону, то остановить его было можно, лишь положив руль 15-20° в другую сторону, но не ранее, как через 20-30 сек. Затем, если немного прозевать момент остановки и броненосец начнет катиться обратно, опять его удастся остановить лишь положив также руль обратно. И несмотря на это, он всегда перекатится на 10-15° против курса". В итоге этих опытов Н.М. Бухвостов приходил к трем удручающим выводам. Ясно было, что корабль "не обладает достаточной остойчивостью", хотя можно ожидать, что в полном грузу она может увеличиться.

Лишенный среднего киля и дейдвуда, корабль не может сопротивляться кренящему действию руля (его площадь явно чрезмерна) и обнаруживает на поворотах такую валкость, которая не позволяет класть руль на борт и вообще исключает его большую перекладку. Очевидна и чрезвычайная рыскливость броненосца, осложняющая управление на прямом курсе, особенно при входах и выходах, в узкостях и т.д. Это дипломатическое "и т.д." должно было, конечно, иметь в виду боевое маневрирование. Документ и без того получался удручающе мрачным.

Нечего сказать, хорошую загадку в канун войны задали флоту великий князь и все ученые мужи МТК. Впервые, наверное, после блюдцеобразных "поповок" судостроение оказывалось в столь скандальной ситуации. И здесь великий князь Алексей Александрович обнаружил себя достойным последователем своего предшественника в генерал-адмиральской должности энтузиаста "поповок" великого князя Константина Николаевича. И неясно, "заслуга" которого из их Высочеств была для страны более гибельна и разорительна. Тогда флот готовился проиграть войну с Турцией, теперь вырисовывалась гораздо более жесткая перспектива – грядущее крушение монархии и государства. Предвидеть все это люди были, конечно, бессильны, но впечатлять должна была уже и перспектива "лечения" от неуправляемости всей серии из пяти броненосцев типа "Бородино" и шестого – французского образца "Цесаревича".

Вместо всесторонних испытаний, развертывания боевой подготовки, заботиться приходилось об элементарной безопасности – как бы невзначай не перевернуться на новом корабле. При такой неуправляемости нечего было и говорить о согласовании маневрирования корабля со стрельбой по противнику. Неотвратим был леденящий душу вывод: готовящиеся постройкой броненосцы новейшей серии, включая и завершающую "Славу", оказывались одинаково небоеспособными. И теперь в самый острый завершающий период, уже явно предвоенной достройки, приходилось затрачивать на непроизводительные работы по устранению последствий французского следа и творческой инициативы членов МТК. Немало, наверное, крепких слов было сказано на заводе, когда выяснилось, что невероятно трудоемкую работу по отливке ахтерштевня с дейдвудным окном и отделке прикильного выреза (он ко всему прочему осложнял и постановку корабля в док) предстоит теперь повторить в еще более сложном обратном порядке по их заделке. Ощутимой была эта новая нежданная задержка готовности всех кораблей серии "Бородино".

Разобрав и объяснив обстоятельства произошедшего (крен, правда, назывался 12°), с присущей ему широтой мышления, указав на сходство физической картины явления с обстоятельствами маневренной гибели дирижаблей, А.Н. Крылов в заключении писал: "Все эти недостатки исчезли после того, как вырез в кормовом дейдвуде заделали деревянными чаками". Но, как это сплошь и рядом происходит в истории, не все в этой проблеме было просто и определенно. Столкнувшись с ней, МТК оказался в большом затруднении. Было совершенно неясно, какую роль в столь неожиданно и грубо обнаружившейся рыскливости играют имеющиеся на корпусе корабля скуловые кили, "прикильный вырез" (серповидная выемка кормового дейдвуда со стороны киля) и, наконец, предусмотренные также по инициативе МТК "окна" в дейдвуде. В МТК очень не хотели признать, что рыскливость "Императора Александра III" и, естественно, всех броненосцев серии, включая и "Славу", составляла наследственную болезнь, принесенную в Россию французским образцом. Еще не было известно, что "Цесаревич", который не имел ни "окна", ни прикильного выреза, свою рыскливость (хотя ранее об этом упоминаний почти не встречалось) в полной мере проявил в бою 28 июля 1904 г. Предостережение С.К. Ратника о "вертлявости броненосцев по французскому образцу", сделанное на первых обсуждениях проекта, не было проверено модельными экспериментами в опытовом бассейне, и теперь с гораздо большими издержками, а главное-непоправимой потерей времени, приходилось ту же проблему решать на построенных броненосцах.

Принявший живое участие в обсуждении С.О. Макаров, опережая работы А.Н. Крылова последующих лет, высказал предположение о влиянии на управляемость кораблей условий мелководья, в которых проходил испытания "Император Александр III". С.К. Ратник и его главный корабельный инженер В.Х. Оффенберг настаивали на том, что главной причиной неуправляемости корабля является фактическая бездейдвудность, вызванная наличием "прикильного среза" и окна в дейдвуде. Именно их (очевидно, ввиду меньшей трудоемкости работ) они и предлагали заделать. Срезание же на 60 фут скуловых килей, как вместе с заделками вырезов в дейдвуде предлагала комиссия, испытывавшая корабль 30 сентября, не даст нужного эффекта, а кили только испортит. Но с этим мнением руководителей завода, представленным МТК 10 октября 1903 г., кораблестроительный отдел не согласился. Кили за 12 дней укоротили и силами представительной комиссии с участием заведующего опытовым судостроительным бассейном (ОСБ) А.Н. Крылова (он с первоочередностью этого решения тоже, по-видимому, был согласен).

8 ноября у Лондонского маяка провели новые испытания.

В сознании немалого, наверное, внутреннего конфуза Н.Е. Кутейников и его помощник Н.В.

Долгоруков вынуждены были в акте комиссии от 11 ноября признать, что поворотливость корабля только "несколько уменьшилась", но сохранялось явление "самопроизвольного вращения судна с прекращением действия руля". Это означало, что корабль все еще нуждается в перемещении на корму его центра бокового сопротивления. И с подобающим наукообразием это была лишь хорошая мина при плохой игре (стоило представить, во что обошлись бесполезные испытания и сколько их еще предстояло провести). В той же преважной академической манере МТК делался вывод о необходимости заделать "кормовой прикильный вырез броненосца", но оставить открытым окно в кормовом дейдвуде.

В числе подписавших акт вместе с С.К. Ратником и В.Х. Оффенбергом были заведующий ОСБ подполковник А.Н. Крылов и его помощник И.А. Гаврилов (1873-1960, Буэнос-Айрес). Очевидно, что и они иного пути решения проблемы не видели и модельной проверки роли "окна" и прикильного выреза не предлагали. Продолжение опытов и исследований задержалось до конца года. Только 24 ноября 1903 г. Балтийскому заводу было поручено разработать конструкцию заделки прикильного среза для броненосцев "Император Александр III", "Князь Суворов" и "Слава" (казенные броненосцы решали проблему самостоятельно- Авт.). Ее чертеж завод представил ^декабря 1903 г. Ответ из МТК последовал лишь 31 января 1904 г.

Начальник Балтийского завода С.К. Ратник

23. Доклад адмирала Макарова

"Незабвенный лет ведь на сто наготовил дураков", – говорили в России в XIX веке о правлении императора Николая I. "В России нет путей для выдвижения наверх талантливых руководителей" – в таких примерно словах признался недавно один из современных общественных деятелей. "Бедность людьми" и избыток дураков на высших ступенях руководства всегда отличали и российское самодержавие. Из всех европейских уроков оно в особенности преуспело в формировании бюрократии, этой самой столь мнимой "вертикали власти" (вместо вертикали закона), которая и сегодня умело защищает государство от участия в управлении им умных, талантливых и честных людей. И когда избыток наделенных властью дураков приобретает опасную концентрацию, страну постигает катастрофа. То же происходило и в судостроении.

Считавшийся умным, И.А. Шестаков прекратил сооружение нелепых "поповок", но категорически отверг проект сооружения опытового бассейна. Тем самым он на десятилетие задержал развитие отечественной кораблестроительной науки. Великий князь Алексей Александрович не нашел нужным поддержать предложение адмирала И.Ф. Лихачева об учреждении Морского Генерального штаба и тем обрек флот и судостроение на фатальное отставание в перспективном проектировании кораблей, в новейших системах вооружения и техники, в искусстве ведения эскадренных сражений. Он же и избранное им окружение к уже рассмотренному синдрому "искалеченных броненосцев" прибавил выбранный для постройки в России броненосец французского образца. Все названные здесь обстоятельства, вместе с несостоятельной дипломатией Николая II (он никак не хотел выпускать из рук оккупированную в 1880 г. Маньчжурию), должны были проявить себя самым роковым образом.

Первый приступ "государственного инсульта" и состоялся в декабре 1903 г. В этом месяце сошлись обстоятельства в политике, дипломатии, в руководстве флотом и судостроением. Один за другим лишалась Россия шансов избежать войну. Едва ли не последняя надежда на мир заключалась в ускоренной готовности броненосцев серии "Бородино". Но роковым образом бюрократия, еще в августе отказавшись от намерений отправить в океан "Император Александр III" (успеть готовностью мог бы, наверное, еще и "Бородино"), не чувствовала опасности. Балтийский завод в меру отпущенных средств продолжал достройку своей серии броненосцев и двух опережающих ее яхт. Строго в рамках смет работали и казенные верфи. Время, отпущенное историей на еще возможное усиление эскадры в Тихом океане, утекало стремительно и безвозвратно. В обстановке нараставшего маразма власти помочь флоту оказался бессилен и самый светлый его ум – С.О. Макаров.

С завидным постоянством высшие сферы отодвигали адмирала от участия в обсуждении проектов кораблей Новой программы. Постоянный "возмутитель спокойствия" в бюрократическом болоте, адмирал был умело изолирован на сугубо административной должности Главного командира Кронштадтского порта и, находясь вблизи столицы, фактически оставался в ссылке.

Адмиралтейские супермены № 1 Дубасов и № 2 Рожественский, как и Николай II, не видели необходимости привлекать великий творческий потенциал С.О. Макарова к постоянной работе над созданием флота, совершенствованию его боевой подготовки и боеготовности. Еще в 1900 г. он не имел права личного доклада управляющему Морским министерством, чем роль главного командира фактически, по его же словам, была "сведена к нулю". Но и в 1903 г. он оставался лишен права обращаться к генерал-адмиралу ("Документы", ч. II, с. 554), а потому все свои инициативы должен был "пробивать", прилагая невероятные усилия и всегда рискуя вызвать крайнее неудовольствие бюрократии.

По счастью, деятельность адмирала в значительной мере отображена в выпущенных позднее в 1911 и 1912 гг. "Биографическом очерке", написанном Ф.Ф. Врангелем, в изданиях "Рассуждений по вопросам морской тактики", в двухтомнике "Документов "С.О. Макаров" (М., 1953 и 1960). Но даже и эти на редкость обширные для отечественной истории публикации не исчерпывают исключительное богатство и многообразие творческой мысли адмирала. "Истинную энергию убить трудно" – это признание, которое в своих "Рассуждениях" он сделал относительно адмирала Нельсона, в не меньшей мере и с наибольшим основанием среди всех русских флотоводцев может быть отнесено к деятельности С.О. Макарова.

Постоянный творческий поиск и обстановка застоя могли приводить адмирала к крайним решениям и даже к заблуждениям. Таковыми являются проведенное С.О. Макаровым решение о переходе флота на облегченные снаряды в 1891 г., настояние о постройке, и непременно в Кронштадте (под собственным наблюдением), в 1902 г. безбронного судна" (в проекте которого он считал возможным "благоразумнее помириться с 19 узлами скорости", разработка в 1903 г. (впрочем, на основе предложения Н.Е. Кутейникова) явно отстававшего от времени 9000-тонного броненосца с разнокалиберной (12- и 8- дм) артиллерией. Но и они составляют особо, может быть, интересный предмет для исследования всех сторон, мотивов этих решений и сопоставления их с перспективами судостроения в мире. Точно так же поучительны уроки всех тех принципиальных размолвок, которые в разное время происходили у адмирала с Д.И. Менделеевым, В.П. Верховским, Ф.В. Дубасовым, А.А. Бирилевым и др. Отстаивая свою правоту и свои понятия о долге службы, он мог защищать попавшего в сомнительную историю кронштадтского полицмейстера Шафрова или требовать наказания проявивших непочтительность выражений Н.Л. Кладо и К.П. Иессена.

Имена "беспокойный" и "кантонист", которым его исподтишка наделяли сослуживцы, имевшие "честь" дворянского происхождения, преследовали адмирала всю жизнь. Но и в условиях застоя, в обстановке почти постоянного недоброжелательства, адмирал не отступал от своих убеждений. Его творческая мысль прорывала пелену застоя, принуждала высшие сферы власти к организационным улучшениям флота и конструктивным усовершенствованиям кораблей. Немало предложений высказал он и о броненосцах серии "Бородино".

В сентябре 1902 г. С.О. Макаров обратился к председателю МТК с основательно мотивированным письмом, в котором возражал против не поддававшегося объяснению решения артиллерийского отдела (№ 25 от 31 августа). В нем вместо уже, казалось бы, тактически отработанных боевых указателей в системе управления артиллерийским огнем для броненосцев "Бородино" и "Император Александр III" (что, понятно, предстояло распространить и на остальные корабли, включая "Славу") предлагалось ввести более чем легкомысленные указатели направлений неприятельского судна с надписями "передний", "задний", "средний". Тем самым исключалось и ведение кораблями залповой стрельбы, необходимость применения которой С.О. Макаров настойчиво и последовательно отстаивал. "Пока приборы управления артиллерийским огнем не сбиты, до тех пор всю артиллерию можно держать в руках, действуя залпами и направляя ее к определенной цели. Когда приборы собьют, то этого огромного средства у корабля не станет, и он в этом отношении сравняется с броненосцами "Бородино" и "Император Александр IH", на которых боевые указатели не предположено ставить". Участь такой же разоруженности в бою угрожала и последующим кораблям серии "Бородино" вместе со "Славой".

В этой борьбе за сохранение на флоте самого мощного средства воздействия в бою на противника С.О. Макаров оставался почти в полном одиночестве. С поразительным легкомыслием большинство адмиралов на совещании МТК в 1898 году приняло решение отказаться от существовавших ранее систем залпового огня. В безумном самоослеплении адмиралы наперебой излагали тогда свои "доводы". А.А. Бирилев ставил крест на залповой стрельбе только потому, что однажды, командуя крейсером "Минин", он сделал в океане 13 залпов, оказавшихся безрезультатными. В.П. Верховский, одержимый маниакальным экономическим синдромом, предлагал вовсе отказаться от удручающих его своей сложностью ПУАО, которые, как он любил повторять, не способствуют повышению процента попаданий. Замечательное письмо к совещанию (журналом МТК по артиллерии № 70 от 19 мая 1898 г.) прислал старейшина флота вице-адмирал с 1889 г. Н.И. Казнаков (1830-1906). В нем говорилось: "Остались еще теоретики, которые думают, что залп может служить для пробития брони, как я слышал от некоторых идеалистов, но я полагаю, что нам и следует оставить им пробивать броню залпами на бумаге, а в практику и на суда не вводить". Напрасно последователь С. О. Макарова А.С. Кроткое предостерегал собравшихся от опрометчивого решения лишать командира или адмирала эскадры "одного из средств, которым он может воспользоваться в решительную минуту". Экономия и на этот раз бесповоротно победила. Журнал МТК № 25 от 31 августа 1902 г. напоминал, что интеллектуальный уровень верхов и на исходе осуществления программы судостроения продолжал оставаться на том же невысоком градусе, каким он был вначале.

Справедливости ради надо признать, что Ф.В. Дубасов после немалых, видимо, размышлений, а может быть, и встречи с С.О. Макаровым с его доводами согласился и 3 февраля 1903 г. на решении МТК наложил резолюцию: "журнал этот признаю необходимым для пользы дела отменить". ПУАО были восстановлены в правах, и "Слава" могла вступить в строй с полноценной системой приборов. Не столь однозначным и, очевидно, заведомо запоздалым (проект типа "Бородино" от С.О. Макарова прямо-таки оберегали) было вышесказанное адмиралом 2 марта1901 г. предложение на уже построенном "Императоре Александре III" ликвидировать тонкую противоминную броневую переборку по внутренней стороне бортового коридора. Ввиду такой защиты коридор даже не предусматривался для хранения угля. Но, как писал С.О. Макаров Управляющему Морским министерством, "опыты с отсеком французского броненосца "Генрих IV" показали, что предложение это неосновательно и лучшую защиту от минного взрыва представляет уголь". Поэтому было бы целесообразно "поставленную броню снять, а бортовые коридоры наполнить углем и считать таковой запасным". Ведь на "Цесаревиче", сняв таким образом 323-тонную броневую переборку, можно будет разместить 450 т угля.

Но замена скончавшегося П.П. Тыртова новым Управляющим, видимо, помогла бюрократии спрятать "под сукно" инициативу адмирала. 20 мая он повторяет запрос о судьбе своего доклада и, не получив ответа, в новом докладе новому Управляющему повторяет свои доводы. К ним он прибавляет и крайне озадачившие его впечатления от личного осмотра в Кронштадте броненосца "Император Александр III". На нем (как, понятно, и на всей серии – Авт.) не предполагается ставить сетей. Как объяснили адмиралу (до такой же степени простиралось его неведение о проектах новейших броненосцев! – Авт.), защитная роль сетей возлагается на противоминную броневую переборку. Вновь напоминая об опытах на "Генрихе IV", обнаруживших, что такая броня кораблю не поможет, С.О. Макаров ответственно заявлял, что "Император Александр III" и остальные броненосцы серии не обеспечены защитой от минных взрывов, тем более, что на них отсутствует даже слой угольной защиты.

Предполагая, что прежний доклад от 3 марта мог в министерстве потеряться, С.О. Макаров вновь настаивал на приспособлении под уголь бортовых коридоров, на ликвидации, если возможно, броневой переборки и на снабжении "Императора Александра III" (о других кораблях он дипломатично умалчивал) сетевым заграждением, которое он считал "единственным средством против минных взрывов". Доклад удостоился истинного шедевра бюрократической увертливости. Резолюция Ф.К. Авелана гласила: "Его высочество не признал возможным изменять на строившихся судах утвержденных чертежей, а приказал обсудить этот вопрос для вновь заказываемых броненосцев в 16600 т". Зная, что адмирал такой отпиской вряд ли удовлетворится, 2 июля ему за подписью Ф.К. Авелана было направлено (сочиненное, понятно, в МТК) обстоятельное увещевание. В нем отсутствие сетей на "Императоре Александре III" (речь в силу известного бюрократического лукавства об одном корабле, а не о всей серии) объяснялось не ошибочным мнением адмирала о будто бы предусмотренной замене их броневой переборкой, а ходатайством предшествовавшего Управляющего Морским министерством. Мотивировалось оно, с одной стороны, затруднительной установкой сетей на броненосцах типа "Цесаревич" (еще одна гримаса этого чрезмерно вычурного проекта), а с другой, состоявшейся во французском флоте отменой сетей. Никакой неловкости от столь откровенного обезьянничания "его превосходительство Федор Карлович", видимо, не ощущал. Плохо, очень плохо знал он С.О. Макарова, думая, что его можно убедить столь жалкими аргументами.

Что касалось опытов с кессонами "Генриха IV", то результаты их признавались еще слишком неопределенными, и без собственных опытов выводы делать было слишком неосторожно. Наконец, надо учесть, что противоминная переборка на броненосцах типа "Цесаревич" склепана из двух слоев стали одинаковой толщины, и извлекать ее из уже собранного корпуса – дело, конечно, безнадежное. Не так велик был бы и выигрыш от снятия переборки: не 323, как считал С.О. Макаров, а только 208 т. Вес переборки на "Императоре Александре III" вместе с соответствующими днищевыми стрингерами составляет 290 т, так как конструкция ее не тождественна конструкции "Цесаревича". Тут надо еще и вычесть 20 т на обыкновенную переборку, которую пришлось бы, надо понимать, устанавливать взамен снимаемой броневой. В заключение, чтобы, видимо, адмирал не считал свою инициативу напрасной, приводилось указание генерал-адмирала об обсуждении ее при рассмотрении проекта броненосца водоизмещением 16600 т (будущего типа "Андрей Первозванный").

5 сентября 1903 г., приведя обстоятельные соображения о причинах массовых повреждений днища "Императора Александра IH" (виновен был прикильный вырез, подставы под которым не выдержали нагрузки корпуса), С.О. Макаров предлагал практические конструктивные меры. Надо было сократить протяженность прикильного выреза, что позволит в большой мере привлечь переборку в диаметральной плоскости к восприятию доковых нагрузок. Будет также полезно установить у поперечных переборок бракеты, а во флорах – ребра жесткости. Вообще же в кронштадтских доках надо ввести в употребление подвижные клетки, о которых адмирал слышал от инженера Н.В. Долгорукова. 6 сентября С.О. Макаров предлагает в будущем при проектировании кораблей предусматривать жесткое усиление корпуса в районе расположения машин и котлов. Это позволит предотвратить те тяжкие их повреждения, которые всегда происходят, когда корабль прочерчивает боком по камню на мелководье. Соответственно более надежной и продуманной должна быть на этот случай установка машин и котлов. В ответном письме от 23 сентября Главный инспектор механической части (начальник механического отдела МТК) Н.Г. Нозиков разъяснял, что от помянутых адмиралом повреждений "не избавлено ни одно из судов как в нашем, так и в иностранных флотах". Он также признавал, что "касаться камней и чертить по ним суда будут не всегда килем, но могут и другими частями своих днищ; поэтому их следует под котлами и машинами строить прочнее, чем это делается теперь".

11 сентября бывший за главного инспектора кораблестроения Н.В. Долгоруков сообщал Балтийскому заводу о необходимости для увеличения жесткости нижних частей поперечных водонепроницаемых переборок на "Императоре Александре III" установить с обеих их сторон на внутреннем дне кницы, соединяющие основания переборок с вертикальным килем. Эти меры предлагались вдогонку за предписаниями журнала МТК № 57, посвященного скандально возникшей проблеме доковой прочности броненосцев типа "Бородино". В них инициативы С.О. Макарова снова учтены не были. Телеграммой из Кронштадта от 23 сентября 1903 г. он настаивал на включении в готовившийся журнал главнейших из предложенных им мер: "заделать теперь же половину дейдвудного отверстия, подкрепить флоры и ставить корму на кильблоки, а не на подставы". В ответе, отправленном 17 сентября, адмирала извещали, что его телеграмма "экстренно" доложена Управляющему Морским министерством и его решение будет немедленно сообщено. От адмирала ожидали вторичного ввода "Императора Александра III" в док после испытания механизмов.

Скандал, вызванный французским образцом, вступал в новую фазу: исправление корабля силами Балтийского завода, снова ввод в док и последующие испытания. Было бы полезно выполнить более обстоятельное исследование, но вряд ли оно изменит главный вывод из происшедших событий. МТК, как это и происходило прежде, оказывался далеко не на уровне стоявших перед ним задач. Неискоренимая наклонность лишь к инерционной деятельности и технико-экономическая отсталость мешали МТК заниматься прогнозированием развития флота, и потому эту научную работу нередко приходилось брать на себя корабельным инженерам на местах, самым ярким представителем которых был С.О. Макаров. И потому, следуя примеру адмирала, Балтийский завод должен был подсказывать МТК (письмо С.К. Ратника от 20 сентября 1903 г.) конструктивные меры, которые следует предусмотреть на новостроящемся броненосце "Император Павел I", чтобы избежать тех доковых повреждений, которые претерпел "Император Александр III". И потому уже не приходится удивляться, почему в горячую предвоенную пору по вине высшей власти продолжал непроизводительно терять время Балтийский завод и не находили поддержки патриотические инициативы всем сердцем болевшего за флот С.О. Макарова. А он, не переставая изучать в Кронштадте ранее недоступный ему броненосец новой серии, продолжал делать обескураживающие и безнадежно запаздывавшие открытия.

Присутствуя на испытаниях артиллерии "Императора Александра III", он в тот же день, 16 октября 1903 г., отправляет Управляющему Морским министерством новый обстоятельный доклад. Нельзя не удивляться поразительной энергии и последовательности адмирала, который продолжал начатую еще в 1894 г. отчаянную борьбу за внедрение предложенных им бронебойных наконечников для снарядов. Тех самых, что на 16% повышали бронепробиваемость снарядов, тех, которые уже состояли на вооружении флотов мира и которые, тем не менее, были благополучно похоронены в русском флоте. Здесь их так и не приняли.

В новом докладе, содержавшем одну из главнейших государственно значимых инициатив адмирала (и прошедшую мимо внимания составителей 2-го тома "Документы", М., 1960), указывалось по крайней мере на три чрезвычайно существенных недостатка отечественной морской артиллерии, которым, как вскоре выяснилось, предстояло сыграть грозную роль в сражениях на море. Все они: малая скорость стрельбы, опасность отравления газами прислуги в башнях и риск заклинивания башен, были, по мнению адмирала, вполне устранимы простыми конструктивными решениями. Но в МТК замечания и предложения адмирала принимать не захотели. Об этом свидетельствуют вызванные докладом, ничего не значащие резолюции. Управляющий генерал-адъютант Ф.К. Авелан, нимало не взволновавшись вопиющим техническим и боевым отставанием вверенного ему флота, 19 октября 1903 г. написал: "Технический комитет. Доложить свои отзывы на эти замечания С.О. Макарова". Ничуть не шелохнулась и мысль Ф.В. Дубасова. Надписью "Артиллерийский и кораблестроительные отделы. 20 октября 1903 г." он "спустил" инициативы адмирала вниз по инстанциям.

К числу загадок, постоянно всплывающих в истории, относится и судьба оригинального доклада С.О. Макарова. Он, видимо, был спрятан очень далеко, может быть, в личном фонде великого князя или Н.Е. Кутейникова. В основополагающем, казалось бы, деле о постройке броненосца "Император Александр III" (РГА ВМФ. ф. 431, on. 1, д. 1385, л. 392-393) присутствует лишь машинописная копия с перенесенными на нее резолюциями Ф.К. Авелана и Ф.В. Дубасова. Именно с ней работали и Н.Е. Кутейников, и Н.В. Долгоруков, только лишь 29 сентября 1905 г. (очевидно, в ходе послевоенных разборок) направивший документ "к делу", но почти с полной уверенностью приходится предполагать, что в министерстве инициативы адмирала на общее обсуждение не выносились.

24. Странная зима 1903-1904 года

Неожиданности, которые принес на петербургские стапеля неустойчивый 1903 год, отражались, конечно, на постройке "Славы". В паре с "Князем Суворовым" чутко реагировала "Слава" на перемены и происшествия, происходившие на головном "Императоре Александре III". Первоначальное ускорение работ на этом корабле, вызванное майским предписанием нового Управляющего Морским министерством, отражалось некоторым замедлением на "Славе" и "Князе Суворове", вынужденных отдавать для головного часть своей рабочей силы. Спусковые, а затем и доковые повреждения головного корабля серии заставляли и на "Славе" предпринимать меры по предотвращению подобных же неприятностей. Понятную тревогу строителя К.А. Аверина должны были вызвать и едва не закончившиеся катастрофой испытания в море "Императора Александра III" и обширный перечень повреждений, обнаруженных после стрельбы 11, 12, и 15 октября. В нем значились сломанные и погнутые задрайки порта, носового прожектора под полубаком, а в адмиральском зале погнутые 12 крышек бортовых иллюминаторов, расколотые или отскочившие детали деревянной отделки помещений, рубок, их дверей, оконных косяков и даже участков тикового настила верхней палубы (что было бы, примени строители сосновые доски, которые предлагал "эконом" В.П. Верховский).

Пострадали стальные каютные гофрированные щиты варшавской фирмы В. Тильманса (их Балтийский завод традиционно применял, начиная с крейсера "Россия"), внутренняя бортовая обшивка в офицерской каюте на батарейной палубе (74-75 шп.), обшивка коечных сеток на навесной палубе в кормовой части правого борта (шп. 75-77), в правом носовом углу полуюта снесло вентиляторную трубу, разбито 35 стекол круглых, квадратных и прямоугольных иллюминаторов. В офицерских каютах разбило 4 фарфоровых умывальника, две мраморные доски, 4 мыльницы, 2 цветочницы, 2 графина. В перечне строителя Н.Н. Кутейникова (1872-1921, он был сыном Н.Е. Кутейникова), где не были упомянуты всегда страдавшие от стрельбы зеркала (приходится думать, что они на своих местах еще не были установлены), обращает на себя внимание непонятное многообразие типов иллюминаторов и привычных тогда фарфорово-мраморных роскошеств офицерских кают.

Так в очередной раз отмщала себя необычность конструкции по французскому образцу, когда трудно было предвидеть места и характер повреждений и не всегда удавалось использовать опыт постройки прежних кораблей по отечественным проектам. И строители, каждый руководствуясь собственным опытом и интуицией, должны были предпринимать меры хотя бы по сокращению подобных повреждений, устранением которых им неизбежно предстояло заниматься. Не исключено, что при сумасшедшей своей перегрузке строители, махнув рукой на превентивные меры, могли ожидать реальных испытаний, чтобы уже после них заняться устранением всех повреждений. Неясно даже, доводились ли до их сведения инициативы С.О. Макарова. Их просто могли спрятать под сукно. Бюрократия во все времена крайне неохотно делилась информацией с нижестоящими инстанциями, и возможно, результаты испытаний головного корабля до строителей других кораблей не доводились.

Предположение это заставило сделать автора подробное изучение журналов МТК по артиллерии. Картина получилась поразительная. Ни в одном из журналов за 1902 г. (№№ 1-31) и 1903 г. (№№1-41) и даже за 1904 г. (№№ 1-36) об усовершенствованиях затворов 12-дм пушек броненосцев серии "Бородино" не говорилось. Лишь дважды за эти три года упоминался головной этой серии броненосец "Император Александр III". Осмотру на Путиловском заводе его кормовой 12-дм башенной установки был посвящен журнал № 3 от 25 января 1902 г. и первой (левой) 6-дм башни журнал № 11 мая 1902 г. Третий раз в журнале № 11 от 14 апреля 1904 г. броненосец упоминался в связи с установкой дополнительных переговорных труб, необходимых для удобства управления плутонгами артиллерии. Журналом № 27 от 24 сентября 1902 г. решалась процедура обмена поставок броневых плит между Обуховским и Ижорским заводами для броненосца "Орел" и журналом № 13 от 13 мая 1903 г. о приемке плит Обуховского завода для "Славы". Журналом № 34 от 12 августа 1903 г. было сделано признание о том, как в поставке броневых плит для броненосцев серии "Бородино" английская фирма Бирдмор "училась" новой технологии за деньги русского заказчика и в итоге сорвала оговоренные сроки сдачи плит. Один раз – в июне 1903 г. и четыре раза в 1904 г. (с 27 января по 2 марта) "отбивали" настояния С.О. Макарова о снабжении его бронебойными наконечниками снарядов на кораблях флота.

Вместе с важными проблемами: упадочным состоянием артиллерии на флоте (журнал № 8 от 12 марта 1902 г.), приемкой артиллерии на броненосцах "Ретвизан" (журнал № 16 от 30 мая 1903 г.), "Ослябя" и "Победа" (№№ 26 и 27 от 4 августа 1903 г.), введением оптических прицелов (журнал № 28 от 20 октября 1904 г.), планов стрельбы на большие расстояния (журналы № от 12 апреля уже 1905 года!), – МТК находил время и для обнаружения состояния допотопных пушек кораблей Учебно-артиллерийского отряда, безоткатных 37-мм пушек на марсах, ручного огнестрельного оружия, усовершенствования леерного сообщения с берегом, перевооружения крейсера "Память Азова", пулеметов для десанта, проектов башенных установок для броненосцев "Андрей Первозванный и "Император Павел I", заказа брони для броненосцев "Андрей Первозванный", "Император Павел I" и типа "Иоанн Златоуст" в 1903 г., обсуждение в 1904 г. проектов их башенных установок (журнал № 27 от 7 октября). Немудрено, что фантастическое "разнотемье" без должной оценки приоритетности решений "размывало" значение коренных проблем. Из-за их множественности они начинали представляться малосущественными, и артиллерийский отдел, оказавшись к 1903 г. особенно перегруженным, находясь под гибельном прессом "экономии", все более утрачивал способность отличать главное от второстепенного.

Задачи боеготовности флота, все более бесцеремонно отодвигались требованиями "экономии". Этими обстоятельствами и приходится, по-видимому, объяснять, почему оказалось возможным решить проблему ускорения стрельбы устарелых пушек образца 1877 г. (журнал по артиллерии № 6 от 24 февраля 1904 г.), но не сделано попыток осуществить предложение С.О. Макарова. И потому еще даже в 1910 г. "Слава" обладала той же – 0,5 выстрела в минуту скоростью стрельбы, какая в 1903 г. была на "Императоре Александре III". Это привело в удивление Главного командира Кронштадтского порта.

В жертву экономии в том же 1903 г. был принесен даже вполне боеспособный броненосец "Наварин". Одним из первых своих решений в 1903 г. новый Управляющий Морским министерством (он заменил почившего в бозе 4 марта П.П. Тыртова) Ф.К. Авелан одобрил состоявшуюся 2 апреля сомнительную инициативу МТК. "Решил принципиально оставить без замены 12- дм башенные орудия с их установками на броненосцах "Император Александр II" и "Наварин". МТК полагал достаточным заменить 9-дм/35 "Императора" и 8-дм/35 пушки "Памяти Азова". Не было сделано и попыток поддержать просьбу командира крейсера "Адмирал Корнилов" о замене его безнадежно устарелых картузных 35-калиберных 6-дм пушек на современные патронные (гораздо более полезные для учебных целей) 75- и 120-мм пушки. Эта замена "покойным Управляющим Морского министерства не была разрешена", и МТК, докладывая о крайней устарелости пушек кораблей Учебно-артиллерийского отряда морского корпуса, как милости просил от нового Управляющего разрешения хотя бы на крейсере "Рында" заменить в будущем году его 6-дм пушки образца 1877 г. на 75-мм (из запаса Кронштадтского порта) и две 4-фунтовые (87-мм) на 47-мм одноствольные. Пройдут считанные месяцы, и почти все зти корабли, так и оставшись не перевооруженными, силой обстоятельств должны будут, встав в ряд со "Славой", оказаться едва ли не последней надеждой России.

"Его превосходительство Павел Петрович", даже стоя на краю могилы, продолжал топить перспективу флота по улучшению артиллерии и артиллерийской подготовки кораблей. Выдающимся памятником головотяпской "экономии" остается отказ (с подачи В.П. Верховского) от испытаний в 1897 г. фугасного действия снарядов, после чего, впрочем, и МТК новых ходатайств не возбуждал. Достойна умиления трогательная забота "его превосходительства" о сбережении труда конструкторов (чтобы не было "перевычисления и переделки чертежей"), когда он на неоднократные представления МТК отказался от бронирования на новых броненосцах рубок башенных командиров.

Продолжая усердно сберегать казенную копейку (на яхты эта забота не распространялась), "его превосходительство" запретил в учебном отряде стрелять комендорам из башенных орудий калибром 12-дм (РГА ВМФ, ф. 421, оп. 8, д. 112, л. 77). Не нашел нужным в канун войны повысить престиж службы артиллерийских офицеров, учредить настоятельно необходимую должность инспектора стрельбы, снабдить артиллерийский класс и учебный отряд современными пушками и приборами. По его вине было сорвано введение на флоте мощных радиостанций, новейших оптических прицелов и базисных дальномеров (РГА ВМФ, ф. 421, оп. 8, д. 113, л. 1-6, л. 218-220), приборов автоматической стрельбы. Достойным продолжателем дела П.П. Тыртова стал и сменивший его другой "его превосходительство" Ф.К. Авелан. Ведь его отказ от им же решенной в мае отправки по осени в океан "Императора Александра III" был продиктован скорее всего той же заботой о сбережении казенной копейки. Стоит ли затевать всегда огорчительные хлопоты о дополнительных расходах на плавание корабля, когда все само собой произойдет по смете будущего года.

Войны его превосходительство никак не чуял. Сказанное делает понятным, почему и доклад С.О. Макарова от 16 октября 1903 г. не тронул бюрократию. Мельница рутинного делопроизводства равнодушно перемолола и эту инициативу адмирала. Но зато на коне был обуянный полезной распорядительностью, восходящая звезда З.П. Рожественский. Уже успев своим отказом от покупки итальянских крейсеров (вкупе с Управляющим) лишить флот пополнения, уверенной рукой ведя к провалу плавание отряда А. А. Вирениуса в Средиземном море и нимало не озабочиваясь немедленной отправкой в Тихий океан броненосца "Император Александр III", З.П. Рожественский также спешил продолжать подвиги экономии. И случай тому представиться не замедлил. 4 ноября 1903 г., руководя испытаниями "Императора Александра III" и, возможно, не теряя надежды подготовить корабли к уходу в океан, С.О. Макаров телеграфировал в адмиралтейство: "Броненосец "Император Александр III" выходит из дока 6 ноября, конец кампании 9 ноября, прошу разрешения продолжить испытания понедельно". Тогда же послано было от штаба Кронштадтского порта и письменное подтверждение телеграммой.

Это могло означать, что в продолжение одной- двух недель (на большее, видимо, трудно было рассчитывать) адмирал предполагал завершить испытания броненосца и тем подготовить его к уходу в дальнее плавание. Ведь адмирал был не осведомлен о созревшем 8 августа в умах высших сфер решении оставить броненосец зимовать в Кронштадте. Вполне было реально, перейдя в Либаву, докончить там оставшиеся работы (так уже делалось с крейсером "Громовой" в ноябре 1900 г.) и без промедления двинуть корабль на Дальний Восток. Думал ли об этом С.О. Макаров, пытался ли вразумить министерство, ответа на этот вопрос в истории не встречается. Но зато, увы, не оставлял сомнений ход мыслей бюрократии, которая к тому времени почти вплотную приблизилась к своему пределу некомпетентности.

"Упоительный", как выразился бы безвременно покинувший нас историк флота М.М. Дементьев (ок. 1933-ок. 1985), сохранился в бескрайнем собрании РГА ВМФ (ф. 421, on. 1, д. 2747, л. 41) документ. В нем Управляющему Морским министерством 5 ноября 1903 г. докладывалось о результатах исследования поставленного его превосходительством вопроса: "может ли эскадренный броненосец "Император Александр III" по выходе 6 ноября из дока идти на испытания механизмов 7 и 8 ноября с тем, чтобы после этих испытаний 9 ноября кончить кампанию"? На запрос по телефону Главный командир отвечал, что со стороны порта к исполнению этого порядка препятствий нет, что дело за готовностью Балтийского завода к проведению названных испытаний. На соответствующий телефонный запрос начальник завода "передал", что если броненосец по выходе 6 ноября из дока примет в тот же день уголь, а 7-го выйдет на рейд, то 8-го, как об этом сообщено Главному командиру, могут состояться испытания.

Документ венчала восхитительная, с размахом, роскошная подпись ответственного лица: четким, почти каллиграфическим почерком, сочной черной тушью было выведено: "Свиты его ВЕЛИЧЕСТВА (за соблюдением этого чинопочитания ВЕЛИЧЕСТВА – непременно прописными буквами – следили неукоснительно. – Авт.) контр-адмирал Рожественский". Лицом в грязь не ударил и его превосходительство Управляющий, начертавший резолюцию: "Ввиду крайнего недостатка в денежных средствах (вот и объяснение судьбы инициатив С.О. Макарова по артиллерии – Авт.) желательно не увеличивать кампанию "Александра", почему прошу принять все меры, дабы броненосец произвел испытания 8-го ноября, а 9-го окончил кампанию". Под резолюцией, как и было заведено его превосходительством, – случай в истории бюрократии исключительный – стояла подпись второго рода – в виде округленной закорючки на "О" (подпись первого рода с гербом выведенным "Авелан" предназначалась для бумаг, восходящих "вверх"). Видимо, правы были французские офицеры, которые, вспоминая русского адмирала позволяли себе игру слов, из которой следовало, что фамилия "Авелан" имеет французский перевод: "осел". В.А. Белли в своих "Воспоминаниях" (РГА ВМФ, ф. 2224, on. 1, д. 3, л. 47-48) без обиняков называл Ф.К. Авелана как "не меньшее ничтожество, чем его августейший шеф ВКАА". Таким же плюшкинским экономом, а когда велят – и безоглядным разорителем казны, был и достойный сотрудник Управляющего – славный его нач- штаба Зиновий Петрович Рожественский.

Мелкие чиновно-угодливые натуры, они и в деле со сбережением казенной копейки при испытаниях "Александра III" остались верны себе. Какие-то Гришки-Отрепьевы или вернее, Гришки-провокаторы" ("С-Пб. ведомости", 26 апреля 1909 г. № 92), они деятельно готовили поражение всей России, и не было сил, которые могли бы помешать этой их предательской деятельности. В ней они находили поддержку и покровительство со стороны императора. Бедный умом и совестью, он своего управляющего "осла" 6 апреля 1903 г. назначил генерал-адъютантом, в 1905 г., в канун Цусимы, произвел в адмиралы, а в 1907 г., отмечая его "доблестный пример неуклонного исполнения служебного долга", пожаловал кавалером Императорского ордена святого благоверного Великого князя Александра Невского. Пока же, управляемая своими главными механиками – Авеланом и Рожественским, пыхтя и звякая, скрипя и громыхая, канцелярская машина морской бюрократии послушно отрабатывала свои ходы. Никто под шпицем не сомневался в их полезной государственной значимости.

И машина проделала все нужные циклы операций. Исполняя предписания З.П. Рожественского, резолюция Управляющего была телеграфирована Главному командиру, "срочно" (подчеркнуто начштабом) сообщена Техническому комитету, его инспекторам, в частности, "и главное", Балтийскому заводу. Бумагами № 4534, 4536, 4537 от 5 ноября, подписанными "за помощника начальника ГМШ" подполковником В.А. Штенгером (помощник А.А. Вирениус бедствовал в это время на ремонтировавшемся в Специи броненосце "Ослябя"), срочные уведомления о распоряжении Управляющего были направлены начальнику Балтийского завода, ГИКу, в МТК. Главному же виновнику беспокойства С.О. Макарову был послан телефонный запрос: "почему "Александр", выйдя из дока 6-го, не мог бы идти 7-го или не позже 8-го на испытания". Вдогонку уже полетела прямая директива по телеграфу от имени Управляющего: "Императору Александру III" по выходе 6-го из дока тотчас принять уголь, 7-го выйти на рейд, 8-го произвести испытания и 9-го окончить кампанию".

В тот же день 5 ноября З.П. Рожественский разъяснял С.О. Макарову, что "ввиду крайнего недостатка денежных средств" Управляющий приказал "Императору Александру III" кампанию не продлевать и 9-го ноября ее окончить. Предписание было выполнено. 8-го ноября С.О. Макаров телеграфировал: опыты закончены, броненосец завтра кончает кампанию". 11 ноября штаб Кронштадтского порта сообщал: "Император Александр III" 9-го ноября окончил кампанию и поступил на паровое отопление".

В эти же дни состоялось и другое торжество экономии. Броненосец "Князь Суворов", благополучно завершивший 30 октября у стенки Балтийского завода швартовые испытания главных и вспомогательных машин и потому готовый к переходу в Кронштадт, по приказанию Управляющего Морским министерством от 4-го ноября 1903 г. был оставлен у завода. Слишком велик оказался "хвост" неоконченных работ, включавших, в частности, установку броневых плит вращающихся частей 12-дм башен, водоотливных турбин, сверхсметную погрузку и установку в погребах беседок для 75-мм патронов и др., которые делали преждевременным уход в Кронштадт.

Только так можно было зимней работой наверстать потерянное за год время. Разрешив (по просьбе С.К. Ратника) оставить корабль у завода, Ф.К. Авелан требовал, чтобы к осени 1904 г. корабль был готов для отправки в океан. "Слава" в это время готовилась к погрузке в корпус его башенных 12-дм и 6-дм установок.

Полным ходом разворачивались работы по всем другим частям, готовность которых на 36 (из 42) позициях номенклатуры составляла от 30 до 50%. Корпус был готов на 95-98%, в 1% готовности оставались относящиеся к завершающим работам: проводки электроэнергии и ПУАО (вентиляция погребов боеприпасов, жилых помещений, установка компасов). Но ни строитель К.Я. Аверин, ни второй год состоявший на корабле командиром капитан 1 ранга В.Ф. Васильев (1852-?, в 1900- 1902 гг. командовал крейсером "Владимир Мономах") и представить себе не могли, какой сюрприз ожидает их в наступающем году.

25. Последние дни мира

В гонке сосредоточения сил, предшествовавшей войне с Японией, Россия успела перевести в Тихий океан три броненосца новой программы. Не без драматических происшествий пришли в Порт-Артур "Победа", "Ретвизан", "Цесаревич". На полпути к Тихому океану был отставший броненосец "Ослябя". Близок был день полного торжества и безоговорочного господства в Тихом океане, когда, сделав последнее усилие и завершив в Петербурге достройку пяти броненосцев, флот приобретал подавляющее превосходство: тринадцать (или десять – возвращались в Россию броненосцы типа "Полтава") русских броненосцев против шести японских. В свете этого скорого торжества несущественной считалась, видимо, отмена ухода в Тихий океан в 1903 г. "Императора Александра III".

В первых числах января 1904 года дыхание войны, подготовленной императором и его безобразовской бандой, вдруг ощутили и под адмиралтейским шпицем. Еще не найдены те документы, в которых прямо признавалась угроза войны, и еще приходится гадать, кто из приближенных к власти мог осмелиться заронить в голову начальства мысль об ускорении готовности строившихся кораблей. Это мог быть умудренный долгой службой штатного делопроизводителя, начатой в 1896 г. в чине лейтенанта, а теперь ставший помощником начальника ГМШ полковник В.А. Штенгер или быстро успевший проявить себя заведующий только что созданной в штабе стратегической частью военно-морского ученого отдела капитан 1 ранга Л.A. Брусилов (1857- 1909), будущий первый начальник МГШ, брат будущего известного полководца.

О своем недавнем командовании, нравах японцев мог вспомнить первый интеллектуал флота Ф.В. Дубасов. Не мог же он, хотя бы в последний момент перед войной, не встревожиться тем фактом, что всем броненосцам уже изготовившейся к броску японской эскадры могли противостоять лишь два корабля современных типов "Цесаревич" и "Ретвизан". К этой же мысли по прямому долгу службы должен был прийти и начальник Главморштаба З.П. Рожественский. Подсказка могла прийти и от морского агента в Японии капитана 2 ранга А.И. Русина (1861-1956, Касабланка), который не переставал осаждать начальство все более тревожными доказательствами и донесениями об опасно нараставших приготовлениях японцев к войне.

Инициатива могла исходить и от С.О. Макарова или начальника Главного штаба В.В. Сахарова, которые свое высокое понятие о гражданском долге вскоре проявили предостережениями об опасности положения русского флота на Дальнем Востоке.

Догадки можно продолжить, документы же свидетельствуют о следующих хронологически выстраивающихся фактах.

Факт № 1. Произошел в первый день нового 1904 г. После серии изъявлявшихся в предшествующие годы "монарших благоволений" (последнее после спуска "Славы" и осмотра "Александрии") высочайшим указом Главный инспектор кораблестроения Н.Е. Кутейников был переименован в военный чин генерал-майора по адмиралтейству с производством "за отличие по службе" в генерал-лейтенанты. В чем состояло это отличие – документы не уточняют. Казалось бы, что провальный для кораблестроения 1903 год, когда не удалось отправить в плавание "Император Александр III", а "Князя Суворова", вместо перехода в Кронштадт, пришлось оставить на зиму в Петербурге, не давал оснований для отличий. Но государь в такие тонкости не вникал, и в корпусе корабельных инженеров, остававшийся при прежних полуштатских "званиях", появился "свой" генерал. Видимых перемен в кораблестроении это не произвело. Лишь прибавилось вредных для дела генеральских амбиций. А ход событий всего года показал, насколько жестоко ошибался государь-император, отличая своего главного кораблестроителя.

Трудно, конечно, было ожидать от государя такой широкой эрудиции в вопросах собственного кораблестроения, какую обнаружили Петр Великий и И.В. Сталин. Бюрократия умела искуснейшим образом хранить свои тайны, и некому было открыть императору глаза на всю, только сегодня ставшую нам относительно понятной скандальную "кухню" в создании броненосцев серии "Бородино".

Но император ни во что вникать не пытался. И как сегодня, подрывая свой престиж, власти орденами за "За заслуги перед Отечеством" бездумно одаривают безнадежно оскандалившихся администраторов, так и тогда, следуя обычаям бюрократии, государь нашел нужным поощрить главного виновника срыва государственной программы. Замечательно, что наделив генеральским чином Н.Е. Кутейникова, император всех остальных инженеров флота оставил при прежних унижавших их достоинство, полуштатских квалификационных "званиях".

Власть упорно не хотела избавить инженеров от этого неопределенного положения и присвоением военных чинов восстановить их общественный и служебный статус. Обстоятельнейшая мотивировка этих и других мер по приведению в порядок техники флота в своем докладе для высших чинов министерства по поручению С.К. Ратника 2 апреля 1903 г. представил его помощник И.П. Павлов. Он в Пирее руководил работами по восстановлению механизмов броненосца "Победа", приведенных в почти неработоспособное состояние неумелостью машинной команды и ненормальным служебным положением механиков. Но и этот доклад, и настояния о том же, сделанные С.К. Ратником З.П. Рожественскому, не возымели действия. Даже на пороге войны бюрократия не желала "поступиться принципами". Прежняя архаичная система осталась без изменений, и новоиспеченный генерал Н.Е. Кутейников с еще большей бесцеремонностью продолжал распоряжаться отданными в его власть корабельными инженерами. Неожиданные и неведомые приближались дни, которые в фантастически короткий срок должны были покончить с карьерой "самовлюбленного" (выражение А.Н. Крылова) Н.Е. Кутейникова, с императорскими иллюзиями о мире и счастье его правления и чуть ли не со всем русским флотом.

Факт № 2. Датируется 10 января 1904 г. В этот день на докладе С.К. Ратника Управляющий Морским министерством пожелал узнать о состоянии достраивавшихся кораблей и особенно "Императора Александра III" и "Князя Суворова". Представленный 13 января доклад № 198 в своем приложении составил убедительное обвинительное заключение о саботажническом по существу отношении к работам завода со стороны МТК и рекомендованному им заводу Московского Центрального электрического общества (Ц.Э.О.). Как оказалось, командированный в Москву электротехник Балтийского завода Н. А. Федоринский по возвращении 9 января 1904 г. докладывал, что положение "весьма печально". Последняя из турбин в 300 т для "Императора" (контрактный срок готовности 10 апреля 1903 г.) выслана на завод 31 декабря 1903 г., их станции будут готовы через 2 недели, их лебедки (срок 15 сентября 1903 г.) – обещают не ранее конца февраля. Для "Князя Суворова" турбины и лебедки (сроком 15 января и 1 ноября 1903 г.) ожидаются не ранее мая и июня 1904 г. Такая неисполнительность фирмы (ее заводу рекомендовал МТК), докладывал в отдел сооружений председатель правления Балтийского завода вице-адмирал P.P. Дикер (1847-?), "на долгое время" задерживает готовность кораблей и служит "большой помехой" смежным работам по корпусу. Если же Ц.Э.О., как она была об этом предупреждена, не сможет ускорить выполнение заказа, то он за ее счет будет передан другой фирме.

Картина срыва бизнесменами из Ц.Э.О. заказов Балтийского завода была представлена с приложенной к докладу № 320 четкой табличной формой. Также наглядным было второе приложение с таблицей независящих от завода 27 задержек, которые тормозят работы по подготовке к плаванию броненосцев "Император Александр III" и "Князь Суворов". По головному кораблю указывалось, что вопреки назначенному заводом сроку готовности паровых 56-футовых катеров (в марте 1902 г.) их заказ состоялся много позднее, и фирма Крейтон обещает их доставить только в июле 1904 г. Чертежи переходного кормового мостика представлены в МТК 26 сентября 1903 г., но их утверждение задержано журналом от 2 декабря 1903 г. № 60. Нет ответа и о чертежах системы погрузки угля с помощью особых стрел и стрел Темперлея, представленных в МТК 2 сентября 1903 г., а также на чертежи устройства кормовых выстрелов, отправленных в МТК 31 декабря 1903 г. Напоминал завод и о предстоящей перед уходом за границу "заделке кормового среза", над которым, как надо было понять, в МТК еще продолжали размышлять. Двадцать две задержки насчитывались по "Князю Суворову" (и столько же, наверное, и по "Славе", о которой Управляющий пока что вопросов не задавал – Авт.). К сборке недавно погруженных 12-дм башенных установок только еще приступали. Из растачивающихся фундаментов 6-дм башен были готовы только два. Мелкие механизмы этих башен только погрузили. Но еще не получили штыревые основания и тумбы 75 (срок получения 1902 г.) и 47-мм орудий (срок октябрь 1902 г.). Все еще не было заказанных на август 1902 г. орудийных принадлежностей (банники, ящики с инструментами, запасные части, крепления по- походному и др.).

Составление чертежей их размещения тогда, видимо, еще не было принято, а потому, как предупреждал завод, "на расположения и развеску этой мелочи требуется много времени". Неполучением заказанной еще в 1901 г. бортовой брони для 75-мм пушек задерживается устройство их портов. Нет и электрических лебедок (заказывались к октябрю 1903 г.) для элеваторов подачи патронов, отчего и работы по их оборудованию также не продвигаются. Отсутствуют предполагавшиеся установкой еще в феврале 1903 г. ПУАО. (Кронштадтские электротехники так же стабильно не успевали справляться со своими работами – Авт.).

"Надолго задержать готовность броненосца грозила "капитальная", по выражению С.К. Ратника, работа по проводке электрических кабелей тока и электрическому освещению. Планировавшаяся на сентябрь 1903 г., она только еще была начата Кронштадтским портом. Все еще не были получены лебедки для мин-балок (срок истек в мае 1902 г.), прицелы и дальномеры (срок декабрь 1902 г.), устройства для хранения катерных и метательных мин и аппаратов (срок июнь 1903 г.), переговорные трубы, "главная электрическая станция" (срок март 1903 г.), подача мин заграждения, буксирные лебедки и стопора Булливанта, спасательные буйки и круги (срок октябрь 1902 г.), компасы и штурманские принадлежности.

Уже на год запаздывавшие прожектора (эту заграничную поставку из своих экономических соображений, очевидно, срывало ГУКиС – Авт.), из которых неполучение носового не позволяло спроектировать и установить необходимый для него фундамент (предварительное получение чертежей с размерами также, видимо, считались в те времена несбыточным мечтанием – Авт.). С сентября 1902 г. отсутствие паровых и минных катеров задерживало устройство ростров и кильблоков. Как и на головном корабле, задерживалось устройство сетевого заграждения (чертежи представлены 15 ноября 1903 г.). "Помимо этого, – говорилось в заключении доклада, – неспешный ход постройки броненосца (речь, очевидно, шла о "Князе Суворове" – Авт.) до сих пор сильно тормозился последними отказами в пользовании плавучим краном для погрузки тяжестей на суда у Балтийского завода.

Как видно из перечня, массовый срыв сроков поставок для кораблей составлял привычное явление, нимало, видимо, не волновавшее МТК. Нетрудно видеть и то, что множество из перечисленных работ (особенно, учитывая уже давно образовавшуюся перегрузку) могли быть безболезненно исключены. Но на такие смелые инициативы, к тому же в условиях мирного времени (ведь Государь объявил, что "войны не будет"), никто решиться не мог. Замечательно, что прозвучавшее громом набатного колокола объяснение С.К. Ратника и на этот раз своего действия не произвело. Очень могло быть, что Н.Е. Кутейников из дисциплинарных побуждений (была у него такая генеральская манера) мог не спешить реагировать на отклонявшиеся от субординации прямые обращения С.К. Ратника в МТК или к Управляющему. Приходилось искать другие пути. И вот уже Правление завода 17 января обращается в ГУКиС с просьбой решить вопрос о снабжении "Императора Александра III" (по просьбе командира) цепными бакштагами дымовых труб. 19 января отдел сооружений отвечает, что на запрос об этом, сделанный в адрес ГИК еще 5 декабря 1903 г. (вот как издалека тянулось дело – Авт.), ответа не получено. Состоялся он только 29 января, когда заводу было авторитетно объяснено (даже на такую деталь норматива выработано не было! – Авт.), что применять бакштаги следует тросовые, но без пеньковых сердечников, или на одну четверть длины из пруткового железа.

Сколько же сотен таких нелепых препятствий должны были из года в год преодолевать строители, и какими немыслимыми задержками каждое из них оборачивалось для постройки корабля, если даже на вопрос, уже заведомо, на основе сложившейся практики, имевший готовое решение, в МТК умудрились потратить до двух и более месяцев. И невольное является обращение к психологии Н.Е. Кутейникова и Ф.В. Дубасова, людей, в первую очередь определявших стиль работы и нравственный климат в руководимом ими МТК. Один, бывший "самым образованным корабельным инженером в нашем флоте" (признание А.Н. Крылова), генератор идей в пору начала своей деятельности в МТК, энергично поддерживающий инициативу А.Н. Крылова о создании в России политехнического института, другой – герой войны с Турцией, человек чрезвычайно высокого мнения о своих нравственно-интеллектуальных способностях. Оба волей судьбы были вознесены на высшие ступени власти в кораблестроении в его самую критическую пору – в канун и во время войны с Японией. И во что сумела их превратить разлагающая власть безответственности и бесконтрольности, та самая "вероломная" канцелярская система", о которой с гневом высказывался в своих показаниях в следственной комиссии Л.Ф. Добротворский, (в отряде А.А. Вирениуса командовал крейсером "Дмитрий Донской", а в Цусиме крейсером "Олег"). "Адмиралы каждый шаг командиров брали на себя, не прощали им ни тени независимости и только тогда успокаивались, когда своих командиров, вкупе с их офицерами, обращали, наконец, в каких-то аморфных безразличных существ, реагировавших только на расшаркивания перед начальством, на слепое не рассуждающее повиновение и на нежелание жить и мыслить без приказаний и разрешений".

Только бюрократический произвол, выраженный в ненасытной жажде власти, ради ее аксессуаров, ради ее престижа, превратил наших адмиралов в каких- то громовержцев или еще в церемониймейстеров с большим штатом придворных, при оркестре музыки, а не в учителей или наставников, как требует это всякий военный флот. Таким же громовержцем лепил себя и Н.Е. Кутейников. А Л.Ф. Добротворскому все запоминающая система не простила столь откровенного о ней мнения. Придут еще, наверное, в нашу историю исследования по инженерной и социальной психологии, которые и объяснят, почему в одной и той же растлевающей атмосфере, которую несет в себе порочный самодержавный режим, могут являться люди полярных нравственных позиций. Ясно одно, России в самый критический момент ее истории, безумно не повезло с расстановкой людей во властных структурах флота, армии, судостроения.

Те, кто был способен сделать власть умной, предусмотрительной и нравственной, – умерли, погибли, находились в отставке или были отодвинуты на второстепенные должности (В.П. Мессер, И.Ф. Лихачев, П.С. Бурачок, С.О. Макаров), и судьбу флота и всей войны решали дремучие монстры вроде Ф.К. Авелана и З.П. Рожественского, бездарные, равнодушные к бедам отечества великие князья Алексей Александрович, Александр Михайлович, Михаил Александрович, нравственно повредившиеся интеллектуалы Н.Е. Кутейников и Ф.В. Дубасов и все те, "пещерные адмиралы" (выражение Г.П. Чухнина), о которых уже приходилось говорить в книге о "Цесаревиче". Нельзя не напомнить о главном виновнике всех тогдашних и еще ожидавших Россию бед, несчастий и государственного крушения – Божьем помазаннике Николае II, которому "нет и не может быть прощения, пока на земле остается хотя бы один русский". Н.Н. Берберова, написавшая эти слова (Автобиография, М., 1996, с. 109-110), говорила, что этот несчастный мистик "жил в убеждении, что Бог реально мазал его и строго запретил "делить власть с кем бы то не было". Он не понимал, что России "нужны были быстрые шаги сквозь парламентский строй и капитализм к планированию, новым налогам, свободе слова и технологии XX в., с цивилизацией для всех, к грамотности для всех, к человеческому достоинству для каждого" (там же с. 111). Увы, этот идеал и ныне остается недосягаемым в нашей стране…

28 января, снова привычно обращаясь к бумаге, С.К. Ратник обреченно умоляет МТК ускорить утверждение чертежей, которые особенно задерживали работы на "Императоре Александре III": системы погрузки угля (представлены 2 сентября 1903 г.), сетевого заграждения (представлены 15 ноября 1903 г.), способа заделки прикильного среза (представлены 19 декабря 1903 г.). К этой заделке МТК обратился только 30 января, когда был принят и затем в адрес Балтийского завода и Санкт-Петербургского порта разослан соответствующий журнал № 16.

Факт № 3. Произошел 10 января 1904 г. В этот день Главный корабельный инженер Санкт-Петербургского порта предлагал Франко-русскому заводу ускорить готовность броненосца "Бородино", для которого завод по чертежам "Цесаревича" изготовлял машины и котлы. Военная мотивировка, здесь, правда, не присутствовала, и С.-Петербургский порт хотел лишь сократить обидное отставание официально головного броненосца от вырвавшегося вперед и ставшего головным "де-факто" "Императора Александра III". Получалось же так, что первое предвоенное беспокойство проявилось в судостроении. Но Франкорусский завод о войне, видимо, не помышлял и свой ответ "выдал" в день японского нападения на Порт- Артур. 26 января дирекция завода предлагала свои меры ускорения. Следовало ошвартовать "Бородино" у Галерного островка и весной провести испытания в течение трех дней немедленно по освобождении от льда. Это надо сделать на большом числе оборотов, чтобы притереть трущиеся части и дать начальную практику машинной команде. 2 февраля с уже подорванного на Порт-Артурском внешнем рейде "Цесаревича" сообщили, что требуемые Франко-русским заводом описи по механизмам от французов получены не были. Их пришлось составлять своими силами в походе. При первой возможности командир И.К. Григорович обещал копии инвентарей прислать в Петербург. Такая получилась нескладная перекличка с заказом во Франции образцового броненосца.

11 февраля 1904 г. Главный инспектор механической части в ответе отделу сооружений подтверждал полезность предполагаемых испытаний для притирки механизмов. На "Цесаревиче" и "Баяне" их провели "упершись носом в набережную и хорошо ошвартовавшись". Так провалился химерический замысел великого князя об одновременной постройке во Франции образцового броненосца и по его чертежам таких же кораблей в России. Образец худо-бедно, но все же успел добраться до Порт- Артура за два месяца до войны, а его петербургские воспроизведения только еще начинали испытания. Еще более удручающим выглядит тот факт, что гораздо раньше нарочито усложненного, многобашенного "Цесаревича" были в октябре 1902 г. сданы флоту и в апреле и июне 1903 г. пришли в Порт-Артур заказанные в одно время, в апреле 1898 г., броненосцы "Ретвизан" и "Победа". Это было зримое свидетельство превосходства их более технологичных и освоенных заводами проектно-конструкторских решений. Дорого стоила России творческая новация великого князя. Еще дороже предстояла расплата.

Факт № 4. Датируется 12 января 1904 г., когда З.П. Рожественский счел возможным обратить внимание и на строящиеся в Петербурге корабли. Он запросил в МТК, какие дополнительные расходы может вызвать экстренное приготовление к плаванию броненосцев "Император Александр III", "Князь Суворов" и "Бородино". Два других З.П. Рожественский почему-то не упоминал. С японцами он с Федором Карловичем рассчитывал разобраться без "Славы" и "Орла". Такие же вопросы о трех броненосцах были поставлены перед командиром Санкт-Петербургского порта и начальником Балтийского завода. Решение вопроса затянулось: в МТК были заняты более насущными проблемами.

Факт № 5. Им стало первое в новом 1904 г журнальное постановление МТК№ 1 от 12 января, которым устанавливалось полезное, но чрезвычайно запоздалое новшество. В качестве дополнительного средства управления рулем предлагалось применить проводку от шпиля. Что и говорить, тернист и долог путь творческой мысли. Из личного конструкторского опыта автору помнится, какое сопротивление ЦКБ – проектанта (№ 19) МСП в 1964 г. встретило вполне, казалось бы, здравое предложение военной приемки на строившихся в Ярославле катерах проекта, кажется, № 268, вместо уже установленных ручных лебедок, поднимать шлюпку посредством привода от носового шпиля. Здравый смысл тогда победил, но борьба потребовалась упорная. Нельзя поэтому не оценить прогрессивный образ мышления, проявленный МТК за 60 лет до случая в Ярославле. И все же членам комитета с их генеральскими чинами следовало бы проявить побольше элементарного предвидения, чтобы хотя бы не вводить казну в неоправданные расходы и не тормозить готовность серии. Возникла переписка, дело затянулось по крайней мере до марта 1904 г.

Факт № 6. Он стал украшением последних предвоенных инициатив МТК. Уже давно все знали о накопившейся за шесть лет постройки огромной перегрузке новых кораблей, но члены МТК, без лишних раздумий, согласились взамен ранее предусматривавшихся, оснастить новейшие броненосцы новыми и более тяжелыми минными катерами. Их вес в грузу достигал 20,5 т. 13 января Балтийский завод получил запрос о той нагрузке, на которую рассчитаны грот-мачты, стрелы и лебедки броненосцев "Император Александр III", "Князь Суворов" и "Слава". 16 января завод отвечал: расчетная нагрузка – 17 т. Возник вопрос о том, можно ли уменьшить запас прочности грузового устройства и о том, как размещать новые катера.

Факт № 7. Он состоялся 21 января 1904 г., когда в МТК на совещании под председательством Н.Е. Кутейникова было всесторонне оценено состояние готовности броненосцев "Бородино", "Орел" и "Князь Суворов". Менее других отставал "Князь Суворов", который при получении водоотливных турбин с электромоторами мог быть готов к плаванию к 1 июля. Плохо, что на нем все еще не было лебедок для подъема минных катеров ("срок их доставки нельзя предвидеть") и рефрижераторов. Электропроводку можно было успеть закончить, применив "общую летучую проводку". Не готово было и сетевое заграждение.

"Слава" в перечне состояния работ не присутствовала. Нелепым образом сброшенная со счетов и как бы исключенная из программы, она будто и не существовала. Между тем, сопоставление ее готовности с остальными кораблями могло быть полезным для более объективной оценки сроков достройки всей серии и самой "Славы". Но вот этого-то, видимо, и было приказано не допускать. В очередной раз бюрократия не упустила случая облегчить себе работу.

На "Бородино" серьезной задержкой грозила установка сетевого заграждения. Легкомысленно от него отказавшись при проектировании, МТК после подсказки С.О. Макарова признал заграждение необходимым. Теперь приходилось осваивать только что полученный из Америки аппарат для местного обжига броневых плит под кронштейны сетевых шестов. Наладить эту новую технику рассчитывали не ранее конца марта. Само же заграждение могло поступить к 1 августа, и со всей работой можно было справиться только к 15 сентября.

К 1 июня рассчитывали пустить в действие судовые динамо-машины, что позволяло заканчивавшиеся к этому времени башни к 1 июля подготовить к стрельбе. Тем самым срок готовности артиллерии сокращался на два месяца. К этому новому сроку, форсировав работы, следовало справиться со всей электротехникой корабля. С 1 июня по 1 июля рассчитывали, войдя в док, заделать прикильный срез. Боковые кили решили не трогать. "В крайнем случае" можно было отказаться и от установки вентиляции офицерских кают. Только в марте ожидалась готовность стрел для подъема шлюпок и паровых катеров. Увеличение денежных расходов могло состоять из оплаты сверхурочных работ (в полуторном размере, в продолжение 3 часов) для 300-400 рабочих и суточного довольствия на командировки в Кронштадт. При соблюдении контрактных сроков частными фирмами броненосец можно было подготовить к плаванию в августе 1904 г. Значительно более отставал "Орел". Его броню, если Ижорский завод не опоздает, могли закончить установкой в Кронштадте и в июне, башни Металлического завода – к 1 июля, минные катера даже не были еще заказаны, 12-дм пушки только еще собирались доставить. Рулевой электромотор можно было получить на полтора месяца позже, чем для "Бородино".

Считалось желательным (понятно, в видах все такой же экономии) установку всех коробок и проводки электроэнергии начать на один месяц позже, чем на "Бородино". В противном случае предлагалось мелкие проводники прокладывать с изоляцией Гупера. Это позволит отказаться от непроницаемых коробок и "может ускорить работу вообще". Вместе с видимым различием в организации работ на кораблях казенной постройки в сравнении с работами Балтийского завода просматриваются и возможности их грядущего ускорения. Для довершения установки брони в Кронштадте требовалось назначить в распоряжение строителей один плавучий кран Кронштадтского порта и один привести из Петербурга. Оба броненосца, приведя их в Кронштадт одновременно, надо установить возможно ближе друг к другу.

В предвидении неизбежных пререканий между структурами двух портов, Петербургского и Кронштадтского (об их отношениях в своей книге писал В.П. Костенко), оговаривалась необходимость собственной телефонной линии, связывавшей место стоянки броненосцев в Кронштадте с Галерным островком и Новым Адмиралтейством. "На покупку мелких предметов без промедления" следовало в распоряжение главного корабельного инженера С.-Петербургского порта (строителям, как писал В.П. Костенко, даже покупка электрических лампочек не доверялась) перевести аванс в размере 300-400 руб. При соблюдении всех этих условий "Орел" мог быть подготовлен к плаванию через месяц после готовности "Бородино".

Никто из присутствовавших (Лейтенант Азбелев, старший инженер-механик Краац, старшие судостроители Оффенберг, Токаревский, Яковлев, Шлезингер, капитан 1 ранга П.И. Серебренников, главный корабельный инженер С.-Петербургского порта Д. В. Скворцов, инспектор кораблестроения Д. В. Титов и главный инспектор кораблестроения генерал-лейтенант Н.Е. Кутейников), очевидно, не сомневался, что с этими сроками будут согласны и японцы. Особых мнений также высказано не было.

Дополнительные сведения для председателя МТК 26 января представил Главный инспектор механической части. Из них следовало, что на броненосцах "Император Александр III", "Князь Суворов" и "Бородино" (между этими датами – 16 и 21 января и состоялось, как видно, исключение "Славы" из серии – Авт.) собственно по механизмам работ не остается. Оказывалось, что эти последние два корабля еще не подвергались приемным испытаниям. Кроме того, на них оставались незаконченными отливные средства и системы вентиляции. Но на эти работы, по мнению Н.Г. Нозикова, следовало затратить не менее трех месяцев. В таком же положении, добавлял он, находится и броненосец "Орел". Мнения и предложения по сокращению этих едва ли поддающихся пониманию сроков Главный инспектор не высказывал. Это было тогда в порядке вещей. Приведенные здесь факты при всей их тревожности и значительности остались лишь дежурной констатацией состояния работ, вовсе не призывавшей к какой-либо их интенсификации.

Лишь спустя несколько дней – с началом войны -обозначилась их особая роль как порога, разделившего все предвоенные работы от военных. Пока же, ориентируясь на установившиеся, отнюдь не ударные темпы работ, бюрократия с присущей ей неторопливостью выясняла степень готовности кораблей как бы между делом. И потому, не ощущая никаких неудобств от достигнутого ими предела некомплектности, члены МТК продолжали заниматься сугубо мирной рутинной деятельностью. Так, журналом № 12 от 27 января постановили соорудить также на броненосцах "Император Александр III", "Князь Суворов" и "Слава" продольные мостики без перехода со среднего поперечного на кормовой, проблему которого, приехав лично на завод, еще в марте 1903 г. изучал Ф.В. Дубасов.

Война, вдруг по какому-то недоразумению начавшаяся где-то в самом отдаленном конце империи, никак не поколебала налаженный уютный быт обитателей Адмиралтейства. Не докучал им ни Государственный контроль, ни великие князья, ни сам император, пребывавший в уверенности, что русские чудо-богатыри не замедлят всыпать этим дерзким, презренным "макакам". Расплачиваться за все эти "шалости" предстояло обездоленным "экономией" армии и флоту.

26. Повеление его величества

Непоправимо просчитавшись в сроках предвоенной подготовки судостроения и флота, оказавшись у разбитого корыта дипломатии, царизм и в начавшейся 27 января 1904 г. войне продолжал делать грубые непростительные и часто не поддающиеся пониманию ошибки. Вслед за ликвидацией эскадры Средиземного моря было решено вернуть в Россию оказавшийся в Красном море отряд А.А. Вирениуса. Ответственность за провал его похода всецело лежала на З.П. Рожественском. Этот же начштаба, прикрывавшись "высочайшим повелением", отклонил настояния С.О. Макарова (назначен командующим флотом в Тихом океане 2 февраля) о непременном прорыве в Порт-Артур броненосца "Ослябя". Не посмели З.П. Рожественский и А.А. Вирениус решиться на безусловно оправданный шаг – захват или, по крайней мере, жесткое конвоирование несших с собой факел войны, но еще небоеспособных "Ниссин" и "Кассугу". Под их "прикрытием" весь отряд А.А. Вирениуса: "Ослябя", "Аврора", "Дмитрий Донской", "Алмаз" с присоединением к ним, может быть, и "Императора Александра III", оставив негодные миноносцы, мог с уверенностью перейти в Порт-Артур. Встретить их могла бы вся эскадра, тогда события развивались бы по другому.

Упущена была и предоставлявшаяся русскому флоту исключительная возможность по пресечению хлынувшего с началом войны из США и Европы огромного потока японской военной контрабанды. Приказано было даже освободить те суда с контрабандой, которые по собственной инициативе успел арестовать командир входившего в состав отряда А.А. Вирениуса крейсера "Дмитрий Донской" капитан 1 ранга Л.Ф. Добротворский (1856-1915). В хитросплетениях интриг и борьбы амбиций великих князей, псевдодипломатических рассуждений З.П. Рожественского (надо было остерегаться Англии, которая в отместку за ущерб, нанесенный арестом ее судов-контрабандистов, могла создать препятствия на пути 2-й эскадры) и, наверное, все той же "экономии" направлены были в океан по перехвату японской военной контрабанды крейсера "Дон", "Урал" и "Терек". Переоборудованные из купленных в Германии пароходов, они вышли в Атлантику с запозданием, а "Кубань" потерял время на ремонт после утопления в доке.

Успешнее действовали крейсера Добровольного флота "Петербург" и "Смоленск", вышедшие из Севастополя 20 и 22 июня 1904 г. Они, наведя панику на контрабандистов и успев отправить в Россию несколько арестованных английских и германских пароходов (никто из капитанов не протестовал против остановки, признавая действия крейсеров совершенно правильными), должны были свернуть свои операции в Красном море и Индийском океане. З.П. Рожественский и Ф.К. Авелан просто "сдали" свои крейсера, отправленные ими в строгом соответствии с нормой международного права. Ловить их, чтобы передать позорный приказ о возвращении, поручили английским крейсерам. Власти Российской империи откровенно испугались Англии, которая считала себя в праве трактовать международные нормы в своих собственных интересах и выход русских крейсеров из Севастополя объявила незаконным. Под рев и вой западной прессы "Петербург" и "Смоленск" должны были проделать путь позора до Кронштадта, чтобы затем, переменив названия на "Рион" и "Днепр", совершить обратный путь с эскадрой З.П. Рожественского.

По существу, предательской обструкции подверглись едва ли не все обращения С.О. Макарова о помощи в восстановлении боеспособности флота и обороне его главной базы. Возглавил ее забиравший все больше власти и не состоявший в друзьях адмирала начморштаба. Это он, презрев нормы этики на ходатайство своего первого адмирала об увеличении дальности стрельбы приморской батареи Порт-Артура, не постеснялся 12 марта 1904 г. наложить замечательную резолюцию: "Полагал бы дать одно очень ценное указание не стрелять на расстояния, с которых нельзя попадать…". Это его изречение вполне достойно быть увековеченным среди других откровений правителей русского народа.

На том же уровне ума и государственных талантов совершались и распоряжения о серии типа "Бородино". Совещание в МТК 30 января 1904 г. выяснило и журналом № 19 от 5 февраля подтвердило, что всеми возможными экстраординарными мерами готовность броненосцев "Император Александр III", "Бородино", "Князь Суворов" и "Орел" может состояться только 15 июля. Добиться этого можно было лишь ускорением доставки броневых плит верхнего пояса для "Орла" не позже 15 февраля, а плит верхнего каземата к 15 марта (плиты среднего каземата следовало доставлять уже в Кронштадт) и завершением прокладки электрических кабелей-не позднее 1 июня. Соответственно, для броненосца "Князь Суворов" средние броневые плиты верхнего каземата следовало доставить в Кронштадт не позднее апреля, а 6-дм башни подготовить к стрельбе не позже I июля. От Обуховского завода требовалось также справиться и с поставкой заказанных ему "телескопических прицелов" к орудиям.

Сетевое заграждение (с предварительным изготовлением всех деталей) следовало установить на этих двух кораблях не позже 1 июля, и к 15 мая для них должен быть свободен и док. Теперь же следовало заказать Невскому заводу шесть моторных катеров, а С.-Петербургскому порту-шесть портовых катеров, а также катерные минные аппараты и по два минных плота на каждый корабль. На все четыре броненосца требовалось немедленно назначить полный штат офицеров-специалистов, а также приемную комиссию. Электрическое рулевое устройство допускалось, в случае опоздания, отсрочить до 1 августа, "с тем, чтобы оно было переслано прямо на Восток". Предполагалось, очевидно, что осады Порт-Артура не будет и находившаяся там эскадра благополучно дождется подкреплений. Никого не смущало, что они, при самых счастливых обстоятельствах (рекордное 65-дневное плавание учебного судна "Океан"), смогут появиться в Желтом море не ранее, как в октябре 1904 г. и что слишком много непредвиденных, а может быть, и катастрофичных событий может произойти за это время. Но в том и состояло не поддающееся современному пониманию чудо тогдашней бюрократии, сопоставимой разве что с недавним режимом, "первого президента" РФ, что она обладала исключительным талантом – неспособностью заглядывать в будущее и нежеланием предвидеть последствия своей деятельности.

Все были при деле, все получали положенное богатое содержание и все дружно полагались на авось и покровительство Николы-угодника. Федор Карлович Авелан одобрил представленные ему Ф.К. Дубасовым рекомендации своего главного ученого учреждения и на журнале № 19 начертал самую, наверное, обширную в истории резолюцию. Она гласила: "Во исполнение Высочайшей Его императорского величества воли предписываю безотлагательно организовать экстренные работы для скорейшей достройки не только четырех эскадренных броненосцев: "Император Александр III", "Бородино", "Орел" и "Князь Суворов", но также и крейсера "Олег", и одновременного изготовления броненосца "Сисой Великий". Все эти суда должны быть готовы к дальнему плаванию не позже 1 июля текущего года.

Все предположения Морского Технического комитета по кораблестроительной, механической, артиллерийской и минной части утверждаю, но с тем, чтобы:

1) по артиллерийской части оптические прицелы были заказаны Обуховскому заводу лишь для тех судов и в том числе, какое может быть изготовлено заводом к сроку общей готовности судов. Оптические прицелы к 75-мм пушкам должны быть изготовлены в последнюю очередь.

2) Для наибольшей интенсивности работ Кронштадтского порта по электротехнике на судах, назначенных в дальнее плавание, разрешаю отложить подобные работы на броненосце "Слава" и лодке "Хивинец" до окончания работ на первых судах в июле-месяце сего года. Если частные фирмы могут гарантировать срочность всех электротехнических работ на крейсере "Олег" и транспорте "Волга", то предлагаю Главному управлению безотлагательно вступить в соглашение с той или другой фирмой.

3) Кронштадтскому и С.-Петербургскому портам, а также Балтийскому заводу предлагаю безотлагательно доставить в Главное управление кораблестроения и Снабжения, не задерживая работ на судах, подробное исчисление денежных средств, требующихся сверх ассигнованных на экстренную достройку кораблей.

4) Главному Морскому штабу, согласно журналам, представить мне безотлагательно о назначении на упомянутые суда специалистов-офицеров и приемной комиссии для производства испытаний отдельных частей и устройств корабля по мере их изготовления.

5) Главному управлению кораблестроения и снабжения ускорить предстоящие заказы и доставку брони и готовых предметов по назначению.

6) Морскому Техническому комитету распорядиться скорейшим сообщением настоящей резолюции и сведений, изложенных в журнале № 19 и приложениях к нему, заинтересованным учреждениям.

Подписал генерал-адъютант Авелан. 6 февраля 1904 г."

При всей многозначительности резолюции нельзя не видеть в ней образец все той же бюрократической "распорядительности", за которой, кроме предписания "ускорить", не видно готовности немедленно содействовать этому ускорению соответствующими дополнительными расходами. Неизвестно, были ли на предписанное ускорение выделены и какие именно деньги или дело обернулось лишь вдумчивым, без видимого результата, рассмотрением предоставленных заводами "исчислений". Оплачивались, как говорят документы, и то с весьма придирчивым "рассмотрением", лишь те работы, которые в МТК признавались сверхсметными.

О том, что денег на ускорение работ выделять, похоже, не собирались, в своей книге "На "Орле" в Цусиме" свидетельствовал В.П. Костенко. По его сведениям, даже в марте 1904 г. на свое ходатайство о форсировании работ главный корабельный инженер С.-Петербургского порта Д.В. Скворцов получил из ГУКиС ответ об отсутствии каких-либо сверхсметных ассигнований. О таких расходах ничего не говорилось и в адресованном 7 февраля начальнику Ижорских заводов предписании начальника ГУКиС генерал-лейтенанта Л.А. Любимова (1845-1906) о необходимости сделать "все зависящие распоряжения" для ускорения готовности кораблей "согласно Высочайшей Его императорского высочества воле". Низкий материализм и здесь считался, видимо, неуместным, о расходах на ускорение готовности кораблей не говорится и в показаниях, которые в следственную комиссию по делу о Цусимском бое предоставил бывший начальник отдела заготовлений ГУКиС генерал-майор Иванов. Он называет лишь особый кредит в 10,7 млн руб., выделенный с началом войны на приобретение боеприпасов (приведена огромная таблица) и напоминает, что в предвоенный период "и время, и деньги были едва достаточны на обеспечение новых судов основным комплектом всего необходимого" и что периоды "предельных бюджетов" Морского министерства не соответствовали средствам, требовавшимся на выполнение кораблестроительных программ".

Лишь в виде исключения (и опять же в результате предшествовавших настойчивых ходатайств С.О. Макарова – Авт.) "ввиду военных событий", на приобретение второго боекомплекта было выделено в 1900 г. – 1,3 млн руб. и в 1903 г. -1,8 млн руб. Это частичное пополнение оговаривалось строжайшим Высочайшим запретом на все другие ходатайства, вызывающие "дальнейшее обременение казны усилением кредитов Морского ведомства".

В 1903 г. было еще раз Высочайшее повеление "направить самые энергичные усилия к задержанию роста расходов". Этой безумной экономией на оборону и объясняется удививший всех (В.П. Костенко, с. 87) в предвоенные годы "характер сознательной и правомерной задержки темпов всех работ". Невзирая на имевшиеся явно избыточные производственные возможности, работы эти "шли самыми замедленными темпами, в пределах строго ограниченных кредитов".

Нуждается в проверке и утверждение Ф.К. Авелана (в показаниях, представленных в следственную комиссию) о том, что на ускорение судостроения были будто бы ассигнованы особые средства" (с. 301). Но, кроме трех адмиралов, назначенных для наблюдения за работами (Невинский, Линдестрем, Паренаго), бывший Управляющий подробностей не приводит. Возможно, он свои намерения выдавал за реальность, возможно, за эти "ассигнования" он принимал оплату сверхсметных работ, вызванных инициативами МТК. Не мог же его превосходительство признать, что весь предвоенный год, неусыпно блюдя заповеди экономии, он умышленно готовил флоту поражение, а с началом войны объективно продолжал играть роль того же "агента влияния" японских интересов. Вопрос о стоимости войны – самый, наверное, глухой после проблем кораблестроения.

Огромные деньги были затрачены на закупку и доставку угля в Порт-Артур, Владивосток, Шанхай и непосредственно на эскадру Рожественского (контракт с немецкой фирмой он заключал лично), на приобретение снарядов, торпед, подводных лодок в США, оборудования для лодок, строившихся Балтийским и Невским заводами, пароходов для переоборудования в крейсера и мастерские, дальномеров и радиостанций. Особый кредит, соизмеримый со стоимостью всей программы 1898 г., был заготовлен для приобретения "экзотических крейсеров". Но именно поэтому и по извечной наклонности бюрократии к всегда лакомым для нее заграничным заказам (тьму примеров дает и наше время) денег на ускорение собственного судостроения могло и не оказаться. Не упоминались они и в обширных перечнях мероприятий, которые прилагались во исполнение директивы Управляющего по журналу № 19. Расчет, по-видимому, делался на патриотический энтузиазм и те резервные средства заводов, которые они могли выделить на оплату сверхурочных работ.

Программа предстоящих ускоренных работ наиболее полно была представлена в подготовленных еще 3 февраля 1904 г. для председателя МТК справках артиллерийского и минного отделов.

"Боевая песенка донцов" (С плаката того времени)

27. Формула адмирала Остелецкого

Из справки и.д. Главного инспектора морской артиллерии (№ 409 от 3 февраля 1904 г.) генерал-лейтенанта А.С. Кроткова (1848-?) следовало, что "Бородино", получив уже все орудия, через месяц после перехода в Кронштадт мог завершить их установку в кормовой 12-дм башне, восьми 6-дм орудий в средних и кормовых башнях и начать их испытания стрельбой. В доставке брони задержек не было, ожидались лишь последние две плиты нижнего каземата.

На "Орле" были получены все пушки 75- и 47-мм калибра и четыре 6-дм, остальные планировали доставить в феврале. Из 12-дм орудий одно уже отправили, остальные ждали через неделю. Их станки также были получены портом (последний готовили к отправке с Металлического завода на лошадях), получена вся броня Обуховского и Ижорского заводов, к отправке в Кронштадт готовят испытанные стрельбой (30 января) 18 круппированных плит подачных труб, 35 круппированных плит бортового верхнего пояса и боевой рубки (6- и 8-дм) и 33 плиты крупповской нецементированной брони (3 дм) для казематов. Чтобы к 1 июля успеть испытать стрельбой башенные установки, Металлический завод просил на обоих кораблях усилить освещение и перевести их в Кронштадт одновременно. В порту на хранении с 1903 г. находятся приборы управления артиллерийским огнем (ПУАО), детали и аппаратура системы подачи снарядов, а вот лебедки, заказанные Кронштадтскому порту, будут готовы только через два месяца. Часть ПУАО, заказанных этому порту, могли быть готовы не ранее трех месяцев, но и то при условии резкой интенсификации работ.

Для "Князя Суворова" из уже изготовленных четырех 12-дм орудий два отстреляны на своих станках и могли быть доставлены к назначенному Балтийским заводом сроку – к открытию навигации. Ускорению мешали, видимо, другие незаконченные работы с башнями. Испытали стрельбой все 6-дм пушки, и их готовились доставить на лошадях. Из 12 75- и 12 47-мм пушек были готовы семь и четыре, из них, как об этом заявил Балтийский завод, будут доставлять по мере готовности с расчетом получить их полностью к 1 апреля. Все они, при сомнительности их пользы и заметной тяжеловесности (с броней казематов), изрядной трудоемкости работ по установке и оборудованию погребов и подачи, продолжали в вооружении корабля оставаться своего рода неприкосновенными священными коровами. Еще не готовые 18 плит 4-дм брони верхнего пояса Обуховский завод обещал доставить "зимним путем". 26 6-дм плит верхнего пояса, полностью готовые на Ижорском заводе, на корабле пока что не требовались. Их следовало "ранней весной" доставить в Кронштадт. Предложений для помощи Балтийскому заводу в расширении фронта работ в справке не высказывалось. Уже нужные для установки 32 плиты 3-дм брони для казематов будут приняты на Ижорском заводе без испытаний стрельбой. Сборку механизмов и электрических систем 12-дм башен Путиловский завод заканчивал. В носовой башне станки были установлены, а для кормовой испытывались на полигоне. Поскольку Балтийский завод, не успевал подготовить орудия этих башен, то он намеревался получить их только с открытием навигации, а к стрельбе башни приготовить к 1 июля. Пригонку к рубашке брони 6-дм башен и расточку фундаментов оставалось довершить в двух башнях. Все их вращающиеся части были готовы, и надо, чтобы начали их доставку на лошадях. Если в феврале башни будут погружены на корабль, то Путиловский завод, закончив сборку, сможет 1 июля начать их испытание стрельбой. Из систем подачи сомнение в сроках и качестве работ вызывали электрические проводники, заказанные фирме московского предпринимателя Подбедова. Чтобы не сорвать поставку, на завод для жесткого освидетельствования состояния работ был командирован артиллерийский приемщик полковник М.И. Бархоткин(1853-?, в 1899-1901 гг. состоял в Комитете, наблюдавшем за постройкой в США "Варяга" и "Ретвизана").

Вопрос об оптических или, как вначале говорили, "телескопических" прицелах, которыми задолго до войны еще в 1898 г. успел обзавестись японский флот и без которых пришлось вступить в войну эскадре в Порт-Артуре, только еще обсуждался. В справке артиллерийского отдела было записано, что прицелами предполагается снабдить все названные броненосцы, включая "Императора Александра III", "Сисоя Великого", а также крейсера "Олег", "Жемчуг", "Изумруд" и миноносцы. Представление о прицелах для этих кораблей предполагалось сделать при ближайшем докладе МТК Управляющему Морским министерством. Показателен проявленный в справке синдром безоглядной чиновной неисполнительности: видеть стоящую рядом с "Князем Суворовым" "Славу" и не подумать, что ей прицелы тоже не были бы лишними. Хотя бы для тренировки и освоения их личным составом. Не полагалось их ни для "Алмаза", ни для других кораблей, которые пока что не собирались посылать в Тихий океан. В справке обращают на себя упущенные возможности ускорения работ, заставляющие все больше и больше сомневаться в оправданности исключения из этих работ "Славы". Определенно видно и явное нежелание бюрократии добиться полной реализации имевшихся резервов и найти пути кардинального ускорения работ. Поражает и "табу", наложенное на работы на "Славе". Они полностью прекращены не были, но их продолжали упорно замалчивать. Делалось это, видимо, из желания избежать нареканий в нарушении приказа сосредоточить все усилия только на четырех броненосцах.

Главный инспектор минного дела вице-адмирал К.С. Остелецкий (1847-?) для подготовки в июле к плаванию четырех броненосцев предлагал программу мер из 14 пунктов. Прежде всего, на трех броненосцах ("Император Александр III" в особом ускорении не нувдался) следовало начать работать день и ночь в две смены: первая с 6 ч 30 мин утра до 8 ч вечера с полуторачасовым перерывом на обед и вторая – с 8 ч 30 мин вечера до 4 ч утра. Покупку недостающих инструментов следовало поручить электротехнику Кронштадтского порта капитану Соловьеву или вновь назначенному его помощнику Соколову, для чего выдать им аванс или разрешить представить счет для оплаты в Кронштадтскую портовую контору. Доставленный на броненосцы инструмент может засвидетельствовать приемная комиссия порта. На тех же условиях должен быть закуплен крепеж, при его нехватке в Кронштадтском порту. Сверловку и нарезку "мелких дыр" (их будет более 250 тысяч) можно ускорить посредством ручных электрических сверлильных приспособлений, которых надо приобрести 39 штук.

Должен бьггь разрешен наем мастеровых на названные броненосцы в соответствии с потребностью и ходом работ, с оплатой в зависимости от квалификации и производительности: "установщикам" (то есть, видимо, сборщикам – Авт.) – до 2 руб. в день, слесарям и мастеровым остальных цехов – до 1 руб. 75 коп. в день. В экстренные часы плата должна бьггь полуторная, а в ночные с 10 ч вечера до 4 ч утра – двойная. Оплату за экстренные часы надо распространить и на указателей, получающих месячное жалование. Для заготовки заранее втулок, наконечников и других деталей, требующихся при работах по монтажу кабелей ("канализации") электрического тока следует разрешить электротехнику Кронштадтского порта нанять 8 литейщиков (оплата 3 руб. в день) или передать эти заказы на частные заводы, а также по 15 токарей и слесарей (с оплатой, сообразно квалификации и скорости работы, до 2 руб. в день). Должен быть установлен порядок, по которому все изделия и материалы, исполненные или заготовленные Кронштадтским портом, передавались бы на броненосцы не позже, чем на следующий день по получении требования об отправке. Точно так же особым распоряжением следовало в дни выхода броненосцев в море не оставлять на берегу мастеровых по электротехнике, а брать их с собой, предоставляя все возможности для продолжения выполняемых ими работ.

В день перехода броненосцев из Петербурга в Кронштадт или в крайнем случае в следуюшие сутки должна быть обеспечена перевозка в Кронштадт и всех необходимых для каждого корабля материалов и изделий. На каждом корабле строители должны были выделить помещение, достаточное для размещения материалов и принадлежностей не менее, чем на два-три дня работы. Непременно должны быть выдержаны сроки доставки в полном комплекте герметических коробок для соединения оцинкованных и бронированных проводов для "Бородино" к 20 февраля, для "Орла" и "Князя Суворова" – к 20 марта. Заказы для "Славы", столь, казалось бы, естественно напрашивавшиеся, надо было лишь отнести их во вторую очередь, и на этот раз нигде не упоминались.

Для контроля и наблюдения повахтенно за выполняемыми работами надо на каждый броненосец без промедления назначить по два минных и два артиллерийских офицера, полный состав минных кондукторов, а также квартирмейстеров и рядовых минеров и гальванеров. Вахтенный минный или артиллерийский офицер с очередной вахтой нижних чинов должен находиться на корабле неотлучно во все время работ днем и ночью. Чтобы сосредоточить все силы Кронштадтского порта на электротехнических работах для четырех броненосцах, такие же работы для броненосца "Слава", крейсера "Олег" (он еще не был включен в состав новой эскадры-Авт.), транспорта "Волга" и канонерской лодки "Хивинец" предлагалось передать частным фирмам. "При таких условиях, не стесняясь ни числом людей, ни средствами, доведя работу до наибольшей интенсивности,-писал адмирал К.С. Остелецкий, – можно рассчитывать на окончание работ к 15 июля".

Эта строгая, как военная директива, формула ускорения готовности кораблей была бы вполне справедлива при условии правильности постановки задачи, т.е. оценки роли ускорения на ход боевых действий и всей войны. Важно было определить те крайние сроки, к которым должны быть готовы новые корабли, и в соответствии с ними доводить работы, как писал К.С. Остелецкий, "до наибольшей интенсивности". Решение этой задачи должно быть обусловлено двумя чрезвычайной важности обстоятельствами. Первое состояло в выявлении самых трудоемких узловых факторов задержки, которые не позволяют кораблю выйти в море и вести бой. Второе можно сформулировать как "жесткую тактико-техническую рационализацию проекта".

Это означало выявление тех систем и элементов, которые не играли решающую роль в боеспособности корабля и сокращение или полное исключение которых могло существенно уменьшить водоизмещение и сократить срок его готовности. Это могли быть явно избыточные для корабля шлюпки и катера, вместо которых для спасения экипажа могли быть применены известные черноморские складные десантные боты и применявшиеся в мире спасательные плоты. Вполне назревшей была и ликвидация уже многими (и даже З.П. Рожественским) признанными отжившими 75-мм и других малокалиберных пушек с тянувшимся за ними шлейфом грузов казематной брони, систем подачи и погребов боеприпасов. Ликвидировать можно было боевые марсы, минное вооружение, избыточные переговорные трубы, стрелы Темперлея, устройства Спенсер-Миллера, сетевое заграждение, обширный груз запасов снабжения и запасных частей. Их можно было держать на транспортах.

Но даже и без рационализации проекта строгой формуле адмирала весьма мало соответствовали предлагаемые им меры. Они могли, конечно, несколько упорядочить и ускорить работы, но были, бесспорно, далеки от того предельного напряжения всех сил и средств, которые по законам военного времени только и могут вырвать победу из рук предприимчивого и деятельного противника. Невелика была добавочная плата рабочим, о премиях за досрочное выполнение задания не было и речи. Малоэффективны были и ночные работы, которые, как свидетельствовал В.П. Костенко, мастеровые умели превращать лишь в видимость. Нужны были более существенные материальные затраты и организованные усилия, а главное – предельная мобилизация интеллектуального потенциала МТК и ГМШ для правильной постановки задачи. И если С.О. Макаров считал возможным прорыв в Порт-Артур одного лишь броненосца "Ослябя" в сопровождении трех крейсеров, то тем более реальной могла быть операция прорыва на присоединение к еще боеспособной эскадре тех же кораблей, с которыми ударный отряд первой очереди должны были составить готовые к плаванию броненосцы "Император Александр Ш", "Сисой Великий" и даже "Наварин". Его устарелые пушки за два зимних месяца можно было вполне успеть заменить снятыми с "Князя Потемкина-Таврического".

Отряд должен был выйти, как только это могла позволить ледовая обстановка, под проводкой ледокола "Ермак". И этот стремительный марш-маневр (при обеспечении снабжения углем быстроходными транспортами и заранее подготовленными в пути запасами угля) должен был завершиться встречей в Желтом море со всей порт-артурской эскадрой под прикрытием владивостокских крейсеров. Весь ход войны подтверждал реальность такого или близкого развития событий. Более чем оправданным было бы и включение в состав первого ударного отряда броненосцев береговой обороны типа "Адмирал Ушаков". Дружно порицаемые в истории, эти корабли, обеспечив прорыв отряда, могли бы самым блистательным образом проявить себя по своему прямому назначению при обороне Порт-Артура.

За первым ударным отрядом должен был последовать второй – из экстренно достроившихся кораблей с непременным включением в его состав "Славы". Задача скорейшего, через 2-3 месяца, выхода в море на присоединение к Тихоокеанской эскадре, бесспорно, оправдывала все жертвы. Отказаться (если это существенно ускорило бы готовность корабля) можно было бы и от части плит верхнего пояса, ибо, перефразируя явившееся вскоре изречение З.П. Рожественского ("лучше переворачиваться с углем, чем без угля"), лучше было успеть соединиться с эскадрой в Порт-Артуре, чем бесславно погибнуть в Цусиме.

Иной придирчивый читатель, возможно, не преминет назвать все сказанное "литературными мечтаниями" или чем-либо в этом роде. Но, говоря по справедливости, прорыв ударного отряда во главе с "Императором Александром III", а за ним и второго во главе со "Славой" (надо было лишь с полной энергией применить формулу адмирала К.С. Остелецкого) представляется со всех сторон более оправданным, чем деяния, которыми режим Николая II прославил себя в ходе войны. Здесь были и сделавший Россию посмешищем всего мира фарс с погоней за "экзотическими крейсерами", и многоумное соизволение на разоружение в Циндао вырвавшегося из ловушки Порт-Артура образцового броненосца "Цесаревич", и безумно запоздалое (когда эскадра в Порт- Артуре уже погибла) снаряжение эскадры контр-адмирала Н.И. Небогатова, и наконец, снаряжение 4-й эскадры, в которой современную "Славу" соединяли с допотопным "Императором Александром И".

Адмирал К.С. Остелецкий не решился развить таившуюся в его формуле мудрость, а власти не решились применить эту формулу даже в ее изначальном виде. Один из множества в той войне исторических шансов (а было их не менее двадцати!!!) вновь остался упущенным.

28. Что делать?

В книге В.П. Костенко "На "Орле" в Цусиме", памятной волшебством своего явления всему поколению 50-х годов уже прошлого 20 века, трудовой подвиг судостроителей 1904 г. отражен так ярко, правдиво и убедительно, как и вся последующая цусимская эпопея.

Подобно лучшим строкам трилогии "Расплата" В.И. Семенова, "Цусимы" А.С. Новикова-Прибоя, книга. В.П. Костенко вводит читателя в тот непередаваемо волнующий мир подлинной истории, открыть которую в полной мере могут лишь высокие проявления ума, души и сердца участников или очевидцев событий. Все три книги – каждая со своей правдой, своей болью сердца и своей субъективностью-позволяют с особой остротой прочувствовать, какая это сложная и тонкая материя – история, увидеть, как легко в ней, при малейших умолчаниях, пристрастии или недоговоренности, впасть в опасную партийную или идеологическую тенденцию, и тем вольно или невольно уклониться от истины. Книга В.П. Костенко, исполненная душевного трепета, молодого оптимизма и высокого профессионализма, бесспорно, самая честная и правдивая. Но, избежав грубой тенденциозности, в которую В.И. Семенов впал в изображении почти им обожествленного З.П. Рожественского, книга В.П. Костенко, как и всякая изданная в СССР, не могла быть свободна от редакторских ножниц. Сегодня, проводив в небытие партийность, цензуру и соцреализм, опираясь на открывшийся огромный массив документов, новый уровень знания и свободу выражения своей гражданской позиции, можно о многом сказать иначе.

Судьба беспощадно разъединяет поколения, и автор, находясь в толпе студентов ЛКИ, обступивших В.П. Костенко после прочитанной им 14 февраля 1953 г. лекции о тенденциях мирового судостроения (особенно поразила своей новизной фраза о произошедшей в развитии эсминцев "потери основной идеи"), будучи зеленым первокурсником "корфака", не нашел, с каким вопросом можно было бы обратиться к чудесным образом дожившему до тех дней участнику Цусимского сражения. Увы, должно было пройти 50 лет, прежде чем появились вопросы об оправданности типа броненосцев серии "Цесаревич", "Бородино", их сравнении с "Потемкиным", "Пересветом" и "Ретвизаном" и о многом другом, о чем автор, невзирая на неодобрение порожденных смутным временем "новых историков", пытается сегодня говорить в своих последних книгах. Риск, конечно, велик, и уже не осталось современников описываемых событий, к кому можно было бы обратиться за поддержкой и советом. Хорошо помнится, как в запоздалых поисках живых участников событий, автор из уст встретившихся немногих ветеранов судостроения слышал признания о неоднократно совершавшихся ими добровольными изменениями в собственных записках.

Особо врезался в память рассказ участника постройки дредноутов и линейных крейсеров на Адмиралтейском заводе, преподавателя ЛКИ Петра Григорьевича Лукьянова, которому проводившие у него очередной обыск чекисты, обнаружив погоны поручика корпуса корабельных инженеров, не преминули задать вопрос: "Что, старую власть ждешь?" Ушли все люди той эпохи, даже самые молодые, такие как поручик Василий Иванович Крамп (1889-1939), потомок семьи Крамп, владевшей заводом, который в Америке строил "Варяга" и "Ретвизана". О его гибели в сталинской шараге, где он был лишен даже фамилии, автор узнал от сестры Лидии Ивановны! Уже более сорока лет нет в живых Бориса Викторовича Ящуржинского (1890-1961), кто через судьбы "Рюрика" и его командира открыл автору совершенно тогда еще ему незнакомый мир человеческой (а не сугубо книжной, как было до того) истории флота и кораблестроения. И потому, лишь изредка встречая сочувствие, приходится почти в одиночку совершать свой путь к правде истории. На этом пути, как уже было видно, проблема "Славы" оказывается едва ли не главной в судьбе флота на Балтийском море.

Началась она с того мгновения, когда по мотивам, которые пока что внятно нигде не объяснены, решено было "Славу" от спешной готовности отставить. Этих мотивов не приводит и В.П. Костенко. Не высказывая собственного мнения, он лишь пишет о замершем в ночной тишине (запись сделана 13 сентября) "голом остове недавно спущенного корабля "Слава"" и о том, что "он несколько отстал от своих четырех собратьев, что считалось бесполезным форсировать работы на нем".

На удивление немногословно и безапелляционно (уж не в видах ли скрытого оправдания З.П. Рожественского?) мнение офицеров о более чем годичном отставании "Славы" от своих сверстников, которые приводил В.И. Семенов ("Расплата", М., 1910,). Всегда полезно помнить важную истину о том, что "все зависит от людей и от тех условий, в которые они поставлены". Приводя эту истину, авторы знаменитой книги о судостроении Н.И. Дмитриев и В.В. Колпычев добавляли (с. 787): "на одном и том же заводе одни и те же строители могут работать и быстро и долго, и дешево и дорого". Иначе говоря, все решала степень применения морального и материального стимулирования труда. Но именно об этом бюрократия позаботиться не хотела. Офицеры же, а с ними и В.И. Семенов, по свойственной людям доверчивости, лишь бездумно повторяли кем-то умело пущенное мнение "специалистов" о том, что "Слава" и через год не успеет вступить в строй. Нельзя, однако, не уточнить, что "Славу" спустили не так уж "недавно". Она находилась на воде уже 11 месяцев. Надо вспомнить, что и "Орел", тоже вначале считавшийся безнадежно отставшим, все же взялись достраивать.

Еще меньше оптимизма внушало состояние крейсера "Олег", но и его решено было ввести в строй. Несказанно велики зияющие, во многом невосполнимые пробелы и провалы в нашей трагически сложившейся истории. События, трижды решавшие судьбу государства и нации, не оставляли места для частных исторических исследований вроде судьбы "Славы". Минуло почти сто лет, не осталось современников событий, не найдено их свидетельств, необъяснимо скупы сохранившиеся документы. И все же загадка "Славы" не может оставаться необъяснимой. Завершающий корабль серии, который мог стать в войне едва ли не главным решающим фактором, не может быть исключен из истории с той простотой, как это в январе 1904 г. сделали "их превосходительства".

Между тем документы свидетельствуют, что несмотря на внешнюю обманчивость ("голый остов", по выражению В.П. Костенко), корабль обладал весьма значительной "внутренней начинкой". Действуя по развернутой формуле адмирала К.С. Остелецкого, можно было сравнять корабль в готовности с остальными. Так, по состоянию на I января 1904 г. готовность "Славы" (в скобках показатели "Князя Суворова") по жизненно решающим составляющим проекта составляла (в процентах): набор, обшивка, штевни-98 (98); палубы-95 (97); подкрепления под артиллерию – 70 (96); броня палубная

– 95 (100); броня бортовая – 40 (50); броня башенная

– 50 (80); водонепроницаемость – 80 (80); сигнализация передачи приказаний – 30 (40); котлы и трубопроводы – 40 (70); угольные ямы – 90 (100); погрузка угля

– 89 (95); главные и вспомогательные механизмы – 40 (70); башенные и другие установки – 40 (40), подача, погреба – 40 (50); орудия – 40 (50); минное вооружение

– 30-40 (70); рулевое устройство-30 (90); водоотливная система – 30 (50); опреснители и водопровод – 10 (40); паровое отопление -10 (70).

Многократное отставание было лишь в прокладке электропроводов и установке динамо-машины – 1 (30); в вентиляции патронных и минных погребов – 1 (40); жилых помещений – 1 (45); оборудовании жилых помещений – 10 (70); компасной части – 1 (40). Нетрудно видеть, что работы по всем этим составляющим обеспечивали самый широкий фронт, с легкостью (нужно было лишь привлечь должное количество мастеровых и знающих специалистов) могли быть завершены ко времени готовности остальных кораблей серии. Задача была вполне реальна, но бюрократия, не желая тратить "лишние" деньги по форсированию работ, предпочла просто "списать" "Славу". Это было преступление, граничившее с предательством. Власть оказалась неспособной даже определить состав требующихся для Тихого океана подкреплений и оттого в продолжение всего 1904 г. даже не успела позаботиться о перевооружении современными пушками броненосцев "Наварин" и "Император Николай I".

7 февраля состоялось высочайшее повеление об ускорении готовности броненосцев "Император Александр III", "Бородино", "Орел", "Князь Суворов", крейсера "Олег" и броненосца "Сисой Великий". Таким был самый ранний состав эскадры, которую вместе с вернувшимися "Ослябя" и крейсером "Аврора" предполагали послать для поддержки флота в Тихом океане. "Славы" в этом списке не было. Немало, наверное, было приведено доводов в пользу провинившегося решения. Много ли было или мало, это, в общем-то, несущественно. Вряд ли можно ошибиться в том, что доказательность их была на уровне тех софизмов, набором которых совсем недавно З.П. Рожественский с блеском "доказал" экономическую полезность для казны ликвидации эскадры Средиземного моря. Заранее можно сказать, что выгоды от прекращения работ на "Славе" ради, как надо понимать, ускорения готовности названных кораблей не могли идти в сравнение с преимуществами включения в состав флота дополнительного новейшего ударного корабля. Этими преимуществами не так давно – в 1894 г. прежний Управляющий Морским министерством Н.М. Чихачев обосновывал необходимость мер по экстренной достройке и введению в строй крейсера "Россия". Теперь же сменившая его новая бюрократия поступала как раз наоборот. Конечно, не было ничего проще, попав под влияние минуты, сбросив со счетов почти готовый корабль, рассчитывать на достройку остальных. Но выгоды эти были во многом кажущиеся.

Надо сразу же обратить внимание на то обстоятельство, что остановка работ на "Славе" произошла именно в тот момент, когда состояние корабля открывало для ускорения самые широкие возможности. С полным завершением корпуса, а он на "Славе" к 1 февраля 1904 г. имел готовность 96% (палубы) и 98%; (набор, обшивка, штевни), -все остальные работы по превращению гулкой железной коробки с уже готовыми сотнями внутренних отсеков отделений в дышащий паром и энергией живой корабль распадались на множество почти независимых процессов монтажа, сборки и насыщения оборудованием. При должной организации и налаженных поставках все решалось лишь соответствующим приложением рабочих рук и расширением фронта работ. Особенно узким местом оставался Кронштадтский порт, явно задыхавшийся под грузом никогда еще не требовавшихся в таком невиданном объеме работ. Поэтому на "Славе" и на канонерской лодке "Хивинец" были отменены даже подготовительные работы по предстоящему насыщению электротехникой. К ним разрешалось приступить лишь после ожидавшегося завершения работ на кораблях первой очереди. Решение об этом начальник отдела сооружений ГУКиС контр-адмирал А.Р. Родионов (1849-?) сообщил С.К. Ратнику 9 марта 1904 г. Для "строения" (так тогда именовался весь комплекс постройки корабля – Авт.) предлагалось применить "летучую", то есть временную проводку.

Нетрудно представить, какой объем работ только на "канализации" электрического тока оказался бездумно заморожен. Не будь этого искусственного сдерживания работ, и "Слава", бесспорно, в готовности вполне могла идти вровень с "Князем Суворовым". И требовалось, наверное, немного – несколько сотен квалифицированных слесарей, сборщиков-монтажников. В огромном городе при соответствующей материальной заинтересованности, задача эта была вполне решаема. Бригады сборщиков уровня Балтийского завода можно было составить в порядке мобилизации из других городов России. Помощь могли оказать и воспитанники военных и гражданских учебных заведений. Было бы, безусловно, правильнее, пользуясь налаженным технологическим процессом и преимуществами серийности кораблей, интенсифицировать достройку обоих: и "Князя Суворова", и "Славы". Расширенную формулу адмирала К.С. Остелецкого надо было применить и к деятельности всех контрагентов. Следовало, проведя ревизию перечня всех работ и поставок, добиться их всемерного технологического и конструктивного упрощения, беспощадно исключив те, которые не вызывались требованиями ведения боя.

Одни эти действительно необходимые мобилизационные меры могли бы ускорить готовность всей серии полностью и позволили бы справиться с работой в тот же пятимесячный срок, в который рассчитывали уложиться, отказавшись от "Славы". Надо было понять, что грубо разрывая живую и многообразную связь преемственности, последовательности и неразрывности процесса работ, сложившуюся между тремя, а затем и двумя одновременно строившимися кораблями, бюрократия вредила им непоправимо. Корректировка технологического процесса, взаимные усовершенствования, одновременная закладка, единство заготовок – все эти преимущества серийности во многом утрачивались. Исключение "Славы" из сложившийся цепочки заготовки материалов, технологических операций и контрагентских поставок неизбежно приводило к дезорганизации всех работ и деморализации работающих.

Нарушались планы строителя по выдаче заказов, распределению рабочих рук. Происходил отток рабочей силы. Увеличивались общие срок и стоимость постройки. Обо всем этом бюрократию предостерегала статья "Искалеченные броненосцы". Но бюрократия была глуха к голосу разума. Не имея прямых объяснений причин совершившегося, приходится догадываться о том, что обманувшийся в своих политических ожиданиях царизм все еще тешил себя надеждами на стабильность и прочность позиции России на Дальнем Востоке. Казалось излишним напрягать усилия по скорейшему и в полном объеме завершению судостроительной программы. Эта нелепость и антигосударственность совершенного бюрократией деяния восторга у С.К. Ратника вызвать не могла. И он, конечно, как и в пору ударной достройки крейсера "Россия" мог предложить широкую программу работ- своего рода всеобъемлющий современный сетевой график, который позволил бы ввести "Славу" в строй, с таким же блистательным ускорением, как это в 1896 г. удалось при введении в строй "России".

Но что-то, видимо, перегорело в душе С.К. Ратника. Десять лет работы в должности управляющего, а затем начальника казенного Балтийского завода убедили его в полной бесперспективности каких-либо надежд на стабильное творческое и деловое взаимодействие с МТК. Все инициативы завода по ускорению готовности кораблей неизбежно наталкивались на высокомерно-барское отношение главной учетной структуры министерства – МТК. В истории постройки каждого корабля всегда можно собрать удручающей величины мартиролог проектных решений и технологических инициатив завода, ставших жертвой невнимания, неодобрения или медлительности этого заведения. Добиться ускорения работ удавалось лишь в тех редких случаях, когда на стороне завода, как это произошло с "Россией", была прямая силовая поддержка высшей власти – Управляющего Морским министерством. Именно настоятельная инициатива тогдашнего Управляющего Н.М. Чихачева о сохранении срока готовности крейсера позволила С.К. Ратнику поставить свои условия, обеспечивавшие решение этой задачи.

Но даже и в тех обстоятельствах бюрократия находила возможности тормозить работы. Теперь же власть не только не добивалась ускорения готовности "Славы", но и решительно от него отказалась. Понятно, что завод, многократно наученный горьким опытом обращенных против него интриг, хорошо понимал полную бесперспективность настояний на достройке корабля наравне с "Князем Суворовым". Было ясно, что министерство не было настроено допускать какой-либо расход дополнительных средств, а потому и завод должен был принять предложенные ему правила игры-достраивать избранные корабли в рамках установленных сметой ассигнований. Это значило прекратить или заморозить работы на "Славе". Не исключено, что решению мог подыграть и сам С.К. Ратник. Уже ранее убедившись в нежелании министерства модернизировать деревянный эллинг и в полной мере оценив его твердолобую позицию относительно финансовой поддержки завода, С.К. Ратник и не пытался предпринимать заведомо безнадежные ходатайства об увеличении расходов на экстренную достройку "Славы".

Силой всех этих непреодолимых обстоятельств он был принужден к единственно возможному в российских условиях образу действий: поступать "применительно к подлости" и за счет "Славы" ускоренно ввести в строй не нужный для войны, но престижный для бюрократии крейсер-яхту "Алмаз" и неожиданно явившийся экстренный заказ на четыре (вдобавок к двум) подводные лодки.

Так ли он думал или иначе, пытался ли бороться за ускорение готовности "Славы", или все решалось вовсе без его участия – документы об этом умалчивают. Безвозвратно упустив время первых шагов в новой отрасли и тем безнадежно отстав от мира в подводном судостроении (предвоенные предложения Голланда отвергли с тем же высокомерием, что и крейсера "Ансальдо") и вдруг уверовав в подводные лодки, бюрократия решила заложить целую серию этих кораблей по еще более "сырому", чем "Цесаревич", проекту типа "Касатка". Очень много остается неясностей в истории этих и других все более судорожных решений. Но факт остается фактом. "Слава" в 1904 г. оказалась в основном в роли свидетеля экстренной подготовки к походу кораблей 2- й Тихоокеанской эскадры, и лишь по инерции на ней выполнялись отдельные работы, которые были обеспечены прежними поставками.

Главным откровением этого года оказалось подтверждение действительной сырости проекта "Цесаревича" и его, произведенной усилиями МТК, усовершенствованной модификации типа "Бородино". Многократно разоблаченное во всех советских хрестоматиях преклонение царских чиновников перед заграницей являло себя самым убедительным образом. Безоглядно избранный для неуклонного копирования "заморский" образец уже на испытаниях "Цесаревича" во Франции начал обнаруживать серьезные и почти непоправимые дефекты. Но МТК отказывался им поверить, и с исправлением их на кораблях петербургской постройки не спешили. А дефекты, не считая мелочей, являлись в главнейших жизненно важных системах, формирующих боевой корабль и определяющих степень его пригодности для войны. И винить в этом мало обученные и имевшиеся не в полном комплекте машинные команды, как это и вправду часто бывало, здесь не приходится. Дело было именно в конструктивных дефектах, изначально заложенных французскими инженерами в корпус, механизмы, вооружение и устройство.

Когда-то славившаяся своим особым вниманием к морскому делу (первые опыты буксировочных испытаний моделей судов в конце XVIII в., серия научных работ по заданию ученых) французская академия наук успела утратить связь с практическим судостроением. Без приложения к постройке "Цесаревича" остались и новейшие, опережавшие свое время методы проектирования корабля, разработанные известным конструктором кораблей О. Норманом (1839-1906). Фирма Форж и Шантье, как и слепо доверившийся ей МТК (несмотря на наличие открытого еще в 1894 г. собственного опытового бассейна), продолжала во всем руководствоваться прочно сложившимися нормами эмпиризма. И как когда-то, в парусную эпоху, веровали лишь в чутье и опыт корабельного мастера, так и теперь на тех же "научных" основаниях, без проверки в опытовом бассейне приняли произвольно выбранные обводы корпуса и конструкцию скуловых килей.

Сверх того, на петербургских кораблях вместе с полезным удлинением корпуса допустили совершенно произвольное усовершенствование: прикильный срез и дейдвудное окно. Уже "Цесаревич" с его коротким корпусом обнаружил заметную рыскливость. Чрезмерно срезанный дейдвуд, чем хотели улучшить поворотливость, стал виновником не только рыскливости, но и потери управляемости (корабль переставал повиноваться рулю). В результате А.Н. Крылову пришлось заняться обстоятельными исследованиями старой как мир, но едва не погубившей "Императора Александра IH" проблемы. Борьба с дейдвудом ожидала теперь и "Славу". И надо же было тому случиться, что исправлять все эти неожиданно явившиеся изъяны "образцовых" кораблей пришлось ("на охоту ехать-собак кормить") как раз с первым громом также внезапно грянувшей войны.

Сама же бюрократия, как в Порт-Артуре, так и в Петербурге, началом войны была обеспокоена весьма мало. Все совершалось исстари заведенным порядком. Никаких особо энергичных, экстраординарных мер по всемерной мобилизации сил не принималось. По оценке В.П. Костенко, потеря времени от начала войны до действительно начавшихся экстренных работ составила 5 месяцев. Об этом свидетельствовали и неторопливо, как и до войны, рассматривающиеся в МТК документы и чертежи завода. Не было проведено и жесткого отсеивания тех работ, которые явно не вызывались потребностями подготовки кораблей к бою.

Нет сомнения, что В.П. Костенко, как смело мыслящий инженер-проектировщик, уже набравшийся опыта строителя, был в состоянии предложить продуманный и хорошо обоснованный перечень мер по "очистке" не в меру высокобортных броненосцев серии от обилия нагрузивших их "архитектурных излишеств". Но никто, даже творчески покровительствовавший В.П. Костенко и вынужденно сделавшийся в те дни гонителем рутины А. А. Бирилев, не поручал инженерам предложить кардинальные меры по разгрузке кораблей от явно ненужного хлама и соответствующего улучшения их ходовых и боевых качеств. Вполне было реально, пойдя на временное разоружение того же, негодного для боя "Наварина", снять и передать на "Славу" все те достаточно современные приборы, оборудование, вспомогательные механизмы и вооружение, которые могли реально ускорить ее готовность. Можно было оставить неоконченной 75-мм и мелкую артиллерию, торпедные аппараты, добиваясь полной готовности только 12- и 6-дм пушек. Ведь воевал же "Цесаревич" без брони для 75-мм артиллерии, а на крейсере "Варяг" броневых щитов и брони не имели даже 6- дм пушки. Важно было поставить глобальную сверхзадачу -любой ценой, даже закрыв глаза на явные недоделки, вывести корабль в море не в июле, а спустя один-два месяца после начала войны. Надо было понять, что действующие 12 и 6-дм пушки искупят почти все недоделки. С главнейшими из них можно было справиться в пути.

Но этого не сделали, и пришлось ждать – вот злая ирония судьбы,-когда кардинальной разгрузкой "Орла" займутся взявшие его в плен японцы.

Картина получилась однозначная – совершенно умышленно-по глупости, лени, "экономии" или из элементарного местничества – "приберечь" один из новейших броненосцев для местных нужд Балтийского флота. Министерство отказалось от экстренной достройки "Славы" в составе серии. Такой получается военно-социальный психологический этюд. Ясно одно-за время после скандала со статьей об "искалеченных броненосцах" бюрократия так ничему научиться и не сумела. Шансы на введение "Славы" в строй к лету 1904 г. использованы не были, и она оставалась лишь в роли зрителя сборов готовившейся к походу 2-й Тихоокеанской эскадры.

29. В неразберихе последнего года

Начиная войну, японские правящие круги рассчитывали добиться успеха благодаря трем чрезвычайно важным факторам в начальном периоде войны. Первый состоял в существенном ослаблении русской эскадры, миролюбиво выставившей себя под расстрел на открытом и незащищенном внешнем порт-артурском рейде. Успех, однако, оказался весьма скромным: ни один из кораблей потоплен не был, два подорванных броненосца имели все шансы быть восстановленными. Энергичными действиями С. О. Макарова эскадра быстро наращивала свою боеспособность, но его гибель 31 марта 1904 г. с броненосцем "Петропавловск" вновь придала японцам уверенности. Пассивное поведение русского командования позволило японцам овладеть морем и начать высадку десантного корпуса для захвата Порт-Артура. Они спешили использовать два других из оставшихся на их стороне факторов-низкая пропускная способность транссибирского железнодорожного пути, явно не справляющегося с экстренной доставкой военных грузов и войсковых подкреплений, и неспособность России по крайней мере в течение полугода закончить достраивавшиеся в Петербурге корабли.

Об их состоянии они были хорошо осведомлены во время предвоенного изучения русских "порядков". Случись такое чудо, что этот полугодичный срок русским удалось бы сократить в два-три раза, и скорое соединение с эскадрой мощного отряда новых кораблей сделало бы катастрофичным и положение японского флота, и высаженных под Порт-Артуром осадных сил и экспедиционного корпуса.

Судьба всего японского блицкрига решалась теперь интенсивностью работ в Петербурге и Кронштадте. Но власть этого не понимала. Все обстоятельства заставляют думать, что формула адмирала К.С. Остелецкого была применена далеко не в полную силу, и "экономия" вместе с безалаберностью МТК продолжали ощутимо тормозить работы. Не было и намека на ту отчаянную мобилизацию общества и промышленности, которую современный читатель хорошо представляет из истории Великой Отечественной войны 1941-1945 гг. Громкие мобилизационные декларации не были подтверждены резким усилением расходов на ускорение готовности кораблей. Правда, Николай И, осмотрев 3 марта 1904 г. стоявшие на Неве броненосцы "Бородино" и "Орел", в своем мало интеллектуальном дневнике удовлетворенно мог отметить "Работа кипит!". Но ни он, ни сопровождавший великий князь Михаил Александрович не проявили должной государственной мудрости – оценить действительное состояние работ.

Не явилось у них, по всей видимости, и патриотической инициативы – личными средствами помочь ускорению готовности кораблей, а может быть – в порядке августейшего показательного шефства-ввести в строй и отставленную от работ, стоящую у другого берега "Славу ". Но ни этих двоих, ни других Романовых судьба России особенно не волновала. Замечательно, что уже разворачивавшийся в те дни сбор пожертвований на усиление военного флота специально созданным Комитетом великого князя Александра Михайловича – контр-адмирала русского флота – "Славы" и не коснулся. Это было похоже на какое-то всеобщее затмение разума: люди, словно по какому-то дьявольскому сговору не замечать этот корабль, увлеченно занимались заказами явно не поспевавших на войну "минных крейсеров". Непомерно велико было самообольщение кажущейся мощи России, и даже гибель 31 марта С.О. Макарова с броненосцем "Петропавловск" не поколебала в Петербурге настроений самоуспокоенности и не заставила вспомнить о "Славе".

По словам В.П. Костенко (запись в дневнике 21 марта), попытки главного корабельного инженера С.Петербургского порта Д.В. Скворцова всемерно расширить и усилить фронт работ встретили разъяснение ГУКиС о том, что "постройка кораблей должна производиться в строгом соответствии с утвержденными планами и сметами, так как на ускорение работ не отпущено никаких новых или дополнительных кредитов, а посему никакие сверхурочные работы не могут быть допущены". А потому даже на особенно отстававшем "Орле" по состоянию на 21 марта работало лишь 300 человек. Хуже того, по мнению В.П. Костенко, с переводом в Кронштадт броненосцы были "оторваны от своих заводов и брошены на произвол судьбы у пустых стенок". И даже 11 июня на "Орле" вместо требовавшихся 1300 рабочих, удалось привлечь лишь 750 человек. Получалось так, что бюрократия, устранившись от жесткой мобилизационной организованности, все ведение войны возложила на Балтийский завод и два военных порта: Кронштадтский и Петербургский. Соответственно имевшимися у них ограниченными возможностями состояние работ к 1 июля даже на "Императоре Александре III" не было еще повсеместно 100-процентным, на "Князе Суворове" в большинстве составляло – 95-98%, на "Бородино" – 68-80%, а на "Орле" и того меньше. Обездоленная "Слава" лишь по корпусу имела готовность 99%, а по водонепроницаемости 83%, по главным магистралям и башням 47-48%. В остальных 30-45%. Лишь по мере завершения достройки избранных броненосцев начали усиливаться и работы на "Славе".

И все же, несмотря на обстановку саботажного поведения бюрократии, трудовой подвиг судостроения был велик. В считанные месяцы верфи Нового судостроения сдали флоту два броненосца, один крейсер, один транспорт с переделкой в мастерскую, а Балтийский завод – три броненосца, механизмы для четвертого броненосца "Орла", одну царскую яхту, один крейсер-яхту. И еще один броненосец,"Славу", завод, бесспорно, мог сдать вместе с ними. Огромным был объем выполненных за это время работ и решенных проблем, рассказ о которых требовал бы специального исследования и специальной книги. В предельно сжатые сроки – в несколько месяцев – удалось справиться с работами, которые в прежнее время могли тянуться годами. Из главнейших работ первых месяцев войны можно назвать завершение установки брони, башенных орудий, монтажа главных и вспомогательных механизмов, водоотливной системы, вентиляции, водопровода, замену в доке гребных винтов, заделку и заливку прикильного среза, окна в дейдвуде и завершение всех тех обширных работ по артиллерии, броне, электротехнике и приборному оснащению, которые еще 3 февраля предусматривали главные инспекторы артиллерии и минного дела. Все выполнялось по полной номенклатуре, без изъятий и отступлений от проекта. К собственно проектным работам, непосредственно засчитывавшимся в проценты готовности корабля по всем 42 пунктам их укрупненной номенклатуры добавлялись связанные с новыми заказами и издержками, вызванными испытаниями водопроницаемости корпуса и его подкрепления после доковых повреждений.

Необъяснимо долго (как не вспомнить современную теорию об "агентах влияния") решался в МТК совершенно, казалось бы, очевидный вопрос о подкреплении днищевых наборов броненосцев серии "Бородино". Если предписания об установке на "Императоре Александре III" 44 подкрепляющих угольников было дано заводу еще 27 октября 1903 г., то о "Князе Суворове" вспомнили только 4 февраля 1904 г. Подробности усиления его днища и флоров были разработаны в МТК и разъяснены Главному корабельному инженеру Балтийского завода В.Х. Оффенбергу. Они должны были позволить установить корабль в доке на тех же клетках, на которые ранее ставили "Император Александр III". Такую же работу, видимо, в строгом порядке очередности следовало осуществить и на "Славе". Коснулся ее и другой общий для серии вопрос – об управлении рулем от шпиля. Изнемогавший от бремени инициатив МТК, Балтийский завод, изучив чертежи этого устройства на всю серию типа "Бородино" (утверждены журналом от 12 января № 1), вынужден был 22 февраля разъяснять комитету, что осуществление их на "Императоре Александре III" и "Князе Суворове" в назначенные сроки готовности (к 1 июля 1904 г.) совершенно не реально. Сделать зто можно только на "Славе", установка шпиля на которой для работ еще "доступна". Признав правоту завода, МТК все же предлагал ему задуматься о более простом решении проблемы на первых двух броненосцах. Как и прежде, в Комитете не затруднялись, когда зто было удобно, перекладывать на завод собственные творческие обязанности.

Проектные инициативы МТК и переделки по его заданиям все время переплетались с плановыми достроечными работами и одновременно происходившими испытаниями отдельных систем и технических средств. Так, 12 февраля 1904 г., напоминая о сложности отношений между тогдашними структурами судостроения, Кронштадтская портовая контора (а не командующий отрядом испытываемых кораблей, строитель или командир броненосца) препровождала акты испытаний, проведенных на "Императоре Александре III". Так 80-тонные турбины испытывали 8 октября 1903 г., паровое отопление фирмы Бейера 18 октября. Приняты были в действии 45 телефонов и две переносные станции системы капитана 2 ранга Е.В. Колбасьева (1862-1918), проведено сравнение их в действии с телефонами фирмы Н.К. Гейслера.

24 февраля главный корабельный инженер С.Петербургского порта Д.В. Скворцов предлагал отделу сооружения дать наряд верфям на изготовление и установку дверей на всех башнях броненосцев "Бородино" и "Орел". Фантастическую работу минный отдел МТК в тот же день задал Балтийскому заводу. Предлагавшую ему ранее установку визирного порта в бронированном борту "Императора Александра III" (для установки второго прицела к кормовому минному аппарату) завод отказался отнести к "общим работам по корпусу". Его, по мнению завода, следовало заранее предусмотреть в броне, и нужен был дополнительный наряд на отжиг и вырубку отверстия в уже установленной плите. Таковы были гримасы тогдашней тактической мысли, требовавшей от броненосца искусства стрелять минами, дальность действия которых была едва ли 600 м. Отступить от этой "науки" даже наиболее трезвомыслящий минный отдел не мог.

Свою лепту в котел здравомыслия успел (по случаю) внести и председатель МТК Ф.В. Дубасов. Отвечая ГУКиС по поводу обоснованности заказа на каждый корабль по шести семипудовых колоколов (двух сверхштатных), адмирал отослал дело на усмотрение периодически созывавшегося собрания флагманов и капитанов. Им доверялось тогда нормативное решение проблем, касавшихся тактики и морской практики. Характерен чиновный взгляд этого самого к тому времени авторитетного из оставшихся в русском флоте адмиралов. Он лишь высказал при этом свое мнение о том, что вместо тяжеловесных колоколов было бы умнее заказать электрические, различные по тону с колоколами громкого боя.

Невыясненным остается и вопрос о том, какие же все-таки денежные средства были выделены для ускорения работ на кораблях. Документы МТК, кроме игравшего, может быть, лишь прикидочную роль запроса З.П. Рожественского, ответа на этот вопрос не содержат, и искать его надо в фондах ГУКиС. По убеждению В.П. Костенко, таких денег просто не выделялось, и бюрократия пыталась ускорить дело лишь с помощью приказов и совещаний по выяснению хода работ и составлению справок о их состоянии. Нет упоминаний и о каких-либо экстраординарных организационных мерах с назначением особо уполномоченных великого князя, снабженных правом действовать, "не считаясь ни с какими формальностями". Такой слишком революционный опыт экстренного судостроения 1854-1855 гг. применить не решились. Только однажды встречается весьма многозначительное упоминание о 20% повышении стоимости работ, которое один завод желал выговорить для их ускорения. В основном же работы совершались почти что на энтузиазме советского военного коммунизма.

Большие деньги переплачивали для экстренного заказа (через подставных лиц) неожиданно потребовавшихся базисных дальномеров фирм Барра и Струда в Англии, Цейса в Германии, мощных радиостанций и другого оборудования, которое в ГУКиС не удосуживались приобрести до войны. Огромные деньги готовились отдать за вожделенные экзотические крейсера (о них речь впереди), но собственные верфи оставались на прежнем голодном пайке. Не раз Балтийский завод оказывался перед необходимостью напоминать о выдаче ему нарядов ГУКиС на уже порученные ранее работы.

Казна не переставала отчаянно экономить, и наряд на каждую сверхконтрактную работу ГУКиС выдавал лишь после подтверждения этой сверхконтрактности со стороны МТК. 17 марта Балтийский завод напоминал о выдаче наряда на работы по укреплению грот-мачты, но в МТК опять не спешили, заставив завод писать об этом еще раз 19 апреля. И надо еще выяснить, когда же наряд был все-таки выдан или работа так и осталась ведомством не оплачена. В МТК с его олимпийской высоты зти заботы завода рассматривались как низкий материализм, себя же ученые, не считаясь с войной и продолжавшим стремительно утекать временем, в творческом полете фантазии по-прежнему не ограничивали.

Сознание полной безответственности за свои деяния, позволявшее в суждениях опускаться до уровня "государственных младенцев", порождало удручающие по своей нелепости исторические анекдоты. К их разряду, бесспорно, относится проблема установки прожекторов на новых броненосцах. 11 мая 1901 г. МТК журналом № 39 по кораблестроению признал неприемлемым предусмотренное ранее расположение прожекторов на броненосцах типа "Император Александр III" на кормовом балконе и постановил перенести их на нижний кормовой мостик. В соответствии с этим решением Балтийский завод разработал чертежи и установил площадки для этих прожекторов на всех трех своих броненосцах: "Император Александр III", "Князь Суворов" и "Слава".

Но творческая мысль не стояла на месте, и 2 марта 1904 г. выяснилось, что прожекторы на кормовом мостике оказываются в зоне воздействия газов при стрельбе из кормовых 6-дм башен. Новое место установки прожекторов главный инспектор минного дела определил на площадке выше боевого марса. Это означало, что заводу по выражению С.К. Ратника, предлагается переделка уже сделанного, что заставило его 18 марта потребовать от МТК выдачи наряда на эту сверхсметную работу. Письмом от 20 марта 1904 г. в отдел сооружений ГУКиС Главный инспектор минного дела подтверждал (с объяснением о вредности газов 6-дм башен) необходимость выдачи наряда на зту новую работу.

Не вняв высказанному еще в сентябре 1903 г. мотивированному мнению Балтийского завода об отсутствии полезного эффекта, который ожидался от укорочения боковых килей, МТК оставил в силе доклад ГИК от 17 ноября 1903 г., предусматривавший в дополнение к заделке прикильного среза "на всех пяти броненосцах типа "Бородино" провести еще и обрезание на 60-фут. длине (от носа) также и их боковых килей. Убедившись, что МТК от своего требования отступаться не намерен, С.К. Ратник 25 апреля 1904 г. обратился к нему с новым докладом. Вместе с доводами своего особого мнения от 18 октября 1903 г. он напоминал о результатах испытания "Императора Александра III", на котором срезание боковых килей "не дало в смысле изменения поворотливости и устойчивости на курсе чувствительных результатов". Приводился и пример "Бородино", на котором, несмотря на более протяженные, чем на "Императоре Александре III", боковые кили, их при последних доковых работах не срезали. Казалось бы, не следовало этого делать и на "Князе Суворове". Пользы срезание килей на принесет, а работы задержит существенно. Но и после вторичного обращения С.К. Ратника 30 апреля 1904 г. МТК не нашел нужным отказаться от требования срезать кили на "Князе Суворове" (и стало быть, также и на "Славе").

Изредка вспоминали и о "Славе". Бюрократия, не переставая блюсти казенный интерес, встревожилась упоминанием об исключенном из войны броненосце. Эту похвальную бдительность проявил быстро обратившийся в чиновника вчерашний командир крейсера "Баян" контр- адмирал А.Р. Родионов. 11 марта 1904 г. он запрашивал Н.Е. Кутейникова о том, правомерно ли требование Балтийского завода о выдаче ему наряда на работы по конструктивным изменениям для улучшения устойчивости на курсе броненосцев "Князь Суворов" и "Слава". Ведь эти корабли в акте МТК вроде бы не упоминаются. В ворохе бумаг деятельный контр-адмирал упустил из виду состоявшийся 17 ноября доклад МТК № 1071, которым все три вида работ по опыту "Императора Александра III" предусматривались на всех пяти броненосцах серии.

Только 23 марта на С.Петербургском Металлическом заводе приступили к испытаниям воздухоохладителей системы Фуше для погребов боеприпасов "Князя Суворова". Унаследованная от экзотического французского образца, эта система оставалась одним из факторов задержки готовности. Такую же систему (по наряду от 1 апреля 1903 г), этот завод поставлял и для "Орла". Система, обслуживающая соответствующую группу погребов, осуществляла нагнетание воздуха в аппарат Фуше, охлаждала его, подавала в погреб, где после смешивания холодного воздуха с воздухом погреба он принудительно удалялся в атмосферу. С той же неумолимой последовательностью МТК 24 апреля принял журнальное постановление № 40 о подкреплении грот-мачт на броненосцах "Император Александр III", "Князь Суворов" и "Слава". "Слава" была "пристегнута" лишь для чистоты идеи – работы с ее мачтами с марта по сентябрь 1904 г. оставались без движения, на отметке 43% готовности..

Вменяемые командиры обычно стремились обзавестись более легкими и удобными для подъема катерами, но МТК не допускал таких вольностей, добивался оснащения больших кораблей мощными "миноносками". На этой позиции МТК оставался и к 1904 году. Наличие в вооружении русских броненосцев в 1904 г. подобных, еще более мощных и скоростных 56-футовых катеров, ставших по существу переходным типом к торпедным катерам, и привело автора к мысли о возможности их самостоятельного использования в морском бою. Этот крамольный взгляд решительно осудили "новые русские историки", но оказалось, что задолго до автора, еще в 1895 г., мнение о возможном применении в бою даже тогдашних, далеко не совершенных катеров высказал С.О. Макаров. Последовательный новатор во всем, адмирал не допускал мысли, чтобы катера, постоянно оберегая корабль, оставались бы на его борту лишь беззащитными мишенями и своими осколками умножали потери в людях.

Неизвестно, рассчитывал ли на такую тактику МТК, предусматривая на броненосцах серии "Бородино" 56-футовые катера, но факты таковы, что в эскадре З.П. Рожественского катера в бою использованы не были. Они погибли со своими кораблями, и в их судьбе отразилась одна из граней того приговора, который история должна была вскоре вынести неодолимому самодовольству членов МТК. Подобный приговор в стране парламентской демократии – Англии королевский суд еще в 1870 г. вынес лордам Адмиралтейства, виновным в постройке обреченного на гибель парусного монитора "Кептен". В России такого масштаба катастрофы ("Александр Невский" в 1868 г., "Русалка" в 1893 г. и "Гангут" в 1891 г., "Витязь" в 1893 г.), по безмерным милостям самодержцев, сходили их виновникам с рук, и надо было ожидать катастрофы целого флота, преэде чем в стране должны были схватиться за голову.

Непреодоленной оказалась проблема минных катеров. Еще в 1903 г., признав неправильным дефектом применение 56-футовых катеров с носовой минной трубой (отчего они не могли развивать скорость боЛее 10 уз), МТК решил принципиально принять английский тип 56-футового катера с бортовыми минными решетками. Такой катер с деревянным корпусом на крейсере "Громовой" развивал скорость до 14 уз. Велись переговоры о заказе таких катеров (с металлическим корпусом) фирме Крейтона, но все закончилось прежним типом с трубчатыми аппаратами.

Академический образ мышления не оставлял МТК даже в самый разгар достроечных работ. С поразительной индифферентностью он в продолжение восьми месяцев мог ожидать результатов кренования броненосца "Император Александр III", которое еще 27 сентября 1903 г. провел заведующий опытовым судостроительным бассейном подполковник по адмиралтейству А.Н. Крылов. Даже война не могла подвигнуть МТК к естественной, казалось бы, любознательности относительно безопасности головного броненосца серии, уже однажды чуть было не опрокинувшегося на испытаниях (23 сентября 1903 г). Расчет, выполненный А.Н. Крыловым, Балтийский завод представил в МТК только 26 мая 1904 г. Задержка, по-видимому, была вызвана особенно обострившимся в то время конфликтом А.Н. Крылова с Н.Е. Кутейниковым, который упорно отвергал предлагавшиеся с 1901 г. А.Н. Крыловым таблицы непотопляемости. В МТК же только 27 июня сподобились рассмотреть расчеты А.Н. Крылова и нашли нужным повторить кренование в условиях более полной нагрузки. Не спешил МТК рассмотреть и другую инициативу А.Н. Крылова, который еще 24 апреля предлагал практические меры по повышению боевой остойчивости броненосцев типа "Император Александр III".

По странности, никто до А.Н. Крылова не сумел обратить внимание на опасность, которой кораблю грозил тот 18-20° крен, при котором начинают уходить в воду косяки открытых портов 75-мм батареи. Обнаружилось это во время обстоятельного осмотра палуб корабля, который А.Н. Крылов вместе с С.К. Ратником провел 19 апреля после испытания поворотливости "Императора Александра III". Тогда-то, выбирая место установки дополнительных переборок для устранения слишком обширного подразделения батарейной палубы, А.Н. Крылов обратил внимание С.К. Ратника на экстренные выходы из кочегарных отделений. Идя в виде шахт, они на батарейной палубе заканчивались люком размером 3x3 фт, снабженным комингсом высотой 7 дм. Крышками они не закрывались. Чтобы устранил, риск затопления корабля через эти шахты, А.Н. Крылов предложил снабжать выходы из люков тамбурами, двери в которые должны быть всегда в закрытом положении. С.К. Ратник, согласившись с этим решением, приказал осуществить его на тех броненосцах, машины которых строил Балтийский завод. Подобные же меры, напоминал А.Н. Крылов в своем рапорте в МТК от 24 апреля № 50, следует осуществить и на остальных броненосцах.

При обсуждении этого решения, с согласия Балтийского завода, признали более конструктивным решение применить вместо тамбуров крышки. Их в крайнем случае можно было открывать снизу. Еще большее увеличение боевой остойчивости можно было достичь установкой позади 75-мм пушек продольных переборок. Решение зто ввиду большой трудоемкости приходилось откладывать "на будущее время", которое, по-видимому, ожидалось после войны. Пока же предлагалось в уровень с броневой палубой заделать наглухо по два люка на стороне, ближайшей к бортам.Служившие запасными выходами из кочегарки шахты этих люков следовало сохранить, чтобы восстановить их функции после устройства переборок.

18 июня С.К. Ратник докладывал Управляющему, что предлагаемая МТК ликвидация уже законченных к этому времени люков создает угрозу задержки готовности обоих броненосцев к 1 июля. Проблема же защиты корабля от затопления отсеков при минном взрыве вблизи запасных выходов может быть безболезненно решена задраиванием люков во время боя и при ожидании минной атаки. Своей резолюцией от 29 июня Ф.К. Авелан с предложением С.К. Ратника согласился, МТК получил соответствующее предписание и 24 июня об этом решении сообщил командующему 2-й Тихоокеанской эскадрой.

30. Где сидели агенты влияния

Многократно проявив себя при создании серии броненосцев типа "Бородино" МТК на пороге и во время войны с Японией стал еще более вредоносным. В этом был главный корень просчетов в технической политике и постоянных срывах сроков готовности кораблей. Все отделы МТК приложили к этому руку. Кораблестроительный долго топтался вокруг проблемы управляемости корабля и сетевого заграждения, минный – не хотел расставаться с явно ненужными на больших кораблях торпедами, минами и минными катерами, артиллерийский – со столь же неэффективными пушками мелкого калибра. Нимало не озабочены были ученые-артиллеристы низкой скорострельностью русских пушек и никуда не годными боеприпасами. Но если в этих бедах были повинны и душившая флот "экономия", и немощь тогдашней тактической мысли, то позиция механического отдела во всем была ретроградской. Бодро провалив введение в 1897 г. на флоте нефтяного отопления котлов, он совершенно устранился от решения проблемы создания соответствующего типа котла, а в 1904 г. от этого отопления на успешно применявшегося на "Ростиславе" и "Князе Потемкине-Таврическом" отказался. Внедрение прогрессивного начинания было задержано более чем на 10 лет.

Несмотря на скандальные аварии с котлами "Победы" и "Осляби" в 1903 г., МТК не сделал никаких выводов по решению поднятой С.К. Ратником чрезвычайно обострившейся проблемы кадров. С особым упорством механический отдел держался за уже явно уступавшие новым образцам котлы Бельвиля и категорически настаивал на полном и безоглядном копировании проекта машин на "Бородино" по образцу "Цесаревича". В то же время, смело отказавшись от экономайзеров, МТК засомневался в усовершенствованиях в парораспределении, которое завод Форж и Шатье внес в конструкцию машин "Цесаревича". Обязанный строго копировать французский проект, Франко-русский завод предложил осуществить это усовершенствование, но МТК журналом № 34 от 10 апреля 1901 г. (с одобрения Управляющего) решил "обождать" результатов испытания "Цесаревича". Испытания подтвердили предусмотрительность французского завода. Выявилась и необходимость замены прежних трехлопастных винтов (они позволили достичь лишь 17,05- узловой скорости) на четырехлопастные, которые на сдаточных испытаниях при мощности 15 254 л.с. позволили довести скорость до 18,75 уз. Но и эти новшества МТК принять не спешил. Только война заставила обратиться к их применению на "Бородино".

Журналом № 6 по механической части от 10 февраля 1904 г. с привлечением главных ученых-механиков технического директора Франко-Русского завода Ф. А. Брикса (1855-1936) и старшего помощника главного инспектора механической части МТК В.И. Афанасьева (1843-1913) было решено поручить-таки Франко-русскому заводу изготовить и установить на "Бородино" такие же четырехлопастные винты, какие применены на "Цесаревиче". Вместо экстренной подготовки к плаванию, теперь приходилось готовиться к внеочередной постановке в док. Еще более эпохальной оказалась проблема чугунных эксцентриков, которые на "Цесаревиче" за время с февраля по сентябрь 1903 г. ломались трижды. В МТК и к этим происшествиям отнеслись "спокойно". Правда, с беспредельным негодованием отнесся к происшествиям на "Цесаревиче" З.П. Рожественский, до которого дошло, что поломки эксцентриков могут не позволить кораблю успеть дойти до Порт-Артура.

Настояния З.П. Рожественского (резолюцией 6 сентября, а затем 28 октября докладом Управляющему) о замене эксцентриков привели лишь к "безвозмездному" изготовлению заводом их комплекта (но опять из чугуна) с обещанием в декабре выслать его в Порт-Артур. Слишком, видимо, накладным для казны признан был пересмотр условий контракта с заводом Форж и Шантье. "Цесаревич" благополучно дошел до Порт-Артура и на проблему просто закрыли глаза. З.П. Рожественский, еще не зная, что достраивающиеся корабли вскоре попадут под его командование, как истый бюрократ к ставшей для него "чужой" проблеме эксцентриков тоже охладел. В МТК о ней, считая вопрос закрытым, также не вспоминали. Война заставила к ней вернуться и в МТК, "подняв" резолюцию З.П. Рожественского. Письмом от 4 марта 1904 г. за подписью Ф.В. Дубасова по примеру "Цесаревича" поручили ГУКиС дать Франко-русскому заводу заказ на один комплект эксцентриков для одной машины "Бородино".

Спецификацией он не предусматривался, но завод, обязавшийся во всем копировать французский проект машин, согласился изготовить эксцентрик с бугелем в счет контракта. Со своей стороны председатель комиссии по Новому судостроению контр-адмирал К.П. Кузьмич (1846-1906), вспомнив, видимо, свою недавнюю службу в качестве младшего флагмана эскадры Тихого океана, предложил ГУКиС дать для "Бородино" заказ еще на три комплекта запасных эксцентриков на случай их поломки, что случилось на броненосце "Цесаревич". Озадаченный такими непомерными заказами, начальник отдела сооружений контр-адмирал А.Р. Родионов запрашивал МТК: действительно ли для одной машины "Бородино" надо заказывать пять (!) запасных эксцентриков. Письмом от 22 марта 1904 г. В.И. Афанасьев (за Главного инспектора механической части) подтвердил, что такое количество "представляется достаточным для предстоящего броненосцу дальнего плавания" и что назначенная заводом цена за эксцентрик (1520 руб. из расчета 21 руб. за пуд веса) "не представляется высокой".

Вполне, казалось бы, мирно начавшаяся история с заказом эксцентриков к осени, как об этом еще придется сказать, получила неожиданное, в духе времени, скандальное продолжение. Пока же приходилось вживаться в особенно сильно дезорганизовавшую работы, запрограммированную грубыми проектными просчетами МТК, доковую эпопею. Захватившая все готовящиеся к походу новые броненосцы, она наверное, в японском генштабе и у адмирала X. Того вызвала особое удовлетворение. Драгоценное время было употреблено на нимало не помогавшее готовности кораблей устранение проектных огрехов МТК. Все это могло быть сделано в 1903 г., но МТК предпочел заняться этим во время войны. По распоряжению, составленному МТК 22 марта 1904 г., корабли должны были занимать док в следующей последовательности: "Император Александр III" – с 22 марта по 18 апреля, "Князь Суворов" – с 21 апреля по 14 мая, "Бородино" – с 20 мая по 9 июня, "Орел" – с 12 июня по 2 июля.

Такая занятость единственного пригодного для этих кораблей дока лишала их возможности внеочередного докования, которое могло потребоваться по результатам ходовых испытаний. Это грозило сорвать все еще сохранявшийся, согласно высочайшему повелению, срок полной готовности кораблей к 1 июля 1904 г., в связи с чем З.П. Рожественский на основе доклада, сделанного Управляющему, предложил МТК сократить расписание, сделанное 22 марта. Решено было вторым ввести в док более готовый для этого (4-5 апреля) "Бородино" и ограничиться пока что лишь заделкой прикильного среза. Гребные же винты "Бородино" Управляющий разрешил заменить только летом и при условии, что эта работа (винты готовностью задерживались до 15 мая) не задержит общий срок готовности кораблей к 1 июля. В противном случае новые лопасти и муфты винтов предлагалось отправить во Владивосток "для установки их там по прибытии броненосца" (В Порт-Артуре дока для броненосцев не было – Авт.). Многозначительными, но, по-видимому, беспредметными экономически (опять без дополнительных расходов) были заключительные слова этого подписанного З.П. Рожественским ("и.д. начальника Главного морского штаба Его Величества контр-адмирала") и "весьма спешного" отношения № 1264, адресованного председателю МТК. В них говорилось, что для ускорения работ по установке "прикильной наделки" Управляющий признал нужным принять "возможно экстренные меры и усилить в то же время надзор за их производством".

С зтой неторопливой канцелярской мудростью, словно совсем уже забывшей о войне, не согласился командир "Императора Александра III", он, очевидно полагал, что его корабль, третий год находившийся в Кронштадте, заслуживает большего внимания властей. Письмом непосредственно в корабельный отдел капитан 1 ранга Н.М. Бухвостов (1857-1905) 5 апреля 1904 г. ходатайствовал о заделке "теперь же" окна в дейдвуде своего корабля. Если же опыт покажет, что заделка не приносит пользы, то ее можно будет разобрать с помощью водолазов, не входя в док. В тот же день (оперативность беспримерная) председатель МТК Ф.В. Дубасов и главный инспектр кораблестроения Н.Е. Кутейников предложили начальнику Балтийского завода выполнить заделку дейдвудного окна также и на "Князе Суворове". В дополнение к доводам Н.И. Бухвостова это решение мотивировалось обстоятельствами предстоящего броненосцу "Император Александр III" продолжительного плавания "в соединенной эскадре", необходимостью маневрировать в узкостях и на стесненном рейде ("например, в Порт-Артуре"), а также и вообще хорошей поворотливостью броненосцев этого типа даже при заделанном окне.

Так изящно выруливал МТК к наукообразному оправданию (на Балтийском заводе хорошо понимали, какое оно имеет цену) своего грубейшего просчета в придании кораблям "хорошей" поворотливости, едва не погубившей "Император Александр III" в 1903 г. Теперь же, осторожно уходя от этого своего просчета, МТК задним числом научно объяснял, что при том небольшом отношении длины (хотя она на 8 фут больше, чем у "Цесаревича") к ширине броненосцы этого типа, по-видимому, будут обладать хорошей поворотливостью даже и при заделанном окне. А посему, чтобы как-то вывернуться из сложившегося неловкого положения, МТК признавал "желательным" провести заделку, совсем уже запутавшись в своем наукообразии, по рекомендациям, которые даны в этот же день возвращавшемуся на свой корабль строителю В.П. Семенову 2-му (1865-?). И заранее соглашался – в случае, "если не позволит время"-эту самую заделку полностью до самого верха не доводить.

Во всем следуя народной мудрости – "на охоту ехать-собак кормить", МТК вознамерился – ни раньше и не позже, как 14 апреля 1904 г. (журнал по артиллерии №11) установить на готовящихся для похода броненосцах и крейсере "Олег" дополнительную сеть переговорных труб. Они, по понятиям ученых, должны были улучшить управление артиллерийским огнем. Получалось, что за истекшие шесть лет МТК не сподобился выработать стабильную систему управления огнем. Принцип отсечения "Славы" был выдержан и здесь. Трубы предполагали прокладывать только на четырех броненосцах и крейсере "Олег". Работа была почти циклопическая, а труд поистине рабский – тянуть, выгибая почти всегда по наитию мастера, поворачивать и пропускать через палубы и переборки требующие тщательного соединения и полной звукоизоляции (асбестовым шнуром и поверх его – парусиной) тонкие латунные трубы диаметром 2-3 дм. Такими были главные магистрали для "Славы", и вот теперь в дополнение к ним на "избранных" для 2-й эскадры кораблях предстояло тянуть новые линии, чтобы затем, когда опыт этой работы забудется, а шаблоны и заготовки утратятся – начать повторять ее на "Славе". Такова была изнанка одного из частных случаев повсеместно проявлявшейся нелепой министерской "рациональности" с задержкой работ на "Славе".

Нападение японцев на Порт-Артур 27 января 1904 г. (С открытки того времени)

Никто не задавался вопросом, а есть ли резон в переговорах по трубам при громе выстрелов и взрывов вокруг и не вернее ли обойтись системой ПУАО, электроуказателями и телефоном. И разворачивались работы в Кронштадте силами рабочих Балтийского завода и Нового Адмиралтейства. На каждом броненосце тянули три трубы из боевой рубки в центральный пост, две-из центрального поста в подбашенное отделение 12-дм башен, в шесть 6-дм башен, и во все четыре 75-мм каземата: носовой, средние бортовые и кормовой. Дополнительные трубы прокладывали также с переднего и с кормового мостиков в подбашенные отделения соответствующих носовых и кормовых 6-дм башен, и во всех 6-дм башнях от башенного командира в отделение ручного вращения башен и от места приводов для заряжания орудий – в подбашенные отделения. Сверх того, от имевшихся переговорных труб на переднем и заднем мостиках следовало устроить ответвления на втором посту (на марсе) той же дальномерной группы и "если нужно изменить имеемые выходные концы этих труб на мостиках так, чтобы удобнее было оттуда передавать приказания в 6-дм носовые и кормовые башни от соответствующих дальномерных станций". Сверх того, предусматривалась дополнительная система местных гибких шлангов, присоединявшихся к постоянным трубам.

Где тут было с такими приготовлениями поспеть на присоединение к эскадре в Порт-Артуре. Весь этот во многом мартышкин труд прокладки необъятной сети переговорных труб могло бы существенно сократить оснащение собственными дальномерами каждой башни и каждого каземата (как это было у японцев). Но об этом, в силу предательской обструкции ГУКиС и покойного "его превосходительства Павла Петровича", нельзя было и подумать. Скандальная история "заказа" для флота дальномеров Барра и Струдда (не лучшей модели) и скороспелое оснащение не испытанными всерьез собственными оптическими прицелами, наравнес отставкой "Славы" от похода, составили особенно непростительный просчет ведомства при подготовке к войне.

Вовсе, однако, не часто документы позволяли выяснить содержание всех тех проблем, что возникали в пору подготовки кораблей к плаванию с той ясностью, как это оказалось возможным в приведенных здесь примерах – от прикильного выреза до переговорных труб и дальномеров. Гораздо чаще, останавливаясь перед провалом в фактах, приходится опять прибегать к предположениям. Особенно бедны, а чаще почти всегда отсутствуют сведения о принимавшихся решениях, их мотивах и обосновании. Бюрократия определенно предпочитала о своих тайнах умалчивать. В документах МТК пока что (не считая журнальных постановлений) обнаружилось лишь одно упоминание о совещании, которое будто бы созвано было "по высочайшему повелению" и под председательством Управляющего Морским министерством. Оно, как видно из повестки, направленной З.П. Рожественским начальнику ГУКиС генерал-лейтенанту Л.А. Любимову (1851-1910), состоялось 13 апреля 1904г. на квартире Управляющего. Неизвестно, присутствовали ли на совещании представители МТК и в самом ли деле оно назначено было государем. Такому статусу и важности темы (о снабжении и готовности "флота Тихого океана") мало соответствовали спешка с уведомлением Л.А. Любимова (адресовано ему 12 апреля) и неприлично позднее время сбора – 8 ч 30 мин вечера.

Что поделать, видимо, какие-то другие более неотложные, а может быть, и лично карьерные проблемы занимали рабочее время Управляющего. Рассказать о том, куда уходило это время, сегодня уже некому и только свидетельство, оставленное контр-адмиралом М.А. Данилевским (1851 -1910), высвечивает сквозь мглу веков малосимпатичный облик расчетливого придворного и мелкого администратора, кем всю жизнь был импозантно самодовольный, лощеный и благоухающий "Его превосходительство". За это в числе других не раз называвшихся здесь агентов влияния английского и японского империализма, его не переставал жаловать государь император: в 1903 г. – в генерал-адъютанты, в 1905 г., в аккурат перед Цусимой, чином полного адмирала, а в 1907 г. – уведя из-под неминуемо, казалось бы, ожидавшего его каземата в крепости, всемилостивейшим рескриптом с пожалованием императорского ордена Святого Благоверного Великого Князя Александра Невского. Короткий умом и совестью император спустя два года после Цусимы не постеснялся в том рескрипте от 6 июля обозначить главную заслугу его превосходительства - "доблестный пример неуклонного исполнения служебного долга".

Протокол совещания в документах МТК не обнаруживается. Он мог и не состояться, и видимого следа в истории, кроме перечня лиц его участников, он, похоже, не оставил.

Об этом свидетельствовал рапорт Управляющему от Главного командира Кронштадтского порта вице- адмирала А. А. Бирилева от 29 апреля 1904 г. В нем говорилось, что адмирал пока что – на 29 апреля 1904 г. не получал от ГУКиС "вполне точных указаний" о том, какое количество боеприпасов ("хотя бы по одному комплекту") следует приготовить в порту для уходящих в плавание кораблей. Этот, по выражению А.С. Новикова-Прибоя, "хитрый старик" не постеснялся уйти от ответственности за явно подлежащую его ведению проблему боеприпасов, во многом, как вскоре выяснилось, решившую судьбу войны. Проблема и в дальнейшем, несмотря на предвоенные инициативы С.О. Макарова, оставалась бесхозной, отчего не был решен даже такой элементарный вопрос, как доставка на эскадру З.П. Рожественского достаточного количества выстрелов для учебных стрельб. Командующий воображал, что их ему пришлют на транспорте "Иртыш", а Ф.К. Авелан в своих показаниях утверждал, что требований от адмирала на эти снаряды в министерстве не получали, а доставка их на "Иртыше" и вовсе не предусматривалась.

С переводом кораблей в Кронштадт: "Бородино" -13 апреля, "Князя Суворова" – 27 апреля, "Орла" – 3 мая 1904 г., работы на кораблях вступили в новую, особенно обостренную множеством дополнительных неурядиц (об этом много говорится в книге В.П. Костенко), решающую фазу. И по-прежнему строителям приходилось отвечать за те проблемы, которые еще до войны не счел нужным решить МТК. Несмотря на выполненное еще в октябре 1903 г. подкрепление днищевого набора "Императора Александра III" (вместо 4-х подкрепительных угольников на флорах на заклепках, тогда их установили 6), избежать новых повреждений не удалось. При еще ледовой постановке в док 26 марта 1904 г. на шпангоутах с 24 по 41 (они подкреплений не имели) обнаружились повальные повреждения со стрелкой прогиба Т,-1 /,-5 /^ дм. Следующим в док 16 апреля вошел "Бородино", для которого новые гребные винты были готовы 18 и 21 апреля. Замену винтов Франко-Русскому заводу было предложено закончить к 26 апреля, чтобы не задерживать ввод в док следующих кораблей. По приказанию Управляющего Морским министерством, при неисполнении заданного срока винты со ступицами следует отправить во Владивосток. Уже было ясно, что в Порт-Артур, вскоре оказавшийся в осаде, никакие грузы не попадут. Эти дни заставляли министерство еще больше спешить с достройкой. Для корабля, который только 2 апреля 1904 г. успел привести в порядок свои машины после их затопления при испытании водонепроницаемости переборок, наступал новый непроизводительный этап достройки.

"Страшен враг, но милостлив бог". Так русская бюрократия представляла начавшуюся войну с Японией (С открытки того ыремени)

Немалые переживания достались и строителю "Императора Александра III", а с ним и строителям всей серии. На 15-16 апреля, смотря по ледовой обстановке, были назначены испытания поворотливости и устойчивости корабля на курсе. Этот досадный долг, оставшийся от 1903 года, выполнили только 19 апреля. В этот день Н.В. Долгоруков телеграфировал в МТК: "Заделка кормового прикильного среза повлияла на устойчивость на курсе, улучшила ее". Сколько бесценных достроечных дней было потеряно из-за проволочек с этой заделкой, на которой давно настаивал С.О. Макаров. Совсем иное было уже время – с гибелью адмирала 31 марта погибли надежды флота на перелом обстановки, а броненосцы новой серии все еще не могли вырваться из плотной паутины достроечных работ. Смешно сказать, но даже парадный адмиральский трап мог вызвать потерю драгоценного времени. Очень трепетно относились тогда к адмиральским удобствам. Негоже было его превосходительству пробираться в свое помещение через населенный офицерами спардек. Это роняло престиж его власти, и потому изобретен был дополнительный трап, который позволял адмиралу без помех попасть в свое жилье. Чертеж трапа был послан в МТК еще 5 апреля, но и 16-го числа завод не мог приступить к его изготовлению. И опять, в который уже из десятков или сотен раз, С.К. Ратник должен был привычно напоминать о необходимости срочного рассмотрения чертежа, "крайне необходимого для производящихся на броненосце работ". В МТК "вняли", чертеж был утвержден 18 апреля.

Японцы в это время уже завершали посадку десантного корпуса (1-й эшелон 50 000 человек), чтобы высадкой под Порт-Артуром отрезать его от сообщения с маньчжурской армией генерала А.Н. Куропаткина (1848-1925). 22 апреля, оставив флот, выехал из крепости наместник и Главнокомандующий Е.И. Алексеев, 4 мая у г. Кинчжоу отступили русские 5-й, 13-й и 14-й Восточносибирские полки. 13 мая чрезвычайно важную стратегическую позицию на перешейке у Кинчжоу сдали японцам и в тот же день подожгли стоивший России соизмеримых с флотом затрат, но так и несостоявшийся порт Дальний. А в Кронштадте строители, изнемогая под грузом все еще множившихся, как всегда бывало, достроечных работ, должны были успевать еще обеспечивать эксклюзивные, как сказали бы сегодня, бытовые и гастрономические удобства небожителя-адмирала.

31. Особые полномочия

Обращение к реконструкции событий – неизбежный, всегда мучительный и часто неблагодарный труд историка. Как бы ни хотелось ему приблизиться к подлинным фактам и документам, он всегда оказывается перед их нехваткой и неполнотой. "Человек слаб", – любил повторять историк нашего флота и судостроения М.М. Дементьев, имея в виду упорную наклонность участников событий к приукрашиванию, искажению, замалчиванию неудобных фактов. В своих бесценных воспоминаниях это делал и С.Ю. Витте. Этим грешат едва ли не все мемуары известных и малоизвестных авторов. Дойти до истины трудно даже во всесторонне, казалось бы, разработанном историческом исследовании Б.А. Романова о дипломатической истории Русско-японской войны. Еще менее шансов приблизиться к истине предоставляют официальные труды.

Незаурядный талант уклонения от истины в показаниях перед Следственной комиссией обнаружили и З.П. Рожественский, и Ф.К. Авелан. Ну не могли они заставить себя говорить правду. С поразительным простодушием, словно вправду утратив память, эти "два превосходительства" ничем не объясняли свое участие в решившем судьбу войны провале ускорения готовности кораблей в первые ее месяцы. Этого провала, как и всей проблемы экстренной отправки подкреплений, не говоря уже о возвращении "Осляби", вопреки настояниям С.О. Макарова, оба превосходительства вовсе не касались. Ведь комиссия, имея свою ограниченную задачу, о сборе эскадры, о том, почему броненосец "Наварин" остался с устаревшими пушками, как могло получиться, что были "сданы" в Красном море броненосец "Ослябя", в Циндао "Цесаревич" и в других портах-крейсера и миноносцы, а в Порт-Артуре и вся эскадра – вопросов не задавала. А потому и сегодня о них приходится лишь гадать.

Генерал-адъютант, получивший чин полного адмирала в начале 1905 г., Ф.К. Авелан не нашел нужным вспомнить даже о том, почему состав готовящейся эскадры определился только в апреле, почему даже от него в секрете держал начальник эскадры план всей операции, который "не обсуждался ни в министерстве, ни в совещании, ни частно". Еще более простой позиции держался З.П. Рожественский, который, забыв о сохранявшихся за ним двух должностях: командующего и начглавморштаба, с легкостью перекладывал вину на "начальство" и даже в проигрыше Цусимского сражения винил команды, офицеров и командиров его кораблей, вместе с флагманами. Получалось, что ни флотом, ни его операциями никто не командовал. Нет ответа и на вопрос, почему власть не сумела в полной мере осуществить формулу адмирала К.С. Остелецкого, почему не выдержала ею же назначенный жесткий срок готовности достраивавшихся кораблей к 1 июля и не пыталась ради спасения отечества сократить этот срок хотя бы вдвое. Необъясним и феномен того поразительного постоянства, с которым в продолжение всей войны власти уклонялись от использования всех тех шансов на успех, которые судьба с поразительной щедростью предоставляла тогда России. И приходится, идя на риск ошибиться, прибегать к реконструкции событий и версиям тех поступков и фактов, которые нельзя найти в документах.

Общий ответ, конечно, давно не составляет секрета. Сплоченная в своей корысти и равнодушии к судьбе отечества бюрократия всегда была непримиримым врагом общества и государства. Во время же войны с Японией она во всех своих инстанциях обнаружила стойкое нежелание воевать. К этому непререкаемому выводу автор пришел во время работы над "Цесаревичем", это же мнение в своей книге "На крейсере "Новик" (С-Пб, 1908) напрямую высказывал лейтенант А. П. Штер (1878-1907). Более того, неспособность (или нежелание) порт-артурского начальства вывести флот для прорыва в море заставляла многих задаваться вопросами: "не является ли гибель наших броненосцев в гавани заранее обдуманным преступлением" и действительно ли командиры кораблей "не могли выйти из гавани, или же они не хотели этого сделать, предпочитая скрываться по блиндажам".

К подобным же заключениям подводят и два многозначительных документа, которые 6 и 8 апреля 1904 г. были подготовлены в ГУКиС и на Балтийском заводе. В первом перечислялись пять наиболее крупных работ, которые выполнялись на кораблях. Из них лишь одна могла считаться неотложно необходимой – это изготовление качающейся части станков 12-дм орудий на броненосце "Сисой Великий" взамен экстренно отправленной на броненосец "Севастополь". Две других составляли устройство для залповой стрельбы из 6-дм орудий в башнях четырех новых броненосцев и крейсера "Олег" и доделки 6-дм башен броненосцев "Бородино", "Орел" и крейсера "Олег". Еще два были и вовсе не основанными на опыте войны. Это было изготовление минного вооружения для крейсеров "Жемчуг" и "Изумруд" и то же для крейсера "Светлана". О широких возможностях, открывавшихся для развертывания работ (и возвращения к работам на "Славе"), говорила и представленная в ГУКиС справка С.К. Ратника от 8 апреля 1904 г. Из нее следовало, что последние заказы, исполняемые заводом в своих мастерских, имеют сроки: для "Императора Александра III" – 1 мая, "Князя Суворова" – 28 мая, "Орла" – 1 июня. Работы переданы частным фирмам, для первых двух броненосцев будут закончены 15 июня и 1 июля, для "Орла" 2 июня. Работы, со сроками исполнения после 1 июля, для "Славы" отсутствуют.

И как ни чудовищной должна показаться эта мысль, но приходится задаваться вопросом об "агентах влияния", которые в России могли за деньги работать на Японию. Бесполезен, конечно, труд поисков доказательств на этот счет. Такие тайны могут вспльггь случайно, как это было с одним из героев гражданской войны в США. А надо ли искать эти доказательства, когда стеной выстраиваются факты, из которых с непреложностью следует, что деятельность многих упоминавшихся здесь персонажей из верхушки флота и судостроения носила объективно предательский характер.

В войне с Японией предательство началось потерянным для судостроения 1903 годом, начавшейся последовательной обструкцией всех инициатив С.О. Макарова. Безнадежно потеряна была главная идея ускоренной. достройки петербургских броненосцев – успеть присоединить их к эскадре в Тихом океане, чтобы достигнутым двойным превосходством в силах заставить японцев убраться на свои острова и тем кардинально покончить с войной. В этом состояла главная задача флота, о которой, ничего видимо в ней не понимая, в начале июня при посещении "Орла" высказался З.П. Рожественский. Не странно ли, что осознание государственной задачи, которой, видите ли, не понимают строители ("Орел" отставал в готовности еще и вследствие затопления 4 мая в ночь по приходе в Кронштадт), явилось у начглавморштаба только на пятый месяц от начала войны, когда деятельным бездействием бюрократии все эти пять месяцев для экстренной достройки кораблей были потеряны. И кого же еще мог З.П. Рожественский назначить крайними, как не строителей, все эти пять месяцев не получавших требовавшихся для работ людей и денег. Выбор же "Орла" для адмиральского резонерства был особенно неуместным. Авария корабля, как это видно из описания В.П. Костенко, произошла в результате извечно повторяющегося комплекса всех тех ошибок, просчетов, недосмотра, который в просторечии именуется головотяпством и который сегодня стыдливо называют человеческим фактором.

Именно так и произошло с "Орлом", который сумел в собственной гавани утонуть при дружном бездействии МТК, флота, портовых служб, ГМШ, офицеров и командира корабля. И едва ли не главной была в этой аварии вина З.П. Рожественского как командующего эскадрой. Имея обширный опыт плаваний в Балтике, зная особенности Кронштадтской гавани, влияния гидрометеорологических условий на стоянку кораблей в этой гавани, он мог бы обеспокоиться безопасностью "Орла", нуждавшегося в тот момент в особой заботливости и внимании. Но точно так же, как он поступил с предостережением С.О. Макарова об опасности стоянки флота на открытом Порт-Артурском рейде, З.П. Рожественский упустил возможность предупредить и предвидеть аварию "Орла". И это было уже по меньшей мере в четвертый раз (два первых-отказ от аргентинских крейсеров и эпопея с походом "Осляби" в Порт-Артур), когда адмирал явно не выдерживал тест на главнейшее качество большого руководителя – искусство глубокого предвидения и прогнозирования событий. Непричастным к аварии был только Балтийский завод, но именно на него, как изготовителя механизмов броненосца, легла главная тяжесть их восстановления. Так головотяпство власти создало еще одно препятствие на пути введения в строй "Славы". Завод же готовил "Орла" и к приемным ходовым испытаниям. Но бюрократия и здесь сумела создать для завода препятствия. 30 мая 1904 г. С.К. Ратник, завершив восстановление и почти полностью подготовив машины "Орла" к испытаниям, напоминал ГУКиС, что на корабле все еще не приступали к установке машинной вентиляции, без которой корабль не может ни начать испытание, ни выйти в море. От ГУКиС требовалось соответствующее распоряжение структурам порта. Обстоятельства же сложились так, что по причинам, опять же требующим специального исследования, от почти полной готовности "Орла" к официальным испытаниям до их действительного осуществления должно было пройти долгих три месяца.

Поздно спохватилась бюрократия, решившись из каких-то новых соображений форсировать в июне работы на "Орле". По свидетельству В.П. Костенко, к этому времени на корабле работало уже 1500 человек, не считая команды, и "приходится удивляться, как удается разместить на палубах такое количество людей". Понятно также, что несоразмерно малая численность инженерного персонала (один строитель и один помощник) вряд ли могли обеспечить сколь-либо сносную занятость и эффективность труда такого множества рабочих рук. В.П. Костенко мог бы вспомнить, что спустя десятилетие в другом месте, на вдвое большем по величине дредноуте "Императрица Мария" в такую же февральскую пору число рабочих не превышало 300-500 человек (РГАВМФ, ф. 870, оп.5, д. 456, л. 29-68). Но то было время далеко ушедшего вперед капитализма, работы же в Кронштадте происходили в условиях архаичных казенных структур и более напоминали показную "ударную стройку" маркиза И.И. деТраверсе (1754-1831).

Этот запомнившийся русскому флоту "маркизовой лужей" морской министр (из французов) в 1810 г. ради скорого окончания работ в Петербурге на корабле "Три Святителя" перебросил на него всех мастеровых с трех других строившихся кораблей, а работы начал задолго до официальной закладки. Не оттуда ли тянется и обыкновение устраивать закладку по истечении изрядного срока от начала фактических работ. Впечатление было произведено, но дорогостоящий эксперимент более не повторялся. И вот теперь такой же маркизов опыт с непроизводительным расходованием труда и денег, а главное – ценой задержки стократ более необходимой флоту "Славы", совершался новым поколением ничему не умевшей научиться бюрократии. В Кронштадте теперь как будто распоряжался сменивший С.О. Макарова новый главный командир вице-адмирал А.А. Бирилев, но фактически же за работы отвечали специалисты Нового судостроения С.-Пб порта и Балтийского завода.

Отражение броненосцем "Ретвизан’ атаки японцев на Порт-Артур (С открытки того времени)

Начал проявлять себя и вступивший в управление (вместо переключившегося на снаряжение эскадры, но сохранявшего свою должность З.П. Рожественского) и состоявший "за начальника ГМШ" контр-адмирал А.А. Вирениус (1850-1919). В направленной им 10 мая 1904 г. директиве от имени Управляющего в работах по подготовке к походу броненосца "Ослябя", крейсеров "Аврора", "Дмитрий Донской" и "Алмаз", самым существенным мероприятием было усиление вооружения "Алмаза" на четыре 47-мм пушки! Переставший играть роль яхты наместника на Дальнем Востоке, зачисленный во 2- й ранг, корабль собирались отправить на войну с прежним смехотворным вооружением из 75- и 47-мм пушек.

Таков был уровень оперативно-тактического мышления адмирала, входившего тогда в тройку руководящей элиты ведомства и только случайно (из-за приключений "Осляби" в 1903 г.) не попавшего в число главных героев войны. В самом ли деле по прошествии пяти месяцев войны верил адмирал в эффективность игравших лишь бутафорскую роль 47-мм пушек и не считал нужным перевооружить "Наварин" новыми 12-дм пушками, или он, как истый русский бюрократ, вовсе не обременял себя подобными размышлениями – вопрос остается открытым. Подстать этой директиве была и другая, в которой своим приказом от 7 июня 1904 г. Ф.К. Авелан наделял "особыми полномочиями" Командующего 2-й эскадрой флота Тихого океана свиты Его Величества контр-адмирала Рожественского. Он назначался ответственным "за срочное изготовление" к плаванию к 1 июля порученной ему эскадры в объявленном еще 10 мая составе (7 броненосцев, 8 крейсеров, 8 миноносцев, 3 транспорта и 12 гражданских судов). Помощниками командующего "по наблюдению за изготовлением судов" назначались его младшие флагманы контр-адмирал Д.Г. фон Фелькерзам, О. А. Энквист (1849-1912) и заведующий транспортами капитан 1 ранга O.Л. Радлов. Младшему флагману командующему отрядом испытываемых судов контр-адмиралу А.Н. Паренаго (1847-1908, в 1894-1898 г. командовал броненосцем "Сисой Великий", на котором произошел взрыв в башне), предписывалось быть также помощником командующего в том, что касается срочности изготовления вверенных ему судов по всем частям. Контр-адмиралу Невинскому поручалось быть помощником командующего по наблюдению за изготовлением крейсеров и миноносцев на Невском заводе. Командующему эскадрой предписывалось докладывать Управляющему "о разрешении вопросов, не предусмотренных положениями, контрактами, спецификациями и утвержденными нарядами".

Главным командирам портов предлагалось удовлетворять лишь такие новые представления и ходатайства командиров, которые подвергались рассмотрению командующим, доложены Управляющему и объявлены в качестве разрешенных командующим. Требования же командиров, основанные на существующих положениях, хотя бы и не рассмотренные командующим, следовало удовлетворять "без промедления" и, по возможности, без лишней переписки". Об этих полномочиях, "дарованных свиты Его Величества контр-адмиралу З.П. Рожественскому, ГУКиС должно было поставить в известность соответствующие казенные и частные заводы. Из приказа следовало, что ни о каких мерах по кардинальному пересмотру проектов с целью устранения перегрузки и ускорения готовности кораблей в министерстве по-прежнему не помышляли. Никак не упоминались и необходимые дополнительные расходы, да и срочность подготовки к плаванию находилась уже под сомнением. Звучные заклинания про "высочайшую волю" не смутили нового начальника ГУКиС генерал-лейтенанта Л.A. Любимова, который письмом от 12 июня в ГМШ счел нужным разъяснить заблуждение, в которое в своем приказе впал "его превосходительство". В нем генерал задавался резонным вопросом: в чем же собственно заключаются оказавшиеся в приказе нераскрытыми "полномочия" З.П. Рожественского. Напоминал он и о допущенном в приказе прямом нарушении существующего порядка выдачи заказов. Все они должны непременно проходить через ГУКиС, иначе казне не рассчитаться с поставщиками.

В том же роде, всюду оставляя следы лени и недомыслия, продолжало ведомство руководить дальнейшими действиями судостроения и флота. Из более чем тридцати пунктов обвинений, по которым, как выяснилось после войны, подлежали ответственности руководящие чины Морского министерства, первые и главнейшие состояли "в постоянном колебании и ряде ошибок, допущенных при решении стратегических вопросов большой важности", в "существенных ошибках военного судостроения и недостатках артиллерии". Указывалось и на "недостаточный надзор при изготовлении к плаванию и вооружению судов 2-й эскадры и отдельного отряда броненосцев береговой обороны". Развернутый перечень всех ошибок и просчетов ведомства был бы, конечно, многократно обширнее, чем это могла позволить себе комиссия адмирала Я. А. Гильтебранта, но и сказанного оказалось достаточно для того, чтобы император предпочел до конца своего правления не предавать "Заключение" гласности. Слишком угнетающей представлялась в нем картина полной несостоятельности всей руководящей верхушки флота и Морского министерства, слишком очевидна была вина самого императора, который эту верхушку назначал, жаловал и отличал чинами и наградами. Он же, позволив сорвать им же назначенный срок готовности достраивавшихся кораблей – 1 июля, фактически подписал приговор Порт-Артурской эскадре.

Документов, хоть как-то оправдывающих этот акт государственной измены, не обнаружено, да и существовать они не могли. Кто же будет расписываться в собственном предательстве. Просто срок, сообразно ходу работ, как-то сам собой передвинулся на 1 августа. Бюрократия, стараясь не думать о судьбе флота, запертого в уже вплотную обложенном японцами Порт-Артуре, уже совершенно успокоилась. И не потому ли З.П. Рожественский, еще 19 апреля 1904 г. (высочайший приказ № 83) назначенный командующим 2-й эскадрой флота Тихого океана (с оставлением в должности и.д. начальника ГМШ), только 22 июня сподобился избрать себе флагманским кораблем броненосец "Князь Суворов". Извещая об этом начальника Балтийского завода, штаб командующего уточнял, что помещение для его чинов надо рассчитывать не на шесть, а на 14 офицеров, а матросов штабной команды (включая 30 музыкантов) прибудет 50 человек. Это означало, что уже подготовленные одноместные каюты офицеров придется переделывать в двухместные. Сверх того, Балтийский завод потребовал выдачи наряда на изготовление "решетчатой выгородки для штабной типографии". 2 июля МТК подтвердил необходимость всех этих новых экстренных переделок. Лишней работой оказалось оснащение кораблей стрелами Темперлея. Их командующий 16 июля приказал свезти в береговые склады.

С блеском проявили себя в эти дни и штабные чины эскадры, отбросив все соображения о войне, этике, сроках и экономии, они по прямому приказанию командующего отношением № 406 от 11 июня 1904 г. в Кронштадтскую портовую контору сообщали названия кораблей, которые будут носить его флаг. Это были броненосцы "Император Александр III", "Орел", "Бородино", "Князь Суворов", "Ослябя" и крейсера "Аврора", "Олег", "Светлана". На них следует предусмотреть "помещения для адмиральских сервизов". О числе подлежащих заказу сервизов за флаг-капитана капитан 1 ранга К.К. Клапье де Колонг (1858-1944, Германия) обещал сообщить дополнительно. 10 июня начальник отдела сооружений контр-адмирал А.Р. Родионов извещал штаб командующего о том, что на "Олеге" адмиральского помещения не имеется, а в буфете командира устроен уже местный буфет для посуды.

9 июня 1904 г. отдел сооружений докладывал Управляющему, что адмиральские сервизы для младших флагманов можно поместить в буфете командира, помещение которого будет занимать флагман, чем понятно, решается и проблема адмиральской посуды. Озадаченный Управляющий потребовал объяснить: "по каким причинам явилась необходимость устраивать на всех перечисленных военных судах особые помещения для адмиральских сервизов". Но штаб стоял на своем, и К.К. Клапье де Колонг 13 июля объяснил, что на четырех броненосцах командующий будет плавать поочередно "для практики". Безумное роскошество бюрократии все же не состоялось: как не предусмотренную установленными положениями, инициативу командующего эскадрой Управляющий приказал отклонить.

Не менее важную, а для бюрократии, может быть, и особо значительную для войны проблему поднял в те же дни и другой флотоводец, также олицетворявший надежды России, Главный командир флота и портов и начальник морской обороны Балтийского моря вице-адмирал А.А. Бирилев. Его сильно обеспокоило вызванное обстоятельствами войны разбавление элитного, чисто дворянского офицерского состава сомнительным элементом в виде поступавших на корабли прапорщиков запаса флота. Они, правда, в большинстве получили "некоторое воспитание", но есть среди них совершенно невоспитанные, "в особенности из шкиперов каботажного плавания". Их присутствие в кают-компаниях транспортов приходилось считать допустимым, но теперь с назначением прапорщиков на боевые корабли от командиров стали поступать запросы – не правильнее ли будет приписать этих запасных к кондукторским кают-компаниям. "Со своей стороны, – писал адмирал, – полагаю, что не следует сливать прапорщиков запаса с офицерами флота, тем более, что наши кают-компании и без того носят неопределенный характер". Младших чинов разных званий в свою среду не допускают и в иностранных флотах. "Кроме того, допущение прапорщиков запаса в кают-компанию послужит вредным прецедентом для будущих корабельных офицеров, которые получат более законченное образование, чем прапорщики запаса, но им проектировано состоять в кондукторских кают-компаниях".

Таков он был военный психолог, этот адмирал крепостнической формации, которому даже годы службы в пореформенном флоте, когда Россия освобождалась от рабства, не привили понятий о социальной справедливости. Нимало не обращал он внимания и на обстоятельства военного времени, когда прапорщикам бок о бок с офицерами придется вступать в бой с противником и когда последствия настойчиво оберегаемой адмиралом социальной розни могут оказаться для корабля гибельными. Ф.К. Авелан, признав основательными доводы Главного командира, счел все же нужным напомнить и об опыте 1-й эскадры, где командующий исходатайствовал вакансии для прапорщиков, лично отбирал их и признал возможным "на время военных действий" допустить в кают-компанию. Решение проблемы опытный Управляющий предпочел предоставить на усмотрение генерал-адмирала.

В сложном положении оказался великий князь. Недавно, в 1901 г., обходя строй офицерского состава броненосца "Ростислав", он, довдя до продолжавших шеренгу инженер-механиков, повернул от них прочь. Как не имевшие военных чинов, они для него не были офицерами и поэтому августейшего рукопожатия не заслуживали. Считая себя оскорбленным, один из механиков подал рапорт об отставке. С прапорщиками поступать приходилось иначе-они были в офицерских чинах. Но чины эти было не флотские. По счастью, еще в мае великий князь Александр Михайлович, комплектуя приобретенные им "суда особого назначения", нашел необходимым вместе с флотскими офицерами (их катастрофически не хватало-Авт.) назначить для вахтенной службы также и прапорщиков по морской части. Им он считал необходимым разрешить допуск в офицерские кают-компании. Созданная для решения вопроса комиссия на всестороннем обсуждении признала это возможным.

Признав, что прапорщики перед получением своего чина подвергаются серьезному экзамену, что на службу они призываются только в военное время и что З.П. Рожественский, "учитывая серьезные цели назначения эскадры", против инициативы Алексея Михайловича не возражает, особо назначенная комиссия нашла возможным "допустить прапорщиков в военное время для стола и занятий в офицерские кают-компании". Об этом решении, одобренном управляющим Морским министерством, остававшийся эа начальника ГМШ контр-адмирал А.А. Вирениус и сообщал 24 июля А.А. Бирилеву. Неохотно, с оговорками и лишь под давлением обстоятельств войны сделала бюрократия этот едва ли единственный до 1917 г. шаг к демократизации флота. Решение это могло состояться и под воздействием ложившихся на морское ведомство особых забот по комплектованию тех самых экзотических крейсеров, которыми в продолжение всей войны рассчитывали усилить эскадру З.П. Рожественского. Без прапорщиков эта задача была совершенно невыполнимой. По планам, несколько раз менявшимся, 6 апреля 1904 г. предполагали укомплектовать четыре крейсера, разделив эту задачу поровну между Черноморским и Балтийским флотами. Командование рассчитывали поручить контр-адмиралу М.А. Данилевскому.

В сентябре 1904 г. речь шла уже о семи крейсерах (из них три с экипажами Черноморского флота) под общим командованием контр-адмирала Н.И. Небогатова (1849-1922), до этого командовавшего учебным отрядом Черноморского флота. Об этом назначении ходатайствовал З.П. Рожественский. Он становился главной фигурой всех совершившихся в те дни приготовлений. Его все более представляли героем, который должен спасти Россию. Никто не хотел видеть, какая пропасть разделяла построенный адмиралом имидж от его действительных достоинств. Демагог, ханжа, умелый царедворец, мелкий верхогляд, необузданный самодур-к этим, уже достаточно проявившимся "достоинствам" адмирала надо добавить то, что он, по отзыву С.О. Макарова, сделанному в 1900 г., был еще "человек вообще неверный и крайне изменчивый". С легкостью мог он и "сдать" даже своего ближайшего помощника А.А. Вирениуса, на "выяснившийся характер" которого в эпопее с походом "Цесаревича" и "Осляби" он 22 января 1904 г. обращал внимание Управляющего. Далек он был, как показали события, и от величия души и от творческого озарения. Но всего этого в аттестациях не писали. Император был чрезвычайно доволен своим адмиралом, которого лично хвалил даже император Вильгельм И. Общество хотело быть обманутым, оно искало героя. И герой нашелся. Факты же таковы, что за напускной суровостью и непреклонностью адмирала скрывались трусость, душевная пустота и удручающая бесталанность. Адмирал продолжал оставаться рабом рутины. Об этом свидетельствовал один, оставшийся в истории неизвестным, весьма характерный эпизод. Произошел он в разгар достроечных работ лета 1904 г.

Явленная приказами его превосходительства немощь власти, обнажилась и в незаметно произошедшей перемене в отношениях З.П. Рожественского "с недавно еще своим" ГМШ. Номинально оставаясь его начальником, он, однако, уже не мог вершить дела с прежней безапелляционностью и во всем, что прямо не относилось ко 2-й эскадре, оказывался в роли рядовой инстанции. 18 июля 1904 г., когда эскадра в Порт-Артуре уже через неделю должна была принять первые посланные ей снаряды японских осадных батарей, а через 10 дней-вступить в свой последний решающий бой, З.П. Рожественский обращается в ГМШ с письмом. Мало напоминало оно сложившийся в литературе облик "грозного адмирала". Еще недавно с высоты своего олимпа и в сознании полной безнаказанности он мог бесцеремонно поучать С.О. Макарова о том, как надо правильно вести войну, а теперь сам начал ощущать ледяные объятия ко всему равнодушной бюрократии. В этом письме, сам, видимо, мало веря своим словам и почти извиняясь за беспокойство, командующий напоминал о том, что государю императору в свое время было доложено, что "все суда 2-й эскадры будут вполне изготовлены к плаванию в текущем июле".

Между тем, работы затягиваются настолько, что корабли и к осени могут быть неготовы. Происходит это от того, что снабжение кораблей совершается "несоответствующим военному времени канцелярским порядком" и некомплект экипажей остается еще значительным. ГМШ надо принять меры к тому, чтобы комплектование было завершено к 31 июля. Почти слово в слово З.П. Рожественскому пришлось повторить те же самые доводы, с которыми накануне войны обращался к наместнику начальник Тихоокеанской эскадры О.В. Старк – о том что важность задачи, стоящей перед эскадрой, заставляет отодвинуть все потребности учебных отрядов, плавающих в Балтийском и Черном морях.

Робкие беспомощные сетования в адрес формально подчиненной ему инстанции – бить в набатный колокол, требовать от власти предельной мобилизации сил и средств, обращаться непосредственно к Управляющему, к великому князю, наконец, – на "высочайшее имя" адмирал и не пытался. Документы об этом в переписках МТК не обнаружены. Ни словом не упоминает о них адмирал и в своих показаниях. Каких-либо инициатив об экстраординарной достройке серии, и в ее составе непременно "Славы", с его стороны так и не последовало. И предположения напрашиваются совсем нехорошие. Не могло ли быть так, что З.П. Рожественский умышленно не спешил с выходом, чтобы спасти от гибели корабли в Порт-Артуре. Не была ли эта неторопливость продиктована корыстным ожиданием того момента, когда эскадра в Порт-Артуре стараниями японцев и верно служивших им "пещерных адмиралов" естественным путем сойдет со сцены. Тем самым театр войны освободится для единственного достойного славы триумфатора, которым безраздельно станет только он, Зиновий Петрович Рожественский. Есть над чем подумать нынешним любителям исторических парадоксов. Советский фильм "За тех, кто в море" мог бы подсказать, что крайнее честолюбие нередко соседствует с преступлением. Автор на своей версии, конечно, не настаивает, но можно ли от нее избавиться, созерцая всю ту непостижимую неповоротливость, с какой совершались достройка серии и вредительская задержка готовности "Славы".

32. Эскадра начинает кампанию

Отставной (с 1886 г.) подполковник корпуса флотских штурманов С.Ф. Огородников (1835-1909), оставивший исключительно обширный ряд бесценных трудов по истории флота, свой "Исторический обзор столетия морского министерства (1802-1902 гг.)" заканчивал словами о блестящих результатах его деятельности: "Уже не порты замерзающего Финского залива, но и порты беспредельного Восточного океана служат ныне опорным пунктом для нашего флота, численный и качественный состав которого может, действительно, служить гордостью России." Война 1904 г. с первого дня поставила под сомнение справедливость этих слов, а бой 28 июля покончил с надеждами на успех первого года войны. Строки официального, не содержащего ни одной критической мысли документа, оказались непригодными для объяснения причин того поразительного постоянства, с которым русская власть и избранные ею флотоводцы отворачивались от тех шансов на успех и удачу, что в продолжение всей войны не переставала предоставлять им судьба.

Еще раз подтвердив свою неспособность выбирать сотрудников, император остатки флота в Порт-Артуре вверил командованию тут же наскоро произведенному в контр-адмиралы Р.Н. Вирену (1856-1917), который к исходу декабря 1904 г. благополучно привел флот к самоуничтожению. Но только 29 марта 1905 г. приказом генерал-адмирала № 63 ведомство сподобилось сформировать Следственную комиссию "для всестороннего выяснения обстоятельств боя 28 июля 1904 г." Дело же об истреблении флота в гавани Порт-Артура осталось и вовсе не расследованным. Император не пожелал дать в обиду своего любимца Р.Н. Вирена и в продолжение всей службы этого "флотоводца" не переставал осыпать милостями. В тайне было оставлено и заключение двух следственных комиссий (обое28июля1904г.и Цусимском сражении 14-15 мая 1905 г.).

Обнародование их состоялось лишь после ликвидации монархии в 1917 г. Только в 1914 г. под грифом "не подлежит оглашению до 1922 года" были опубликованы показания в следственной комиссии высших чинов морского ведомства. Свидетельства же о достройке кораблей в 1904 г. остались и вовсе не опубликованными. Установка не вдаваться "в несвоевременную критику" была строго выдержана в выпускавшемся в ГМШ в 1912-1918 гг. семитомном описании войны на море, и только в книгах шестой и седьмой, выпущенных в 1917 г., оказалась возможной некоторая доля анализа и осмысления совершившегося в 1904-1905 гг. Где уж тут говорить о том, как это делает очередной доморощенный "новый русский историк", что власть в оценке опыта той войны сделала "все, как положено" и что даже будто бы в предельно сжатые сроки были организованы сбор, обработка, усвоение и анализ обширных сведений, а опубликованные материалы сразу стали "уникальной энциклопедией боевых действий". Будь режим так умен и самокритичен, Россия не ввалилась бы в позор 1904,1905-1906 гг. и не обрушилась бы в пропасть в 1917 г.

Следуя логике совершившихся событий, то и дело задаваясь вопросами, на которые ответить некому, остается лишь констатировать, что и летом 1904 г. режим с прежней беззаботностью продолжал терять драгоценное время. Заводы, не получив экстраординарных средств и глубокой программы ускорения работ, продолжали их почти в том же темпе, как они привыкли это делать в предшествовавшее десятилетие. Обычным порядком бесчисленное множество работ разливалось по отсекам и палубам корабля, дробясь на непрестанно являвшиеся новые и новые заботы. На "Орле", как свидетельствовал В.П. Костенко, приходившие к окончанию работы к 18 августа позволили численность рабочих с прежних 1500 человек уменьшить до 600. Это означало, что ранее установленный напряженный темп был утрачен, сроки работ существенно сдвинуты, продиктованный войной особый отсчет времени замедлился. Этот парадокс еще раз напоминал о крайнем легкомыслии исключения "Славы" из списка экстренной достройки.

История с "выколачиванием" из московских контрагентов задерживавшихся ими электродвигателей к водоотливным турбинам подчеркивала нелепость выдумки министерских умов, пытавшихся за счет "Славы" ускорить готовность других кораблей. Заводы были не расположены ради сомнительных выгод псевдоускорения ломать налаженный ритм и технологические цепочки осуществления заказа по всей предусмотренной контрактом номенклатуре. А потому во многом продолжались работы и по заказам отодвинутой на вторую очередь "Славы". Уже спустя два месяца после остановки работ они были возобновлены, но продвижение их готовности оставалось на прежнем довоенном уровне.

Так, за время с 1 февраля по 1 июля 1904 г. готовность "Славы" в % (в скобках сведения по "Князю Суворову") составляла: палубной брони с 95 до 97 (100), бортовой 40-45 (80-100), башенной (без движения на уровне 50% с 1 января по 1 мая 1905 г.) 50-52 (80-100), мачт и вооружения 56-65 (73-90), рулевого устройства 31-39 (92-96), водоотливной системы 31-32 (52-95), проводов электроэнергии и динамо-машин 2 (73-92), сетевого заграждения 25-37 (25-85), сигнализации и передачи приказаний 31 (42- 95), котлов 42-48 (75-95), главных машин с холодильниками 41-52 (72-95), башенных и других установок 41-48 (40- 90), подачи и погребов 41-47 (52-95), ПУАО 1-20 (32-90), вентиляции 2-35 (47-97), оборудования жилых помещений 10-72 (72-96). Видно было, что Балтийский завод, всемерно используя принцип серийности, не оставлял "Славу" заброшенной и настойчиво продвигал ее готовность. Но бюрократия продолжала упорно закрывать глаза на существование "Славы". Хуже того, ее пытались даже разукомплектовать, не считаясь, конечно, с мнением завода. Очень удобным казалось выручить сумевший сам себя затопить в Кронштадте "Орел" и взамен основательно подмоченных двигателей четырех динамо-машин установить двигатели, снятые со "Славы". В июле нашли нужным снять со "Славы" грузовую стрелу для замены поврежденной левой кормовой на "Князе Суворове".

Приняла участие "Слава" в другой экстренной работе – переделке с началом войны построенного Новым Адмиралтейством угольно-войскового транспорта "Камчатка" в транспорт-мастерскую для похода со 2-й эскадрой. Ради экономии постройку транспорта вместо Николаевского судостроительного завода (переговоры велись с 1899 г.) поручили в 1901 г. C-Петербургскому Новому Адмиралтейству и тем создали еще одно препятствие для ускоренного сооружения броненосцев – наспех собранный комплект станков, не считаясь с технологическим циклом, втискивали в малоподходящее помещение, вдали от грузовых люков. Эта работа также отвлекала от "Славы". На "Камчатку" и передали изготовленную для "Славы" пародинамомашину в 640 ампер.

В то же время на "Славе" успевали вводить в электрооборудование новшества, которые было поздно применять на предшествовавших кораблях. Так в июне-августе для 5-тонных лебедок вместо ранее предусматривавшихся горизонтальных контроллеров установили более удобные и надежные вертикальные. Заготовленные ранее горизонтальные остались без употребления, и их по предложению Балтийского завода 3 августа 1904 г. Главный инспектор минного дела согласился передать в качестве запасных на "Император Александр III" и "Князь Суворов". Но все эти частности оставляли в неприкосновенности "табу" на экстренные работы для "Славы".

Свои странности происходили и с фактически главным кораблем серии – броненосцем "Император Александр III". Броненосец возглавил список 2-й эскадры, объявленный 10 мая в извещении ГМШ и в приказе по морскому ведомству № 116 от 7 июня 1904 г. Окончательно этот состав определился только 24 апреля, когда по приказанию Управляющего список, составленный 7 февраля (четыре броненосца серии, "Сисой Великий" и крейсер "Олег"), был дополнен броненосцем "Наварин", крейсером "Адмирал Нахимов" (их исключали из состава Учебно-артиллерийского отряда, заменив крейсером "Владимир Мономах" и броненосцем "Адмирал Лазарев") и 8 миноносцами. Свое трудное формирование эскадра начала первым циркуляром штаба от 6 мая 1904 г. и первым приказом Командующего от 12 мая 1904 г. Уже тогда в нем отражались оригинальные взгляды Командующего, который считал нормальным воспитательным приемом терроризировать матросов круговой порукой, запретив увольнять команду корабля на берег, пока не явятся все опоздавшие (циркуляр штаба № 203). Творческий и боевой опыт Порт-Артурской эскадры он считал несущественным. Приказом № 5 от 8 июля была, в частности, объявлена к руководству "Организация артиллерийской службы на судах 2-й эскадры флота Тихого океана", чем фактически перечеркивались соответствующие документы 1-й эскадры.

Уже в походе адмирал в одном из приказов не постеснялся обвинить 1-ю эскадру в том, что она "проспала" лучшие свои корабли, хотя в неготовности ее к японскому нападению в огромной степени повинен был он сам. Полным забвением на эскадре З.П. Рожественского накопленного в Порт-Артуре опыта минной безопасности и траления в море был несказанно изумлен В.И. Семенов. Не видел командующий эскадрой и необходимости применить принятую в Тихом океане еще до войны маскировочную окраску. Забыт был и весьма показательный приказ С.О. Макарова № 3 от 29 февраля 1904 г., разъясняющий, что "для военных целей хорошая окраска наружного борта вредна", что чем хуже окрашено судно, тем для военных целей лучше". Этот принцип был выдержан при окраске соединенных эскадр 1895 г. в Чифу, где С.О. Макаров командовал эскадрой Средиземного моря, а З.П. Рожественский – еще в январе входившим в состав эскадры крейсером "Владимир Мономах".

Но З.П. Рожественский особой пользы в маскировочном окрашивании кораблей не признавал, а однажды на очередной запрос о цвете окраски, сделанный в 1903 г. С.О. Макаровым, отозвался раздраженной резолюцией: "но можно красить в шаровый, и в белый, и не стоит вопрос переписки". А потому и необходимости окрасить свои корабли в цвет, принятый в Тихом океане, адмирал не видел. Поэтому, надо понимать, и вошедший в состав 2-й эскадры "Император Александр III" он приказал окрасить из белого (довоенного, по заведенному положению) цвета в традиционный черный цвет внутреннего Балтийского плавания.

Как явствовало из обращения С.К. Ратника в ГУКиС от 18 июня 1904 г., Балтийский завод "уже много раз" производил окраску броненосца в счет сметной стоимости работ. Теперь пришлось окрашивать корабль из белого цвета в черный. Но командир броненосца эту окраску признавал только предварительной и требовал повторить ее еще два раза. "Медяшка", надраиваемая до сияния "бычьего глаза", "драма", вызываемая всякой даже чуть-чуть недотянутой снастью, безукоризненно щегольская окраска, подновляемая при малейших заметном пятне, неровности или царапине – всю эту марсофлотскую культуру, воспитанную десятилетиями плаваний на кораблях гвардейского экипажа (от яхты "Стрела" в 1894 г. до крейсера "Адмирал Нахимов" в 1902-1903 гг.), Н.М. Бухвостов без колебаний начал внедрять и на вверенном ему броненосце.

Бесполезен оказался и опыт маскировочного окрашивания (вместе со всей эскадрой 1895 г. в Чифу) крейсера "Рывда", на котором Н.М. Бухвостов в 1894-1897гг. был старшим офицером. Не мог же он не помнить собственного участия в предоставленном тогда каждому кораблю выборе наиболее эффективного цвета окраски. Тогда, в частности, как после войны писал граф А.П. Капнист (1871-1918), едва ли не лучшим и самым дешевым цветом оказался цвет, получившийся на канонерской лодке "Отважный". На ней прежний черный борт покрыли легким слоем жидких белил. "Даже с расстояния 2-3 каб., – писал А.П. Капнист, – корабль этот скрывался во мраке ночи, сверх того, борт его не блестел под лучами прожекторов, что, насколько я помню, было с "Владимиром Мономахом"". Сам же "Мономах" под командованием З.П. Рожественского был окрашен также в удачный "серо-зеленый цвет под мокрую парусину". Не увлекла их и идея камуфляжной окраски, высказанная в приказе С.О. Макарова (о полезности "плохой окраски") и уже в явном виде сформулированная свидетелем сборов 2-й эскадры вице-адмиралом К.П. Кузьмичем. Только в 1903 г. вернувшийся из Порта-Артура младший флагман 1-й эскадры, он в послевоенных ответах на вопросы ГМШ в 1906 г. замечал, что "нет необходимости заботиться о безукоризненном однообразном цвете, так как присутствие пятен затрудняет неприятелем нахождение ватерлинии".

Но никто не нашел нужным поинтересоваться во время войны мнением вчерашнего тихоокеанца. Все были "сами с усами". И оба прежние командира победной экспедиции 1895 г. свой удачный боевой опыт и своего наставника С.О. Макарова вспоминать не захотели. Оба оказались в плену того неподдающегося объяснению "затмения", которое, по словам Н.О. Эссена, владело в Порт- Артуре новоиспеченным адмиралом Р.Н. Виреном. История многих стран отмечена подобными затмениями, при которых люди, наделенные властью, оказывались неспособными выполнить возложенные на них обязанности. Но только в самодержавной России этих затмений происходило несравненно больше.

Причины этих "затмений" не удается объяснить ни "тайной русской души", ни властью рутины, ни даже, как это думается одному из "новых русских историков", – "кризисом управления". Кризис – явление временное, "затмения" же преследовали российскую власть постоянно. А потому, видимо, и причины всех этих "затмений" надо искать в тех постоянно действовавших факторах, сопровождавших всю историю России от Петра Великого до наших дней. И состояли они, как подсказывает общая история, в стойких традициях рабского общественного устройства, которое перетекало в режим открытой политической реакции. Мало кто мог избежать той печати нравственной ущербности, которую накладывал на людей этот режим. Преобладали и продвигались по службе откровенные конформисты – от капитана 2 ранга А.Н. Скаловского (1852-?)-опровергателя предложения И.Ф. Лихачева об учреждении МГШ-до обозначенных здесь их превосходительств и генерал-адъютантов.

Сделавшиеся по выбору судьбы и прихоти императора главными героями войны 1904-1905 гг., они, к несчастью России, оказались фатально непригодными для этой роли. Казалось бы, каждый, кому дороги были честь и слава России, не мог не соразмерить ход работ в Петербурге и Кронштадте с событиями столь же стремительно утекавших дней осады Порт-Артура. Здесь в скандальной ситуации оказался третий главный герой войны – "Его превосходительство, генерал-адъютант, наместник Его Императорского величества на Дальнем Востоке и Главнокомандующий" адмирал Е.И. Алексеев.

Избранный им на должность начальника эскадры, верный начальник штаба контр-адмирал В.К. Витгефт обнаружил оказавшийся совершенно непреодолимым синдром нежелания воевать, о котором, как о факте очевидном, писал участник обороны крепости лейтенант А.П. Штер. Исключительно по вине адмирала был утрачен небывалый подъем энергии, достигнутый в пору командования флотом С.О. Макарова. Остался неиспользованным шанс разгромить блокирующий отряд японского флота 2 мая 1904 г., когда гибельные повреждения от мин заградителя "Амура" получили два японских броненосца "Хатсусе" и "Яшима". Не помешав японской высадке в Бицзиво и позволив японцам захватить Цзинчьжоуский перешеек, флот оказался перед неизбежно ожидавшим его истреблением огнем японских осадных батарей. Но "флотоводец" В.К. Витгефт отказался использовать шанс на прорыв во Владивосток 10 июня и упустил возможность этого прорыва в бою 28 июля 1904 г.

Вовсе не безнадежно поврежденный "Цесаревич" оказался в Циндао, где получил повеление императора разоружиться. Словно бы располагая неисчислимым множеством крейсеров и броненосцев, самодержец, не моргнув, вместе с "Цесаревичем" вычеркнул из войны еще два крейсера: "Диана" (в Сайгоне) и "Аскольд" (в Шанхае). Если о "Цесаревиче" надо было вести неприятные переговоры с кузеном Вилли, то двум крейсерам разоружение вовсе не грозило, и особенно значительного ремонта, мешавшего вступить в бой, корабли не требовали. Приходится предполагать, что корабли, как и операции крейсеров в океанах, были бездумно принесены в жертву примитивным политическим расчетам: стремлением угодить Европе и избежать нареканий в отступлении от международного права. Эта наивная демонстрация приобщенности царизма к европейской "нравственности" должна была, по замыслу петербургских политиков, помочь дипломатическому и правовому обеспечению похода 2-й эскадры. За это русским, как выразился один общественный деятель, было временно позволено числиться в Европе европейцами. Хитрость, шитая белыми нитками, оказалась бесплодной: весь поход эскадры, особенно после "гулльского инцидента", проходил под гнетом жесткого дипломатического давления со стороны Англии – тогдашней союзницы Японии.

После боя 28 июля 1904 г. еще недавно грозная Порт-Артурская эскадра превратилась в "отряд броненосцев и крейсеров" под командованием бездарного новоиспеченного контр-адмирала Р.Н. Вирена. Сделавшись ярым "оборонцем" Порт-Артура, он ни в какую не хотел спасать флот прорывом во Владивосток. Судьба кораблей по существу была решена. И в Петербурге власти почему-то не решались категорически потребовать непременного прорыва кораблей для их спасения во Владивосток или южные нейтральные порты, лишь делали вид, что эскадра З.П. Рожественского успеет соединиться с остатками флота ранее, чем они будут расстреляны в гавани огнем осадных 280-мм мортир.

Миновал и без того уже безнадежно запоздалый срок подготовки кораблей – 1 июля. Прошло 15 июля, наступал август, а власть в Петербурге продолжала проявлять удивительную заторможенность мысли и действия.

Представляя все с большей ясностью причины этой заторможенности – от "искалеченных броненосцев" в 1898 г. до фактического провала ускоренной достройки кораблей в 1904 г. (это по существу подтвердил в своих показаниях Ф.К. Авелан), остается лишь указать на приводящие в изумление бескрайние пределы той расточительности, до которой рассчитывала дойти бюрократия. Блистательно провалив всю предвоенную подготовку (и особенно 1903-й год), она с полной безмятежностью по весне 1905 г. рассчитывала, "списав" все ранее имевшиеся силы, начать войну сначала. Для этого сухопутное командование, не уступая в бездарности морскому, планировало сформировать Вторую армию, для взаимодействия с которой и посылалась теперь уже не спешившая Вторая эскадра. Кроме того, под шпицем, войдя во вкус авантюр, уже лелеяли замыслы формирования Третьей эскадры. Фактором заторможенности могли стать и охватившие семью императора ожидания, а затем и счастье состоявшегося 30 июля 1904 г. рождения наследника престола.

По случаю его рождения несказанной милостью был отмечен и флот. Приказом по морскому ведомству № 159 от 11 августа за подписью генерал-адмирала Алексея объявлялось, что в честь рождения наследника и "по всемилостивейшему вниманию к постоянному ближайшему участию инженер-механиков флота в строевой суровой службе и боевым их заслугам" государь император "высочайше повелеть соизволил" вернуть механикам общеустановленные офицерские чины (фактическое переименование механиков состоялось только в 1905 г., а корабельных инженеров в 1907 г. – Авт.). В этот же день (после осмотра на Кронштадтском рейде броненосца "Князь Суворов") государь император "провел в Петергофе" весьма секретное совещание, на котором фактически была решена судьба обеих Тихоокеанских эскадр: уже рассеивавшейся Первой и только еще готовившейся к походу Второй. Как видно из показаний Ф.К. Авелана в следственной комиссии, "делопроизводителя на этом совещании не было, и журнала или его протокола составлено не было". Демонстрируя крайнюю забывчивость, адмирал мог лишь сообщить об отказе З.П. Рожественского от включения в состав эскадры броненосцев типа "Адмирал Ушаков", но не мог вспомнить, какое мнение он сам и военный министр В.В. Сахаров высказывали относительно обоснованности выхода 2-й эскадры и ее шансов дойти до Порт-Артура ранее его возможного захвата японцами.

Между тем в официальной истории с определенностью говорится, что настояния З.П. Рожественского о немедленном выходе эскадры были поддержаны Управляющим, который указал "на успешность переговоров о покупке чилийских и аргентинских судов и на убыточность для казны роспуска всех зафрахтованных угольщиков. В итоге выход был назначен на осень 1904 г. в том расчете, что на Мадагаскаре к эскадре присоединяется семь будто бы покупаемых крейсеров. С учетом же ледовой обстановки у Владивостока и с расчетом времени на эскадренную подготовку выход был отложен на полтора месяца, чтобы эскадра могла появиться у Владивостока в марте 1905 г. Получалось, совещанием 10 (или 11) августа эскадру в Порт-Артуре уже "списали". Но Ф.К. Авелан такого признания сделать не может и в своих показаниях пишет, что "при уходе 2-й эскадры из России у меня лично не было уверенности, что Порт-Артур продержится до прихода в Тихий океан 2-й эскадры и что первая эскадра к этому времени будет еще существовать, но все же я считал это возможным".

Из еще более уклончивых и иезуитски изворотливых показаний З.П. Рожественского (их давно бы следовало как бесценный исторический документ опубликовать полностью) с непреложностью явствовало, что в проигрыше Цусимского сражения целиком виноваты команды, офицеры и командиры его кораблей вместе с флагманами, а в изначальном планировании всей операции в августе 1904 г. и в недоставке на эскадру в пути практических боеприпасов – "высшее начальство". Вопреки признанию Ф.К. Авелана о полновластной и исключительно секретной разработке всех планов З.П. Рожесгвенским, он в своих показаниях пишет, что "предначертания для пользования второй эскадрой на театре военных действий имели исходить не от меня". Так адмирал искусно подводил комиссию к разработанному им в плену принципу разделения ответственности, согласно которому его задача состояла только в том, чтобы привести эскадру на театр военных действий. За боевое же ее использование отвечать должны были более высокопоставленные чины, сидевшие в С.-Петербурге.

Из его ответов на вопросы комиссии следовало, что совещание отказалось даже от обсуждения будто бы составленных им планов соединения Второй эскадры с остатками Первой или самостоятельных действий в случае ее полной гибели. Ожидалось, что это будет возможно благодаря тому урону, который в случае своей гибели русская Порт-Артурская эскадра должна была нанести японскому флоту. Но, поскольку планы эти не осуществились, адмирал в показаниях написал, что по этой причине не считает "позволительным излагать их в настоящее время". Подробностей же достройки кораблей и снаряжения эскадры, которыми следственная комиссия почему-то не интересовалось, оба "превосходительства" и вовсе не касались. Превыше их сил было признание своей вины за крах энергично, казалось бы, развернутой достройки кораблей в начале войны, за провал всей Цусимской операции и за многое другое, о чем автор уже говорил в своих книгах и о чем заставляют задумываться новые факты, приведенные в настоящей работе.

Но все это станет понятным много позднее. Пока же грозный адмирал, не забывая о сервизах, личных удобствах (устройство дамы сердца в роли сестры милосердия на госпитальном "Орле") и престиже своей власти подстегивал эскадру. Рапортом от 1 августа № 1359, адресованным командующему флотом в Тихом океане (получен в штабе 30 августа 1904 г.), З.П. Рожественский доносил о том, что "согласно приказа (вечный нестареющий оборот речи бюрократии – Авт.) Главного командира флота и портов Балтийского моря от 28 июля с. г. за № 415, он в командование вверенной ему эскадрой вступил и "сего числа свой флаг на эскадренном броненосце "Князь Суворов" поднял". Числилось в ней 7 броненосцев, 5 крейсеров 1 ранга ("Адмирал Нахимов", "Аврора", "Дмитрий Донской", "Олег", "Светлана"), два крейсера 2 ранга ("Алмаз" и "Жемчуг"), 7 миноносцев и 3 транспорта ("Камчатка", "Иртыш", "Анадырь"). Вместе с собственными штатными чинами – 77 человек и штабами двух младших флагманов – 56 человек, всего в эскадре насчитывалось 10 113 человек.

33. Государь изъявляет особое удовольствие

Снова и снова обращаясь к волнующим,.как и вся его книга, строкам В.П. Костенко о завершающих днях достройки и вооружения серии "Бородино", нельзя вместе с ним не проникнуться и его признанием в привязанности и сродненности со своим кораблем, броненосцем "Орел". Это чувство любви к кораблю – одно из самых непознаваемых в человеческой психике.

Неутомимый странник в бескрайних просторах морей и океанов, вечный борец с коварством двух стихий на границе воздушного и водного океанов, роскошная гостиница, огромное вместилище грузов или носитель самого мощного оружия, – корабль во все времена будет оставаться самым впечатляющим и масштабным творением человеческого гения. Ни с чем не сравнимо то чувство особой душевной близости к кораблю, которому человек, ступая на его палубу над зыбкой и коварной бездонностью вод, доверяет охрану и сбережение своей жизни. Особо доверительны отношения с кораблем у человека, который своими руками его строил.

Из всех этих неполных, трудноуловимых и по-разному сочетающихся обстоятельств и рождается то острое чувство сродненности со своим кораблем, которое не оставляет человека во всю его последующую жизнь. Об этом чувстве, возникающем даже при непродолжительном плавании на корабле, вспоминал А.Н. Крылов. Это чувство автор сохраняет не только к кораблям, в постройке которых он участвовал на заводах Феодосии и Ленинграда (крейсер "Варяг", рефрижератор "Актюбинск", СПК "Стрела-1", "Стрела-2" и другие), но и к кораблям своей юности – подводной лодке С-348, плавучей базе "Василий Путинцев", научно-промысловом судне "Одиссей". Испытывает он его и к кораблям, о которых судьба послала ему счастье написать историко-технические монографии. Об этом чувстве пишут автору читатели его книг. Это же чувство, спустя 50 лет после описываемых событий, позволило В.П. Костенко вспоминать о своем корабле в следующих словах неугасавших любви и преданности: "Придя по окончании дневных работ в свою каюту, я вдруг почувствовал себя частицей этого корабля, с которым я сроднился за три года учебы и напряженной работы в Кронштадте. Он стал мне дорог, наш "Орел""…

Мне становится понятной привязанность моряка к палубе своего корабля, которая годами может заменять ему твердую землю. Недаром за долгие годы плавания корабль начинает казаться его обитателям живым существом со своим характером, привычками и капризами. Вот и сейчас, сидя за письменным столом, я вкушаю сладость изолированного покоя, я отдаюсь потоку мыслей, перебираю дневные впечатления, но в то же время ощущаю, что корабль живет, его металлический корпус передает самые отдаленные звуки и вибрации…".

Понятно, что в эти минуты истинной возвышенности души могут показаться неуместными какие-либо критические замечания, видимо, им в книге не находится должного места. Ничем не греша против своего восприятия тех дней, В.П. Костенко с чистой душой передает картину триумфального шествия "Орла" при первом выходе на пробу машин 25 августа сквозь растянувшийся на пять миль строй двух эскадр. "Какой внушительный вид имеют наши новые броненосцы типа "Суворов". Они необычайно высокобортные, поражают обилием надстроек, высокими многоэтажными мостиками и числом орудийных башен. Но при всем том пропорции их корпусов, толстые и высокие дымовые трубы, многочисленные мостики и мачты, увенчаные боевыми марсами, создают впечатление грозной боевой мощи".

Замечания о проекте в книге последовали гораздо позже, но и они в полной мере не были критическими. Сожалеть приходится и о бесспорно трагической недоговоренности книги о главном. Это главное – оценка той фантастической задержки готовности кораблей в продолжение шести лет их постройки и той еще более фантастической потери времени, которое не было употреблено на экстренную достройку кораблей и введение в строй весте с ними "Славы". Немыслимой и противоестественной кажется обстановка тех неторопливых, едва ли не нарочито затягивавшихся сборов эскадры в дни, когда она, пусть уже и потеряв месяц, должна была спешить в Порт- Артур. Оставались последние утекающие мгновения истории, когда еще можно было спасти эскадру от гибели и повернуть ход войны. Но обо всех этих недомолвках и недоговоренности в величайшей в истории флота и всей России трагедии неиспользованных возможностей В.П. Костенко не высказался. Скорее всего, потому, что этого не допускали время и условия тех лет. Молчат о них мемуары и документы.

И тем ценнее признание, которое сам того не ведая "его превосходительство" Федор Карлович сделал в начале своих показаний в следственной комиссии. Из них следовало, что меры по ускорению достройки кораблей, будто бы предпринятые властью в феврале 1904 г., должны были приблизить их готовность к новому сроку (его Ф.К. Авелан благоразумно не называл) вместо прежних, когда корабли "в большинстве должны были осенью 1904 г. лишь начинать свои приемные испытания". И получалось, что все эти будто бы деятельно принятые меры дали почти что нулевой результат.

Эскадра З.П. Рожественского была готова к плаванию той же предполагавшейся ранее осенью-в сентябре 1904 г. По свидетельству В.П. Костенко, "Князь Суворов", несмотря на развевавшийся на нем флаг З.П. Рожественского, только 18 августа провел испытание башен стрельбой, но еще долго не переставали подходить к его борту портовые буксиры с партиями занятых недоделками рабочих Балтийского завода. Приемных же испытаний машин корабль и вовсе не производил. Решено было признать достаточными заводские испытания, состоявшиеся 27 июля.

Это решение еще можно было как-то оправдать – порукой успеха могли быть испытания, которые еще в 1903 г. провел однотипный "Император Александр III". В ином положении был "Бородино", за надежность машин которого существовали немалые опасения. Во время заводских испытаний 24 июля на корабле, повторив аварию "Цесаревича", произошла поломка эксцентрика цилиндра высокого давления (ЦВД) левой машины. Докладом об этом Главный инспектор механической части генерал-лейтенант Н.Г. Нозиков 27 июля объяснял поломку недосмотром за системой смазки эксцентрика и бугеля, отчего повреждение следует относить "более к случайности, чем к конструктивным недостаткам".

В то же время весьма уклончиво пришлось признать, что оказывается, на "Цесаревиче" и "Бородино" поломки были обусловлены именно конструктивным дефектом. Это следовало из объяснения, что на других броненосцах эскадры имеется "обыкновенный золотниковый привод с кулисами", который поломок, подобным происходивших на "Цесаревиче", вызывать не может. Поэтому заказать комплект запасных эксцентриков ("с несколько утолщенными ребрами") надо только на "Бородино". Иначе говоря, за близорукость МТК, убежденного в совершенстве французской машины, расплачиваться теперь приходится флоту и Франко-Русскому заводу. Напомнить МТК о его непростительном просчете было, понятно, некому. Ничего об этом не ведавший Ф.К. Авелан 28 июля согласился с предложением подстраховавшегося задним числом МТК заказать утолщенные эксцентрики на обе машины "Бородино", т.е. снабдить его вдвое (8 шт.) увеличенным комплектом по сравнению с "Цесаревичем". Не желая, очевидно, портить отношения с МТК, завод заказ с готовностью принял. Совместный промах 1898 г. был благополучно "замазан". Но этим дело не кончилось.

Несказанно велик и явно неподъемен был груз забот, который по крайней самонадеянности взвалил на себя З.П. Рожественский. Все он решал единолично: формирование, достройка, снаряжение и комплектование кораблей эскадры (как он отбирал офицеров, рассказывал в "Цусиме" А.С. Новиков-Прибой), разработку планов операции, заключение контрактов и согласование маршрутов доставки в пути для эскадры угля западными фирмами, организацию службы и боевой подготовки на кораблях эскадры, переписку по всем этим вопросам с учреждениями морского ведомства и высшими властями. И, наконец, в построении особого, настойчиво им насаждавшегося, безоговорочного престижа личной власти. Той самой, которая сделала возможными все те безобразия, описанные в "Цусиме", явления крайнего самодурства и истерии, которые в конечном счете и привели эскадру к катастрофе.

Лейтенант Н.В. Юнг с женой. Нагасаки, 1882 г.

Колоритный образчик методов, касавшихся власти, явила инициатива адмирала о смещении капитана парохода "Орел" 9 июля 1904 г. Конфиденциальным рапортом № 861 З.П. Рожественский требовал от Управляющего полного содействия в установлении "твердой власти командующего эскадрой в необычайных обстоятельствах предстоящего плавания".

Это содействие Ф.К. Авелан должен был подтвердить согласием на задуманное командующим смещение с должности командира госпитального парохода "Орел", капитана 2 ранга А.М. Шейх-Ашири. Капитан был уличен в приеме на пароход (с согласия главного доктора) своей любовницы (так полагал З.П. Рожественский) или гражданской жены ("дамы из общества, вполне интеллигентной" – так думали в Добровольном флоте) в качестве сестры милосердия. Не гнушаясь передергиванием фактов, З.П. Рожественский в предшествовавшем рапорте от 29 июня № 681 приводил вымышленное мнение старшего доктора "Орла", будто бы состоявшего в конфликте с капитаном и якобы оценивавшего его поведение как "заведение интриг с подкладкой распутства". Сведения эти не подтвердились, виновница устроенного З.П. Рожественским скандала уже числилась на пароходе в штате сестер, репутация капитана в Добровольном флоте была безукоризненной. Но командующий, считая отказ в смещении капитана нетерпимым умалением авторитета своей власти, стоял на своем. Капитан, считал он, "не может оставаться командиром судна, причисленного к эскадре, уже по одному тому, что по его поводу произведено расследование и таковое признано неосновательным".

Адмирал и в дальнейшем продолжал с легкостью играть судьбами людей. Так, уже 17 ноября списав в Либервилле будто бы за неповиновение с крейсера "Дмитрий Донской" лейтенанта Н.Н. Веселаго (1870-?) и мичманов В.В. Селитренникова (1882- после 1937, в 1914 г. командир эсминца "Расторопный") и Г.Ф. Варзара, З.П. Рожественский вдогонку требовал исключить их из службы. И тут же адмирал требовал прислать (в Африку! – P.M.) 12 офицеров для пополнения некомплекта.

История зло посмеялась над нравственными потугами адмирала. Глубоко безответственным, разлагающим и убивающим души людей стал созданный им вскоре на эскадре, позорнейший режим истерии (с постоянными "драмами" из-за каждой неполадки) и изощренно-хамского третирования офицеров и командиров кораблей. На госпитальном "Орле", уступая домогательствам адмирала, капитана сменили. На пароходе в роли сестры милосердия весь поход с эскадрой совершили племянница адмирала Павловская и его дама сердца графиня Сивере. Застольные разговоры адмирала с гостями при почти ежедневных обедах на "Суворове", цветы и оживленный обмен доверительными письмами с "белым Орлом" скрашивали досуг адмирала. Назначенный капитан "Орла"в Цусимском бою безропотно, при бездействии русских крейсеров, сдал свой пароход японцам. Столь же безропотно с миноносцем "Бедовый", предварительно погубив эскадру, сдался японцам в плен и сам командующий. О многом в его деятельности, о крайней эксцентричности мышления свидетельствует том впечатляющего "Сборника приказов и циркуляров по 2-й эскадре флота Тихого океана за 1904-1905 года" (Владивосток, 1905 г.).

Трагедия и путь во власть этой бездарной, но амбициозной личности, на горе флота и России, оказавшейся главной фигурой войны на море в 1904-1905 гг., безусловно, нуждается в серьезном историко-психологическом исследовании. Неудивительно также, что в свете всех обступивших адмирала забот он, конечно, мог запамятовать происходившую год назад историю с чугунными эксцентриками "Цесаревича". Действуя в своей привычной судорожной манере, не считаясь с дезорганизацией все еще совершавшихся на кораблях достроечных работ, командующий 12 августа увел свою эскадру в первое практическое плавание на 6 дней в Транзунд и Ревель. Насмарку пошли все труды Франко- Русского завода, только подготовившего корабль "Бородино" к предполагавшимся на 10 августа официальным испытаниям. Поплавав с заводской командой, броненосец по возвращении должен был заняться осмотром машин, чисткой котлов, чтобы еще раз подготовиться к испытаниям.

На баке броненосца "Орел". 1903 г. (Слева вверху командир ‘Орла’ капитан 1 ранга Н.В. Юнг)

Но З.П. Рожественский опять распорядился по-своему. Остававшаяся на корабле до 29 августа заводская команда должна была сойти на берег, так и не проведя испытаний. В этот день броненосец в составе эскадры покинул Кронштадт, направляясь в Ревель. Здесь, как объясняли авторы исторического описания МГШ, адмирал рассчитывал прервать "затягивавшиеся" на неопределенное время мелкие работы в Кронштадте и дать эскадре возможность приступить к боевой подготовке. Все недопринятое кораблями было погружено на транспорты. В составе эскадры еще не было оставленных для достройки в Кронштадте броненосца "Орел", крейсеров "Олег", "Жемчуг", "Изумруд". Не было, понятно, и "Славы". Но все это не помешало устроить для императора очередной ритуал общения с эскадрой. В этих же водах, предаваясь такому же самообману, император Николай I любовался видом едва державшихся на воде, но искусно (по его же повелению) "поддерживаемых" кораблей (М.П. Лазарев, Документы, т. 3, М., 1961, с. 134), здесь являли себя башенные фрегаты с бревнами в башнях вместо недостающих пушек. Здесь искусно организованной "меткой" стрельбой в присутствии двух императоров строил свою карьеру З.П. Рожественский. Не грех было еще раз порадовать императора видом "готовой" эскадры. В состав ее, правда, не включена была "Слава", в ней недоставало "Орла", оставленного для доведения работ в Кронштадте, а "Бородино", давший название всей серии, ввели в строй, так и не дав провести приемных испытаний. Ради мнимой готовности поторопились оторвать от своего завода и крейсер "Изумруд". "Останься мы лишних две-три недели в Петербурге, крейсер давным-давно был бы достроен", – писал о переходе корабля в Кронштадт 1 сентября плававший на нем доктор B.C. Кравченко (1873-1925). Теперь же, несмотря на большие суточные деньги, началось повальное бегство в Петербург" тех из 300 рабочих Невского завода, которые перешли с кораблем в Кронштадт.

Все было точно так, как о кронштадтской достройке писал В.П. Костенко. Во все эти тонкости император, понятно, не вникал, а если и о чем-то задумывался, то с легкостью мог себе внушить, что место исключенных им из войны "Цесаревича", "Славы", "Дианы" и "Аскольда" скоро займут семь экзотических крейсеров, покупка которых, как доносили тайно действовавшие в Европе верные люди, дело почти решенное, в Либаве уже собирались для них экипажи, скомплектован и офицерский состав. Этой работой с начала сентября занимался прибывший из Севастополя и назначенный по рекомендации З.П. Рожественского командующий ожидаемыми крейсерами контр-адмирал Н.И. Небогатов. Это не помешало З.П. Рожественскому с легкостью обличить избранного им адмирала в том, что в начале Цусимского боя он "прятался в хвосте эскадры" и не проявил готовности вести огонь по японцам. А потому государь, обойдя на яхте "Царевна" державшуюся у Толбухина маяка, уже и без того внушительную эскадру: 6 броненосцев, 5 крейсеров, 7 миноносцев, мог с легким сердцем проникнуться устроенным в его честь торжеством. Е.С. Политовский (1874-1905), флагманский корабельный инженер эскадры, писал об этом дне (называя почему-то "Александрию"): "Все время играла музыка, кричали "ура". Эскадра салютовала. Зрелище было величественное, иногда дым от выстрелов был такой, что не видно было соседних кораблей". Наверное, нетрудно было этот дым принять за грядущее торжество победы над японским флотом, и с чувством законченного удовлетворения император проводил эскадру сигналом об изъявлении своего "особого удовольствия".

В Ревеле завершилась продолжавшаяся почти два года история с подверженными поломкам эксцентриками машин "Цесаревича" и "Бородино". И снова об эксцентриках не вспоминали, пока уже под занавес всех приготовлений, после неоднократных перемен планов и сроков выхода эскадры, З.П. Рожественский в конце августа 1904 г. вдруг не потребовал от Франко-русского завода заменить чугунные эксцентрики стальными. Несказанно удивившись -требование о замене эксцентриков предъявлялось впервые, – Франко-русский завод 2 сентября 1904 г. отвечал командиру "Бородино", что ранее двух с половиной месяцев со дня получения наряда он стальные эксцентрики изготовить не сможет. С истинно олимпийским спокойствием позицию разрешил Главный инспектор механической части Н.Г. Нозиков. По его мнению от 3 сентября 1904 г., "существующие эксцентрики необходимо заменить новыми чугунными, выделанными с утолщенными ребрами и по установке необходимо механизмы подвергнуть не менее как 6-часовому испытанию полным ходом".

Иначе говоря, генерал Н.Г. Нозиков все опасения З.П. Рожественского за возможную задержку готовности корабля считал несущественным. В тот же день 3 сентября 1904 г.Ф.К. Авелан телеграфировал командующему эскадрой: "На броненосце "Бородино" следует заменить все эксцентрики главных машин новыми чугунными с утолщенными ребрами". Об испытаниях в телеграмме вовсе не говорилось. Было ясно, что флот и ведомство сговорились их не проводить. Настояния завода в проведении приемных испытаний услышаны не были, и Управляющий приказал со дня ухода броненосца на Восток, 2 октября 1904 г. считать корабль принятым в казну и от этого срока отсчитывать и заводскую гарантию. Заготовленные же для корабля запасные части было приказано сдать на транспорт "Иртыш", уходивший к эскадре до 20 декабря.

Подлинно драматическим документом одиссеи головного корабля серии стало донесение командира транспорта "Анадырь" от 9 ноября 1905 г. При нем командиру порта Императора Александра III препровождалась накладная на сдачу в порт вернувшихся на транспорте после Цусимы "машинных принадлежностей" броненосца "Бородино". Приобретенный во время войны огромный (самый большой в русском флоте) 19000-тонный транспорт с парадной 11,49 уз скоростью по воле З.П. Рожественского шел в Цусиму в строю эскадры. До вечера 14 мая он добросовестно следовал за ней и повернул на юг, лишь увидев шедшие на него свои броненосцы. Они уклонялись от атак бросившихся на них японских миноносцев. Пройдя над местом гибели "Бородино", неся в трюмах его невостребованные запасные части, пароход продолжал плавание курсом на юг и тем избежал ловушки, которую к северу от о. Дажелет адмирал Того устроил для повернувших с темнотой на курс NO 23° остатков русской эскадры.

Командир невооруженного транспорта капитан 2 ранга В.Ф. Пономарев (1860-1927, Югославия) проявил тактическую мудрость, которой не хватило ни З.П. Рожественскому, ни принявшему командование Н.И. Небогатову. Поразительна и дальнейшая судьба парохода, который, вернувшись через Мадагаскар в Россию, продолжал служить флоту. В 1918г. был переименован в "Декабрист". В 1942 г. на переходе из Архангельска в Англию погиб от торпеды германской подводной лодки. Так распорядилась судьба, распределявшая роли кораблям и людям. Пока же в первые дни осени 1904 г. внимание России и флота было обращено на грозные черные громады броненосцев, готовившиеся в Либаве к походу в неизвестность. В.П. Костенко писал, что по общему мнению окружающих, эскадра предназначалась для демонстрации и с полпути могла вернуться.

В пользу такого решения можно было истолковать те далеко не сверхэкстренные темпы достройки кораблей, отчего оказались проваленными оба еще приемлемых срока достройки-в мае 1904 г. или в июле, как было обещано государю императору. Вместо них, с грехом пополам скомкав или вовсе не проведя испытаний, снарядив лишь часть предполагавшихся кораблей, и без "Славы", реально собрать эскадру смогли лишь по осени. Произошло это 22 сентября, когда за шесть дней до ухода из Ревеля (а не за два дня до ухода из Либавы, как ошибочно говорится в работе МГШ, книга шестая, Пг, 1917, с. 16) к ней присоединился броненосец "Орел". Его приемные испытания состоялись 28 августа (В.П. Костенко почему-то называет другую дату-26 августа), а журнал МТК об утверждении их результатов (о, несказанное чудо бюрократии)-№ 13 по механической части -только 6 апреля 1905 года. Еще не успевший набрать полную нагружу корабль при водоизмещении 13 370 т (вместо 13 530 т по проекту) на 6-часовом пробеге показал скорость 17,5 уз (по проекту 17,6 уз) и мощность механизмов 14 177 л.с. (на 1623 л.с. меньше проектной).

26 и 27 сентября император провел смотр эскадры, выразив, как говорилось в труде МГШ, что экипажи кораблей "сумеют поддержать честь Андреевского флага". Каким путем будет решаться эта задача, государь, конечно, не задумывался. Японцы в это время, уже 7 сентября получив возможность корректировать огонь своих батарей, начали методический обстрел русских кораблей в Западном бассейне Порт-Артура, а с 19 сентября ввели в действие 11-дм мортиры. Пришлось на время обстрела свозить людей на берег в старые китайские фанзы, а для кораблей искать относительно безопасные стоянки. Для эскадры это означало начало агонии, продолжительность которой предсказать было нетрудно. Низложенный государь не оставил размышлений о своем правлении, не спрашивали их с него и революционные власти. Вечной тайной останутся его замыслы войны 1904-1905 гг.

Непостижима простота, с которой государь согласился на расстрел кораблей и не сделал никаких усилий, чтобы заставить их хотя бы по одиночке, врассыпную, или создав мощный кулак прорыва из быстроходных броненосцев с "Баяном", но непременно прорываться из грозившей неминуемой гибелью ловушки. И если государь, о том говорит его житье, во всем полагался на волю божью, то ведь какие-то мысли должны были посещать его приближенных. Но и о них сведения до неприличия скупы.

Свою тайну, также требующую исследования, составляет и организация доставки угля по пути следования 2-й эскадры. Назойливо повторяемый, как свидетельство гениальности командующего, успех преодоления пути без всяких баз снабжения был в действительности обеспечен законами рыночной экономики. Следуя этим законам, эскадру бесперебойно снабжали английские (несмотря на весьма натянутые отношения с Англией) и немецкие фирмы. Остается, однако, невыясненным вопрос, какую роль в их деятельности и, соответственно, в планах командующего играли тайные англо-японские агенты. Не исключено, что их усилиями состоялась и задержка достройки кораблей и выхода эскадры. Не исключено, что и день выхода эскадры, и ее высочайший смотр могли бьггь приурочены к срокам, которые английские и немецкие фирмы согласовали с японским генштабом. Версия, что и говорить, неожиданная, но опровергнуть ее могут лишь документы.

29 сентября, покинув накануне Ревель, эскадра пришла в Либаву. 2 октября корабли несколькими эшелонами вышли в море. Никто на кораблях не представлял себе маршрут, продолжительность и цель похода (многие были убеждены, что это не более, чем демонстрация). Еще менее можно было представить результат и последствия этой, как вскоре выяснилось, самой грандиозной в истории флота экспедиции.

34. Напутствие адмирала Дубасова

Кто-то из очевидцев писал, что на проводах 2-й эскадры царь в заключение своей речи сказал: "Ну, Бог с вами". Столь же двусмысленным получилось напутствие, с которым к эскадре обратился Морской технический комитет.

Строго говоря, это был доклад (№ 1047), который два главных функционера МТК: председатель Ф.В. Дубасов и главный инспектр кораблестроения Н.Е. Кутейников 28 сентября 1904 г. представили Управляющему Морским министерством. В нем подводились главные итоги семилетних трудов ведомства по созданию броненосцев типа "Бородино", а с ними и всей судостроительной программы 1898 г. Целью доклада было указание тех предосторожностей, которые в предстоящем плавании должны обеспечить безопасность броненосцев типа "Бородино". Беспрецедентен сам факт такого предостережения, которым МТК вынужден был признать, что корабли, построенные по утвержденным им чертежам, обладают почти неисправимым дефектом. В обстоятельной, весьма искусно составленной преамбуле МТК пришлось все же сделать косвенное признание о том, что замысел о повторении в России типа "Цесаревича" полностью провалился. Соответственно, хотя об этом тоже прямо не говорилось, провалились и все расчеты достичь ускоренной постройки кораблей по готовому французскому проекту. Ведь по меньшей мере год был потерян на едва ли оправданную перекройку проекта под свой тип "Бородино" с изнурявшей заводы процедурой утверждения новых чертежей. Пришлось-таки между строк сделать и другие признания – о том, что броненосцы серии "Бородино", хотя и не составили "самостоятельный новый тип", но во множестве подробностей так ушли в сторону от "Цесаревича", что положение их центра тяжести оказалось необходимым проверить заново.

Представленная в докладе таблица свидетельствовала и о третьем главном просчете МТК, а может быть, говоря прямо, о его профессиональной несостоятельности. Речь должна была пойти о неспособности МТК преодолеть вот уже 40 лет продолжавшуюся болезнь перегрузки. В таблице не без лукавства проектное водоизмещение броненосцев серии по проекту 1899 г. указывалось в 13940 т (хотя по судовому списку 1904 г. значилось 13 516^-По состоянию на 1903 г. водоизмещение достигало 14500 т, а в 1904 г. (сведения по броненосцу "Бородино") – 15275 т. Соответственно средняя осадка корабля составляла 26 фт 8 дм (26 фт 1 1/2 дм), 27 фт 1 1/2 дм и 29 фт 1 Чг дм, а метацентрическая высота 4,3 фт (с нормальным запасом угля), 3,88 фт и 2,5 фт с полным запасом угля. Эти переуглубления, помимо ощутимой потери скорости и остойчивости, означали еще и соответствующее погружение в воду главного броневого пояса, лишавшее корабль главной защиты. Молчанием обходился и ставший причиной долгих задержек готовности кораблей скандал с "усовершенствованием" теоретического чертежа броненосцев, едва не кончившийся катастрофой "Императора Александра III".

Ни словом не обмолвившись о всех этих просчетах (каждый, как наносящий ущерб казне, был достаточен для увольнения виновников со службы и предания суду), Ф.В. Дубасов и Н.Е. Кутейников превращали преамбулу в обстоятельную справку о своих неустанных заботах по определению остойчивости броненосцев типа "Бородино" перед уходом их в плавание. Такой опыт по поручению Балтийского завода А.Н. Крылов 27 сентября 1903 г. выполнил на броненосце "Император Александр III". Отчет об этом опыте Балтийский завод представил в МТК 26 мая 1904 г. Причины такой задержки со стороны участников опыта, завода и МТК, не назывались. Нет упоминания и о представленном А.Н. Крыловым 24 апреля 1904 г. рапорте на имя председателя МТК о необходимости устройства на "Императоре Александре III" тамбуров над экстренными выходами на батарейную палубу. Их отсутствие, считал заведующий опытовым бассейном, могло привести корабль к гибели. Об этой инициативе в "Воспоминаниях" А.Н. Крылова не говорится, но в очерке о таблицах непотопляемости (М., 1956, с. 137) и примечаниях к нему упоминаются многие обстоятельства его борьбы с Н.Е. Кутейниковым за их внедрение на флоте. По рассказу А.Н. Крылова, подготовленный им доклад о противодействии Н.Е. Кутейникова внедрению таблиц был предварительно одобрен Ф.В. Дубасовым, а затем Ф.К. Авеланом, который в 10 ч вечера также пожелал с докладом ознакомиться. Ф.В. Дубасов тогда будто бы сказал: "Конечно, доклад резкий, но дело настолько возмутительно, что читайте так, как написано". Никаких поправок не потребовал и Ф.К. Авелан.

Доклад в присутствии командиров кораблей 2-й эскадры и некоторых адмиралов состоялся на заседании МТК 7 апреля 1904 г., причем Ф.В. Дубасов, несмотря на прямое обличение главного инспектора кораблестроения в косности и рутине, ни разу докладчика не остановил. Но и от поддержки, к которой А.Н. Крылов призывал присутствующих, председатель предпочел уклониться. За резкость выражений А.Н. Крылову через несколько дней был объявлен выговор в приказе по морскому ведомству. Дело о внедрении таблиц непотопляемости было похоронено настолько основательно, что о них в докладе 28 сентября 1904 г. упоминания и вовсе не оказалось. По каким-то малопонятным причинам председатель МТК "сдал" и А.Н. Крылова, и таблицы, и весь флот, который в этих таблицах нуждался. Когда же произошла Цусима и газета "Речь" в редакционной статье заявила, что А.Н. Крылов задолго до отправления эскадры З.П. Рожественского предупреждал о гибельных недостатках его кораблей, появилось официальное опровержение. Из него следовало, что никакого доклада профессор А.Н. Крылов не делал. Это дало А.Н. Крылову основание выступить в газете (№№ 62,67,69 от 11,16, 18 марта 1905 г.) с серией статей, включавших и доклад от 7 апреля 1904 г., за который он получил выговор.

В разгоревшейся ожесточенной полемике редактор газеты М.М. Коялович в № 61, отвечая Н.Е. Кутейникову, 10 марта 1905 г. писал, "что 14 месяцев войны ничему не научили МТК и ничего не заставили его забыть из того проклятого и позорного прошлого". Упоминались и публиковавшиеся в заграничной печати сведения о суммах вознаграждений, "полученных и получаемых и предстоящих к получению не только маклерами, но и маклершами из отставных и действительных артисток и полуартисток". Это, глядя на их драгоценности, один известный русский публицист тех лет заявил однажды: "Вот где наши броненосцы!" Исследование публикаций в 1905-1906 гг. составляет неотделимую принадлежность истории судостроения описываемого периода. Оно не мало могло бы добавить к тому, что известно из книг Рустам-бек Тагеева "Панама русского флота" (С.Пб, 1906), В.А. Алексеева "Письма Брута о Морском министерстве" (С.-Пб, 1908), "На суд общества" (С.-Пб, 1909), В.И. Семенова "Флот и морское ведомство до Цусимы и после" (С.-Пб, 1911). Автору помнится не раз слышанная от Б.В. Ящуржинского история доходного дома на Гангутской улице в Ленинграде (где он жил до 1961 г.), который был построен на средства, "накопленные" корабельным инженером, наблюдавшим за постройкой на Невском заводе в 1904 г. крейсера "Жемчуг". Что-то может обнаружиться и об истории "Цесаревича" и серии "Бородино". Но это был частный вопрос, который к тому же выходил за намеренно суженные рамки доклада МТК.

Команда броненосца 'Князь Суворов’

Так и не решившись покончить в проекте типа "Бородино" с его главным безобразием – ненужной для корабля, но на диво забронированной батарее из 20 75-мм пушек, отказавшись от предлагавшейся французским заводом в проекте "Цесаревич" броневой решетки у основания дымовых труб, допустив огромное множество других конструктивных просчетов, МТК в итоге своей деятельности (как, впрочем, и ГМШ) оказался по существу у разбитого корыта. Сроки готовности строившихся кораблей были многократно и безнадежно сорваны, "Слава" из программы судостроения практически выдернута, война на море в первый ее год проиграна, и самовластно распоряжавшийся З.П. Рожественский лишал МТК неотъемлемо, казалось бы, принадлежащих ему права – контролировать состояние техники и вооружения кораблей, осуществлять надзор за их испытаниями, гарантировать их безопасное плавание.

Почти до дня ухода эскадры единственным обстоятельно проведенным определением остойчивости кораблей серии оставались испытания А.Н. Крылова 27 сентября 1903 г. Но оно, как об этом обстоятельно говорилось в докладе от 28 сентября 1904 года, не могло считаться окончательным, так как проводилось в условиях далеко не полной нагрузки и при искажавшем расчет влиянии 130-тонных масс воды, которые для испытания непроницаемости переборок находились в отсеках верхних и нижних бортовых коридоров. Поправки в расчете на недостающие грузы не могли быть достаточно точными, а потому 27 июня 1904 г. МТК просил Главного командира флота и портов Балтийского моря вице-адмирала А.А. Бирилева сделать распоряжение о повторении определения центра тяжести на "Императоре Александре III" "в полной его нагрузке по возможности раньше его ухода на Дальний Восток".

Результаты этого опыта следовало представить в МТК вместе с расчетами и подробным указаниям всех составляющих грузов. Но два распоряжавшихся адмирала – А.А. Бирилев и З.П. Рожественский задания МТК не сочли существенными, и свои настояния комитет был вынужден повторить в докладе Управляющему от 10 августа 1904 г. Необходимость испытаний Ф.К. Авелан подтвердил и А.А. Бирилеву. В тот же день из МТК была послана телеграмма: "По приказанию Управляющего Морским министерством комитет просит сообщить, закончено ли определение остойчивости броненосца "Императора Александра III"". В изобилии недоговоренностей и белых пятен, обнаруживающихся, как это бывает при исследовании всякой проблемы, в истории постройки броненосцев типа "Бородино" едва ли не последней невнятностью остается умолчание МТК в своем докладе о броненосце "Орел".

Оставленный в Кронштадте для довершения работ и как бы временно выпавший из-под прямой власти З.П. Рожественского, "Орел", казалось бы, позволял МТК своей властью провести определение остойчивости, от которого с возмутительным безразличием отказывались два адмирала. Но, видимо, существовало какое-то табу (может быть, связанное с прямым повелением императора), которое заставило МТК, презрев собственные обязанности, покорно сносить проявляемое к нему очевидное пренебрежение. Не получив ответа на запрос от 10 августа, МТК осмеливается повторить его только 18 августа. Ответ, пришедший 19 августа, был почти издевательским: "Ваша депеша передана на распоряжение командующего 2-й эскадрой, в ведении которого суда находятся".

Никак не объясняя такое бездействие двух адмиралов и свое непротивление их саботажному поведению, МТК только 23 августа, да и то вследствие инициативы главного корабельного инженера С.Петербургского порта, решился снова обратиться к А.А. Бирилеву. Отношением № 1888 его просили поручить Кронштадтскому порту выделить средства для проведения "в возможно кратчайший срок" требуемых опытов на крейсере "Олег", броненосцах типа "Бородино" и транспорте "Камчатка". Несмотря на это, говорилось в докладе от 28 сентября, "до настоящего времени такой опыт на броненосцах типа "Бородино" произведен не был.

Пришлось, используя последнюю возможность, поручить проведение опытов старшему помощнику главного инспектора кораблестроения (с 22 января 1901 г.), Н.В. Долгорукову, который 20 сентября был командирован в Ревель для присутствия на испытаниях (с креном 8°) башен броненосца "Бородино". Возвратившись 22 сентября, Н.В. Долгоруков докладывал о том, что названный броненосец перегружен различными запасами и другими грузами, в настоящее время его осадка, по наблюдению корабельного инженера Шангина, доходит до 29 фт 2 дм, и что прочие данные по проведенному в Ревеле кренованию составляют тот "случайный и единственный материал", на основании которого только и можно судить об остойчивости, которую корабли этого типа могут иметь "при настоящем их состоянии". По расчетам, проведенным на основании этих данных в МТК, получалось, что водоизмещение "Бородино" составляет 15 275 т, а метацентрическая высота – 2,5 фт с полным запасом угля. Называя эту величину "незначительной", авторы доклада писали, что кораблестроительный отдел комитета признавал ее "безопасной для плавания броненосца в океане и при боевых условиях только при крайне осторожном(разрядке моя-Авт.) отношении к состоянию судна". Такой тесной оберткой слов, чтобы чрезмерно не испугать начальство, было упаковано главное предостережение МТК.

Для улучшения остойчивости МТК считал необходимым осуществить пять рекомендаций. Во-первых, следовало "новых грузов на броненосцы не принимать. Если не встретится "серьезных препятствий" (МТК и здесь был до странности либерален), возможно большую часть грузов (кроме угля), не входящих в нормальную нагрузку, следовало передать на транспорты. Стыдливо закрыв глаза на более, чем 0,9-м переуглубление корабля (отчего в воду ушел не только нижний броневой пояс, но и половина верхнего), МТК не назначал никакого предела допустимого переуглубления и соответствующего конкретного сокращения статей нагрузки. Вместо этих главнейших мер, вторым пунктом рекомендаций значилось устранение вредного для остойчивости влияния жидких грузов со свободной поверхностью. Его следовало предотвращать строгим порядком последовательного опорожнения отсеков. Так следовало поступать с запасом пресной воды, в междудонных цистернах (о влиянии свободных масс воды, скапливающихся на палубах при тушении пожаров, как это обнаружилось при Цусиме, еще не подозревали). Все значительные свободные грузы должны бьггь надежно закреплены. Уголь из верхних ям следовало непременно пересыпать в освободившиеся по мере расходования топлива нижние. Пятым было предложение "при плавании на крупном волнении держать все порты и прочие отверстия батарейной палубы задраенными".

Составленный в последние дни перед уходом эскадры и потому не оставлявший времени на разработку более действенных конструктивных предложений, доклад по приказанию Управляющего был спешно в копии препровожден З.П. Рожественскому. Заботиться пришлось лишь об одном, чтобы доклад успел застать адмирала в Либаве. Посланный 29 сентября, он был получен 30 сентября. Какой- то, видимо (уж не от согласования ли с немецкими и английскими угольными фирмами), существовал жесткий срок ухода эскадры, на который не смог покуситься даже "его превосходительство". За такое тонкое понимание приоритетов в высших играх бюрократии оба адмирала удостоились высоких отличий. З.П. Рожественский 4 октября-на третий день плавания эскадры-был произведен в чин вице- адмирала, утвержден в должности начальника ГМШ и получил звание генерал-адъютанта. На первые роли выходил и А. А. Бирилев. Проявленные им при снаряжении 2-й, а затем и 3-й эскадр "выдающуюся энергию, опытность и военное чутье" император отмечал в своем рескрипте от 29 июня 1905 г. (при назначении морским министром).

Эти труды и были, видимо, отмечены орденом Белого орла, пожалованного в декабре 1904 г. Затем последовало назначение 8 мая 1905 г. на должность командующего флотом в Тихом океане. "Сдав" тем самым и прежнего командующего флотом Н.И. Скрыдлова и уже, наверное, видевшего себя в этой должности З.П. Рожественского, император ввел командующего эскадрой в последнюю степень прострации. И не странно ли, что зная о явном неблагополучии на эскадре, император не нашел нужным прислать на нее в пути здорового и полного сил "комфлота". Ведь З.П. Рожественский не раз прямо заявлял о своем почти безнадежно болезненном состоянии. Но нет, император с каким-то ему только ведомым дальним прицелом оберегал от порчи карьеру А.А. Бирилева и только ему нашел возможным доверить 29 июня вновь учрежденную должность морского министра. Очень уже импонировала ему проявленное искусство "распоряжаться" и готовность суровыми мерами навести порядок на начавшем бунтовать (14 июля явил себя броненосец "Потемкин") флоте. Не любы оказались императору ни интеллектуал Ф.В. Дубасов, ни истинные рыцари службы Г.П. Чухнин и М.А. Данилевский, ни отличившиеся на войне молодые адмиралы Н.К. Рейценпггейн (1854-1916) и Э.Н. Щенснович (1852- 1910). Не искал император совета и у адмиралов старой школы И.Ф. Лихачева и П.С. Бурачка. Безоговорочно выбран был им "хитрый старик" А.А. Бирилев, о деятельности которого на войне обстоятельно успел рассказать В.И. Семенов в своем "Флоте" и "Морском ведомстве".

Нодажев 1917 г., когда все четыре прикосновенных к докладу превосходительства успели перейти в мир иной, авторы труда МГШ "о войне на море" (книга шестая, с. 25) смогли дать лишь поверхностное толкование доклада МТК от 29 сентября 1904 г. Из него следовало, что З.П. Рожественский, "насколько это позволяла обстановка дальнего (19000 миль) плавания", выполнял установленные МТК требования "для безопасности новых броненосцев".

Свой долг как будто бы исполнил и МТК. "Первые же пробоины у ватерлинии , произведенные японскими снарядами в наших новых броненосцах оправдали предупреждения Морского технического комитета относительно степени их потопляемости: "Князь Суворов", "Император Александр III" и "Бородино" – перевернулись". Получилось, что виноватых вроде бы и нет. Так по вине бюрократии, упорно пытавшейся помешать обнародованию всей правды о войне (подобное совершается и сегодня) формировался стойкий феномен незнания тех глубинных процессов, которые совершались в тогдашнем кораблестроении. Этот феномен, как становится понятно лишь сегодня, не позволил в полной мере вскрыть уроки той войны и привел к повторению целого ряда ошибок прошлого. В кораблестроении эти ошибки проявились в постройке дредноутов с архаичным линейно-монотонным расположением артиллерии и весьма слабой противоминной защитой, в сооружении беспереборочных подводных лодок типа "Барс", в оснащении их ущербными торпедными аппаратами Джевецкого, в фатальном отставании в производстве перископов, лодочных дизелей, аккумуляторных батарей, в неспособности оценить перспективность отвергнутых еще Ф.В. Дубасовым торпедных катеров.

Не на высоте оказались тактическое и оперативное искусство многих командиров и флагманов. Выдающаяся энергия Н.О. Эссена не могла компенсировать бесталанность многих его командиров и флагманов, а уже тем более сухопутного командования, в котором император сберегал такие одиозные фигуры, как А.Н. Куропаткин и П К. Ренненкамф (1854-1918). Упорно продолжавшееся императором "консервирование" виновников поражения в войне с Японией: З.П. Рожественского, И.К. Григоровича, Р.Н. Вирена, А.А Бирилева, Ф.В. Дубасова и нежелание открыть флоту правду о войне обернулось тяжелыми последствиями, разобраться с которыми в полной мере не удается даже в наши дни.

35. Вместо "Славы" – экзотические крейсера

Пять раз правители России накануне и во время войны с Японией упускали возможность усилить свой флот в Тихом океане. И с каждым разом количество совершавшихся глупостей возрастало почти с геометрической прогрессией. "Пять морских глупостей за три года" как пролог Цусимской катастрофы могли бы составить сюжет для сатирической повести из жизни и царствования Николая II. В лицах можно было рассказать (документы это позволяют), как еще не пуганые адмиралы, охраняя каждую копейку и "не повернув головы кочан", с высокомерием в канун войны отвергали предложения о возможной покупке аргентинских и чилийских боевых кораблей. Эти две республики – вот пример для царской дипломатии-договорившись решить территориальные споры мирным путем, согласились о взаимном сокращении своих морских сил, закупленных для готовящейся схватки. Россия, по неуступчивости императора, не желавшего прощать "макакам" удара саблей по голове, не могла рассчитывать на мирный исход спора с Японией и, ожидая возможного нападения, имела основание стремиться к приобретению кораблей. Но вместо трех предвоенных шансов (два – по латиноамериканским кораблям в строю и один достраивавшийся в Италии) и трех- во время войны (отряд А.А Вирениуса, "Цесаревич" в Циндао и "Слава" в Кронштадте) предпочла обратиться к двум грандиозным, заведомо обреченным на неудачу авантюрам. Но если первая – поход 2-й Тихоокеанской эскадры (удачу ей могло принести лишь командование Г. Нельсона или Ф.Ф. Ушакова) – широко известна, то вторая до сих пор скрывается в густой тени порожденной ею "развесистой клюквы". Речь идет о бывших когда-то у всех на устах тех первоначальных "экзотических крейсерах", которые вместе с эскадрой З.П. Рожественского могли будто бы спасти Россию.

Отражая всеобщее, когда-то страстное желание о приобретении этих крейсеров и уровень советского уважения к истории, один современный автор в книге о П.П. Шмидте в серии "Пламенные революционеры" изобразил эти крейсера уже догоняющими эскадру З.П. Рожественского. Это было печальное заблуждение – крейсера куплены не были. Но обе названные авантюры находились, как оказывается, в тесной связи друг с другом и обе самым непосредственным образом повлияли на судьбу "Славы". Из-за них в расчете на скорое, хотя и заведомо недешевое приобретение, правящией режим и верхушка Морского министерства не пожелали тратиться на стоившие несравненно меньше расходы по экстренному введению "Славы" в строй. Ради этих "журавлей в небе" царизм отказался от попыток сохранить в строю флота "Цесаревич" и не допустить его разоружения в Циндао. Эти же обстоятельства могли сыграть роль и в роковом решении 26 января 1904 г., когда "Слава" была исключена из списка кораблей, подлежащих экстренной достройке. Правда, пока что документов об этом не обнаружено, и ответ на вопрос приходится искать в косвенных свидетельствах отечественных и иностранных авторов. Так, английский историк Джон Всетбуд на заданный ему во встрече с автором вопрос о том, удалось ли ему в японских источниках найти внятный анализ действий японского флота во время войны 1904-1905 гг., удрученно махнул рукой и ответил: "сплошной банзай". Нация считает нужным до сих пор сохранять в тайне секрет своей победы. Не менее упорно побежденная сторона хранит и секрет своего поражения.

Недостатка в частных признаниях и откровениях, конечно, нет. Но до сих пор можно по пальцам пересчитать те труды, где делались бы попытки анализа мотивов и поступков главных действующих лиц. Даже прославленный в современной истории русский морской Генеральный штаб, затянув до 1918 г. выпуск своей официальной истории войны на море, не нашел лучшей методологии, как избрать руководящим принципом замшелое, но высочайше одобренное намерение военного министерства писать историю войны с Турцией, 1877-1878 гг. "не вдаваясь в несвоевременную критику". Безвременье эмиграции, впавшей в тупиковую непроходимую ностальгию об обожаемом Николае II, также не способствовало познанию истины. И уже совсем безнадежны попытки обнаружить в исторических трудах и мемуарах объяснения второй стороны истории: величину и долю бюджета, обстоятельства и обоснованность расходования на те или иные потребности государства (особенно на войну) его финансовых и материальных ресурсов.

Главная загадка денежных и материальных расходов в бюджете страны-несоразмерность между действительно неотложным и явно мнимыми потребностями ее развития. Нескончаема цепь этих загадок и противоречий – от безумных расходов царского двора и знати на прожигание жизни в Европе, на предметы роскоши, дворцы и загородные чудеса архитектуры (при поголовном невежестве населения и отсутствии железной дороги к Севастополю) до постройки в 70-е годы XIX в. нелепых круглых судов-"поповок", оставивших флот без настоящих броненосцев. И в те годы безумным сокращением бюджета Морского министерства похоронили вполне готовый проект сооружения завода броненосного судостроения в Керчи. И тем лишили флот возможности поддерживать армию у Босфора в 1878 г.

Не приложено было усилий и средств для создания в Босфоре заслона из минных заграждений для грозившего вторжения английского флота. Многие годы оставались без движения предложения об освоении "подстоличной Сибири"-омываемого Гольфстримом Мурманского края – и прокладки к океану железной дороги. Спохватились об этом только во время первой мировой войны. В то же время, запоздав с решением о постройке транссибирской железной дороги, нашли деньги на амбициозный "проект века"-сооружение на беззащитном краю империи гигантского, но обреченного на прозябание и захват противником военного порта в Либаве. Не завершив ни Либавы, ни транссибирской железной дороги, царизм ввязался и в вовсе уже не поддающуюся объяснению военно-политическую авантюру на Дальнем Востоке.

Банковско-культурная экспансия в Китае, "аренда" Ляодунского полуострова , постройка КВЖД и порта Дальний, оккупация Манчжурии и лесная концессия в Корее-многие десятки миллионов рублей были безвозвратно потеряны в этих "инициативах". Но до сих пор эти расходы остаются в истории не сосчитанными, как нет и внятного объяснения причин всех этих катастрофических по своим последствиям для страны инициатив. В работах "Цесаревич" (ч. 1. "Эскадренный броненосец", ч. 2. "Линейный корабль", С.-Пб, 2000) автор пытался найти объяснение феномену той войны, но по-прежнему вопросов остается больше, чем ответов. Не помогает и основательный, казалось бы, труд С.Ю. Витте под названием "Вынужденные разъяснения по поводу отчета генерал- адъютанта Куропаткина о войне с Японией" (С.Пб, 1911). Из него, в частности, явствует, что Россия, не ведая о грядущих потрясениях, в канун войны с Японией рассчитывала к 2000 г. свое народонаселение довести до 400 млн. человек, что С.Ю. Витте перед войной был убежденным миротворцем, что военный министр А.Н. Куропаткин, наоборот, провоцировал войну, настаивая на агрессивной аннексионистской политике в Манчжурии, что деньги, предусмотренные бюджетом на армию и флот, были достаточны, но использовались из рук вон плохо.

Но, конечно, не было в книге ни признания собственной ведущей роли в банковской колонизаторской экспансии в Китай, ни анализа использования двумя ведомствами отпущенных им денег, ни собственной роковой (хотя и поддержанной императором) роли в сдвиге на более поздние сроки программы нового судостроения, отчего и готовность "Славы" была отодвинута от готовности четырех других броненосцев его типа.

Умалчивал министр и о своей роли в высокомерном отказе от приобретения в 1903 г. в Италии двух великолепных броненосных крейсеров (будущие японские "Ниссин" и "Касуга"). Здесь, правда, главным героем был З.П. Рожественский, который в мае и августе 1903 г. отклонил предложение фирмы Ансальдо купить эти крейсера, а в феврале 1904 г., когда клюнул жареный петух, дал ход заведомой афере "с покупкой экзотических крейсеров". Не смел С.Ю. Витте ничего сказать и о последующих подвигах власти, отказавшейся экстренно пополнить флот (предложение капитана 1 ранга В.А. Лилье) в Порт- Артуре флотилией торпедных катеров, о нелепом использовании народных пожертвований комитетом великого князя Александра Михайловича, о бездарном заказе во время войны трех крейсеров устарелого типа "Баян".

Целой детективной повести заслуживает история, в которой свои стратегические таланты явили и и.д. начальника ГМШ контр-адмирал З.П. Рожественский (от него зависело сохранить "Цесаревич" для войны), и сам император, которому ничего не стоило связаться со своим берлинским кузеном Вилли. Он мог попросить его не спешить с разоружением "Цесаревича" и дать ему возможность (может быть, даже с германской охраной) уйти на юг. Но император, блюдя, видимо, свое самодержавное достоинство, не счел нужным унижаться до просьбы перед Берлином. И "Цесаревич" по повелению германского императора (несмотря на ранее данную местными властями отсрочку) был разоружен на 5-й день по приходу в Циндао. Таким, как можно предполагать, был ход этих событий, еще ожидающих своего исследователя.

Но и сегодня нельзя не поразиться той легкости, с которой царизм вычеркивал из войны корабли, на которые были затрачены неимоверные усилия казны, судостроения и флота, корабли, которые могли решить судьбу войны и от которых, в конечном счете, зависела судьба династии. И будь С.Ю. Витте отпущена более продолжительная жизнь, он, пылая особыми чувствами к мстительному, коварному и неблагодарному императору (не сумел он простить своему министру его исключительные государственные таланты), мог бы рассказать о другой еще более фантастической государственно-дипломатической акции императора – выставившей Россию перед всей Европой на посмешище – погоней за "экзотическими" аргентинскими и чилийскими крейсерами. Теми самыми, от покупки которых перед войной царский режим высокомерно отказался, а потом, когда погибла 1-я эскадра, вдруг возжелал их с безумной страстью. Мотивировка внешне была понятная.

Снаряжавшаяся взамен первой вторая Тихоокеанская эскадра была в силах противостоять японцам, но ей не хватало броненосных крейсеров. Это слабое место эскадры и могли бы восполнить повисшие в небе и никому, вроде бы, не нужные аргентинские крейсера "Гарибальди", "Генерал Сан Мартино", "Пуэрадон", "Генерал Бельграно" и чилийские "О. Хиггинс", "Эсмеральда", "Чакобуко". О возможности укомплектовать эти корабли, об их боевой подготовке и о том, для чего существуют крейсера Владивостокского отряда – за шахматной доской высокой политики совсем не думалось. Ослепительное сияние "экзотических крейсеров", как они стали именоваться в русской истории, затмило все доводы разума.

Отвернувшись от реального, вооруженного бесценным боевым опытом "Цесаревича", безнадежно отодвинув срок готовности "Славы" и тем скомкав им же утвержденную программу судостроения, Николай II задолго до Цусимы обнаружил свое политическое ничтожество. Давно ли – 30 января 1898 г. – в высокомерной патетической резолюции ("Да благословит Господь и да увенчает Он успехом великое дело усиления родного флота на пользу и славу России!") император от сил небесных ожидал одобрения планов сооружения нового флота.

Теперь же, отрекшись от этих планов и с легкостью обманув Господа Бога, он обращается к постыдным шулерским попыткам обмануть Европу и Англию, в руках которой по договору с Чили и Аргентиной находилось посредничество по реализации тех кораблей, которые по взаимным обязательствам этих стран выводились из состава их флотов. Казалось вполне естественным, что Англия, закрыв глаза на подпольный, вопреки законам о нейтралитете, заказ для России "добровольных крейсеров" в Германии, также благосклонно посмотрит на приобретение русским правительством через подставные фирмы и под флагом нейтральных государств настоящих боевых кораблей. Таким манером еще император Николай I во время Крымской войны пытался выкупить ранее строившиеся для России и арестованные английским правительством два винтовых корвета. Тогда императору доложили, что ни один из банкирских домов Европы ради сомнительной сделки своей репутацией рисковать не хочет.

Урок не пошел впрок, и на глазах Европы (инкогнито русских эмиссаров было вскоре разоблачено японской агентурой) целый год разыгрывался фарс головоломных многоходовых комбинаций, имевших целью обойти нормы международного права. В деятельность включились особо проверенные, надежные посредники то складывавшихся, то рассыпавшихся группировок. Не исключено, что были среди них умело вредившие "комбинациям" японские агенты. Посредники, конкурируя друг с другом, наперебой обещали гарантированно вернейший путь приобретения "экзотических крейсеров" у правительств Аргентины и Чили, в обход обнародованного перед миром английского надзора и норм нейтралитета.

Вовлеченность в эту низкую возню мелких жуликов и интриганов самого, может быть, выдающегося стратегического ума флота-капитана 2 ранга Л.А. Брусилова (1854-1909) составляет особую загадку в истории. И не из-за чрезмерно ли выдающихся способностей он был оторван от флота и брошен в омут интриг в окружении бесчестных и алчных дельцов. Еще предстоит выяснить, какова в этом назначении была роль З.П. Рожественского, который явно не сочувствовал своему слишком талантливому помощнику. Факты же таковы, что вместо решения чрезвычайно в то время обострившихся стратегических задач флота, требовавших решения судеб "Цесаревича", "Славы" и всей войны, Л.A. Брусилов 17 августа 1904 г. был назначен на должность старшего офицера крейсера "Громовой". Это, оказывается, было прикрытие, позволявшее, затерявшись на пути во Владивосток, всплыть уже инкогнито где-нибудь в Европе. Включившись в игру, начатую международными мошенниками еще в июне 1904 г. (первое упоминание о готовности бура Ван Сгратена в Чили "доставить куда угодно" экзотические крейсера), Л.A. Брусилов вскоре должен был потерять голову от обилия предлагавшихся со всех сторон заманчивых предложений. Из Петербурга торопили, и уже 6 июля 1904 г. Управляющий Морским министерством был готов комиссионерам английской фирмы Флинт и К° через банкиров братьев Ротшильдов уплатить 83 миллионов франков за доставку судов к 1 августа.

Сделка не состоялась, и Л.A. Брусилову поручаются новые комбинации. Сначала предлагается задержать отправку 2-й эскадры до прихода в Либаву четырех аргентинских и трех чилийских крейсеров. Там они со "Славой" могут быть подготовлены к плаванию. Затем решено было, получив крейсера в Либаве 15 сентября, через месяц отправить их в плавание. Идя Суэцким каналом, они могли бы догнать 2-ю эскадру в пути. Соответствующие инструкции даются Л.А. Брусилову. Но все комбинации фатальнейшим образом рушатся одна за другой. Комиссионеры, вчера клятвенно обещая гарантию сделки, вдруг отказываются, не в силах уговорить власти Аргентины и Чили на продажу кораблей. Один за другим отпадают и обещанные фиктивные покупатели под флагом нейтральных держав. 2 октября, не дождавшись вожделенных крейсеров, 2-я эскадра покидает Либаву, а Л.A. Брусилов 22 декабря оказывается в Афинах. Полуоткрывшись русским дипломатическим представителям о своей задаче и действуя под фамилией Блокаурд, он налаживает контакты с правящими кругами страны. Казалось, что теплые отношения двух монархий (королева Греции была великой русской княгиней) и свобода Греции от обязательств соблюдения нейтралитета (официально он объявлен не был) позволяли без хлопот совершить фиктивную сделку по перепродаже экзотических крейсеров России.

Но и друзья-греки подвели. Войдя во вкус коммерции и указывая на сомнительность сделки, они желали гораздо большего вознаграждения за неизбежную потерю этической невинности. Вместо предлагавшегося им перевооружения греческой армии, они ожидали от России поддержки в аннексии Македонии и заключения военного союза. Такого не могли обещать даже официальные представители министерства иностранных дел, которые, как оказалось, действуя по поручению великого князя Александра Михайловича, независимо, а вначале – и в полной тайне от Л.А. Брусилова добились той же цели- получить для готовившейся покупки греческий флаг. В обширном собрании документов РГА ВМФ хранится письмо (на 16 листах) от 28 декабря 1904 г., обращенное к оставшемуся за З.П. Рожественского контр-адмиралу А.А. Вирениусу. Письмо было исполнено горькими недоумениями Л.А. Брусилова об отказе в помощи со стороны русского посланника в Афинах и необходимости из- за этого "вести жестокую оборону со своими" (РГА ВМФ, ф. 417, on. 1). Затратив "на ведение переговоров" 400 тыс. франков (парижским расходам особый счет), Л.А. Брусилов с разбитым сердцем отбыл через Бриндизи в Париж. В пути он поручает компании Флинта попытаться "получить суда через Венесуэлу".

Приходится лишь повторить, что столь постыдно продолжавшая разыгрываться авантюра с экзотическими крейсерами составила едва ли не самую гнетущую страницу в переполненной "чудесами" истории нравственной и интеллектуальной деградации самодержавия. Впервые стратегические расчеты громадной государственной важности основывались на ничем не гарантированных обещаниях всех тех международных мошенников, которые, получая щедрые комиссионные, успешно водили за нос посланных за границу переговорщиков Морского министерства.

Забыв о долге поддержания "чести русского имени и достоинства русского флага" (ст. 10 "Морского устава") и превзойдя в доверчивости Буратино в стране Дураков, бюрократия настолько уверовала в удачу, что слухи о скором и уже решенном приобретении экзотических крейсеров свободно распространились в Петербурге. В.П. Костенко писал, что по сведениям ГМШ, приобретение этих семи крейсеров к эскадре З.П. Рожественского "произойдет на пути ее следования в Тихий океан". Действительно, в фондах РГА ВМФ имеется особое дело о комплектовании экипажей и подборе командиров для ожидаемых крейсеров. В частности, 12 сентября 1904 г. Главному командиру Черноморского флота Г.П. Чухнину поручалось укомплектовать один крейсер типа "Рюрик", два типа "Богатырь", один типа "Светлана".

Командующим всей "эскадрой" был избран (по выбору З.П. Рожественского) начальник учебного отряда Черноморского флота контр-адмирал Н.И. Небогатов. Командиром одного из крейсеров должен был стать командир 1 ранга И.Ф. Бострем (1857-1924, Париж), состоявший в должности морского агента в Англии. Его (в случае удачи сделки с крейсерами) должен был сменить спешно командированный в Лондон капитан 2 ранга К. А. Плансон (1861-?), состоявший штаб-офицером оперативного отделения Кронштадтского порта. На эту вакансию из Ревеля вызвали капитана 2 ранга И.А. Гиляровского (1865-1905). По ходатайству Н.И. Небогатова в его штаб назначили лейтенанта А.А. Яновича (1873-?), знакомого с артиллерийскими установками построенных образцов, а в качестве флагманского механика – старшего инженер-механика В.М. Бакина 1-го (1865-?), состоявшего старшим механиком броненосца "Три Святителя". Он также был знаком с иностранной техникой по своей специальности и характеризовался как офицер с инициативой. В одном из вариантов на должность флагманского артиллерийского офицера Черноморский флот предлагал лейтенанта А.Ф. Свиньина (1870-?).

Замечательно, что даже в столь экстремальных условиях, где на вес золота должны были цениться офицеры с боевым опытом и инициативой, бюрократия не забывала и о распределении и должностей. А потому ходатайство лейтенанта JI.JI. Иванова 15-го (1875-?), вернувшегося с "Дианы", о назначении на крейсера Г.П. Чухнин предлагал отклонить, так как в Черном море есть много офицеров, "не выходивших из него". Командиром крейсера № 1 должен был стать прежний помощник начальника учебного отряда (и одновременно командир учебного судна "Березань") капитан 1 ранга барон М.Г. Нолькен (1856-?), старшим офицером – капитан 2 ранга П.И. Назаров (1861-1905), бывший старшим офицером броненосца "Чесма", минным офицером – прапорщик Белли. На крейсер № 2 назначались капитан 1 ранга И .Я. Гуревич (1854-?), лейтенант Ф.Ф. Карказ (1868-1918). На крейсер № 3 – прежний командир броненосца "Чесма", капитан 1 ранга К.Ф. Бергель (1855-?) и лейтенант В.З. Бурхановский 2(1866-1939, Париж), состоявший старшим офицером броненосца "Князь Потемкин-Таврический", вахтенным начальником – мичман А.П. Кублицкий (1882-?). В числе назначенных на крейсера (несмотря на личное нежелание) были старший инженер-механик "Потемкина" Н.А. Орехов (1864-1945, Румыния) и особенно настаивавший на участии в экспедиции мичман князь М.Б. Черкасский (1882-1918) с "Дианы".

Широко развернувшиеся приготовления помогали забыть то не покидавшее многих опасение, что вся операция построена на песке и в любое мгновение может рухнуть. Число крейсеров в документах доходило до 14 (возможно, в общий их счет включали покупавшиеся тогда же пароходы, людей отчаянно не хватало и выдвигать приходилось совсем уже молодых офицеров в чинах поручиков и прапорщиков. В этой всеохватывающей суете не оставалось сомнений в реальности ожидаемых из Америки крейсеров, вполне утверждалась и убежденность в оправданности посылки столь усиливавшейся 2-й эскадры. О "Славе" при таком размахе думать уже и не приходилось. Вера в экзотические крейсера была столь сильна, что даже после провала очередного этапа ожиданий, когда признали нужным в ноябре снаряжать собственную третью эскадру, собранные в Либаве экипажи решено было все же сохранить на случай удачи продолжавшихся в Европе и Америке "переговоров".

За отбытием Н.И. Небогатова, командование экзотическими крейсерами предложили начальнику штаба Черноморского флота контр-адмиралу М. А. Данилевскому. Руководя в 1898-1899 г. комиссией, наблюдавшей за постройкой в США броненосца "Ретвизан" и крейсера "Варяг", он проявил в ней высокую командирскую требовательность, а в отношении с фирмой-принципиальность в отстаивании интересов казны. Но эти же достоинства и нравственные критерии не позволили ему принять на себя командование экспедицией "экзотических крейсеров", которая по его убеждению, представляла собой безнадежную авантюру. К этому мнению он пришел, наверное, еще во время проходившего через него комплектования крейсеров в сентябре. Теперь же, вызванный в январе 1905 г. в Петербург, чтобы принять новое назначение, он, как человек долга и чести, счел себя обязанным предостеречь начальство о полной бесперспективности надежа на формирование эскадры экзотических крейсеров.

Легко осуществимое в два предвоенных года (вот сюжет для исторического детектива!) приобретение крейсеров во время войны было совершенно нереально. Ни одно правительство даже ради денег не могло взять на себя позор грандиозного международного скандала и риск поссориться с Англией. Сверх того, оставляя в стороне вопрос о реальности покупки, нельзя было не видеть совершенно непреодолимые и неподъемные для России гигантские технико-организационные препятствия. Два года оставаясь на сомнительной консервации, корабли потребовали бы огромных усилий на их доведение до боеспособного состояния, на освоение их присланными из России экипажами, на проверку в действии механизмов и вооружения, на ревизию боеприпасов и, наконец, на одиночную и эскадренную боевую подготовку, на маневрирование и стрельбы. Проделать все это в условиях какого-то мистического "таинственного острова" в Тихом океане, не имея ни запасов топлива, ни производственной базы и рабочих рук, ни достаточного количества подготовленных специалистов (достаточно вспомнить аварии "Победы" и "Ослябя" – Авт.), да еще и в считанные 2-3 месяца (чтобы успеть соединиться с эскадрой З.П. Рождественского) было совершенно нереально.

С доводами адмирала соглашались, но, возводя глаза к небу, говорили, что снаряжение 4-й эскадры-это воля императора. Жалкое было зто зрелище: генерал-адмирал (он, принимая М.А. Данилевского, о крейсерах вовсе не обмолвился); остававшийся и.о. начальника штаба А.А. Вирениус и сам Управляющий явно уклонялись от доклада, который заведомо вызовет неудовольствие императора. Но М.А. Данилевский настаивал на таком докладе, ибо молчание будет равносильно обману императора, который, очевидно, тупиковость обстановки не сознает. И тогда Ф.К. Авелан заявил: "все это так, но кто же доложит об этом государю?" Когда же М.А. Данилевский выразил готовность взять на себя этот тяжелый крест, он услышал: "Может быть, Вам и будет дано такое разрешение", – ответил генерал-адъютант Ф.К. Авелан. Рассказав обо всей экономике экзотических крейсеров, М. А. Данилевский в газете "С.Пб Ведомости" от 26 апреля 1909 г. № 92, писал: "Ясно, что какие-то тайные, неизвестно мне откуда исходящие, но сильные течения парализуют волю министра".

Удрученный столь низким нравственным поведением глубоко уважаемого им ранее сослуживца ("прекрасный моряк, всегда равный, справедливый и достаточно сердечный, но без тени неуместной в старшем офицере слабости"), М. А. Данилевский задавался горестным недоуменным вопросом о столь странной, произошедшей с министром перемене. "Не русскому адмиралу задаваться такими вопросами", – отвечал он сам себе. Секрет был давно всем известен. Это была и та "ужасная специфическая атмосфера нашего современного Морского ведомства, в которой чахнет индивидуальность не только большинства обыкновенных людей, но иногда даже людей, одаренных сильной волей и талантами". Как писал М.А. Данилевский, совершалось одно из тех "тягостных извращений нашего военно-морского быта", при которых правдивый, чуждый лицеприятия, всеподданнейший доклад может становиться для министра не долгом службы Царю и Отечеству, а запретным плодом, вкушение которого может быть гибельным для его служебной карьеры". И оба принимавших М.А. Данилевского бывалых царедворца – Ф.К- Авелан и А. А. Вирениус – сумели не поддаться этому диктовавшемуся долгом соблазну "запретного плода" гражданского мужества. Они не только не допустили к императору М.А. Данилевского, но и предложили ему еще раз "подумать" о командовании "экзотическими крейсерами", а на его решительный отказ предложили заманчивую бюрократическую рокировку: поменяться назначениями с Н.И. Небогатовым. Этот адмирал будто бы считал экспедицию экзотических крейсеров вполне осуществимой и готов был принять на себя командование ими. "Другими словами, – писал М.А. Данилевский, – и.д. начальника Главного морского штаба предлагал мне заменить буффонаду (заведомо неосуществимое, по мнению адмирала, приобретение крейсеров-Авт.) преступным ведением на арену боевых действий эскадры, заведомо непригодной для предполагавшейся ей роли".

Не приняв и это назначение и обязавшись, по-видимому, хранить все произошедшее в тайне, адмирал был возвращен к прежней своей должности в Черноморском флоте. О дальнейшей карьере ему, конечно, думать уже не приходилось. В своем неприятии замыслов приобретения крейсеров и снаряжения третьей эскадры, адмирал был, конечно, далек и от каких-либо предложений о способах их применения. Его о них, скорее всего, и не спрашивали. Нет о них и упоминания в статье. Неизвестным остается и мнение адмирала относительно достоинств 2-й эскадры и той тактики, которой для достижения победы следовало бы придерживаться ее командующему.

О "Славе" – в силу ли малой информированности, мистического действия министерского табу или владевшего адмиралом глубокого пессимизма, – М.А. Данилевский также не упоминал. Мысль о том, что экстренное, с мобилизацией всех сил и средств введение "Славы" в строй было для России в стократ важнее, чем приобретение всех экзотических крейсеров, так и не дошла до сознания обитателей Главного адмиралтейства. Единственным средством побудить их к действию, помимо пребывавшей в параличе императорской воли, могло быть немедленное, широко и гласно высказанное, общественное мнение. К этому средству и попытался обратиться один из офицеров флота. Не скованный, как это было с М.А. Данилевским, обязательствами высокой должности и адмиральского чина, не посвященный прямо в тайные замыслы высшей власти, он попытался заронить в нее искру здравого смысла и военного искусства.

36. Н.Л. Кладо подсказывает

Перед войной с Японией русская армия и флот обладали обширным опытом в области военного и военно- морского искусства.

В обширной и славной истории флота были памятны выдающиеся флотоводцы: Петр Великий (1672-1725), Г.И. Спиридов (1713-1790), Ф.Ф. Ушаков (1744-1817), Д.Н. Сенявин (1763-1831), М.П. Лазарев (1788-1851), П.С. Нахимов (1802-1855). Г.И. Бутаков (1820-1882) опыт эпохи броненосного судостроения обобщил в своих знаменитых "Новых основаниях пароходной тактики" (1863). Обширный курс "лекций о морской тактике и эволюциях" в 1868 г. прочитал в Кронштадте лейтенант Л.П. Семечкин, и в том же году приложением к № 6 его опубликовал "Морской сборник". Адмирал И.Ф. Лихачев в 1888 г. в журнале "Русское судоходство" всесторонне обосновал давно назревшую необходимость учреждения в России службы Морского Генерального штаба. Но бюрократия не только пропустила эту инициативу мимо ушей, но и организовала статью, в которой она с удручающим невежеством и безграмотностью шельмовалась.

В1897 г. вышла монография С.О. Макарова "Рассуждения по вопросам морской тактики". Начатая во время сбора русских эскадр в Чифу в 1895 г. ("на флоте не хватает тактики", – говорил тогда адмирал), эта работа до настоящего времени остается образцовой по широте охвата темы и обдуманности проблем военно-морского искусства. Опережали свое время и опубликованные лейтенантом Н.Н. Хлодовским статьи "Законы развития морской силы" ("Морской сборник", 1898, № 5) и "Опыт тактики эскадренного боя" ("Морской сборник", 1903, № 4- 7). Эти и другие работы, как и труды преподавателя Николаевской морской академии капитана 2 ранга (с 1901 г.) Н.Л. Кладо (1862-1919) "Современная морская война" (С.П6,1901,1905), "Морская тактика" (С.-Пб, 1897,1902), развивали лучшие традиции прошлого, включая и решающий во всяком сражении "принцип сосредоточения сил". Тот самый, которым при Цусиме пренебрегал З.П. Рожественский. Его тактическое искусство вполне отвечало взглядам тех ретроградов, которые "опровергали" И.Ф. Лихачева и в 1899 г. договорились до того, что "мудрено искать морскую тактику-море гладко; всякий маневр одной стороны будет замечен другой стороной, тут и проявятся сообразительность и умение командира…". Стараниями этих ретроградов из сигнального свода 1880-1890 гг. были изъяты содержавшиеся в нем ранее, краткие тактические наставления.

Ослепленные своим самомнением, адмиралы тех лет не могли допустить, чтобы кто-то пытался их учить. Оттого, наверное, утвержденные на флоте, благодаря неимоверным усилиям Н.Л. Кладо, курсы военно-морских наук (до этого Николаевская академия была чисто техническим и гидрографическим учебным заведением) на флоте именовали не иначе как "кулинарными". Соответствующим было и отношение к тактике в верхах, оказавшихся неспособными оценить перспективы стрельбы на дальние расстояния, искусство массирования огня, роль подводных лодок и торпедных катеров. Инициативы создания торпедных катеров капитана 2 ранга П.И. Назарова и капитана 1 ранга В.А. Лилье (1855-1925) поддержки не получили. Безжалостно обошлось время и с немногими почитателями передовой тактической мысли в русском флоте. Инициатор теории артиллерийского боя капитан 2 ранга В.Х. Иениш (1852-1893) погиб на броненосце "Русалка". Адмирал И.Ф. Лихачев был оставлен в роли зрителя в начавшейся войне. С.О. Макаров погиб, не успев реализовать и усовершенствовать свои тактические взгляды, изложенные в объявленной им 4 марта "Инструкции для похода и боя". З.П. Рожественский не счел нужным принять эту инструкцию для своей эскадры, хотя она входила в состав флота Тихого океана.

Ни в чем не поддерживая С.О. Макарова, он воспрепятствовал его ходатайству об экстренном издании и присылки в Порт-Артур части тиража "Рассуждений по вопросам морской тактики". Он же парализовал и деятельность единственного на тот момент творческого подразделения ГМШ, созданного лишь за месяц до войны в составе оперативного отделения, преобразованного затем в стратегическую часть. Сначала он отверг инициативы назначенного заведующим отделения капитана 1 ранга Л.А. Брусилова о мерах предотвращения войны и экстренной достройке строившихся кораблей, а затем вместо разработки планов войны поручил заведующему погрузиться в авантюру с "экзотическими крейсерами". Назначением на должность командира крейсера "Громовой" Л.А. Брусилов был вовсе отстранен от оперативной работы в ГМШ, а деятельность стратегической части прекратили до конца войны. Но зато З.П. Рожественский избавился от конкурента, создававшего угрозу его карьере.

Не лучшим образом использовала власть и талант Н.Н. Хладовского. В должности старшего офицера крейсера "Рюрик" он погиб с кораблем в бою в августе 1904 г. Не нашлось в ГМШ дела и признанному специалисту в области стратегии и тактики Н.Л. Кладо. Из Владивостока, где он был назначен в штаб командующего Н.И. Скрыдлова, его перебросили в штаб командующего 2-й эскадрой, затем в комиссию по "гулльскому инциденту". "За резкие и неуместные суждения относительно Морского министерства", высказанные в газете "Новое время" от 24 марта 1905 г., ему со строгим выговором 1 апреля 1905 г. поручили вооружение и командование речными (на Амуре) пароходами на театре военных действий. За очередные резкие критические замечания в адрес тормозящего данные ему поручения ГМШ Н.Л. Кладо уже 29 апреля получил предписание принять должность старшего офицера крейсера "Громовой". Отказ от этого назначения привел к исключению его со службы 2 мая 1905 г.

В таких условиях трудно было заниматься высокой стратегией, но Н.Л. Кладо, не участвуя в военных действиях, сумел повлиять на них своими обширными публицистическими выступлениями. Его статьи в либеральной газете "Новое время" с ежедневными обзорами хода войны на море и анализом стратегии и тактики сторон (29 января-14 апреля 1904 г.), предложения об усилении эскадры З.П. Рожественского (в серии статей от 11-17 ноября 1904 г. под названием "После ухода Второй эскадры Тихого океана") и уже совсем открытое обличение косности Морского министерства (в № от 24 марта 1905 г.) вызвали широкий всплеск общественного мнения и составили невиданное еще событие в жизни России.

Весьма объемистые, занявшие стр. 310-484 во втором издании монографии "Современная морская война" (С.-Пб, 1905 г.), две первые статьи составляли беспрецедентный по ширине охвата обзор всех почти факторов, влиявших на ход войны и ее результаты, анализ русской кораблестроительной программы, действий русского флота, сравнение его сил с японскими и средства их уравновешивания, которые могут позволить добиться победы на море. По существу, Н.Л. Кладо, оставленный в стороне от высокой стратегии, выполнил ту работу Морского генерального штаба, от которой упорно уклонялась власть. Уже в статье от 2 февраля, дипломатично воздерживаясь от обличительного пафоса, Н.Л. Кладо продемонстрировал России и миру очевидный маразм русской власти. Этот вывод напрашивался из приведенного в статье того факта, что русская программа судостроения 1898 г. двумя годами отставала от совершившегося в 1902 г. – строго по плану-завершения программы Японии. "Вот она и рассудила, – писал Н.Л. Кладо, – неужели ей ждать окончания нашей кораблестроительной программы, т.е. конца 1905 г., когда русские морские силы будут иметь значительное преимущество перед японскими и когда, следовательно, война для нее немыслима". Имея, по подсчетам Н.Л. Кладо, полуторное материальное превосходство в силах флота и огромное преимущество в обеспечении его ремонтными средствами и системе базирования, Япония и развязала войну.

В причины беззаботности русских властей перед угрозой войны Н.Л. Кладо не вдавался и лишь для утешения публики приводил (в статье от 10 февраля) мнение "Правительственного вестника" о том, что миролюбие русского правительства "делало невозможным заблаговременную подготовку к войне" ("Современная морская война", 1905, с. 332,335). Не решившись, в силу законов субординации, выступить до войны с предостережением об опасном состоянии и неготовности флота, Н.Л. Кладо с каждой новой статьей ощущал, насколько события под Порт-Артуром все менее поддаются тщательно подбиравшимся им научным объяснениям. Молчанием пришлось обойти причины, по которым крейсер "Варяг" оказался заперт в ловушке Чемульпо и должен был героически, но бесцельно погибнуть. Слова о высоком "нравственном влиянии" на неприятеля этого боя не могли, конечно, заглушить очевидно напрашивающийся вывод о головотяпстве высшего командования, погубившего "Варяг". Вряд ли мог Н.Л. Кладо удовлетворять и порядок использования народных средств, поступавших "на Государево дело" усиления флота. Как теперь становится ясным, деньги эти на ускоренную достройку броненосцев употреблены не были.

Последняя, 14-я по счету, статья от 14 апреля была посвящена догадкам о причинах гибели броненосца "Петропавловск". Дальнейшие откровения становились все более опасными и для флота, и для армии. Но катастрофически ухудшавшаяся обстановка придала Н.Л. Кладо убежденность в необходимости выполнить свой гражданский долг. Так появилась серия прозвучавших набатным колоколом семи статей (с 11 по 17 ноября 1904 г.), названных "После ухода Второй эскадры Тихого океана". Уже напрямую прозвучали в нем признания о том, что "если бы наш флот был сильнее японского, не было бы войны", и о том, что "слабый и не содержавшийся в надлежащей боевой готовности флот был застигнут врасплох". О причинах этих двух явлений автор, видимо, предоставлял догадываться читателю. Вовсе не касаясь всей глубины того ужасающего головотяпства, с которым власть сумела проиграть и Порт-Артур, и эскадру в нем, H.JI. Кладо задавался вопросом о том, все ли возможное сделано для того, чтобы обеспечить успех эскадре З.П. Рожественского. "Надежда на первоначальный успех есть, и очень значительная, но уверенности нет", – говорилось в статье от 13 ноября. Чтобы добиться победы не только в генеральном сражении, но и во всей войне, надо было сделать очень многое. Следовало прежде всего уметь тем "стихийным темным причинам", которые два раза заставляли эскадру в Порт-Артуре уступить море японцам, противопоставить такую же "неукротимую энергию", которой они оказались "гораздо богаче нас". Следовало, как говорилось в классическом труде о стратегии генерала Леера, руководствоваться трезвым расчетом своих сил, а "не иллюзиями и фантазиями".

К таким иллюзиям, как видно из статьи от 16 ноября, Н.Л. Кладо относил ожидание приобретения экзотических крейсеров. О них, говорил он, "в печати, главным образом, иностранной, время от времени возникают какие- то темные слухи". Рассчитывать на эти подкрепления (в полной мере Н.Л. Кладо их возможность не отрицал) все же не следовало. Столь же несостоятельным следовало считать и дутый оптимизм, который некий "г-н К" проявлял в статье, помещенной в № 10308 "Нового времени". Статья эта, до сих пор не введенная в научный оборот отечественной истории, хотя "в общем превосходная" (по оценке Н.Л. Кладо), могла бы много объяснить. В статье (уж не был ли им Н. Е. Кутейников) говорилось о том, что "эскадра наша свежее, новее, лучше обученная и имеет превосходную артиллерию", что японцы из-за повреждений в боях почти лишены орудий крупных калибров и потому "должны будут избегать открытого боя". Автор уверял, что простой подсчет орудий, судов и их скоростей (вот это особенно замечательно – Авт.) покажет, что в этом случае у нас очень много шансов на успех и слишком мало данных в нем сомневаться".

На основе осмотра повреждений владивостокских крейсеров после боя 2 августа Н.Л. Кладо приходил к выводу о "декоративности" этих повреждений, которые существенно на боеспособность не влияли. Следовало предполагать, что и крейсера Камимуры заметно пострадать от русского огня не могли. Не было оснований (из- за отсутствия достоверных сведений с японской стороны) идля распространенности мнения о том, "будто бы наша артиллерия и наши снаряды лучше других". Но дальше этих справедливых предостережений об опасности распространенных иллюзий (их придерживался даже С.О. Макаров) о превосходстве русской артиллерии Н.Л. Кладо пойти не смог. За пределами его, как впрочем, и всей руководящей верхушки флота, профессионального чутья и способности к предвидению остался весь комплекс недостатков материальной части артиллерии того времени. А он, как частично подсказывал уже предвоенный опыт ("сдача" подъемных механизмов орудий), предостережения особо дальновидных артиллеристов (медленное заряжание орудий) и как вскоре обнаружила война, оказался удручающе обширен. Он включал, в частности, чрезмерную усложненность башенных установок и ненадежность их узлов (скрытую "щадящими" условиями приемных испытаний), ненадежность в большой спешке принятых отечественных оптических прицелов, незнание действительных пределов показаний так же только что полученных (перед уходом 2-й эскадры!) базисных дальномеров, ничтожное разрывное действие отечественных снарядов.

О чрезвычайном разнообразии и подчас полярности мнений о статье и их авторе говорится в целом ряде изданий (В. И. Семенов, "Расплата", СПб, 1994, с. 289, 386-421, 694; В.П. Костенко, "На "Орле" в Цусиме", Л., 1955, с. 307-310; журнал "Море", 1911, № 6, с. 45-49; А.С. Новиков-Прибой, "Цусима", М., 1947, с. 208-212,287).

В книге В.П. Костенко порицаются бесплодные попытки Н.Л. Кладо найти выход из "безнадежного положения"(с. 308). В "Цусиме" в уста "инженера Васильева" вкладываются ожидания "другого критика, еще более смелого, такого, который поднимется и над Кладо", который доберется "до самых корней нашего социального строя" (с. 211). Решительно осуждаются в книге предложения Н.Л. Кладо для усиления 2-й и 3-й эскадры двинуть на Дальний Восток "все старье Балтики и посудины Черного моря". Впрочем, такие же выражения, для русских офицеров явно не подходящие ("Гниль, которая осталась в Балтийском море", "Море", с. 45), позволял себе и З.П. Рожественский. Более взвешенная и уважительная оценка этого "старья", "рухляди", "хлама", "старых калош и утюгов" (В.И. Семенов, 1994, с. 370) – кораблей, носивших андреевские флаги, – предлагается в комментариях к современному изданию "Расплаты" В.И. Семенова. В них справедливо напоминается о том, что тринадцать тяжелых орудий отряда Н.И. Небогатова "против семнадцати на всем японском флоте" не дают оснований так пренебрежительно говорить об этих кораблях.

Но статья Н.Л. Кладо в этих оправданиях и не нуждалась. Он хорошо сознавал боевую ценность предлагаемых им кораблей и полагал, что командующему и его штабу достанет ума применить их сообразно их возможностей. "Старую калошу" "Чин-Иен" японский командующий неизменно приводил с собой для сражения с русской эскадрой. Этот трофейный китайский броненосец, понятно, не вводился в строй главных сил, но постоянно держался поодаль как для морального давления на русских, так и для выполнения задач, которые могли бы оказаться ему под силу (помощь своим подбитым кораблям, захват русских подбитых кораблей, задержание госпитальных судов и т. д.). И Н.Л. Кладо резонно говорит: "отчего это японцы могут, а мы не можем?" Поэтому он, не боясь критики, предлагал послать на Дальний Восток даже броненосец "Петр Великий". Жаль, что современники, читая высокомерные слова З.П. Рожественского про "гниль" Балтийского флота, уже не могли задать ему вопроса о том, почему же он, сознавая слабость своей эскадры и сомнительность к ее приходу сохранения эскадры в Порт-Артуре, с самой весны не настаивал на достройке "Славы".

Воздерживаясь от приписываемых ему в "Цусиме" унизительных выражений о старых кораблях, В.П. Костенко не удерживается, однако, от своей доли опровержения статьи Н.Л. Кладо. Он закрывает глаза на приведенное им недоумение одного из офицеров с броненосца береговой обороны, который не может найти объяснения, "почему "Ушаков", "Сенявин" и "Апраксин" не посылают на войну". Но В.П. Костенко почему-то полагал (или как было решено советской цензурой) убедительным тот довод, что вопрос о включении малых броненосцев в состав 2-й эскадры поднимался при вооружении ее в Балтийском море, но был решен отрицательно самим Рожественским". В мотивы такого решения В.П. Костенко не вдавался, хотя объяснение его лежит на поверхности.

В тайне полагая, что цель эскадры-просто демонстрация, но отнюдь не генеральное сражение (что порт- артурская эскадра к его приходу существовать уже не будет – это понимали все), З.П. Рожественский хотел уменьшить те заботы и хлопоты, которые вырастают с увеличением состава эскадры. "Где я соберу эту глупую свору; к чему она, неученая, может пригодится и ума не приложу. Думаю, что будут лишнею обузою и источником слабости", – писал он жене 12 декабря 1904 г. ("Море", 1911, № 6, с. 41) об отряде Л.Ф. Добротворского. Оттого он, видимо, не задумываясь о боевом значении кораблей, "отбоярился" от малых броненосцев и не настаивал на экстренной достройке "Славы".

Существенно заметить два обстоятельства, о которых забывают все критики Н.Л. Кладо. Его статьи написаны во время войны и, значит, были доступны противнику. Оттого понятно, автор не мог все говорить открыто. Важно было правильно оценить и целесообразно использовать предоставленную в них "информацию к размышлению", а во-вторых, понять, что статья имела цель продемонстрировать противнику неисчерпаемые русские ресурсы для продолжения войны и тем произвести на него психологическое давление. Вряд ли можно думать, что Н.Л. Кладо, прекрасно осведомленный о мировой экономике, стратегии и политике, мог всерьез верить, что Англия, уже наложив запрет на приобретение "экзотических крейсеров", позволит России вывести свой флот из Черного моря. Опыт несказанной шумихи, поднятой в английской печати выходом в океан из Черного моря крейсеров Доброфлота "Петербург" и "Смоленск", имевших свои орудия лишь в трюмах, подсказывал, какие препоны мог вызвать выход из проливов боевых кораблей. Ясно было и то, что, нарушив статус проливов, Россия сделала бы Черное море доступным для военных флотов других держав. А потому вовсе не следовало понимать буквально предложения об отправке на восток Черноморского флота и таких кораблей, как броненосец "Петр Великий" и крейсеров "Память Азова" и "Адмирал Корнилов". Бесспорно и то, что при ином развитии событий эти корабли могли также найти применение. Об этом, понятно, полагалось позаботиться командующему эскадрой.

Не мог Н.Л. Кладо предполагать и то, что вместо диктуемой мировым опытом (по принципу сосредоточения сил) фронтальной атаки всем флотом японской "петли" в начале боя, адмирал свои малые броненосцы с их современными пушками пристегнет к хвосту выстроенного им и заведомо обреченного на истребление многомильного "каравана смерти". Тем самым роль этих кораблей, способных принять активное участие в бою главных сил, была полностью обесценена и смысл их присоединения к эскадре утрачен. Призывая власти предельно увеличить состав эскадры, чтобы уменьшить суммарное превосходство сил противника, Н.Л. Кладо полагал, надо думать, что корабли сообразно с их возможностями будут применены в соответствии с лучшими рекомендациями мировой тактики и суворовской науки побеждать. Возможно, он предполагал, что ради этого могла быть создана оперативная группа с его участием, которая разработала бы для эскадры З.П. Рожественского варианты наиболее действенных тактических решений боя. Эти и другие подобные соображения могли бы явиться развитием статьи Н.Л. Кладо. Но его критики подобного развития видеть не хотели. Все они не могли "смело подняться умом до облаков". Н.Л. Кладо обличали даже за то, что он сам хорошо сознавал непригодность для линии баталии большинства предлагавшихся им для отправки З.П. Рожественскому больших кораблей. Сожалеть приходится о другом – отсутствии в статьях "После ухода…" каких-либо тактических рекомендаций на ведение операции 2-й эскадры и сражения с флотом адмирала Того.

Всесторонне освоенный Н.Л. Кладо опыт мировой морской истории и тактики мог бы подвигнуть его на составление памятка о мировых уроках выдающихся побед и поражений. Нелишне было бы напомнить и об уроках отечественных флотоводцев парового периода – от Г.И. Бутакова до С.О. Макарова. Конечно, куда как просто с высоты современного знания трактовать об уже состоявшихся уроках прошлого, но ведь величие подлинного ученого и мыслителя тем и определяется, насколько он способен эти уроки предвидеть. Не исключено, впрочем, что о подобных уроках Н.Л. Кладо мог докладывать конфиденциально, чтобы не обогащать ими японцев. Он мог докладывать начальству в виде секретного приложения к статье "После ухода…". Если же в архиве такого доклада не найдется, то приходится думать, что о тактических рекомендациях и уроках истории Н.Л. Кладо задуматься не успел, или это ему не позволила сделать бросавшая его с места на место бюрократия.

Непостижимым остается вопрос, почему он не выделил "Славу" как корабль, который по своей боевой мощи превосходил все остальные. Не мог же Н.Л. Кладо столь схоластически оказаться в плену метода "боевых коэффициентов", чтобы суммируя эти величины для старых кораблей, сопоставлять их с коэффициентом, вычисленным для "Славы". Нельзя же было даже миллион муравьев сравнивать с одним львом. Ведь пятый новейший броненосец значил гораздо больше, чем среднестатистическое прибавление сил. Своим присоединением он мог изменить психологический настрой всей эскадры, пробудить готовность действовать с уверенной наступательностыо, отнять инициативу у японцев. Корабль действительно мог принести флоту Славу. Но весь пафос патриотического порыва к безоглядной мобилизованности и воле к победе Н.Л. Кладо обратил на ничего не решавшую отправку миноносцев по железной дороге. Главное – посылка "Славы" в составе третьей эскадры – потерялось в статье среди других предложений, включая и совсем нереальное – вывод через проливы Черноморского флота. Неправильная постановка задачи, эксцентричность и размытость предложения лишала статью нацеленности на главную проблему.

Полагая излишним обращаться к помощи вчерашнего лейтенанта, хотя и преподавателя Морской академии ("простой капитан 2 ранга", "бедный Кладо", "болтает зря", как в январе-феврале 1905 г. в письмах с Мадагаскара к жене ругал виновника своей задержки З.П. Рожественский, "Море", 1911, № 6, с. 46,49), власти из его статей избрали простейший путь количественного наращивания сил. О качественном усилении эскадры (интенсивные стрельбы в пути, отработка методов массирования огня в соединении с маневрированием и практикой в охвате головы или флангов противника, тренировка в скорости заряжания, меры по предотвращению опасности пожаров, исчерпывающий учет опыта офицеров броненосца "Цесаревич", о котором они писали из Циндао) никто не думал. Выпроводив эскадру З.П. Рожественского, а затем задержав ее на два месяца на Мадагаскаре, бюрократия не побеспокоилась даже о снабжении ее боеприпасами для практических стрельб. О них, правда, почему-то не напоминал и З.П. Рожественский, но это никого не оправдывает. Такой граничившей с предательством безответственности Н.Л. Кладо в своих статьях также, видимо, не подозревал.

Следуя сложившемуся отрицательному отношению к статьям Н.Л. Кладо, в своей книге В.П. Костенко говорит, что для присоединения "Славы" к эскадре З.П. Рожественского ее пришлось бы задержать на Мадагаскаре до осени 1905 года. Но Н.Л. Кладо придерживался совсем иного мнения. В статье от 16 ноября 1904 г. он называл "Славу" первым кораблем, который должен войти в состав "третьей эскадры".

Проблема "Славы" составила тот момент истины, который оправдывал все сказанное в статье. Совершенно неоспоримо, что из всех заключавшихся в ней предложений присоединение "Славы" ко 2-й эскадре было тем действительным пополнением, которое усиливало современное ядро эскадры сразу на 25%. Одно это, столь весомо усиленное скоростное ядро из пяти броненосцев с добавлением еще более скоростного шестого – "Осляби", могло уверенно вступить в бой с имевшимися у японцев четырьмя современными броненосцами. Остальные корабли могли составить значительное усиление флота, способное поддержать главные силы и нейтрализовать дивизию японских броненосных крейсеров. Можно лишь строить догадки о том, почему таким образом не хотел думать З.П. Рожественский и почему он не проявил никакой инициативы об экстренной достройке "Славы".

Загадка этого бездействия становится особенно жгучей в свете тех, прозвучавших откровений о броненосце "Слава", которые в статье позволил себе Н.Л. Кладо. "И я знаю, – писал он, – совершенно достоверно, что завод, на котором он строился, еще в феврале считал возможным изготовить этот броненосец ко времени ухода второй эскадры". Но это, пояснял Н.Л. Кладо, происходило в то время, когда эскадру готовили "более чем вяло", когда не было еще даже ясного сознания "необходимости посылки этой эскадры".

"Действительно энергично" к подготовке приступили только через два месяца, когда, по мнению Н.Л. Кладо, время для работ на "Славе" "уже было упущено". К тому же, по его сведениям, часть механизмов для замены испорченных на "Орле" (во время его потопления в Кронштадте) была взята со "Славы", а на ней работы "были почти оставлены". Особенно удивляло Н.Л. Кладо нежелание властей продолжать работы на "Славе" во время приготовления эскадры, а затем и после 1 августа, когда эскадра начала плавать и загрузка завода уменьшилась. К этому времени броненосец "уже мог быть готов". А если получилось, что время было снова упущено, то надо сейчас же "начинать работать день и ночь, а не распускать с заводов тысячи рабочих", о чем уже около месяца назад говорилось в передовой статье "Нового времени" ("Соврем, морская война", 1905, с. 435).

Этот весьма близкий к действительности взгляд со стороны, составлявший, по существу, уже готовое обвинительное заключение, Н.Л. Кладо подкреплял ссылкой на мнение г-на К (в упомянутом номере "Нового времени"). Он также считал возможным послать "Славу" с эскадрой, а ему, подчеркивал Н.Л. Кладо, "лучше, чем кому- либо, можно знать об этом". Инкогнито г-на К в истории остается нераскрытым, но есть основания предполагать, что таким, наиболее полно осведомленным о положении в судостроении автором мог быть или Н.Е. Кутейников, или кто-либо из его приближенных. Справедливость представленной Н.Л. Кладо картины небрежения работами на "Славе" отчасти подтверждается словами З.П. Рожественского в письме жене от 7 января 1905 г. Даже при сборе эскадры в поход бюрократия не переставала экономить и сокращать заявки командующего: "все поражались, охали и урезывали цифры…, и вот мы прошли полпути и почти досуха издержались, расходуя все строго по положениям о неплавающем флоте" ("Море", 1911, № 6, с. 44). Очевидно, такой же экономии "добрый Федор Карлович" (выражение З.П. Рожественского) придерживался и при достройке кораблей.

Правильно, что понимание о необходимости участия "Славы" в войне пришло к Н.Л. Кладо не в ее начале, а лишь после ухода 2-й эскадры. Таков был уровень тогдашней военной мысли и верховного командования флотом. Таковы были обстоятельства, такова была действительность. Как сказал один мудрый монах, "словеса опровергаются словесами, но какими словесами можно опровергнуть жизнь". Факты же были таковы, что самый светлый тогда на флоте и наиболее тактически просвещенный ум, насыщенный мудростью уроков всех величайших морских сражений мира, не смог предложить никаких мер по оперативному качественному улучшению флота.

37. Миссия Вальбера Париуса

6 февраля 1905 г. только что прибывший во Владивосток капитан 1 ранга Л.А. Брусилов вступил в командование крейсером "Громовой". Со смятенной душой, с трудом приводя в порядок сбившиеся мысли, вглядывался он в знакомые по прежней службе (1878-1879, 1899-1902) места. Все было неординарно и не просто в судьбе этого офицера, участника в войне 1877-1879 г. (ранение в 1884 г. при обнаруженной турками тайной рекогносцировке укреплений Босфора, плавание в Черном и Средиземном морях, и из них в Тихий океан, активная деятельность в штабе эскадры по боевой подготовке эскадры). В феврале 1904 г. он возглавляет стратегическую часть в ГМШ, но и здесь его не допускают к решению задач войны. Вместо них его отправляют скитаться по столицам Европы и Азии, заставив окунуться в бездну интриг вокруг "экзотических крейсеров".

В одном указе от 7 февраля 1905 г., одновременно с награждением лейтенанта барона А.М. Косинского 2-го (1880-1930) и двух его офицеров за спасение боевых знамен и документов на прорвавшемся из Порт-Артура миноносце "Стойкий" орденами Владимира 4-й степени с мечами и бантом, таким же орденом, но 3-й степени (правда, без мечей и банта) был отмечен и командир крейсера "Громовой" капитан I ранга Л.А. Брусилов. Мотивировкой награды значилось "отменное выполнение особо возложенного поручения". И вот теперь – командование сильнейшим крейсером флота, обеспеченное в будущем производство в адмиралы. Но вряд ли брат будущего выдающегося полководца, Л.А. Брусилов мог быть удовлетворен своими карьерными успехами. Сознание бесполезно потраченного времени, потерянная в Порт-Артуре эскадра, фатальное запоздание эскадры З.П. Рожественского должны были его угнетать. Не мог он не видеть правоты своего учителя Н.Л. Кладо, не мог не понимать всей гибельности совершавшихся на его глазах шагов власти, которая не умела найти средств для экстренной достройки "Славы". Уведенный прочь от высокой стратегии, командир "Громобоя" оказался теперь лишь в роли зрителя надвигавшейся катастрофы. Лишь после войны судьба предоставит ему возможность стать во главе учрежденного Морского генерального штаба, но и в этой должности не позволит проявить себя в полной мере.

Но власть, не смущаемая более статьями Н.Л. Кладо и сомнениями Л.А. Брусилова, продолжала действовать с уверенностью и бесстрашием законченных недоумков. Отстранив от руководства войной всех наделенных хотя бы тенью военного таланта, она уже прямой дорогой вела флот к катастрофе. Как бы по совету Н.Л. Кладо она снарядила эскадру Н.И. Небогатова, но вместо "Славы" включила в эскадру никчемный для эскадренного боя "Император Николай I". Не было дано З.П. Рожественскому и категорического наставления об активном использовании броненосцев береговой обороны.

И с каким-то непостижимом упрямством (видимо, по личному настоянию императора) продолжалась погоня за мифическими экзотическими крейсерами. Мыслимо ли было отказываться от привешенного к ней свободного миллиона рублей, от бесконтрольных "гешефтов", от роскоши европейских отелей и удобств заграничной жизни, особенно когда они составляли исполнение высочайшей воли, – зту "деятельность" со свежими силами продолжила еще более представительная в глазах бюрократии фигура свиты его величества контр-адмирал А.М. Абаза. Верный адъютант великого князя генерал- адмирала, сподвижник его парижских холостяцких похождений, доверенный своего хозяина в "сношениях" с французскими заводчиками при заказе крейсеров "Светлана" и "Баян", он, по-видимому, был и "крестным отцом" заказа и броненосца "Цесаревич", то есть был вхож в банковско-промышленные круги французского капитала. Сверх того, он состоял в известной "безобразовской шайке", той, что до Григория Распутина составляла первое окружение императора, и заведовал порожденным им гнездом дальневосточных авантюристов под названием "Особый комитет Дальнего Востока".

На его имя записывались царские паи известной лесопромышленной компании на р. Ялу. Он, видимо, вместе с царским зятем великим князем Александром Михайловичем (он также состоял в Особом комитете и вел широкие подпольные заказы в Европе) сумел убедить императора в возможности поправить дело, не удавшееся Л.А. Брусилову, и обвести-таки вокруг пальца Европу и Англию. Дело было решено 5 января на особом совещании под личным императорским председательством. Решившиеся на заведомую авантюру "медные лбы" не вняли особому мнению министра финансов В.Н. Коковцева (1853-1943). Убежденный в заведомо гарантированном провале миссии А.А. Абазы, министр сказал, что не имеется "никаких оснований надеяться на возможность приобретения судов, как бы не была велика настоятельная в них надобность".

Меры конспирации предприняли чрезвычайные. Для обмана самих себя сфабриковали письмо Управляющему Морским министерством (от 18 января 1905 г.), которого А.М. Абаза уведомлял о своем отбытии из Петербурга во Владивосток "по поручению, высочайше на меня возложенному", и о сдаче тайному советнику Матюнину дел по управлению своего "Особого комитета". Снабженный фальшивыми документами на имя "Вальбера Париуса" (а может быть, и с фальшивой бородой и париком), облаченный глубоким инкогнито (с морским агентом, которому было велено его не встречать, он должен был познакомиться "случайно"), деятельный адъютант 23 января обосновывался в заказанных для него (через третьих лиц) апартаментах парижской гостиницы "Континенталь". Похождения вымышленного Штирлица меркнут перед стремительно совершавшимся обретением А.М. Абазой связей с нужными людьми, доверенной агентурой и титаническими усилиями по заметанию следов своей деятельности. Но от журналистов и японских агентов было не уйти. Очень скоро новоявленный резидент в очередной шифровке удрученно докладывал: "мне бы напасть на след, как японцы напали на мой след". Тайна и фальшивая борода Вальбера Париуса стали дежурной темой парижских газет.

Тем временем, послушно выполняя наставления авантюриста, в Морском министерстве были заняты лихорадочным комплектованием экипажей для этих крейсеров. Особую заботу составляло приобретение транспортов для сопровождения крейсеров от места их передачи неподалеку от Монтевидео. Этот расход составлял еще до 12 млн руб. – отзвуком этих приобретений остались ряд транспортов, со временем вошедшие в состав русского флота. Нельзя отделаться от впечатления, что во всех уголках Европы два щедрых русских коммивояжера находили "посредников", достойных вознаграждения из русской казны. Некие Флинт и К", группа Креста, Берг, барон Генрих Коттю, фирма Форж и Шантье, греческие министры и турецкие чиновники, группа чилийцев с фальшивыми документами, люди из Венесуэлы, группа Шваба (под покровительством великого князя Кирилла Владимировича), партия Бартенев- Мамон, бур Стратен, банкир Рейхельт – неисчислим перечень дельцов, которым деятельный Вальбер Париус щедро "отстегивал" куски от русской казны.

Каждая партия и группировка предлагала свою группу крейсеров и вернейшую комбинацию перепродажи их России. И каждая за труды и расходы получала заслуженные авансы. Особенно трогателен договор о выплате Флинту отступных в размере 1% стоимости всех кораблей за добровольный отказ от участия в сделке (чтобы дать ход другой более верной "комбинации"). Другой желал получить 5% от стоимости покупки, которая оценивалась в 56-60 млн руб. Было за что бороться комиссионерам, кишащим вокруг денег Вальбера, как пираньи вокруг добычи. На год с лишним "экзотические крейсера" не сходили со страниц мировой прессы. И еще 9 мая 1905 г. газета "Эхо де Пари" писала: "чилийские и аргентинские крейсера с самого начала войны занимают воображение журналистов: это какие-то корабли-призраки, которые ценой миллионов оспаривают друг у друга Япония и Россия. Десять раз их объявляли купленными; видели их и у берегов Африки, и в Тихом океане на пути к Рожественскому или Того. А на деле они еще, кажется, находятся в своих портах и не так-то скоро, пожалуй. из них выйдут. Переговоры были, и комиссионные деньги уплачивались, кажется, вперед.

Есть слухи, что из назначенных на этот предмет 800 тыс. руб. ( в действительности – 2 миллиона – P.M.). Адмиралтейство уже заплатило разным посредникам 500 тыс. руб., но эти лица не выдали еще крейсеров русскому правительству. Говорят даже, что одному французскому посреднику удалось получить миллион от русского правительства, чтобы добиться от греческих властей согласия на покупку крейсеров Грецией как бы для себя, с обязательством перепродать их России. Получив миллион, наш соотечественник уехал в Париж, откуда дал знать Адмиралтейству, что дело не удалось; миллион же он оставил у себя, и Адмиралтейство, опасаясь скандала, не преследовало его".

Похоже, что автор корреспонденции Гастон Дрю был не далек от истины. Ведь на покрытие расходов, которые А.М. Абаза счел бы нужными для успешного выполнения возложенного на него поручения, он получил кредит в 2 млн руб., в израсходовании которого по инструкции генерал-адмирала от 17/31 января 1905 г. "никаких оправдательных документов" предъявлять не требовалось.

Исчерпав все свои интриги в Европе и не добившись "приобретения флага" в Греции, в Марокко, в Турции, в Норвегии, неутомимый Вальбер Париус предпринял вояж в Южную Америку, где тамошнее национальное собрание можно было напрямую (через верных людей) попытаться убедить продать крейсера России. И хотя уже в конце февраля просветление о безнадежности авантюры впервые посетило и императора (на сообщении о намерении "господина Вальбера" отправиться в Южную Америку он отозвался резолюцией от 16 февраля "надо его отозвать"), остановить деятельного адъютанта не успели. А возможно, что сам император, с упрямством маньяка гнавший в то время на погибель 2-ю эскадру, воспылал новой надеждой на успех сделки и решил дать Вальберу новый шанс. 29 мая и I июня 1905 г. он телеграммами из Буэнос-Айреса просил морского агента в Париже перевести очередной группе посредников (Стерну и Реберу) 500 тыс. франков, что составляло пока еше лишь половину обещанного им куша.

Бесполезно гадать, до каких немыслимых размеров вырос бы этот неудержимо катящийся снежный ком расходов, если бы 8 мая Вальберу через тайного советника Матюнина не было повторено предписание о полном прекращении всех попыток купить крейсера (было послано в Париж только 8 мая 1905 г). Рассмотрение же отчета Вальбера 1 июля и претензии всех посредников о их вознаграждении за труды и расходы (барон Коттю "работал" с февраля 1904 г.) состоялось 1 июля и 11 августа 1905 г. Длинным, запутанным и скандальным оказался хвост всех этих трудов и расходов. Так тайно барон Коттю желал получить 123 032 франков по четырем статьям расходов. Из них 15 500 на "специальные расходы" (взятка), 12 382 франка за 33 поездки (14 – Париж-Лондон, II – Париж-С.Пб). 50000 франков отступных "отстегнули" банкирам Швабам. Они, правда, явно мошенничали, но привлекать их к суду было нельзя "ввиду крайней нежелательности выяснения на суде, что свиты его величества контр-адмирал Абаза действовал под чужим именем".

Все зти и другие расходы на прокорм нескольких десятков хищников (и о каждом А.А. Вирелиус свидетельствовал, что он "много работал"), повелениями государя императора от 16 и 29 августа 1905 г. были возвращены из "военного фонда", т. е. за счет крови и слез русско-японской войны. Где-то, наверное в документах министерства финансов, императорского двора, лично императора или генерал-адмирала таится, конечно, и итог всей авантюры с покупкой экзотических крейсеров. Но и так очевидно, что одни зти расходы, не говоря о намерении истратить на одну только собственно покупку 52-60 млн руб. (по сведениям М.А. Данилевского – 80 млн руб.), в десятки или в сотни раз превышают те расходы денег, которые гарантированно могли сберечь для войны "Цесаревича" и "Славу", ускорить ее достройку и вступление в строй. Неисчислимым мог быть и перечень той новой техники – орудия, прицелы, дальномеры, котлы и механизмы, электродвигатели, моторы, торпедные катера, аккумуляторные батареи, приобретение которых могло бы неизмеримо повысить боевую мощь флота и особенно 2-й Тихоокеанской эскадры. Ведь на ней, щедро разбрасывая фунты, франки и доллары, не удосужились даже заменить устарелые пушки. А потому по своим материальным затратам и последствиям для хода войны авантюра с "экзотическими крейсерами" должна быть безоговорочно поставлена в один ряд с такими преступлениями царизма, как порт-артурское и цусимское уничтожение флота.

Ничтожной доли этих расходов хватило бы и на ускоренную достройку "Славы", и на выход 2-й эскадры для действительной и своевременной помощи флоту в Порт-Артуре.

38. "Командир указаний не имеет"

25 октября 1904 г., когда эскадра З.П. Рожественского завершала в Ревеле перед уходом свой краткий курс боевой подготовки, Начальник Балтийского завода С.К. Ратник в уже ставшей привычной манере прямого обращения (война отчасти упростила делопроизводство, позволив заводу обходиться без промежуточных инстанций) запрашивал Управляющего Морским министерством о его планах относительно готовности "Славы" к плаванию. Оказывается, при своих неоднократных посещениях корабля Управляющий всегда подтверждал назначенный им срок – весна 1905 г. Именно так и вел работы на корабле С.К. Ратник, чтобы к осени можно было перевести "Славу" в Кронштадт. Этого же плана придерживалось и ГУКиС, еще 9 марта 1904 г. сообщавшее, что все заказы задержек не вызовут, и к весне 1905 г. готовность корабля будет обеспечена. Но из разговора с командиром "Славы" С.К. Ратник узнал, что никаких указаний "для такой ускоренной готовности броненосца" командир не имеет. Столь же "посвященными" оставались, по-видимому, и офицеры корабля, и Главморштаб.

Пережитая невообразимая встряска и гонка в заботах о подготовке к плаванию эскадры З.П. Рожественского, постоянный гнет его жесткой требовательности (он по-прежнему оставался и начальником штаба) могли довести штабных чинов до состояния прострации и заставить на время забыть об отставленном от похода броненосце. Труднее понять фантастическую военную инфантильность командира и офицеров "Славы". Не могли же они не знать о состоянии Порт-Артурской эскадры, не могли не понимать, что эскадра погибнет, не успев дождаться выручки. Не могли они и не видеть того, что искусственная задержка их корабля – это невообразимое преступление бюрократии. Хочется верить, что чьи-то горячие головы в кают-компании корабля могли строить планы самой экстренной достройки корабля по упрощенному и сокращенному проекту. Могли быть составлены соответствующие обращения к начальству. Что-то могли бы прояснить документы ГМШ, Кронштадтского порта и экипажей (№№ 2, 3, 5, 8, 16, 17), к которым принадлежали офицеры, но пока же об их инициативах можно строить только догадки.

Не исключено, что феноменальное, истинно бюрократическое безразличие командира к боевой будущности своего корабля могло произвести впечатление даже на привычное ко всему высшее начальство и стать причиной его замены. 30 октября 1904 г. он еще подписывал строевой рапорт о состоявшемся переходе корабля в Кронштадт, но уже с 25 октября 1904 г. командиром (по "списку чинов") значился капитан 1 ранга М.В. Князев. Впрочем, все могло быть гораздо обыденнее. Отбыв свой ценз старшего офицерства (на "Императоре Александре II" (с 1889 по 1894 г.) и командирства (транспорта "Красная горка" в 1894 г., крейсеров "Африка" в 1895-1898 гг., "Владимир Мономах" в 1900-1902 г. и "Славы" в 1902-1904 г.), В.Ф. Васильев имел все шансы для получения береговой должности или увольнения в отставку с чином контр-адмирала. По списку 1905 г. он состоял на 2 января семнадцатым по старшинству среди капитанов 1 ранга и после командования "Славой" продолжал с 29 октября состоять в должности командира 16-го флотского экипажа. Ясно одно – военных лавров за первым командиром "Славы" не значится. И получалось, что судьба недостроенной "Славы" вызывала озабоченность только у начальника Балтийского завода.

Лишь про себя, наверное, подивившись редкостной военной простоте командира "Славы", С.К. Ратник, во избежание недоразумений, просил Управляющего о предписанном им сроке готовности "Славы" дать знать во все структуры ведомства. Действительно, 1 октября, за день до ухода из Либавы эскадры З.Р. Рожественского, из ГМШ было получено предписание заводу с приказанием Управляющего "Славе" быть готовой к дальнему плаванию весной 1905 г., а осенью сего года перейти для окончания работ в Кронштадт.

Рутина же совершавшихся на корабле событий была гораздо безрадостней и прозаичней. На нем в конце сентября обдумывали одну интереснейшую инициати- [ ву командира. Исходила она от старшего офицера броне- { носца капитана 2 ранга К.И. Дефабра (1863-?). Офицер ; редкой образованности, он обладал обширным артиллерийским (в 1901 -1903 гг. состоял в комиссии Морских артиллерийских опытов МТК) и строевым опытом (старший офицер броненосца "Пересвет" в 1903-1904 г.). Нелепые законы морского ценза не позволяли ему реализовать в Порт-Артуре накопленный перед войной опыт. Старшим офицером на "Славе" он состоял почти весь | 1904 г., когда 13 декабря был назначен артиллерийским j офицером по Новому судостроению в С.-Пб порту. Оставаясь на "Славе" за командира.

К.И. Дефабр обратился к С.К. Ратнику с предложением "снять тяжеловесные битенги (так писали в то время – Авт.) в носовом помещении ввиду их бесполезности и вместо того забронировать две совершенно беззащитные головы элеваторов, выходящих на верхнюю палубу".

Сообщая об этой инициативе "Славы", С.К. Ратник в докладе Управляющему Морским министерством от 18 сентября 1904 г. напоминал о том, что на броненосце "Победа" забронирован был (от бортов листом 2 дм, с носа и с кормы 1 дм) только один элеватор на 19 шпангоуте между жилой и батарейной палубами. "Головные же части элеваторов, выступавшие над навесной палубой, ни на этом броненосце, ни на других такого же типа не были забронированы. Что касается броненосцев типа "Бородино", то их элеваторы забронировали между броневыми палубами листами на протяжении среднего каземата". Не вдаваясь в причины произошедшей более чем странной проектно-инженерной тактической аномалии, С.К. Ратник в своем докладе добавлял, что, "по словам старшего офицера "Славы" капитана 2 ранга Дефабра, в Порт- Артуре на всех судах головные части элеваторов забронированы цепями". Решение по этому вопросу С.К. Ратник предоставлял на усмотрение Управляющего, а тот, естественно, по принадлежности "спустил" ее на МТК. Здесь Н.Е. Кутейников своему помощнику Н.В. Долгорукову 24 сентября поручил составить доклад, а также "исследовать необходимость забронировать указываемые элеваторы".

Из доклада, представленного управляющему 28 сентября 1904 г., следовало, что еще в 1901 г. убрать битенги предлагал бывший командир броненосца "Победа" капитан 1 ранга Д.С. Черкасс (1846-?). МТК тогда отозвался следующим заключением: "Только многократные факты, доказывающие излишество таких битенгов, могли бы убедить Комитет отказаться от их установки на судах". Говорилось также, что "комитет не может себе представить, как в критических обстоятельствах удержать судно на волнении связью якорного каната с таким сложным механизмом, как шпиль, держащим и действующим только на основании трения, а также связью якорного каната с палубными стопорами, которые представляют из себя сравнительно слабое средство и при неодинаковости их натяжения на том же канате могут пострадать по очереди". Проще говоря, МТК не был уверен в держащей силе шпиля и недавно начавших применяться палубных стопоров Легофа, а надежную стоянку на якоре в штормовых условиях считал возможным обеспечить лишь с помощью намертво заделанного в палубу битенга.

"Слава" во время достройки на Балтийском заводе. Лето 1904 г.

Иных способов удержания корабля на якоре, вроде элементарных, равнопрочных с якорь-цепью цепных стопоров, о которых студентам Ленинградского кораблестроительного института (и автору в том числе) в своем курсе судовых устройств говорил всеми любимый "дед" Борис Викторович Яшуржинский (1890-1961), тогдашнее кораблестроение, очевидно, еще не знало, или, может быть, как случилось с втягиванием каната в клюз, знать еще не хотело. Напоминали Ф.К. Авелану и о том, что в журнале МТК № 32 от 24 апреля 190I г. он инициативу командира "Победы" отверг резолюцией: "Корабль уже построен, и никаких переделок я не допускаю". А потому МТК и теперь полагал основательным подтвердить свое высказанное в 1901 г. мнение о необходимости сохранения на кораблях полезных и незаменимых битенгов.

Бронирование головных частей элеваторов 75-мм патронов признавалось, конечно, полезным, но "ввиду перегрузки броненосцев, однотипных со "Славой ", комитет полагал необходимым "воздержаться от применения такого бронирования". Вопрос же о битенгах, по мнению подписавших доклад Ф.В. Дубасова и Н.Е. Кутейникова, было бы полезно, как относящийся к области морской практики, вынести на обсуждение собрания адмиралов. Ф.К. Авелан без раздумий на журнале начертал: "Битенги оставить".

Нередко произносившиеся Н.Е. Кутсиниковым строгие заклинания против перегрузки во всю его руководящую карьеру самым дружеским образом уживались с собственными инициативами МТК, который эту самую перегрузку не переставал наращивать самым вульгарным образом. Именно такой "творческий тандем" с взятыми под защиту битенгами составила самая, наверное, последняя инициатива МТК, явившаяся ни раньше, ни позже как к исходу завершавших работ над серией броненосцев типа "Бородино". И состояла она в устройстве той самой продольной переборки, которую было решено установить взамен тамбуров, предлагавшихся А.Н. Крыловым. Логика технического прогресса и нарождавшаяся новая тактика уже тогда настоятельно указывали (и война это подтвердила в первые же дни) на несовременность пушек 75-мм калибра. Еще в пору обсуждения проектов типа "Цесаревич" З.П. Рожественский высказывался за ликвидацию этих пушек, но сам же он, став командующим эскадрой и зная об огромной перегрузке кораблей, на этот смелый шаг не решился. И вот теперь вместо ликвидации неэффективных пушек к их бесполезному грузу предлагалось добавить груз переборки. Заменить ее вполне могли предлагавшиеся А.Н. Крыловым тамбуры.

Едва ли не более тягостным, чем переборка, оказывалось еще полагающееся при ней "приданое". По оценке и.д. Главного инспектора морской артиллерии А.С. Кроткова, устройство переборки, вызывая ухудшение подачи, могло быть допущено при выполнении четырех условий: 1) добавление по одному подносчику к каждой 75-мм пушке, 2) устройство ответвления путей подачи через дверь в переборку, 3) освещение в образуемых переборкой отделениях, 4) изменение расписания обязанностей комендоров. Тем не менее журналом № 63 от 4 октября 1904 г. устройство переборки на "Славе" было одобрено, а ГУКиС предложено выдать Балтийскому заводу наряд на выполнение этой работы.

Бюрократия даже на переломе войны (эскадра в Порт-Артуре уже заняла позиции для ее безнаказанного расстрела японской осадной артиллерией) свято блюла незыблемость делопроизводства. Об условной типичности серии, в которой каждый строитель по-своему планировал внутреннее расположение помещений, еще раз напомнило все еще не решенное размещение операционного пункта. Еще при постройке "Князя Потемкина-Таврического" и броненосца "Ретвизан" МТК утвердил обширные технические требования для устройства операционного пункта и его размещения с удобными подходами и под защитой брони. На "Славе" установка уже полученного оборудования задерживалась нерешенностью вопроса о том, будет ли через операционное помещение проведена большая вентиляционная труба. Не желая больше терять время, наблюдавший за работами флагманский доктор Балтийского флота статский советник Р.И. Гловецкий (1853-?) из двух не отличавшихся удобствами вариантов предложил остановиться на размещении операционного пункта над машинным люком, где, правда, придется предусмотреть усиленную вентиляцию. Этот проект, согласованный со строителем К.Я. Авериным, в МТК утвердили 4 декабря 1904 г.

Стрелы Темперлея для погрузки угля З.П. Рожественский приказал как негодные сдать на склад Балтийского завода. Но "Слава" к эскадре не принадлежала, и кораблестроительный отдел МТК 25 октября 1904 г. ходатайствовал об установке стрел в соответствии с решением журнала № 100 от 4 декабря 1902 г. Снятые с "Императора Александра ПГ’ и "Князя Суворова", они теперь возвращались на "Славу \ Вопрос о применении также заказывавшихся устройств Спенсер-Миллера (канатная дорога для перегрузки угля с транспорта на идущий у борта боевой корабль) МТК откладывал до получения от заводов опыта их использования на кораблях 2-й эскадры. Требовалось также дать заводу наряд на установку дополнительной рубки беспроволочного телеграфа. И конца этих дополнительных работ не было видно.

25 сентября за помощника начальника ГМШ подполковник В.А. Штенгер передал в штаб Кронштадтской крепости приказание Управляющего: "Славе" начать кампанию 26-го (морское довольствие выдавать "понедельно"), "и при первой возможности" перейти в Кронштадт. Из первого строевого рапорта командира В.Ф. Васильева от 26 октября следовало, что, начав в тот же день кампанию, корабль имел осадку ахтерштевнем 21 фт 6 дм, форштевнем 18 фт и экипаж в составе 318 человек. 300 рядовых принадлежали к 8 флотскому экипажу, 18 офицеров к 7 экипажам – от 2-го до 17-го. За командиром и старшим офицером в списке (офицеров вписывали по именам) состояли ревизор лейтенант Владимир (Петрович) Лесли (1866-?), плававший в 1899-1902 гг. на броненосце "Сисой Великий"; старший артиллерийский офицер лейтенант Георгий (Филиппович) Яруцкий (1869-?); артиллерийский офицер 1-го разряда, плававший в 1896-1899 г. на канонерской лодке "Манджур", а с 1902-1903 г. в должности флагманского артиллериста штаба командующего отдельным отрядом судов Балтийского флота, назначенных для испытаний. Штурманским офицером был лейтенант Иван (Георгиевич) Тиме (1867-?), прошедший большую школу плаваний (1897-1899 на крейсере "Память Азова", 1899-1901 "Адмирал Корнилов", 1901-1902 "Герцог Эдинбургский", 1903-1904 "Генерал-Адмирал"). Он при снаряжении 3-й эскадры был назначен уже в 1905 г. вахтенным офицером на броненосец "Император Николай I" и вместе с остальными офицерами должен был пережить гнев императора, предписавшего всех их уволить со службы.

Вахтенными начальниками состояли мичманы Алексей (Дмитриевич) Бодиско (1885-?), Николай (Николаевич) Фермор (1882-?), Андрей (Арсеньевич) Измайлов 3-й (1884-?). Все трое принадлежали к знаменитому досрочному "царскому выпуску" 28 января 1904 г. Из их числа был и вахтенный начальник мичман Александр (Степанович) Суровцев (1883-?). Старшим судовым механиком в "звании" флагманского инженера-механика был Людвиг (Антонович) Цим (1850-?), плававший старшим судовым механиком на крейсере "Крейсер" в 1880-1881 гг. и на броненосце "Сисой Великий" в 1895-1901 гг. Он затем был наблюдающим за постройкой на Балтийском заводе механизмов "Славы" и по установленному обыкновению вступил в обязанность старшего механика корабля. Никто из перечисленных офицеров не вошел в изданный в 2001 г. в Феодосии "Мартиролог русской военно-морской эмиграции". В должности трюмного механика состоял помощник старшего инженер-механика Николай (Феопемтович) Карпов (1878-1923, в эмиграции). Имел опыт плавания в 1900-1903 г. на крейсере "Рюрик", в 1907 г. получил квалификацию офицера подводного плавания.

По рапорту от 30 октября осадка корабля составляла ахтерштевнем 21 фт 3 дм, форштевнем 21 фт., экипаж вырос до 370 человек, в списке офицеров прибавился судовой врач Александр Мокшеев.

30 октября 1904 г. состоялось второе (после спуска на воду) историческое событие в жизни корабля. Проведя необходимые швартовые испытания, "Слава" перешла в Кронштадт. Это означало, что заводом были выполнены главнейшие судостроительные и машиностроительные работы. Дело оставалось за их завершением и насыщением корабля устройствами, системами, оборудованием, вооружением, приборами. С многими из этих работ, как уже не раз говорилось, можно было при должном напряжении сил и денежных средств успеть справиться стоя у завода. И тогда при подходе к Кронштадтскому створу маяков могла бы прозвучать историческая команда "прямо руль". Минуя Кронштадт, "Слава" могла бы продолжать путь дальше в море, чтобы соединиться с эскадрой. Идя коротким путем через Средиземное море, взяв с собой и на транспорте снаряжение, запасы угля и все необходимое для завершения работ, было вполне реально справиться с ними (пусть только особо неотложными, как говорил в статье Н.Л. Кладо) в Либаве, в пути и после присоединения к эскадре. Фактор 25% усиления ее ядра оправдывал все издержки. Строгая отчетность свидетельствовала об огромных резервах ускорения работ.

За время с 9 июля 1904 г. по 1 января 1905 г. готовность "Славы" увеличилась: бортовой брони с 45 до 100%, башенной с 5,2 до 100%, мачт и вооружения с 65 до 92%, рулевого устройства с 39 до 92%, водоотливных систем с 32 до 92,5%, проводов электроэнергии и динамо-машин с 2 до 50%, сетевого заграждения с 37 до 50%, сигнализации и передачи приказаний с 31 до 35%, котлов с 48 до 78%, главных машин с холодильниками с 52 до 75,5%, башенных и других установок с 48 до 80%, подачи и погребов с 47 до 65%, ПУАО с 20 до 40%, вентиляции с 35 до 74%, оборудования жилых помещений с 33 до 45,5%. Но бюрократия сделало все, чтобы ускорения этих работ в 1903 и 1904 г. не произошло. Корабль лишили его исторического шанса: возможности в самый критический момент русской истории послужить России. Вместо команды: "прямо руль" последовала команда "лево руля" (тогда по еще сохранившимся обычаям парусного флота команду давали на поворот румпеля, а не руля – Авт.) и корабль, отрезая себе путь исторических свершений, послушно повернул вправо. Войдя в Кронштадте в гавань, он приступил к достроечным работам.

39. Последний шанс

"Человек вообще неверный и крайне изменчивый", как в 1900 г. отозвался о нем С.О. Макаров, З.П. Рожественский и вправду не отличался стойкостью и последовательностью взглядов и убеждений. Эти сомнительные достоинства дорого обошлись флоту. Многие просчеты ведомства в предвоенную пору остаются, как уже говорилось, на совести деятельного и энергичного, но фатально находчивого и.д. начглавморштаба. Допущенные перед войной гибельные стратегические просчеты (отказ от аргентинских крейсеров, провал экспедиции "Ослябя" в 1903-1904 гг., более чем легкомысленное отношение к предостережению об угрозе войны в записке JI.A. Брусилова от 3 октября 1903 г. и в рапорте С.О. Макарова от 26 января 1904 г.), мелкое интриганство, явное нежелание помочь С.О. Макарову во время командования им флотом в Тихом океане и, наконец, грандиозное предательство, каким стало "командование" З.П. Рожественским 2-й Тихоокеанской эскадрой в походе и во время боя в Цусиме, – не оставляют сомнений в том месте, какое этот "флотоводец" должен занять в истории флота. Талантов предвидения не обнаружил он и в решении проблем обновления техники и вооружения флота. В конце войны адмирал, озабоченный лишь собственной карьерой, сумел оставить флот без современных радиостанций, базисных дальномеров и оптических прицелов.

Патентованный артиллерист (Михайловская артиллерийская академия!), главный наставник и воспитатель артиллерийских кадров флота (флагманские должности по артиллерии в 1896-1902 гг.), З.П. Рожественский виновен в крайней отсталости методов управления стрельбой и массировании огня. Еще на заре проектирования серии "Бородино" он высказал здравое мнение о несостоятельности на броненосцах пушек 75-мм калибра. Но ему и в голову не пришло отстаивать это мнение с тем отчаянием и решимостью, с какими всегда действовал С.О. Макаров. Не стал он добиваться и своевременной замены чугунных эксцентриков и только в июне 1904 г. вспомнил и о недостатке остойчивости броненосцев типа "Бородино". Был даже выпущен приказ по 2-й эскадре (№ 7 от 28 июня 1904 г.) с весьма безрадостными и, прямо сказать, гибельными для эскадренного сражения рекомендациями, где флот извещался о том, что на броненосцах типа "Император Александр III" нижние косяки орудийных портов уже при крене 14-15° уходят в воду, а предельно допустимый крен составляет 20°. В утешение, правда, говорилось, что при задраенных портах безопасный угол крена возрастает до 40°. На ходу выравнивать крен рекомендовалось с помощью руля. При пробоине, например, с правого борта следовало командовать "лево на борт", что позволяло 13° крен уменьшить до 9-10°.

И лишь к исходу сборов эскадры, а может быть, и после ее ухода (обращение адмирала пока не обнаружено) З.П. Рожественский, оценив сомнительность им же сделанной рекомендации, решился наконец на кардинальную меру, предложив на "Славе" наглухо заделать порты центральной 75-мм батареи, которую он, по-видимому, хотел утилизировать для хранения запасов угля. От убираемых из батареи пушек он, правда, не отказывался. Их адмирал предлагал установить на места 47-мм пушек, которые признавал для корабля негодными.

Учитывая выявившуюся в бою 28 июля 1904 г. опасность боевых марсов на "Цесаревиче", адмирал предлагал эти марсы с пулеметами на "Славе" упразднить. Ожидая скорого возвращения с эскадрой (об убежденности адмирала в демонстрационном значении похода и ожидании, что его до конца плавания вернут обратно несколько раз в своей статье в Морском сборнике в 1925 г. № 5, с. 73-75 напоминал Б.Б. Жервс), З.П. Рожественский рассчитывал опыт "Славы" распространить и на остальные корабли. Можно лишь пожалеть о том, что это вполне здравое предложение, ускорявшее достройку броненосцев и улучшающее их остойчивость, адмирал высказал так поздно.

Докладом от 2 3 ноября 1904 г. № 12 56 МТК, проводя на корабле всесторонние исследования, вынужден был признать основательность и осуществимость предложений командующего. Внешне весьма вдумчивый и обстоятельный (5 листов машинописного текста) доклад умело обходил все те проектные просчеты МТК, которые подтолкнули З.П. Рожественского к его инициативам. Более того, МТК еще не был готов признать полную негодность 47-мм пушек и пулеметов. Признав возможным снять с мостиков 10 47-мм пушек (и установку на их места пушек 75-мм калибра), МТК рассчитывал сохранить остальные 10 47-мм пушек, "если только место их не предпочтут занять хотя бы отчасти снимаемыми с марсов пулеметами". Из этих восьми пулеметов хотя бы четыре следовало оставить для вооружения катеров, а на корабле их вместо неудобной установки на крышах башен можно было бы расположить на коечных сетках. Кормовой каземат 75-мм пушек оставался и вовсе в неприкосновенности. Ни о каких 120-мм пушках, о которых говорилось на ранней стадии обсуждения проектов серии, также не вспоминали. Предлагалось лишь минный погреб, освободившийся под носовой 305-мм башней, занять под 75- и 152-мм патроны, что позволило бы избежать тесноты в их штатных погребах вследствие приема на эскадре 20% запаса сверх боевого комплекта.

Словом, и на исходе года войны мышление членов МТК существенных революционных перемен не претерпело. Решительно отвергалось в докладе и высказанное З.П. Рожественским подозрение о допущенной будто бы ошибке в вычислениях МТК метацентрической высоты броненосцев серии "Бородино". Различие фигурирующих в документах ее величин объяснялось "различными условиями нагрузки броненосцев в остальных случаях". С великолепной отстраненностью, словно речь шла о явлении, к которому МТК был совершенно непричастен, кораблестроительный отдел констатировал, что предусмотренная проектом без перегрузки мета центрическая высота 4,3 фута из-за перегрузки на 15 дм, произошедшей "после постройки первых броненосцев", уменьшалась до 3,25 фт (рост тоннажа – 800 т, проистекавший от этих 15 дм переуглубления, не упоминался). Также отсграненно МТК констатировал, что в Ревеле "усиленным, не предусмотренным в проекте снабжением и запасами" броненосцы оказались перегружены еще на 2 фута (зто еще 1280 т перегрузки – Авт.), отчего осадка "Бородино" достигла 29 фт 1,5 дм, а метацентрическая высота уменьшилась до 2,5 фт. На этот счет докладом Ns 1047 от 28 сентября были указаны сообщенные и командующему меры предосторожности. Такие же два вида перегрузки МТК предвидел и на "Славе", но ей опасность опрокидывания даже при открытых портах не будет грозить при установке продольной переборки позади 75-мм орудий, как это и было предусмотрено журналом МТК № 51 ог 6 июня 1904 г. Поэтому опасным для "Славы" будет лишь крен в 26°, когда вода начнет поступать в трюм через подачные трубы 152-мм башен. Если же будет решено заглушить порты в батарейной палубе (против чего МТК принципиально не возражал), то понятно, станут излишними уже начатые Балтийским заводом работы по установке продольной переборки.

Полезным была признана и замена боевых мачт обыкновенными. Их предлагалось срезать: носовую – "насколько удобно ниже", кормовую до высоты, необходимой для установки прожекторов, а срезанные части заменить легким стальным рангоутом. Заменять снимаемые минные.катера (21 т) следовало не подводными лодками, как зто предлагал старший офицер "Славы" капитан 2 ранга К.И. Дефабр, а обыкновенными паровыми катерами (по 12 т). Становившиеся ненужными стрелы минных катеров следовало снять. Эти рекомендации артиллерийского и кораблестроительного отделов "Его превосходительство Федор Карлович" приказал доложить главному начальнику флота и морского ведомства великому князю генерал-адмиралу, который, по-видимому, пе без участия делавшего доклад Ф.В. Дубасова, 28 ноября одобрил замену мачт, а вместо паровых минных катеров приказал заказать для "Славы" (предварительно проведя испытания) легкие моторные катера, предлагаемые английской фирмой Уайта. Батарею 75-мм орудий было приказано "оставить без всяких изменений там, где она находится". В согласии с прежними предложениями велено было установить и продольную переборку позади траверзов батареи 75-мм пушек. Это решение, доложенное председателем МТК Управляющему Ф.К. Авелану, было 1 декабря 1904 г. увенчано его резолюцией: "Исполнить". Тем самым, обрекая корабль па новые переделки, бюрократия отказывалась от настойчиво повторявшихся Н.Л. Кладо в его статье "После ухода второй эскадры" (газета "Новое время") заклинаний о включения "Славы" в состав формировавшейся третьей эскадры.

Уроки истории, наставления тактики и законы военной науки не оставляют сомнений в настоятельной необходимости присоединения "Славы" к составу эскадры. Усилив на 20% ядро новых броненосцев, корабль с присоединением "Осляби" и при поддержке остальных броненосцев мог имевшееся количественное превосходство в ударных кораблях превратить в качество безоговорочно наступательной тактики. Присоединение "Славы" могло подвигнуть З.П. Рожественского, его флагманов и командиров к единственно обещавшей успех атаке новыми кораблями в строе фронта против японской эскадры. Подавляющее превосходство в числе ударных кораблей – восемь (исключив "Адмирала Нахимова" и броненосцы береговой обороны) русских против четырех японских – давало огромные возможности по расчленению японской эскадры на отдельные сопротивляющиеся группы, позволяло парализовать главное преимущество японцев – искусство сосредоточенной стрельбы, превращало бой в ту свалку, в которой русские корабли могли использовать свое превосходство в тяжелой артиллерии.

Так могло быть, но так не было. "Славу" оставили на Балтике и тем отняли у корабля возможность в бою оправдать свое название. Мотивы, по которым "Славу" не нашли нужным включить в состав эскадры Н.И. Небогатова, до наших дней не находят внятного объяснения. Ведь очевидно было, что затраты на экстренную достройку корабля не могли существенно превышать те расходы, которые потребовались на подготовку к походу "Императора Николая I" и такого же старого крейсера. Боевая ценность этих кораблей не могла идти ни в какое сравнение со "Славой", но выбор был сделан в их пользу. Не приходится говорить и об "экономии" – война заставила сильно ею поступиться, и расходы из военного фонда на "Славу" трудностей составить не могли. Наконец, при нехватке средств на экстренную достройку "Славы" помочь мог бы и особый комитет по усилению флота на добровольные пожертвования, руководимый великим князем Александром Михайловичем.

Нои великий князь о "Славе" не думал. Нет сведений и о том, чтобы З.П. Рожественский настаивал на высылке к нему "Славы". Ведь адмирал решительно отказывался от присоединения к нему эскадры Н.И. Небогатова. Не считал он нужным потребовать и доставку на эскадру боеприпасов для практических стрельб. Все это соответствовало тайной, не покидавшей его убежденности в том, что эскадра посылается лишь для демонстрации и в бой с японским флотом ей вступать не придется. В письмах к жене адмирал отправку эскадры, не стесняясь, называл "сумасбродным предприятием" и, как об этом несколько раз в статье в Морском сборнике (1925, № 5, с. 44-79) напоминал Б.Б. Жерве (1878-1934), делал императору осторожные намеки на необходимость вернуть эскадру в Россию. Но император намеков понять не захотел и демонстрационную задачу эскадры заменил на овладение морем в генеральном сражении с японским флотом. И тогда адмирал, сочтя себя жестоко обманутым, поддался чувству злобной мстительности и сделал все, чтобы ведомая им эскадра была гарантированно уничтожена японцами. Примерно так приходится реконструировать ход мыслей адмирала, анализу которых Б.Б. Жерве посвящал всю статью.

Труднее понять поступок правящей петербургской верхушки, в которой глупость, лень и прямое предательство перемешались совершенно неразличимо. При всей своей безграничной интеллектуальной несостоятельности они не могли не понимать, что только "Слава" составляла то действительное подкрепление 2-й эскадры, которое в первую очередь надо было послать для присоединения к ней. Этого не могли не понимать Ф.К. Авелан, ни тем более А.А. Вирениус, только недавно командовавший отрядом в Средиземном море. Приходится думать, что, как и в истории с М.А. Данилевским, эти два "флотоводца" не смели возражать желанию императора и согласились послать сразу внушительный отряд, громко названный "3-я Тихоокеанская эскадра". О том, что весь высылаемый отряд из четырех броненосцев и одного крейсера может иметь лишь вспомогательное значение при сильной эскадре и что по боевому значению в сражении он неизмеримо уступает одной "Славе", сказать никто не посмел. Магия больших чисел, особенно в предвкушении все еще ожидавшегося приобретения семи "экзотических крейсеров", затмила понимание простой истины, что только "Слава" может действительно и очень весомо усилить в бою 2-ю эскадру.

Чрезвычайно удивительно и непонимание Петербургом гибельности совершавшегося в те дни (после уничтожения 1-й эскадры) синдрома адмирала В.К. Витгефта. Откровенно высказывавшееся З.П. Рожественским неверие в способность его эскадры овладеть морем, почти демонстративное забвение боевой подготовки и подмена ее исключительно заботами плавания (об этом свидетельствовали и обширные приказы командующего, и письма офицеров) должны были подсказать необходимость незамедлительной замены все более впадавшего в прострацию и делавшегося опасным для эскадры ес командующего. Но как Е.И. Алексеев на Дальнем Востоке не решался заменить перед боем В.К. Витгефта, который, как все и предвидели, погубил эскадру, так и император не нашел нужным заменить своего любимца З.П. Рожественского, на которого он не переставал возлагать все свои надежды. Но тогда – под Порт-Артуром у В.К. Витгефта был вполне боеспособный штаб, успевший многое сделать для подготовки эскадры к бою. При З.П. Рождественском вместо штаба была канцелярия из безгласных чиновников, которых он не посвящал в свои замыслы п которых постоянным третированием, как в этом признавался и сам адмирал, "нзвел вконец". Ничем не мог себя проявить н штаб начальника крейсеров О.А. Энквиста. Созданный железной волей адмирала режим все охватывавшего подавления самых невинных инициатив и духа творчества неминуемо вел эскадру к гибели.

При всей бедности людьми, обусловленной засильем рутины и косности, флот имел еще немало светлых голов, в которых профессионализм и железная воля соединялись с высокими понятиями чувства долга, инициативы и духа творчества. Заменить адмирала могли Г.П. Чухиин, М.А. Данилевский или даже кто-либо из командиров броненосцев и крейсеров эскадры. В любом случае выбор их на роль командующего был бы полезнее, чем сохранение разлагавшего флот и готовившего ему страшное предательство З.П. Рожественского. Но этого император не понимал.

Не произошло в Петербурге и осознания необходимости предельной мобилизации интеллектуальных усилий ›сего флота для разработки активной наступательной тактики, которая еще могла помочь 2-й эскадре реализовать ее главное преимущество и превосходство в числе броненосцев и количестве тяжелых орудий. К этой работе в первую очередь могли быть привлечены признанные авторитеты H.JI. Кладо и JI.A Брусилов, опытный штабист Л.Б. Кербер (1863-1919).

Полная возможность была и для превращения "Славы" в тот действительно ударный корабль, который мог повести за собой флот к Победе и Славе. Для этого достаточно было со всех кораблей и учебных отрядов на Балтике и на Черном море собрать лучшие кадры офицеров и матросов-специалистов, которых должно было хватить на замену тех комендоров, которые на корабли эскадры прибыли из числа запасных. Особенно важно было в качестве командиров башен 305-мм орудий иметь непременно хорошо подготовленных для этого офицеров и тем избежать тех грубых ошибок в ведении стрельбы, которые в бою 28 июля 1904 г. допускали некоторые командовавшие башнями кондукторы. Плохая стрельба этих башен сыграла значительную роль в неудаче того боя, в котором, по мнению некоторых офицеров, (Б. Шуберт, "Новое о войне", С.-Пб, 1907, с. 142) японцы "неважно маневрировали и стреляли чуть ли не хуже нас". Шанс на успех был тогда особенно близок, и было бы преступно снова его упустить. Многое, очень многое можно было успеть за время похода 2-й эскадры.

Но ничего похожего на все эти возможные инициативы в структурах флота, высшей власти и в среде великих князей предпринято не было. Все были непостижимо благодушны и самоуспокоены. H.JI. Кладо "за неуместные суждения относительно Морского министерства" в статье в "Новом времени" от 24 марта 1905 г. вместо выработки стратегии и тактики для З.П. Рожественского был уже 20 апреля перемещен на должность старшего офицера крейсера "Громобой". За отказ от этого назначения его и вовсе уволили со службы.

2 февраля 1905 г. Либаву покинула 3-я Тихоокеанская эскадра. Неудержимо теряя остатки разума, упорно отклоняя от себя все щедро представлявшиеся судьбой шансы на удачу и успех, царизм продолжал толкать флот к гибели. И "Слава", отстраненная от войны, должна была оставаться лишь запертым на Балтике ее свидетелем.

40. Рутина не уступает

Извечная наклонность русской бюрократии самозабвенно предаваться исследованиям проблем не стоивших выеденного яйца, особенно зримо являла себя в выборе мебели и оборудования помещений. В истории постройки броненосца "Князь Потемкин-Таврический" до невероятных размеров, заняв несколько лет и сотни листов переписки между инстанциями, разрослась проблема выбора типа умывальника для офицерских кают. Сгоряча, под впечатлением пожаров на испанских кораблях в войне с США, МТК в 1898 г. принял решение об отказе от дерева в изготовлении мебели и шлюпок. Но после стальных мебели и шлюпок на "Варяге" и "Ретвизане" начался постепенный возврат к дереву. Война Китая с Японией (до Цусимы было еще далеко) не подтвердила опасности пожаров, и уже на броненосцах серии "Бородино" от неуютных стальных стульев отказались. Первым был гвардейский "Император Александр III", за ним последовали остальные.

Но МТК все еще не был готов к окончательному решению, а потому и на "Славе" выбор типа стула затянулся. Еше 27 сентября С.К. Ратник запрашивал у МТК решение вопроса о том, "последовало ли утверждение их образцов со стороны Адмиралтейства и Совета". Этот же вопрос, подкрепленный напоминанием о том, что "для экстренной достройки "Слава" уже перешла в Кронштадт и что Управляющий требует обеспечить ее готовность к плаванию "ранней весной 1905 г.", С.К. Ратник повторил письмом в адрес Главного инспектора судостроения от 1 ноября. Но только в середине декабря завод получил уведомление о состоявшемся разрешении Управляющего Морским министерством.

Так же неторопливо, в расчете, видимо, на будущую войну, приступили к реализации предначертаний, указанных великим князем по докладу МТК от 23 ноября 1904 г. Прилагая копию этого доклада, МТК в своем отношении от 22 декабря 1904 г. в ГМШ перечислял подлежащие выполнению работы. Это были, как уже говорилось, укорочение мачт, установка продольных переборок позади траверзов 75-мм орудий в батарейной палубе, а также "замена тяжелых стрел и лебедок, устроенных для подъема снимаемых ныне с броненосца 56-футовых минных паровых катеров, более легкими подъемными приспособлениями".

Иначе говоря, спустя каких-то полгода после еще подтверждавшихся решений о применении 56-футовых катеров и даже ранее Цусимы умы МТК постигло первое значительное просветление. К несчастью, все продолжало совершаться прежним порядком. Никакой экстренности, никакого ускорения в документах не предусматривалось. "Слава" в поход по-прежнему не собиралась и лишь продолжала, как и при сборах 2-й эскадры, помогать уходящим кораблям своей техникой, снабжением, вооружением. Так, на броненосец "Император Николай I" сдали 13 января 1905 г ("в запас на 3-ю эскадру") заготовленные для "Славы" три оптических прицела. Решено было на крейсер "Владимир Мономах" передать со "Славы" четыре ящика для первых выстрелов. Безнадежно устарелый, мало на что пригодный "Мономах", спешно снаряжавшийся в Либаве силами Балтийского завода, был, как и остальные корабли Н.И. Небогатова, признан для войны кораблем более нужным, чем "Слава". Зато со всей обстоятельностью, как это было в безмятежные довоенные времена, продолжалось обсуждение выбора вооружения катеров и корабля малокалиберными пушками.

Об этой со всех сторон никчемной артиллерии 37-, 47- и "революционно" явившегося 57-мм калибра сохранилась совершенно фантастических размеров переписка. 5 января 1905 г. состоялось решение Управляющего о снабжении "Славы" четырьмя 40-футовыми катерами (два для замены прежде предпологавшихся 56-футовых). Чертеж же установки на них и на корабле артиллерии был получен из МТК только 9 февраля 1905 г. К нему прилагались чертежи для установки пулеметов, предусматривались судовые конические тумбы и специальные переходные кольца, позволявшие переносить пулеметы на катера или коечные сетки. Ввиду решения о ликвидации на корабле боевых марсов, предназначавшиеся для них пулеметы предлагалось использовать на шлюпках, пользуясь тумбами 37-мм пушек. Словом, артиллеристам было чем заняться. В неприкосновенности оставались и 75-мм пушки.

На втором году войны пришла для "Славы" очередь получения дальномеров. Их появление на флоте – одна из самых занимательных страниц в летописи подвигов бюрократии. Вполне современное решение о введении на флоте базисных дальномеров МТК принял 4 марта 1897 г. журналом № 26 по артиллерии. Но бюрократия в лице двух ее главных столпов – их превосходительств Павла Петровича и Владимира Павловича с легкостью парировала патриотическую инициативу МТК. Не проникнувшись революционной важностью приборов для боеспособности флота, не дав себе труда вникнуть в условия их получения за границей, ни мало не обеспокоившись уже происходившим массовым их заказом для английского флота, оба превосходительства затеяли постыдно крохоборческий торг. Сначала главное превосходительство приказало потребовать от сделавшей министерству предложение фирмы Армстронг доставить для бесплатного пользования не один, а два дальномера Барра и Струда. Срок бесплатного ими пользования следовало, в сравнении с предложением фирмы, значительно увеличить.

Не желало его превосходительство и брать на себя обязательство в случае успеха испытания заказать не менее 20 приборов (по цене 250 ф. ст. за комплект). Резолюцию первого превосходительства его верный эконом Владимир Павлович 10 мая 1899 г. сочинил представителю фирмы Армстронг г-ну Джеймсу Керну. Но фирма, уже имея обеспеченный заказ на 70 дальномеров английскому флоту, российских крохоборов ответом даже не удостоила. Минул год, и главный командир Кронштадтского порта вице-адмирал Н.И. Казнаков 3 мая 1898 г. запрашивал ГУКиС о сроке получения дальномера Барра и Струда, испытания которого предусмотрены программой МТК. И уже 5 мая 1898 г. с хладнокровием истинного олимпийца его превосходительство отписывал в Кронштадт о том, что, вследствие несогласия фирмы с условиями министерства, "эти приборы и не будут доставлены в кампанию сего года на практическую эскадру". В тех же выражениях на запрос о продвижении дела с дальномером Барра и Струда В.П. Верховский 5 октября 1898 г. отвечал председателю МТК вице-адмиралу И.М. Дикову.

Привычно проглотив эту бюрократическую пилюлю и не удивившись потере целого года на решение проблемы боеготовности флота, председатель 10 октября просит начальника ГУКиС повторить запрос фирме Армстронг. Ведь "крайне желательно, чтобы у нас к будущей весне был хотя бы один экземпляр такового дальномера для испытаний на судах". Замечательно, что в этой переписке в стороне оставался ответственный за боеготовность флота Главморштаб. Благополучно возглавлявшее его в 1896-1903 гг. другое превосходительство – Ф.К. Авелан проблемой дальномеров и вовсе озабоченным не был, а может быть, о ней и не подозревал. Пусть-де техникой занимаются техники (так тогда, в отличие от благородных строевиков, называли инженеров – Авт.), а мое дело – высокая стратегия, программы плавания и чинопроизводства, – так, наверное, рассуждал этот правоверный лютеранин на русской службе.

Снизойдя к просьбе МТК, начальник ГУКиС предпринял новую хитрость, обращаясь 27 октября 1898 г. к петербургскому представителю фирмы Армстронга Ф.Ф. Медхерсту. Он ее желание принять условия министерства объяснял тем, что она, может быть, "стесняется выслать бесплатно два прибора". А потому В.П. Верховский, забыв претензии на долгое бесплатное пользование двумя дальномерами, изъявлял готовность временно получить только один, а другой приобрести в полную собственность, но фирма, уже вполне наладив свой бизнес, в рекламе не нуждалась. Выждав унизительные для русской стороны два месяца, г-н Медхерст 28 декабря сообщал, что фирма может продать два дальномера по прежде названной цене ("на заводе, без упаковки") 250 ф. ст. за комплект и с соблюдением названного ранее В.П. Верховским обязательства не воспроизводить дальномеры в России. 4 января 1899 г. Управляющий П.П. Тыртов "для всесторонних испытаний" разрешил покупку этих двух дальномеров. 26 апреля в Англии были уплачены деньги, а 21 июля два дальномера прибыли в Россию.

Еще четыре года ушло на ожидание первых десяти дальномеров, которые в итоге всех своих хитростей и экономических уверток Морское министерство в октябре 1902 г. сподобилось послать на эскадру Тихого океана. Из них восемь приборов получили уходившие на Дальний Восток броненосцы "Ретвизан" и "Победа", крейсера "Диана" и "Паллада", еще два должен был распределить на свои корабли начальник эскадры. И все. Больше ни эскадра, ни крейсера во Владивостоке не получили ни одного дальномера. На всю Балтику в 1902 г. имелось лишь два той же конструкции (с базой 4,5 фт) дальномера на крейсере "Минин", да и те нуждались в исправлении после опытов их разборок зимой при изучении офицерами артиллерийского класса.

Бюрократическое перерождение В.П. Верховского, еще недавно увлеченного минным делом, наукой о ходкости корабля и винтовых движителях, составляет один из особо показательных эпизодов в истории флота и заслуживает хорошо документированного очерка. Будь он в свое время написан, наши современники были бы избавлены от большой исторической ошибки – совершившейся в наши дни замены на могиле Владимира Павловича прежнего простого деревянного креста роскошным надгробием из розового гранита. Так нынешняя, напрочь утратившая историческую память "демократия" последовала по стопам "доброго" государя Николая II, который заслуги Владимира Павловича в числе других наград успел отметить орденом Александра Невского в 1903 г., знаком "беспорочной службы" за 40 лет и чином адмирала в 1904 г. Современники же, как это видно из статьи в "Военной энциклопедии" Д. Сытина, признавали адмирала одним из главных виновников поражения русского флота в войне на море. Очевиден и оставленный адмиралом длинный след его вредоносных деяний: от измывательства над строителем броненосца "Гангут" до "порядков", которые явлены в "искалеченных броненосцах", от дальномеров до оптических прицелов и непрестанно толкавшей флот к деградации "экономии": на пушках, снарядах, мешках для угля, боевой подготовке и искусстве стрельбы.

Примеров можно привести немало: мешок для угля (при заказе систем Спенсер-Миллера – для перегрузки на "Ретвизане" угля в море было приказано ограничиться одним образцовым мешком, чтобы остальные сшить в России), фугасный снаряд русской морской артиллерии (с его ничтожным зарядом), ведра, деревянные табуреты и топорища (их из России прислали по железной дороге во Францию для броненосца "Цесаревич") и урезанная до 10 экземпляров партия дальномеров. Семь лет продолжался этот предательский по сути и постыдный фарс "экономии". Все эти семь лет, вызывая, наверное, брезгливые усмешки англичан, русское Морское министерство, демонстрируя то расчетливость гоголевской Коробочки, то бережливость Плюшкина, то хитрость сельского недоумка, пыталось, как в истории с мешками для угля, заказать один-два, ну – десяток дальномеров и выговорить за это право их производства в России.

Начисто забыв о безопасности государства и потеряв всякое чувство времени, достойный продолжатель В.П. Верховского новый начальник ГУКиС (с 12 апреля 1902 г.) генерал-лейтенант JI.A. Любимов продолжал ту же жалкую игру. Англичанам все пытались внушить, что дальномеры России нужны не для чего-нибудь, а для абстрактных "опытов в широких размерах". Все это время из ГУКиС (при бездействии МТК) не переставали повторять попытки задешево или просто "за так" выговорить право их производства в России. Никто, конечно, не расскажет, по какой причине – от недомыслия или по взаимному сговору представители Морского министерства попались на удочку представителей фирмы Армстронга X. Медхерста и Д. Нерна, которые сумели внушить своим русским друзьям, что фирма не только продает дальномеры Барра и Струда, но занимается также и их производством. Этой мошеннической уловке поддался, как ни странно, и юрисконсульт Морского министерства, который (в ответе на запрос ГУКиС от 23 декабря 1903 г.) в письме от 5 января 1904 г. с ученым видом как о непреложном факте трактовал об "исключительном праве воспроизведения дальномеров", принадлежащем фирме Армстронга. А потому, чтобы обойти несговорчивую фирму, ГУКиС в угоду своей жалкой коммерции, решил на год (в самый канун войны) прекратить все дальнейшие заказы. "Спустив" на флот, как величайшую милость, партию из упоминавшихся 10 дальномеров, генерал Л.А. Любимов 27 августа 1902 г. извещал МТК (Главморштаб был опять в стороне) о том, что вопрос о новом заказе дальномеров "может быть возбужден не ранее конца 1903 г., когда представится возможность войти в непосредственные сношения с фирмой Барра и Струда об изготовлении дальномеров".

Так было совершено самое, может быть (после срыва программы 1898 г.), грандиозное предательство бюрократии тех лет. Лишенный современных оптических прицелов и базисных дальномеров флот оставался на уровне ушедшего века. Соответственно, неполноценной, сковывавшей творческие инициативы офицеров оставалась и боевая подготовка. Множество новых идей и тактических приемов, которые могли бы явиться на флоте при постоянном и всеобщем применении дальномеров, не родилось и не состоялось. Не были установлены пределы точности и погрешности показаний, рациональные способы установки и обслуживания приборов, будь они привычной штатной принадлежностью корабля, а не загадочной заморской вещицей, к которой было непонятно как подступиться. И не потому ли один из виновников обездоленности флота в дальномерном деле- З.П. Рожественский 13 мая 1905 г., за один день до Цусимы, должен был все еще напоминать своей эскадре о "крайнем небрежении", в котором на ней содержится дальномерное дело.

Фантастическую твердолобость бюрократии (или все-таки предательство? – Авт.) не смогло преодолеть чрезвычайной важности разъяснение, с которым в ГУКиС 21 января 1904 г. обратился морской агент в Англии И.Ф. Бострем. Внятно и определенно, хотя и опять безнадежно запоздало, он раскрыл мошенничество представителей фирмы Армстронга и без обиняков объяснил, что "эта фирма и не имела никакого исключительного права нальшелку дальномеров Барра и Струда, а лишь на npfc во продажи их". Это право продажи (а не изготовления, как считал юрисконсульт министерства) и кончилось в сентябре 1903 г. Напоминал он и о том, что за 10 лет существования договора между фирмами Армстронга и Барра и Струда эта последняя фирма имеет теперь заказов больше, чем получила за все предшествующие 10 лет. Предостерегал он и о бесплодности попыток производить такие тонкие оптические приборы собственными силами. Поразительно, но ни одному из этих предостережений бюрократия внять не пожелала.

В тайне от флота оставалась и вся описанная здесь "кухня" заказов и их задержек. Но, не будучи в нее посвящены, передовые офицеры флота интуитивно сознавали ненормальность положения и усугубившегося отставания в дальномерном деле. И потому они собственными силами пытались преодолеть блокаду, в которой держала флот бюрократия. Так, в мае и июне 1901 г. Главный инспектор морской артиллерии уже по собственной инициативе, решив нарушить установленный "порядок", поручил морскому агенту в Англии дать фирме Барра и Струда заказ на два дальномера. Свой прорыв бюрократической блокады совершили командиры двух броненосцев – "Пересвст" и "Цесаревич". На первом из двух – "Пересвете" дальномеры Барра и Струда появились, по- видимому, во время плавания мимо Англии из Балтики на Дальний Восток. Не ясно, были ли получены они по нарядам ГУКиС или в обход бюрократии их заказали по инициативе командира и офицеров. Помочь могли особые обстоятельства плавания, в котором участвовали великие князья Кирилл и Борис Владимировичи. Их личное участие и относительная автономность морских сил Тихого океана могли позволить сделать заказ дальномеров в обход ГУКиС.

Хотелось бы верить в столь блистательное проявление своего долга службы офицерами корабля и великими князьями, но прямых тому подтверждений обнаружить пока не удается. О дальномерах, которые могли быть на "Пересвете", ничего не говорит в своем строевом рапорте тогдашний начальник эскадры вице-адмирал Н.И. Скрыдлов (1844-1919). Хуже того, адмирал, как это видно из рапорта, был удручен тем зачаточным уровнем боевой подготовки, какой он обнаружил на корабле после длительного плавания. О дальномерах Барра и Струда не говорится и в замечательном во всех отношениях "Наставлении командирам батарей, групп и плутонгов эскадренного броненосца "Пересвет"", которое составили артиллерийские офицеры корабля лейтенанты М.М. Римский-Корсаков (1872-1950, Копенгаген) и В.Н. Черкасов (1878-1926). Утвержденное командиром капитаном 1 ранга В.А. Бойсманом (1864-?), оно секретным изданием было выпущено в 1903 г. в Порт-Артуре. Из него, в частности, следует (по градуировке циферблатов ПУАО), что флот тогда дальше 43 кабельтовых стрелять не предполагал.

Это фатальное заблуждение сыграло роковую роль для всего флота, который из-за отсутствия практики в стрельбе на дальние расстояния не мог установить значительную погрешность, которую и в ничтожнейшем количестве (что-то 12 или 14 экземпляров) появившиеся до войны дальномеры Барра и Струда обнаруживали на увеличенных расстояниях. А потому не возникало и вопроса о заказе приборов с увеличенной базой. Только 9 ноября 1904 г. МТК проявил интерес к такому дальномеру "Крепостного типа" с базой 9 фт. "Ввиду очень больших расстояний, с которых ведется в настоящее время морской бой", Главный инспектор морской артиллерии в письме в отдел вооружения ГУКиС писал о желательности приобретения такого дальномера для испытаний в комиссии морских артиллерийских опытов". Но и этот интерес был только академическим. О снабжении таким дальномером "Славы", еще успевавшей его получить и догнать эскадру, об экстренном испытании с помощью такого дальномера точности имеющихся дальномеров речи не было. Не было сделано никаких выводов и из того факта, что специальными дальномерами морского типа были уже вооружены английские и японские миноносцы.

Фантастична и судьба второго из имевшихся, как приходится думать, на "Пересвете" двух дальномеров. Обнаруженные автором документы свидетельствуют, что этот дальномер Барра и Струда № 398 в октябре 1903 г. был отправлен из Порт-Артура в Англию на завод фирмы Барра и Струда в Глазго для устранения обнаруженных дефектов и повреждений. Произошли они, наверное, из-за таких же неумеренно усердных и частых, как в Кронштадтском артиллерийском классе, "научно-исследовательских" разборок. Проследить за его судьбой было некому, и только 28 февраля 1904 г. морской агент в Англии И.Ф. Бострем запрашивал ГУКиС (но почему-то не в МТК, не в ГМШ и не командующему флотом в Тихом океане) о том, куда фирма должна послать исправленный ею дальномер "Пересвета". Не ожидая ответа, дисциплинированный агент ответил фирме: пусть посылает в ГУКиС в Петербург вместе со счетом за исправление и транспортировку. Затем последовали два уточнения: в марте И.Ф. Бострему приказано было дальномер послать в Петербург на имя командира порта, а 10 апреля агент сообщил, что дальномер на пароходе "Колпино" отправлен в Петербург на имя представителя фирмы. Без жалости поступила судьба и со вторым дальномером "Пересвета": он был разбит в бою 28 июля 1904 г.

"Цесаревич" же и вовсе не получил своих дальномеров. Его командир капитан 1 ранга И.К. Григорович, осознав, что законным путем эскадра дальномеров не получит, воспользовался своими прежними связями на должности председателя наблюдающей комиссии во Франции при постройке "Цесаревича" и "Баяна". Махнув рукой на чиновные порядки, телеграммой от 9 февраля 1904 г. поручил морскому агенту в Англии заказать для "Цесаревича" два дальномера Барра и Струда. При поддержке морского агента во Франции капитана 2 ранга Г.А. Епанчина (1863-?) заказ был 22 февраля подтвержден помощником начальника ГМШ полковником В.А. Штенгером. Его превосходительство лютеранин Федор Карлович не преминул 5 марта телеграфировать командующему флотом в Тихом океане о недопустимости впредь подобных самочинных "заказов за границей по распоряжениям командиров судов", но заказ, правда, отменять не стал. Дальномеры были готовы в конце апреля 1904 г., когда сообщение с Порт-Артуром было уже прервано. Их распределили на корабли 2-й эскадры. Своей вины за провал снабжения флота дальномерами он, конечно, не сознавал.

Бюрократия продолжала почивать на лаврах. И только 15 апреля 1904 г., т.е. спустя без малого три месяца после начала войны, его превосходительство "ввиду экстренных требований с Тихоокеанский эскадры о снабжении судов дальномерами Барра и Струда" разрешил (вот ведь милость какая!) сделать в Англии заказ на двадцать восемь таких приборов. Действовать пришлось по цепочке через подставного заказчика – проживавшего в начале во Франции и наведывавшегося по делам в Англию и Россию великобританского подданного Василия (Базиля) Захарова. Сын русского профессора, он был колоритнейшей фигурой в бизнесе. Его феноменальный путь накопления капитала был увенчан владением фирмой "Виккерс-Максим", приобретением казино в Монте-Карло и награждением званием "Сэра" за выдающуюся благотворительность.

Участие в заказе дальномеров для русского флота стало еще одним ярким эпизодом, составляющим, без сомнения, весомое добавление к перечню тех почти всегда таинственных и фантастических деяний будущего сэра Базиля Захарова, о которых в своих "Воспоминаниях" весьма уважительно писал А.Н. Крылов. Имея какие-то особые связи в структурах фирмы Барра и Струда и уже давно, как он сам говорил, ведя с Морским министерством "довольно большие дела", В.В. Захаров на переговорах в Петербурге не только гарантировал исполнение заказа на разрешенные министерством 28 дальномеров, но предложил доставить еще 12 таких же приборов. Он же обещал устроить на завод доступ представителю министерства полковнику М.И.

Бархоткину, который мог ознакомиться с технологией работ на заводе.

Были, наверное, и другие звенья в цепи особенно обширной тогда в Европе русской агентуры, успевшей как раз в 1903 г. изготовить выдающуюся фальшивку мирового значения, ныне известную под названием "Протоколы сионских мудрецов". Доверие к Базилю Захарову было столь велико, что морскому агенту было приказано прекратить отношения с фирмой Барра и Струда и сделать вид, что русских дальномеры больше не интересуют. Двусмысленное положение полковника М.И. Бархоткина, который на виду постоянно встречавшихся японских представителей продолжал свою странную линию (о чем пытался писать и И.Ф. Бострем), бюрократию не смущало. В то же время из ГМШ, требуя от морского агента пустить в ход все возможные интриги, настаивали на доставке в Петербург не позже 30 июня 14 дальномеров, необходимых "для эскадры, отправляющейся в Тихий океан". В одной из шифровок от 16 апреля 1904 г. З.П. Рожественский, "проморгавший" довоенное снабжение флота дальномерами, настаивал на сдаче к 30 июня хотя бы 10 дальномеров. Одновременно, продолжая свои собственные интриги, подпольные заказы через подставных лиц пыталось сделать ГУКиС.

Но путь через Базиля Захарова оказался самым верным. Его представитель Балинский 29 апреля 1904 г. подтверждал получение Базилем Захаровым секретного заказа на ранее упоминавшиеся сорок дальномеров. С ним в Париже связь поддерживал и посылал шифровки морской агент во Франции капитан 2 ранга Г.А. Епанчин. Тем временем прибывший 13 мая в Глазго вместе с Базилем Захаровым, но сохранивший фиктивное инкогнито полковник М.И. Бархоткин был принят профессором Барром и очень скоро встретил на заводе "целую группу японских офицеров". Она во главе с полковником крепостной артиллерии в составе двух лейтенантов флота и двух младших офицеров армейского корпуса осматривала первый из четырех заказанных Японией крепостных дальномеров. Они, как намекали японцы, предназначены для Порт-Артура, когда он будет взят. "Японцы, как видно, и в этом упредили не только нас, но и крепостную артиллерию других европейских держав", – писал М.И. Бархоткин. "Кроме этих крепостных приборов, – добавлял он, – в прошлом году (это сверх полученных ранее-Авт.) для Японии было изготовлено и отправлено 50 морского типа, в настоящее время готовится также несколько десятков для военных судов Японии".

22 мая И.Ф. Бострем, не теряя надежды вразумить начальство, напоминал о бессмысленности выведать английские секреты с помощью полковника М.И. Бархоткина. Гораздо разумнее (как это всегда и делалось с приобретением в Англии и Франции лицензий – Авт.) уплатить фирме Барра и Струда 15000 фунтов стерлингов и получить от нее всю технологию и конструктивные решения. Это уже сделали правительство США, английское адмиралтейство, о том же ведет переговоры Япония. Но в министерстве, как это уже было задумано и с экзотическими крейсерами, предпочитали продолжать подпольную деятельность. Все это было похоже на лесковское подковывание "аглицкой" блохи.

Из обширного – на 418 листах – дела ГУКиС в РГАВМФ (ф. 427, оп. 2, д. 739) выясняется, что вся многотрудная деятельность министерства по довоенному заказу дальномеров в 1897-1903 гг. свелась к приобретению всего-навсего пятнадцати комплектов, из которых флот, вступивший в войну, имел только одиннадцать. Распределенные на шесть кораблей, они перебрасывались во время осады крепости то на дежурную канонерскую лодку, то на сигнальную станцию Золотой горы, то на какой-либо другой корабль. Точность их показаний от такой перетасовки, понятно, не увеличивалась. Оставшийся на "Пересвете" один дальномер имел к тому же градуировку шкалы в метрах, а не в кабельтовых. Японцы, как говорилось в "Цусиме" А.С. Новикова-Прибоя, имели дальномеры "в каждой башне, в каждом каземате". Но бюрократия продолжала идти "своим путем". Инерция бездействия была столь велика, что даже заказ для "Цесаревича" не смог ее преодолеть. Приговором бюрократии стало донесение И.Ф. Бострема от 10 февраля 1904 г. о том, что приняв заказ на два дальномера, фирма Барра и Струда, "вследствие огромного спроса на их инструмент", обещает доставить приборы не ранее 30 апреля нового стиля".

Еще два дальномера для "Цесаревича" были получены только 12 июня. Совершенно непостижимо, что, несмотря на сохранение сообщения с Владивостоком, все лето не бьшо сделано заказов для базировавшегося на него крейсерского отряда. На запрос, сделанный 22 августа 1904 г. командиром Владивостокского порта о высылке шести дальномеров, спустя месяц последовал ответ на имя командующего флотом. Дальномеры обещали выслать в начале октября. Оптические прицелы могли быть готовы в Петербурге "не ранее января".

19 ноября 1904 г. был сделан заказ на 16 дальномеров для снабжения судов 3-й эскадры. "По справке артиллерийского отдела МТК заказ следовало сделать через посредство г-на Захарова: "в противном случае суда эскадры останутся без этих необходимых приборов". При неуклонно сохранявшемся всю войну распределении в соответствии с журналом МТК № 28 от 4 марта 1897 г. на каждый корабль полагалось 2 дальномера. Получается, что эскадра должна была состоять из восьми кораблей. Только 8 декабря 1904 г. последовало предписание выслать в порт Императора Александра III (в Либаву) 10 дальномеров "для отпуска на суда 3-й эскадры". Выслано было 10 приборов. Одиннадцатый, предназначавшийся для военного порта, по ходатайству его командира контр-адмирала А.А. Иреикого (1848-?), 30 декабря разрешили установить на "Император Николай I". Ему, как сообщил адмирал, "двух крайне недостаточно".

В этой череде экстренно совершавшихся запоздалых заказов (флот по-прежнему во всей полноте не владел новой техникой) "Слава" не занимала полагающегося ей, казалось бы, доминирующего положения, не было и мысли о заказе для нее новейшего (в проектах фирмы Барра и Струда он оценивался в 325 фунтов стерлингов) морского дальномера типа FQ с базой 2,75 м. Совсем потерявшись в своих мыслях, МТК "ввиду очень больших расстояний, с которых ведется морской бой", 2 ноября 1904 г. писал в ГУКиС о необходимости "для всесторонних испытаний" приобрести крепостной дальномер Барра и Струда с базой 2,75 м. Для боя, который еще предстоял русскому флоту, современный дальномер на "Славе" вроде как и не требовался. Для "Славы" не нашли нужным дать хотя бы три дальномера, как это 30 декабря сделали для "Императора Николая I".

О дальномерах для "Славы" вспомнили лишь после ухода 2-й эскадры, когда, занявшись 14 октября 1904 г. разбором недостатков, выяснили, что после всех заказов в наличии имеется 25 приборов. Из них шесть было отправлено во Владивосток, два переданы фирме Гейслера для использования в качестве эталонов при их воспроизведении, семь оставили в резерве, пять отправили в Севастополь (по два для броненосца "Князь Потемкин-Таврический" и крейсера "Очаков", один "для обучения"). Из остальных пяти оставленных для кораблей Балтийского флота по два предназначалось для "Славы" и крейсера "Память Азова", один для броненосца "Петр Великий". В силу последующих уточнений для Черного моря 26 октября собирались послать семь дальномеров ("учли" и забытый крейсер "Кагул"), а 30 октября обещали послать во Владивосток седьмой дальномер. Двадцать дальномеров последней партии, высланные на пароходе "Москва" (стоимость каждого 252 фунта стерлингов), полученные 15 октября 1904 г., имели номера 631-645 и 653-657. Со временем узнаем, на каких японских кораблях могли находиться дальномеры, ближайшие по номерам к русским и каким замысловатым, наверное, путем доставлялись все они на театр военных действий. Ясно одно – бизнес английской фирмы на войне России с Японией был в те месяцы особенно доходным.

Неизвестно, когда "Слава" в действительности получила предназначавшиеся ей два дальномера, но из документов видно, что с установкой их явно не спешили. До 27 января не было даже определено для них место. Расположение на мостиках, составлявших для противника главную цель, считалось слишком опасным, а потому командир считал более правильным установить дальномеры на площадках обеих мачт. Точно так же думал и командир крейсера "Память Азова". Дальномеры, установленные на тонких мачтах и площадках, докладывал он 9 февраля, гораздо менее заметны и пострадают не так скоро, как на мостиках. Вполне, казалось бы, здравое решение противоречило недавно принятому решению МТК о ликвидации на кораблях боевых марсов и других "пристроек" к мачтам. Имелись в виду и обнаружившиеся в боях повреждения, и риск падения мачт, обремененных тяжелыми марсами. Проблема, казалась бы, могла быть решена соответствующим облегчением марсов, освобожденных от явно ненужных пушек и пулеметов. Но в МТК это вызвало мучительные раздумья, и только 27 февраля 1905 г. Главный инспектор артиллерии, признав предложение командира "единственным исходом" коллизии, сообщал начальнику Балтийского завода о согласии с установкой дальномеров на мачтах.

Позднее приобретение дальномеров на флоте и доставка их на "Славу" почти что в последнюю очередь помешали тому опережавшему время решению, которое, увы, уже после войны предложил офицер русского флота лейтенант А.В. Зарудный (1874-?). Ранее он в 1896-1900 гг. плавал на крейсере "Память Азова", в 1903 г. на канонерской лодке "Терец". Войну 1904-1905 гг. прошел в должности старшего артиллерийского офицера крейсера "Олег". Отвечая на вопросы ГМШ, рассылавшиеся по всему флоту, о желательных улучшениях в технике и тактике по опыту войны, он высказал мнение о необходимости иметь на корабле не менее трех дальномеров, "установленных во вращающихся броневых башенках". К этой идее современных КДП присоединилось столь же прогрессивное предложение старшего артиллериста (до 13 декабря 1904 г.) "Славы" капитана 2 ранга К.И. Дефабра (1863-?) встраивать дальномеры в корпус башни так, чтобы ее ширина была базисом дальномера. а оптические призмы выступали снаружи. Но и это его предложение, как и множество других, самых обстоятельных и конструктивных, явилось лишь после войны, в ответах, данных в 1906 г.

В числе их указывалась необходимость системы "автоматического выдувания газов в канале орудия при открывании замка". Об удушающем действии газов при энергичной стрельбе из башенных орудий С.О. Макаров предостерегал своим докладом от 16 октября 1903 г. Мер тогда принято не было ни на 1-й, ни на 2-й эскадре. Офицеры "Цесаревича" о своем горьком опыте писали из Циндао, но и тогда патентованный артиллерист З.П. Рожественский пропустил его мимо ушей. И ведомая им эскадра продолжала плавание, обрекая себя на заведомое отравление прислуги башен в бою. О многом на "Славе" в начале 1905 г. еще не догадывались. Никто не предполагал, что спешно изготовленные и за один день испытанные на 75-мм пушке черноморского миноносца оптические прицелы окажутся скорее вредным, чем полезным новшеством. О прицелах на "Славе" придется сказать позднее – они к началу 1905 г. еще ничем не могли проявить себя. Более явным пока что был другой опыт войны.

2 марта 1905 г. рапортом № 679, адресованным в МТК (от ГМШ никакого толка, видимо, уже не ожидали), новый командир "Славы" капитан 1 ранга М.В. Князев (1856-1933, Париж) напоминал о печальном опыте "Цесаревича", в башнях которого газы при открытии замков их орудий, вырываясь, делали воздух настолько удушливым, что приходилось менять прислугу. Признавая это, командир просил распоряжение МТК о заказе вентиляторов на каждое 6-дм и 12-дм орудие "для продувки газов по каналу орудия в момент открывания замка". Надо непременно иметь 16 вентиляторов, так как "меньшее количество будет задерживать скорость стрельбы". Вентиляторы можно будет питать от цепи освещения башен. Эффект продувания хорошо виден на современных стрельбах танковых орудий в кадрах телевидения, когда явно под сильным давлением из ствола вырывается облако дыма. Так впервые после заметок С.О. Макарова о пользе продувания, сделанных еще в 1891 г., где он уже тогда отдавал предпочтение сжатому воздуху, этой проблеме начали уделять внимание. В обращении главного инспектора от 7 марта 1905 г. в ГУКиС речь шла лишь о "Славе", причем вентиляторы предлагалось заказать только для 12-дм пушек.

Опыт вентилирования 6-дм башни 16 марта 1905 г. в присутствии командира и строителя А.И. Моисеева (1862-1918, убит) провел старший артиллерийский офицер лейтенант Яруцкий. Результат оказался неожиданным. Дым от сожжения гарпиуса и пакли, заполнив все пространство башни, ушел спустя 2-3 минуты, но не в трубу, выведенную от вентилятора (1000 куб.м/час.) в амбразуру, а в подбашенное отделение. Не увидев немедленного эффекта, командир отказался от своей инициативы. Ему уже стало казаться (о докладе С.О. Макарова в 1903 г. он и не знал), что проблемы, собственно, не существует: из 6-дм башни газы могут уходить через достаточно широкие амбразуры и гильзовые горловины. Недолог был и энтузиазм артиллерийского отдела. Спокойно закрыв глаза на боевой опыт "Цесаревича" и не вспоминая о 2-й эскадре, на донесении командира начертали: "Опыт этот признан неудачным и решено ждать разработки способа вентилирования канала орудий после выстрела".

Уроки "Цесаревича" и в этом направлении остались нереализованными. Проблема продувания оказалась отложенной почти на десятилетие. Заботы ускоренной готовности к плаванию, острейшая нехватка денег, перемены в МТК, отсутствие контрагентов и прочие события смутного времени надолго отодвинули решение проблемы. Принципиальное значение имела вторая из зафиксированных в документах инициатив командира Князева. 4 марта 1905 г. рапортом № 708 он напоминал МТК о необходимости устройства на корабле кормовой боевой рубки. Рубка, как видно из опыта войны, должна предотвратить потери среди дальномерщиков и сигнальщиков, которые в бою "выбывают в огромном количестве", отчего корабль лишается возможности определять расстояние и делать сигналы. В бою 28 июля 1904 г. на эскадре от боя в строе фронта отказались из-за неимения кормовых рубок. В такой рубке, как подсказывал опыт войны, должен помещаться и управляющий огнем. Наконец, и организация артиллерийской службы на судах 2-й эскадры предусматривала устройство запасного защищенного помещения, куда в случае разрушения боевой рубки должен был переместиться управляющий огнем. Признавая, что ‘ по массе причин" устройство полноценной боевой рубки в корме явно неисполнимо, предлагалось импровизационное решение в виде защитного пояса на нижнем мостике вместо кормовой штурманской рубки.

Темпы достройки "Славы"оставались по-прежнему черепашьими. К концу 1 февраля в 100% готовности были лишь корпус и бронирование. Рулевое устройство достигало 94% готовности, котлы и трубопроводы – 25%, главные и вспомогательные механизмы – 86%, башни н орудия – 83%, водоотливная система – 68,5%, сигнализация и передача приказаний – 44%. Лишь к 1 июня 1905 г. по всем этим системам корабля была достигнута готовность 98-99,9%, а 100% готовность по всем 42 отчетным позициям была зафиксирована только к 15 августа 1905 г. Иными словами, полностью корабль был готов даже позже того срока – к весне 1905 г., который был назначен Балтийскому заводу в начале войны. Никакого ускорения готовности, несмотря на освободившиеся, казалось бы, производственные мощности и рабочие руки, не произошло.

Это значило, что работы на "Славе" все время велись так, словно никакой войны вовсе не было. Излишними, ввиду исключенности корабля из войны, могли быть признаны и запоздалые усовершенствования, на которые в итоге разорительной войны вовсе не находилось денег. Как и во всей войне, как и во всем флоте, неукоснительно соблюдался и на "Славе" метко замеченный современниками главный руководящий принцип: "Главный морской штаб нехотя воюет с Японией, морской технический комитет держит нейтралитет, а Главное управление кораблестроения и снабжения прямо враждебно России" (Н.Н. Беклемишев. "О русско-японской войне на море". С-Пб, 1907, с. 102).

41. Во главе четвертой эскадры

Отгоняя от себя скверные мысли о судьбе, уготованной 2-й эскадре (ее состояние и настрой офицеров были известны из получаемых с похода писем), уповая на чудо, столь часто выручавшее Россию из, казалось бы, безвыходных ситуаций, люди на "Славе" жадно ловили известия с Дальнего Востока. Эскадра З.П. Рожественского, сумев 26 апреля соединиться с эскадрой Н.И. Небогатова, этим фактом пробудила во всей России надежды на победу. Что иное могло ждать флот, который против имевшихся у японцев всего лишь четырех броненосцев насчитывал одиннадцать списочных (двенадцатым был зачем-то причисленный к броненосцам крейсер "Адмирал Нахимов") кораблей этого класса. Один лишь четыре новейших типа "Бородино" уравновешивали в силах весь состав японских броненосцев. Соответствующим было и превосходство в вооружении: 26 305-мм и 15 254-мм пушек против 16 305-мм на японских броненосцах. Правда, у японцев была еще одна 254-мм и 30 203-мм пушек на 8 броненосных крейсерах, но ведь ясно было, что прямого боя с броненосцами в упор по-ушаковски (или по-нахимовски) они выдержать не сумеют. Важно было лишь разом двигать в бой на противника все свои броненосцы и смять японские. А уж с зтой задачей З.П. Рожественский, известный всему флоту своим жестким непреклонным характером, без сомнения, должен был справиться.

Сокрушительная атака строем фронта, прикрываемая с флангов новейшими броненосцами, должна была с уверенностью смести (и, наверное, уничтожить) японский флот и открыть дорогу на Владивосток. Можно было, вызвав для проводки и конвоирования крейсера и миноносцы из Владивостока, пройти и не вступая в бой с японцами, в обход их берегов. Именно так рассчитывал поступить Н.И. Небогатов, если бы ему не удалось соединиться с эскадрой З.П. Рожественского. Оптимисты на эскадре, как записывал тогда В.И. Семенов, острили, что если удастся пройти во Владивосток, то "следующий адмирал хоть приедет на третьей эскадре со "Славой", но славы ему не видать, потому что либо соизволением божьим она нам достанется, либо вместо нас будет пустое место, а тогда и ему соваться нечего".

А пока на другом краю России, отправив 2 февраля 3-ю эскадру, исподволь готовили последнее подкрепленее. Как сообщалось, в Кронштадте 15 февраля собирались начать вооружение броненосцев: "Слава", "Император Александр II", крейсеров: "Память Азова", "Адмирал Корнилов", "Азия", "Абрек", "Воевода", "Посадник", миноносцев: "Ретивый", "Подвижный", "Поражающий", транспортов: "Хабаровск", "Красная Горка" и других портовых судов.

Скверным знаком для флота стал прошедший 11 мая 1905 г. подрыв на мине под Владивостоком крейсера "Громовой". Взрыв под первой кочегаркой у левого борта выводил из строя самый сильный корабль Владивостокского отряда. Только закончивший ремонт, значительно усиливший вооружение, обогащенный бесценным боевым опытом, корабль из-за новой неосторожности К.П. Иессена (1852-1918) и слабости тралящих сил порта надолго выбывал из строя.

Последующие события привели Россию в ужас. В недоумении был весь мир. Грубой японской фальшивкой, очередным плодом воображения европейских телеграфных агентств казались сведения о произошедшей 14 мая Цусимской катастрофе и сдаче остатков эскадры 15 мая. Но уже 16 мая черная весть обратилась в неопровержимый факт. Ее подтвердили пришедший 16 мая во Владивосток крейсер "Алмаз" и на второй день – миноносцы "Грозный"-свидетель сдачи З.П. Рожественского на "Бедовом", а затем и "Бравый". Подробности сдачи 15 мая отряда Н.И. Небогатова стали известны от экипажа, прорвавшегося при этом, но так и не дошедшего до Владивостока крейсера "Изумруд". Злой иронией судьбы над опозорившими Россию стратегами стало то, что первым вестником Цусимы был крейсер "Алмаз". Яхта- предмет вожделенных забот никогда не забывающей о роскоши бюрократии, она, словно в насмешку над погибшей эскадрой, пришла во Владивосток целой и невредимой. Строившиеся же рядом с ней на Балтийском заводе грозные броненосцы, принеся невыразимые мучения своим экипажам, покоились на дне Корейского пролива. Четвертый заводской сверстник "Алмаза" – "Слава" продолжала отстаиваться в Кронштадте! В жестокий приговор истории обратилась шутка офицеров "Князя Суворова" – их корабль, оторванный от "Славы", погиб бесполезно. Явив непревзойденный образец стойкого выполнения воинского долга, мужества и чести, он не продемонстрировал того воинского искусства, которое могло бы принести флоту славу.

Конечно, спорны все предположения, но законы логики, психологии, интуиции и здравого смысла могут предсказать многое. И закон перехода количества в качество мог сыграть свою роль. Построение огромной русской эскадры, должно было позволить движение флота "казачьей лавой". Это было единственное средство смять строй японского флота и задавить его массой одновременно бросившихся в атаку строем фронта броненосцев. И наличие в составе флота пятого броненосца типа "Бородино" могло бы стать переломным. Решительное сближение на пистолетно-торпедный выстрел было реально в первые минуты перед началом боя (роковая японская "петля"). Такие же возможности для русского флота не раз представлялись и в последующие периоды боя.

Неспроста же прапорщик по морской части князь А.П. Чегодаев-Саконский (1875-?), наблюдая на "Алмазе", как непреклонно командующий твердой рукой ведет флот к самоуничтожению, в исходе дневного боя восклицал: "Будь у кого-нибудь из адмиралов голова на месте, не все было бы еще проиграно. У нас оставались "Орел", "Наварин", "Сисой", "Нахимов", "Николай", "Ушаков", "Сенявин", "Апраксин", все крейсера, кроме "Урала", и все 9 миноносцев". Даже эти силы были в состоянии решительной атакой смять или оттеснить японскую эскадру. Неизмеримо больший или даже реальный победный эффект имела бы подобная атака в начале или даже в середине боя.

Участвуй "Слава" в походе эскадры Н.И. Небогатова, пусть даже в роли догоняющего корабля, она, имея личный состав, не отравленный ядом позорной воспитательной "системы" З.П. Рожественского, могла бы по праву линейного корабля взять на себя все те возможные альтернативы исхода боя, которыми располагал флот. К несчастью, прапорщик А.П. Чагодаев-Саконский находился не на имевшей авторитет корабля первой линии "Славе", а на лишенном всякого боевого значения (что могли значить 75-мм пушки) "Алмазе". Никто не стал бы слушать команды или следовать примеру этого корабля, если бы он, повинуясь постигшему командира озарению, предложил бы флоту броситься в решительную атаку всеми силами на сближение. Для "Славы" же это было возможно. Ее примеру могли последовать и те броненосцы, чьи командиры сохранили в себе преимущественные понятия о воинском долге, а не страх перед террористической волей свирепого, но сделавшегося предателем командующего. И тогда мог произойти единственно возможный спасительный для флота исход – переход количества сил в качество атаки.

Возможность такого подвига диктовалась и тем обстоятельством, что присутствие "Славы" заставляло японцев сомневаться в способности уничтожить ядро флота в дневном бою. Жертва – огромный русский баран оказывался слишком велик для малорослого японского питона. И совершенно не исключалось, что он мог попросту лопнуть. При всем объективном предательстве командующего, с готовностью просунувшего свою голову в пасть питона, и огромном уничтожающем действии массированного японского огня, он имел существенный изъян – требовал непривычно большого расхода снарядов. Приготовившись к такому расходу, японцы очень сильно рисковали и в случае неудачи в дневном бою остались бы почти без боезапаса!

"Слава" и предшествующие ей другие новые броненосцы к середине боя должны были сохранить боеспособность, а значит, и жизненную энергию, и готовность к активным действиям. Сознание своего превосходства в силах – следом шли еще семь броненосцев – должно было диктовать и более смелую тактику, чем избранное З.П. Рожественским построение эскадры в виде безропотно тянувшегося в одной колонне "каравана смерти". Был, надо заметить, и другой, вполне реализуемый способ заставить лопнуть или иссякнуть японского огнедышащего дракона – перевести новые броненосцы в охват второго отряда и выдвинуть вперед старые корабли. Выдерживая ту же 9-узловую эскадренную скорость и противостоя не пробивающим брони японским фугасным снарядам, они могли подготовить разгром противника, который до конца дня могли бы довершить справившиеся с повреждениями новые броненосцы.

Многое, очень многое могло бы произойти в том бою от мало значившего на первый взгляд простого правила арифметики – прибавления одного – пятого броненосца к дивизии новейших однотипных кораблей. Присутствие "Славы" могло придать смелость и командиру "Осляби", который под контр-адмиральским флагом возглавлял второй броненосный отряд и имел все возможности возглавить начало победы флота. "Слава" сделала бы ее гарантированной. Все здесь сказанное – не фантастика. Все это могло быть реально осуществимо. И возможное участие в бою "Славы", наверное, на 50 процентов увеличило бы эти шансы. Но "Слава" оказалась недосягаемо далеко. Выдернутая из органического соединения одновременно с ней строившейся серии она, вместо работы на победу в Тихом океане, бесцельно пребывала на Балтике.

И в день 16 мая 1905 г., когда тысячи владивостокцев, не веря распространявшемуся страшному известию, затаив дыхание, предчувствуя беду, жадно наблюдали за тем, как входил на рейд крейсер "Алмаз", другое, оставшееся никем не отмеченным событие произошло на Кронштадтском рейде. Здесь на "Славе" контр-адмирал Н.А. Беклемишев (1851-1913, в 1899-1902 гг. командовал броненосцем "Наварин") поднял флаг командующего четвертой Тихоокеанской эскадрой. Строго говоря, новое соединение кораблей, подчистую собравшее все оставшиеся на Балтике большие корабли, называлось вторым эшелоном 3-й Тихоокеанской эскадры, по существу же являясь совершенно самостоятельным и независимым от нее, должно было носить порядковый номер, продолжавший отсчет посылавшихся на Восток подкреплений. Корабли собирались отправить еще 15 апреля (они и тогда уже не успевали догнать 2-ю эскадру), но разные недоделки задерживали выход уже более, чем на месяц. Трудно, конечно, найти внятное объяснение тем мотивам, которые привели к формированию "второго эшелона". "Слава", наверное, могла бы за время похода" приобрести начальный опыт боевой подготовки, но была еще далеко не сформировавшимся боевым кораблем. Новые семь или девять минных крейсеров класса "Доброволец" с их непостижимо избранной великим князем Александром Михайловичем 25-узловой скоростью сильно уступали ранее построенным 30-узловым японским "истребителям".

И совсем уже для счета значились в эшелоне безнадежно устарелый эскадренный броненосец "Император Александр II" (две 30-калиберных 305-мм пушки в барбетной установке и еще 35-калиберные 229 и 152-мм пушки) и отслужившие свой срок ветераны Тихоокеанской эскадры крейсера "Адмирал Корнилов" п "Память Азова". Пора их молодости и боевой мощи (притом в специфических условиях крейсерских операций, а не эскадренных сражений) давно прошла.

Свои настояния на включение этих кораблей в состав 3-й эскадры еще в октябре 1904 г. вице-адмирал А. А. Бирилев мотивировал опытом действия старых кораблей в составе японского флота. Но разница была в том, что японцы могли себе это позволить в условиях владения морем. Русские же корабли должны были это господство еще завоевать. И старые корабли могли, действительно, как опасался З.П. Рожественский, оказаться лишь помехой. Поразительно, что предлагая обширный перечень кораблей для 3-й эскадры, А. А. Бирилев никак не выделял роль "Славы", ускоренная готовность которой и немедленная отправка вдогонку за 2-й эскадрой могла бы сполна решить проблему ее усиления. На экстраординарных мерах по скорейшему, во что бы то ни стало, присоединению "Славы" (за счет всех других кораблей) адмирал не настаивал. Мысль об исключительной роли в эскадре добавочного ударного корабля в сравнении с несколькими второстепенными и устарелыми, адмиралом и не владела. Все оставались в плену примитивных расчетов о численном превосходстве. О тактическим искусстве и новых методах стрельбы, которыми, опрокинув все арифметические подсчеты числа пушек, японцы готовились ошеломить русских, никто не додумался.

И если с известными оговорками можно признать полезным присоединение кораблей Н.И. Небогатова к эскадре З.П. Рожественского (никто не мог и подозревать, каким образом командующий намеревался распорядиться их судьбой), то безнадежно запоздалая посылка "Славы" и ее отряда была по всей очевидности, как это и предвидели офицеры "Князя Суворова", предприятием совершенно бесцельным. Удручающе призрачной оказалась и не сдвинувшаяся с места четвертая эскадра. Не состоялась и много обещавшая адмиральская карьера ее командующего. Судьбе не было угодно, чтобы он, приведя на Балтику свой отслуживший тихоокеанскую вахту "Наварин", совершил новый поход в Тихий океан. О непоправимости свершившегося напомнила и передача 25 июня на "Славу" запасных коленчатого вала и шатуна "Князя Суворова". Предполагавшуюся их отправку во Владивосток теперь в ГУКиС с легким сердцем отменили.

В ноябре 1905 г. "Слава" могла пополнить свои запасные детали за счет вернувшихся на транспорте "Анадырь". Чудом уцелевший транспорт, совершив двойное героическое плавание по маршруту 2-й эскадры, возвращал флоту детали, которые для ее покоившихся на дне моря броненосцев теперь уже пригодиться не могли. Уже пережив леденящие душу известия о катастрофе 2-й эскадры 14 мая 1905 г., "Слава" должна была в то же лето вторично почувствовать весь ужас и позор этой катастрофы. Опыт стрельб "Славы" в кампанию 1905 г. с применением оптических прицелов оказался столь ошеломляющим и не поддающимся пониманию, что в МТК предпочли предать его трехлетнему строгому забвению. Рассмотрение этого опыта состоялось только в 1908 г. журналом по артиллерии № 6 от 11 марта 1908 г. С великой мудростью составлен был этот бюрократический документ. Каждая его строка взывала к гневу и негодованию, но все в нем было спокойно и размеренно.

Без малейших оценок и объяснений своего бездействия МТК констатировал тот факт, что прицелы образца 1903 г. были введены на флоте журналом по артиллерии от 20 октября 1904 г. № 28 "на основе вполне благоприятных результатов испытаний такого прицела в Черном море". О том, что испытания эти были проведены лишь на миноносце в продолжение одного дня и стрельбой только из 75-мм пушки, в МТК теперь благоразумно умалчивали. Признавалось впрочем, что "вследствие спешности" снабжения флота прицелами их образец комиссия морских артиллерийских опытов (КМАО) тогда не получила и собственно испытания смогла провести только в 1905 г. С достойным уважения простодушием отмечалось, что испытания эти, "хотя и запоздалые", были необходимы, так как "с судов стали доходить сведения о разных недостатках", обнаруживающихся в прицелах, о роли этих недостатков в Цусиме, конечно, вовсе не упоминалось. Да и недостатки эти, как надо было понять, происходили не от конструкции, а от "недочетов, свойственных спешной выделке прицелов и торопливой их установке на суда". Этим признанием своего преступного легкомыслия бюрократия вписывала убийственную строку в последующее судебное разбирательство причин поражения в войне.

В этом разбирательстве должны были бы фигурировать принятые в 1892 г. по инициативе С.О. Макарова облегченные снаряды, согласие на снабжение флота снарядами с недопустимо малым (2,5% против 10%, в Англии и Японии) содержанием взрывчатого вещества, принятие без должных испытаний французских пушек системы Канэ со слабыми подъемными механизмами, непонимание роли оптических прицелов, принятых в Японии еще в 1898 г., сохранение архаичной конструкции боевой рубки и отсутствие должной настойчивости в снабжении флота базисными дальномерами.

Свою принципиальность и настойчивость по артиллерии МТК проявил лишь однажды, когда в 1899-1904 гг. добивался от Управляющего равной прочности рубок командира башни и комендора. В остальных случаях артиллерийский отдел оставался покорным исполнителем воли стоящих над ним "их превосходительств". По этим причинам отстававшими от требований современности оставались конструкции башен, а скорострельные патронные пушки Капэ из-за введения в их устройства тормозов Беккера (вынужденная мера против "сдачи" подъемных механизмов) перестали быть скорострельными. Сам факт этой массовой "сдачи", обнаружившейся за год до войны, не вызвал тревоги МТК и не побудил его к настояниям о полной замене конструкции подъемных механизмов 152-мм пушек. Всем этим просчетам могли быть найдены хотя бы какие-то пусть и вполне несостоятельные оправдания. Но фантастически неторопливая возня с прицелами, которые Япония уже в 1898 г. заказывала в США большими партиями, не поддается никаким объяснениям. Объяснение напрашивается единственное – в свете "экономии" и безмерного бюрократического равнодушия к нуждам флота.

Проблема несообразных, невесть откуда взявшихся прицелов рассматривалась, видимо, в той же категории значимости, в какой состоял выбор, например, образца офицерского умывальника и других бытовых приборов, столь же неповторимо и обстоятельно проектировавшихся в разное время формировавшимися учеными комиссиями. Кроме дальномера образца лейтенанта А.К. Мякишева (1864-1904), спроектированного в 1899 г., был еще прицел системы лейтенанта Я.Н. Перепелкина (1893 г.), но он не был всесторонне испытан стрельбой из больших орудий, благодаря чему 2-я эскадра ушла в поход с торопливо изготовленными и наспех установленными прицелами. Ни в МТК, ни на эскадре в походе и при стоянке в Африке испытания также не проводили. Не успели их до Цусимы испытать и на "Славе". И вот теперь, выдержав срок ожидания и уяснив, что суда над виновниками Цусимы не будет, МТК с ученым видом приступил к разбору сути проблемы. Без содрогания и трепета за совершенное преступление, журналом № 6 по артиллерии от 11 марта 1908 г. МТК признавал, что "запоздалыми" (теперь и в этом признаться было не страшно) испытаниями прицелов, попутно с их усовершенствованиями, занимались с июля 1905 г. до 2 января 1906 г.

Как тут не вспомнить, что даже на Владивостокском отряде крейсеров, продолжавшем оставаться в готовности к бою, испытания эффективности русских снарядов были проведены все же раньше, 6 нюня 1905 г. Акт об этих испытаниях командующий отрядом контр- адмирал К.П. Иессен назвал "прямо обвинительным и развертывающим ужасающую картину причин последовательных наших неудач и поражений на море в продолжение всей этой войны". Но бывалые "зубры" из МТК таких выражений умели по-умному избежать. Вместо слов раскаяния и обличения, журналом № 6 от 11 марта 1908 г. спокойно и по-деловому объяснялось, что на основе испытаний выяснились и "конструктивные недостатки", вызванные "частью новизной всего этого дела для завода (Обуховского – Авт.), а частью торопливою по необходимости выделкой прицелов" (РГА ВМФ, ф. 421, оп. 8, д. 120, л. 33).

"Искалеченные броненосцы", изувеченные пушки, изуродованные прицелы – безмерно было преступление, коллективно совершенное бюрократией всех степеней – от МТК, не добившегося всестороннего предвоенного испытания прицелов до З.П. Рожественского, который сумел на эту проблему не обратить внимание ни до войны, ни в походе ведомой им эскадры. Теперь же, в 1908 г., при утрате остроты общественного мнения можно было отчасти безбоязненно, как в наши дни после гибели "Курска", приоткрыть завесу над прежде охранявшейся тайной. Огромную, но умело нейтрализованную силу несли в себе эти замечания, полученные от начальника Учебио-артиллерийского отряда и от командующего Практической эскадрой Черноморского флота (рапорт Главному командиру 12 августа 1906 г.) контр-адмирала Н.Д. Матусевича (1852-1912). Старший артиллерийский офицер "Славы" в отчете за кампанию 1904 г. приводил восемь замечаний, из которых последнее было, наверное, самым уничтожающим. Оказывалось, что "все полезные свойства прицелов утрачивались вследствие того, что прицельная линия всегда оказывалась сбитой после стрельбы". Получалось, что во время стрельбы стреляющий целился по совершенно неверной линии.

Для исправления же прицельной линии требовалось снять прицел с орудия и по существу наугад, "до бесконечности" повторяя манипуляции с каждым из четырех установочных болтов, то и дело снимать и устанавливать прицел, чтобы добиться взаимного согласования вертикальной и горизонтальной прицельной линии. Это был почти что мартышкин труд, заставлявший комендоров в башенной темноте постоянно уродовать руки срывающимися гаечными ключами и бороться с не обещавшей быстроты и надежности регулировкой прицела. В отчете броненосца "Император Александр II" предлагалось семь усовершенствований прицела. В отчете командира крейсера "Минин" приводились 15 замечаний о существенных конструктивных недостатках, каждое из которых было признано обоснованным. Безоговорочно установленным был главнейший изъян прицелов: "Быстрое расстройство согласования прицела с осью орудия, "наступающее иногда уже после двух-трех боевых выстрелов". Понятно, что при стрельбе из орудий большего калибра, чем на "Минине", где стреляли из его 152- и 75-мм пушек, эффект расстройства мог быть еще более замегным.

Отчет с этими 15 замечаниями подписали также остальные специалисты Учебно-Артиллерийского отряда- лейтенант М.Г. Барков 2-й (1876-?), преподаватель офицерского класса отряда капитан 2 ранга B.Е. Дмитриев 1-й (1860-1937, Ревель) и полковник З.И. Петров (1864-?). Такого же рода удручающие подробности приводил и капитан 2 ранга С.К. Кульстрем (1859-?). Его опыт флагманского артиллериста штаба Командующего Практической эскадры в 1893-1898 гг., а затем службы в Учебно-артиллерийском отряде, где он, командуя в 1891-1905 гг. минным крейсером "Воевода", одновременно заведывая обучением офицеров, позволил дать ответ самый исчерпывающий: "Наши оптические прицелы (Перепелкина) стоят много ниже прицелов Виккерса". Одно из громадных неудобств первых отечественных прицелов С.К. Кульстрем видел в гом, что в момент выстрела, как показал опыт полигона, прицел "отдает назад на один дюйм, ударяя тем самым с большой силой по глазу наводчика". Выяснили также, что после нескольких боевых выстрелов согласование прицела с осью орудия нарушается, и это ведет к сплошному непопаданию снарядов в цель".

Большие неудобства вызывала перегруженность стреляющего номера возложенными на него обязанностями. На него, кроме наводки и выстрела, возлагалась также установка прицела и целика, тогда как в прицелах Виккерса эти операции "с большими удобствами" для обоих прицелов – как правого, так и левого – выполнял особый номер орудийного расчета". Имея такие отвратительные прицелы Перепелкина, – писал C.К. Кульстрем, – нельзя удивляться тому, что мы в бою 14 мая, по словам японцев, стреляли в четыре раза хуже их". Лейтенант С.В. Зарубаев (1877-1921, расстрелян) на основе послевоенного опыта ("Варяг", где он был старшим артиллеристом, оптических прицелов, как и вся эскадра, не имел) писал: "Единственным недостатком оптического прицела Обуховского завода считаю слишком грубые нити, они совершенно закрывают цель". Лейтенант Н.Л. Кржижановский (1878-?), состоявший старшим флаг-офицером в штабе командующего 2-й эскадрой и чудом снятый с погибавшего броненосца "Князь Суворов", на вопрос ГМШ ответил: "много оптических прицелов стронулось с места во время боя".

Воспринятые на эскадре как невесть откуда взявшийся дополнительный инвентарь, не получившие статуса особо ценных и точных приборов, требовавших постоянного контроля и проверки, оптические прицелы жесточайшим образом отомстили за небрежение ими. Но никто из тех, перед кем в 1905 г. открылась бездна небрежения и ужасающие его последствия, не решился сделать страшивший всех вывод. Подобно тайнам расчищенных кирпичом ружей Крымской войны, трещин на торпедах и комингс-площадке "Курска" и другим неприятиым для российской бюрократии обстоятельствам, тайна оптических прицелов образца 1903 г. была обречена на умолчание. Ее не касались в своих вопросах ни члены следственной комиссии, расследовавшей обстоятельства Цусимского боя, ни лейтенант Н.И. Игнатьев (1880- 1935), пытавшийся в 1906 г. в своих лекциях по артиллерии учесть уроки Цусимы, ни яростно разоблачающий непорядки морского ведомства неистовый "Брут". Не получив доступа к этой тайне, он лишь мимоходом объявил, что прицелы на крейсере "Громовой" (полученные уже после войны) "оказались совершенно негодными" (…письма Брута о Морском министерстве, С.-Пб, 1908, с. 112-113).

Сто лет минуло со времени тех событий, но только сегодня оказывается возможным с полно ii определенностью сказать, сколь безмерным было преступление бюрократии и ее верных слуг – членов МТК, всего семейства населяющих Адмиралтейство "их превосходительств" и самого однозначного из них – З.П. Рожественского. В меру своих сил в двух заключениях следственной комиссии царизм обозначил лежащие на поверхности причины неудач двух решивших войну сражений на морс – 28 июля 1904 г. и 15 мая 1905 г. Многие другие, не обозначенные в этих заключениях причины открылись только за истекшие сто лет. Обширная, уже не раз называвшаяся образовалась по этому поводу литература. Но только теперь явился этот последний факт, который позволяет поставить точку в истории Цусимы. И этот факт – негодные по существу оптические прицелы, которые исключительно по вине З.П. Рожественского, не принимавшего мер по их всестороннему испытанию, стали едва ли не главным роковым ориентиром, который привел к катастрофическому разгрому флота в Японском море.

Опыт "Славы", а за ней и остальные свидетельствования приводили к выводу о том, что из-за несовершенных прицелов, русские комендоры почти все время стреляли мимо цели, а попадать могли лишь благодаря счастливым отклонениям в наводке. Грубо говоря, вся эскадра по вине бюрократии в продолжение Цусимского боя стреляла "в белый свет как в копеечку". И не в этом ли состоял секрет того необъяснимого отсутствия на японских кораблях каких-либо видимых повреждений, как это стало видно после сдачи отряда Небогатова 15 мая 1905 г.? Многие даже предполагали, что весь прошлый день эскадра сражалась с английским флотом, а японские корабли появились лишь на следующий, чтобы принудить русских к сдаче. Невыразимо горько, стыдно да, наверное, и небезопасно перед лицом следственной комиссии было сделать признание в том, что в продолжение большей части боя русские корабли стреляли "в белый свет, как в копеечку". Потому, наверное, вывод этот, сделавшись самым страшным секретом Цусимы, ни в документах, ни в литературе не упоминается.

Непросто, конечно,согласиться с этим признанием, которое, как кажется, за истекшие сто лет ни разу еще на высказывалось. С фактами, однако, не поспоришь, и все они, как в отчетах "Славы", гак и остальных кораблей еще несостоявшейся четвертой эскадры, создают неподдающуюся никакой патриотической демагогии концентрацию истины. В свете этой непреложной истины становятся несостоятельными все цифровые показатели, которыми в последние годы оперировали в своих околонаучных исследованиях "новые русские историки". Подтверждается та мысль, которую впервые высказал капитан 2 ранга М.И. Смирнов (1888-1940, Лондон), что единственным и вернейшим шансом 2-й эскадры на успех и спасение были именно те 15-20 минут, в начале боя, когда эскадра, имея еще исправные прицелы, могла избежать их губительной роли и в ближнем бою, на предельно малой дистанции, не боясь вреда от прицелов, нанести японцам поражение.

Под знаком осмысливания всех этих неожиданно явившихся горьких уроков войны, в мрачных раздумьях ушедшей в себя команды и в нескончаемых буднях последних достроечных работ прошла для "Славы" и вся последующая кампания 1905 г. Неповторимой была обстановка того года. Лавина обрушившихся па Россию событий: расстрел 9 января мирного шествия царской стражей у Зимнего дворца в Петербурге, катастрофа флота у о. Цусима, восстание на броненосце "Потемкин" на юге России 14 июня – ввергла страну в грозно разгоревшийся по всей стране пожар первой русской революции.

Перед "Славой" эти события поставили задачи совершенно неожиданные.

Морской бой эскадры адмирала Рожественского в Цусимском проливе (С открытки того времени)

Глава II. После Цусимы

42. Через революцию – в океан

В дни, когда вся Россия переживала ужас Цусимской катастрофы, а флот пытался осмыслить ее причины и уроки, заботы совсем иного рода обуревали императора и его окружение. Охваченные страхом, они судорожно искали спасения от грозившего режиму крушения. И не потому ли, не дождавшись даже завершения переговоров о мире с Японией, совсем потеряв голову, император "под хмельком" (Б.А. Романов, с. 375) подписал подсунутый ему 11 июля 1905 г. ловким Вильгельмом II в Биорке договор о дружбе и братстве, которым перечеркивались давно, казалось бы, установившиеся союзнические отношения с Францией. Случившийся тут же морской министр А. А. Бирилев ("Вы мне доверяете?"-спросил император) подписал договор и вовсе не глядя.

Коварно-мстительная натура императора, уникальная в своей бездушной трусливости и предательстве (В.И. Смолярчук. "А.Ф. Кони и его окружение", М, 1990, с. 123), во время правления оставалась равнодушна ко всем совершавшимся в стране несчастьям. С равным спокойствием пережал он и Ходынку 1896 г., и расстрел 9 января 1905 г., и Цусиму 14 мая 1905 г. Животный страх овладел им при известии о восстании 14 июня 1905 г. на броненосце "Князь Потемкин-Таврический". Сбросив свою, шедшую от пустоты души и всегда восхищавшую С.Ю. Витте личину рафинированной воспитанности, император в те дни неудержимо возжелал новой крови своих подданных. На телеграмму о восстании он отозвался резолюцией: "Где находится главный командир, уверен, что ему удастся справиться с бунтом и жестоко наказать возмутившуюся команду". Об известии о сдаче поднявшего восстание учебного судна "Прут" император в дневнике записывал: "Лишь бы удалось удержать в повиновении остальные команды эскадры, зато надо будет крепко наказать начальников и жестоко мятежников". Торжество над покорившимся броненосцем "Георгий Победоносец" пробудило в душе христолюбивого монарха уже развернутый церемониал казни мятежников: "После самого скорого следствия и полевого суда надо привести приговор в исполнение перед всей эскадрой и городом Одессой". Восемь лет с огромными трудами строившийся броненосец, не колеблясь, решено было потопить минами миноносцев, а "спасающуюся команду, если будет сопротивление, – расстрелять".

К истинным же виновникам постигших Россию несчастий и катастроф, ко всем тем, кто, покорно выполняя его предначертания, привел флот к Цусиме и мятежам, император оставался безмерно добр и снисходителен. Здесь он уверенно воплощал в жизнь безмерное всепрощенчество к бездарным, но преданным слугам режима и неприязнь ко всем, наделенным талантами, духом творчества и инициативы. Это обыкновение дошло до последних пределов и грозило скорой гибелью государства. Но император этой опасности упрямо не хотел видеть.

"Черного ворона Цусимы" З.П. Рожественского он обласкал посланной в Японию высокомилостипой приветственной телеграммой, а по возвращении из плена увел от ответственности за истребление флота и, как ни в чем ни бывало, назначил в комиссию для выработки реформ по его восстановлению. Позорно обанкротившимся главным виновникам войны Е.И. Алексееву при увольнении 8 июня с должности наместника на Дальнем Востоке и Управляющему Ф.К. Авелану при увольнении 29 июня по прощению были сохранены придворные звания генерал-адъютантов. Освобождая великого князя Алексея Александровича 2 июня ("согласно просьбе его высочества") от должности Главного начальника флота и морского ведомства, император ("навсегда неизменно благосклонный") почтил его милостивым высочайшим рескриптом и за возлюбленным дядей, этих "семи пудов августейшего мяса" сохранил звание генерал-адмирала и генерал-адъютанта. Не обижен был и адмирал В.П. Верховский (он же Верховской).

В тот же Цусимский 1905 год император удостоил губителя флота Знаком отличия за пятьдесят лет "беспорочной службы". Сухим вышел из воды и МТК, чей "нейтралитет" в войне отмечали современники и высоко, надо думать, оценили японцы. Его председатель – самый амбициозный и перспективный адмирал Ф.В. Дубасов, благополучно просидев в Петербурге в продолжение всей войны, 20 июня 1905 г. был назначен постоянным членом Совета Государственной обороны с оставлением прежней должности и в звании генерал- адъютанта. Свои военные способности он смог проявить лишь в декабре при усмирении вооруженного восстания в Москве. Пострадал в МТК лишь главный инженер кораблестроения Н.Е. Кутейников, да и тот, по-видимому, лишь в результате организованной А.Н. Крыловым мощной кампании в прессе.

Не принесло России славы и сделанное императором назначение А.А. Бирилева 2 мая 1905 г. на должность командующего флотом в Тихом океане, а 29 июня – морским министром. Первое назначение, покончившее с карьерными ожиданиями З.П. Рожественского, могло окончательно толкнуть адмирала к черному замыслу, назло всей бюрократии, погубить находившуюся в его руках эскадру. О последствиях второго назначения А.А. Бирилева и его убогой "реформаторской" деятельности свидетельствовал и В. И. Семенов ("Флот и "Морское ведомство" до Цусимы и после". С.-Пб). Но и в этом своем выборе император не сомневался. Полагаясь на солдатские штыки, счастливый состоявшимся 30 июня 1904 г. рождением долгожданного наследника, помазанник предавался заслуженному отдыху в излюбленных им финляндских шхерах. Здесь, вдали от полыхавших по всей России мятежей и крестьянских волнений, смятенная душа императора получила успокоение. Маневры и смотр не замешанных в мятежах новых минных крейсеров под командованием великого князя Александра Михайловича позволяли надеяться, что "все образуется".

Вплоть до начала переговоров с Японией в Портсмуте 27 июля 1905 г. (мир подписали 17 августа) император не расставался с намерением продолжать войну весь 1905 год, не переставая отчаянно сопротивляться мощно нарастающему в стране революционному движению. Никогда, как в эти дни, не было сказано им такого множества жалких слов о стремлении к благу горячо любимого им народа, никогда не предпринималось столько по-византийски изощренных ходов ради спасения самодержавной власти. Еще в июне предводители дворянства от 26 губерний настаивали на немедленном созыве "народных представителей", но только 17 октября 1905 г., оказавшись на пороге развала всего государства, император подписал манифест, которым населению России даровались "незыблемые основы гражданских свобод". Запоздалая уступка, которую Николай II назвал "страшным решением" и за которое он люто возненавидел настаивавших на нем великого князя Николая Николаевича и С.Ю. Витте, уже не могла, как ему хотелось, "умирить Россию". 15 ноября 1905 г. произошло восстание матросов в Севастопольской базе и на крейсере "Очаков", полномасштабным опытом гражданской войны стало декабрьское вооруженное восстание в Москве. Не обещал успокоения и 1906 год.

"Слава" каким-то образом оставалась в стороне от бушевавшей вокруг смуты. Достроечные заботы и испытания техники, подготовка к походу на Дальний Восток, стрельбы и плавания в составе отряда контр-адмирала Н.А. Беклемишева, охранная служба и внимательный надзор за командой со стороны офицеров не позволяли революционным экстремистам создать на корабле сколько-нибудь влиятельный очаг подпольной пропаганды и подготовки мятежа. Не успела сложиться на Балтике и такая подпольная руководящая верхушка, какой уже к весне 1905 г. была в Черноморском флоте известная в истории "Матросская централка". Балтика же в своем революционном созревании от Черного моря пока что отставала.

Немаловажным фактором стабильности обстановки на корабле был и, очевидно, удачный подбор офицеров. Они любили свой достраивающийся с их участием корабль и в новой, еще не сложившейся команде сумели создать обстановку увлеченности своим делом.

В таких условиях, когда каждый не жалеет времени для освоения своего заведования, все укромные и самые удаленные уголки корабля находятся под контролем офицеров, кондукторов, старшин и хозяев трюмных отсеков. Соответственно меньше оставалось возможностей для формирования и сбора кучек подпольщиков, для хранения и передачи среди матросов подпольных листовок и литературы.

Поэтому, видимо, вступивший 11 сентября в командование Практическим отрядом Балтийского моря капитан 1 ранга Г.Ф. Цывинский (1855-1938, Вильно) был исполнен уверенности в своих кораблях.

Полный сил, энергии и творческого настроя, еще ранее – во время командировки в Константинополь – проявив способности офицера Генерального штаба, он длительное время – с 1897 г. командовал учебными кораблями Тихоокеанской эскадры (клипер "Крейсер") и Балтийского флота (фрегаты "Герцог Эдинбургский" и "Генерал-Адмирал"). Он был не из числа тех баловней судьбы и любимцев императора, который путешествуя в 1890-1891 г. на Дальний Восток, просто запомнил Г.Ф. Цывинского в роли старшего офицера крейсера "Владимир Мономах". Состоявший в свите наследника корабль тогда сотрясали скандалы и "драмы", которые не переставал затевать его командир Ф.В. Дубасов. Лишь выдержка, такт и искусство Г.Ф. Цывинского позволили тогда сохранить на корабле порядок. С катастрофой флота в Цусиме в душе Г.Ф. Цывинского слились семейная трагедия гибели сына Евгения и сознание собственной в этом вины. Его он по протекции Ф.В. Дубасова со старого "Адмирала Нахимова" (были сомнения, что корабль не пошлют в поход) перевел на новый броненосец "Бородино". С ним Евгений Цывинский, командуя 6-дм башней, и разделил судьбу всего экипажа корабля.

Своеобразно отблагодарили адмирала за спасение царизма на Балтике в 1905 г., за организацию стрельб на "Славе", а затем на "Пантелеймоне" уже в другом море. Похоже, что из-за польского происхождения (а его при дворе, как свидетельствовал А.Н. Крылов, внимательно отслеживали) он должен был уступить место православным царским любимцам. Перемещенный в МТК для заведования минным делом, он затем под видом "реформ" флота в 1911 г. был уволен в отставку. В 1914 г. на крейсере "Паллада", и также со всем экипажем, погиб его второй сын Георгий, а сам адмирал должен был в 1922 г., оставив семью (жена и три дочери), спасаться от режима депортацией в Польшу. Здесь он и совершил свой последний подвиг, выпустив в 1928 г. в Риге лучшие, как признано сегодня, воспоминания о старом флоте. Они и позволяют понять, как Г.Ф. Цывинскому удалось создать на отряде обстановку настойчивой учебы и творчества.

В итоге всех названных факторов отряд Г.Ф. Цывинского, состоящий из тех же двух броненосцев и двух крейсеров несостоявшейся четвертой эскадры с добавлением двух малых миноносцев, оказался единственным на Балтике боеспособным соединением, за благонадежность которого власть не опасалась. Эта и последующая деятельность Г.Ф. Цывинского убедительно свидетельствовали о том, что не новизна и класс корабля, а только талант и наклонность к творчеству определяют успех и удачи командира и флагмана.

Сдав 11 сентября командование "Генерал-Адмиралом" и подняв на "Славе" свой брейд-вымпел, Г.Ф.

"Слава" перед ходовыми испытаниями Кронштадт. 1905 г.

Цывинский оказался перед неожиданной после парусных плаваний и никогда еще на флоте не решавшейся задачей. Как писал он позднее, "моей эскадре была задана специальная программа: "выработать методы центрального управления эскадренным огнем на дальних расстояниях".

Неизвестно, в какой мере и был ли вообще посвящен Г.Ф. Цывинский в обстоятельства рождения такой несвойственной бюрократическому мышлению задачи, как практическое исследование секрета японской победы. Дело в том, что об этом секрете дружное молчание хранят все известные документы и все состоявшиеся за истекшие сто лет литературные источники.

О японском методе массирования огня нет упоминания ни в журналах МТК, ни в вопросах, с которыми в 1906 г. обращался к офицерам ГМШ, ни в тех 79 вопросах, которые задавались следственной комиссией по делу о Цусимском бое, ни в сборниках "Работы офицеров морского генерального штаба". Только бывший в Цусиме на крейсере "Аврора" лейтенант А.Н. Лосев (1875-1956, Гельсингфорс) смог внятно описать ту гигантскую, все уничтожающую струю японских снарядов. Близким к пониманию японского метода был участвовавший в Цусимском сражении на крейсере "Жемчуг" лейтенант Н.И. Игнатьев. В своих лекциях по возвращении в Россию он говорил: "Я предложил бы такой способ: всем орудиям – общая установка прицелов. Если дальность идет 50, то дать расстояние 45 (кб.). Лечь на курс сближения и открыть безумно беглый огонь и сближаться, не меняя прицела, пока все выстрелы дадут перелет, тогда повернуть, лечь на кормовой угол и пересечь противника пучком снарядов в обратную сторону" (РГА ВМФ, ф. 763, on. 1, д. 30, л. 47).

Капитан 2 ранга С.К. Кульстрем, не участвовавший в войне, отвечая на вопросы ГМШ, написал: "Дело не в том единственно, чтобы верно определять расстояние, а в способах пристрелки и дальнейшего управления огнем в бою, что у нас находится еще в зачаточном состоянии" (РГА ВМФ, ф. 417, on. 1, д. 3611, л. 315). Он и описал секрет японского метода, о котором автор впервые упомянул в своей работе "Эскадренные броненосцы типа "Бородино" и который у всех "новых русских историков" вызвал дружное негодование. Очень возможно, что в условиях полной неразработанности проблемы задача Г.Ф. Цывинскому была поставлена в самом общем виде, и на "Славе" к ее решению приходилось делать самые первые шаги. Полное же решение состоялось уже в Черном море на "Пантелеймоне" в 1907 г. Пока же, как объяснял Г.Ф. Цывинский, он должен был "выработать те методы управления огнем, которыми пользовался Того и которых не было вовсе на эскадре З.П. Рожественского, отчего она и была разбита". Следовало преодолеть общепринятый ранее (и не только в России, но и на многих европейских флотах) взгляд о том, что артиллерийский бой можно вести на расстоянии не более 42 кб. (большей дальности в таблицах стрельбы не предусматривалось) и довести дальность стрельбы до 100 кабельтовых. Одновременно, по-видимому, продолжали борьбу и с продолжавшими обнаруживаться дефектами прицелов. О них Г.Ф. Цывинский не упоминал. На "Славе" -только она имела необходимые для решения задачи современные 305-мм пушки – под руководством флагманского артиллериста лейтенанта С.В. Зарубаева (1877-1921, расстрелян) началась подготовка к стрельбам.

О судьбе своего артиллериста (адмирал запамятовал почему-то о его участии в бою крейсера "Варяг"), он лишь отмечал, что это был "прекрасный морской офицер, недавно вернулся с войны (что так же не совсем точно – Авт.), георгиевский кавалер". Более чем 20-летний срок, прошедший ко времени написания воспоминаний, многое, видимо, стер в памяти, и адмирал оставил без объяснения вопрос о том, какие именно "новые дальномеры Барра и Струда", в каком количестве и на какие корабли вместе с другими предметами "для выполнения своей программы" принимал в Кронштадте стоящий на рейде отряд. Но уже вскоре новые события поставили перед отрядом совсем другие задачи. Г.Ф. Цывинский вспоминал, как 15 сентября 1905 г. на Кронштадтском рейде появилась императорская яхта "Стрела". На ней после доклада императору о заключенном с Японией мире возвращался из Биорке граф С.Ю. Витте. Едва яхта, уходя в Петербург, скрылась в тумане и мороси непогожего дня, как с моря, неся брейд-вымпел императора, показалась яхта "Штандарт". Тревожные сведения о вот-вот грозившей вспыхнуть в Финляндии революции заставили императора с семейством спешно покинуть излюбленное им место отдохновения в финских шхерах и искать защиты за стенами Кронштадта.

Горькой и безрадостной была встреча самодержца с его флотом. Лишь год с небольшим минул со времени смотра казавшихся грандиозными сил флота, собранных у Кронштадта, – два учебных отряда, эскадра охраны портов н уходившая на Дальний Восток эскадра З.П. Рожественского – и каким тоскливо пустынным был теперь Большой Кронштадтский рейд. "Слава" с двумя своими кораблями представляла теперь все остатки погубленного флота. Безрадостны были и вести, которые на палубе "Штандарта" докладывал самодержцу местный флотский начальник, дослужившийся к 1 января 1904 г. до чина вице-адмирала, но остававшийся бесцветнейшим из тогдашних "флотоводцев" К.П. Никонов (1844-?). В Гельсингфорсе, как гласили полученные телеграммы, назревал бунт. И тогда государь последнюю свою надежду обратил на также прибывшего с рапортом капитана 1 ранга Г.Ф. Цывинского.

С одобрения тут же присутствовавшего морского министра А.А. Бирилева, император лично отдал приказ: "Поручаю вам принять самые крайние меры для восстановления порядка в городе и в крепости! Когда вы можете вдти?". На следующий день, в готовности сравнять город с землей, эскадра вышла на рейд Гельсингфорса. По счастью, стрелять не пришлось. Демонстрация против финского сената успела разойтись, а других следов мятежа не обнаружилось. На радостях, что все обошлось, генерал-губернатор князь И.М. Оболенский, вспомнив пиры хлебосольных помещиков, устроил у себя во дворце для офицеров эскадры, гарнизона и финских властей грандиозный, изобиловавший изысканнейшими яствами обед на 100 с лишним персон.

Спустя два дня эскадра перешла в Ревель и приступила к стрельбам по намеченной ранее программе. Маневрируя у щитов, буксирующихся миноносцами, и около лайбы, пущенной под парусами по ветру, стреляли с постепенным увеличением скорости и расстояния. Удавалось и попадать в цель, но расстояния не превышали 45 кабельтовых, но с увеличением таблиц стрельбы сверх этого расстояния, как и их уточнением (что обнаружилось только в Черном море) заняться не успели. Отряд вновь был вовлечен в операции царизма по усмирению перекинувшейся и в Прибалтику, и в Петербург революции.

С 30 сентября из Ревеля в Петергоф для охраны царской резиденции и железной дороги перебрасывали пехотный полк с артиллерией и пулеметами. 10 октября с кораблей для охраны Ревеля от забастовщиков и боевиков свезли десантные роты с пулеметами. Затем ненадолго пытались возобновить учебу в море, но уже 16 октября тревожные известия из города заставили эскадру вернуться на рейд. Манифест 17 октября принес в Ревель успокоение, но катившийся по всей России вал революции было уже не остановить. Особенно негодовала Финляндия, которую император пытался в своем манифесте оставить без обещанных всей России начал гражданских свобод. Демонстранты ворвались в сенат, заставив его членов подписать свою отставку. Генерал-губернатор, успев накануне вызвать отряд Г.Ф. Цывинского, с семейством и высшими военными чинами нашел приют на "Славе". В ответ на прожекторы, направленные с отряда в погруженный во мрак город, зажгли уличное освещение, но забастовка продолжалась. Финляндия требовала возвращения ей тех прав автономии, которые дарованы были ей императорами Александром I и Александром II и которые Николай II пытался отнять своими топорными реформами 1899 г. и манифестом 17 октября 1905 г. И самодержец, опять пойдя на хитрость, временно отступил. Манифестом 22 октября Финляндии была снова обещана конституция.

Доставленный на "Славу" манифест, тут же переведенный на финский язык, был оглашен перед чинами сената и министрами. С обнародованием его в городе (на финском и шведском языках) забастовки прекратились. Князь И.М. Оболенский выписал с берега своего повара и еще неделю, оставаясь на "Славе" со всем семейством и адъютантами, давал на корабле роскошные обеды. Но император не простил ему предательского либерализма и вынудил уйти в отставку.

Кронштадтский бунт 26 октября помешал отряду вернуться в базу. Усмирившие мятеж генералы боялись, что отряд, придя в Кронштадт, устроит новый бунт. Лишь довод, что корабли могут замерзнуть на рейде, и ручательства Г.Ф. Цывинского за своих матросов убедили генерала Беляева дать разрешение отряду перейти из Гельсингфорса в Кронштадтскую гавань. На корабли генерал Беляев не приезжал, но команды были включены в патрульную службу. От прокламаций их отвлекали работами, впервые устроенными близ кораблей катками с музыкой и электрическим освещением.

Зимой 1905-1906 гг. на "Славе", остававшейся в отряде Г.Ф. Цывинского на прежнем положении вооруженного резерва, продолжали довершать работы, подводить итоги испытаний техники, осваивали заведования штатной командой, искали пути разгрузки корабля. Опыт "Славы" должен был уменьшить те конструктивные излишества, которых следовало бы избежать на новостроящихся кораблях типа "Андрей Первозванный" и "Баян". Дело тянулось с ноября 1905 г., и С.К. Ратник, ставший уже Главным инженером кораблестроения, отчаявшись дождаться результатов, 25 января 1906 г. просил морского министра ускорить получение рекомендаций с флота. Следовало поручить комиссии контр-адмирала Паренаго "наглядным осмотром" на "Славе" выявить в принципе (не требуя обязательных переделок на этом корабле), "без каких верхних частей корпуса, вооружения и снабжения можно в боевых целях обойтись на новостроящихся судах". Скорый на руку министр, немало наломавший дров в свое недолгое правление флотом, наложил резолюцию: "предписать контр-адмиралу Паренаго немедленно кончить порученное ему дело".

Совершался очередной исторический парадокс. С.К. Ратник, вполне понимая по своему опыту чрезвычайную сложность решения задачи рационального проектирования корабля и формирования руководящих основ этой творческой работы, почему-то уповал на административный способ решения. Случайному составу комиссии адмирала Паренаго, без широкого привлечения творческих сил флота и кораблестроения, эта задача была, очевидно, не под силу. Оставив после себя несколько протоколов с частными рекомендациями, комиссия с уходом в августе в отставку самого адмирала прекратила свое существование. Проектирование же новых кораблей, не имея строгих руководящих норм и принципов, оказалось во власти едва ли не большей анархии, чем при проектировании серии "Бородино".

Единственным зримым результатом деятельности комиссии адмирала Паренаго было признание факта двухфутовой перегрузки "Славы", отчего для доведения осадки до проектной величины корабль должен быть разгружен на 1320 т. Никаких существенных путей для этого комиссия не видела. Возможные же облегчения на какие-то десятки тонн положение не улучшат, а принесут вред "боевой способности броненосца" и вызовут весьма значительные расходы. Этот протокол от 4 февраля подписали 13 членов комиссии (строители "Славы" и "Бородино", командиры и офицеры, специалисты отряда Г.Ф. Цывинского и сам контр-адмирал Паренаго. В последующих протоколах от 14 февраля, 10,14 и 21 марта комиссия высказала ряд полезных рекомендаций по проектированию кораблей, но почти все они, требуя новых значительных расходов, к "Славе" применены быть не могли.

Понятие о системном подходе, единственно возможном пути решения проблемы перегрузки, еще не существовало. Нереализованными остались и все те предостережения об угрозе перегрузок, которые еще в 1901 г. содержали работы И.Г. Бубнова, помещенные в "Морском сборнике". Опыт постройки броненосцев серии "Бородино" продолжал подтверждать мнение ученого о непреодолимости продолжавшихся в судостроении "обычных в настоящее время промахов". Безуспешными оставались поэтому и усилия комиссии адмирала Паренаго. Она могла предложить для "Славы" лишь некоторые усовершенствования, которые нагрузку корабля не увеличивали. Разорение казны войной исключало какие-либо кардинальные переделки. Поэтому комиссия могла позволить себе рекомендовать освободить корабль от явно излишних запасных частей и столь же бесполезного груза верхних надстроек.

Признавалось также необходимым явно бесполезную, чрезмерно низко расположенную батарею 75- мм пушек заменить на четыре 120-мм пушки (две в носу, две в корме). Но и этот выигрыш веса следовало бы употребить на сплошное бронирование борта нижней палубы. От всей 47-мм артиллерии, не имеющей "никакого значения в современном бою", предлагалось оставить лишь четыре пушки для салютов (запасные якоря и их цепи сняты были ранее и в расчет перегрузки не входили). Рекомендовалось также освободить корабль от подводных минных аппаратов, от сетевого заграждения, уменьшить запасы материалов по всем статьям и провизии, ограничивавшись 2-х месячным запасом. Все это позволяло уменьшить нагрузку на 213 т. Вместо снимаемых стрел Тамперлея надо было для подъема паровых катеров установить имеющиеся на Балтийском заводе 20-тонные лебедки, при этом нагрузка уменьшалась бы на 12-13 т.

Выигрыш в 42,5 т мог быть получен за счет ликвидации верхней радиорубки (она по своему назначению не использовалась), верхних кормовых и среднего соединительного мостика, а также понижения коечных сеток и опирающихся на них ростров для гребных судов.

Одновременно Балтийский завод продолжал усовершенствования, которые в соответствии с пожеланием командира и специалистов корабля предусматривались очередным перечнем, полученным из МТК 7 декабря 1907 г. Менялись на съемные рамы окон в ходовой рубке, не выдерживавшие стрельбы, устанавливали жалюзи для светомаскировки, двери рубки снабжали резиновым уплотнителем. Нуждался в понижении, хотя бы частичном, настил пола в боевой рубке. Полному понижению решетчатых люков пола мешали проложенные иод ним переговорные и другие трубы. Мало продуманным оказалось и назначение помещения вблизи кормовой рубки и нижнего кормового мостнка. Превращение его в укрытие для сигнальщиков требовало соответствующей теплоизоляции, что, как и все предыдущие работы, составляло сверхсметный расход и подлежало оплате казной. За свой счет завод соглашался исполнить лишь частные улучшения: установку грелок парового отопления в штурманской рубке, стеклянную доску в фотографической каюте, освещение тумб и штурвалов и машинных телеграфов в ходовой и боевой рубках, указателей в помещении паровых штурвалов, защитного кожуха переключателя от кормового шпиля в центральный пост и т. д.

За дополнительную плату завод соглашался установить электрический (в придачу к тросовому) привод к золотнику паровой рулевой машины. За счет казны следовало заказать Ижорскому заводу и дополнительные запасные звенья штуртросовый цепи. Она, как обнаружилось, сильно перетиралась при работе. Соглашаясь с мнением судового начальства о ликвидации явно анахроничного ручного рулевого управления с пятью огромными штурвалами, завод считал достаточными имевшиеся паровую машину, электрический привод и аварийный привод от двигателя кормового шпиля. Дополнительную же паровую рулевую машину, не предусматривавшуюся сметой, завод соглашался установить по дополнительному наряду. Решение МТК состоялось журналом № 2 от 14 января 1906 г. за подписью С.К. Ратника, но оставалась нерешенной проблема запасного штурвала.

Так по каждой мелочи заводу приходилось "выбивать" оплату всех своих неисчислимых сверхсметных работ. И еще неизвестно, было ли оплачено изготовление запасного штуртроса. Казна, особенно в то безденежное после войны время, не упускала случай отнести свои расходы на счет завода.

Решение о включении "Славы" в особый отряд для плавания с корабельными гардемаринами состоялось в начале 1906 г., когда еще в феврале-марте комиссия под председательством вернувшегося из плена к должности начальника ГМШ З.П. Рожественского обсуждала проекты формирования отряда и программ подготовки корабельных гардемаринов.

30 апреля командир капитан 1 ранга А.И. Русин (1861-1956, Касабланка), сообщая в МТК о предстоящем назначении "Славы", просил С.К. Ратника передать на корабль те издания МТК, с которыми было бы "полезно ознакомить будущих офицеров флота, будущих инженеров-механиков, будущих корабельных инженеров". Их численность на корабле составит до 60 человек. По указанию С.К. Ратника на "Славу" послали по 5 экземпляров двух книг: Д. Боярского "Практическое руководство по постройке учебных судов" и Н. Кутейникова "Из боевого опыта корабельного инженера под Порт-Артуром". Третью книгу "Курс корабельной архитектуры" (т. 1, вып. 1-5) Г. Шлезингера предлагалось приобрести в ГМШ, т.к. в МТК свободных экземпляров (кроме предназначенных для бесплатной раздачи корабельным инженерам) не осталось.

Названные издания обобщали все отечественное судостроение, имели исключительно познавательную ценность и были наиболее близки к действительно необходимым для гардемаринов пособиям. В то же время они составляли лишь ничтожную долю того литературного наследия, которое за 40 лет было накоплено отечественным судостроением и которое отчасти отражено в настоящем труде и других работах автора. Было чрезвычайно важно, чтобы в МТК составили перечень всех имевших особенно значительную ценность книг и газетно-журнальных статей, позволявшим гардемаринам и офицерам ознакомиться с уроками и опытом прошлого. Нельзя было пройти мимо книги лейтенанта М.А. Беклемишева "Специально минные суда" (С.-Пб, 1898), альбома "Чертежей миноносцев русского флота" (С.-Пб, 1893. капитан 2 ранга В.В. Линдестрем), статьи корабельного инженера Г.И. Лидова "О современных русских миноносцах" (М. С.-Пб, 1904, № 2, 3), работ И.Ф. Лихачева "Служба Генерального штаба во флоте", статьи лейтенанта Н.Н. Хлодовского "Законы развития морской силы", "Опыт тактики эскадренного боя" в "Морском сборнике" и, конечно, статьи "Искалеченные броненосцы". Эти публикации, как и другие выборки из библиографии "Морского сборника", вместе с коллекцией наиболее характерных и значимых журналов МТК по кораблестроению могли способствовать пробуждению в молодом поколении редко посещавшего людей чувства уважения к истории, наклонности к творчеству и анализу развития тактики и техники флота.

Чрезвычайная роль в воспитании молодого поколения флота принадлежала обобщению опыта последних лет судостроения, которое хотя бы в виде коротких заметок могли составить инженеры, наблюдавшие за постройкой для русского флота кораблей в США, Англии, Франции, Германии и на отечественных заводах. Но такой задачей, подобной предпринятой в 1906 г. ГМШ рассылке вопросов офицерам флота, в МТК не задавались. История не сохранила каких-либо мемуаров и записок П. Е. Черниговского (1855-1910), К.П. Базилевского, С.К. Ратника. Лишь в 1911 г. появилась работа А.П. Шершова (1874-1958) "Практика кораблестроения", на основе которой была написана вышедшая в 1940 г. "История военного кораблестроения". Только в 1945 г. вышли воспоминания А.Н. Крылова и в 1958 г. книга В.П. Костенко "На Орле" в Цусиме". С.К. Ратник подобных воспоминаний, по-видимому, не оставил и составления их от своих современников, очевидно, не требовал. Только теперь на примере "Славы" приходится восстанавливать ту историю постройки броненосцев серии "Бородино", о которой не нашел времени рассказать знавший ее во всех подробностях С.К. Ратник. Не оставил воспоминаний и А.И. Русин2*.

По всем этим причинам, усугублявшимся крайней занятостью МТК и спешностью сбора отряда, гардемаринам пришлось довольствоваться весьма скромным набором литературы по истории флота и судостроения. Неизвестно, была ли на отряде собрана коллекция выпусков "Морского сборника". Не было, видимо, собрано и выпущенных к тому времени альбомов чертежей отдельных кораблей флота. Даже о собрании кораблестроительных чертежей кораблей отряда в МТК не подумали. На запрос командующего отрядом от 19 июня 1906 г. был получен ответ от и.д. начальника чертежной МТК И.Г. Бубнова. С чертежей "Цесаревича" и "Богатыря", имевшихся в кальках, можно было снять световые копии. Отчетных чертежей "Славы" не было, имелись только проектные на бумаге. Не сразу определились и задачи отряда, который в составе трех названных кораблей по приказу министра А.А. Бирилева начал кампанию 1 июня 1906 г.

Во "Всеподданнейшем отчете по Морскому министерству за 1906-1909 года" (С-Пб, 1911, с. 175) говорилось, что по высочайшему повелению с 1906 г. гардемарины Морского корпуса и Морского инженерного училища Императора Николая I, окончившие выпускные теоретические экзамены, должны производиться в корабельные гардемарины "с тем, чтобы предварительным плаванием на современных судах пополнить прежде замечавшиеся пробелы в их морском образовании". Как уже позднее, видимо, вписали в отчет, имелось в виду "обеспечить флот молодыми офицерами, вполне подготовленными к самостоятельному выполнению возлагаемых на них обязанностей". У министра же А.А. Бирилева был совсем другой замысел: "натаскать корабельных гардемаринов" – пропустить их через обязанности нижних чинов и тем, наверное, хотя бы на время решить острейшую проблему их некомплекта. И только уже во время плавания на отряде решили, что умнее было бы дать гардемаринам возможность освоить обязанности вахтенных офицеров и плутонговых командиров. Сложности создавала и чрезвычайно широкая программа обучения в плавании, которая должна была восполнить пробелы в программах Морского корпуса, особенно в электротехнике.

Первые выходы в море. 1906 г.

Недостаточен был и состав преподавателей. Корабельные офицеры, обязанные еще и выполнять серию стрельб по правилам артиллерийской службы, не могли уделять гардемаринам должного внимания. И все же, как позднее говорил первый командующий отрядом, "гардемарины пользовались общими вниманием и заботой, тогда только ими и занимались". Чрезвычайно велик был тогда престиж отряда, совершавшего первое большое заграничное плавание. Этим, конечно, рассчитывали повысить привлекательность морского корпуса для поступающих в него. Флот, сосредоточив свои усилия на отряде, ожидал от него начало послецусимского возрождения.

И на отряде, понимая важность поставленной задачи, как и в пореформенные годы, на новом техническом уровне готовились повторить школу воспитания новых кадров, знакомую по морским рассказам К.М. Станюковича (1843-1908), где дух творчества и любознательности в гардемаринах, плавающих тогда на корветах и клиперах эскадры Тихого океана, не жалея сил, старался пробудить "беспокойный адмирал" А.А. Попов. Эти незабвенные годы оживали в памяти старых адмиралов, готовивших внуков в плавание, в столь недавних, казалось, рапортах командиров, публиковавшихся в 1860-70-х гг. в "Морском сборнике".

О них говорили сохранившиеся кое у кого дневниковые записи, такие, например, какие сохранились в РГА ВМФ и в 1953 г. были опубликованы в сборнике документов С.О. Макарова. Тогда, в 1867 г,, юным еще гардемарином, С.О. Макаров, влюбленный в свой корвет "Богатырь", называл его "идеалом великолепнейшего судна", а о плавании на учебном фрегате "Дмитрий Донской", где гардемарин собирали до 60 человек, оставил немало критических замечаний. Но с перенаселенностью кораблей гардемаринами приходилось мириться. Флот острейшим образом нуждался в новом пополнении, которое вместе с гардемаринами должны были составить и ученики-квартирмейстеры. Для укомплектования кораблей взамен экипажей, погубленных З.П. Рожественским в Цусиме, приходилось на время плавания снимать матросов с учебных судов "Верный" и "Воин". О некомплекте команды свидетельствовала и выдача команде на "Цесаревиче" в день гангутской победы 30 июля 606 чарок. На "Славе" 8 июля весь экипаж насчитывал 787 человек.

С трудом собирался и ее офицерский состав, который, учитывая особые задачи плавания, был обновлен полностью. В нем на 9 лейтенантов, составлявших ядро корабельных специалистов, приходилось 8 мичманов и только пять механиков, один поручик, три подпоручика и один полковник. В этом штаб-офицерском чине после переименования из звания флагманского инженер-механика состоял бывший наблюдающий за постройкой механизмов "Славы" Людвиг Антонович Цим (1850-?). Ранее, в должности старшего судового механика, он в 1886-1891 гг. служил на клипере "Крейсер", а в 1895-1901 гг. – на броненосце "Сисой Великий". Тихоокеанцем, служившим на крейсере старшим офицером в 1898-1899 гг. – в годы освоения флотом Порт-Артура, был и командир капитан 1 ранга А.И. Русин. С 1899 по 1904 г. он был морским агентом в Японии и изо всех сил пытался тогда донести до начальства всю остроту опасности и неотвратимость готовившегося Японией нападения. Один из образованнейших офицеров флота (в 1888 г. Морская академия, в 1896 г. – артиллерийский класс), состоящий с 31 января 1905 г. и.д. начальника морской канцелярии при главном командовании сухопутными и морскими силами, действовавшими против Японии, А.И. Русин командовал "Славой" в 1905-1907 гг.

В дальнейшем он, успешно продвигаясь по служебной лестнице, достиг должности начальника ГМШ (1913-1914) и МГШ (1914-1915), а затем начальника морского штаба Верховного главнокомандующего. Остальные офицеры "Славы" в большинстве представляли все четыре главные формирования флота, участвовавшие или стоящие на пороге войны с Японией. Не было лишь офицеров с кораблей, которые 15 мая 1905 г. сдались по приказу Н.И. Небогатова. Без вины виноватые, они по воле императора и министра А.А. Бирилева были подвергнуты тогда шельмованию и исключены из службы. Старший офицер "Славы" капитан 2 ранга В.И. Галанин (1865-1915), командуя в 1903-1904 гг. миноносцем №213, был участником похода отряда А.А. Вирениуса, которому З.П. Рожественский категорически запретил оставить в пути явно не выдерживавшие тяжелого плавания миноносцы № 212 и 213 и тем сорвал возможность присоединения к эскадре броненосца "Ослябя" и крейсеров "Аврора", "Дмитрий Донской", "Алмаз".

Участниками войны в составе порт-артурской эскадры были теперь на "Славе" помощник старшего офицера, руководивший гардемаринами, лейтенант В.А. Любинский (1873-?) и водолазный офицер В.Д. Яковлев 8-й-оба с "Победы", вахтенные начальники Б.П. Дудоров (1882-1965, Калифорния) и князь М.Б. Черкасский, оба с "Дианы". С броненосца "Севастополь" был вахтенный начальник П.Н. Барановский (1883-?), с броненосца "Полтава" – младший врач Г.А. Воробьев (1877-?). Из состава Владивостокского отряда крейсеров с погибшего "Рюрика" был трюмный механик поручик А.А. Гейно (1880-1945, Финляндия), с "Громобоя"-старший артиллерийский офицер Н.Н. Гобято (1871-?). Участником войны был младший артиллерийский офицер "Славы" лейтенант Г.В. Фус (1879-?). В 1900-1903 гг. он служил на крейсере "Громовой", в 1905 г. окончил артиллерийский класс, в 1914-1916 гг. командовал эсминцем "Лейтенант Задаренный".

Вторую Тихоокеанскую эскадру представляли на "Славе" младшие офицеры-специалисты – штурманский А.П. Бурачок (1882-?) и минный А.В. Витгефт (1879- 1965, Германия), оба с "Сисоя Великого", вахтенные офицеры В.Е. Затурский (1883-?), с "Дмитрия Донского", М.М. Поггенполь (1884-1951, Нью-Йорк), вахтенный офицер Б.В. Соловьев (1886-1957, Париж) с "Изумруда".

Прибавившийся к остававшемуся около 3 лет неизменным составу кают-компании "Славы" новый (взамен полковника Л.А. Цима) старший судовой механик Д.Е. Чучучин (1850-?) в походе 2-й эскадры был старшим механиком крейсера "Кубань". Из специалистов Учебно-минного и Учебно-артиллерийского отрядов были на "Славе" старший минный офицер Г.И. Бутаков 5-й (1873-1960, Канны) и штурманский-В.Е. Дмитриев (I860-?). Должность младшего артиллерийского офицера занимал лейтенант А.А. Вильсон (1883-?). И.д. ревизора был мичман Г.Н. Лордкипанидзе (1877-1942). Необычен был путь на флот вахтенного офицера Б.Д. Ладыгина (1879-1965, Париж), который на морскую службу перешел в 1900 г. по окончании Павловского военного училища и в мичманы произведен в декабре 1904 г. С 1909 г. состоял в береговом составе флота, в 1915 г. награжден орденом Анны 4 ст., "За храбрость" мечами к ордену Станислава 2 степени, полученному в 1914г. Минный механик подпоручик В.П. Сатин (1883- ?) и вахтенный механик Г.Г. Иерхо (1884-?) плавали на "Славе" в 1906-1909 гг., к началу мировой войны, как и вахтенный механик В.Н. Филипповский (1882-?) имели чии инженер-механика и старшего лейтенанта. Старший врач Л.А. Хижняков (1872-?) с 1908 г. служил флагманским врачом штаба командующего Второй минной дивизии эскадры Балтийского моря.

Прикомандированными к "Славе" на время первых плаваний были преподаватели Морского инженерного училища полковник П.И. Кигель (1865-?), назначенный флагманским инженер-механиком отряда (в 1899-1905 гг. был старшим механиком на крейсерах "Богатырь" и "Громовой" с 1911 г. – генерал-майор), полковник Г.Н. Пио-Ульский (1864-?), ставший в 1911 и 1913 гг. профессором двух С-П6. институтов, и полковник И.С. Горюнов (1869-?), ставший с 1900 г. командиром роты в училище. С 1890 г. он имел квалификацию минного механика, в 1894 г. окончил Морскую академию, в 1895-1897 гг. плавал на броненосце "Император Николай I", в 1900-1901 г. состоял в комиссии по разработке проекта первой отечественной подводной лодки ("Дельфин").

Служивший на "Цесаревиче" В.А. Белли даже спустя 60 лет не забыл признать, что офицерский состав "Славы" был "очень высокого уровня". Эту оценку он относил к лейтенантам князю М.Б. Черкасскому, В.Е. Затурскому, П.Н. Барановскому, мичману Г.Н. Лордкипанидзе и др. Обстановка тех лет, когда советский адмирал писал для архива свои мемуары, еще не позволяла упоминать о тех, кто оказался в белой эмиграции, но не может быть сомнения, что и о них он в душе вспоминал с такой же теплотой и уважительностью. Флот действительно подобрал лучших своих представителей.

Начав кампанию 1 июня 1906 г. в порту императора Александра III, "Цесаревич", "Слава", "Богатырь" и миноносцы "Лихой", "Исполнительный" 8 июня снялись с якорей, зайдя в Ганге, 11 июня прибыли в Кронштадт. 4 июля перешли в Ревель, где простояв до 7 июля, отправились в Балтийский порт. Вместе с первыми опытами сплаванности и подготовкой к походу, отряд должен был показать себя у своих берегов. Из Балтийского порта 10 нюня перешли в Ревель и далее по программе 15-22 июня посетили Биоркензунд, 23-25 Кронштадт, 26-28 бухту Каспервик и Монвик, 29-31 Гельсингфорс и 1 августа Ревель.

Прологом предстоящего дальнего плавания стало усмирение силами отряда двух явно скоординированных революционных мятежей – в Свеаборгской крепости и на плачевном со товарище "Славы" по отряду Г.Ф. Цывинского крейсере "Память Азова".

Зимней стоянки в бездействии в вооруженном резерве, такой же малоподвижной службы во главе учебноартиллерийского отряда в укромной бухте Панон-вик оказалось достаточно для появления на корабле очагов революционной пропаганды. Восставшие не постеснялись -случай на флоте неслыханный-переправить с берега на корабль большевистского агитатора. Правда, стрелять "Славе" не пришлось. Предполагая, очевидно, что в ее команде могут быть организаторы мятежа, корабль во время расстрела Свеаборгской крепости 19 июля 1905 г. оставили на якоре у маяка Эронсгрунд. Мятеж усмиряли считавшиеся более благонадежными, вернувшиеся в марте из Тихого океана броненосец "Цесаревич" и крейсер "Богатырь". Утром 19 июня они ушли из Биорке, оставив "Славу" заниматься погрузкой угля. С подходом же к Гельсингфорсу утром 20 июня получили приказание по радио встать на якорь у маяка Эронсгрунд. Накануне, с 6 ч 15 мин до 9 ч 30 мин вечера, с "Цесаревича" по мятежным фортам выпустили 31 снаряд калибром 305 мм и 215 снарядов 152 мм. Говорили позднее, что немалая их часть, демонстрируя качество цусимских боеприпасов, была найдена неразорвавшимися. Но, возможно, комендоры, щадя восставших, могли стрелять и болванками.

К отряду и минным крейсерам на рейде Гельсингфорса "Слава" присоединилась вечером 20 июля. Впервые в те дни явили себя флоту балтийские подводные лодки "Пескарь" и "Лосось", сопровождаемые судном- базой "Хабаровск". Они пришли из Либавы в Гельсингфорс 23 июня. Не успев проявить себя под Порт-Артуром, лодки теперь оказались полезными для умиротворения проявившего себя неблагонадежным флота. Их появление могло быть и предостережением для таившихся, наверное, и на "Славе" революционеров. Для потопления мятежного крейсера "Память Азова" была снаряжена экспедиция на минном крейсере "Трухмеиец", команду которого усилили группой из 20 гардемаринов с револьверами. Но оказалось, что мятеж был уже ликвидирован внутренним восстанием, организованным кондукторами и офицерами.

Список офицерского состава эскадренного броненосца "Слава" по состоянию на 8 июля 1906 г. (РГА, ВМФ, ф. 418, on.I, д. 3488, л. 35)

Должность

Чин

Имя, отечество, фамилия

Даты жизни

Командир

Капитан 1 ранга

Александр Иванович РУСИН

1961-?

Старший офицер

Капитан 2 ранга

Валерий Иванович ГАЛАНИН

1865-1915

Пом. старш. офицера

Лейтенант

Владимир Александрович ЛЮБИНСКИЙ

1873-1938, расстр. в Оренбурге

Старш. мин офицер

9)

Григорий Иванович БУТАКОВ 5-й

1873-1960, Канны

Старш. штурм, офицер

99

Владимир Евдокимович ДМИТРИЕВ

1800-1937, Таллинн

Старш. артил. офицер

99

Николай Николаевич ГОБЯТО

1871-?

Мл. мин. офицер

99

Александр Вильгельмович ВИТГЕФТ

1879-1965, Германия

Мл. штурм, офицер

99

Аполлон Павлович БУРАЧЕК

1882-1940, Эстония

Мл. артрл. офицер

99

Георгий Викторович ФУС

1979-? в Париже

Вахтенный начальник

99

Борис Петрович ДУДОРОВ

1882-1966, Франция

Тоже

99

Михаил Борисович князь ЧЕРКАССКИЙ

1882-1919, чекисты

а

99

Павел Наполеонович БАРАНОВСКИЙ 2-й

1883-1933, в эмиграции

Вахтенный офицер

99

Василий Евгеньевич ЗАТУРСКИЙ

1883-янв. 1938, чекисты

Тоже

99

Михаил Михайлович ПОТГЕНПОЛЬ

1884-1951, США

Водолазный офицер

"

Василий Дмитриевич ЯКОВЛЕВ 8

1882-?

Вахтенный офицер

99

Борис (Василий) Всеволодович СОЛОВЬЕВ 2-й

1886-1957, Париж

Тоже

Мичман

Борис Дмитриевич ЛОДЫГИН

1879-1965, Париж

И. д. ревизора

99

Георгий Николаевич ЛОРДКИПАНИДЗЕ

1877-1947, Нью-Йорк

Старш. суд. механик

Полковник к. и. м. ф.

Людвиг Антонович ЦИМ

1850-?

Трюмный механик

Поручик к. и. м. ф.

Альфонс Адольфович ГЕЙНО

1880-1945, Финляндия

Минный механик

Подпоручик

Владимир Павлович САТИН

1883-?

Вахтенный механик

99

Генрих Генрихович ИЕРХО

1884-?

Тоже

99

Василий Николаевич ФИЛИППОВСКИИ

1882-1933 арест (до 1940 г.

Ст. судовой врач

Надворный советник

Лип Александрович ХИЖНЯКОВ

1872-?

Мл. судовой врач

Лекарь

Григорий Александрович ВОРОБЬЕВ

1877-?

Прикомандированные МИУ

Полковник к. и. м. ф.

Петр Иванович КИТЕЛЬ

1865-?

Полковник к. и. м. ф.

Георгий Николаевич ПИО-УЛЬСКИИ

1864-1938, Белград

Подпоручик к. и. м. ф.

Иван Семенович ГОРЮНОВ

1869-?

Священник

о. Александр ЩЕГЛОВ

—

По строевому рапорту от 29 апреля 1907 г. (Большой Кронштадтский рейд) состав офицеров оставался прежним, за исключением списанных прикомандированных механиков МИУ и старшего механика, которого заменил в 1906 г.:

Ст. судовой механик

Подполковник к. и .м. ф.

Дмитрий Егорович ЧУЧУГИН

1869,. с 1918 г. на Балт. з-де, белых на северном фронте

По рапорту от 30 января 1908 г. в списке офицеров состояли 16 человек (отмеченных значком *) из рапорта or 29 апреля 1907 г. с добавлением 16 человек нового состава:

Командир

Капитан 1 ранга

Александр Александрович БАЖЕНОВ

1860, расстрелян в Ленинграде

Помош. ст. офицера

Капитан-лейтенант

Петр Петрович ПАЛЕЦКИЙ

1877-?

Мл. минный офицер

Лейтенант

Владимир Константинович ЛЕОНТЬЕВ

1882-1959, Калифорния

Мл. артил. офицер

Александр Павлович ДЛУССКИИ

1883-1956, Лондон

Тоже

99

Николай Николаевич ЗУБОВ

1885-1960, Москва, гидрограф

И. д. ревизора

Мичман

Лев Михайлович фон-ГАЛЛЕР

1883-?

Вахтенный офицер

""

Николай Николаевич КРЫЖАНОВСКИИ

1886-1964, Нью-Йорк

Тоже

Владимир КРАФТ

—

"

Федор Юльевич ДОВКОНТ

1884-1960, Буэнос-Айрес

Вахтенный начальник

Подпоручик

Иван Фридрихович (Федорович) Берг

1883-1975, Бразилия

Тоже

Тоже

Георгий Георгиевич ЕРЕМЕЕВ

1884-1924-30, в Париже

Старший судовой врач

Коллежский советник

Андрей Федорович ИППОЛИТОВ

1862-?

Флагман, артиллерист

Капитан-лейтенант

Александр Михайлович ПЫШНОВ

1873-?

Мл. судовой врач

Надворный советник

Петр Яковлевич ДАНИЛЕВСКИИ

1874-?

Флаг, инж-механик

Подполковник

Павел Иванович ОНИЩЕНКО

1865-1927, Версаль

Флагм. кораб. инженер

Штабс-капитан

Николай Освальдович БЕРЕНС

1881-1944, Польша

Дни до начала похода были заняты обеспечением суда над мятежниками с "Памяти Азова", интенсивной подготовкой к походу и маневрами в море. Днем 19 августа, во время смотра на Большом Кронштадтском рейде, царь посетил "Славу". Осмотр корабля, с участием императрицы и принцессы Баттенбергской Виктории, занял 33 мин. Августейшие посетители милостиво здоровались с офицерами, гардемаринами и командой. За подавление мятежа командующий отрядом капитан 1 ранга И.Ф. Бострем был произведен в контр-адмиралы, а командир "Богатыря" капитан 2 ранга В.К. Гире (1861-1918, ВЧК) в капитаны 1 ранга. Ради подавления "внутреннего врага" царь отличий ие жалел. Провожаемый салютом в 31 выстрел, он на яхте "Александрия" отбыл в Петергоф, после чего все корабли отряда салютом в 13 выстрелов приветствовали поднятый на "Цесаревиче" флаг контр-адмирала.

Утром 20 августа такой же салют флагу нового адмирала произвел форт Константин. С "Цесаревича" ответили 7 выстрелами. В 14 ч 10 мин того же 20 августа, по сигналу "Цесаревича", "Слава" снялась с якоря, и пройдя по левому борту флагманского "Цесаревича", вышла на Большой Кронштадтский рейд. За ней в кильватер, ложась иа створ Кронштадтских маяков, вступили "Цесаревич" и "Богатырь". Все корабли, выбирая якоря, поднимали свои позывные: 4Р, 4П, 4С. С первых минут плавания продолжался уже ранее установленный Командующим порядок взаимоинформированности кораблей и их взаимозаменяемости в строю. Всем были памятны последствия нелепого, но общепринятого обыкновения, по которому доцусимские корабли всегда следовали за флагманским, отчего он лишался практики в точном удержании курса и умения держаться в строю. В Цусиме это дурное обыкновение привело к быстрой гибели броненосца "Ослябя", который по вине флагманского "Суворова" неправильно оценил результат своего поворота в начале боя, оказался вне общего строя, остановился и был разгромлен фантастически быстро сосредоточенным огнем японского флота.

В 15 ч 15 мин на траверзе Лондонского плавучего маяка (о нем будет сказано ниже) броненосцы занялись определением девиации. В 17 ч 30 мин "Цесаревич" занял место во главе колонны и дал ход.

Поход начался.

43. Пролив Скагеррак. "Лево руля"

В первый день плавания на подходе к первому после Кронштадта Балтийскому острову Стекер в 8 ч вечера (отчет выполнялся еще по 12-часовой шкале) определили первые координаты: 60°5’ северной широты, 28°30’ восточной долготы. За ночь прошли горло Финского залива, оставив по корме и Гельсингфорс, и Ревель. С утра по сигналу командующего промежутки между кораблями уменьшили. В 8 ч, определившись, построили фронт влево. В 9 ч 10 мин, пройдя траверз маяка Оденсхольм, начали проверку расписаний, ознакомление с кораблями вновь прибывших команд. Проверили число оборотов на 7-узловом ходе: "Славы" – 75 оборотов, "Богатырь" – 80. В центре строя фронта шла "Слава", на левом траверзе в 4 кб. "Богатырь". В послеобеденных эволюциях обнаружилась недостаточная практика рулевых "Славы". Как записано во флагманском журнале отряда, ""Слава" каждый раз выходила из строя то влево, то вправо".

Настойчивая практика в эволюциях не прекращалась в продолжение всего похода, налаживался порядок обучения и быт на кораблях. Гардемарины приступили к освоению иаук по предусмотренной для них программе. Предусматривался строгий учет прохождения соответствующих разделов по сменявшимся отраслям военно-морского дела, а также лекции и экскурсии историко-познавательного характера. Уровень их, правда, был далек от желаемого. Еще в Кронштадте с "Цесаревича" было передано по линии приказание старшим штурманам кораблей сделать для гардемаринов сообщения о плавании до Киля. Это означало, что программы таких сообщений разработано не было. Между тем, плавание Балтийским морем могло напомнить о славе великих побед, одержанных в его водах русским флотом, о величии и незыблемости державы, сумевшей из-под шведского и немецкого владычества вывести и уже 200 лет сохранять в своем составе исконно славянские земли. Беседы об зтом могли быть истинными уроками патриотизма, который пытались поколебать подпольные агитаторы. Можно было добавить и уроки балтийской Цусимы во втором Роченсальмском сражении 16 июня 1790 г., когда по вине "флотоводца" принца Нассау-Зигена русский флот потерял 52 корабля и более 7000 человек из состава их экипажей.

Памятны должны быть и прославившие флот первые корабли отечественной постройки – "Штандарт" (28 пушек) в 1704 г. на Олонецкой верфи, "Рига" (50 пушек) в 1710 г. в Новой Ладоге, "Полтава" (54 пушки) в 1712 г. в C-Пб, "Рафаил" ("52 пушки) в 1713 г. в Архангельске. В первом для русского флота корабельном сражении (без абордажных, как прежде, схваток) при о. Эзель особенно отличились два корабля архангельской постройки "Рафаил" и "Ягудиил", сумевшие в исходе боя настичь и принудить к сдаче убегавший шведский флагманский корабль "Вахтмейстер". Подобные примеры были особенно важны рядом с ужасающей безынициативностью русского флота в 1904 г. под Порт-Артуром и в 1905 г. при Цусиме. Достойным историческим примером могли служить и действия построенного в Архангельске в 1781 году 38-пушечного фрегата "Слава", который в 1789 г. участвовал в Эландском и в 1790 г. в Ревельском сражениях со шведским флотом. "Слава" могла гордиться таким балтийским предшественником.

Велика и обширна была история флота, в которой свое место могли найти и образцы доблести и геройства, и поучительные примеры аварий и катастроф. Таковы гибель в 1719 г. у Кронштадта линейного корабля "Лондон", в память которого погубившую его отмель сторожил только что пройденный отрядом Лондонский плавучий маяк. В своем месте на Балтике и подходах к ней в плавании можно было провести разбор катастроф парусного периода – шедшего из Архангельска в 1842 г. корабля "Ингерманланд", погибшего от шквала в 1857 г. корабля "Лефорт", загадочно взорвавшегося клипера "Пластун", показательно погибшего в 1868 г. у берегов Ютландии фрегата "Александр Невский". Паровой флот озадачивал загадками гибели в 1893 г. на пути из Ревеля в Гельсингфорс монитора "Русалка" и в 1897 г. в Транзунде броненосца "Гангут", потоплением и последующем спасением в 1865 г. монитора "Смерч", гибелью в 1878 г. германского броненосца "Гроссер Курфюрст", аварией в 1899 г. броненосца "Генерал- адмирал Апраксин".

Особо поучительные были бы обеспеченные подробными публикациями в "Морском сборнике" и отчетами в судебных разбирательствах разборы катастроф 1893 г. английского броненосца "Виктория" близ Сирии и упоминавшегося выше русского "Гангута", где выявилась некомпетентность находившихся на этих кораблях адмиралов и ближайшего к ним командного состава. Предметно могли быть изучены и последствия аварии, которую "Слава" потерпела при выходе из Гельсингфорса 23 июля 1906 г. и которая благодаря надежной конструкции, пластичности стали и добросовестной работе завода (вмятина днища имела стрелку прогиба до 114 мм) не помешала кораблю продолжить только что начатое плавание.

Все это в какой-то мере, наверное, и делалось, но, по-видимому, лишь по инициативе отдельных офицеров. Слишком велика была загрузка офицеров своими прямыми служебными обязанностями, а гардемаринов программой обучения со сдачей в походе экзаменов по пяти отраслям военно-морского дела, чтобы глубоко заниматься уроками истории и тактики. История тактики в числе предметов обучения почему-то все еще не значилась. Не было времени на составление такой программы просвещения ни у командиров, ни у Командующего отрядом. А потому лишь изредка в вахтенных журналах кораблей отмечались такие, говоря по-современному, "мероприятия", как сделанное 30 июля на "Цесаревиче" сообщение "О начале Русско-японской войны". Было сообщение на "Славе" лейтенанта Б.П. Дудорова ученикам-квартирмейстерам и свободной команде "О германской империи" или на "Богатыре" судового батюшки "О пьянстве".

Ничего о историко-просветительских беседах не вспоминал в своих записках и В.А. Белли. В то же время он обстоятельно писал о весьма стесненных условиях быта гардемаринов, которым на "Цесаревиче", где размещался еще и штаб командующего, жилось, по-видимому, не лучше, чем во времена плавания в 1867-1868 гг. гардемарина С.О. Макарова на учебном фрегате "Дмитрий Донской". "Нам отвели, – писал В.А. Белли, – отделение снятого кормового минного аппарата, составлявшего часть жилой палубы за броней, без иллюминаторов", а также самое малое из пространств кают-компании, служившее гардемаринам в качестве столовой. Механики решили отделиться и обедали в отделении минного аппарата. "Спали в обоих помещениях, причем в кают-компании прямо на столах". Разрешено было раскладывать койки просто на палубе на спардеке, между дверьми в офицерские каюты. Приходилось смирять свои амбиции без пяти минут офицеров, прошедших полный курс своих училищ и в доцусимское время уже носивших бы мичманские погоны и имевших право на собственную каюту. Немногим лучше располагались и гардемарины "Славы". Одевались в застегнутое наглухо белое рабочее платье при офицерской фуражке. На вахте одевали еще боцманскую дудку. "Синие матросские воротнички мы не выпускали самовольно и не носили тельняшек. В корабельной команде говорили, что мы просто не сдавшие удовлетворительно экзамены в корпусе".

Поначалу единственной формой организации обучения (вместе с вахтами под надзором вахтенного начальника и исполнением обязанности рассыльных) было распределение на пять смен занятий по временной специализации: морской, штурманской, артиллерийской, минной, машинной. На вопросы, задававшиеся во время сборов у Командующего отрядом, обычно следовали разные красивые фразы, заканчивавшиеся советом "присматриваться" к службе. Немало обнаруживалось и других следов доцусимской организации в подготовке к плаванию.

Неспроста среди гардемаринов было популярным выражение "отряд благих намерений". Общий интерес вызывали, конечно, предметные уроки: учебные атаки отряда в пути либавскими подводными лодками, а осмотр германских верфей в Киле наглядно свидетельствовал о высоком уровне и организованности германского флота и его техники. Любопытно было критическое замечание В.А. Белли, вызванное сравненим окрасок кораблей. У немцев она была светло-серой, под цвет воды Балтийского и Северного морей. Русские же корабли имели "грязно- защитную" окраску, "по нелепому признаку под цвет берегов". В эту крайность русские ударились из-за печального опыта 2-й Тихоокеанской эскадры, когда по самодурству З.П. Рожественского, корабли имели совершенно вызывающую окраску в черный цвет с сияющими желтыми дымовыми трубами. "Вряд ли можно придумать что-нибудь более идиотское для кораблей, идущих в бой", – писал В.А. Белли. "Реформатор" А.А. Бирилев, не зная, что придумать для большей связи флота с армией, предписал офицерам в повседневной службе носить кителя защитного цвета. Только через два года их заменили синими. Гвардейский же экипаж сохранил свой традиционный зеленый цвет. К шаровой окраске корабля перешли только через четыре года, писал В.А. Белли.

Встречаясь с В.А. Белли в пору отчаянной борьбы с бюрократами издательства "Судостроение" за издание своей монографии "Крейсер "Варяг", автор был еще не готов задать адмиралу множество всех тех вопросов по истории флота, которые явились много позднее. Время было потеряно, и сегодня уже нельзя уточнить, принадлежало ли мнение об окраске кругу офицеров-участников войны и гардемаринов или оно сложилось в более позднюю пору, когда адмирал был преподавателем в советской военно-морской академии. Справедливость этого мнения, конечно, неоспорима, но нельзя же не заметить, что и современники Цусимы, и люди более поздних поколений могли настаивать на полезности черной окраски как наиболее подходящей для маскировки во время ночных минных атак. Демаскирующий эффект желтой окраски верхних частей дымовых труб сторонников этого мнения почему-то не смущал. Не оставил ВА. Белли и упоминания о мнении офицеров и гардемаринов (особенно кораблестроителей) относительно тех германских броненосцев типа "Бранденбург", которые в числе 28 вымпелов встречали русский отряд в Кильской бухте. От остальных своих и от русских кораблей эти броненосцы отличались наличием трех (а не двух) башен главного калибра. Десятки русских офицеров и гардемаринов видели тогда эти удивительные корабли, но никто не поднялся до убеждения, что именно так следовало бы модернизировать "Цесаревич" и "Славу". Впрочем, время творческого осмысления насыщенной многообразием впечатлений стоянки в Киле могло еще и не наступить.

В 8 ч 55 мин утра 29 августа, завершив 5-дневную стоянку в Киле и пополнив все запасы, корабли отряда, следуя за головным "Богатырем", снялись с бочек и проложили курс на север в пролив Большой Бельт.

Здесь в узких, но исторически великих водах, в горле Балтийского моря в продолжение Великой Северной войны 1720-1721 г. совершались подчас необъяснимые, поддерживаемые действиями своих флотов, хитросплетения политики и войн ведущих тогда северных держав: России, Дании, Швеции, Англии, Польши, Саксонии. Здесь, у стен Копенгагена к походу на Борнхольм в 1716 г., под штандартом Петра I, готовился соединенный флот четырех держав, состоявший из более чем 800 кораблей и судов. Именно в этих водах явлением своей реальной силы утверждалось перед Европой величие России как новой морской державы. В этих же водах к броску через Атлантику в 1863 г. готовились корабли знаменитой "американской экспедиции" русского флота – яркого вклада России в историю применения флота как инструмента международной политики. Здесь в октябре 1904 г. для похода на Дальний Восток сосредотачивались эшелоны 2-й Тихоокеанской эскадры.

Выйдя на простор проливов Каттегат и Скагеррак, возобновили перестроения, днем 30 августа шли строем фронта. На границе пролива и Немецкого моря рулевым была дана историческая команда: "Лево руля". Следуя ей (тогда команды отдавали по положению румпеля, а не пера руля), корабли повернули на север вдоль берегов Норвегии. Корабли шли в свои, лежащие за Полярным кругом мурманские воды, и выбор этого маршрута составлял подлинный патриотический поступок организаторов плавания. Именно в этих, далеких от океанских столбовых дорог, малоизведанных, и благодаря Гольфстриму, незамерзающих северных водах должно было состояться становление нового поколения возрождающегося флота.

Путем, знакомым лишь кораблям норманнов, осколкам спасавшейся в 1588 г. вокруг Англии испанской Непобедимой Армады, да и одиночным кораблям и судам последующих веков, теперь должно было пройти первое соединение броненосного флота (о подробностях этого пути сказано в работе автора "Линейный корабль "Цесаревич", ч. II, С.-Пб, 2000). 6 сентября прибыли в Берген в исключительно тяжелых условиях. Дожди и шквалы первого дня сменились мощными зарядами со снегом. Преодолевая непроглядную пелену не раз набрасывавшейся на корабли пурги, цепко отлавливая являвшиеся строго по счислению неясные силуэты и огни никогда еще не виданных норвежских, а затем и отечественных маяков, корабли упорно пробивались к отечественным берегам, ночью, чтобы не разлучаться, обменивались позывными, освещая прожекторами облака. Свой высший класс снова подтвердила всегда безукоризненно работающая гидрографическая служба. 8 и 9 сентября, испытывая сильнейшую качку, заставившую отменить гардемаринскую стрельбу в море по щитам, корабли продолжали идти строем фронта. "Слава" занимала место правофлангового корабля-управителя.

Утром 10-го с "Цесаревича" по линии передали приказание иметь выпущенными воротники на бушлатах – все готовились к встрече с соотечественниками. В точно предусмотренное время увидели по курсу пароход местной администрации "Мурман". Следуя за ним, в 14 ч 30 мин вошли на внутренний рейд бухты Печенга – в Девичью заводь.

44. На русском севере

Во всей своей первозданной красоте, величии северной природы и необозримости просторов являли себя морякам северные пределы России. Ни с чем не сравнимое чувство гордости за свое отечество охватывало людей при этом новом открытии своей страны. Только в необъятной России с ее берегами трех океанов и тринадцати морей можно было вот так – совершив долгое пограничное плавание, снова оказаться на Родине, и притом в другом климатическом поясе. По справедливости И.Ф. Бострем мог считать это плавание одним из достойнейших дел своей жизни. Недолгим было пребывание отряда в водах русского Севера (надо было успеть вернуться ко времени завершения программы обучения на учебных отрядах Балтийского флота), но по насыщенности впечатлениями, полезными уроками и добрыми делами эти дни не имели себе равных.

Душевное отдохновение, чувство просветления и надежды на светлое будущее Отечества принесла всем эта экспедиция. Поочередно (группами с каждого корабля с участием 8 офицеров, всех гардемаринов и по 50 человек команды) посетили знаменитый Трифоно-Печенгский монастырь. Праведник Трифон основал его в 1533 г. среди лесов и холмов в глубине материка (17 верст от моря) на реке Печенга. Дотла разоренный шведами в 1590 г. (почти все обитатели, в числе 116 человек, как о том свидетельствовали норвежские летописи, были перебиты), монастырь был восстановлен на прежнем месте в 1869 г. С тех пор оставался неиссякаемым источником русской культуры и русского просвещения на Севере.

Вместе с образцовым хозяйством и ухоженной территорией, моряков поразила и великолепно оборудованная школа с высокими светлыми комнатами, коллекцией географических карт и репродукций картин из истории, "волшебным фонарем", пианино и обширным собранием общеобразовательных книг и сочинений классиков русской литературы. Благородный патриотический труд монастыря моряки поддержали материально: из Кронштадта решено было прислать отслужившую срок корабельную динамо-машину, а в Норвегии (по подписке, проведенной на отряде) заказать моторный рыболовный бот.

Трогательна была инициатива колонистов Печенгского общества Мурманской волости, решивших свой поселок Ханс-Свенсен переименовать в "Эскадренный". Было, однако, понятно, что один единственный очаг культуры и просвещения был не в силах преобразить обширный Мурманский край, который по своему культурному и экономическому развитию бесконечно далеко отставал от соседних норвежских территорий. Созданная еще в 1896 г. в Петербурге "Северная комиссия", а затем "Комитет помощи поморам русского севера" уже тогда предлагали обширную программу развития края, и И.Ф. Бострем мог, наверное, всецело их поддержать. Но перемен к лучшему не происходило.

За время недельной стоянки в Печенгской бухте гардемарины, кроме экскурсий в монастырь, были заняты стволиковыми стрельбами из башенных 6-дм орудий. Вечером, удивляя редкое окрестное население, практиковались в боевом освещении. Проводили шлюпочные и сигнальные учения, на берегу – тренировку подрывных партий и стрельбу из пушек Барановского. По приказанию командующего со "Славы" на пароход "Мурман" передали две 37-мм пушки с патронами и принадлежностями. 14 сентября украшением рейда стало легкое белоснежное суденышко под каким-то непонятным флагом. Но это была не яхта "Дункан" из романа Жюль Верна и не прогулочный крейсер заокеанского миллионера.

Лишь вглядевшись, можно было заметить, что две склоненные к корме легкие мачты-однодревки носили на себе грузовые стрелы, а изящный клиперский форштевень с легким украшением под бушпритом был хорошо усиленным ледорезом. Удлиненная рубка служила не апартаментами богатого путешественника, а вместилищем научной лаборатории. Ненужная для праздной яхты, располагалась на корме мощная траловая лебедка, а по бортам красовались промысловая дуга (для работы с тралом) и разного рода изогнутые балки (вроде шлюпочных) для спуска за борт разного рода сетей и научных приборов. Корабль имел даже дифферентную цистерну для продавливания льдов при действии корабля в качестве ледокола. Прекрасно построенное на германской верфи по тщательно обдуманному русскому проекту, отлично проявившее себя в морях, 400-тонное судно несло имя "Андрей Первозванный". С особенностями этого научно-исследовательского судна специальной постройки и его замечательным, одухотворенным значимостью решаемых в море задач экипажем, гардемаринам предстояло еще познакомиться.

15 сентября с пришедшего с моря парохода местной каботажной линии "Император Николай II" приняли запас свежих овощей.

Утром 16 сентября, провожаемые снежными зарядами, корабли, имея головным "Богатырь" (за ним "Слава" и "Цесаревич"), вышли из Девичьей заводи. Пройдя на N, начали определять девиацию гардемаринских компасов, после чего, находясь в 19 милях на W от маяка Войди, построились во фронт и легли на курс норд-вест 83°. Нехватка времени заставила И.Ф. Бострема безостановочно миновать все побережье п-ов Рыбачий и Мотовского залива, чтобы успеть провести обследование Кольского залива. В почти постоянно налетавших шквалах с густым снегом, качаясь на океанской зыби ("Богатырь" валяло на 15°), днем миновали отечественные маяки Цып-Наволок (в 5 милях), а за ним Сеть-Наволок. На подходе к маяку Седловатому из строя фронта перешли в кильватер "Цесаревичу" и в 17 ч 20 мин при вдруг прояснившейся погоде, идя уже курсом зюйд-ост 13°, увидели вышедшие для встречи корабли. Свои позывные поднял транспорт "Бакан" – единственный в Ледовитом океане русский корабль, занятый охраной северных рубежей России. Сигналом по МСС приветствовал отряд пароход "Мурман". Держа курс на Палогубский маяк, "Цесаревич" и "Слава" в 7 ч 5 мин отдали якоря на 25 саж. глубине Екатерининской гавани. "Богатырь" прошел в губу Тюва. Корабль должен был проверить (что вполне удалось) возможность получения пресной воды для кораблей.

С удвоенным вниманием первооткрывателей, с чувством невольного уважения и боязливости перед громадами скал, почти вплотную обступивших корабли, всматривались моряки в историческую Екатерининскую гавань. Здесь под прикрытием острова под тем же ; названием, на пути в Кронштадт зимовал в 1716 г. первый корабль архангельской верфи "Рафаил", а позднее и целая эскадра кораблей. Здесь на открытии в 1899 г. порта Александровск стояли на якорях будуший герой Цусимы крейсер "Светлана" и приходивший в гости норвежский броненосец "Харальд Хаарфагер". Великая будущность была суждена этому неприметному порту, служившему в годы первой мировой войны для флотилии Северного Ледовитого океана, а с 1933 г. ставшему базой Советского Северного флота.

Верным спутником и провожатым отряда боевых кораблей стал в эти дни "Андрей Первозванный".

После полудня 18 сентября к стоящим в Екатерининской бухте и занятым рейдовой жизнью (включая и погрузку угля) "Цесаревичу" и "Славе" присоединился пришедший из губы Тюва "Богатырь". На отданный им салют из 13 выстрелов с "Цесаревича" отвечали 7 выстрелами. В 16 ч 25 мин "Бакан", получив разрешение с "Цесаревича", снялся с якоря. В 17 ч "Богатырь" встал за кормой "Цесаревича" на две бочки. Эти бочки, как и пришедший в 18 ч 20 мин "Андрей Первозванный", видны на пока что единственном известном снимке отряда в бухте, позволяя датировать его столь же уверенно, как это, также на основании записей в вахтенном журнале кораблей, удалось сделать со снимком "Варяга", "Рюрика", "Океана" и других кораблей, сделанном в Восточном бассейне Порт-Артура 21 сентября 1903 г.

В 19 ч 20 мин "Слава" по семафору доложила на "Цесаревич" о завершении приемки двумя барказами из береговых складов 350 т угля.

После полуночи 19 сентября адмирал перешел на "Славу", оставив "Цесаревич" под своим флагом. В 10 ч 25 мин по сигналу "Славы" и следуя за ней в кильватере, отрад вышел из Екатерининской бухты. По выходе в Кольский залив "Цесаревич" по сигналу "Славы" отделился в 12 ч 10 мин для следования в губу Тюва, здесь к нему присоединились "Андрей Первозванный" и пароход "Мурман". "Цесаревич" устроил с берегом леерное сообщение, по-ввдимому, для приема воды из ручья. "Слава" тем временем, имея "Богатыря" в кильватере, совершала 25-мильное плавание внутрь Кольского залива.

Одно за другим отмечались в вахтенных журналах кораблей названия местных селений и приметных ориентиров, показанных на русской карте лапландского берега. Здесь, в глубине бухты, близ впадения в нее рек Тулома и Кола, располагался исторический город Кола, с 1264 г. известный как новгородская земля. Из века в век являлись сюда датские, шведские и норвежские завоеватели, а в 1599 г. датский король Христиан VI, прибывший в Кольский залив с флотом из 8 кораблей, пытался заставить жителей края присягнуть ему на верность. Но русские люди умели тогда отбиться от притязаний иноземцев на их земли.

В 11 ч 35 мин оставили слева о. Сальный, в 12 ч прошли в 6 милях от Хлебной пахты, в 12 ч 25 мин миновали Мохиаткину пахту и встали на якоря вблизи ожидавшего корабли "Бакана". Где-то здесь в 1713 г. выбирал место для зимовки первый пришедший в Кольский залив архангельский корабль "Рафаил", здесь же на берегу Семеновской бухты, десятью верстами к северу от г. Колы, спустя с лишком 200 лет, 21 сентября 1916г. состоялась закладка города и порта Романов-на-Мурмане, впоследствии Мурманск.

После полудня адмирал на подошедшем к "Славе" "Андрее Первозванном" отправился на стоящий в губе Тюва "Цесаревич". Утром 20 сентября "Богатырь" от стоянки у Анна Корча пошел обратно к "Цесаревичу" и в 7 ч 15 мин, приняв на борт адмирала с чинами штаба лейтенантом С.И. Фроловым (1869-?) и мичманом 0. А. Щербачевым (1885-1928, Генуя), направился к становищу Териберка. "Цесаревич" в 11 ч 30 мин снялся с якоря для уничтожения в море девиации и проведения глубоководных исследований. Последней Кольский залив покидала "Слава". В 13 ч 20 мин подняли все гребные суда, опробовали рулевую машину, в 14 час 10 мин сыграли две дробь-тревоги для поверки боевых расписаний и в 15 ч 5 мин снялись с якоря. Корабль следовал к назначенному ему рандеву с отрядом в 5 милях к северу от восточной оконечности острова Кильдин.

За это время адмирал в продолжение трех часов осматривал становище Териберку, где во время летнего трескового промысла собирались до 500 мелких судов сезонных промысловиков. Весь Мурманский улов (с помощью ярусов), доходивший до 5000 т, рыбы был в несколько раз меньше улова норвежских паровых траулеров, и уже тогда появился обычай "крестить" рыбу, т.е. сбывать норвежскую рыбу в качестве пойманной русскими рыбаками. О всех этих проблемах и удручающей отсталости края И.Ф. Бострем узнавал от сопровождающего его в те дни начальника Мурманской экспедиции.

О неотложной необходимости государственной программы повышения культуры и экономики края до уровня Печенгского монастыря напомнило И.Ф. Бострему посещение на "Богатыре" острова Кильдин. Этот удручающий контраст (сохраняющийся и в наши дни) и побудил, наверное, И.Ф. Бострема к стремлению немедленно помочь заброшенному петербургской властью, богатейшему природными ресурсами русскому краю.

Многими впечатлениями, полными красот (особенно в норвежских фиордах), должны были запомниться дни последующего плавания, но поход на Мурман и пребывание у его берегов составляли, бесспорно, главную заслугу и достижение отряда. Сумев преодолеть все страхи, выдвигавшиеся бюрократией перед походом, и опираясь при его подготовке на помощь лучших специалистов отечественной гидрографической службы полковника М.Е. Жданко (1855-1921), капитана 2 ранга А.М. Бухтеева (1862-1940, Босния), генерал-майора А.П. Вилькицкого (1858-1913), И.Ф. Бострем уверенно провел корабли по избранному, хотя и не вполне осуществленному маршруту. Его он предполагал расширить при следующем плавании отряда. Перед уходом из Териберки 20 сентября И.Ф. Бострем телеграфировал министру: "…Счастлив, что удалось осуществить давнишнее желание познакомить личный состав с единственным незамерзающим русским морем и что первое посещение состоялось не в самое благоприятное время. Население приветствовало наш приход как начало новой эры для Севера России. Здоровье офицерства и команды прекрасное. Бострем".

Внимание и милости, недавно оказанные адмиралу императором, казалось, не оставляли сомнений в скором наступлении этой эры, в осуществлении надежд на расцвет края. Всем хотелось верить, что скоро явятся во главе с "Андреем Первозванным" флотилии отечественных траулеров, которые под прикрытием тогда же созданных пограничных и морских сил вытеснят из русских вод беззастенчиво хозяйничавших в них, вооруженных новейшей техникой норвежских и английских промышленников.

45. Мурман – средиземноморье

Более чем трехнедельное плавание от Мурмана до английских берегов проходило путями, не отмеченными морскими сражениями. Россия никогда не воевала с Норвегией. Редкими были здесь и плавания кораблей парового флота. Но зато незримо сопровождали отряд исторические тени кораблей архангельской постройки. В продолжение полутора веков отрядами и поодиночке совершали они свои опасные плавания, чтобы, придя на Балтику, внести свою долю в славу русского флота.

"Положительно изумительны" были, как вспоминал В.А. Белли, красоты фиордов и образцовая ухоженность норвежских городов. Гамерфест, Тромсе и Тронхейм. Каждый из них гордился своей многовековой (до 1000 лет) историей и вкладом в развитие мировой культуры. Тронхейм считался древней столицей Норвегии, где продолжали совершаться коронации норвежских королей. Плавание до Шотландии проходило в условиях жестокого шторма. На "Славе" особенно опасались, что угля до Барроу может не хватить.

Исторические уроки нового времени принесли отряду дни пребывания в Англии и Франции. Запоминающимся было ознакомление со строившимися в Англии крейсером "Рюрик" и затем во Франции – "Адмирал Макаров". Сооружаемые по устарелым проектам, они были, увы, зримыми образцами того удручаюшего наследства, которое новому флоту успела оставить доцусимская бюрократия. Но гардемарины по молодости лет едва ли еще об этом задумывались. И В.А. Белли откровенно признавался, что к тому миру техники, которым стало посещение английских верфей и заводов, особенно, устроенная англичанами пароходная экскурсия, он оказался неподготовленным. Поразил гардемаринов устроенный Базилем Захаровым прием, который он оказал своим русским друзьям. Начиная с экстренного поезда, предоставленного фирмой Виккерс, доставившего гостей в Шеффилд со скоростью 80-100 км/ч, с роскошным обедом в пути, и кончая обстоятельнейшими экскурсиями по кораблям и заводам – во всем чувствовались особые внимание и предусмотрительность. И всегда, как записывал В.А. Белли, замечались не уступавший немецкому порядок и незыблемость вековых традиций благоустроенности и культуры.

После стоянок в портах внутреннего Ирландского моря Гринок (с 14 по 21 октября) и Барроу (с 22 по 26 октября) отряд проливом Св. Георгия вышел в Атлантический океан. В Бресте 28 октября корабли встретили без преувеличения восторженный прием, оказанный французской Северной эскадрой. Чествования продолжались до 6 ноября, когда корабли, провожаемые пожеланиями счастливого плавания, отправились в испанский порт Виго. В выборе маршрута дальнейшего плавания адмиралу была предоставлена значительная свобода. Надо было только, как писал министр, не допускать коротких переходов, не заходить в порты, расположенные рядом и в один и тот же на пути туда и обратно. Тулон, Аяччио и Альмерию следовало из маршрута исключить и восточнее Бизерты не ходить. По приглашению начальника морских сил в Средиземном море адмирала лорда Бересдорфа было разрешено посетить Мальту, но оказалось, что у англичан изменились обстоятельства и приход русских будет не ко времени.

В Виго, куда пришли 8 ноября, пользуясь удобством стоянки и хорошей погодой, провели комплекс особенно интенсивных рейдовых учений. Все они, правда, повторяли прежнюю номенклатуру, существовавшую в доцусимское время на 1-й и 2-й Тихоокеанских эскадрах. Новым словом в обучении подготовительным стрельбам гардемаринов и комендоров, кроме традиционных ружейных стволов, вставляющихся в каналы орудий, стали приобретенные в Англии приборы для проверки прицеливания – "доттерн". Гардемарины усиленно восполняли пробелы своего обучения. Наследие прошлого проявило себя и при стрельбе из минных аппаратов "Богатыря". Выстрел в щит па якоре с расстояния 450 фут. не удался, при выстреле на ходу 12-уз торпеда, пройдя 1 кб., затонула. Недельные поиски оказались безрезультатны. Пришлось убыток в 3582 руб. 28,5 коп. отнести на счет казны. На острове Мадейра, где не было гавани, пришлось испытать изнурительную якорную стоянку среди открытого океана. Эти неудобства искупились, конечно, редкостными впечатлениями первооткрывателей, которые остались, наверное, у всех участников плавания при знакомстве с экзотикой курортного тропического острова, рожденного вулканической деятельностью природы.

Стоянкой в Кадисс, куда пришли после Мадейры, особенно предприимчивые гардемарины, как вспоминал В.А. Белли, сумели воспользоваться, чтобы провести "незабываемый на многие годы день в Севилье". Г.Ф. Цывинский писал, что именно в бесконечно покорившей его Испании он рассчитывал пожить по выходе в отставку, чтобы объехать все ее исторические города и памятники.

Впечатляющим был заход в Гибралтар, где мощная крепость на гигантской скале и база флота сторожили проход в Средиземное море. Стремясь во всем разнообразить и оживить учения, адмирал в Бизерте практиковал корабли в искусстве работы с прожекторами, в море поручал "Богатырю" провести условное задержание встречавшихся пароходов. Упорно добивала адмирал и образцового сигналопроизводства. Каждый сигнал, поднятый флагманским кораблем (на фок-мачте), корабли перед исполнением были обязаны отрепетовать на своих грот-мачтах. Много полезных наставлений и уроков содержали и выпускавшиеся приказы по отряду. Убежденный англоман, И.Ф. Бострем ввел на отряде и практику буксировки кораблей друг другом в море. Буксирный трос на "Славу" подавали с помощью спасательной ракеты, пущенной с "Цесаревича". Неожиданным образом этот опыт пригодился спустя три года. Успешно овладевали гардемарины и английским языком, для чего адмирал пригласил на отряд двух выпускников Кембриджского университета. Они жили в помещениях гардемаринов, очень с ними сдружились и фамилию одного из них – Тиллард В.А. Белли помнил до наших дней.

Многообещавшей была попытка адмирала приобщить офицеров и гардемаринов к началам военно- морского искусства. Проводившиеся до войны в морской академии тактические игры по правилам известного издателя трудов по истории и тактике флотов и справочника "Файтинг Шипе" Ф.Т. Джена адмирал возобновил с приглашенными в его салон на "Цесаревиче". Но дело, хорошо начатое, как вспоминал В.А. Белли, почему-то на отряде не прижилось. "Пожалуй, такой конец этой хорошей затеи был характерным для Бострема, который имел много хороших идей, но не умел доводить их до конца". Документы не позволяют судить об адмирале столь категорически. Немалые препятствия, отнимая нервы и время, постоянно создавала ему петербургская бюрократия, требовавшая экономии во всех расходах, особенно на воду и уголь. Обширную переписку пришлось, например, вести по поводу ходатайства адмирала об увеличении расходов для приобретения призов,. выделявшихся для победителей регулярно проводившихся гребных и парусных шлюпочных гонок. Проблем таких было в избытке, и не всегда удавалось их решить.

Занятый в свободном плавании воспитанием, образованием и профессиональным обучением новых кадров флота, отряд И.Ф. Бострема посредством почтовотелеграфной связи продолжал оставаться всецело во власти петербургской бюрократии. А она в то время не имела ии достаточных материальных средств, ни творческого интеллектуального потенциала, ни понимания важности решения отрядом задач.

Деморализованное потрясениями войны и последовавшими за ней мятежами, потерявшее своих прежних функционеров и пережившее глубокую перетряску руководящих кадров, морское ведомство пребывало в затаенном ожидании того, что все в конце концов обойдется и прежний порядок будет восстановлен. От опаленных войной дальневосточных окраин, где крейсер "Аскольд" стараниями местного морского начальника был обращен (как писал Н.А. Типольт (1884-1967, Париж) в его личную яхту, до гулких коридоров Главного адмиралтейства и тихих покоев императорского дворца – всюду царила благостная обстановка выжидания и бездеятельности. Зримые шаги по возрождению флота совершались лишь в трех главных тогда формированиях – Гардемаринском отряде, Черноморском отряде Г.Ф.Цывинского, отрабатывавшем методы массирования огня, и Минной дивизии Балтийского флота под командованием Н.О. Эссена (1860-1915).

На берегу же обстановка оставалась безрадостной. Отчаянными усилиями лейтенанта А.Н. Щеглова (1875-1953, Париж) при содействии дворовой интриги удалось "пробить" создание МГШ, но он, выпуская первые работы своих офицеров, был занят пока лишь отстаиванием своего права на существование. За это время легли под сукно заключения двух следственных комиссий по двум делам о поражениях на море, бесшумно закрылась миссия адмирала Абазы-Париуса, рассыпалась комиссия контр-адмирала А.Н. Паренаго. В заседательском состоянии пребывали комиссии, которым под видом подготовки реформ поручалась разработка "Наставления по подготовке судов и эскадр к бою" (З.П. Рожественский); "Правил и инструкций по тактическим и организационным частям судовой артиллерии" (капитан 1 ранга А.М. Герасимов, 1861-1931, Тунис), "О новом прохождении службы офицерами" (вице-адмирал И.М. Диков, 1833-1914); "По выработке правил подготовки миноносцев и минных отрядов к бою" (контр-адмирал М.Ф. Лощинский, 1849-?) и др. Как писал лейтенант А.Н. Щеглов, "министр не хотел новшеств, и даже позорная война не могла образумить лукавых министров".

Примитивизм взглядов министра А.А. Бирилева доходил до того, что, не давая себе труда задуматься о потенциале отечественной инженерной школы, он на заседании комиссии о новых типах кораблей не постеснялся посоветовать поискать (за неимением в России) новые проекты в Дании. Замечательна и его беспредельная по демагогии резолюция о достройке крейсера "Кагул" где он 20 марта 1906 г. призывал гнев господа Бога на головы виновников задержки работ (P.M. Мельников. "Крейсер "Очаков", Л., 1986, с. 201). Он, правда, резолюцией "согласен" одобрил предложения И.Ф. Бострема от 16 декабря 1906 г. о последующем плавании на Мурман и присоединении к отряду впредь двух линейных кораблей. Но не судьба была этим планам осуществиться. Кипевшие на адмиралтейском олимпе страсти бесконечных интриг, столь ярко отображенные в записке лейтенанта А.Н. Щеглова, привели к скоротечному 11 января 1907 г. смещению министра А.А. Бирилева и вознесению на его место по мотивам, столь же мало понятным, как и нынешние перемены в правительстве, весьма пожилого – под 80 лет, вице-адмирала И.М. Дикова. Предписание о назначении к нему в товарищи с 15 января 1907 г. И.Ф. Бострем получил во время стоянки в Бизерте.

В Бизерте адмирал простился со своим отрядом, пожелал гардемаринам успехов в обучении и без промедления отбыл под адмиральский шпиц в Санкт-Петербург. О планах похода на Мурман он в новой должности не вспоминал и тем отчасти подтвердил справедливость замечания лейтенанта А.Н. Щеглова в своей записке относительно достоинств И.Ф. Бострема. В ней он аттестовался как и "оппортунист", которого было бы нежелательно назначать начальником предлагавшегося МГШ. Но кто-то – может быть, тот же граф А.Ф. Гейден (1859-1919) – очень сильно, как писал А.Н. Щеглов, благоволивший к И.Ф. Бострему, устроил его назначение в товарищи к И.М. Дикову. Но и этот старый черноморец, как писал о нем В.И. Семенов ("Флот и "Морское ведомство" до Цусимы и после, С.-Пб,), усидел в министрах недолго. Уже в начале 1909 г. его в порядке совершавшейся псевдореформаторской чехарды сменил молодой, но также, как писал А.Н. Крылов, мало годившийся в министры С.А. Воеводский (1859-1937, Виши). Все эти перемены фатальным образом, как показал ход событий, должны были отразиться в судьбе "Славы". Но пока она в составе отряда, став временно флагманским кораблем, под командованием А.И. Русина 1 февраля 1907 г. продолжила плавание, держа курс на Тулон.

В выпущенной в 1910 г. в Кронштадте лейтенантом князем М.Б. Черкасским "Памятной книжке для нижних чинов линейного корабля "Слава" (с. 151) говорилось, что "переход из Бизерты в Тулон отряд делал полным ходом при очень свежей погоде", отчего на "Славе" был даже сорван правый выстрел. Но корабли хода не уменьшали, и из всех судов отряда "Слава" пришла первой". Из рапорта А.И. Русина следовало, что полного хода достичь не удалось из-за сильной встречной волны, заставлявшей принимать воду баком и вызывавшей перебой винтов. Чрезмерно утомлены были машинные команды, не имевшие отдыха из-за проникавшей едва ли не повсеместно сырости. От усталости кочегары нередко упускали пар. Вода проникала в некоторые отделения жилых палуб через плохо пригнанные крышки клюзов, "полубортики нижней батареи", через вентиляционные трубы и через мамеринцы носовых башен. Наибольшая скорость "Славы" составляла 16 уз (106 об/мин.), наименьшая 9 уз (53 об/мин.), "Цесаревич" соответственно 16 (83-86 об/мин.) и 14 (74 об/мин.). "Богатырь" – 22 уз (140 об/мин.) и 11 уз (71 об/мин.).

Действительную скорость "Славы" и других кораблей приходится относить к одной из множества загадок, которые еще ждут своего разрешения путем дополнительных исследований. Пока же приходится сожалеть о том, что князь М.Б. Черкасский (а может быть, редактировавший его командир корабля) не нашел нужным точно приводившиеся обстоятельства плавания оживить цифровыми показателями, как это, например, в своей книге о плавании в 1900 г. на Дальний Восток сделал священник Н. Дьяков ("Год на крейсере "Адмирал Нахимов", С.-Пб, 1904). Обезличенными – без упоминания командиров и старшин шлюпок – оказались и таблицы шлюпочных гонок, где приводились лишь даты и названия призовых шлюпок корабля. А в весьма содержательной таблице угольных погрузок (семь раз в 1907 г. со скоростью 41 -84 т/ч, 15 раз в 1908 г. со скоростью 54-167 т/ч, и 15 раз в 1909 г. со скоростью 64-146 т/ч за погрузку) не указывались место и количество участвовавших в работе.

Немногословные документы могли служить к дополнению истории корабля. Таким, например, для крейсера "Россия" было выявление повреждения паровой трубы за несколько часов до боя 1 августа 1904 г. и помешавшее в бою (из-за вывода из действия нескольких котлов) развить полный ход, а это обстоятельство могло фатально отразиться на судьбе шедшего концевым крейсера "Рюрик". Такого же рода удручающим фактом, хотя и не имевшим катастрофических последствий, было встречающееся в документах упоминание о 40% (в сравнении с "Цесаревичем") перерасходе топлива на "Славе". Его замечали еще в плавании на Мурман, но на глаза министру оно показалось только в августе 1907 г. при чтении рапорта нового командующего отрядом контр-адмирала А.А. Эбергарда (1856-1919). Министр тогда потребовал от механического отдела МТК объяснить причины такого большого расхода, но документы о разбирательстве по этому поводу не обнаружены. Известно лишь, что речь шла о неустранимо больших и постоянных пропусках пара, вызванных конструктивнотехнологическими дефектами главных машин. Свою роль должно было, наверное, сыграть и отсутствие на "Славе" экономайзеров. Нужен, конечно, поиск новых документов, но ясно одно: налицо проблема культурно- технического отставания России. И "Слава" была готова встать в ряд с примерами этой отсталости.

В Тулон, куда "Слава", опередив отряд на 15-20 миль, пришла 2 февраля 1907 г., корабли провели мелкий ремонт. Об уроках войны напомнил осмотр достраивавшегося после спуска на воду крейсера "Адмирал Макаров". А.И. Русин в донесении императору с полной определенностью признал его безнадежно усгарелым. но никаких предложений по его усовершенствованию не высказал. Попытки ревизии проекта и доведения его до современного уровня с помощью гардемаринов (В.П. Костенко подобный проект разрабатывал в канун войны) командующий также не делал. Загадка поспешного заказа кораблей этого типа при явной невозможности их участия в войне оставалась неразрешимой. Отдавая дань рутине, "в районе Тиерских островов проводили минные стрельбы на скорости 14 уз по движущейся пели. "Богатырь", задержанный пристрелкой мин, не стрелял, но был оставлен для испытания механизмов после их переборки. Скорость его составила 22,5 уз. После скандала с поставкой угля (подробности в книге о "Цесаревиче") "Слава" приняла 1026 т, "Цесаревич" 800 т, "Богатырь" 478 т. В согласованный заранее с ходом занятий на отряде день, 19 февраля, корабли поочередно посетила пребывающая в Каннах великая княгиня Анастасия Михайловна (1860-1922).

Тулон покинули 20 февраля. На следующий день провели "примерно боевую стрельбу" практическими зарядами из 12- и 6-дм орудий с расстояний 30-35 кб. Несмотря на значительную килевую качку, вызванную мертвой зыбью, несколько 12-дм снарядов легли вблизи щита. Стрельба была медленная из-за малого навыка комендоров вследствие, как писал А.И. Русин, "небольшого количества разрешенных отряду практических боевых стрельб".

Розмахи качки доходили до 10°, порты 75-мм орудий не открывали. Вечером практиковались в боевом освещении. 22 февраля, продолжая занятия по расписанию, на "Цесаревиче" провели учение спуска шлюпок и обхода их вокруг корабля. Вечером с флагманской "Славы" устроили отражение минной атаки, но без стрельбы. В полночь учения повторили. По выходе в Атлантический океан (23 февраля) "Богатырю" было приказано держаться на левом траверзе "Славы", меняя расстояния (для практики дальномерщиков и сигнальщиков) от 40 до 70 кб. Из-за нагревания на "Цесаревиче" мотылевого подшипника правой машины ход уменьшили до 7 уз, но до вечера подшипник заменить не успели, и "Слава", приказав "Богатырю" вступить в кильватер, увеличила скорость до 12 уз. "Цесаревичу" было приказано догонять отряд по исправлении повреждения. Связь поддерживали по радио. Он пришел на рейд Виго после постановки на якорь "Славы" и "Богатыря" 25 февраля. Переход в 1307 миль совершили со скоростью 10 уз. В Виго провели серию рейдовых учений и смотр гардемаринов.

В состоявшейся 3 марта парусной офицерской гонке шлюпок без рулей с участием совершавшего учебное плавание "Герцога Эдинбургского", вельбот и барказ "Славы" получили в своих категориях первые призы, а катер и полубарказ – вторые. Всего разыгрывалось 12 призов. В море при выходе из Виго 8 марта провели стрельбы по щитам, включая и опыт сосредоточения огня всего отряда по шиту.

Сильная зыбь мешала стрельбе больших орудий, порты 75-мм орудий открыть не позволяла – корабли начали бы черпать воду.

Изъян французского проекта вновь напомнил о бесполезности на корабле этих орудий.

Всесторонний итог плавания и осознание грядущих задач флота состоялись во время визита отряда в передовую базу британского флота Портсмут. Отряд подходил к нему уверенно маневрирующим и хорошо отдававшимся боевым соединением, где в отличие от бессловесного стада, которое представляла собой покорно тянувшаяся эскадра З.П. Рожественского, корабли владели искусством взаимозаменяемости в строю, где каждый привык быть и ведущим в кильватере, и кораблем-уравнителем во фронте. Гардемарины вполне осознали свою роль в качестве офицеров. Корабли получали навыки всесторонней одиночной боевой подготовки и проверили свои способности в массировании огня. Осмотр техники при посещении внутренних портов Британии по пути с Мурмана заменился теперь ознакомлением с историей, культурой и современной мощью флота владычицы морей. Вместо откровенно враждебного отношения периода Русско-Японской войны, когда эскадру З.П. Рожественского называли не иначе, как "эскадрой бешеной собаки", отряд А.И. Русина принимали с подчеркнутыми радушием и гостеприимством. С русских моряков, как вспоминал В.А. Белли, отказывались брать деньги за проезд в трамвае. По приглашению короля гостями в Лондоне в продолжение суток были 20 офицеров и 100 матросов.

Два дня корабли были открыты для осмотра англичанами. Знаком особого доверия и грядущих союзнических отношений стало устроенное для офицеров и гардемаринов посещение священной реликвии британского флота – еще сохранившегося (построен в 1765 г.) наплаву парусного линейного корабля "Виктори", возглавившего флот в историческом сражении 1805 г. с французским флотом при Трафальгаре. На палубе корабля ставший национальным героем лорд Г. Нельсон (1758-1805) был смертельно ранен пулей французского стрелка. Знакомство с кораблем, служившим в роли флагманского для начальника базы, позволило вспомнить о днях союзнического взаимодействия между русским и английским флотами, заставляло задуматься о корнях британской королевско-парламентской демократии и многовековой культуры нации, сумевшей около 1150 г. основать свой первый университет, в 1251 г. – свой первый парламент и в 1679 г. принявшей основополагающий акт о гражданских свободах. Зримым свидетельством этой культуры стало и возведение в ранг национальной реликвии огромного (102 пушки) исторического корабля, чем Россия, несмотря на все заветы Петра Великого, и до сих пор похвалиться не может. Даже сохранявшуюся с екатерининских времен волжскую галеру "Тверь" умудрились погубить в 1950-е годы "хрущевской оттепели", а предпринятая в 1987 г. "реставрация" крейсера "Аврора" привела лишь к созданию безбожно искаженного новодела.

На рейде Тулона. Февраль 1907 г.

Было над чем задуматься и при осмотре образцовой во всех отношениях морской артиллерийской школы. Не могло не запомниться и посещение таинственного и пока еще единственного в своем роде, недавно вступившего в строй "Дредноута". Как "Виктори" представлял собой боевую мощь и славу далекого прошлого, так новый, подавляющий размерами, вооружением и скоростью великолепный корабль олицетворял собой будущее мировых флотов. К грустным результатам должно было приводить сопоставление с ним "Славы" и "Цесаревича", и нельзя было, наверное, не задуматься о шансах боя с таким кораблем, как это в своем буклете о кораблях типа "Андрей Первозванный" в 1908 г. сделал "капитан Балтийский".

Исключительно торжественно – под звуки игравшего на "Виктори" русского гимна и при выстроенном карауле, а на броненосце "Ривеидж" построением команды и трехкратном "ура" – провожали англичане выход отряда из гавани Портсмута на Спитхедский рейд 14 марта 1907 г. Корабли отряда отвечали такими же почестями. В море вышли с английскими лоцманами, приняв запасы продовольствия на случай задержки в море из-за туманов, чтобы засветло пройти Английский канал. Весь день по выходе 15 марта шли 16-узловой скоростью. Почти весь путь до Киля проделали в тумане. Скорость убавили до 12 и даже до 7 уз. В Каттегате осторожно выбирали путь, два раза пережидали туман, становились на якорь.

И все же неприятностей избежать не удалось. Тщательно выбранный в совещании с корабельным и флагманским штурманами и с участием датского лоцмана, курс на S между отмелями близ маяка Турнесс оказался все же ненадежным. В 17 ч 40 мин. 18 марта на "Славе" почувствовали два легких толчка, не помешавших, однако, выйти на свободную воду. Чтобы не попасть снова на отмель, заднего хода благоразумно давать не стали. "Цесаревич", успев принять все нужные, предусмотренные на отряде сигналы (шары на "стоп", три выстрела-также означавшие "стоп машина", флаг "Земля" и флаг "Веди" – "курс ведет к опасности"), успел уклониться от отмели и повреждений не получил. На "Славе" отсеки и бортовые коридоры обнаружили деформации днища с обоих бортов на протяжении I-II, III и IV отсеков. В I и II отсеках дали трещины три шпангоута. Под носовым 47-мм погребом происходила слабая фильтрация воды (7 т/ч).

Отойдя на 2 мили от опасного места, встали на якорь, к вечеру 19 марта подошли к городу Ниборг, где сменили лоцманов. Но и новая их смена настаивала на безопасности прежнего курса. Проливом Бельт 20 марта подошли к входу в Кильский, как писал А.И. Руснн, фиорд, а затем встали на якоря в отведенных местах. После погрузки угля с парохода, почти в одно время с отрядом, пришедшим из Англии, занимались окраской, учениями и подготовкой к экзаменам корабельных гардемаринов. Для них организовали осмотр Морского училища.

Отношение немецких властей было вполне корректным, но о чествовании русских речи не было. На два приема, устроенных временно командовавшим эскадрой вице-адмиралом Тишелем и командиром порта вице-адмиралом Притвицем, А.И. Русин за недостатком времени не отвечал.

Киль покинули утром 27 марта и 29 марта отдали якоря в аванпорту Либавы.

Первый заграничный поход завершился.

46. В кампании 1907 г.

Обстоятельные экзамены по пяти предметам перед представительной из 47 человек комиссией во главе с контр-адмиралом Н. А. Матусевичем (1852-1912) обнаружили в большинстве ответственное отношение гардемаринов к задачам возрождения флота. Только 9 из 151 человека советом командиров были признаны недостойными звания офицера, но и из них большинству было позднее предоставлена возможность искупить грехи молодости. 16 апреля 1907 г. приказом № 311 А.И. Русина было объявлено о состоявшемся императорском повелении произвести в первый офицерский чин 97 мичманов флота, 31 подпоручика корпуса инженер-механиков флота и 5 подпоручиков корпуса корабельных инженеров флота. В соответствии с прежним ходатайством И.Ф Бострема и по рекомендации экзаменационной комиссии лучшие по своим успехам на экзаменах получили назначение на корабли, на которых они плавали в отряде. Вместе с поощрением за успехи в учебе и службе это позволяло укрепить дух товарищества в кают-компании, улучшить обучение и воспитание новой смены гардемаринов. 1 мая вновь произведенные офицеры были командированы со своих кораблей в Кронштадт, где получили новые назначения.

В.А. Белли, например, попал на миноносец, где с изумлением обнаружил, что его командир капитан 2 ранга П.М. Плен (1875-1918), герой порт-артурской обороны, не проявлял ни малейших намерений приобщить мичмана к службе, поделиться своим богатым опытом, ознакомить с картами, научить управлению стрельбой. Не утруждал себя командир и плаванием по створам, предпочитал ориентироваться в море по вешкам. А когда выяснилось, что не склонный к спиртному мичман совсем не способен поддерживать регулярно устраиваемые командиром застолья и ресторанные загулы, то и вовсе начал третировать своего помощника . Спасаться от командира пришлось переводом по собственной инициативе на краткие артиллерийские курсы. Не все, конечно, были таковы, как герой-выпивоха П.М. Плен или легендарный порт-артурский командир ‘ Силача" С.З. Балк (1866-1913), "отличившийся" на "Вынос ливом" при спасении севшей в Риликс-фиорде на камни яхты "Штандарт" в 1908 г. Гораздо больше было прогрессивных командиров, всерьез озабоченных возрождением флота, таких как начальник 2-го отряда (в который входил "Прочный") капитан 2 ранга И.В. Студницкий (1857-1929) или командовавший первым отрядом миноносцев Н.О. фон Эссен.

С приходом в Россию гардемаринский отряд окунулся в атмосферу мало в чем изменившейся бюрократической рутины. Подобно ледоколу "Ермак", который в начале мая провел корабли в Кронштадт, отряд оказался перед необходимостью "пробивать льды" этой рутины. Во-первых, сразу же были сорваны планы предполагавшегося еще И.Ф. Бостремом скорого ухода отряда в новое плавание. Без промедления, проведя экзамены в Либаве или Ревеле, он рассчитывал с открытием навигации перейти в Кронштадт, подготовить там кораблик плаванию, к 10 июня разместить новые смены гардемаринов и не позднее 18 июня уйти в плавание к Мурманскому берегу. Там можно было бы пробыть до 15 сентября, то есть два месяца вместо одного.

Для полноценной практики гардемаринов надо было бы включить в отряд два минных крейсера или два миноносца. Немедленно по приходу в Кронштадт, между 7 и 12 мая, произошла замена командующего отрядом, что не могло не привести к потере преемственности в понимании задач плавания и подготовки к нему. Командующим стал заботливо продвигавшийся вверх правящими сферами и только что произведенный в контр- адмиралы А.А. Эбергард. После недолгого опыта фактического командования броненосцами "Император Александр 11" на Балтике и "Пантелеймон" в Черном море (было еще вошедшее в послужные списки, но не состоявшееся командование "Цесаревичем" в Порт- Артуре), новый командующий не мог взять на себя инициативу непременного плавания на Мурман. Слишком велики оказались препятствия, которые надо было заново преодолевать.

Новая смена гардемаринов прибыла на отряд 15 июня. Их начали "занимать службой" и совсем не по нх прямому учебно-строевому назначению. Огромных усилий, в частности, требовал надзор за переполнявшими корабли портовыми мастеровыми. Корабли буквально удушал огромный некомплект их экипажей, который даже к началу октября составлял 350 человек, в том числе 250 матросов-специалистов. Как докладывал А. А. Эбсргард, "полный комплект необходим как для пользы практики нижних чинов, так и в целях поддержания судового и боевого порядка на отряде". С неполными командами невозможно обеспечить полноценную практику гардемаринов и учеников строевых квартирмейстеров старшего выпуска". Без перемен сохранилась и укоренившаяся с давних пор система "сплавливания" портовыми структурами на корабли неподходящих для службы на них матросов. Из молодых матросов только 150 человек-гораздо меньше потребности, и среди них – 10 негодных по состоянию здоровья ("Грыжи", "Глухари"). На 75 человек меньше ожидавшегося было пополнение учеников с "Герцога Эдинбургского", которые должны были восполнить списание учеников, прошедших курс плавания на отряде. Значительно менялся и офицерский состав, нехватка которого заставляла последовательно "вытягивать" тех же гардемаринов, кто не выдержал экзамены в Либаве, после плавания и тех, кто неудовлетворительно держал проверочные испытания. Таких еще 31 августа на "Цесаревиче" было 37, на "Славе" 29, на "Богатыре" 24 человека.

Одновременно приходилось вести обширные ремонтные работы, включавшие не только устранение повреждений по корпусу, переборку механизмов, но и усовершенствование артиллерии. На всех трех кораблях требовалось установить новые оптические прицелы (вот когда дошла до них очередь!). Для всех кораблей предстояла замена фугасных снарядов с новой взрывчаткой, а у бронебойных снарядов, имевших пироксилиновую иачинку, – заменить трубки. Эти работы начали еще в Либаве, сразу по окончании гардемаринских экзаменов. На "Цесаревиче" меняли лопасти гребного винта, поврежденного еще при взрыве 26 января 1904 г. в Порт- Артуре. На "Богатыре" требовалось (также в доке) полностью демонтировать подводные минные аппараты, заменить проржавевшие места в клинкетных коробках, азатем – установить новые станки 6-дм орудий.

Но замшелые портовые порядки, далеко ушедшие от заветов Петра Великого, продолжали создавать препятствия для флота. Пришлось вернуть на склады принятую было на корабли солонину. Годным для работ оказался лишь один Александровский док. К осени предстояло принять ожидавшиеся для отряда новые фугасные снаряды, снабженные тринитротолуолом, вместо прежнего пироксилина. Не к месту был и высочайший смотр, проведенный в угоду императору 10 мая.

Процедура была проведена по всей форме, а "Слава", получив изъявления императорской признательности за блестящий смотровой вид (стоит только представить, чего это могло стоить в разгар ремонтных работ) и боеготовность, должна была после этой никчемной процедуры войти в док для ремонта днища, скуловых килей и окраски подводной части.

Только 5 июля "Слава" и "Богатырь" вышли в море для уничтожения девиации. "Цесаревичу", шедшему на буксире на малый рейд, "повезло" боком сесть на отмель, которая при углублении рейда осталась незамеченной. Таким было "глубокое" реформирование ведомства после войны. По счастью, дело обошлось 20 минутами страхов и возни на фарватере, после чего, придя в себя, "Цесаревич" отправился в море для проверки данных технологических формуляров и уничтожения девиации. Собравшись в Биорке-Зунде, корабли 17 июля вышли на совместное маневрирование.

Все лето 1907 г. отряд вместо похода на Мурман провел в учебно-демонстрационных плаваниях в Финском заливе. Бюрократия, по-видимому, все еще не решалась для единственной своей реальной силы избрать подходящий маршрут. Конфуз с бездумно подписанным при участии А.А. Бирилева в 1906 г. договором с Вильгельмом II в Биорке заставлял императора быть осмотрительнее. Отряд же тем временем, не ведая о предстоящих здесь через 10 лет событиях, в очередном плавании до Усть-Нарвы занимался простейшими эволюциями, побывал в Рижском заливе, с 8 по 14 августа занимался рейдовыми учениями в оказавшейся весьма удобной для этого бухте Тагалахт на севере острова Эзель. Шли северные ветры, разводили здесь крупную волну, отчего шлюпки с гардемаринами приходилось целые сутки держать на берегу. Весьма неустроенной, не соответствующей значению бухты на краю империи, была и телефонная связь. Ближайший телефон располагался в поселке Кильконд, отчего от него в Аренсбург удавалось позвонить два раза в неделю. Радиосвязь с Либавой из-за возвышенного берега удавалась только через Гельсингфорс. Негостеприимно принимали отряд и в Либаве, куда за углем пришли 14 августа. Здесь чрезвычайно медленным подвозом сорвали акцию отдела заготовлений ГУКиС по недопоставке на кораблях донецкого угля, отчего на "Славе" и "Богатыре" успели получить только по 100 т.

23 августа совершили плавание к входу в Пиллау, предполагая остров Готланд обойти с запада. Но от этого намерения заставили отказаться разогревшиеся на "Цесаревиче" мотылевые подшипники. В походе отличился "Богатырь" (командир капитан 1 ранга В. К. Гире 2-й, уверенно справившийся с задачей на заданной ему скорости обнаружить отряд.

За время плавания продолжали изучать присланную для отзыва и проверки на отряде "Организацию артиллерии в бою", которая, как видно из названия, должна была стать русским вариантом существовавшего до войны подобного документа в японском флоте. Оказалось, что документ, подготовленный в комиссии З.П. Рожественского, нуждался в основательной доработке.

В плавании с ‘Цесаревичем"

25 августа, придя в бухту Тагалахт, подвели итоги первого периода походного обучения гардемарин. В советах офицеров кораблей, проверив их подготовку, констатировали "слабый уровень практической подготовки по специальным отраслям службы, а равно и служебной тренированности молодых людей до выхода из Морского корпуса". Это значило, что в корпусе еще не успели должным образом обновить и расширить программы обучения. Пока что, в противоположность опыту прошлого года, с кораблей решили никого не списывать. Только четверо, убоявшихся строгости плавания, просили произвести в подпоручики по адмиралтейству и тем избавить от сомнительной перспективы провала на экзаменах для получения лейтенантского чина после плавания.

Очень долго, чуть ли не до момента выхода, утрясали в верхах маршрут плавания отряда и связанные с ним расходы. Из-за этого нельзя было дать ответ отделу заготовлений ГУКиС, предполагавшему для уменьшения расходов на оплату дорогого кардифского угля, приход отряда в Бизерту, для того чтобы прислать из Черного моря пароход с донецким углем. Маршрут получался с заходами в 19 портов с 10 погрузками (включая Либаву и Кронштадт).

Неготовность и нежелание бюрократии к действенным реформам проявились в откровенном пренебрежении к созданию береговых радиостанций и к станциям гардемаринского отряда. Документы (выявленные в работе о минных крейсерах класса "доброволец") свидетельствуют о том, что в меру своих амбиций весомые препоны начальнику 1-го отряда минных судов Н.О. Эссену в те же годы умело создавали командиры порта императора Александра III – сначала контр-адмирал А. А. Ирецкой, затем состоявший в этой должности с 28 декабря 1906 г. по 1 октября 1908 г. контр-адмирал И.К. Григорович.

В рапорте новому морскому министру из Нарвской губы о деятельности отряда с 10 мая А. А. Эбергард признавался в том, что ему приходится завидовать привилегированному положению царских яхт. Им, оказывается, в обеспечении радиосвязи постоянно предоставлялось предпочтение перед единственным на Балтике соединением больших боевых кораблей. Всем сообщениям отряда по радио постоянно создавали помехи во множестве переполнявшие эфир частные депеши "к лицам свиты их величеств", шедшие из ГМШ, форта Меншиков, Гельсингфорса и Ревеля. Правила радиотелеграфирования, установленные приказом Главного командира флота и портов и начальника морской обороны Балтийского моря, все названные береговые радиостанции полностью игнорировали. Хотя они располагали обычным телеграфом. Всем, видимо, хотелось воспользоваться только что утвердившейся, не примененной должным образом в войне, новомодной радиосвязью. В результате этой вакханалии в эфире береговые станции, всецело занятые частными депешами, отказывались отвечать на вызовы станций отряда, не принимали его радиограмм (даже не зная о степени их важности) и просили "не мешать их переговорам".

Особенно трогательно было слышать, с какой завидной правильностью совершались отправления службы флаг-капитана его императорского величества. В перерывах между застольями ему регулярно доставляли пустейшие по содержанию телеграммы дажес яхт, стоявших в Котке. Все они, включая ежедневные рапорты о числе больных и воде в трюме, без малейших ограничений транслировались на центральную станцию адмиралу К.Д. Нилову (1856-1919). Командующему же отрядом, даже стоя в Биорке, в своей радиосвязи приходилось полагаться лишь на добрую волю береговых телеграфистов.

Но связываться с царской свитой или беспокоить государя жалобой новоназначенный министр не решался, и радиовакханалия над Финским заливом могла бы стать великолепным озвучанием какого-нибудь театра абсурда.

Архив сохранил эти свидетельства вольготной жизни беззаботных тунеядцев, сидевших на шее армнии флота. В выписках из журнала станции искрового телеграфа "Цесаревича" теснились запросы в Гельсингфорс из-под адмиралтейского шпица. 30 и 31 августа на потерпевшую аварию яхту "Штандарт", обгоняя одна другую, сыпались адресованные свите Его величества генерал-майору А.Н. Орлову (1867-1916) поздравления с днем ангела: "Пьем дружно жбанчик до дна за здоровье именинника и от души желаем здоровья своему дорогому командиру". Доблестный корнет Скрупенский 2-й был лаконичен: "Полк от души поздравляет. Пьем здоровье". Полковник В.А. Комаров телеграммой № 31 умолял также обретавшего на "Штандарте" флигель- адъютанта А.А.Дрентельна: "Ради бога узнай, задержано Военным министерством или у вас мое назначение. Телеграфируй". В ряд с этими государственной важности свитскими депешами летели на "Штандарт" изъявления чувств княжне Оболенской: "Шлем сердечный привет" от княжны Надежды Эшарап и "Сердечно поздравляю, шлю привет" от Марии Сперанской. И все это – лишь малая доля депеш и только за время с 8 по 31 июля и с 30 августа по 2 сентября 1907 г.

Немудрено, что при таком уровне служебной этики и таких понятиях о служебном долге произошла позорная. едва не кончившаяся катастрофой авария у Або 25 августа 1908 г. императорской яхты "Штандарт’". Как писал участник того происшествия С.Н. Тимирев (1875- 1932, Шанхай), немедленно подлетевший к борту яхты охранный миноносец "Выносливый" снес о се рангоут свою радиосеть (а по воспоминаниям В.А. Белли, сломал себе и рею, которая, рухнув на палубу яхты, усилила панику среди придворной челяди). Командир миноносца С.3. Балк без промедления, не считаясь с присутствием на борту императора и флаг-капитана, вознамерился тут же повесить на своей рее виновного, как он решил, лоцмана. По счастью, яхта, сама себя посадившая днищем на никому не известную скалу, сидела на ней прочно. Ее 16° крен несколько уменьшился, и она "лишь продолжала немного оседать носом, своей тяжестью все более и более, прорывая и уминая себе днище, лежавшее на каменной гряде".

В обстоятельнейшем рассказе С.Н. Тимирева "Шхерное плавание 1907 г.", помешенном в журнале "Военная быль" (1966, № 82), говорилось о благостных образах императора и его семейства, о рыцарском долге адмирала К.Д. Нилова, о царившей на яхте обстановке всеобщего "обожания" царской семьи. Трогательными были подробности о развлечении детей на "детском острове" на рейде Питконас (с 1908 г. – рейд Штандарт), непременных приглашениях свободных офицеров яхты к любимым императором играм в "буль", в лото и в домино, катаниям с детьми на роликах, занятиям особенно любимым императором гребным спортом (императрица всегда на руле), "паровым экскурсиям" по близлежащим островам рейда, охота (в загонщики брали матросов) и прочим видам практиковавшимся на яхте мероприятиям. Не оставалось только места для размышлений о Цусиме и о том пути, куда вел Россию такой доступный ("любил и понимал простую, не показную судовую жизнь"), уже впадавший в религиозный мистицизм император.

Начальник главной квартиры императорского двора генерал В.Н. Орлов (слева) и флаг-капитан императора Николая II контр-адмирал К.Д. Нилов. Фото 1907-1910 гг.

Для большинст ва офицеров, привычно шагавших протоптанными путями карьеры, эти размышления оставались недоступны. И вот тот же С.Н. Тимирев, сам от них безмерно далекий, уже в 1917 году изумлялся поведению сослуживцев относительно созревавших в стране событий. Так же далеки были от них и плававшие на гардемаринском отряде.

Узнав об аварии "Штандарта", А.А. Эбергард немедленно с отрядом вечером 29 августа снялся с якоря и вслед за броненосцем "Император Александр II" перешел в Ганге. Помощь яхте ограничилась лишь ролью ретранслятора в Гельсингфорс радиограмм яхты (ее сеть, видимо, вместе со своей снес при подходе к борту неуравновешенный Балк). Тогда-то корабли и окунулись в придворную радиовакханалию с "сердечными приветами" и "жбанчиком до дна". Бюрократия опять оказалась у разбитого корыта из-за отсутствия организованной спасательной службы и вынуждена была обратиться за помощью к частной фирме Горста. Вопреки всем сомнениям, она за восемь дней сумела, заделав пробоину, снять яхту со скалы. В Рилакс-фиорд под Ганге прибыла из Дании присланная вдовствующей императрицей Марией Федоровной вторая (традиционно предоставлявшаяся ей для путешествия) императорская яхта "Полярная звезда". На ней августейшие туристы вернулись на рейд Питконас, и детские игры на острове возобновились.

1 сентября, ввиду выяснившейся обстановки, получили разрешение перейти в Кронштадт для приемки новых 12-дм и 6-дм снарядов. Через две недели перешли в Бнорке для погрузки полных запасов угля. (В Кронштадте для этого пришлось бы входить в его тесную мелководную гавань). 23 сентября к походу были готовы. Теперь предстояло счастье лицезреть императора во время устроенного им смотра.

Дабы не отвлекать государя от страстно излюбленных им прогулок на байдарке ("урвался на часок" – записывал он в дневнике), смотр собирались устроить чуть ли не на рейде Питконас. 23 сентября министр И.М. Диков докладывал адмиралу К.Д. Нилову, что суда гардемаринского отряда сидят 29 фут и что ближайшие порты к Питконасу – Трапезунд или Биорке. От императора ожидали повеления – куда отряду следует прибыть для смотра. Представление было назначено в ближайшем от Питконаса (где стояла "Полярная звезда") 8-мильном удалении по его меридиану на шхерном фарватере, шедшем от о. Нерви.

В 9 ч утра 24 сентября корабли снялись с якорей на Большом рейде Кронштадта. Из-за густого тумана скорость с 12 уз уменьшили до 6. Миновали в 10 милях остров Сескар. В 1,5 милях от маяка Нарви, где следовало повернуть на шхерный фарватер, стали в тумане на якорь. Чтобы обозначить свое присутствие для проходивших судов, осветились на ночь дуговыми фонарями. В час ночи после проливного дождя прояснило, что позволило убедиться в правильности своего места по счислению относительно маяков Соммерс и Нерви.

В 2 ч 30 мин 25 сентября снялись с якоря и, обогнув Нерви с запада, легли на шхерный фарватер. Августейшая чета высадилась на "Цесаревич" в 10 ч утра с борта явившегося из шхер с большим конвоем посыльного судна "Дозорный". На остальные корабли ес доставлял адмиральский паровой катер "Цесаревича", под конвоем парового катера "Славы". В остальном все прошло по издавна заведенному ритуалу: брейд-вымпел государя, поднятый на очередном из посещаемых кораблей, строй матросов и офицеров, милостивые слова тем, кто как-то мог запечатлеться в памяти императора, изъявление признательности за службу. Уже в 11 ч 30 мин "Дозорный" в сопровождении конвоирующих эсминцев (еще одно утешение государя после Цусимы) "Пограничник", "Забайкалец", "Стерегущий", "Украина", "Эмир Бухарский", "Трухменец" и миноносец "Бурный" удалился в Питконас. Как докладывал министру адмирал Нилов, "Его величество изволил остаться довольным как отменным состоянием судов, так и бодрым видом команд, и после смотра отряд отправился по назначению".

В 2 ч по личному разрешению царя (сигнал с ‘Полярной звезды") отряд снялся с якорей и утром 27 сентября подошел к Либаве. Четыре часа ожидали, пока разойдется туман, чтобы войти в порт. Здесь приняли 700т донецкого угля для продолжения испытаний его пригодности для водотрубных котлов. Запас этого угля предстояло получить в предстоявшем плавании доставкой пароходом из Черного моря в Средиземное. Пока что уголь проявлял себя повышенной температурой в угольных ямах. На "Славе" она доходила до 70° R, отчего пришлось его сжечь в первую очередь. В полдень 30 сентября после молебна и обеда команды начали, не боясь тумана, выходить из гавани. О проходе ворот с кораблей докладывали командующему по радио. Все обошлось благополучно. Отряд проложил курс на запад.

47. У ворот Черного моря

В 3 ч 30 мин 30 сентября 1907 г. отряд уже шел в сомкнутом строю, выдерживая в продолжавшемся тумане расстояние между кораблями в кильватере 2 кб. Вспомнив опыт Владивостокского отряда крейсеров, за кормой корабли выпустили буйки собственного изготовления (их изобрела группа энтузиастов в составе офицера, гардемарина и кондуктора). Отряд уходил с некомплектом команды. Не хватало 210 чел., что было не столь ощутимо, как на других кораблях флота, обездоленного цусимским "героем" З.П. Рожественским, но все же было необъяснимо, учитывая особое значение плавания отряда. Наверное, не составляло труда собрать людей с обширного стада императорских яхт и их охранных судов, но такие предложения адмирал, конечно, позволить себе не мог. Он лишь дипломатично объяснил нехватку людей малочисленностью призыва на флот в текущем году и большой убылью специалистов. Пополнить их состав он рассчитывал за счет призыва будущего года и подготовки специалистов собственными средствами на отряде. Радоваться приходилось уже тому, что начальство отказалось от планов ремонта в 1908 г. "Цесаревича" и "Славы", что, как напоминал министру А.А. Эбергард, могло бы привести "к распадению сплоченной, обученной и правильно поставленной части", которая в дальнейшем "могла бы послужить ядром будущей боевой эскадры Балтийского моря". Необходимый же ремонт рассчитывали ускорить выдачей Балтийскому заводу заказов на предварительное изготовление особенно требовавшихся деталей механизмов. Больше внимания можно было уделить и обучению гардемаринов. Их было уже заметно меньше: 44 на "Цесаревиче", 43 на "Славе", 31 на "Богатыре". Обновленным был состав офицеров.

На флагманском "Цесаревиче" прежнюю должность старшего флаг-офицера (он же флагманский минный офицер) сохранял только капитан 2 ранга К.А. Порембский (1872-1934, Варшава). Флагманским штурманом вместо капитана 2 ранга С.И. Фролова 1-го (1869-?) стал старший лейтенант В.И. Дмитриев 6-й (1872-1965, Париж). Имевший академическое образование (1904 г.) и штурманскую специализацию, он в Цусимском бою участвовал на крейсере "Жемчуг". Флаг- офицером вместо лейтенанта князя А.А. Щербатова (1881-1915), отличившегося на "России" в бою 1 августа 1904 г., но вынужденного теперь покинуть службу, назначили переведенного со "Славы" лейтенанта М.М. Поггенполя (1884-1951, США). Флот тогда вместе с погибшими в боях потерял много офицеров, ушедших в отставку из-за ран, болезней и позора. Флагманским артиллеристом стал прибывший из Черноморского флота капитан-лейтенант (этот чин временно вернули тогда на флот) А.М. Пышков (1873-?). Он окончил в 1902 г. артиллерийский класс, но в войне не участвовал. Место флагманского инженера-механика занял подполковник П.И. Онишенко (1865-1927, Версаль). Ранеес 1902г.служил на крейсере "Боярин", 1904 – на броненосце "Ретвизан", 1906-1907 г.- на крейсере "Минин". В 1915 г. перешел на Обуховский завод.

Учрежденную в отряде должность флагманского корабельного инженера занял штабс-капитан Н.О. Беренс (1881-1944, Польша). Все трое в плавании находились на "Славе". Новым был теперь и командир "Славы". Им стал капитан 1 ранга А.А. Баженов (1860-?), чья карьера была связана с командованием в 1904-1906 гг. крейсером "Азия", служившим для размещения чинов "наружной охраны" во время отдыха императора в шхерах. В 1906-1907 г. командовал учебными крейсерами "Генерал- Адмирал" и "Герцог Эдинбургский". В 1913-1916 гг. в чине вице-адмирала был командующим Амурской флотилии. Старшим офицером "Славы" вместо выбывшего В.И. Галанина (1865-1915) стал произведенный в капитаны 2 ранга В.А. Любинский (1873-?), а на его прежнюю должность помощника старшего офицера назначен был капитан-лейтенант П.П. Палецкий. Служивший в войну на "Диане", он на "Славе" в 1909-1910 г. был старшим офицером, с 1910 г. командовал миноносцами "Расторопный", с 1911 г. – "Финн", с 1914 по 1915 г.- "Новик".

На "Славу", взамен выбывших Г.И. Бутанова, В.Е. Дмитриева, Н.Н. Гобято, В.Б. Соловьева, Б.Д. Лодыгина, А.А. Гейнь и обоих врачей, прибыли младший минный офицер, порт-артурец В.К. Леонтьев (1882-1959, США), ставший в 1914 г. старшим офицером дредноута "Севастополь", младший артиллерийский офицер лейтенант А.П. Длусский (1883-1956, Лондон), в дальнейшем изобретатель известных всему флоту методик для офицеров по тактике артиллерии, и вахтенный офицер лейтенант Н.Н. Зубов (1885-1960), прошедший Цусиму на миноносце "Блестящий" и в 1914-1916 гг. командовавший миноносцем "Послушный". Из мичманов послевоенного выпуска 1905 г. прибыли Л.М. фон Галлер (1885-1950) и Н.Н. Крыжановский (1886-1964, Нью- Йорк). Последний пережил мятеж на "Памяти Азова" в 1906 г., на "Славе" прослужил до 1909 г.

Полноправными членами офицерской кают-компании "Славы" стали прошедшие на ней школу плавания два мичмана и два подпоручика инженер-механика, представляющие новое поколение флота. Вахтенный офицер Владимир Крафт был первым в выпуске 1907 г., но уже в списке офицеров флота 1915г. его фамилия не встречается. Вторым удостоенным чести служить на "Славе" был состоявший 11-м в списке Федор Юльевич Довконт( 1884-1960, Буэнос-Айрес). Вахтенные механики Иван Фридрихович Берг (1883-1974, Бразилия) и Георгий Георгиевич Еремеев (1884-?) в своем списке выпускников занимали 19 и 20 места.Революция прервала их службу. По счастью, люди не ведали о судьбе, вскоре уготованной им, флоту и всей России. Пережив кровавые мятежи на "Потемкине", "Памяти Азова" и в Кронштадте, все пребывали в уверенности, что ничего подобного повториться уже не может.

Утром 1 октября, миновав окутанный туманом о. Борнхольм, прошли Большой Бельт. У о. Мэн три часа занимались определением девиации и проверкой компасов после более чем трехмесячных плаваний в своих водах других широт. Ночью 2 октября пересекли Каттегат и утром 3 октября начали втягиваться в поразивший всех своей красотой 65-мильный фиорд на пути к столице Норвегии Христиании (Осло). Здесь адмирал со штабом и командирами был принят королем, только что – с 1905 г. возглавившем отделившееся от Швеции самостоятельное государство. Как подсказали придворные, визит отряда был первым после парусного корабля "Ингермандланд" и тем самым приобретал особое историческое значение. С 9 октября, находясь в пути к Бергену, провели обширные учения в море, включая маневры "человек за бортом" и передачу пакетов. В Берген вошли утром 14 октября. Здесь узнали, что уже вступивший в строй "Дредноут" (его адмирал почему-то называл крейсером), следуя за сопровождавшими его миноносцами, самостоятельно прошел более узким, отличавшимся сильным течением, южным фарватером. А в Бергене всем личным составом грузили уголь с прибывших из Англии пароходов. "Цесаревич" принял 998 т (40 т/ч), "Слава" 412 т (58 т/ч), "Богатырь" 854 т (72 т/ч).

Горький осадок вызвали у адмирала пробелы в познаниях 11 из 150 гардемаринов при их испытаниях перед очередным перемещением в новые смены по специальностям. Многие из не выдержавших испытания обнаружили "отсутствие наблюдательности, невнимание и небрежность" как в морском деле, так и в отношении к службе. Никто, похоже, не проявлял того трепетного отношения к своему делу, которого адмирал А.А. Попов на своих клиперах когда-то добивался от гардемаринов 1860-х и которым буквально светятся дневники и письма флагманского кадета, а затем и гардемарина С.О. Макарова. По-видимому, заключал теперь А.А. Эбергард, для многих и дни пребывания в корпусе, и кадетские плавания скользнули "без особого следа". Теперь в корпусе начали принимать все более энергичные меры, но пока что, заключал адмирал, выпуски последних лет были "исключительно плохи" и гардемарины еще с трудом втягиваются в распорядок корабельной жизни и учебы. Сильно мешал этому и недокомплект кадровой команды – по 100 человек на ли- нейных кораблях и 20 на "Богатыре".

Начатый 21 октября переход в Гринок проходил в таких же штормовых условиях, как и плавание из Мурмана в прошлом году. По счастью, ветер всегда вовремя разгонял непогоду, позволяя уверенно следовать ночью по почти непрерывной цепи маяков у Шотландии. 23 октября без лоцманов вошли в р. Клайд, встав на якорь в 4 кб. от набережной г. Г ринок. В Глазго при содействии военно-морского агента и вице-консула гардемарины осмотрели ряд судостроительных и механических заводов, включая и знаменитые фирмы по выделке дальномеров Барра и Струда и навигационных инструментов лорда Кельвина. Осмотр, однако, проходил весьма выборочно: англичане считали секретным все заказы для своего военного флота и даже на коммерческих пароходах машинное отделение с турбинными установками не показывали. "Ничтожное", как выразился адмирал, познавательное значение этих экскурсий, как и опасение за благонадежность команд, из состава которых дезертировали 12 человек, заставили адмирала ограничиться в Англии осмотром лишь военных портов, где по крайней мере, можно было ознакомиться с тщательно соблюдаемым порядком службы и меньше было риска встречи с портовой "чернью" и русскими эмигрантами, подбивавшими матросов к побегам.

Эти обстоятельства, как и необходимость более полной и интенсивной боевой учебы в открытом море, без помех со стороны безостановочного движения вблизи западного берега Европы, заставили адмирала отказаться от первоначально планировавшихся после Виго заходов в Гибралтар, Мадеру, Геную, Специю и проложить курс прямо в дальний угол Средиземного моря – в предусматривавшуюся маршрутом бухту Мармарис в Малой Азии. Потребовав лишь извещать о всех изменениях маршрута, министр (шифрованная телеграмма от 22 ноября 1907 г.) с этой инициативой согласился. В пользу ее были, наверное, и международное значение отряда, который мог заменить упраздненную перед войной З.П. Рожественским эскадру Средиземного моря, а также упрощение снабжения эскадры с пароходов, высылаемых из Черного моря. Реальнее было и содействие эскадре со стороны находившихся в греческих водах в качестве стационеров черноморских канонерских лодок.

Главнейшим наблюдением адмирала по приходе в Брест 30 октября было, кроме "новых броненосцев "Верите" и "Демократи" (близких по типу к "Андрею Первозванному"), подтвержденное французскими адмиралами изумление "полным расстройством строевой и административной службы". Поражали "малочисленность офицеров и явное предоставление всей корабельной службы мэтрам (за введение этого слоя полуофицеров безрезультатно бились в русском флоте – P.M.), отсутствие всякого проявления внешней дисциплины и военной выправки, даже отсутствие некой почтительности к личности начальника". Еще менее организованной была работа портовых мастеровых ("худо и плохо"), которые, пользуясь сочувствием Палаты депутатов, то и дело грозят забастовками. С мнением адмирала Жорегиберри о явной устарелости достраивающихся додредноутов и крейсера "Леон Гамбетта", любезно предоставленных к подробному осмотру русским офицерам и гардемаринам, А.А. Эбергард не соглашался. Эти шесть броненосцев (забывая о существовании "Дредноута") "со многими новейшими усовершенствованиями" адмирал в рапорте министру признавал "несомненной и большой прибавкой" к силе французского флота.

Отзыв французов после двухдневного осмотра наших кораблей кадетами знаменитого учебного корабля "Борда" адмирал не сообщал. По счастью, команды вели себя, как и прежде, образцово, и пример французской расхлябанности ("пьянство губительно усиливается", офицеры позволяли себе курить опиум) не успел повлиять на наши корабли. И все же адмирал покидал Брест с чувством истинного облегчения. Из Бреста, провожаемые сигналами начальника эскадры и морского перфекта Бреста с пожеланиями счастливого плавания, вышли 8 ноября. В Виго, куда пришли 10 ноября, вместе с учениями на обширном рейде и удобным выходом в океан, поучительным было общение с экипажем английского крейсера "Кумб.ерленд", совершавшего полугодовое плавание с 56 готовившимися для службы во флоте 16-летними мидшипменами. Для их размещения была представлена офицерская каюг-компания. Командир и офицеры соответственно "уплотнились". Особую зависть русских вызвали блестящий вид английского крейсера и образцово налаженный порядок службы, несмотря "на шумное повеление" команды на берегу. 2336- мильный путь в Мармарис (25 миль от о. Родос) с 29 ноября по 7 декабря вполне оправдал ожидания адмирала. Разнообразие погоды (вплоть до жестоких штормов, от которых страдал "Богатырь"), и климата в продолжение 8-дневного непрерывного плавания позволили провести самые разнообразные учения, включая тренировки у зарядных станков, практику в дальномерном деле и опознание пароходов, из которых в одном предполагали терпящего бедствие. "Богатырь" отлично справлялся с порученной ему задачей.

9 декабря под русским флагом прибыл из Севастополя пароход "Поти". В следующие три дня из доставленных им 1800 т угля, работая поочередно, на "Цесаревиче" приняли 442 (62 т/ч), на "Славе" 960 т (80 т/ч), на "Богатыре" 383 т (49 т/ч). Ввиду очевидной выгодности доставки собственного угля и других запасов адмирал счел полезным для казны и для отряда использовать для этой цели пароход класса 19600-тонного "Анадыря’', бездействовавшего в Либавском порту. Не проявила бюрократия и понимания полезности взаимодействия с отрядом, находившимся в греческих водах (переход суточной продолжительности), в качестве стационеров двух канонерских лодок – черноморской "Кубанца" и балтийской – "Хивинца". Их командирам не было дано никаких поручений для содействия отряду, и А.А. Эбергард, превысив свои полномочия, должен был своей властью поручать командирам лодок поочередно доставлять на отряд почту и провизию (местные торговцы успели непомерно вздуть цены на поставки), а также участвовать в учениях и стрельбах отряда и провести собственные стрельбы. Полезно было и проверить на них порядок службы и боеготовность.

Рапортом от 16 января 1908 г. № 2177 из бухты Мармарис А.А. Эбергард ставил перед министром И.М. Диковым 13 чрезвычайной важности вопросов. От разрешения некоторых зависели успехи подготовки гардемарин и всего возрождения флота, которые по существу определялись отношением министерства к нуждам отряда. Повторяя в еще более расширенном виде веете, остающиеся нерешенными проблемы, о которых в декабре 1908 г. перед своим переводом в товарищи министру писал И.Ф. Бострем, А.А. Эбергард буквально заклинал министра отложить планы вывода отряда в [ ремонт до 1910 г. и дождаться вступления в строй кораблей типа "Андрей Первозванный". Нельзя разрушать отряд, который только теперь достиг совершенства в овладении своей техникой, оружием и тактикой. Нельзя так бездумно потерять этот бесценный опыт, который должен быть передан флоту в неприкосновенности. Непременно по получении новой смены гардемаринов следует совершать плавание на Мурман и обязательно-в сопровождении двух миноносцев. Особенно удручало А.А. Эбергарда бездумное отношение министерства к пополнению кадров. Отряд не только не имеет кадров сверхштатной команды и учеников строевых квартирмейстеров, но остается с недокомплектом 227 человек. Это значит, что по возвращении, вернув флоту специалистов, временно взятых (81 человек) с "Верного" и "Воина" и 150 подготовленных к выпуску учеников-квартирмейстеров (состоявших в штате), отряд окажется с недокомплектом 458 человек, т.е. 20% его команды.

Чтобы такая вредоносная со всех сторон нелепость не повторялась и чтобы вклад отряда в пополнение кадров флота был более весомым, напрашивалась необходимость сверхштатного назначения на корабль и учеников-квартирмейстеров (они на кораблях отряда состояли в их штате), и молодых матросов нового призыва. Только тогда задачи отряда будут выполнены должным образом. Нельзя терпеть и крайне вредной для подготовки гардемаринов и матросов большой текучки офицерского состава. Следовало бы предвидеть уход офицеров в классы, в академию и в отпуск (которого некоторые еще не имели после войны), не назначать на корабли тех, кому плавание будет в тягость, заранее подготовить список кандидатов для будущего плавания и отбор их представить кают-компаниям и командирам кораблей. Не исключено, что эти соображения и чрезвычайно широкий взгляд на службу, проявленные А.А. Эбергардом, способствовали его скорому назначению начальником МГШ, кем он был в 1908-1911 гг., и производство в 1909 г. в чин вице-адмирала. Но и в этом случае нужды отряда в большинстве оставались по-прежнему неудовлетворенными. Флот, обездоленный и разоренный "пещерными адмиралами", с висевшей у него на шее тяжкой гирей послецусимской бюрократии, все еще не имел, а в дальнейшем так и не получил средств для его всестороннего восстановления и действенной модернизации.

Пока же из ответа ГМШ в феврале 1908 г. следовало, что к отряду, сохраненному в прежнем составе, будет присоединен крейсер "Олег". Вопрос о плавании на Мурман не рассматривался, добавление двух миноносцев откладывалось, капитальный ремонт трех кораблей переносился на 1909 г. Учеников строевых квартирмейстеров обещали назначить сверх комплекта. Подтвердилось право командующего выбрать на каждый корабль из нового выпуска двух мичманов и одного механика. Офицеров, уходивших с кораблей, планировалось заменить, но отпуск им мог быть разрешен только по окончании навигации. Предлагавшуюся А.А. Эбергардом "демократизацию" выбора офицеров в кают-компаниях министр, видимо, просто не понял.

21 декабря 1907 г. отряд перешел в Пирей, где пользовался традиционным вниманием королевской семьи, а королева Ольга Константиновна, помимо официальных визитов, присутствовала на елках для команд кораблей, на спектаклях, разыгранных гардемаринами иматросами. Она сама раздавала матросам новогодние подарки, обедала с офицерами в кают-компании "Цесаревича" и "Славы".

3 января 1908 г. вернулись в бухту Мармарис и продолжили плановые занятия, включая подготовительный курс артиллерийской стрельбы с заключительными практическими стрельбами. Первую боевую одиночную стрельбу провели по щитам, оборудованным на приобретенных у турок фелюгах. Подходившие к концу запасы угля в середине января пополнили за счет 3300 т, доставленных из Черного моря пароходами "Батум" и "Поти". В море для упражнения в течение всего дня выходили девять раз, возвращаясь уже при луне. Перед выходом на стрельбы проводили учение по отражению минных атак. На ночь в выходном проливе занимали позиции сторожевые катера. Прожекторное освещение применяли только для практики при отражении учебных атак этих катеров. В гардемаринской парусной гонке 9 января четыре первых приза (из девяти разыгрывающихся) получили команды вельбота, катера, барказа и шестерки "Славы". В унтер-офицерской гонке 25 января пять призов из одиннадцати (с учетом "Кубанца") достались шлюпкам "Славы". Призами служили купленные в Англии хронографы, бинокли и трубы для офицеров и гардемаринов, и часы и серебряные свистки для нижних чинов.

Подготовка корабля перед дальним плаванием

Регулярно продолжали шлюпочные учения, стрельбы пулями "по буксируемой модели" и из пулеметов по шнтам, траление мин и подрывные работы, завоз верпов и леерное сообщение между кораблями. Местныс власти ни в чем учениям не препятствовали и возражали только против десанта на берег.

За время базирования в бухте Мармарис в соответствии с планом было проведено 8 стрельб из учебных стволов из орудий крупного и среднего калибров, и совмещенные с тактическим маневрированием две практических и три боевых стрельбы. Они обнаружили и такие существенные недостатки материальной части артиллерии, как "совершенно неудовлетворительная система устройства прицельных приспособлений башенных орудий" и несовершенство упаковки 6-дм патронов, отчего нередко из-за высыпавшегося из гильз пороха происходило засорение механизмов электрической подачи. Приходилось останавливать стрельбу и заниматься очисткой или переходить на ручную подачу. Слишком глубоко оказались утоплены трубки 6-дм и 75-мм патронов, что вызывало нередкие осечки. Немало было чрезмерно изношенных гильз, которые из- за большого числа (экономия!) переснаряжений давали трещины поддона и приводили к выгоранию затвора. Тем самым ухудшались и техника, и результаты стрельб. В минном вооружении отмечалось несовершенство прибора Обри (первых серий) и патронов Холмса, мало помогавших обнаружению мины после всплытия. На якоре корабли провели по 6-7 стрельб, на ходу 14-16 уз – по четыре (линейные корабли) и восемь – "Богатырь", который после двух выстрелов на скорости 20 уз одну мину найти не мог. В Мармарисе провели гардемаринскую парусную гонку.

31 января, окончив поверочные испытания корабельных гардемаринов, отряд вышел из бухты, ведя на буксирах фелюги с прямоугольными щитами. Катера, шедшие впереди тралящего каравана, были подняты в ростры после выхода в море. Из-за большого расхода угля при увеличенных скоростях во время стрельб (запасов все-таки прислано было недостаточно – P.M.) пришлось отказаться от предполагавшихся заходов к о. Патрас и Корфу. К вечеру 1 февраля отдали якоря в полумиле от города в Наваринской бухте. На кораблях были сделаны сообщения о славной битве 1827 г. в этой бухте. На могилах павших отслужили панихиду. Решетку на могиле исправили в мастерской "Цесаревича", окраску поручили стационерам. Испытав заметно участившуюся качку от непогоды, миновали Мессинский пролив и у о. Капри уменьшили ход, чтобы, согласно предварительной договоренности с властями, войти в гавань Неаполя 7 февраля в 8 ч утра. Прием русским был оказан исключительно радушный с проявлением торжественности и серьезной, как казалось, симпатии. Для связи на корабли были назначены два лейтенанта итальянского флота и корабельный инженер.

Осмотр верфи в Кастелламаре и экскурсии по заливу офицеры и гардемарины совершили на трех представленных для этого итальянских миноносцах. Обширной была программа приемов и визитов официальных лиц на берегу н на кораблях (к ним 11 февраля присоединился "Кубанец"). Адмирал в сопровождении командиров "Славы" и "Богатыря", флаг-капитана, 5 офицеров и 9 гардемаринов (временно командующим был оставлен командир "Цесаревича" Н.С. Маньковский, 1859- 1918), по приглашению короля Италии Виктора Эммануила совершил трехдневную поездку в Рим. Русским офицерам король пожаловал итальянские ордена, а затем устроил обед. В Неаполе корабли принимали русского посла и итальянских адмиралов.

16 февраля поход был продолжен. Исключив из маршрута Мадейру и Плимут, отряд посетил Гибралтар, Виго и Киль. Первые дни сильно штормило, отчего линейные корабли, имея значительную килевую качку, заметно брали воду баком. "Богатырь" же, как более легкий и длинный, держался лучше. Утром 19 февраляс улучшением погоды корабли, разойдясь на 10 миль, провели одиночную стрельбу по щитам. Повторяя ее, адмирал позволил значительно увеличить расход боеприпасов (в сравнении с прежними крохоборскими нормами), чем был сделан значительный шаг к повышению уровня подготовки артиллерийских офицеров и навыков комендоров, выявлению и устранению все еще сохранявшихся изъянов приборов стрельбы. На подходев строе пеленга к Гибралтару утром 20 февраля отряд был встречен уже прямо союзническими приветствиями с флагманского броненосца "Эксмут". Отвечая на салют "Цесаревича", он под поднятым андреевским флагом поместил сигналы: "Добро пожаловать" и "’’Мое глубокое почтение". Кроме собравшегося в Гибралтаре британского Атлантического флота, на рейде находились французские корабли (включая пришедший для ремонта, сильно потрепанный у Северной Африки крейсер "Жанна д’Арк") и германская императорская яхта "Гогенцоллерн" (флаг контр-адмирала Ингеноля), направлявшаяся в Италию. Это позволило в полной мерс сопоставить нашу организацию и порядок службы на отряде с европейскими.

Главным же уроком был английский опыт стрельбы по большим щитам, которые вместо собственно точечной цели, какими были щиты на фелюгах, позволяли провести объективную оценку результатов стрельбы по реальному проценту попаданий. "Такие щиты нам непременно следует завести для будущих стрельб, большие и половинчатые, соответственно расстоянию и роду самой стрельбы". Так был сделан первый, может быть, шаг к формированию в русском флоте специальной службы "Щитового дела", на которой была обязанность поддержания в готовности для флота штатных артиллерийских щитов. До войны бюрократия все заботы о тогдашних малых пирамидальных щитах возлагала на флот. Теперь же на отряде предметно смогли прикоснуться к тому высшему искусству стрельбы, которое японский флот продемонстрировал в Цусиме и которое теперь еще более, вблизи Гибралтара, развивал будущий командующий Гранд-Флитом в мировой войне адмирал Д. Джеллико (1859-1935). Заведуя на флоте артиллерийской стрельбой (должность инспектора по стрельбе в русском флоте перед войной бюрократия отвергла) и состоя младшим флагманом, он тогда держал свой флаг на броненосце "Эльбемарл". Корабли подего наблюдением проводили стрельбы в море в продолжение трех дней подряд.

В Венеции. 1907 г.

Адмирал успешно развивал совершенствовавшееся в Англии с 1899 г. искусство артиллерийской стрельбы, начатое тогда командиром крейсера "Сусекс" П. Скоттом (1853-1924). Этот корабль на призовой стрельбе наводчиков достиг 80% попадания, тогда как весь флот – 136 кораблей-показали лишь 31,1%. В 1900и 1902гг. командуя крейсером "Террибль", П. Скотт опять поразил флот невероятным, достигнутым в присутствии свидетелей 77-78 процентным попаданиям при средних показаниях флота 32,3-36,3%. Один из его комендоров сделал из 6-дм пушки 8 выстрелов, и все они попали в щит, чем при обшей наклонности англичан к соревнованиям был поднят интерес к состязательной стрельбе. Трудами П. Скотта в должности инспектора стрельбы и Д. Джсллико в должности Директора Морской артиллерии английский флот получил всесторонне отработанные (а не поспешно принятые образцы, как было в русском флоте), надежные артиллерийские прицелы, столь же безотказные приводы вертикального и горизонтального наведения орудий всех калибров, дальномеры Барра и Струда, щиты размерами 30x90 фут, рассчитанные на большое число попаданий, и многие другие новшества, с которыми англичане не спешили знакомить другие флоты. И не этим ли стремлением уберечь свои секреты было вызвано преждевременное возвращение с моря английской эскадры, которое А.А. Эбергард по своей наивности счел проявлением "особой любезности в честь прихода русского отряда". Но и увиденного было достаточно для того, чтобы оценить, сколько еще усилий надо приложить русскому флоту для того, чтобы в технике и искусстве стрельбы сравняться с англичанами.

Отдав все полагающиеся по морскому этикету визиты высшим чинам: командующему флота вице-адмиралу К. Хоу, командиру порта Гудричу (их "заботливость и любезное внимание", по донесению А.А. Эбергарда, "не имели пределов") и устроив на "Цесаревиче" прощальный обед английским адмиралам, отряд 20 февраля вышел в океан. В Виго, куда пришли 26 февраля, возобновили комплекс рейдовых учений. Выйдя 5 марта в море, провели на океанской зыби боевую стрельбу по трем щитам, сброшенным одновременно на расстоянии 2 кб. Снаряды хорошо ложились около щитов, но перечень неполадок и недостатков техники, представленный в МТК, был еще значительным. Отряд под флагом А.А. Эбергарда возглавила "Слава". Для безостановочного перехода до Киля на "Славе", расходующей больше топлива (причины адмирал в своем рапорте опять не объяснял), при погрузке угля приняли на 450 т больше.

12 марта 1908 г. вышли в море и в связи со сменой широт в предстоящем плавании очередной сменой гардемаринов провели уничтожение девиации. До входа в Английский канал шли в строе пеленга, утром 14 марта, чтобы не попасть в туман во время плавания каналом, увеличили с 12 до 15 уз, а на утро 15 марта перешли на прежнюю экономическую 12-узловую скорость. На подходе к Килю оказались в окружении множества маневрирующих кораблей германского флота, практиковавшихся весьма интенсивно (немцы, видимо, не испытывали недостатка в сигнальщиках, замечал адмирал) посредством уже отмененных к тому времени в русском флоте трех видов электрической сигнализации. Буксировавшиеся в море щиты, на стрельбу но которым уходили полным ходом несколько линейных кораблей, своими размерами превосходили английские.

С чувством зависти наблюдали, как шедшие полным ходом сквозь дождь и туман германские линейные корабли с поразительными быстротой и четкостью переговаривались вспышками прожекторов. "Наши приспособления для этой цели, – замечал А.А. Эбергард, – примитивны и не дают быстроты и отчетливости". Очевидно, речь шла об отсутствии в русском флоте уже освоенных мировыми флотами быстродействующих светоизолируюших ширм. К тому же. и количество и мощность прожекторов русских кораблей были меньше: на "Цесаревиче" их теперь было лишь два и диаметром только 75 см. В европейских флот ах они имели диаметр 90 см. Учиться у немцев пришлось и скоростной погрузке, которую они проводят одновременно повахтенно с обоих бортов, у которых разгружаются сразу четыре или шесть барж. На такую скорость наши при всех достигнутых успехах рассчитывать всс же не могли. Очевидно, что скоростью погрузки проектанты русских кораблей не озадачивались. При "всей энергии и ревности", проявленной офицерами, гардемаринами и командами наших кораблей в соревновании с германскими, результаты получились следующие. 20 марта, разгружая один пароход, "Цесаревич" принял 915 т (61 т/ч), "Слава" 1045 т (средняя скорость 80 т/ч, наибольшая 95 т/ч), "Богатырь" 754 т (40,7 т/ч). Впоследствии, применив в России германский способ, "Слава", грузя уголь сразу с четырех барж, 27 июня приняла 1000 т со средней скоростью 167 т/ч и наибольшей – 190 т/ч.

Внешне любезные отношения с германскими властями (принц Генрих Прусский как командующий флотом в первый же день отдал А.А. Эбергарду визит на "Цесаревич") были омрачены охлаждением родственных чувств между двумя государями и произошедшим в 1907 г. присоединением России к образовавшейся в 1904 г. Антанте ("сердечному сближению Англии и Франции"). Не было и намека на братание времен открытия Кильского канала. Уже имея опыт неоднократных отказов властей разрешить нашим офицерам осмотреть корабли новой постройки, адмирал не стал теперь и обращаться с подобными просьбами. Это его опасение подтвердилось и при ответных визитах наших гардемаринов, когда посещаемые корабли осматривать не разрешили.

При выходе днем 24 марта из Киля снова пришлось убедиться в гигантских размерах щитов, которые применяли в германском флоте. Одинарные и составленные из трех секций, они имели длину в размер большого корабля, высоту 30-40 фут. В море отбуксировали старый броненосец, предназначавшийся, видимо, для широких экспериментов.

Утром 25 марта, миновав Борнхольм, проложили курс на Либаву и в 6 ч утра, завершив 11500-мильное плавание, вошли в гавань порта Императора Александра III. Экзамены гардемаринов и квартирмейстеров провели с 28 марта по 2 апреля.

Подводя первый итог плавания, командующий отмечал безотказное действие механизмов кораблей, проявленное на самых разных режимах, близких к полному ходу и в условиях артиллерийских и минных стрельб. Полному ходу мешали сильно изношенные подшипники "Цесаревича", которые предстояло заменить в Либаве. Организация обучения гардемаринов была признана, за некоторыми уточнениями, вполне целесообразной. Оставалось провести экзамены и необходимый ремонт для очередного плавания. Объем его был теперь гораздо большим, чем в прошлый год. Так на "Славе" предстоял осмотр всех цилиндров, золотников, проверка параллелей, заливка подшипников и множество других работ. За время стоянки в Ревеле на "Славу", готовя предстоящую замену щитов коллекторов котлов, ежедневно приезжали размещенные в порту мастеровые Балтийского завода. Часть котлов вывели из действия, и корабль под пятью котлами теперь развивал скорость 5-6 уз. На "Цесаревиче" особенно был велик объем работ по замене трубопроводов к котлам. Ведомость этих работ по мере уточнения состояния механизмов все более расширялась.

Нужда в капитальном ремонте была очевидна, но он все еще откладывался. В разгар этих работ снова вторгалась нелепая придворная повинность: спектакль для императора – высочайший смотр, который А.А. Эбергарду грозили устроить сразу по приходу в Кронштадт. Поэтому предписывалось, дабы представить экипажи "в лучшем виде" (как говорят сегодня), не расформировать команду и не списывать учеников. Пока же отряд должен был уже 16 апреля перейти в Ревель, чтобы стать главным украшением торжеств встречи отряда шведских кораблей, с которыми король и его семейство прибыли в Россию для бракосочетания великой княгини Марии Павловны с шведским принцем Вильгельмом. О несчастливой судьбе этого династического брака, помешавшей Швеции стать союзником России в 1914 г., и других обстоятельствах русско-шведских отношений, о визите императора в Швецию на яхте "Штандарт" и о доблестях адмирала Нилова тогдашний военный агент А.А. Игнатьев рассказал в своих мемуарах (" Пятьдесят лет в строю" М., 1955,т. I.e. 459-468). Шведы (броненосцы "Оскар 1Г, крейсер "Фильгия’' и миноносец "Магнэ") пришли в сопровождении 1-го отряда эсминцев под командованием контр-адмирала Н.О. Эссена, который даже встречу гостей использовал для напряженной и увлекательной боевой учебы. Его корабли, разделившись на поисковые и главные силы, в продолжение ночи 16 апреля отслеживали путь шведской эскадры.

После ее обнаружения держались за кормой, а затем, когда шведы утром 17 апреля встали на якоря по восточную сторону о. Наргсн, сблизились, и став все вдруг на якоря, сыграли роль хорошо слаженного почетного караула. Н.О. Эссен явился к королю, и тогда же в 15 ч 17 апреля шведы вошли на рейд, где их флагами расцвечивания, поднятыми на грот-стеньгах шведскими флагами и салютом в 21 выстрел приветствовали корабли А.А. Эбергарда. С отбытием короля в Царское село крейсер "Фильгия", оставшийся на рейде (остальные два шведских корабля вошли в гавань), поднял брейд-вымпел временно командовавшего отрядом. Согласно полученному расписанию, в день бракосочетания 20 апреля на "Цесаревиче" был устроен завтрак для шведских офицеров, а на кораблях – банкет для нижних чинов шведского флота.

Атмосферу ожидаемой дружбы двух флотов усилила 25 апреля парусная гонка унтер-офицеров с участием отряда, 14 эсминцев Н.О. Эссена и шведских броненосца и крейсера. Из 17 призов три досталось шведами три катеру и двум барказам "Славы". 26 апреля броненосец "Оскар II" поднял королевский штандарт, и через полчаса к "Цесаревичу" подошел катер, на флагштоке которого были вместе подняты королевский штандарти русский адмиральский флаг. Пока король осматривал "Цесаревич", на рейд вытянулся "Оскар II". В 13 ч.10 мин шведский отряд снялся с якоря, в кильватер концевому их колонны следовал отряд А.А. Эбергарда. У балки Девельсей Балтийский отряд (так он стал называться по возвращении в Россию) вышел из строя вправо и взял курс на Кронштадт. На прошальный салют "Цесаревича" ответил крейсер "Фильгия". За шведами продолжала следовать минная дивизия. 27 апреля 1908 г. "Слава" вместе с отрядом А.А. Эбергарда пришла в Кронштадт. По строевому рапорту начальника Балтийского отряда № 125, от 27 апреля 1908 г., представленному морскому министру, в штабе начальника с адмиралом состояло 8 офицеров, в экипаже "Цесаревича" 29 офицеров и 601 матрос, "Славы" – 27 и 683, "Богатыря" – 51 и 514 человек. Гардемарины в числе соответственно 53, 55 и 38 человек с кораблем были отправлены в Либаве в отпуск.

Весенний ремонт "Славы" вместе со всем отрядом по примеру прошлых лет выполнялся, как и обещали А.А. Эбергарду, силами наиболее сильного в отечественном кораблестроении Балтийского завода. Руководил работами корабельный инженер полковник А.И. Моисеев, который в 1910 г. стал начальником реформированного Адмиралтейского, ас 1914 г. принял на себя управление и Балтийским заводом. Сжатый, наперед заданный министром срок работ не позволял осуществить предполагавшееся кардинальное перевооружение "Славы" по примеру, осуществленному японцами на броненосце "Орел". Работы ограничились лишь механизмами.

На царском смотре в начале мая император выразил неизменное удовлетворение блестящим состоянием "Славы". В мае в командование кораблем вступил капитан 1 ранга Э.Э. Кетлер (1858-?). Он имел опыт плавания в 1898-1901 гг. старшим офицером канонерской лодки "Отважный" на Дальном Востоке, затем в 1901-1904 гг. командовал деревянной канонерской лодкой "Ерш", а с 1904 г. – канонерской лодкой "Грозящий". В войне не участвовал. Когда прибыла очередная смена гардемаринов и учеников квартирмейстеров корабль в составе отряда 9 июля вышел в традиционное внутреннее плавание. Не попав на чествование английского короля 27-29 мая 1908 г. на Ревельском рейде, где собрались 35 кораблей (с русской стороны три яхты и минная дивизия), отряд в полном составе был к 14 июля приведен на тот же рейд для встречи французского президента. Под его флагом был линейный корабль "Верите", крейсер "Дюге Таур", минный крейсер "Кассини" и два миноносца "Баллиста" и "Аркебуз".

На фоне такого отряда русские корабли выглядели вполне равноценными с 17 эсминцами Н.О. Эссена (они составляли контур каре парадного строя). Между яхтами "Штандарт" и "Полярная звезда" разместились флагманский линейный корабль, между крейсером "Адмирал Макаров" и яхтой французский крейсер, между "Цесаревичем" и "Славой" минный крейсер "Кассини", между "Богатырем" и "Олегом" миноносец "Баллиста". На торжествах по случаю визита президента, продолжавшихся 14-15 июля, Николай II дважды посещал "Славу", из них один раз с малолетним наследником. Чести поднять его брейд-вымпел (как было проделано на "Штандарте" 4 сентября 1906 г.) "Слава", правда, не удостоилась.

После назначения А.А. Эбергарда на пост начальника ГМШ должность начальника Балтийского отряда -самого мощного соединения флота досталась одному из придворных адмиралов, ранее в 1901-1905 гг., командовавшему императорской яхгой "Штандарт", только что получившему звание контр-адмирала В.И. Литвинову (1857-1919). Странное было это назначение, весь трехлетний опыт которого (1908-1910) оказался затем приложим лишь к должности начальника судов 1-го резерва Балтийского моря (1910-1911) и с 1911 г.- члена Адмирал гейств-Совета. Сдержанно, если не сказать хуже, отзывался о своем начальнике вернувшийся на отряд (и опять на "Цесаревич") В. А. Белли. Адмирал, по его мнению, представлял тип доброго папашки-помещика, не обремененного наклонностями к науке, инициативе и творчеству. Это был не вечно кипучий и всегда беспокойный Н.О. Эссен. Но для учебного отряда при вполне установившейся программе занятий и плавания большего тогда и не требовалось. Достаточно было иметь деятельных и влиятельных помощников. А именно таким, состоящим в штабе уже третий год, и был старший флаг- офицер лейтенант (с 1906 г. капитан 2 ранга за отличие и с 1909 г. флаг-капптан отряда) К.А. Порембский, которому В.А. Белли, не боясь быть обличенным в похвале "белоэмигранта", давал характеристику исключительную: "по своей внешности, манере себя держать, знанию языков трудно было найти лучшего флаг-офицера отряда в заграничном плавании".

К числу лучших принадлежали ведущие флагманские специалисты. Из них артиллерист (в 1908-1909 г.) Э.С. Молас (1875-1918) окончил в 1903 г. артиллерийский класс, за бой на крейсере "Россия" 1 августа 1904 г. был удостоен георгиевского ордена, в 1915 г. командовал дредноутом "Император Александр III". Штурман отряда (в 1907-1908 гг.) В.И. Дмитриев участвовал в Цусимском бою штурманским офицером крейсера "Жемчуг", с 1913 г. и в годы эмиграции был ведущим представителем российского флота за границей. В 1904 г. окончил Академию и штурманский класс.

На кораблях офицерский состав также существенно не изменился. При новом командире Э.Э. Кетлере оставался старшим офицером капитан 2 ранга В.А. Любинский, его помощником капитан-лейтенант П.П. Палецкий, вахтенными начальниками лейтенанты князь М.Б. Черкасский, П.Н. Барановский, В.Е. Затурский, водолазным офицером В.В. Яковлев (1883-1920), вахтенными офицерами мичман Г.Н. Лордкипанидзе (7-1942, Нью-Йорк), Ф.Ю. Довконт, В. Крафт. Младшим минным офицером стал мичман Н.Н. Крыжановский. Из первых выпускников 1908 г. должности вахтенных офицеров заняли мичманы барон фон А.Э. Ропп (1887- ?), Г.Е. Чаплин (1886-1950, Лондон), который имел георгиевскую медаль "за храбрость" за усмирение свеаборгского восстания, после белой борьбы стал полковником английской армии. В списке значились мичман Н.Н. Струйский (1885-после 1930), перешедший было в инженер-механики, а затем снова в строевой состав, подпоручик Н.Н. Гренгаген (1885-?) и механик 2 разряда Кирилл Микков.

Из инженер-механиков прежнего состава оставались (что было вопреки обычаям) только двое: трюмный – В.П. Сатин и минный Г.Г. Нерхо. Старшим механиком стал капитан А.М. Водов (1887-?), плававший в 1898-1902 гг. на императорской яхте "Штандарт", затем наблюдал за постройкой механизмов на "Добровольце", в 1905-1907 гг. был старшим механиком "Финна" в 1908 г. Вахтенными механиками состояли выпускники 1907 и 1908 г. подпоручик И.Ф. Буг (1883-1974, Бразилия), Г.Г. Еремеев А.И. Дымов (1887-?).

Пройдя непременный "смотр его императорского величества", проверив девиацию (после возвращения из ремонта на заводе Лесснера моторного катера), "Слава" 4 сентября 1908 г. вышла из Либавского порта. В 16 ч, пройдя Либавский плавучий маяк, заняла свое место в кильватерном строю. Уходили за границу не дождавшись зачисленного в отряд крейсера "Олег". Спеша на присоединение к отряду в Либаве, он, как дипломатично сказано в отчете по морскому ведомству, 27 сентября "приткнулся" к мели у маяка Стейнпорт на глубине около 8 фут. Хорошенькое дело, имея осадку более 20 фут, "приткнуться" на 8 футах вблизи маяка. Молва не пощадила назначенного по императорской протекции командира А.К. Гирса (1859-1917), который, состоя в гвардейском экипаже, более 10 лет плавал только на пароходе "Онега" и на яхте "Стрела". Исключение составило командование 1900-1901 гг. миноносцем "Сом". Конечно, виноват был, наверное, штурманский офицер, но четверостишие про командира, который "был рожден в неге и долго плавал на "Онеге"", облетело весь флот. В итоге "Олег" попал в серьезный ремонт, а взамен его вдогонку за отрядом 30 октября был отправлен крейсер "Адмирал Макаров". Он должен был разгрузить корабли от чрезмерной уплотненности их состава, вызванной приемом гардемаринов с "Олега".

48. Дни "Славы" в Мессине

В Балтийском море останавливались только для приема лоцманов при проходе проливами. Немецкое (Северное) море преодолели при жесточайшем волнении – корабли клало до 8°, крейсер-до 15°. В исходе плавания по открывшимся английским маякам установили, что течением и ветром отряд был снесен на 15 миль дальше счислимого места. Коварство Немецкого моря, погубившего когда-то фрегат "Александр Невский", снова напомнило о себе. При входе в Английский канал, чтобы пройти его быстрее и испытать механизмы после ремонтов, устроили 9-часовую гонку со скоростью 15 уз. К вечеру 8 октября отдали якоря на рейде Плимута, где провели 9 дней. Видели, как входил на рейд уже четвертый из дредноутов – "Беллерофон", завершавший приемные испытания.

Отношение к отряду как властей, так и населения было очень доброжелательное, докладывал адмирал. Офицерам и гардемаринам показали военный порт Девонпорт и новые корабли, усовершенствованный дредноут "Темерер" и готовившийся к спуску "Коллингвуд". Группа офицеров побывала в морском колледже, где адмирала поразила новая система обучения, в результате которой предполагалось упразднить в портах инженер- механиков флота и все их должности впредь замещать специально подготовленными офицерами-универсалами, в подготовке которых уделено большое внимание математическим наукам, физике и механике, а изучение техники, артиллерии, морской астрономии перенесено в программу плавания на учебном корабле. Достоинство этой системы, которая позволит офицерам выйти из прежней зависимости от специалистов, адмирал излагал на четырех листах.

Бросавшуюся в глазах малочисленность портового руководящего и чиновного персонала (в сравнении с российским) англичане объясняли "тщательным качественным подбором менее многочисленной, но зато более интеллигентной и лучше оплачиваемой администрацией, а равно и деловой постановкой управления, "чуждой излишнего формализма". Иначе говоря, с бюрократией в Англии умели бороться.

Вспоминая обстановку спешного, совершившегося лишь перед самым императорским смотром укомплектования отряда, адмирал напоминал о необходимости создания "кадров квартирмейстеров из школы юнгов" и доведения штата сверхсрочников до трети численности команд. "Без принятия этих мер, – заключал адмирал, – флот никогда не будет иметь достаточно опытный и знающий контингент нижних чинов". Англичане, напоминал начальник отряда, несмотря на лучшее материальное обеспечение своих матросов, готовили проект удлинения их контрактного срока службы с 10 до 20 лет с соответствующим увеличением окладов.

Угля "Славе" за эту стоянку пришлось принять опять больше всех – 908 т, против 393 на "Цесаревиче" и 693 т на "Богатыре". В скорости погрузки (68 т наибольшая) снова были в передовиках. С 18 по 20 октября совершили переход в Виго, где осуществили традиционно обширную программу рейдовых учений. 2 ноября, приспустив флаг и пойсы (то же сделал и стоящий на рейде испанский крейсер), совершили ритуал последних почестей по случаю кончины в Париже великого князя Алексея Александровича- барина-помещика русского флота. С 4 до 9 ноября шли в Бизерту.

5 ноября, пройдя Лиссабон, провели первую учебную стрельбу из 37-мм стволов по пирамидальному щиту. Соображение адмирала о необходимости использования щитов большой величины (18x24 фт) и соответствующих мест на кораблях для хранения в рострах подобных складных щитов вызвало помеху в ГУКиСе и МТК. Мнение МГШ еще, видимо, не считалось существенным, а про совсем иначе выглядевший английский и немецкий опыт создания щитовой службы порта, о чем годом раньше писал адмирал А.А. Эбергард, никто уже не помнил. Не до того было в коридорах власти.

При входе а Гибралтарский пролив преодолели крутую зыбь, заставившую принимать воду баком и вызвавшую перебои винтов. Пришлось уменьшить скорость до 10 уз. На мерндиане города Альмерия 7 ноября, когда зыбь улеглась, провели стрельбу из 37-мм стволов. В продолжение всех переходов текущего года гардемарины, пользуясь ясной погодой, неустанно занимались дневными и ночными астрономическими наблюдениями, представив множество тетрадей с вычислениями. С утра 8 ноября, определившись по открывшемуся маяку Тенес, шли вдоль африканского берега. На подходе к Бизертс встретили почти штормовую погоду со шквалами и дождем. Здесь, отдав все положенные визиты, включая и требовавшееся обычаями посещение местного тунисского бея, продолжили учебу. "Слава" с "Богатырем", выйдя из бухты в море, провели третью плановую стрельбу из 37-мм стволов на параллельных курсах по буксируемым щитам, затем то же проделал в море "Богатырь" и "Цесаревич". "Слава", войдя в Бизертское озеро, стреляла из вспомогательных стволов ружейными пулями по щиту, буксировавшемуся паровым катером.

В озере уже всем отрядом провели ночной опыт обнаружения прожекторами атакующих (без огней) паровых катеров и наведению на них орудий. Утром 19 ноября приняли вызов по радио с крейсера "Адмирал Макаров", который в итоге 16-суточного перехода присоединился вечером в блестящем, как отмечал адмирал, состоянии и порядке. Правда, для пополнения некомплекта, так и оставшегося на корабле со времени постройки, пришлось отдать ему до 60 матросов с отряда. Это, как осторожно замечал адмирал, "несколько ослабило" корабли. Бюрократия и на этот раз осталась верна себе- для бесценного по своей полезности обучения в заграничном плавании нового поколения флота она опять не удосужилась дать на отряд требовавшийся сверхнормативный состав молодых матросов. Все оставалось как при Зиновии Петровиче. Нарушен был и принцип наличия на отряде полного запаса угля. Пришедший в Бизерту (одновременно с "Адмиралом Макаровым") пароход "Поти" доставил 1800 т донецкого угля, а второй пароход был задержан в Севастополе. Прийти он должен был уже в порт Аугуста в Италии, что, конечно, уменьшало возможность маневра. И совсем уж скандальным оказывалось (ну точь-в-точь как с эскадрой Рожественского на Мадагаскаре) положение с нехваткой снарядов для стрельб.

Проведенная 24 ноября "Славой" и "Цесаревичем" контргалсовая стрельба оказалась последним боевым упражнением, которое позволило гардемаринам и комендорам достичь уверенных навыков действий у орудий. Поднять это искусство на новую ступень было нельзя из-за отсутствия настоящих боеприпасов. Стрелять, как писал адмирал, приходилось лишь "практическими уменьшенными зарядами и неснаряженными снарядами". Переломить эту продолжавшуюся экономическую обструкцию регулярно сменявшиеся начальники отряда, очевидно, были не в силах. Пришлось роль действительно боевого корабля возложить на крейсер "Богатырь", который имел современные казематные установки 152-мм орудий и успел получить для них системы разделенной наводки. На нем гардемарины с участием артиллерийских офицеров своих кораблей и выполняли поочередно стрельбы. Линейным же кораблям приходилось теперь стрелять гораздо реже и меньше. Проведя пока лишь первую стрельбу из стволов, он находился еще на первой стадии отработки выучки экипажа. И гардемаринам приходилось не столько учиться, сколько учить малоподготовленную команду крейсера.

Выйдя 20 ноября из Бизерты, встретили опять непогоду, отчего корабли имели розмахи качки до 18°, а крейсера-до 30°. 1 декабря, не доходя 40 миль до порта Аугуста, провели для линейных кораблей и "Богатыря" контргалсовую стрельбу и первую ходовую для "Адмирала Макарова". Широкий просторный рейд, напоминавший феодосийский, был закрыт от всех ветров, кроме зюйд-оста, и обещал обстоятельное продолжение запланированной здесь программы рейдовых учений и ст рельб с выходом н море. Но ход учений оказался скоро нарушен. Для участия в церемониале похорон в Риме умершего там императорского посла Н.В. Муравьева 3 декабря отправили в Неаполь "Богатырь" с делегацией (по офицеру и гардемарину с каждого корабля). В ночь на 15 декабря, вспоминал В.А. Белли, он стоял на вахте. Вахтенным начальником был М.П. Арпибушев. "Неожиданно заметили, что корабль развернуло волной вокруг якоря на 180°, одновременно на берегу слышались крики, шум, совершенно необычные для небольшого селения порта Аугуста". Но за помощью к русским никто, видимо, не обращался. Попытки выяснить, что происходит на берегу, также сделано не было.

"Слава" уходит из Плимута. 1908 г.

Утром отряд ушел в море па стрельбу, и только по возвращении узнали о происшедшем в Мессине катастрофическом землетрясении. Этот курортный город на берегу пролива своего имени располагался в 300 милях к северу от Аугусты. Сомнения адмирала относительно возможного изменения рельефа морского дна рассеяли офицеры штаба, и отряд, оставив "Богатырь" для связи в Аугусте, вышел в Мессину.

Навечно запечатлелась в памяти моряков панорама, а затем и четкие картины совершившейся на берегу Мессинского пролива катастрофы. Уже задолго до подхода к порту на пути кораблей начали встречаться безмолвные свидетели постигшего город несчастья: смытые с берега обрушившейся на него гигантской (высотой до десятков метров) волной остатки строений и лишившиеся своих владельцев разнообразные предметы быта. Могли, наверное, обнаружиться и тела погибших жителей, но корабли спешили на помощь тем, кто, может быть, еще выжил под развалинами. За относительно сохранившимся фасадом строений набережной просматривались дым и огонь пожара, столбы и тучи пыли еще продолжавшихся рушиться домов. До основания были разрушены ценнейшие памятники древней архитектуры, красивейшие особняки и виллы.

Обезображенная, с вывороченными швартовыми палами, покосившимися фонарными столбами и провалами мостовой, предстала перед людьми еще недавно нарядная набережная цветущего города-курорта. Изменил свои контуры полуобвалившийся ближайший к городу маяк Пунт Ронири, оказавшийся похожим на расположенный в отдалении маяк Поунта Секка. Приняв один маяк за другой, штурман "Славы" в спешке подхода и подготовки к спасению людей ошибся в выборе места, и корабль отдал якорь на глубине, гораздо большей, чем хватало длины якорь-цепи. С лязгом и грохотом выкручиваясь на все свои 150 сажень, она оборвалась у жвака галсовой смычки и в мгновение ока вместе с якорем и привязанным к ней томбуем ушла на дно бухты. Видя это, командир "Адмирала Макарова", надеясь на меньшую осадку своего корабля, решился на смелый маневр – ошвартоваться непосредственно у полуразрушенной и местами обвалившейся набережной. Отчаянной лавировкой между скопившимися в беспорядке пароходами и мелкими судами, продемонстрировав великолепную выучку, крейсер полным ходом вошел в гавань и, круто развернувшись, подал перлини к строениям товарной станции. Тогда же по просьбе итальянского офицера отправили караул для охраны ценностей национального банка. Одна за другой высаживались с кораблей спасательные партии, вооруженные пожарным инвентарем и кочегарными инструментами. Русский флот приступил к спасению Мессины.

Как позднее стало известно, жертвами землетрясения стало около 140 тысяч человек. Почти полностью погибли гарнизоны итальянской армии. За время 80-мильного пути до Мессины на кораблях сформировали спасательные партии, вооружив необходимыми инструментами и медикаментами. Город был совершенно разрушен, сохранились лишь основы каменных зданий. "Гостиница "Тринакрия", где я жил неделю назад, – писал В.А. Беллн, – совершенно развалилась и выглядела пирамидой щебня и мусора". Офицеры и матросы с кораблей свозились на берег днем и ночью для работ по спасению людей, засыпанных развалившимися домами. Люди работали героически, не зная отдыха. О выделявшей русских моряков особой самоотверженности писали тогда во всех газетах мира.

Восторженные статьи о гуманизме и геройстве соотечественников писал и живший тогда на Капри А.М. Горький. Он же в содружестве с профессором Майером в 1909 г. выпустил книгу "Землетрясение в Калабрии и Сицилии", весь доход от которой поступил в пользу пострадавших. Велика была помощь жителям от пришедшего в Мессину английского крейсера "Сатлей" и кораблей итальянского флота, с которыми прибыл и итальянский король Виктор Эммануил. Но первыми втедни были русские моряки. Директор Мессинской обсерватории профессор Рицце писал, что он сам был очевидцем поистине великих подвигов русских моряков, которые проявили "необычайную отвагу, разыскивая под развалинами раненых и оказывая им помощь". Во множестве передавались рассказы о чудесах храбрости, когда рискуя быть похороненными под рушившимися стенами домов, они спасали людей тогда, когда э го не удалось другим.

Спустя 50 лет после событий в Мессине их участников собрали на крейсере революции "Аврора".

В двух номерах газеты "Советский флот" поместили их воспоминания. В статье бывший корабельный гардемарин корабля В.Н. Янкович (1888- после 1958) рассказал о шестидневной эпопее раскопок, где из-под издававших невыносимый трупный запах разложившихся тел удавалось извлекать еще живых людей, когда рядом с русскими работали английские моряки, как всю ночь без сна, стараясь облегчить страдания спасенных, ухаживала за ними команда "Славы".

Отведенная целиком Мессине 3-я страница "Красной Звезды" за 28 декабря 1958 г. (№ 102/10685) начинала очерк гардемарина "Славы" К.С. Ухова, (1889- после 1958), ставшего в советское время профессором, доктором технических наук, инженер-капитаном 1 ранга. В газете "Советский флот" за 28 декабря 1958 г. центральное место было отведено очерку В.А. Белли (его вместо "Цесаревича" приписали к "Славе") "Подвиг". Из приведенного в газете рапорта командующего отрядом следовало, что в первый же день его корабли, прибыв в 7 ч утра 16 декабря 1908 г., освободили из-под обломков до 1000 человек, частью в очень тяжелом состоянии, а всего с участием присоединившихся к работам канонерских лодок "Гиляк" и "Кореец" наши моряки, невзирая на новые сильные толчки, извлекли из-под развалин и оказали медицинскую помощь не менее, как 2000 человекам. Около 1800 человек корабли доставили в Неаполь и Сиракузы.

В "Вечернем Ленинграде" и журнале "Нева'’ (№ 12, 1958, с. 185-187) "Славу" представлял Н.И. Евгенов (1888-1964), впоследствии участник исторического плавания экспедиции "Вайгача" и "Таймыра" в 1914- 1916 гг., доктор географических наук. После опасной работы первого дня, перед коротким сном для продолжения работ следующим утром он со своим другом Алексеем Белобровым (1889- после 1964 г.), выйдя на палубу, не мог оторвать взор от погруженной во мрак Мессины, которую освещали бродившие по городу лучи прожекторов и временами вспыхивавшие языки пожарищ.

На "Богатыре" плавал брат Алексея Д.П. Белобров (1885-после 1958), также доживший до 50-летия спасения Мессины. Вместе с В.А. Белли "Цесаревич" представлял капитан 1 ранга в отставке А.Д. Томилов (1888-после 1958 г.), "Богатырь" П.А. Подобед (1886-после 1958). Но далеко не все о них остается известным сегодня. Сегодня, спустя без малого сто лет, надеяться можно лишь на свидетельство тех, кто, несмотря на тяжелую долю эмигрантской жизни, мог оставить потомкам свободный от идеологии рассказ о своей жизни.

Далеко не изученными остаются недавно вернувшийся в Россию архив Общества "Родина" и все обширные, тщательно скрывавшиеся от советского читателя, зарубежные публикации наших соотечественников. Пока же лишь гадать приходится о том, чем в шестидесятилетие своего "мессинского" выпуска могли, например, делиться друзья, которых близ Парижа сумел в 1968 г. созвать лейтенант с "Варяга" (1916 года) Н.Д. Семенов-Тян- Шанский (1887-1974, Париж). Тогда собрались у него также варяжец 1916 г.

И.Э. Вуич (1884-1979, Париж), И.С. Чириков (1888-1973, Париж), А.А. Григоренко (1887-1977, Париж), Н.Н. Машуков (1889-1968, Париж), был болен и в доме престарелых находился инженер-механик А.Ц. Гедройц (1886-1977, Париж). Подумать только: все они – существуй в СССР гражданские свободы – еще могли бы отозваться на вопросы, являвшиеся у автора при работах в 1967-1975 гг. над книгой "Варяг". Но об этом не приходилось и думать, а за попытку через советскую газету задать вопросы живущему во Франции в г.

Булонь на Сене сыну командира "Варяга" в 1904 г. П.В. Рудневу (1905-1975) автору пришлось нести ответ перед "компетентными органами". Так из года в год теряя свои пласты и горизонты, отслаиваясь и растворяясь в дымке безвестности, отходила в вечность многовековая история русского флота.

26-29 декабря совершили переход в Александрию. На корабли с приветствиями являлись депутации, на берегу состоялись спектакли для гардемаринов и матросов, приемы для офицеров, командам был дан отдых.

В бушующем море (с открытки того времени)

С 6 по 15 января 1909 г. отряд совершил переход в Гибралтар. По пути при благоприятной погоде успешно провели четыре артиллерийские стрельбы. "Славу" из- за продолжавшегося хронического перерасхода угля пришлось для пополнения запасов отпустить в Бизерту, где она за два дня приняла 390 т. За время стоянки в Гибралтаре появилась совершавшая кругосветное плавание американская эскадра (в мирной белой окраске и еще без мачт В.Г. Шухова, 1854-1939), шесть додредноутов типа "Луизиана" под флагом командующего флотом контр-адмирала Сперри. 24 января все 16 кораблей их эскадры покинули Гибралтар, продемонстрировав исключительное, какдоносил контр-адмирал В.И. Литвинов, искусство управления кораблями.

В порядке самоутешения адмирал в рапорте министру упоминал о 1400 бежавших с американской эскадры, из-за чего для восполнения команд пришлось из США прислать пароход с новыми матросами. Офицеры на "Коннектикуте", куда В.А. Белли ездил с визитом от кают-компании с "Цесаревича", провели обстоятельную экскурсию по кораблю и были весьма вежливы и любезны, "но все же чувствовалось, что они смотрят на нас сверху вниз, высокомерно". Еще более бросалось в глаза на американских кораблях отличие быта и условий обитаемости их матросов, каждый из которых имел свою индивидуальную алюминиевую посуду. "Как мы были далеки от всего этого с нашими артельными бачками, деревянными ложками". Не было у американцев всегда коробившей В.А. Белли обыкновенной проверки (пальцем) чистоты вымытых бачков вахтенным начальником и осмотр чистоты рук матросов перед обедом. Было чему поучиться и у англичан, где во время обеда на корабле "Эксмут" в сервизе присутствовало пять ножей и вилок, а в порту, встречая корабли иностранных держав, играли по очереди пять гимнов – русский, английский, американский, французский и датский. Незадолго до дня ухода американцев, где-то между 19 и 24 января 1909 г., был сделан снимок, где борт-о-борт запечатлелись русские и американские корабли.

Об этом говорит дата присоединения к отряду 15 января крейсера "Олег", 17-го – "Славы" и 19-го – "Адмирала Макарова". Длительный ремонт после аварии и плавание в постоянно неблагоприятной погоде не позволили "Олегу" привести себя в должный порядок. На нем, как докладывал адмирал министру, не только не производилось каких-либо учений, но даже не все "расписания были перекликнуты". К приему гардемаринов корабль был явно не готов. Более того, бюрократия и этот второй корабль сумела прислать с некомплектом штатного экипажа для подготовки людей в заграничном плавании. На корабле не хватало артиллерийского офицера и 17 комендоров. Офицера пришлось отдать с "Богатыря", комендоров – по два человека со всех кораблей. Такое скандальное состояние крейсера, только в 1907 г. переведенного в гвардейский экипаж, заставило адмирала отправить "Олег" для рейдовых учений в Виго. Остальные корабли, вознаграждая себя за пережитые трудности, с 24 по 27 января совершили плавание в Лас-Пальмас (Канарские острова), где "Слава" и "Адмирал Макаров" пополнили запасы угля, а гардемарины получили хорошую практику в управлении шлюпками на настоящей океанской зыби. В пути до о. Мадейры, куда пришли 1 февраля, провели первую стрельбу. 3 февраля, снова выйдя в океан, стреляли на контркурсах "с переносом огня со щита на шит", а затем уменьшенными зарядами с "Цесаревича" и "Богатыря". 5 февраля вышли в Виго, испытав в пути качку линейных кораблей до 17°, присоединились к остававшемуся в Виго "Олегу".

В продолжение 20 дней занимались рейдовыми учениями и подготовкой к самому, может быть, ответственному этапу плавания – ожидавшему наши корабли грандиозному чествованию в Англии. Сменив давнюю конфронтацию на состоявшееся в 1904-1905 гг. "сердечное согласие" (entente cordiale), откуда и пошло слово "Антанта", Англия и Франция начали прилагать усилия на вовлечение в этот союз и России. Об этом свидетельствовали все возрастающая теплота и любезность английских властей, принимавших отряд в 1906 г. и 1907 г. В 1908 г. позиция России определилась заключением серии договоров 1907 г. с Англией о перераспределении сфер влияния в Персии, Афганистане, Тибете. Дружеские отношения закрепились приемом отряда в Англии и визитом короля Эдуарда VII (1847- 1910) в 1908 г. в Ревель. И вот теперь англичане решили ответить обширнейшей, как никогда, программой четырехдневного чествования Балтийского отряда при его возвращении на родину. О размахе готовившейся встречи оказался не осведомлен очередной морской министр. С.А. Воеводский (1859-1932). Ему адмирал вынужден был разъяснять, что для соблюдения программы, расписанной по часам, он должен прибыть в Портсмут к утру 3 марта. Прибытие в Либаву адмирал планировал на 17 марта. Покинув Виго 28 февраля, пришли на Спитхедский рейд в ночь со 2 на 3 марта.

С подъемом флага утром вошли в Портсмутскую гавань. К приходу кораблей, писал В.А. Белли, "город был украшен русскими флагами, матросам и офицерам повсюду оказывалось большое внимание, опять был осмотр порта, посещение корабля "Victory", обед в ратуше". Сверх того, после традиционных обменов визитами с властями порта, флота и города в первый день в честь русских (адмирал, его штаб, командиры кораблей. 15 офицеров) состоялся обед у Главного командира порта. Вечером 500 человек матросов при 40 гардемаринах, распределенные поровну, были приглашены в четыре театра (возможно, речь шла о кинематографе) Портсмута. То же повторялось в последующие три дня. 4 марта в Лондон отправились группы: адмирал со штабом, 20 офицеров и отдельно- 120 матросов при 10 гардемаринах. Для адмирала и офицеров первый лорд адмиралтейства Д. Фишер дал завтрак. Гардемаринам и матросам после завтрака в ресторане вокзала была устроена автобусная экскурсия по Лондону. В театре "Палас" адмиралу и офицерам штаба предоставили две ложи, украшенные русскими флагами, в противоположных ложах разместились чины русского посольства, в партере – офицеры, на галерке матросы. Программки представления были украшены портретами русского императора и короля Эдуарда VII, перевитыми русскими и английскими военными флагами. На обеде в отеле "Карлтон", где разместили адмирала и офицеров штаба, Д. Фишер имел на сюртуке пожалованный ему императором орден Александра Невского. Для офицеров и командиров обед устроили в Г ранд-отеле. Затем для адмирала и всех офицеров состоялось представление в театре.

При появлении адмирала публика поднялась с мест и бурными аплодисментами приветствовала сыгранный русский гимн. Гардемарины и матросы тем временем экстренным вечерним поездом возвратились в Портсмут. Проходившие здесь чествования включали обед для врачей отряда в главном госпитале и театры для очередной партии из 540 зрителей. 5 марта Лондон осматривали адмирал и офицеры, а в Портсмуте порти адмиралтейство были предоставлены для экскурсии гардемаринам и офицерам отряда. В их честь состоялся концерт, а затем обед у мэра Портсмута. 400 матросов угощали в матросском доме Портсмута и еще одной партии из 500 человек показали представление в четырех театрах. Такие же представления повторили 6 марта. В Лондоне в этот день адмирала и офицеров чествовали завтраком у лорд-мэра в присутствии их высочеств принца и принцессы Уэлльских – всего было до 300 гостей. Все эти торжества сопровождались, как подчеркивал в рапорте адмирал, проявлением "самого радушного сердечного внимания, которое так ие соответствовало холодному английскому характеру".

Окончательно упрочив англо-русский союз, корабли при изъявлениях взаимных восторгов и энтузиазма 7 марта 1909 г. покидали Портсмут и исторический Спитхедский рейд. Продолжительный, имеющий политическое значение визит Балтийского отряда при его значительной (пять кораблей) численности запечатлили в обширных фото- и кинодокументах. Они, наверное, сохранились в Англии и у потомков оказавшихся в эмиграции участников визита. Но поиск их и сегодня труден. И потому, встретившись в 1970 г. с В.А. Белли, автор нашел каким-то чудом сохранившиеся у адмирала немногие фотоснимки плавания гардемаринского отряда и сделал с них негативы. Оригиналы же после смерти адмирала в 1981 г. и вовсе исчезли в фонде № 2225 РГА ВМФ.

Вместо них обнаруживаются лишь какие-то безобразные бракованные отпечатки по тематике, с Балтийским отрядом вовсе не связанной.

Остается надеяться на чудо обнаружения фотографий в других фондах архива, ЦВММ и особенно ценной, собранной и ныне возвращенной в Россию коллекции эмигрантского общества "Родина" (в Лейквуде, США). В США Бюллетень общества русских морских офицеров, который, благодаря исключительной энергии его основателя – старшего лейтенанта Г.К. Дворжицкого (1889-1971, Нью-Йорк) – мичмана ‘мессинского’’ выпуска, в продолжение более 30 лет (с 1934 г.) отображал жизнь моряков России и ее флота. Нельзя без сердечной боли вчитываться в эти перечни, где вместе с мемуарами о службе упоминают саблю с дредноута "Императрица Мария" и чудом сохранившиеся ленточки и матросские бескозырки, книги, альбомы, фотографии и среди них, например, два альбома от капитана 1 ранга М.Ф. Престина (1891-1948, Осло), мичмана в 1910 г., 56 фотографий из альбома "Мессина 1908 г.", принадлежащего лейтенанту Н.В. Потолову (1887-1935, Франция) с крейсера "Богатырь" и всех других, подчас самых неожиданных документов, вроде "Устава ношения запонок линейного корабля "Андрей Первозванный".

В Киль, преодолев в проливе пасмурность, туман, а местами и льды, пришли 10 марта 1909 г. Давний друг русского флота принц Генрих Прусский, лично выводивший свои эскадры на учения, позаботился о предоставлении Отряду лучших мест перед дворцом принца в Кильской бухте. Гардемаринам, разделенным на две группы, показали Адмиралтейство, доки и два броненосца типа "Дойчланд". Для адмирала и командиров в Морском собрании был устроен обед. "Радушный и в высшей степени корректный" прием немецких властей затмил в глазах адмирала те тучи, что сгустились в это время в отношениях двух держав. Совершавшаяся в те дни, несмотря на все маневры русской дипломатии, аннексия Австро-Венгрией бывших турецких провинций, Боснии и Герцеговины, стали очередным постыдным для России итогом не в добрый час затеянной в 1877 г., "освободительной" войны с Турцией. Ныне, не имея сил противостоять угрозе австрийской агрессии против Сербии, Николай II 9/22 марта телеграфировал Вильгельму II о своем согласии на аннексию Австрией двух провинций. Не довольствуясь лим унижением России, Австро-Венгрия 16/29 марта объявила мобилизацию пяти корпусов. 18/31 марта Сербия "признала" аннексию. Она по справедливости считалась в мире "дипломатической Цусимой" России.

На рейде Александрии. Январь 1909 г.

В дни прихода отряда Россия была пост авлена перед необходимостью капитулировать перед Германией и согласиться с отменой ст. 25 "Берлинского договора". 12 марта на "Цесаревиче" принцу, по его желанию, салютовали как Командующему флотом. Принц был так любезен, что. еще раз посетив отряд 14 марта, выразил убежденность в том, что германское правительство никогда не будет чинить препятствия для прохода русских кораблей Кильским каналом. Чего только не пообещали, торжествуя выигранную военно-дипломатическую партию. Не упомянул адмирал и о предложении немцев задержать на два дня выход отряда, чтобы он не помешал планировавшейся стрельбе германских береговых батарей. Эти два дня, замечал в своих воспоминаниях В.А. Белли, были нужны Германии для окончания переговоров по аннексии Боснии и Герцеговины. Тем самым отряд, оказавшись в роли временно интернированного, послужил, как надо понимать, гарантией этих переговоров и был вовлечен в те первые интриги новейшей политики, которая спустя пять лет привела к мировой войне.

Днем 15 марта покинули Киль, а в 2 часа ночи 17 марта в 70 милях от Либавы встретили дивизию эскадренных миноносцев. Ее вел начальник соединенных отрядов Балтийского моря контр-адмирал Н.О. Эссен. Верный своей практике в пору командования минной дивизией, адмирал лично решал задачу поиска и конвоирования отряда "противника" в морс. Его назначение на новую должность (с правами начальника морских сил), после недолгого командования (в июле-ноябре 1908 г.) Э.Н. Щенсновича, знаменовало окончательный переход флота к действенному созиданию на основе новых подходов к тактике и технике. Решающую роль в этом восстановлении адмирал отводил возвращавшемуся теперь в состав флота Балтийскому отряду. Новые сотни миль предстояло ему теперь прибавить к 10896 милям, пройденным в заграничном плавании.

49. Лето 1909 г.

В 7 ч утра 17 марта, заполнив собой либавский аванпорт, корабли отряда адмирала В.И. Литвинова присоединились к ожидавшим их миноносцам (недавним минным крейсерам) минной дивизии, новым канонерским лодкам "Бобр" и "Сивуч". Здесь же, как напоминание о увы, безвозвратном прошлом, "со следами былой красоты" рангоутного океанского парусника, стоял превращенный в брандвахту бывший крейсер "Генерал-адмирал ".

Произвели салют флагу начальника Соединенных отрядов на миноносце "Москвитянин". Утром 18 марта Н.О. Эссен произвел опрос претензий на всех кораблях отряда, провели экзамены гардемаринам и (с 20 марта) ученикам строевых квартирмейстеров. 23 марта смотр отряду произвел недавно (8 января 1909 г.) назначенный, уже третьим по счету с 1905 г., морской министр контр-адмирал С.А. Воеводский, после чего 24 марта отправили в отпуск корабельных гардемаринов. "Олег" 18-го, а "Адмирал Макаров" 31 -го вошли в канал для погрузки угля. В апреле корабли принимали из береговых складов донецкий уголь: 2-го – "Адмирал Макаров" 780 т, 3-го – "Богатырь" 494 т, 13-го – "Слава" 230 т. Назначенный в марте 1909 г. товарищ морского министра контр-адмирал И.К. Григорович (первый командир "Цесаревича") осматривал крейсера "Адмирал Макаров" и "Богатырь". На первом давали о себе знать значительные недоделки французских строителей, на втором явно ненадежны стали котлы. В присутствии адмирала В.И. Литвинова (ставшего уже причисленным к свите) комиссия артиллерийских офицеров отряда, рассмотрев последствия "сдвига цилиндров" 12-дм орудий "Славы", нашла состояние орудий вполне исправным.

Покорно следуя предопределенности закона рутины, предусматривавшей на кораблях подводные торпедные аппараты, провели из них стрельбы в море. Стреляли по щиту, буксировавшемуся миноносцем со скоростью 10 уз. На 14-уз скорости "Слава" попала в щит и благополучно подобрала три свои всплывшие мины. На "Цесаревиче" одна из трех, не дав хода, всплыла у борта и, несмотря на 5-часовые поиски, обнаружена не была. Явилось предположение, что эта мина, плавая на поверхности, была потоплена случайно попавшей в нее миной "Славы", зарядное отделение которой оказалось поврежденным. Лишь через 15 дней, когда весь флот 1 мая вышел в море, мина "Цесаревича" была обнаружена и подобрана "Охотником". Впрочем опыт стрельб из подводных аппаратов мог оказаться полезным для подводных лодок. Было испытано и новшество в минном деле – применение для практических стрельб на корабле сминаюшегося (затем придумали и резиновые) зарядного отделения. Мина с таким устройством, попав в поясную броню "Славы" (выпустил ее шедший контркурсом со скоростью 20 уз "Инженер-механик Зверев"), повернула на параллельный курс и ушла в сторону. Нашли ее только через два дня близ находившегося в 18 милях маяка Стейпорт.

18 апреля оба линейных корабля с "Адмиралом Макаровым" ("Богатырь" не взяли, опасаясь за его котлы) осваивали в море совместные эволюции, предусмотренные недавно изданной первой частью "Сборника инструкций и правил по Соединенному отряду Балтийского моря".

19 апреля по железной дороге прибыл и свой флаг на транспорте "Океан" поднял начальник Соединенных отрядов контр-адмирал Н.О. Эссен. В 7 ч утра 21 апреля он со штабом прибыл на "Славу", которая немедленно снялась с якоря для смотровой стрельбы из 6-дм орудий. В перерыве адмирал обходил корабль, проводил учения в башнях и плутонгах, экзаменовал матросов. Проверили разные способы управления рулем. В 17 ч пробили отбой и, придя в аванпорт, встали на два якоря. Это была действительная, правда, пока еще на 12-узловой скорости, проверка готовности, за которую адмирал выразил свою благодарность.

В 7 ч 22 апреля "Цесаревич" в сопровождении эскадренного миноносца "Туркменец-Ставропольскии’ провел совместные эволюции и отражение атак трех подводных лодок. Они были обнаружены с расстояний 14-25 кб., отлично был выполнен и маневр "человек за бортом", когда корабли, выйдя из строя, спускали шлюпки для подъема буйка. Присутствовавший на "Цесаревиче" со своим штабом Н.О. Эссен сигналом выразил "Славе" благодарность за самый скорый маневр. Затем выполняли маневрирование по однофлажным сигналам нового Сборника инструкций, а "Адмирал Макаров" и "Туркменец-Ставропольский" были отправлены в дозор. По возвращении всего отряда в аванпорт адмирал изъявил кораблям свое удовольствие.

24 апреля Н.О. Эссен со штабом прибыл на "Цесаревич" для главного экзамена одиночной подготовки корабля – стрельбы полными зарядами из 12-дм и 6-дм орудий на расстоянии от 70 до 40 каб. "на постоянном курсовом угле и прямых курсах". Поход продолжался с 7 ч утра до 1 ч 30 мин дня. 27 апреля "Слава" и "Богатырь" выходили в море для уничтожения девиации. На следующий день "Слава и "Цесаревич" приняли 367 и 263 т донецкого угля (со скоростью 56,5 и 66 т/ч). "Адмирал Макаров" в это время занимался в море вспомогательной стрельбой из стволов по неподвижному щиту, затем уничтожал девиацию.

Во всех выходах в море и в учениях на рейде Н.О. Эссен каждый день использовал для восстановления на флоте заветов своего учителя С.О. Макарова и выполнения всех пробелов в боевой готовности и боеспособности флота. Об этих полных напряжения днях в фондах РГА ВМФ сохранились обстоятельные рапорты, которые за каждый месяц по возвращении в Россию представлял морскому министру начальник Балтийского отряда свиты его величества (успех плавания за границей, подвиг в Мессине были оценены императором по достоинству) контр-адмирал В.И. Литвинов. Эти нарочито краткие отчеты с достаточной обстоятельностью отображали полную напряженной боевой учебы жизнь отряда и продолжавшей входить в его состав "Славы".

В этих чрезвычайной важности рапортах для "Славы" предусматривалась "необходимость серьезных работ по котлам, требовавших "выгнуть водяные коллектора, заменить часть конусов и заменить два ряда нижних трубок котлов". Прямо указывалось на необходимость замены новыми всех питательных донок котлов. 6-месячный срок, названный Главным механиком Балтийского завода для этих работ, мог, однако, увеличиться из-за задержек в доке. Резолюцией министра С.А Воеводского предлагалось запросить отзыв начальника МГШ, а копию рапорта Н.О. Эссена передать товарищу морского министра "для сведения".

Назначение С.А. Воеводского, в войну заведовавшего учебной командой строевых квартирмейстеров и вовсе не знакомого ни с тактикой, ни с техникой, также составляет одну из тайн. "Творческий" путь министра, пробывшего полгода в товарищах, всерьез не исследован, но ни А.Н. Крылов (Воспоминания, 1956, с. 176- 187),ни И.К. Григорович (Воспоминания, 1993, с. 30-31) похвально о своем министре не отзывались. Проявиться могла и обстановка недоверия к министерству со стороны упорно урезавшей его бюджет Государственной Думы. Вниманию к ремонту старых кораблей не способствовала и обстановка происходившего тогда проектирования и заказов кораблей нового поколения. ГМШ весь был в планах флота открытого моря, и старые корабли его не занимали. Энергии же Н.О. Эссена на все не хватало. Надеясь на не раз уже проявлявшееся к нему благоволение императора, начальник Соединенных отрядов пребывал в уверенности, что и министерские структуры будут внимательны к нуждам энергично восстанавливавшегося им флота.

30 апреля, приготовившись к походу, флот, сосредоточившийся в порту Императора Александра III, провел учение по отражению атаки. Во всем учитывая порт- артурский опыт, для охраны кораблей назначили четыре паровых катера. Атаку осуществили первый и третий дивизионы минной дивизии. Выход в море 1 мая возглавил транспорт "Океан", поднявший флаг начальника морских сил. Успевший в канун войны побывать в Порт-Артуре и Владивостоке, он стал теперь носителем памяти и уроков Тихоокеанской эскадры.

Соразмерный с кораблями отряда по величине и маневренным качеством, "Океан" восполнял ограниченность боевого строя, позволял приблизить условия плавания к представлявшей флот бригадной структуре. Переместившись со штабом на "Океан", адмирал освобождал "Цесаревич" и "Славу" от неизбежных стеснений при исполнении ими флагманской роли.

Впервые, может быть, осуществлена была концепция походного штабного корабля. Полезным было присутствие адмирала и штаба для поддержки на корабле должного порядка в среде проходивших свою практику и острейшим образом необходимых флоту учеников машинной школы. Курсом W со скоростью 10уз в кильватер "Океану" шли "Цесаревич", "Слава", "Богатырь" и "Адмирал Макаров". На правой раковине "Океана" держался эскадренный миноносец "Охотник". Днем дозорную цепь впереди отряда образовал 2- й дивизион 1-й минной дивизии. Ее корабли играли роль легких крейсеров. За отрядом следовали четыре канонерские лодки типа "Бобр". Отряд транспортов: "Анадырь", "Ангара" (предназначался для похода с минными крейсерами в составе 4-й эскадры), "Борго" и посыльное судно "Азия" шли в сопровождении миноносца "Громящий".

К ночи, скрыв огни и уменьшив скорость до 8 уз, провели учение отражения серии минных атак. Выполнявшим ее миноносцам 1-го и 2-го дивизионов 1-й минной дивизии удавалось подойти ближе с Ost-вой стороне компаса, где небо было освещено слабее. "Легкие крейсера", отдалившиеся от главных сил, ловили атакующих лучами прожекторов. В продолжение ночи несколько раз, уходя от атак, меняли курс. Проведя столь всесторонний урок минувшей войны, утром 2 мая пришли в бухту Тагалахт, где застали 1-й дивизион 1-й минной дивизии. Чуть позже пришли канонерские лодки и транспорты. Странные, наверное, чувства должны были у участников войны пробудить эти первые маневры, в исходе которых в зтой же бухте Тагалахт, напоминавшей и о Порт-Артуре, и о Талиенване, на кораблях днем 2 мая отслужили панихиду "по в Бозе почившем генерал-адмирале, великом князе Алексее Александровиче". Флот продолжал чтить того, кто был главным виновником всей войны, Порт-Артура и Цусимы. Режим за ним никакой вины не признавал.

На учениях отражения минных атак в ночь на 3 мая на "Цесаревиче" присутствовал начальник морских сил. Повторение еще более массированной атаки с участием 2-й минной дивизии и 3-го дивизиона 1-й минной дивизии не удалось из-за опоздания выхода этих атакующих сил из Гельсингфорса – ночное время они упустили. На второй день стоянки в Ревеле 6 мая в 8 ч утра расцветились флагами в честь высокоторжественного дня рождения императора Николая Александровича. Отслужили молебствие и в полдень произвели салют по уставу. Но силы небесные не поддержали вынужденного по уставу нового проявления верноподданичества и, как говорилось в рапорте адмирала В.И. Литвинова морскому министру, почти тотчас же после 8 ч из-за сильного SW флаги расцвечивания спустили, оставив одни стеньговые, и команды на берег не увольняли.

С теми же напряжением и интенсивностью продолжались учения в остальные месяцы 1909 г. Флот в этом году выбирал доктрину поведения в новой войне, где противниками могли оказаться флоты Германии и Швеции. Еще в 1908 г. Н.О. Эссен предлагал активным действиям противника помешать постановкой минных заграждений у его берегов и на подходе к Финскому заливу. Но МГШ считал главной задачей флота удержаться на минной позиции у о. Гогланд. В борьбе этих двух идей флот, благодаря настояниям Н.О. Эссена, приходил 1с более активной доктрине, включившей со временем расширение обороны за счет создания второй линии заграждений, а затем – уже во время войны – к развертыванию активных минных постановок и переносу обороны на передовую позицию у островов Рижского залива. Во всех этих случаях на линейные корабли ложилась задача борьбы с германскими кораблями такого же класса, когда успех боя зависит от дальности стрельбы тяжелых орудий. Нельзя было исключать и появление со стороны противника более мощных кораблей класса дредноут.

К несчастью, все стратегические расчеты того времени неизменно, словно в эпоху линейной тактики парусного флота, предполагали, что "Слава" и "Цссарсвич", как и последующая пара более совершенных додредноутов типа "Андрей Первозванный", будут иметь дело только с равноценными противниками – серии "Брауншвейг" и им подобным. Уверовав в такую расстановку сил в русском флоте, задачей усиления артиллерии своих додредноутов не задавались, о повышении дальности их стрельб не думали. По плану, который в июне 1906 г. предложил капитан 2 ранга М.М. Римский- Корсаков 3 (1872-1950, Копенгаген), бывший в Порт- Артуре старшим артиллеристом "Пересвета", при немедленном начале строительства четырех собственных дредноутов (по 10 305-мм пушек, срок готовности 4 года), "Слава" и "Цесаревич" могли остаться в резервной эскадре (или "эскадры Финского залива"). С такими силами автор проекта считал возможным бороться с германским флотом "по крайней мерс у себя в доме, в своих водах" (Работы офицеров Морского Генерального штаба", С.-Пб, 1906-1907, т. 1, раздел I, стр. 7).

Совершенствование и обследование флота особенно задерживалось нехваткой денег в казне. Не было и замены для продолжавших непрерывно нести свою службу "Славы" и "Цесаревича". На ремонт они могли рассчитывать только с наступлением глубокой зимы, когда воды Финского залива будут скованы льдом.

Исполняя приговор истории, несли свой крест подвижничества два корабля, случайно уцелевшие в истребительной войне, продолжали роль главной силы всего флота на Балтике и, сверх того, еще и возносили молебствия в честь тех, кто привел его к позору минувшей войны. И не потому ли многие офицеры, изверившись в долге и престиже службы, уходили в отставку. Друзья, корабельные инженеры, В.П. Костенко (1881- 1956) и А.Н. Прохоров подались в эсеры, готовясь взорвать императора на крейсере "Рюрик", а подпольные ячейки революционеров на "Славе" готовились закупить за границей револьверы для классовой борьбы.

7 мая, возглавляемые, как уже стало привычно "Океаном", корабли в море получили здание повторить еще один полезный урок Тихоокеанской эскадры – совершить длительный пробег полным ходом. Вместо Нагасаки, как было в 1903 г., пробег начали от траверза плавучего маяка Ревельстейн, а вместо камня Лютик Рок у Порт-Артура закончили на траверзе южного Гогландского маяка. Средняя скорость (в скобках наибольшая) для "Адмирала Макарова" составила 20,0 (21,5), "Славы" 17(17,6), "Цесаревича" 16,2 (17,5) уз.

Во время пробега на "Славе" приходилось выводить из действия один за другим на 20 мин каждые два котла (у них "прошибло прокладки горловин") и убавлять ход из-за начавшегося было разрывания мотылевого подшипника одного из цилиндров. "Цесаревич" отставал но вине давно не чистившихся котлов. Кроме того, один котел пришлось выводить из действия на 1,5 часа (лопнула трубка экономайзера), а другой, в котором упустили воду, на 40 мин. После Гогланда, перейдя на 10-узловый ход, вновь вступили в кильватер "Океану". Н.О. Эссен ушел на миноносце в Петербург, корабли втягивались в гавани, готовясь к доковому ремонту. 13 мая отслужили панихиду по погибшим в Цусиме. 14 мая расцветились флагами и благодарственным молебном отметили "высокоторжественный день Священного Коронования их императорских величеств". Мудрено ли, что при таком обилии благодарственных молебнов в честь виновников позора России престиж слишком уж огосударствленной церкви вовсе не был таким, как это могло казаться при виде стройных рядов молящихся.

Двусмысленным, по крайней мере для участ ников войны, должно было показаться и состоявшееся (после отъезда Н.О. Эссена) посещение кораблей контр-адмиралом Р.Н. Виреном. По его и только ею вине в исходе обороны Порт-Артура была погублена вся Тихоокеанская эскадра, включая броненосцы "Ретвизан", "Пересеет", ‘'Победа", "Полтава", "Севастополь" и ему же данный в командование при постройке во Франции совсем новый, как и "Цесаревич", крейсер "Баян". Но ‘адмирал-самотоп", в осознании оказанных ему императорских милостей и благоволений, "с достоинством" и убежденностью в служении на пользу отечеству объехал все корабли отряда, от лица кронштадтских моряков благодарил за подвиги в Мессине и отбывал с каждого при громе полагающихся ему (как и.д. Главного командира) салютов по уставу. "Цесаревич", как флагманский корабль отряда, посетили также Главный начальник Кронштадта (как говорилось в рапорте адмирала В.И. Литвинова) генерал-лейтенант Л.К. Артамонов, а перед его отъездом товарищ морского министра контр- адмирал И.К. Григорович, сопровождаемый Р.Н. Виреном и другими должностными лицами.

Было о чем вспомнить счастливому баловню судьбы И.К. Григоровичу – первому командиру "Цесаревича". Каким же цинизмом должен был проникнуться император, сколь ущербным должны были оказаться понятие о чести и нравственности "божьего помазанника", чтобы этих двух виновников гибели порт-артурской эскадры снова с легкой душой поставить во главе флота и ждать от них его возрождения.

15 мая на линейные корабли поступили по 133 человека, учеников строевых квартирмейстеров. В этот же день, приведя заполнением носовых отсеков осадку носом до 26 фт, а кормой – 26 фт 4 дм, корабль ввели в док. Тогда же завели и батапорт, но из-за нехватки водолазов корабль посадили на клетки только 20 мая. Оказалось, что он имел лишь небольшую вмятину, подтверждавшую, что причиной ее могла быть торчавшая на грунте лапа якоря. Испытав место заделки пробоины, корабль 28 мая вывели из дока. За это время в Кронштадте побывал (на яхте "Нева") морской министр, который в сопровождении всей руководящей верхушки (товарищ, начальники ГМШ и МГШ, и.д. Главного командира и других лиц), посетил крейсер "Адмирал Макаров". Решался, по-видимому, государственной важности вопрос: не помешают ли происходившие на корабле работы по замене одной мачты на две своевременной отправке его для конвоирования императорской яхты "Штандарт". С 1908 г. обсуждавшиеся проекты обновления и усиления вооружения "Славы" и "Цесаревича" оставались тогда делом внешних сфер и с начальником Балтийского отряда не обсуждались.

18 мая временное командование отрядом (вновь находившегося в кратковременном отпуске адмирала) от командира "Богатыря" (он уходил на ремонт в С.-По) принял на себя недавно назначенный командир "Славы", капитан 1 ранга Э.Э. Кетлер.

19 мая учеников строевых унтер-офицеров отправили, согласно их назначению, для службы на корабли. На следующий день приняли корабельных гардемаринов для летнего плавания. Среди них были четыре подпоручика и два офицерских кандидата болгарского флота.

Упрощением пореформенного года, когда флот мучительно выкраивал деньги для ремонта единственной своей боевой силы — Балтийского отряда – стали невиданного размаха плавания императорских яхт. В 2 ч 20 мин 30 мая "Слава" и "Цесаревич" были осчастливлены приветствием от государя императора. Прибывший из Петергофа на яхте "Александрия" (той, что спешно, во вред флоту, строилась рядом со "Славой" на Балтийском заводе), император теперь перенес свой брейд-вымпел на "Штандар i ", уходивший для встречи с германским императором Вильгельмом II. Отдохнув от трудов, он на "Штандарте" 12 июня отбыл в Стокгольм к шведскому королю. Здесь и произошла рассказанная А.А. Игнатьевым (1877-1954) скандальная сцена громкогласного, на весь Стокгольмский рейд, изгнания с мостика яхты "Полярная Звезда" (посмевшего подняться на него с разрешения командира) министра иностранных дел империи А.П. Извольског о (1856-1919). Эхом по всему рейду отозвался тогда переданный со "Штандарта" по мегафону приказ "вечно пьяного" царского флаг-капитана: "Адмирал Нилов приказывает: пассажиров с мостика убрать".

На линейном корабле "Слава": в лазарете (вверху) и в операционной. 1912-1913 гг.

22 июня "Штандарт" прибыл в Кронштадт. 12 июля яхта под брейд-вымпелом государя отправилась в Шербург. Ее сопровождала яхта "Полярная Звезда" и конвоировали крейсера "Рюрик", "Адмирал Макаров" "эскадренные миноносцы "Москвитянин" и "Эмир Бухарский". По возвращении из плавания в Петербург яхта "Штандарт" была послана 1 августа на Черное море в Ялту, куда прибыла 20 августа. Вслед за ней 8 августа отправилась в Черное море яхта (бывший крейсер) "Алмаз", которая, как говорилось в официальном отчете, должна была там заниматься конвоированием яхты "Штандарт" "во время плаваний их императорских величеств". В Севастополь "Алмаз" прибыл 25 августа, а "Штандарт" плавал в Черном море до 27 декабря, когда, как говорилось в официальном отчете, "вследствие минования в ней надобности, была отправлена обратно в Балтийское море". Привычное плавание в августе с вдовствующей императрицей Марией Федоровной совершила в Копенгаген яхта "Полярная Звезда".

Никого в придворной камарилье не смущало это соотношение: на бывших в составе флота два линейных корабля имелось две роскошные, размером с крейсер, путешествующие императорские яхты. Неприличность и расточительность этого роскошества особенно подчеркивалась теми происшествиями, которые "Славе" и остальным кораблям отряда предстояло испытать в Либаве. Произошло это 25 июня на шестой день по возвращении в порт Императора Александра III. С конца мая, еще в Кронштадте, начав занятия с учениками строевыми унтер-офицерами (так теперь называли квартирмейстеров ) и корабельными гардемаринами, корабли с 6 по 17 июня продолжали на рейде Бьерке-Зунд плановые учения и стрельбы минами на 12- и 14-уз скорости. Прибывший на "Океане" начальник соединенных отрядов 19 июня привел "Цесаревич" и "Славу" в Либаву.

В ночь на 22 июня в море были поставлены на якорях пять щитов для проведения стрельб. По-видимому, флот хотел повторить те опыты освоения новых методов стрельбы, которые вырабатывал в это время Черноморский отряд под командованием Г.Ф. Цывинского. Начинали с элементарных упражнений-стрельбы на прямых курсах из вспомогательных стволов. Первым 22 и 23 июня стрелял "Цесаревич", за ним 24 и 25 "Слава". Окончив стрельбу, у входа уменьшили ход до 7,5 уз, идя по каналу, ведущему с моря в аванпорт. Течением корабль сносило к N, но курс, как всем казалось, сохранялся строго между южным краем входных ворот и створными знаками. В расстоянии 730 сажень от западных ворот на корабле ощутили легкое сотрясение корпуса. Ход уменьшили до малого и благополучно вошли в аванпорт. Осмотром междудонных отсеков, около вертикального киля по левому борту обнаружили след, прочерченный по днищу каким-то твердым предметом. Вмятина глубиной 1,5 дм и шириной до 2 фут простиралась на протяжении 80 фут от 57 до 76 шп. Между 62 и 63 шпангоутами замечалась течь, несколько заклепок слезилось. Осадка корабля в момент аварии составляла носом 25 фт 3 дм, кормой 27 фт 9 дм.

По мнению портового корабельного инженера, повреждение не могло помешать внутреннему плаванию, временные легкие подкрепления флоров можно было выполнить за 12 дней. К работам решили приступить по окончании особенно широко отмечавшегося тогда торжества, 200-летия Полтавской битвы. На кораблях 27 июня провели богослужение, подняли флаги расцвечивания, произвели императорский салют в 31 выстрел. Команде дали сообщение о Петре Великом и Полтавской битве, на берегу провели церковный парад и развлечения для матросов в заложенном тогда же Петровском парке. Вечером корабли были иллюминированы.

С помощью водолазов на месте аварии "Славы" обнаружили несколько крупных камней. Поднятые 30 июня и 1 июля два камня имели высоту 2,5 фт и 4 фт, но каких-либо следов прикосновения к днищу "Славы" на них не обнаружили. Обследование опасного места продолжили, но от выхода кораблей в условиях сильных ветров и частных туманов пришлось отказаться. В заключение своего рапорта контр-адмирал В.И. Литвинов, рискуя вызвать неудовольствие начальства, предлагал сделать безопасным для кораблей не только вход в гавань, но "теперь же "приступить к углублению самого аванпорта, глубины которого не везде достаточны для глубокосидящих кораблей вверенного мне отряда".

Наконец, завершал адмирал свой рапорт, "независимо от зтих банок общая глубина аванпорта слишком мала, под килем остается воды столь недостаточно, что нет возможности спустить водолаза для осмотра дниша, и незначительный камень или другой случайно попавший предмет могут неожиданно вызвать серьезную аварию".

Державшаяся почти все лето неспокойная погода мешала тралению и выявлению камней, и отряд, как выразился в своих воспоминаниях В. А. Белли, оказался на зто время заблокированным в порту. Пришлось ограничиться чисто рейдовыми учениями и обильной практикой в управлении шлюпками под зарифленными или даже штормовыми парусами. Только к 23 июля удалось найти предательский камень, на котором остались следы краски и ржавчины с днища "Славы". Камень взорвали. Случалось из-за шторма в гавани оставлять на берегу застигнутую там часть команды. Из-за недостатка вех сумел приткнуться к мели и пришедший в Либаву (на пути из Дании) крейсер "Диана".

23 июля снова установили в море шиты, но вновь разыгравшаяся непогода заставила "Цесаревич" прервать начатую было стрельбу из вспомогательных стволов. "Слава" заканчивала подкрепление набора и заливку участков повреждения цементом. 23 июля по случаю престольного праздника служили обедню, днем устроили для команды игры и гуляния на верхней палубе, а вечером командный спектакль. 25 июля "Слава" с баржи приняла очередную партию (500 т) донецкого угля, средняя скорость погрузки составила 125 т/ч.

27 июля всем отрядом провели гребную гонку, молебном и салютом по положению отметили годовщину Гангутской победы. 29 июля в состав отряда были возвращен крейсер "Адмирал Макаров" и зачислен закончивший испытания, построенный в Англии крейсер "Рюрик". Корабли усиленно готовились к маневрам, которые состоялись с вечера 3 августа до вечера 5 августа. "Слава" и "Цесаревич", конечно, сыграли в них главную роль, подтвердив свою достигнутую постоянным трудом выучку и искусство. Окончание маневров "Славу" и "Цесаревич" застало на Большом Кронштадтском рейде, "Адмирала Макарова" – на Малом Кронштадтском рейде, "Рюрик" в Балтийском порту, откуда он 7 августа пришел в Кронштадт. Крейсер "Богатырь" форсировал свои ремонтные работы в Петербурге.

10 августа к отряду присоединился крейсер "Россия", но дни Балтийского отряда были сочтены. Выполнив свою роль кузницы кадров нового флота, он должен был часть кораблей отдать для формирования нового отдельного отряда для плавания с корабельными гардемаринами, а основное ядро-линейные корабли отправить в давно ожидавший их ремонт. Состав этого отряда определился, видимо, не сразу. В этот же день на корабли Балтийского отряда прибыли гардемарины-судостроители, проходившие практику на заводе Морского ведомства. На крейсер "Рюрик" перевели 70 человек молодых учеников строевых унтер-офицеров. С отряда на "Аврору" перевели 91 ученика строевых унтср-офицеров и 4 инструктора. 13 августа после промежуточных (вроде студенческого семестра) "поверочных экзаменов и составления аттестаций" со "Славы" и "Цесаревича" на крейсера "Богатырь", "Диана", и "Аврора" перевели 118 гардемаринов, а со "Славы" на "Богатырь" – оставшиеся на отряде 89 учеников строевых унтер-офицеров и 4 инструктора.

14 августа на "Славу" с учебного судна "Верный" прибыли ученики. Пополнился учениками, начав выходить в морс для стрельб, и крейсер "Рюрик". Флот энергично пытался восполнить всс еще острейшим образом сказывавшийся некомплект команд.

В полночь на 16 августа "Слава" подняла флаг начальника отряда, перебравшегося со штабом с уходившего в док "Цесаревича". 20 августа в Александровский док ввели состоявший в отряде крейсер "Россия". На нем обнаружились большие повреждения медной наружной обшивки. 31 августа уже сформированный к тому времени новый гардемаринский отряд ("Аврора", "Богатырь", "Диана") и еще номинально сохранившийся Балтийский отряд были "осчастливлены" (так полагалось писать в рапортах и верноподданических отчетах) посещением ГОСУДАРЯ императора (все упоминания августейших особ всегда выделялись прописными буквами). Осмотрев три крейсера нового гардемаринского отряда и транспорт "Океан" под флагом начальника Соединенных отрядов, император перебрался на "Славу" и "Цесаревич". На обоих кораблях царь "здоровался с офицерами и командой, обходил корабли, посетил лазарет и перед съездом благодарил за службу". При отваливании команда кричала "ура" и производился салют в 31 выстрел. По уходе императорской яхты на "Диане" подняли контр-адмиральский флаг, которому салютовали все корабли. Это означало традиционное (причем уж явно авансом, производство в чин первого адмирала командующего новым гардемаринским отрядом капитана 1 ранга Н.С. Маньковского. Благополучно командовавший "Цесаревичем" в первых гардемаринских плаваниях, он теперь отодвигал с должности своего командующего В.И. Литвинова.

Невидимые для флота, как и в стародавние времена, продолжали в недрах ведомства действовать хорошо упрятанные пружины кадровой бюрократической системы. Напрямую о влиятельном в клановом кругу друзей министра С.А. Воеводского и царского наперсника адмирала К.Д. Нилова упоминал в своих дневниках и И.К. Григорович. Механизм этой системы ("все кандидаты получают части, а мой кандидат граф Стенбок- Фермар все не получает", – жаловался государь помощнику военного министра в 1907 г.) приоткрывал в своих "Мемуарах (М., 1924, с. 22) бывший военный министре 1915-1916 г. А.А. Поливанов (1855-1920). Но смещению весьма, казалось бы, успешно действовавшего адмирала В.И. Литвинова объяснений нет. В числе факторов, повлиявших на судьбу адмирала, могли оказаться его более чем неприятные отзывы о достоинствах порта императора Александра III, который император Николай II особенно ценил как выдающееся творение своего царствования и память о своем дражайшем родителе. Пока же адмирал все лето после возвращения из-за границы оставался номинальным командующим Балтийским отрядом, ибо все большие плавания, маневры и учения проходили, как правило, под руководством начальника Соединенных отрядов Н.О. Эссена.

2 августа на "Цесаревич" для решения вопроса о ремонте котлов прибыл товарищ морского министра И.К. Григорович. 25 августа "Цесаревич" вошел в среднюю гавань, 29 августа начал выгружать боеприпасы, 1 сентября спустил вымпел и вступил в вооруженный резерв. Из-за малой высоты воды в док смогли войти только 13 сентября. С осушением дока начали снимать гребные винты и разобщать валы, чтобы отправить их для выверки на Балтийский завод.

"Слава" тем временем, приняв 24 сентября 310 т кардифского угля (от адмирала ГМШ затребовали объяснения причин приема этого дорогого угля), пришла 25 сентября в Биорке, где застала крейсер "Рюрик". С ним вместе 26 августа вышли в Ревель, где 27-го застали крейсер "Адмирал Макаров", транспорт "Океан" под флагом начальника Соединенных отрядов, учебноартиллерийский отряд под флагом контр-адмирала Н.К. Рейценштейна и отряд канонерских лодок.

В полночь на 26-е флаг начальника Соединенных отрядов с "Океана" был перенесен на "Рюрик", ставший отныне флагманским кораблем Н.О. Эссена. По его распоряжению перед большим учебным походом принимали кардифский уголь с транспорта "Анадырь". "Адмирал Макаров" стрелами 600 т. "Слава" с баржи 435 т, "Рюрик" 424 т. "Славе", остававшейся в отряде "углепожирателем", пришлось частично принять отечественный донецкий уголь. С утра 29 августа вышли в море, где по пути в бухту Тагалахт и обратно провели комплекс боевых упражнений с участием транспорта "Океан". который был атакован кораблями минной дивизии, а на подходе к порту Императора Александра III отразили атаку подводных лодок. 4 сентября к отряду присоединился крейсер "Россия", проходивший докование.

6 сентября по сигналу Н.О. Эссена начали вслед за "Славой" последовательно сниматься с якоря "Россия", "Адмирал Макаров" и "Рюрик". У плавучего маяка за "Рюриком" выстроились "Россия". "Слава", "Адмирал Макаров". С интервалом между кораблями в 3 кб. пошли 12-узловой скоростью к о. Борнхольм. Утром 7 сентября вошли в пролив между островами Готланд и Элэгед к северу, из пролива выходили в густом тумане, ход уменьшился с 12 до 10, затем до 8 уз. Обогнули Готланд с севера, повернули курсом на Финский залив. До маяка Бенгшер шли в тумане, проверяли счисление лотом Томсона. Здесь на якоре и на ходу с 8 по 9 сентября выжидали улучшение видимости. Вечером, скрыв огни, пошли в Ревель. Утром 10-го, застав на рейде Учебно-артиллерийский отряд под брейд- вымпелом капитана 1 ранга А.М. Герасимова (1861- 1931, Тунис), отдали якоря. Здесь возобновили вспомогательные стволиковые стрельбы (с расстояния 8 кб.), которые нельзя было провести в условиях либавской "блокады". "Слава" на своей стрельбе у о. Нарген стреляла из 37-мм стволов на прямом курсе при 10-узловой скорости с расстояний от 5 до 8 кб. и добилась 46% попаданий. Повторные стрельбы 13 августа дали 57%. На "России" и "Рюрике" добились 69 и 69,5%. "Адмирал Макаров", выйдя в море, провел проверку дальности приема радиостанцией оставшегося в Ревеле "Рюрика". Дальность 105 миль "на приемнике" и до 150 миль "на слуховой аппарат" признали результатом "вполне удовлетворительным". Такую же дальность имела в 1903 г. примитивная станция крейсера "Варяг", что заставляет думать, что уровень радиотехники на флоте спустя 5 лет после войны существенно не поднялся.

В перерывах между выходами на стрельбы уволили в запас 222 матроса, включая 96 человек со "Славы". 22 сентября начальник Соединенных отрядов на своем любимом "Охотнике" прибыл в Ревель, 19-го провел смотры кораблей, причем на "Адмирале Макарове" наблюдал и впервые упоминавшиеся в рапортах учения "заряжания на зарядном приборе". В тот же день, выйдя в плавание в Биорке-Зунд, занимались эволюциями и перестроениями из одной кильватерной колонны в две. "Слава" с "Адмиралом Макаровым" составляли левую.

После рейдовых учений во время стоянки в Биорке 23-26 сентября возобновили эволюции в море на пути в Кронштадт. 26-го развернувшись во фронт, в продолжение более четырех часов еще раз проверили полный ход "по способности". Наибольшая скорость "Рюрика" составила 20 уз, "Славы" 18 уз, "России" 20,25 уз. ("Адмирал Макаров" был ранее отпущен в Кронштадт). 28 сентября "Славу" ввели в Кронштадтскую гавань и на якорях и швартовых установили у Пароходного завода. "Адмирал Макаров" ушел для докования в Либаву. 29-го "Рюрик" встал у Николаевского дока. В полночь на 30 сентября "Россия", а через сутки, когда за границу ушел гардемаринский отряд, "Рюрик", "Слава" и "Адмирал Макаров" окончили кампанию и вступили в вооруженный резерв. На "Славе" накануне для увольнения в запас списали в 1-й Балтийский флотский экипаж еще 166 матросов. Корабль поступил в давно ожидавший его ремонт.

50. Неправильная постановка задачи

Слова, приведенные в этом заголовке, летом 1987 г. автору довелось услышать в вестибюле Третьего отделения (с видом на станцию метро "Звездная") ЦНИИ им акад. А.Н. Крылова от встретившегося известного ученого в области прочности корабля Г.С. Чувиковского. Он возвращался с только что состоявшегося заседания президиума ученого совета института, обсуждавшего обращение в Минсудпром письма Б.Б. Пиотровского о необходимости сохранения крейсера "Аврора" в се подлинном историческом состоянии. Зная автора этого письма, Г.С. Чувиковский и высказал свое суждение о причинах конфликта, сложившегося тогда между общественностью и властью относительно судьбы крейсера "Аврора". И состояла она в том, что в начале исследований о способах сохранения для истории крейсера "Аврора" где-то высоко в верхах, то ли в голове всесильного на всю ленинградскую округу Г.В. Романова, то ли в стратегическом уме очередного Главкома ВМФ, утвердился и немедленно был всеми принят за догму тезис: "крейсер революции должен плавать".

Мысль о несовместимости этого тезиса с задачей сохранения корабля во всей его исторической подлинности никого в верхах не посетила. Не отвечала она их интеллектуально-культурному уровню. Знать ие хотели они о мировой практике сохранения исторических кораблей непременно в сухом доке, или на береговом постаменте, или иным способом, ограждающим корпус корабля от агрессивного воздействия его родной стихии – морской воды. Предъявление же к кораблю продиктованного идеологией и исторически нелепого требования плавать обрекало его на превращение в новодел и утрату подлинности, но именно таким оказался избранный по сговору ВМФ, Судостроительной промышленности и Академии наук путь реставрации единственного в стране, сохранявшегося с XIX века, исторического корабля. И помешать этому сговору оказались бессильны все настояния общественности.

Все попытки раскрыть существо проблемы в прессе, на телевидении и радио были надежно властью блокированы, а обращения в разного рода инстанции, вплоть до ЦК КПСС, оказались безрезультатны. "Аврора" как подлинный памятник судостроения и флота своего времени была потеряна безвозвратно. Такова была цена в очередной раз допущенной неправильной постановки задачи. Горько вспоминать, сколько усилий, руководствуясь долгом советского патриота, автор употребил на борьбу со стоявшей перед ним стеной советской бюрократии. Вместе с названным письмом Б.Б. Пиотровского, ставшим возможным благодаря содействиям профессора М.В. Костенко (сына В.П. Костенко) и отправленным в адрес трех названных ведомств, были еще письма (совместно с Л.Л. Поленовым – сыном первого советского командира "Авроры") в редакцию газеты "Правда" и последующая борьба с ее корреспондентом по Ленинграду Герасимовым, письма в редакцию "Литературной газеты" и вызванная ими встреча с функционерами Политотдела Ленинградской Военно-морской базы. Были выступления на собрании ветеранов ЛАО, при обсуждении проекта "реставрации" в ленинградском Доме писателей, на собрании ветеранов ТОФ, встреча с корреспондентом "Литературной газеты" И. Фоняковым, со специалистом по коррозии, Б.В. Строконом, в редакции газеты "Литератор", в музее Революции с главным инженером ЦНИИ им. акад. А.Н. Крылова В.В. Дмитриевым, с инструкторами обкома КПСС в Смольном. Вместес Л.Л. Полено-; вым автор участвовал в создании публицистического документального кинофильма "Всем, всем, всем", вместе с Л.Л. Поленовым был подвергнут строгой партийной критике в журнале ленинградского ОК и ГК КПСС "Диалог" № 13 (28 за 1987 г. с. 15).

Лишь позднее, когда с подлинной "Авророй" было покончено, оказалось возможным опубликовать статьи "Корабли-памятники" в сборнике "Человек, море, техника", (1987 г., с. 301-321), и статью П. Веселова "Последняя одиссея "Авроры" в журнале " Юный техник", (1989, № 10, с. 12-19). Итог "борьбы" за "Аврору" был подведен публикацией "Залп по "Авроре" в газете "Советская культура" за 3 ноября 1990 г. Но имена всех виновников уничтожения корабля и замены его красующимся ныне новоделом остаются не названными до сих пор.

Сегодня с запозданием более чем в 100 лет становятся до очевидности понятными многие другие произошедшие в отечественной истории последствия неправильной постановки задачи.

В истории "Славы" такой неправильностью был выбор великим князем типа крайне усложненного проекта фирмы Лагань. Правильной постановкой задачи был бы, как уже не раз говорилось, проект "Ретвизана" и осуществление всей серии одновременно с постройкой этого корабля. Перспективным было бы и проектирование корабля по схеме трехбашенного германского "Бранденбурга". Упустив обе эти возможности, Морское министерство могло исправить свою ошибку при разработке проекта капитального ремонта "Славы". К этому, казалось бы, подталкивала складывавшаяся к тому времени обстановка.

В условиях назревавшего противостояния с Германией главной задачей флота становилась защита тех минных заграждений, которые единственно могли предотвратить вторжение сил противника в Финский залив. Для такой обороны флот имел лишь два устаревших линейных корабля типа "Цесаревич"и также отставших от времени додредноутов типа "Андрей Первозванный". Германия в то время могла двинуть на прорыв четыре строго отработанных серии линейных кораблей (по пять единиц в каждой) постройки 1896-1906 гг. Против такого фантастического превосходства – 20 кораблей против пяти (считая оставшийся в строю и еще годный для модернизации "Император Александр II") и следовало, казалось бы, всю энергию и интеллектуальный потенциал кораблестроения приложить к тому, чтобы максимальным образом усилить боевую мощь своих столь немногочисленных кораблей.

Война и уже построенный в Англии "Дредноут" ясно указывали путь усиления кораблей за счет применения более мощной артиллерии. Нельзя было не видеть итого обстоятельства, что Германия, оценив достоинство "Дредноута" и не теряя времени и средств на сооружение кораблей переходного типа (додредноутов), уже в 1907 г. заложила серию из четырех кораблей класса своих первых дредноутов типа "Нассау". В 1908 г. они были спущены на воду, в 1909 и 1910г. вступили в строй. Каждый имел на вооружении главную артиллерию из 12 280-мм пушек, а вспомогательная была доведена до 12 150-мм и 14 88-мм.

После вахты

Этот набор калибров с полным основанием был сохранен и для последующих трех серий германских дредноутов (13 кораблей), построенных в 1909-1914 гг. Первые три корабля из второй серии германских дредноутов типа "Остфрисланд" были заложены осенью 1908 и четвертый – летом 1909 г. В строи они вступили соответственно летом 1911 и 1912 г. Третья серия из пяти дредноутов типа "Кайзер" водоизмещением 24 700 т и скоростью 23,5 уз была начата в 1909-1910 г. и вступила в строй в 1912-1913 гг.

Ответная русская программа дредноутизации была задержана несогласованностью позиций ГМШ и МГШ, противодействием Государственной думы, все еще не удовлетворенной реформами морского ведомства и несогласием Совета Государственной обороны с предложением министра А.А. Бирилева в октябре 1906 г. о постройке двух дредноутов, не ожидая утверждения всей программы.

Несмотря на вполне понятные доводы относительно дезорганизации судостроения при отказе в требовавшихся кредитах, император Николай II согласился с мнением большинства, и постройка двух дредноутов в 1906 г. была отложена. Разрешение на сооружение четырех кораблей по новой программе состоялось только в октябре 1908 г. 30 июня 1909 г. состоялась их закладка. В этих условиях казалась особенно настоятельной необходимость кардинальног о усиления вооружения на ремонтировавшихся и достраивавшихся кораблях. Ведь только они ранее готовности дредноутов типа "Севастополь" могли обеспечить действенную оборону Балтийского моря, придать устойчивость силам минной дивизии и крейсеров, а затем и более успешно взаимодействовать с дредноутами. Задача вооружения додредноутов, а может быть, и больших крейсеров более мощными пушками облегчалась продолжавшимися заказами артиллерии, но в министерстве, вовлеченном в бесконечные перестройки формировавшихся программ судостроения о старых кораблях подумать было некому. О действенной их модернизации никаких упоминаний не встречается ни в дневниках морского министра И.К. Григоровича, ни в воспоминаниях А.Н. Крылова. Все шло по накатанной рутинной колее и все содержание предполагавшейся сначала в 1908 г. модернизации видели лишь в приближении характеристик "Славы" и "Цесаревича" к характеристикам строившихся додредноутов типа "Андрей Первозванный".

Примером для подражания был и японский опыт переделки захваченного после Цусимы "Орла", на котором 6-дм орудия с их башнями заменили казематными 8-дм. Опыт германских "Бранденбургов" остался в стороне. Конечно, легче переделать проекты, зная историческую ретроспективу, но ведь именно способностью предвидеть будущее и определяется мудрость и талант руководителей высшего ранга. От этих их способностей и зависит успех государственной политики и генерального сражения, а роль личности в истории в конечном счете оказывается прямо пропорциональной проявленным способностям к предвидению событий, смелости и обоснованности принимаемых решений. Приходится, однако, признать, что в описываемое время флот такими личностями не располагал. Не было С.О. Макарова, не было А.А. Степанова, который еще в 1884 г. предложил проект многобашенного броненосца, предвосхищавшего тип "Дредноута". Не было Н.Н. Хлодовского, открывшего для флота закон роста водоизмещения и принципы эскадренного сражения. Не было адмирала Г.И. Бутакова -подлинного "учителя флота", не было первого начальника МГШ JI.A. Брусилова, который, возможно, смог бы придать правильное направление проектам ремонта додредноутов. Не было многих других, кто мог создать необходимую для подлинных реформ флота обстановку творчества и предвидения.

Реально бюрократии в те годы могли противостоять только Н.О. Эссен, с 1908 г. занимавший должность начальника Соединенных отрядов, а с 1911 г. начальника морских сил Балтийского моря, и полковник А.Н. Крылов, назначенный 21 января 1908 г. Главным инспектором кораблестроения, а с 22 октября того же года (и до 26 апреля 1910 г.) состоявший еще и и.д. председателя МТК. На него в силу всех названных здесь обстоятельств и легло решение судьбы ремонта "Славы" и "Цесаревича". Справедливость требует признать, что А.Н. Крылов не был достаточно подготовлен к выпавшей ему роли и не располагал для этого необходимыми возможностями. При всей исключительной полезности вклада в решение теоретических задач кораблестроения, включая создание новых научных дисциплин, А.Н. Крылов не имел опыта собственно в проектировании кораблей и оценке их эффективности. Эта область творчества не входила в круг разнообразнейших интересов ученого-энциклопедиста . Он не был строителем кораблей или автором их проектов, кем были Бенедетто Брин (1833-1898) и Витторио Куниберти (1854-1913) в Италии, Чарльз Крамп в США, Эмиль Бертен (1840-1924) и А. Лагань во Франции, кем были составители проекта "Дредноутов" в Англии и строители броненосцев и крейсеров в России. Не значится в научном наследии А.Н. Крылова и учебников или обобщающих трудов по истории и теории проектирования корабля.

Даже руководя подготовкой к проведению международного конкурса по составлению проекта дредноута для русского флота, А.Н. Крылов решающее значение прибавил формальному исполнению требований конкурса, а не составлению боевой эффективности кораблей. В результате, как об этом рассказывал сам А.Н. Крылов ("Воспоминания и очерки", М., 1956, с. 146-165), первенство было отдано проекту не самому лучшему, а сама цель конкурса осталась недостигнутой. Полного взаимопонимания не было у А.Н. Крылова и с министром С.А. Воеводским, который вместо поддержки инициатив А.Н. Крылова мог позволить себе резолюцию: "Я не раз уже замечаю, что Морской технический комитет превышает предоставленные ему нрава и распоряжается самостоятельно". С таким министром трудно было работать на пользу флота. Эти осложнения и привели А.Н. Крылова уже в феврале 1910 г. к решению отказаться от должности председателя МТК.

Об обстановке все еще продолжавшегося в министерстве кризиса идей, организации и техники свидетельствовали и признания, которые в своем дневнике в 1909 г. сделал только что получивший должность товарища морского министра И.К. Григорович. Вчерашний "пещерный адмирал" в Порт-Артуре, в 1906-1908 гг. командир порта Императора Александра III, а затем Кронштадтского, он оказался перед сплоченным триумвиратом связанных дружбой министра С.А. Воеводского, продвинутого им в ГУКиС генерал-майора С.П. Дюшена (1857-1918) и начальника МГШ А.А. Эбергарда. "Присматриваясь к остальному министерству, – писал И.К. Григорович.- я увидел, что старая рутина осталась и с этим придется бороться. Из учреждений, мне подчиненных, работают добросовестно Морской технический комитет и Главное Гидрографическое управление. Остальные отбывают положенные часы занятий. Доминирующее значение имел Морской Генеральный штаб, но это важное учреждение было не в фаворе у С.А. Воеводского, несмотря на то что начальником оного состоит его друг А.А. Эбергард – правда, преследований не было, как при предыдущих министрах (А.А. Бирилевев 1905-1906 гг. и И.М.Диковев 1907-1908 гг.- P.M.), но нужной поддержки не видно… Наибольшей рутиной отличался Главный морской штаб" (в котором начальствовал спасенный после гибели С.О. Макарова прежний командир броненосца "Петропавловск" вицеадмирал Н.М. Яковлев – P.M.).

По какой-то странности ни Н.А. Крылов, ни И.К. Григорович о проектах перевооружения "Славы" и "Цесаревича"не упоминают. Молчат о них и составители подборки "Документальные материалы о жизни и деятельности А.Н. Крылова" и хранящиеся в Центральном Государственном архиве Военно-морского флота (Рукописное наследие академика А.Н. Крылова. Научное описание. Л.1969. Труды Архива АН СССР, вып.23).

В этом описании упомянуты лишь два частных доклада А.Н. Крылова товарищу морского министра: один в феврале 1908 г. о 19-тонной электрической лебедке для подъема на "Славе" паровых катеров, второй – от 22 декабря 1909 г. о ремонте котлов "Славы".

Сегодня можно указать на значительно более перспективные документы, касающиеся двух попыток перевооружения "Славы". Первый проект, уже упоминавшийся ранее и составленный под руководством начальника чертежной МТК корабельного инженера Н.В. Лсстникова (1874-?) 6 сентября 1908 г., уже тогда предусматривал два варианта. По первому на место подлежащих снятию шести башен 6-дм орудий и двенадцати 75-мм пушек, всех надстроек и мостиков с мачтами предлагалось установить 8 8-дм и 10 120-мм пушек в казематах (броня 4 дм) на верхней палубе. Для этого верхнюю палубу следовало уширить на 16 фт, а спардечную поднять на 2 фт. Это вызовет перегрузку на 102 т (метацептрическая высота 3,78 фут), а при установке вместо прежних двух боевых рубок рубок новейшего образца – 280 т. По второму варианту, взамен также снимаемых лишних надстроек, мостиков и мачт, следовало 20 75-мм пушек (они все же сохранились! – P.M.) перенести на верхнюю палубу в каземат с 3-дм броней, броню кормового и носового казематов снять, а порты средней батареи заделать 2- дм плитами. Перегрузка составила бы 73 т, а при замене боевой рубки на две современных – 267 т.

Перевооружение "Цесаревича" из-за его изношенной конструкции осложнялось необходимостью больших переделок почти всего надводного борта от верхней броневой палубы с его большим завалом борта и отсутствием казематов. Перегрузка в этом случае доходила до 300 т. Проект сопровождался обстоятельными таблицами нагрузок и кораблестроительными расчетами, включавшими три диаграммы Рида ("кривые остойчивости"). Одна была вычислена для "Императора Александра III" с целыми небронированными бортами (эту же кривую А.Н. Крылов приводил для "Славы" в своем "Учебнике теории корабля", СПб, 1913, с. 149), другая для него же с разбитыми небронированными бортами и третья для "Славы" на кромку верхней палубы. Углы крена, приходящиеся на наибольшие восстанавливающие и нулевые моменты, составляли 38° и 66,5°, 13° и 24°, 28,5° и 44°.

На линейном корабле ‘Слава’: тренировки заряжающих. 1912-1913 гг.

Для полноты исторической картины подобные же характеристики уместно привести из работы корабельного инженера Матросова (1874-носле 1918) "Гибель "Бородино" и новые броненосцы" (архив группы истории "ЦНИИ им. акад. А.Н. Крылова, ф. 7, д. 33, л. 16). Они для броненосцев типа "Бородино" составляли: по первоначальному проекту 1899 г. 18° и 33°, с полным запасом угля (опыты 1903 г.) – 17° и 29°, с перегрузкой перед выходом из Ревеля – 12° и 21 °, с перегрузкой на Мадагаскаре-8° и 15°. Соответствующие величины для "Андрея Первозванного" составляли: 33 °и 61 " для дредноута водоизмещением 21000 т (проект 1906 г.) – 32 °и 63°. Обращая внимание на фантастические размеры перегрузок броненосцев по воле З.П. Рожественского, инженер приходил к заключению о том, что "судно может быть перевернуто не только неприятелем". Ведь судя по "мадагаскарской" диаграмме получалось, что одного лишь крена в 7-8 °от положенного на борт руля было достаточно для того, чтобы корабль выпрямиться уже не мог.

Но ни работа Матросова 1906 г., ни проект Н.В. Лесникова 1908 г. не удовлетворяли генштабистов, министра и его товарища. По этой ли причине или в силу особых видов А.Н. Крылова, работа нал проектами перестройки "Славы" и "Цесаревича" перешла в руки талантливого, отличавшегося глубоким анализом поведения кораблей при Цусиме, корабельного инженера В.П. Костенко. Обративший на себя внимание С.К. Ратника, а затем А.Н. Крылова, молодой инженер с блеском исполнил данное ему поручение по наблюдению за достройкой в Англии крейсера "Рюрик" и, по-видимому, предназначался для включения в состав МТК. Как вспоминал сам В.П. Костенко, в октябре 1908 г. он получил от А.Н. Крылова задание разработать проект модернизации "Славы". Работа, как видно из документов. предусматривала обновление уже не только "Славы", но и "Цесаревича" и проходила под руководством Н.В. Лесникова. По словам В.П. Костенко, задание, данное ему будто бы лично А.Н. Крыловым (Н.В. Лесников не упоминался), включало замену 152-мм артиллерии на 203-мм "по примеру строившихся кораблей "Андрей" и "Павел" и устранение дефектов в защите живучести кораблей типа "Бородино".

Для решения этой задачи В.П. Костенко в проекте "Славы" должен был, по его словам, во-первых, "заново проработать вопрос о возможной разгрузке броненосца для уменьшения его осадки", во-вторых, "проработать схему системы заполнения бортовых отделений для обеспечения необходимой быстроты кренования и дифферентовки броненосца и, в-третьих, "максимально обеспечить боевую остойчивость при больших углах крена для предохранения его от опрокидывания при попадании воды на батарейную палубу через порты 75-мм орудий, создав на этой палубе второй клетчатый слой".

Эти проектные работы, возложенные, судя по документам, на руководящего ими инженера Н.В. Лесникова и непосредственного исполнителя расчетов В.П. Костенко, составили два этапа. Первый был завершен 12 марта 1909 г., когда Н.В. Лесников по должности начальника чертежной МТК по кораблестроению (В.П. Костенко называл ее техническим бюро МТК) представил Главному инспектору кораблестроения А.Н. Крылову "эскизный проект перевооружения "Славы" и "Цесаревича". Два проекта по двум кораблям включали объяснительные записки, подсчет снимаемых и устанавливаемых грузов, сравнение диаграмм статической остойчивости до и после перевооружения и, наконец, расчет приблизительной стоимости переделки броненосца "Слава". В записке Н.В. Лесникова говорилось, что все эти эскизные подсчеты, исполненные штабс-капитаном В.П. Костенко, приводят к следующим результатам. По "Славе" водоизмещение сохранялось без перегрузки (В.П. Костенко называл 14150 т – P.M.), начальная метацентрическая высота 4 фут. По "Цесаревичу" в первом варианте перегрузка оставила 114 т, метацентрическая высота около 3 фут, во втором – перегрузка 62 т.

От предполагавшихся вначале двух боевых рубок новой системы (350-280 т) предлагалось отказаться и сохранить старые весом 70-80 т. Следовало бы эти проекты послать на отзыв в МГШ, чтобы там (вместе с проектом, представленным 6 сентября 1908 г. по "Славе") сделали окончательный выбор. Резолюцией того же дня А.Н. Крылов предлагал составленные проекты "препроводить в Морской Генеральный штаб с просьбой дать заключение, дабы составить более подробный эскиз по перевооружению этих кораблей". Из этой заключительной фразы следовало, что А.Н. Крылов был готов пойти на более решительное усовершенствование двух кораблей, чем те, что сделали японцы на захваченном "Орле", но кардинального перевооружения на единый калибр по образцу "Дредноута" не предлагал. Возможно, что, уже имея натянутые отношения с МГШ и не желая обострить их своей опережающей инициативой, А.Н. Крылов представил Генмору в соответствии с его ревниво отстаиваемым статусом взять эту прогрессивную инициативу на себя.

Но и в Генморе думать о дредноутизации "Славы" не хотели. На отношения временно исполняющего обязанности председателя МТК генерал-майора А.Н. Крылова и и.д. старшего делопроизводителя А.П. Шершова от 14 марта 1909 г. ответ из ГМШ последовал только 20 июня. В нем начальник Главмора А.А. Эбергард и начальник мобилизационно-организационной части капитан 2 ранга граф А.П. Капнист (1871-1918), возвращая материалы проектов, высказывали мнение о том, что перевооружать "Славу" и "Цесаревич" надо таким образом, чтобы эти корабли по тактическим качествам "подошли к качествам "Андрея Первозванного" и "Императора Павла I"".

Так роковым образом произошла неправильная постановка задачи. Отказавшись от очевидно лежащей на поверхности идеи: избрав "Дредноут" за образец, предложить МТК проработать установку на додредноутах еще по одной-две, а на типе "Андрей Первозванный" даже трех башен с орудиями 12-дм или 10-дм калибра, что было возможно за счет запасов угля, снятия части брони и других жестких мер разгрузки, в Генморе предпочли остаться в колее рутины. Так Генмор обрекал корабли на второразрядное существование и на заведомую гибель при встрече с германскими дредноутами. В охватившем Генмор и командование флотом затмении всем почему-то казалось, что исполненный рыцарства противник подберет нашим додредноутам подходящих по силам соперников для единоборства, свои дредноуты пошлет сражаться с русскими дредноутами, а "лишние" отведет в сторону. Так Генмор. самонадеянно воображая себя овладевшим вершинами науки, уныло повторял догмы отжившей линейной тактики парусного флота.

Даже гипотетическому взгляду в перспективу места не нашлось. Для приближения двух действующих додредноутов по своим качествам к двум достраивающимся типа "Андрей Первозванный" следовало 6-дм артиллерию заменить на 8-дм, обеспечив (в чем был прогресс против японского опыта с "Орлом") стрельбу на курсовых углах не менее 45°. Всю имевшуюся противоминную артиллерию требовалось заменить на 4-дм. оставив 4 47-мм пушки для салютов. Предлагалось "увеличить" насколько возможно боевую остойчивость (обеспечивающую броней борта – P.M.) и уменьшить существующую перегрузку. Оговаривалась непременная предварительная подготовка всех работ, чтобы выполнить их в "возможно короткий срок", а также точное определение срока подготовки, получения заказов и время, потребное на собственно перевооружение. Исходя из этих требований, в МТК пришли к выводу, что в полной мере они могут быть выполнены с установкой новой 8-дм артиллерии для "Славы" в четырех парных башнях и для "Цесаревича" в двух парных башнях и четырех одиночных казематах. Эти два варианта были сложнее и дороже, чем с применением одиночных казематов (по японскому способу), но зато позволяли "боевые наступательные качества" "Славы" и "Цесаревича довести "до силы кораблей "Андрея" и "Павла".

Отмечалось, что заметная разгрузка кораблей возможна лишь только при уменьшении числа 8-дм пушек до шести (взамен 12 6-м). Но, по мнению МТК, прямой необходимости разгружать броненосцы пет так как, во-первых, корабли имеют такую же осадку, какая предусмотрена для новых додредноутов, а во- вторых, от 500-тонного уменьшения нагрузки существенного увеличения скорости не получится. Неясно, кому принадлежали эти соображения – ведь 27-фт осадкой "Славы" фиксировалась ее тогдашняя перегрузка в на 1 фут, отчего главный броневой пояс, как и на броненосцах типа "Бородино", почти весь погружался в воду. Да и в 27-футовую осадку кораблей типа "Андрей Первозванный" верить не приходилось. На них уже тогда прогнозировалась значительная перегрузка. Но справка МТК, содержащая названное соображение, не имела подписи, и авторство се еще предстоит выяснить. Относительно сроков в справке говорилось, что они зависят от многих обстоятельств. Наиболее длительным был процесс изготовления значительного количества (до 1200 т на оба корабля) крупповской брони и орудий калибром 8-дм и 4-дм. По второму варианту потребуется изготовление вращающихся частей башен и их брони. Но эти заказы могут быть сделаны, независимо от кораблей во время их службы. Работы же по корпусу, установка предметов вооружения и оборудования, в зависимости от ассигнований, степени предварительной подготовки заказов и т.д. могли потребовать от 6 до 12 месяцев.

В итоге выполненных проработок и уточнений проектов для каждого из двух кораблей было составлено три самостоятельных варианта, в основе которых лежала замена всей артиллерии (кроме 12-дм) на 8 8-дм пушек и 8-10 орудий калибром 120-мм. Пушки калибров 8-дм устанавливались в парных башнях: две в ДП (одна на спардеке над кормовой 12-дм башней, другая между дымовыми трубами) и две на месте носовых 6-дм башен. Носовая 12-дм башня опускалась палубой ниже, полубак снимался.

На линейном корабле "Слава": стрельба из 47-мм орудия. 1912-1913 гг.

Возобновлялась еще в пору достройки предлагавшаяся идея установки продольных переборок за снимавшимися теперь 75-мм пушками и сооружалась система поперечных переборок. В одном варианте для 8-дм пушек, как и для 120-мм (по всем вариантам), предлагалась их установка в казематах. Их броню из 3-4 дм крупповских плит довершали 1-дм крышками. В этом, строго говоря, никчемном бронировании повторялся тот же синдром чрезмерной цусимской напуганности, который вот так же заставлял конструкторов перекраивать строившиеся додредноуты. В итоге "Слава", имевшая против проекта (13530 т водоизмещения и 26 фут осадки) 1 фут перегрузки, получала возможность уменьшить ее на 9 дм и получить водоизмещение 13800 т. "Цесаревич", который оснашался броней ранее отсутствовавших казематов, при утоныиении верхней броневой палубы до I дм, мог иметь водоизмещение 13280 т (проектные 13164 т. осадка 25 фт), а без ее переделки приобретал перегрузку 7 дм (водоизмещение 13534 т). Начальная мегацентрическая высота – проектная для обоих кораблей 4фут могла уменьшится до 3 фут или даже возрасти (вариант 2) до 4,6 фут, что подтверждало наличие резервов проектирования.

Сводку всех этих вариантов проектов вместе с исходными данными (всего восемь столбцов), составленную, как надо предполагать, инженером В.П. Костенко и подписанную корабельным инженером Н.В. Лесниковым тогда же представил товарищу морского министра И.К. Григоровичу. Предпочтение он предлагал отдать проекту по варианту № 2, предусматривавшему применение 120-или 100-мм орудий, 3-дм брони выше верхней броневой палубы, смещение носовой 12-дм башни до уровня верхней палубы с ликвидацией полубака и всех башен 6-дм орудий, с заменой их на две башни 8-дм орудий в диаметральной плоскости и установкой четырех остальных орудий этого калибра в казематах. В.П. Костенко в дошедшей до нас работе 1951 г. ("Применение таблиц непотопляемости А.Н. Крылова в боевой обстановке при проектировании и реконструкции кораблей русского флота в период 1904-1914 гг.", машинопись, л.26) описывал только вариант с четырьмя башнями 8-дм орудий). Стоимость перевооружения каждого корабля составляла 4 млн рублей, включая 1,6 млн руб. на артиллерию и боекомплект. Срок работ зависел от деятельности и приоритетности заказов Обуховского и Ижорского заводов, на которые ложилась поставка 1200 т брони на оба корабля и 16 8-дм орудий, и отчас ти от срока изготовления башенных установок.

Если броня и артиллерия не задержат, то переделки по корпусу могли занять 6-8 месяцев, а полная готовность от 10 до 12 месяцев. В случае утверждения министерством представленного проекта, его дальнейшую разработку передавали Балтийскому заводу, который, вступив в переговоры с заводами-контрагентами, уточнял стоимость и сроки работ.

3 июня 1909 г. в присутствии И.К. Григоровича состоялись церемонии закладки четырех дредноутов – двух, "Гангута" и "Полтавы", на Адмиралтейском заводе (Галерный островок) и двух, "Петропавловск" и "Севастополь". на Балтийском. Средства на их постройку были выделены повелением императора. Государственная же Дума, по-прежиему неудовлетворенная деятельностью Морского министерства, продолжала урезать ежегодные сметы на текущие нужды флота, отчего крайне задерживались достроечные работы на кораблях в Черном море и на Балтике.

Министерство, так и не сумев внятно и прямо реформироваться, подвергалось нападкам в Государственной Думе и критике со стороны членов Совета Министров. "Больше всех, – писал И.К. Григорович, – нападали на ведомство министр финансов В.Н. Коковцев, министр торговли и промышленности С.И. Тимашев и Государственный контролер П.А. Харитонов". И, несмотря на такое безотрадное положение, морской министр спокойно уехал в отпуск к себе в имение, а следом за ним и начальник Главного Морского штаба Н.М. Яковлев. Остальные начальники разбрелись по дачам, отчего, конечно, все стало делаться еще медленнее.

В такой обстановке надежд на осуществление проектов модернизации "Славы" и "Цесаревича" оставалось немного. 20 сентября 1909 г., получив принципиальное одобрение товарища морского министра, А.Н. Крылов по его приказанию препровождал проекты на отзыв в МГШ Отзыв этот в документах пока что не обнаружен, но, исходя из произошедших впоследствии событий, можно, не боясь ошибиться, предположить следующий ход мыслей офицеров Генмора и всей руководящей верхушки Морского министерства. В свойственных документам первой поры, когда молодые офицеры штаба, вознесясь на недосягаемый для них еше вчера олимп высшего стратегического руководства, в высокопарных пустопорожних выражениях могли объяснять министру неоправданность установки современной артиллерии на старых, отслуживших свой срок кораблях. Устремленность в будущее, мечтания о широкой "дредноутизашш" флота, о пушках калибром 14-дм и 16-дм изначально были руководящими идеями преобразовательной деятельности Генмора. Старые корабли внимания не заслуживали, и чем скорее они будут списаны, тем лучше. В лучшем случае, – концепция эта повторялась во все последующие годы, – они могут служить в роли "переходной бригады" для боя с германскими додредноутами и для целей обучения личного состава, необходимого для комплектации дредноутов.

Этой концепции, как ни печально, придерживался Н.О. Эссен. Сторонник активной действенной тактики и боя в открытом море, он хотел видеть флот, состоящий из годных для этого кораблей, и своим докладом в МГШ от 17 ноября 1913г. предлагал отказаться от очередной идеи обновления вооружения "Славы" и "Цесаревича". Эти проекты (опять с заменой 152-мм пушек на 203-мм) "в достаточной мере боеспособными" корабли не сделают, а для целей же "обучения и службы в резервах эскадры" будут вполне удовлетворительны. Против такого неподобающего отношения к отлично сплававшимся кораблям в декабре 1913г.выступилкомандир"Цссаревича" капитан 1 ранга Н.Г. Рейн (1870-1917). Предполагая, что ожидавшееся перевооружение отменено, он настаивал на сохранении хотя бы тех ассигнований, которые позволяют поддержать боеспособность корабля на прежнем уровне. Глобального усиления вооружения корабля сверхдальнобойными пушками, которые могли бы сделать всю бригаду додредноутов мощными стражами минных заграждений наравне с дредноутами, командир "Цесаревича" не предлагал. Нет сведений и о подобных инициативах со стороны командира "Славы". Убаюканные грезами о скором пришествии собственных дредноутов (на очереди были гигантские линейные крейсера с 356-мм, а за ними – еше более устрашающие мастодонты с 406-мм пушками), властители всех уровней флота и его "державного вождя" не видели смысла заботиться о старых кораблях.

Войну, как и в 1904 г., в общем ожидали, но как водится, когда готовности к ней не было, в нее упорно не верили. О предостережениях С.О. Макарова о полезности "старых броненосцев и новых усовершенствованных" с фатальной беззаботностью снова забывали. Конечно, было бы полезно составить хронику и распределить роли действующих лиц, но чьей вине планы действительной модернизации додредноутов упорно отклонялись, а превращения их в грозных охранителей минных заграждений и вовсе не состоялось.

На штурманской вахте

51. Кронштадт-Трафальгар

Новый 1910 г. "Слава" встречала в разгар зимнего капитального ремонта. Капитальным его можно было назвать лишь условно. Ожидавшийся еще в 1908 г., он оказался вовсе не таким, каким его представляли МТК и флот. Продолжавшее душить флот послецусимское безденежье заставило отказаться от многообещавших проектов 1908 и 1909 гг. Теперь, отложив в сторону все, предстояло ограничиваться лишь заменой сильно износившихся 12-дм пушек и оставить в неприкосновенности всю прежнюю артиллерию. Главное же внимание заставляла обращать на себя машинно-котельная установка. В выпущенной в 1910 г. третьим изданием "Памятной книжке" для нижних чинов "Славы" лейтенант князь М.Б. Черкасский писал, что в плаваниях "Славы" 1909 г. "котлы и машины настолько работали хорошо, что дали ход даже немного больший, чем на пробе после постройки". О потребности механизмов в ремонте лейтенант не говорил и совсем уже был неосторожен, когда выражал убежденность в том, что "жив в корабле его могучий дух" и что первыми днями плавания (после ремонта 1910 г, – P.M.) снова покажет, что "Слава" должна быть славой русского флота". Не ведал он, какая беда, схожая с той, что случилась в 1903 г. с броненосцем "Победа", в весну 1910 г. подстерегала "Славу".

Несмотря на двухлетнюю задержку ремонта, работа котлов корабля на износ не была компенсирована необходимыми для их восстановления ассигнованиями. Об этом А.Н. Крылов напоминал в докладе товарищу морского министра от 22 декабря 1909 г.

Для всесторонней оценки состояния котлов и хода их ремонта на "Славу" в январе 1910 г. был командирован помощник Главного инспектора механической части полковник Д.А. Голов (1861-после 1918). С ним вместе котлы осматривали Главный инженер-механик Кронштадтского порта генерал-майор Ф.К. Хлестов (I860-?), занимавший в 1901-1905 г. должность старшего судового механика императорской яхты "Штандарт": управляющий Пароходным заводом полковник Г.И. Евгеньев (1865-?), состоящий в 1904-1906 г. старшим судовым механикам крейсера "Русь", а в 1908 г. транспорта "Океан"; флагманский инженер-механик Балтийского отряда полковник Т.Р. Кейман 2-й (1867-?) и старший судовой механик корабля (в 1908-1910 гг.) капитан А.М. Водов (1877-?), бывший в 1898-1902 старшим механиком яхты "Штандарт" и в 1905-1906 гг. минного крейсера "Финн".

В присутствии начальника Балтийского отряда управляющий заводом заявил, что при сохранении сложившихся темпов к 1 мая 1910г. возможно будет закончить ремонт только половины котлов (в одном котельном отделении). Ремонт остальных 10 котлов предлагалось отложить до будущего года. Экстренными работами можно было бы завершить его полностью к 1 мая, но главный инженер-механик Кронштадтского порта считал это нереальным: к 12 января в ремонте находились лишь четыре котла. Полковник Голов также считал возможным завершить к 1 мая ремонт только половины котлов.

Сомнительным были и надежды на экстренные работы. Непонятный оптимизм проявил старший механик Водов. Он считал, что еще год котлы продержаться, отчего и механики МТК склонялись к тому, чтобы обойтись к 1 мая ремонтом только 10 котлов, а остальными заняться после кампании 1910 г. Такое решение, означавшее предстоящий вторичный вывод корабля из строя, А.Н. Крылов считал совершенно недопустимым. Оно, конечно, вызывает и нарекания со стороны Государственного контроля и от "представительных учреждений". И.К. Григорович согласился с мнением председателя МТК и приказал Кронштадтскому порту из ассигнования в 200 тыс. руб. выделить требующиеся для ремонта котлов и механизмов 58 тыс. руб. и к 1 мая завершить его полностью. В тот же день А.Н. Крылов подтвердил свое требование: "принять все меры, чтобы был закончен ремонт всех котлов".

Так оно и было сделано. С работами, как это всем казалось, справились в назначенный срок и в заданном объеме. Как выяснилось в ходе произошедшего в октябре расследования, Кронштадтский порт на ремонт 1909-1910 г. затратил на "Славе" по кораблест роению и механической части (округленно) 12,7 тыс. руб. на материалы и 14,1 тыс. руб. на рабочую силу. Накладные расходы составили 7,2 тыс. руб. Многообразие работ подтверждалось перечнем 120 выполненных нарядов, расходы по которым составили 180973 руб. Среди многих десятков названий ремонтируемых и заменяемых деталей значились, в частности, исправление 20 клапанов автоматического питания, медные трубы свежего пара к двигателям динамо-машин, четыре стальных вала главных циркуляционных помп, 20 переклепанных фланцев у стальных труб главных машин, горловины элементов портовых котлов, 80 медных трубок для соединения клапанов автоматического питания с элементами паровых котлов, 40 клапанных дисков паропровода донок и диски клапанов вспомогательного паропровода всех котлов, 40 водогрейных трубок у двух котлов, 8 донок Бельвиля с их трубопроводами и фундаментами, грелка парового отопления.

Переделали хлебопекарную печь, исправили валоповоротную машинку, проверили на станках корпуса и крышки поршней цилиндров среднего и низкого давлений главных машин, изготовили новые лопасти и заменили гребные винты для моторного катера, не забыли и паровые катера. Огромное множество, десятками и сотнями позиций, исчисляли заготовленные комплекты пружин, пружинок, набивочных колец, кружков и других сменных деталей машин. Столь же обширным был и перечень деталей котлов и их арматуры.

Применялся, как позднее выяснилось, и такой "экономический" прием, как разворот стальных паровых магистралей (поставленных одновременно с котлами), нижние поверхности которых оказались особенно сильно изъедены коррозией. Так же приходилось поступать и с трубками котлов.

Но еше более обширным был объем тех работ, которые остались невыполненными, и тех деталей, которые остались незамеченными. Не на высшем уровне было и качество заменявшихся деталей и качество их монтажа и сборки. Никто не смел и представить, что "Славе" предстояло повторить скандальную историю аварии броненосцев "Победа", а затем и "Ослябя", когда на виду всей Европы силами аварийной бригады Балтийского завода приходилось устранять последствия халатности тогдашней бюрократии. Словом, было более чем основательно, признав положение корабля безоговорочно опасным, потребовать полной замены всей его котельной установки. Возможно было, пойдя еше дальше, добиваться перехода на более надежные и простые котлы Ярроу – те самые, принятие которых для проекта русских дредноутов А.Н. Крылов ставил себе в заслугу. К исходу апреля успели завершить ремонт механизмов силами Металлического завода, но к 20 мая не успевали закончить сборку заменявшихся установок 12-дм орудий с их еще незаконченными крышками башен. Приходилось часть мастеровых взять в плавание.

Частные заводы должны были сделать за зиму следующие работы: завод Г.А. Лесснера – ремонт подводных минных аппаратов; завод Н.А. Гейслера – рулевые устройства, оставшиеся незаконченными; завод "Вольта" – ремонт якорей, электродвигателей, тоже неоконченный; завод "Фонике" – изготовление четырех поршней. Свой ремонт, включая проверку установленных гребных валов, замену частей элементов экономайзеров, исправление стенок котлов, обновление динамо-машин, электрического освещения, паровых и гребных шлюпок, провел и "Цесаревич".

Корабли понемногу приводили в порядок. По состоянию на 8 апреля 1910 г. на "Славе" насчитывалось 20 офицеров и всего лишь 447 нижних чинов, почти вполовину меньше штатного состава. К 27 апреля матросов было 544 человека, на "Цесаревиче" 540, а на "Рюрике" 522. На этот день в составе Балтийского отряда прибавились вернувшийся из гардемаринского плавания "Богатырь" и транспорты "Океан" и "Рига". Впереди был долгий путь очередного восстановления нормального порядка службы и боеготовности корабля.

Кампанию начали 9 мая с прежним командиром Кетлером, но уже сменившимся начальником отряда. Им стал вернувшийся со своим гардемаринским отрядом (корабли привезли для "Славы" и "Цесаревича" медали, которым по решению итальянских властей награждались участники спасения людей в Мессине) контр-адмирал Н.М. Маньковский. Одновременно с его новым назначением прежний начальник В.И. Литвинов переводился (приказ № 171 от 26 апреля 1910 г.) на должность начальника судов 1-го резерва. Корабли должны были пройти программу восстановительных учений и маневров во внутреннем плавании и особенно уже отработанный флотом курс стрельб на дальние расстояния по большим щитам, изготовленным в Ревеле. В океанском плавании, где можно было применить лишь малые импровизированные щиты, стрельбы велись кустарным методом и не могли быть полноценными. По выполнении этих ставившихся уже на первый план задач полноценной боевой подготовки предлагалось в августе или в сентябре послать Балтийский отряд в практическое плавание с гардемаринами и учениками унтер-офицерами. Вернуться отряд должен был к 15 ноября, чтобы затем в продолжение зимы заняться дефектными и профилактическими работами. Уже 29 апреля прежний начальник отряда докладывал в ГМШ о необходимости ассигнований на содержание в предстоящую 7-месячную кампанию 140 гардемаринов. 18 мая новый начальник отряда ходатайствовал об увеличении этих ассигнований из расчета уже имеющихся 151 человека.

На линейном корабле "Слава": построение караула на шкафуте. 1912-1913 гг.

20 мая, стоя в Кронштадте, "Слава" начала кампанию, а уже 23 мая в составе отряда участвовала в совместных с миноносцами маневрах в присутствии флота в Балтийском порту. Затем были проведены стрельбы в Ревеле. Ко времени прихода отряда для рейдовой подготовки в Биорке-Зунд на кораблях 139 имевшихся гардемаринов были распределены: "Цесаревич" и "Слава" по 36 чел., "Рюрик" – 40 чел., "Богатырь" – 27 чел. К этому времени Балтийский отряд стал объектом борьбы и деятельного обмена мнений в вышестоящих сферах между МИД и Морским министерством по поводу участия России в назначенных на 15 августа 1910 г. торжествах 50-летия правления князя Черногории Николы I. Никола Петрович Негаш (1841-1921) в 1860-1910 гг. был князем, в 1910-1918 гг. королем Черногории. Отстранен от власти Великой народной скупщиной, объявившей в 1923 г. о присоединении страны к Сербии. Две дочери князя (по номенклатуре С.Ю. Витте, черногорка № 1 и черногорка № 2), выданные замуж в России, сумели приобрести влияние на русскую императрицу, ввели в круг царской семьи "святого человека" шарлатана Филиппо, а затем и "старца" Распутина. Князь и дочери умелыми интригами добились для себя под видом помощи Черногории разного рода "вспомоществований" на многие сотни тысяч рублей. Император Николай II успел наобещать князю Николс уступить в пользу Черногории выплачивавшуюся Турцией 3-х миллионную контрибуцию. И хотя С.Ю. Витте, бывшему тогда министром финансов, удалось отговорить императора от его предельной безответственности ("что же делать, я уже обещал", – говорил государь), но все-таки пришлось по бюджету военного министерства увеличить субсидию на несколько сот тысяч рублен".

Этих денег, регулярно выдававшихся для князя Николы, его дочерей, князя-наследника и всего княжеского семейства вполне, наверное, могло бы хватить на полный ремонт "Славы" и ее перевооружение. Столь же щедрым оставался император и в послецусимскую пору. Говорили, что для Черногории предназначался один из строившихся миноносцев. С особой пышностью готовились отметить и 50-летие правления князя Николы.

Нерушимость и братские узы этой дружбы император Николай II желал подтвердить и особой внушительностью посылаемого на торжества флота. Задача ставилась почти неподъемная. В Адриатическое море собирались отправить все наличные ударные силы Балтийского флота – оба додредноута с присоединением недавно пришедшего из Англии "Рюрика". Таково было мнение министра иностранных дел А.П. Извольского (1856-1919), который на подобное решение уже 27 мая испросил высочайшее одобрение.

В редкие минуты отдыха

В конечном счете выбор должен был пасть на Балтийский отряд, которому, скомкав свою боевую подготовку, пришлось готовиться 15 июля выйти в море, чтобы 12 августа прибыть в Антивари. 13 июля было приказано готовить к походу также и "Богатырь". В тот же день отряд из Ревеля отправился в Кронштадт, где спешно пополнили запасы всех видов – от боевых до продовольствия. 18 июня контр-адмирал Н.С. Маньковский телеграфировал из Кронштадта о выходе с отрядом в плавание. Следом в штабах продолжалась координация второго этапа операции: разрабатывались и уточнялись маршруты и состав высочайшей делегации на чествование черногорского князя. Высокую особу Государя должен был представлять великий князь Николай Николаевич. С ним утренним поездом на Вену 15 августа отбудут из Петербурга полковник Д.И. Ростовцов и дежурный адъютант граф Нирод, штаб-ротмистр барон Вольф и доктор Малама.

Со своей стороны полковник Ростовцов напоминал о включении в состав делегации генерала Порецова с прислугой и о многих других важных деталях организации визита. Депеши поступали и на отряд, и на Крит для крейсера "Адмирал Макаров", и в Пирей для канонерской лодки "Черноморец".

Путь отряда отслеживали и российские дипломатические представители. Как доносил императорский консул в Лондоне, эскадра адмирала Маньковского 6 августа нового стиля прибыла в Портсмут, а 9 августа вышла в Алжир. "Стоянка была поводом для манифестации в пользу России". Такой же, наверное, обещала быть и стоянка в ожидавшем отряд следующем порту – Гибралтар. Но в пути, где-то на траверзе Трафальгара, с отрядом произошло нечто ужасающее и позорное. Происшествие, как умели, пытались скрыть. С нелепой, чисто азиатской хитростью, прячась за полуправду, морской министр С.А. Воеводский 4 августа 1910 г. сообщал новому, только что сменившему А.П. Извольского, министру иностранных дел С.Д. Сазонову (1860-1927) о том, что "по непредвиденным обстоятельствам" линкор "Слава" "будет задержан" в западной части Средиземного моря. Поэтому, если политические задачи требуют, чтобы отряд состоял из четырех кораблей, следовало бы (если это допустимо) временно отозвать с Крита крейсер "Адмирал Макаров" и вместо него остави ть одну канонерскую лодку "Храбрый".

9 августа генеральный консул в Лондоне барон Гейкннг докладывал в Петербург о том, что эскадра адмирала Н.С. Маньковского ("Цесаревич", "Слава", "Рюрик" "Богатырь") 2/15 августа пришла в Гибралтар и ушла в тот же день, оставив "Славу" для "починки насосов, служивших для накачивания воды в котлы".

Это новое признание было ближе к истине, но и оно оставалось полуправдой. В действительности аварийная ситуация на корабле, не прочувствованная никем, начала неумолимо нарастать с третьего дня по входе из Портсмута. С 29 июля пересекавший океан строй отряда из двух линейных кораблей и двух крейсеров, включая великолепный новейший, превосходивший всех величиной крейсер "Рюрик", начал нарушаться отставанием "Славы". На ней котлы не давали нужного пара. Необычно велик был расход котельной воды.

В этот и последующие два дня по несколько раз в день поднимался на "Славе" сигнал об уменьшении хода, после чего корабль переходил на траверз "Рюрика" или головного "Цесаревича". Затем следовало радиосообщение о разрыве в очередном котле очередной трубки. За это время, как записал в вахтенном журнале старший штурманский офицер Н.Н. Крыжановский, "аварии с котлами и донками настолько часто следовали одна за другой (в документах позднее называли почему-то только пять лопнувших трубок – Авт.), что не представлялось возможности вести точный учет всему в вахтенном журнале. Уменьшение хода записывалось часто, после замечалось отставание по строю отряда". Поэтому, заметил тут же он, строгую последовательность и число аварий надо учитывать по записям в телеграфном журнале, фиксировавшем постоянно передававшиеся донесения командира о состоянии котлов и донок. Сомнительно, однако, что эти записи могли сохраниться для истории. Сведения о наличии в фондах РГА ВМФ телеграфных журналов автору за весь его 40-летний опыт исследовательской работы в архиве встречать не приходилось. "Железный занавес" исключил и возможность каких-либо запросов в адрес всех тех офицеров, кто, подобно лейтенанту Н.Н. Крыжановскому, был оторван от родины.

После полудня 1 августа в 5ч 50 мин и в 6 ч 5 мин последовательно пришлось вывести из действия котлы № 13 и № 1. Частоту вращения машин пришлось уменьшить до 40, затем до 35 об/мин. С выводом из строя котла № 5 начал садиться пар, и пришлось остановить машины. Под парами оставались четыре котла. Это произошло в 8 ч вечера в 115 милях от маяка Спартель. Располагавшийся немного к западу от Танжера на африканском берегу, этот маяк, вместе с историческим мысом Трафальгар, образовывал преддверие входа в Гибралтарский пролив. О незримую линию этого преддверия, как о мистический порог, снова, как это уже произошло 9 августа 1903 г. с броненосцем "Ослябя", аварийно споткнулся еще один русский корабль.

В 10 ч 55 мин вечера "ввиду такой порчи котлов и питательных донок начали готовить буксиры на "Цесаревич". На него подали два стальных 6-дм перлиня на 150 сажень длиной. В час ночи 2 августа "Цесаревич" дал ход и 5-узловой скоростью повел "Славу" к Гибралтару. В2ч 30 мин начали питать котлы забортной водой. В "Воспоминаниях" В.А. Белли говорилось, что буксирный трос был применен наибольшей длины, чтобы скрыть от англичан факт буксировки. Должно было казаться, что корабли идут в обычном строе кильватера. Но уже в 6 ч утра на подходе к Г ибралтару отряд разошелся контркурсом с двумя английскими броненосцами типа "Кинд Эдвард" и одним типа "Трайомф". Флагу полного адмирала "Цесаревич" салютовал 17-ю выстрелами и получил ответ 13-ю выстрелами. Надо думать, англичане не могли не заметить, что "Славу" ведут на буксире.

В 6 ч 50 мин отдали якорь на глубине 25 саж. Угля на корабле оставалось 446 т, питьевой воды 18 г, котельной 25 г. После полудня, подав перлиня на буксиры, вошли в гавань, отдали якорь. Прибыл начальник отряда, лично ознакомившийся с состоянием корабля. Было ясно: нужен заводской ремонт. В 7 ч вечера отряд, спеша на юбилей князя Николы Черногорского, продолжил плавание. "Слава" должна была собственными силами привести котлы в состояние, позволявшие самостоятельно дойти до Тулона.

В Тулоне

52. Заговор в Средиземном море

Аварийные работы на "Славе" в Гибралтаре проходили под наблюдением флагманского инженер-механика и командированного из России инженер-механика Петербургского порта В.П. Ведерникова (1859-1929, Ленинград). В 1896-1901 гг. он, старший судовой механик императорской яхты "Штандарт", должен был в совершенстве знать котлы системы Бельвиля. С 1901 г. он был инженер-механиком по новому судостроению, с 1903 г. старшим инженер-механиком порта, в 1908-1911 портовым механиком, в 1913-1917 гг. начальником механического отдела ГУК).

С работами справились к 20 августа, когда и покинули Гибралтар. В Тулон пришли в полдень 24 августа. В тот же день шифрованной телеграммой № 2958 командир корабля Э.Э. Кетлер докладывал министру, что инженер-механики В.П. Ведерников и П.И. Онищенко (?-1927, Версаль), судя по работе котлов на переходе до Тулона, склоняются к мнению о том, что "по производстве полного ремонта донок и части котельной арматуры заводом Бельвиля и замены судовыми средствами некоторых элементов из имеемых в запасе, корабль с 17 котлами сможет вернуться в Россию". Для полной же боевой готовности инженеры считали необходимым полную замену котлов или их капитальный ремонт с "заменой всех элементов коллекторов и арматуры новыми". Но таковой ремонт (одно изготовление трубок и элементов, по оценке завода Бельвиля, потребует три месяца) не позволит кораблю до зимы вернуться в Россию. Этой телеграммой произносился приговор. По существу, "следовало, что весь зимний ремонт котлов "Славы" признавался в подавляющей своей части мартышкиным трудом, ибо все произведенные тогда замены и переделки деталей оказывались ненужными при требующейся новой замене котлов и их арматуры.

Телеграммой от 27 августа Э.Э. Кетлер уточнил, что полное исправление всех восьми донок с заменой части арматуры завод Форж и Шантье может выполнить за 11800 франков в срок 4-5 недель со дня получения заказа. За это же время экипаж корабля "судовыми средствами мог бы произвести работы, необходимые для безопасного похода в Россию". Если вести капитальный ремонт (в названном выше объеме), то тут, по оценке завода Форж и Шантье (представитель завода Бельвиля еще не прибыл), потребуется 7-8 месяцев. От начальства в Петербурге ожидалось решение – какой вид ремонта следует избрать. "Скупой платит дважды" – эта вечная истина в полной мере должна была теперь материализоваться на "Славе". А.Н. Крылов, "не сработавшись" с министром С. А. Воеводским, уже покинул к тому времени МТК. Инженер В.П. Костенко, так много сил приложивший к проекту обновления "Славы", находился в заточении в Петропавловской крепости за связь с эсеровской подпольной организацией, и потому не было никого, кто, пользуясь редким предоставленным случаем, мог бы предложить министерству проект замены котлов Бельвиля на котлы Ярроу. Возможности завода Форж и Шантье вполне это позволяли. Но в министерстве думали совсем о другом – любыми путями, пусть с заведомо недолговечным, кое-как выполненным ремонтом, вернуть "Славу" в Россию вместе с возвращающимся из Черногории отрядом.

Продолжавшаяся с войны огромная, катастрофическая нехватка средств, лишившая "Славу" возможности полноценного зимнего ремонта и обновления, исключала в глазах того же И.К. Григоровича задержку корабля во Франции. В один голос и министр Воеводский (шифрограмма от 27 августа), и его товарищ Григорович (шифровка от 28 августа) заклинали Э.Э. Кетлера "немедленно" приступить к работам для подготовки корабля за 4-5 недель к возвращению в Россию. Всеми силами бюрократия старалась смягчить скандальные последствия, которыми грозила длительная задержка корабля в беспомощном состоянии за границей. В последовавшем затем дополнительном наставлении от И.К. Григоровича говорилось: "Составьте точное условие на ремонт котлов и донок и вышлите мне на утверждение. Если приступили к работам, то их не останавливайте, дабы не терять время. Никаких новых работ по остальным частям корабля и имущества не делать".

Последующие события не укладывались в сюжет, который с полной уверенностью можно было бы назвать "заговор флота против бюрократии". И состоял он в том, что собравшиеся на "Славе" в Тулоне представители флота: командир корабля Э.Э. Кетлер, старший судовой механик А.М. Водов, флагманский инженер-мехаиик Балтийского отряда П.И. Онищенко вместе с командированным из России В.П. Ведерниковым сформировали мнение совершенно не такое, какое ожидала от них петербургская бюрократия. С полной безоговорочностью, хотя и в виде обстоятельно сформулированных служебных рапортов, они фактически отвергли предположения И.К. Григоровича и С.А. Воеводского о том, что "Слава", наскоро проведя ремонт в Тулоне, через 4-5 недель присоединиться к Балтийскому отряду и уже в России всерьез займется приведением себя в порядок. Фактически это был бунт флота против бюрократии, которая вывела его из строя ради мартышкина труда, оказавшегося фиктивным ремонтом, а теперь пыталась снова повторить эту операцию на том же, видимо, Пароходном заводе. Рассчитывать, как прежде бывало, на пользовавшийся полным доверием флота Балтийский завод, не приходилось – он был уже целиком занят работами по строительству дредноутов. Оставалось принудить бюрократию к решению поручить ремонт "Славы" заводу Форж и Шантье, который, построив в 1899-1903 гг. головной броненосец серии "Цесаревич", крейсер "Баян" и многие серии кораблей французского флота, сохранял свои безукоризненные репутацию и авторитет первоклассного европейского предприятия.

Первый шаг сделал полковник П.И. Онищенко. Рапортом от 28 августа 1910 г. № 10 на имя Главного инспектора механической части флота он обращал внимание на удручающее состояние водогрейных трубок, которые "в своих нижних частях изъедены язвинами весьма глубокими". Со времени начала кампании 20 мая насчитывалось 9 поврежденных трубок (6 имели свищи, 3 продольные трещины по совершенно прямой линии, несчастий с людьми не произошло лишь по чистой случайности). Изъязвлены были и водяные, и паровые коллекторы. Особенно много глубоких язв появилось на полях горловин, где они "препятствовали укупорке". В добавление к прежним продолжали обнаруживаться новые дефекты.

Причины столь массового поражения котлов коррозией П.И. Онищенко видел в том, что "с начала вступления броненосца в строй трубки в котлах были уже изъязвлены". Произошло это, по его мнению, в результате "дурного ухода за котлами со стороны завода". Котлы или беспорядочно и бесконтрольно эксплуатировались до окончательной сдачи механизмов корабля, отчего уже задолго до вступления в строй начался и ускоренно продолжался процесс разъедания. Полноценное обслуживание котлов во время плавания 1906,1907,1908 и 1909 годов позволяло задержать этот процесс, но каждый раз при переводе корабля в вооруженный резерв состояние котлов резко ухудшалось. Не будь этих колебаний в режиме ухода за котлами, они, несомненно, прослужили бы один-два года, "и уж во всяком случае их хватило бы на нынешнее плавание".

О крайней ветхости котлов свидетельствовал и значительный износ тех стальных паровых магистралей, которые во время ремонта пришлось поворачивать вокруг оси на 180°. Трубкам котлов, считал флагманский механик, постоянно не хватало современной и добросовестной очистки. И будь она обеспечена, износ их совершался бы гораздо медленнее и более постепенно. Напоминал П.И. Онищенко и о докладе, в котором на имя Главного инспектора в октябре 1909 г. младший механик "Славы" Г.Г. Нерхо обращал внимание на недостатки в обслуживании котлов из-за нехватки персонала. Речь была о почти бесхозном и безнадзорном состоянии котлов, происходящем вследствие резкого сокращения машинной команды при переводе корабля в резерв. Мало что, видимо, изменилось на флоте с той поры, когда младший механик "Осляби" А.А. Быков (1877-1905) осенью 1903 г. писал своему товаришу: "начальство смотрит на машину как на дшдшш0вЈшь на корабле и притом вещь грубую, сделанную из железа, чугуна… О ней можно и не заботиться" (П.К. Худяков. "Путь к Цусиме", С.-Пб, 1906, с. 130). Так поступали и после Цусимы, когда механики строившегося в Петербурге "Андрея Первозванного" предупреждали начальство об угрозе гибели котлов в условиях все того же вооруженного резерва, не позволявшего должным образом заботиться о сохранности механизмов.

Раннее и неконтролируемое заражение котлов "Славы" коррозией, стремительно развиваясь, поразило язвинами и свищами не только водогрейные трубки, но и буквально все детали – от арматуры до коллекторов и клапанов. "Разрушены дотла, – писал П.И. Онищенко, – в паровых коллекторах съедена резьба, при помощи которой крепятся клапаны, отчего они могут быть сорваны. Усиленный расход воды вследствие отсутствия щитов в пароводоочистителях и к тому же неисправность новых донок повлекли за собой перегревы котлов и тем ускорили и обострили все прежние их дефекты. И хотя из перегретых 8 котлов сожженным считается только один, нет никакой гарантии, что все остальные в самый неожиданный момент не выйдут один за другим из строя. Ведь, кроме замененных зимой 12 трубок, не выдержали летом две и в плавании из России до Гибралтара пять трубок. На переходе Гибралтар- Тулон сдала одна и уже в Тулоне на якоре – еще одна трубка".

Подробно описав характер разрушений и деформаций трубок в котлах, флагманский механик делал предположение о том, что трубки могли быть сварныс (очень уж прямолинейными были их разрывы), а не цельнотянутые. В предельно напряженном состоянии были все восемь выведенных из действия котлов. В них были "накалены" паровые коллекторы, верхние ряды трубок, а один "был накален сплошь". "На переходе такие котлы вызовут уже появившийся в походе из Портсмута огромный расход воды и вывод их из строя. Оставшихся котлов может не хватить для действия кипятильников, отчего придется питать котлы забортной водой. И тогда начнется неудержимая цепная реакция ускоренного разрушения котлов, которая лишит корабль возможности поддерживать должную паропроизводительность и давление пара во вспомогательных механизмах, из-за чего могут выйти из строя рулевое управление (в случае, например, буксировки) и другие важнейшие устройства и системы, включая действие жизненно важных систем охлаждения погребов боеприпасов’- . "Особенно грозным признакам" П.И. Онищенко считал прямолинейный характер разрыва трубок, заставлявший ожидать еще более массового их разрыва.

В рапорте совершенно обходился стороной вопрос о солености котельной воды и величине минеральных осадков в трубах – что в свое время на "Ослябе" привлекло внимание командированного на этот аварийный корабль С.К. Ратника. Возможно, флагманский механик не хотел перегружать свой рапорт деталями, возможно, рассчитывал заняться подобными исследованиями позднее. Но и сказанного было с избытком достаточно для вывода о неспособности скорого выхода корабля в море. "Считаю котлы для плавания положительно опасными. Полагаю, что в них необходимо заменить новыми теперь же: паровые и водяные коллекторы, элементы, трубы обратной воды и арматуру. Уверен, что попутно понадобится заменить новыми и стальные магистрали, поставленные одновременно с котлами, так как их состояние- не лучше котельных трубок", – писал в заключении полковник П.И. Онищенко.

Со своей стороны полковник В.П. Ведерников в шифровке № 2976 от 30 августа товарищу морского министра приходил к выводу о том, что выяснившиеся в последнее время подробности аварии котельной установки "Славы" столь масштабны и непоправимы (их он предполагал описать в отдельном рапорте), что было бы "правильнее и безопаснее произвести замену новыми во всех котлах всех водяных и паровых частей". Завод Бельвиля оценивает эту работу в 770000 франков, еще до 200 тысяч придется заплатить за разборку. Частичное исправление лишено смысла, так как после прибытия в Россию "придется все котлы заменить новыми". Такую же картину представляло собой и описание характера повреждений, приведенное в адресованной уже министру телеграмме № 2987, отправленной 30 августа Э.Э. Кетлером. Износ котлов во всех деталях был жутко безнадежным и частичное исправление не принесет "никакой гарантии в безопасности плавания".

Но все эти выводы И.К. Григорович, втайне, может быть, с ними и соглашаясь, телеграммой от 1 октября признавал неубедительными. Оказавшись в роли З.П. Рожественского, который летом 1903 г. прилагал все усилия, чтобы его – Григоровнча – поскорее вытолкнуть с броненосцем "Цесаревич" из Тулона, товарищ министра теперь старался точно так же понудить "Славу" к скорейшему возвращению на родину. Э.Э. Кетлеру напоминалось о посланных в его распоряжение таких внушительных "технических средствах", как инженеры Ведерников, Онищенко и Петров (механика Водова он даже не принимал в расчет). Тут же подозревал эти "технические средства" в несмышлености, а представителя фирмы Бельвиля в корыстной заинтересованности. Бдительный товарищ министра предостерегал Э.Э. Кетлера от излишней доверчивости к мнениям этого представителя г-на Фаво. Ведь он ради интересов фирмы, стремясь "к наибольшему заказу", может напридумывать много несуществующих дефектов, и тем неоправданно задержит корабль в Тулоне. Таковы были формулировки и ход мыслей товарища министра, который еще раз требовал от командира с определенностью доложить, сумеет ли он с вверенными ему силами "в указанный вам срок 5 недель подготовить котлы для безопасного плавания с отрядом в Россию, где и предполагается сделать капитальный ремонт. Еще раз подчеркивалось, что за границей такой ремонт "нежелателен по разным причинам".

Живо предоставив, наверное, характер и последствия ремонта в России, силы заговора в Тулоне решительно консолидировались и на телеграмму товарища министра Э.Э. Кетлер в тот же день 1 сентября отвечал столь же решительно. "По категорическому мнению моему, полковников Ведерникова, Онищенко и старшего механика" (Петров прибыть еще не успел – P.M.), – говорилось в шифрограмме № 2997, – ни о каком скором плавании в Россию не может быть и речи. Корабль даже с предлагаемым министерством ремонтом может в пути оказаться "в беспомощном состоянии". 5-недельный срок совершенно для ремонта недостаточен. Единственное решение – согласиться на ремонт в Тулоне "на предлагаемых Бельвилем условиях".

2 сентября И.К. Григорович телеграфировал находившемуся в Севастополе министру об отказе "заговорщиков" от прежних своих оптимистических предположениях и об их требовании провести ремонт котлов "Славы" в Тулоне. Завод Бельвиля назвал свои сроки и стоимость работ: 8 месяцев и 820 тыс. франков. Дубли- 1 руя министру все полученные из Тулона телеграммы, с И.К. Григорович добавлял, что сведения о скандале со ; "Славой" появились уже в газетах". Со своей стороны, -писал товарищ министра, – полагаю оставление корабля в Тулона крайне нежелательным. Считаю нужным безотлагательно послать в Тулон следственную комиссию и сделать распоряжение об отправлении туда обер-аудитора Балтийского отряда".

Министр оказался более здравомыслящим. Согласившись с доводами заговорщиков и учи тывая "необходимость скорейшего приведения "Славы" в боевую готовность" (в то, что можно скоро сделать в России, он тоже, видимо, не очень верил), С.А. Воеводский в двух телеграммах от 3 сентября из Севастополя предписывал И.К. Григоровичу отдать командиру Кетлеру распоряжение провести ремонт в Тулоне, а государю о произошедшем представить высочайший доклад. Приказом было также предписано командиру крейсера "Адмирал Макаров" (он заменял "Славу" во время визита в Черногорию) присоединиться к отряду адмирала Н.С. Маньковского для совместного возвращения в Россию.

4 сентября И.К. Григорович телеграфировал Э.Э. Кетлеру о решении министерства ремонтировать "Славу" в Тулоне. Предписывалось судовыми средствами начать предварительные работы. Смету па все работы предлагалось прислать с полковником Ведерниковым, которому разрешалось вернуться в Петербург. Так началась эпопея воссоздания энергетической установки корабля, в итоге которой фирма Форж и Шантье с чувством удовлетворения могла сказать, что и последний из начатой "Цесаревичем" серии русских броненосцев, хотя и построенный в России, прошел-таки через руки французских кораблестроителей.

К расходам на эту разорительную для казны акцию добавилась стоимость постановки "Славы" в Тулонский док. О необходимости такого расхода старший судовой механик корабля А.М. Водов докладывал командиру в день прихода в Тулон отряда Н.С. Маньковского 15 сентября 1910 г. Пятилетний опыт плаваний показал, что в результате годичного плавания корабля, из которого 6 месяцев – за границей, при вводе в док обнаружилось полное разъедание устанавливавшихся на корпусе цинковых протекторов продувательных кингстонов котлов. Эти цинковые пластины у всех остальных кингстонов и клиикетов оказались также в плохом состоянии. Установленные при последнем вводе в док в мае 1909 г., они теперь должны были прийти в полную негодность и сверх уже прошедших лишних четырех месяцев после годичного срока кораблю теперь предстояло провести до 7 месяцев в сильно соленой воде Средиземного моря. С начала службы корабля совсем не менялись, – напоминал механик, – и цинковые пластины у дейдвудных валов и гребных винтов. Без ввода в док к ним вообще подобраться нельзя – они у кингстонов спрятаны внутри труб, а у валов покрыты обшивкой. Замена же их для сохранения от коррозии корпуса корабля совершенно необходима. Решение, по-видимому, было принято начальником отряда. Назначенная приказом Н.С. Маньковского от 18 сентября комиссия решила осмотр и замену цинков в кингстонах и дейдвудах провести после того, как аварийные котлы будут извлечены из отсеков корабля, и чтобы успеть вывести корабль из дока перед тем, как вместо старых котлов начнут устанавливать новые. Акт подписали члены комиссии: старший механик "Цесаревича" капитан П.А. Федоров (1878-1942, Париж), старший механик "Рюрика" полковник Т.Р. Нейман (1867-?), вахтенный начальник "Рюрика" лейтенант В.И. Медведев (1882- 1940, Югославия), лейтенант Г.Н. Оленев (1880-?), старший офицер "Цесаревича" старший лейтенант П.В. Гельмерсен (1880-1953), старший лейтенант Н.А. Виреннус (1884-?), помощник старшего офицера "Богатыря" старший лейтенант Н.Г. Барков (1876-1937), и.д. старшего офицера "Рюрика" старший лейтенант А.В. Развозов (1879-1920), "участвовавшие" полковник Онищенко, капитан Матросов (флагманский корабельный инженер штаба начальника отряда), флагманский артиллерийский офицер отряда старший лейтенант И.К. Федяевский (1876-1939, Франция), флагманский минный офицер старший лейтенант Владимир Домбровский и председатель комиссии командир "Цесаревича" капитан 1 ранга П.Я. Любимов(1862-1918, Петроград).

Словно моментальная фотография мгновения жизни флота, зафиксировался в документах список комиссии, собравшейся в Тулоне на "Славе" 18 сентября 1910 г. Все еще нетороплив был темп этой жизни. Безмерно обширным казалось временное пространство будущего, и еще год оставался до выстрела террориста, который убийством премьер-министра П.А. Столыпина (1862-1911) толкнет Россию к большевистскому перевороту. Через семь с небольшим лет погибнет Российская империя, не станет "Славы", обрушатся карьеры офицеров, и по разные стороны разорвавшей страну смуты окажутся все те, кто по молодости лет, веруя в бесконечность своей жизни и существования флота, так буднично подписывался под актом о доковании "Славы" в Тулоне. Никому не дано было предвидеть судеб "Славы", России, флота и своей собственной участи, готовившей кому эмигрантскую горечь утраты родины, кому пытки и смерть от рук чекистов, а кому доныне не раскрытую историей безвестность судьбы. На такие вот мысли навела картина из жизни "Славы" под сенью манящей красотой и роскошью жизни французской Ривьеры. И уже не остается у автора настроя с прежней размеренностью продолжать рассказ об этой жизни, которая в обшей канве флота уже пройдена в истории "Цесаревича" и "Андрея Первозванного" и в которой, увы, не предвидится счастливого конца. Придется "закругляться" с ее историей, уточняя обстоятельства Тулонского периода и главнейшие последующие этапы.

Нельзя, например, уйти от вопроса, почему скандальное происшествие "Славы" не повторилось на насчитывавшем заметно больший срок службы "Цесаревиче". Здесь сказаться могли все обстоятельства, которые в конечном счете определяют надежность всякого технического средства: качество металла, конструкции и сборки котлов фирмы Бельвиля на "Цесаревиче" и Балтийского завода на "Славе". Высока и роль неблагоприятных условий эксплуатации котлов на том и другом корабле, степень загрузки и реальная выработанность ресурса котлов. Едва ли не решающим приходится признать степень ухода, внимания, заботливости, соблюдения всех правил эксплуатации, которыми и определяется главный виновник всех аварий и катастроф, который ныне именуется "человеческим фактором" и который справедливее и честнее было бы называть культурой обслуживания и эксплуатации техники.

Примеры различия этой культуры в своих приказах по броненосной эскадре (подвиги поручика Толузакова на мониторе "Ураган") еще в 1867 г. приводил адмирал И.Г. Бутаков ("Морской сборник", 1867, № 10. Морская хроника, с. 7). Показательно отношение к своим обязанностям старшего механика канонерской лодки "Храбрый" К.П. Максимова (1865-1906). Превозмогая все нелепицы комплектования машинной команды и изощренную усложненность конструкции котлов системы Колле-Никлосса, механик на своем корабле умел поддерживать котлы в работоспособном состоянии. Достигалось это совершенно изнурительным самоотверженным отношением механика к своему делу, что. как меланхолически замечал тогдашний командир лодки С. А. Воеводский, "не есть нормальное положение дела". Показательно и воздаяние за отношение к своему делу: самоотверженный механик в 1906 г. был поднят на штыки революционными матросами крейсера "Память Азова", а "умудренный философией службы" С.А. Воеводский без особых хлопот "доплыл" до должности морского министра.

Свою роль в судьбе котлов "Славы" могло сыграть и нарушенное бюрократией, строго соблюдавшееся флотом обыкновение возможно дольше – по нескольку лет-сохранять на своей должности старшего механика корабля. Так на "Цесаревиче" (после службы в 1901-1903 г. на "Храбром"), с 1903 по 1912 г. в этой должности оставался П.А. Федоров, на "Славе" за это же время механики сменялись неоднократно. Дурную услугу кораблю оказал непонятно на чем основанный оптимизм его старшего механика. Уклон работ явственно склонялся в сторону ремонта и замены деталей механизмов, но не котлов. Их замена заранее не готовилась, дело было ( явно пущено на самотек. Массовая замена котельных j трубок не планировалась и выполнена не была. О пол- | ной замене котлов Бельвиля или установке вместо них j более простых и надежных котлов Ярроу (тех, установку i которых на дредноутах А.Н. Крылов ставил себе в заслугу) не было и речи.

Свою роль в провале ремонта котлов корабля сыграли, конечно, и не сумевшие дать их состоянию правильную оценку командированные на корабль в январе 1910 г. ответственные лица. Тень ответственности ложится, несомненно, и на А.Н. Крылова, и на товарища министра И.К. Григоровича. И не потому ли они в своих мемуарах "Славу" вовсе (ни одним словом) не упоминают. В согласии с рекомендациями комиссии корабль в доке бассейна № 1 Тулонского адмиралтейства находился с 7 по 24 декабря 1910 г., когда после очистки корпуса он был окрашен в подводной части патентованным составом National (за 6476 франков). Исправили рулевой привод и установили цинковые протекторы. 24 декабря, имея осадки носом 23 ф 9 дм и кормой 25 ф, "Слава" была переведена к стенке завода Форж и Шантье, где встала на мертвые якорея. Ранее того обнаружилась необходимость ремонта двух из имеющихся кипятильников, чьи корпуса были изъедены до дыр. Оказалось, что эти кипятильники (железные корпуса, медные батареи) в продолжение последнего года (июль 1909-июнь 1910 г.) "по причинам гигиенического характера" интенсивно производили воду для судовых надобностей.

Командир "Славы" Э.Э. Кетлер 15 сентября, помня о казенной экономии, согласился на полумеру: чтобы кипятильники прослужили еще 1-1,5 года, поручили фирме Форж и Шантье за 4800 франков заменить верхние части всех кипятильников новыми. В 980 франков должно было обойтись предложенное штурманом Н.Н. Крыжановским устранение фирмой Форж и Шантье неполадок в электрической схеме рулевого устройства. На неблагополучие четырех боевых динамо-машин тогда же указывал старший минный офицер "Славы" лейтенант В.К. Леонтьев (1882-1959, Калифорния). Двигатели этих динамо-машин были получены с "Орла" после его потопления в Кронштадтской гавани. Снятые тогда в порядке обмена двигатели "Славы" служили теперь японцам на захваченном после Цусимы "Орле". "Слава" же оставалась с двигателями "Орла". После 6 лет непрерывной эксплуатации они изрядно износились и нуждались в обновлении. Постоянные мучения с переборкой после суточной работы вызывали двигатели двух малых динамо-машин завода "Феникс". Несовершенные конструктивно, небрежно собранные, они страдали еше и большими пропусками пара в золотниках высокого давления. Тяжелые условия их работы усугублялись применением "весьма влажного пара бельвиллевских котлов". Все шесть двигателей лейтенант В.К. Леонтьев предлагал сдать "в полную проверку" с заменой износившихся деталей. Не мог он смириться и с отстававшим от времени исполнением канализации электрического тока посредством голых прутьев, заключенных в резиновый шланг.

В МТК, где председателем стал вице-адмирал В.А. Лилье, и.д. главного инспектора минного дела контр-адмирал Г.Ф. Цывинский, сознавали устарелость проводки, но из-за большой стоимости переделок на полную замену не согласились. Разрешено было "провода освинцованные с гуперовской изолировкой" применить в котельных отделениях только в магистралях и отростках, которые были подвержены действию морской воды. 16 октября 1910 г. это разрешение, утвержденное товарищем морского министра, через отдел сооружений ГУКиС было передано Э.Э. Кетлеру. Ему же еще II сентября И.К. Григорович еще раз напоминал о необходимости приложить все усилия, "чтобы расход на стоянке в Тулоне был наивозможно малый". Подчеркивалось также, что электроэнергию следовало оплачивать только затраченную на судовые потребности, расходы же фирмы должны быть предусмотрены в контракте. Новой телеграммой уточнялось обязательство фирмы провести испытания котлов по правилам французского военного флота и под наблюдением русских офицеров и по окончании работ выдать русской стороне подробные чертежи (в 2-х экземплярах) котлов и их принадлежностей. Словом, на Э.Э. Кетлера ложились обязанности полноправного наблюдающего за постройкой.

"Слава" в Тулоне. Весна 1911 г.

17 сентября И.К. Григорович утвердил составленные в Тулоне технические условия на капитальный ремонт донок. Тех самых, которые будто бы новые устанавливались во время ремонта в Кронштадте. Годовая гарантия на полный ремонт этих донок с поверкой всех частей предусматривалась в контракте с фирмой Бельвиля на капитальный ремонт котлов "Славы". Этим контрактом, подписанным Э.Э. Кетлером с фирмой Делон Э. Бельвиль 14/27 сентября 1910 г., работы оценивались в 770 тыс. франков, выполнялись в продолжение 6 месяцев с разборкой (она стоила дополнительные 50 тыс. франков). В этот же день подписали отдельный контракт с заводом Форж и Шантье на работы, которые он обязывался выполнить на "Славе" во время замены котлов. Эти работы двух фирм оценивались в 976800 франков или 367000 руб., что равнялось почти двойной стоимости зимнего ремонта 1909-1910 гг. в Кронштадте. Обстоя тельно оговаривался ход работ, предусматривавших начатую 16 сентября разборку вентиляционных ходов с последующим разобщением элементов от котлов и их выгрузкой из котельных отделений.

Практически полностью, включая и обе дымовые трубы, предстояло демонтировать все детали и агрегаты котельных отделений. Сама судьба, приведя "Славу" в Тулон на столь кардинальный ремонт, казалось, подсказывала путь установки между дымовыми трубами дополнительной башни 12-дм орудий. Была полная возможность, доработав проект, подготовить в корпусе гнездо для подбашенного пространства, вокруг которого и следовало бы размещать котлы. Установку же башни можно было осушествить силами отечественных заводов в России. Шанс вывести корабль на более высокий уровень опять использован не был. И деятельность следственной комиссии под председательством вице-адмирала Н.К. Рейценштейна была направлена на поиск "концов" решений, принимавшихся в 1909 г., а не на анализ той неправильной постановки задачи, предопределившей неудачу зимнего ремонта.

И, как с историей доклада адмирала В.П. Мессера, не удалось в недрах ведомства найти текст и этого доклада, так и не увенчались успехом и попытки адмирала Н.К. Рейценштейна обнаружить копию протокола того совещания, которым будто бы в 20-х числах апреля 1909 г. обсуждался вопрос о ремонте кораблей Балтийского отряда. Лениво проводившиеся поиски закончились тем, что новый начальник ГУКиС генерал-майор С.П. Дюшен высказал удовлетворившее всех предположение о том, что никакого протокола того совещания, может быть, никто и не составлял. 28 декабря в ГУКиС, правда, отыскали и послали Н.К. Рейценштейну "для приобщения к делу" копию отношения Начальника Соединенных отрядов Балтийского моря от 9 апреля 1909 г. № 1924 о предположениях по ремонту кораблей.

Какие соображения и выводы могли на основании этого документа сделать в Следственной комиссии – неизвестно, но судя по отсутствию осязаемых результатов, дело тихо спустили "на тормозах". Слишком велик, как и в катастрофах под Порт-Артуром и у Цусимы, был круг прикосновенных к скандалу со "Славой" лиц.

В условиях режима всепрощенчества, объективное расследование состояться не могло. Все кончилось внутренней разборкой – приказом Морского министра с объявлением выговора причастным к делу специалистам "Славы" и Балтийского отряда, за ненадлежащий надзор за работами. Странно, конечно, что, "ведя всю переписку с Э.Э. Кетлером о ремонте "Славы", И.К. Григорович в своих воспоминаниях ни словом о ней не вспомнил, хотя тут же смог упомянуть о происходившем тогда же перевооружении крейсера "Громовой". Очевидно, новое бронирование и новые пушки для крейсера считались важнее, чем доведение "Славы" и всех додредноутов до уровня современной техники и будущего боя на минной позиции.

"В мещански-выборочной обстановке донельзя реакционного второго Николаевского царствования мало было надежд на творческие озарения тех Дизелей и Рентгенов, которые двигают вперед мировую науку и технику и служат славе своего отечества", – писал А.Н. Крылов. Но и сам он, не угодив бюрократии, после недолгого руководства МТК ушел в чистую науку. В порядке все еще не завершившихся "реформ" уволены были с флота и два самых, может быть, к тому времени просвещенных адмирала в составе МТК – В. А. Лильеи Г.Ф. Цывинский. А.А. Эбергард, став преемником Л. А. Брусилова, не смог сделать ГМШ гнездом и кузницей светлых умов флота и отправился на Черное море делать карьеру в роли Командующего Морскими силами.

Обреченная на рутинное существование, "Слава" в последующие годы прошла с флотом долгий путь, но вырваться из пут, предопределенных проектом 1898 г., ей было не суждено.

53. В бригаде линкоров

Новый 1911 г. застал "Славу" на мертвых якорях у завода Форж и Шантье в 46 саженях от берега, куда она была переведена неделю назад по завершении работ в сухом доке. Под парами на корабле был лишь вспомогательный котел, установленный на срезе, и паровой котел № 1. В котельных отделениях завершалась разборка котлов, в машинных отделениях силами команды продолжали тотальную проверку и переборку главных и вспомогательных механизмов. Исправно действовало налаженное паровое отопление, еще в октябре успели вычистить и окрасить карапасную палубу.

С началом заводских работ машинная команда была освобождена от повседневных занятий и работ наверху и полностью сосредоточилась на ремонте механизмов. Гардемаринов с приходом отряда в Тулон перевели на "Рюрик". Уменьшилась и численность команды, что, вместо занятий по боевому расписанию, заставило ограничиться учениями у орудий одного какого-либо калибра. Поначалу проводили шлюпочные, гребные и парусные учения. Продолжали ежедневные занятия со специалистами и текущие работы по обслуживанию корабля. Пар, электрическую энергию и воду с берега обеспечивал завод Форж и Шантье.

В начале декабря завод получил право на получение первого платежа (50 тыс. франков), на обеспечение фронта работ фирмы Бельвиля по замене котлов. 0 перечислении этого платежа Э.Э. Кетлер уже 6 декабря телеграфировал в ГУКиС. Но уже 13 декабря настояния об этом задерживавшемся платеже должен был повторить новоназначенный командир капитан 1 ранга Н.Н. Коломейцов (1867-1944, Париж). Оставленные им воспоминания остались необнародованными, но вряд ли и он мог внятно объяснить, для чего бюрократия, презрев народную мудрость ("коней на переправе не меняют"), в разгар ремонтных работ прислала на "Славу" нового командира.

Могли сказаться всегда малообъяснимые законы сохранившегося морского ценза, чинопроизводства или личного благоволения императора, который нашел нужным героя Цусимского сражения, где он командовал миноносцем "Буйный", назначить сначала командиром (1908-1910 гг.) яхты "Алмаз", а затем вознести на должность командира второго из имевшихся в строю на Балтике линейного корабля. Могли проявиться и ожидания того, что, в силу извечной мудрости "новая метла чище метет", смена командира в середине работ позволит более беречь казенную копейку, строго блюсти казенный интерес и не допускать тех избыточных расходов, которые, как казалось бюрократии, допускал Э.Э. Кетлер. В той же телеграмме от 13 декабря новый командир "Славы" Н.Н. Коломейцов (писалась его фамилия, как видно из собственноручных подписей в вахтенных журналах и в телеграммах — Kolomeitzoff – через "о", а не через "е" в последнем слоге) объяснял, что он "принял корабль после установления цен старым командиром", а потому, как надо было понимать, он мог брать ответственность только за те расходы, которые будет принимать лично. И расходы эти, предупреждал он вскоре, могут оказаться непредвиденными.

В ответе из Петербурга эти новые расходы разрешалось допустить на сумму не более 10000 франков (2700 руб.). В частности, как выяснилось 25 декабря , после вывода корабля из дока требовалось выделить новый железный отросток отливной трубы вспомогательного холодильника, в бортовом коридоре левой машины. С демонтажом старого отростка и чеканкой швов и заклепок работа оценивалась заводом в 6550 франков. Еще 750 франков требовалось на чеканку швов, еще 2800 франков стоили работы, предстоящие после сборки котлов.

На 17/30 января был назначен первый платеж за первый месяц, предусмотренный договором Н.Н. Коломейцова с фирмой Форж и Шантье по "дефектным работам по корпусу, артиллерии, электрическому освещению и по машинам". Иными словами, завод брал на себя комплексное освидетельствование техники корабля, что, конечно, было гораздо разумнее, чем совершившиеся по разрозненным нарядам Кронштадтского порта, плохо скоординированные работы прошлой зимы. В конечном счете, как явствовало из составленного командиром сводного графика работ, исправление донок с заменой необходимых деталей вместе с приведением в порядок всей питательной системы оценивалось в 11800 франков с окончанием всех работ к 2/15 февраля 1911г.

Работы, связанные с переменой котлов, стоили 139 000 франков, "дефектные работы- 144 590 франков и доковые работы в подводной части корпуса – 2350 франков. К этим работам добавлялась поставка котлов заводом Бельвиля стоимостью 820000 франков. Крайний срок окончания этих работ назначался на 14/27 марта 1911 г., но вот срок последующих работ по установке котлов и подготовке корабля к плаванию почему-то (видимо, из экономических соображений) оговорен не был.

На линейном корабле "Слава" вид на ростры. 1912-1913 гг.

Второй платеж за работы, составляющие почти три четверти о г общей их стоимости, договорились выплатить по их завершении. Вот здесь-то И.К. Григорович, помня долгие проволочки со сдачей ‘‘Цесаревича", которым он командовал в 1899-1904 гг., и должен был бы настоять на определенном сроке. Но не сделал.

В конечном счете первое плавание в исходе четырехмесячной стоянки в Тулоне корабль для перемены места с помощью буксиров совершил 25 февраля и стал на швартовы у стенки завода в более близком – в 20-саженном расстоянии от берега. 4 марта последовала перемена места – на бочку № 22 на Тулонском рейде и 21 апреля на бочку № 26. Н.Н. Коломейцов почему-то не придавал значения записям в вахтенном журнале о совершавшихся на корабле собы тиях – они, после полного списка офицеров и сверхсрочников, совершенно не упоминаются. Не приведено и результатов начавшегося со 2 мая (вернулись 4 мая) и повторенного с утра до полудня 10 мая выходов для испытаний в морс. Следующий выход состоялся 31 мая, когда до полудня 1 июня занимались испытанием "вновь отремонтированных донок и установленных котлов".

Новую пробу котлов 14 июня проводили с утра до вечера. Столько же времени для такого же испытания провели 18 июня, когда к общему удовлетворению испытания сочли законченными. Но еще почти неделю по- французски неторопливо, как было и с "Цесаревичем", заканчивали доделки, прием запасных частей и погрузки угля. По своим заведываниям распределяли доставленных на "Океане" 84 ученика строевых унтер-офицеров. Только 23 июня в 1 ч 47 мин пополудни снялись с бочки для следования в Саутгемптон, куда прибыли к вечеру 30 июня.

10 июля "Слава" пришла в Кронштадт и тем завершила свое вынужденное обстоятельствами отдельное плавание. Теперь она в соответствии с приказом № 57 по морскому ведомству от 25 февраля 1911 г., вместо реформированного этим же приказом Балтийского отряда, 14 июля присоединилась к Бригаде линейных кораблей. Ее вместе с "Цесаревичем" и "Славой" образовали вступившие в строй этой весной новые додредноуты "Андрей Первозванный" и "Император Павел 1". Немедленно по прибытии с бригадой в Ревель котльг и механизмы "Славы" было освидетельствованы специально назначенной комиссией. Начав совместно с "Андреем Первозванным" курс артиллерийских стрельб, "Слава" в продолжение августа полностью его завершила. 26 июля на Большом Кронштадтском рейде "Слава" в составе бригады участвовала в императорском смотре, но посещения государя не удостоилась. Занятая наверстыванием боевой подготовки, она не ходила со "старой" частью бригады ("Цесаревич" и "Рюрик") 30 июля вТравемюнде.

В ночь с 24 на 25 июля Бригада в полном составе провела отражение ночной минной атаки. С 30 августа по 2 сентября "Слава" вместе с "Рюриком" и "Цесаревичем" участвовала в соединенном маневрировании флота. 4 сентября, воссоединившись с "Цесаревичем", "Слава" на два дня ходила в Гельсингфорс. 15 сентября состоялась первая в Балтийском море бригадная стрельба с участием трех кораблей (без "Императора Павла I"). Стрельба, по отзыву начальника бригады вице-адмирала Н.С. Маньковского, "дала прекрасные результаты", определив на последующие годы путь превращения бригады "в сильную и стройную боевую единицу".

16 сентября в том же составе трех кораблей "Слава" участвовала в первом большом походе 1911 г., вместе с бригадой крейсеров и отрядом заградителей, возглавлявшемся начальником Морских сил вице-адмиралом Н.О. Эссеном. Следуя за флагманским "Рюриком", корабли пришли в бухту Киеге в водах Даиии, здесь провели дни с 18 по 20 сентября. В пути занимались эволюциями, возвращаясь к норд-весту от о. Даго, проделали маневр преодоления завесы крейсеров.

3 октября, в том же неполном составе трех кораблей, бригада перешла в Гельсингфорс, а 5 октября в Кронштадт, где корабли, войдя в гавань, принимали запасы для предстоявшей зимовки в Гельсингфорсе и уволили в запас матросов срока службы 1907 г. 28 декабря "Слава" с "Цесаревичем", "Рюриком" и бригадой крейсеров вошла в Ревель, откуда в том же составе бригада перешла в Гельсингфорс. 3 ноября те же три корабля заняли заранее отведенные места для зимовки. Они отдали правые якоря и подали швартовы на две бочки с носу и на одну – с кормы. 8 ноября "Слава" и "Цесаревич" одновременно окончили кампанию и вступили в вооруженный резерв. На них предстояли новые работы и второе (после эпопеи с оптическими прицелами и дальномерами) серьезное обновление приборной части артиллерии. Так корабль вступал в новый 1912 год.

Последующие жизнь и служба "Славы", внешне почти во всем протекавшие вместе с жизнью "Цесаревича" и в неразрывной связи с деятельностью всего Балтийского флота, достаточно обстоятельно можно проследить по предыдущим работам автора ("Цесаревич’- ч. II, С.-Пб, 2000., "Линейный корабль "Андрей Первозванный", С.-Пб, 2003.). Здесь же приведем достаточно полную хронику той жизни флота, в которой участвовала "Слава", с добавлением эпизодов, которые ранее широко не отражались или вовсе оставались неизвестны.

Жизньфлота, а может быть, и всей России в 1912г. чуть было не оказалась опрокинута энергично готовившимся на кораблях мятежом. С начала ранней навигации, в глубочайшей, долго сохранявшейся тайне, на береговых сходках и на кораблях кипели жаркие споры и агитация. В кофейных и чайных Гельсингфорса, в Дыоргардеке, "лесной горке" и у "водяного замка", в окрестностях Гунгенбурга и в Ревеле, в башнях и казематах кораблей и в других укромных уголках решался главный вопрос: о деталях и сроках восстания. Руководители склонялись к осеннему варианту – перед маневрами; "когда на судах много угля и провизии". У них была связь с Парижем и Лондоном, но нетерпение было велико, и большинство склонялось к восстанию весной (24 апреля) или летом (11 июля).

Во всех деталях и в разных вариантах – во время ночной вахты, стрельбой по люкам и каютам, с вызовом на захваченных флагманских кораблях всех командиров с эскадры – разрабатывались планы поголовного истребления офицеров. На "Императоре Павле I" один из активистов перед кучкой весело гоготавших единомышленников даже изобразил за спиной проходившего мичмана П.И. Тирбаха (1889-1953, Лос-Анджелес), как он завтра ловко "сдействует" по голове снарядным крюком. Для конспирации приписывались клички кораблям. "Слава" в заговоре была "Катя", но на нее, правда, особенно не рассчитывали – невелика оказалась на ней организация. Считали, что находившейся в строю между более готовыми к восстанию "Рюриком" и "Цесаревичем" "Славе" ничего не останется, как присоединиться к мятежу. Но не все матросы ему сочувствовали, и главарей удалось вовремя обезвредить.

Спустя год- 15-22 июня 1913 г. – обвиненные в подготовке мятежа 52 матроса с "Рюрика", "Цесаревича" и "Императора Павла I" были осуждены на разные сроки (начиная с 20 лет) каторжных работ. Отсутствие среди осужденных матросов со "Славы" приходится объяснять слишком искусной их конспирацией, более удачным подбором команды корабля, разрывом ее связей с отрядом во время ремонта за границей и, может быть, более тонким и умелым обращением с командой всего офицерского состава. Прямых тому свидетельств не найдено, никаких расспросов у оставшихся в живых "белогвардейцев" советская действительность не допускала, и потому огромные пласты истории флота приходится сегодня считать безвозвратно потерянными.

И все же можно с уверенностью сказать, что именно в то время на "Славе" служили офицеры, относившиеся к интеллектуальной и культурной элите флота. По крайней мере, трое из них были едва ли не лучшими представителями русского флотского офицерства, и все они вместе или поочередно состояли в должности помощников старшего офицера. Так, в этих двух должностях последовательно в 1910 и в 1910-1911 гг. находился старший лейтенант М.И. Смирнов 3-й (1880- 1940, Лондон). В 1900 г. он являлся младшим флаг-офицером штаба начальника эскадры Тихого океана, после плавания на крейсере "Россия" в 1900 г. снова был в 1900-1902 г. на штабной должности, в 1903 г. плавал на крейсере "Светлана" с начала 1905 г.- вахтенным начальником на крейсере "Россия". В рапорте, поданном тогда на имя командира крейсера, предложил программу мер (11 пунктов) для создания обстановки доверия между офицерами и командой, которая должна была предотвратить распространение революционной пропаганды и поднять боеготовность и боеспособность корабля. Эти меры он, надо думать, сумел осуществить на "Славе", назначение на которую он получил после службы в 1906-1910 гг. в МГШ.

На линейном корабле "Слава": кают-компания (вверху) и корабельная церковь. 1912-1913 гг.

Он получил возможность развивать этот опыт в должности старшего офицера линейного корабля "Пантелеймон" в 1911-1912 гг. Он же в итоге обобщения опыта войны выпустил в 1913 г. остающийся и доныне непревзойденным по глубине анализа очерк Цусимской операции ("Цусима" – сражение в Корейском проливе 14и 15 мая 1905 года", С.-Пб, 1913,110с., 18 чертежей). В 1914 г. М.И. Смирнов 3-й командовал эсминцами: "Выносливый" в 1914 г. и "Казанец" в 1915 г. В гражданской войне на стороне белых в чине контр-адмирала (произведен А.В. Колчаком) в 1918 г. командовал флотилией на Волге, в 1919 г. на Каме. Позднее состоял в штабе Верховного правителя.

В эмиграции о жизни и деятельности адмирала Колчака написал очерк (Зарубежный морской сборник, 1930, № 9) и книгу (Париж, 1930), которые еще ждут опубликования в России.

Лейтенант А .К. Петров 3-й (1877-1930) за участие в подавлении боксерского восстания в Китае был награжден орденом Владимира 4 степени с мечами и бантом, за бой 1 августа 1904 г. на крейсере "Россия", где он командовал двумя плутонгами, -• золотым оружием. Владел французским, английским, немецким, шведским и норвежским языками. "При общей большой начитанности, – писал о нем А. А. Игнатьев, – отличался глубоким до мелочей знанием морского дела и гордился столь же глубокими корнями своей служивой флотской династии". В 1907-1911 г. С.К. Петров, состоя морским агентом в Швеции, Норвегии и Дании, имел случай близко наблюдать убожеский мир царской камарильи и лично императорской четы, не гнушавшейся, в частости, промышлять регулярным контрабандным ввозом на яхте "Полярная Звезда" (да еще в таком количестве, что она садилась в воду "чуть ли ни до самого золотого канта") деликатесных продуктов. Эти и другие подобные наблюдения побудили А.К. Петрова на демократические взгляды по отношению к матросам и углубили его сомнения в "праве и истине самодержавной власти". Среди нелестных о ней высказываний было и такое: ‘'станет Господь Бог мараться о таких помазанниках" (с. 423). Об этих и других совместных наблюдениях и о самом А.К. Петрове служивший с ним граф А. А. Игнатьев обстоятельно рассказал в своих редких для советской литературы мемуарах "Пятьдесят лет в строю". После должности помощника старшего офицера на "Славе" в 1911-1913 гг. А.К. Петров командовал эсминцами: "Крепкий" в 1913 г. и "Москвитянин" в 1914 г. Но уже в "Списке личного состава судов флота" за 1925 г. никакой должности за А.К. Петровым не значится.

Неясна и его судьба. А. А. Игнатьев настаивал на его благополучной советской биографии с чтением лекций в военно-морской Академии, но В.А. Белли о чтении лекций А.К. Петровым не вспоминает вовсе. По его сведениям, А.К. Петров около 1926 г. был (вторым из имевшихся тогда в СССР) морским атташе в Финляндии, но "почему-то вскоре был отозван и уволен совсем со службы". Это увольнение могло сохранить А.К. Петрову жизнь, но не исключено, что и вне службы он мог привлечь внимание советских карательных органов. Знание иностранных языков и прежние (по должности) обширные связи с заграницей были для "органов" излюбленным поводом для безоговорочного зачисления таких людей в шпионы, агенты и диверсанты. Не исключено, что счастливый советский финал биографии А.К. Петрова в мемуарах А.А. Игнатьева был добавлен без его ведома или после его смерти.

Старшим офицером "Славы" лейтенант Б.И. Доливо-Добровольский (1872-?) был в 1911 г. В 1903 г. он занимал должность старшего флаг-офицера штаба начальника учебного отряда Черноморского флота, а 1904-1905 гг. – такую же должность в Отряде владивостокских крейсеров. На него, в числе многих обязанностей, ложилась тяжесть всей политико-воспитательной работы среди команд кораблей, он же при возвращении отряда в Россию разъяснял матросам значение высочайшего манифеста 17 октября 1905 г. о даровании России начал гражданских свобод. Угроза мятежа на кораблях была тогда предотвращена. В пути лейтенант нес еще и обязанности флагманского артиллериста, организовав в марте 1906 г. стрельбу крейсеров "Россия" и "Громобой" на расстояние в 70 кб. В 1909-1911 гг. он был старшим офицером на линейном корабле "Пантелеймон".

Приобретенный на этом корабле опыт в полной мере был реализован на "Славе" и в полной мере смог предотвратить революционное брожение. В 1914 г. был прикомандирован к Морскому Генеральному штабу. Безвестность дальнейшей судьбы Б.И. Долнво-Добровольского заставляет предполагать, что он мог оказаться и среди репрессированных. Три названных здесь выдающихся офицера "Славы" впоследствии не значились среди командиров больших кораблей и высшего комсостава. Царизм не нашел им достойного применения.

Флот же, ведомый тем временем его "державным вождем" и успешным министром И.К. Григоровичем, продолжал свой предопределенный историей путь. К 1912 г. существенно обновив артиллерийские принадлежности для более меткой и быстрой стрельбы (очень эффектны оказались затворы фирмы Виккерса), начав освоение систем продувания стволов орудий после каждого выстрела, "Слава" в составе бригады неустанно отрабатывала приемы практики и искусство ведения артиллерийского эскадренного боя. Муфты Дженни, позволявшие наводить орудия с ювелирной точностью в широком диапазоне скоростей поворота, термоткань для согревания ствола орудия перед первыми выстрелами, новые более эффективные снаряды – все эти новшества вместе с дальномерами увеличенной базы и современными "звучавшими" радиостанциями ощутимо влияли на боеспособность корабля и эффективность его стрельбы.

Дальность в 88 кб. пока считалась достаточной, и мер по ее увеличению не предпринималось. Додредноуты продолжали готовить для боя со своими германскими сверстниками, а против дредноутов строили собственные корабли этого класса. В соответствии с такой, никого не удивлявшей табелыо о рангах, для встречи 21 июля 1912 г. в Балтийском порту прибывшего на яхте "Гогенцолерн" германского императора вместе с миноносцами класса "Доброволец" были выведены не вполне еще справившиеся со своими недоделками "Андрей Первозванный" и "Император Павел I". "Слава" и "Цесаревич" рядом с сопровождавшим яхту линейным крейсером "Мольтке" явно бы "не смотрелись". Не состоялась и покупка германского линейного крейсера, предложенного России Вильгельмом II.

Как говорилось позднее в эмигрантском "Морском журнале" (№ 48/12, Прага, 1931, с. 23-24), министр И.К. Григорович очень сильно возражал против этого приобретения, говоря флаг-капитану Нилову, что этот "никчемушный корабль" испортит всю отечественную программу судостроения. И анекдот с покупкой получился замечательный. На вопрос государя, как быть, если Вильгельм предложит купить "Мольтке", находчивый флаг-капитан ответил: "Скажите, Ваше величество, что российский император готового платья не покупает". Что же государь? – "Рассмеялся".

Так весело был проворонен корабль, который помимо существенного усиления флота, мог бы стать еще и эталоном новейшей германской техники, артиллерийского вооружения, новейших дальномеров, прицелов, прожекторов, а возможно, и некоторых технических приемов их использования. Но, стоя рядом, новый линейный крейсер воочию напоминал о том, какой противник будет угрожать русскому флоту.

Пересмотра взглядов на роль и место русских балтийских додредноутов не произошло и в последующие годы. Рутинность мышления Генмора, начальника морских сил Н.О. Эссена, министра И.К. Григоровича и командиров кораблей не поколебали ни опыт боевых стрельб, ни впечатление походов "Славы" с бригадой в 1912 г. в Копенгаген и в 1913 г. – почти со всем флотом – в Портсмут и Брест. Конечно, напряженная, несопоставимая по своему уровню с доцусимским, боевая учеба с множеством стрельб на дальние дистанции (до 88 кб.) и опытами "массирования" огня не позволяли заниматься перевооружением и модернизацией кораблей в короткие месяцы летних кампаний, но сколько раз – из года в год – были упущены возможности преобразить додредноуты во время зимнего бездействия кораблей.

Не произвел перемен и приход в гости к русским морякам в Ревель эскадры теперь уже определенно союзных, британских кораблей.

Возглавлял отряд молодой подающей надежды контр-адмирал Дэвид Битти (1871-1936), ставший в 1917 г. Главнокомандующим Гранд Флитом. Недолго пробыв в России, он в дни московских и петербургских союзнических чествований успел все же вынести представление о весьма невысоком интеллектуальном уровне российских "правящих кругов". Сообщивший об этом Г.К. фон Шульц не уточнял в своей книге "Английский флот в мировую войну" (С.-Пб, 2000, с. 60), делился ли сэр Битти своими наблюдениями с тогдашней верхушкой руководства флота – министром И.К. Григоровичем, новым начальником Генмора А.И. Русиным, который сменил отправленного для излечения от болезни сердца и 23 февраля 1914 г. умершего в вагоне поезда близ Венеции светлейшего князя А.А. Ливена (1860-1914).

О нем И.К. Григорович записывал, что "светлейший князь, происходя из немецкой семьи и будучи воспитанным в Германии, был настоящим русским человеком, ненавидевшим Германию (но за что – P.M.), и в своей деятельности прилагал все усилия, чтобы быть готовым к разрыву с этой страной. Но, к сожалению, вследствие своей доброты и честности, он не видел, что около него люди других взглядов, например, барон Н.Н. Гойнинген-Гюня (1885-1947, Нью-Йорк – P.M.) и даже его собственная супруга, которые приближали к себе многих вредных людей".

"Слава" на Балтике. 1913 г.

Визит английского флота 4 июня 1914 г. в Ревель отличался своего рода братанием кораблей, которые для упрощения церемониала обменов визитами и для лучшего взаимопонимания были соединены в пары. "Слава" состояла в паре с линейным крейсером "Нью-Зиленд", будущим, как и все корабли эскадры, участником знаменитого Ютландского боя 18/31 мая 1916 г. Но, ни визит англичан, ни последовавший вскоре – 7 июля визит в Кронштадт французской эскадры с дредноутами "Франс" и "Жан Бар" не подвигли Морское министерство к глубокому осмыслению происходившего и предвидению нависавшей трагедии. Однако события в Европе после убийства 15/28 июня 1914 г. в Сараеве наследника австрийского престола начали вдруг разворачиваться со скоростью, далеко опережающей ожидания русского флота. Французская эскадра с президентом Р. Пуанкаре 14 июля покинула Кронштадт, направляясь в Швецию, а уже 15/28 июля Австро-Венгрия по телеграфу объявила войну Сербии. 18 июля/1 августа император Вильгельм II объявил войну России, а 21 июля/3 августа (спеша ввести в действие план молниеносной войны Шлиффена) Франции. 22 июля/4 августа войну Германии (вопреки ожидавшемуся кайзером нейтралитету) объявила Англия.

Война стала мировой.

54. Война

Война на Балтике началась в тягостной обстановке ожидания. Если в Порт-Артуре в 1904 г. русская эскадра имела примерно равные силы с японским флотом, то в 1914 г. флот на Балтике имел противника, несоизмеримо превосходящего его в силах. Двинув всю мощь своего флота Открытого моря в Финский залив, Германия почти гарантированно могла захватить Кронштадт и Петербург – и тем самым вывести Россию из войны. Такой возможности помешали опасения германского командования за свое побережье, которое могло оказаться под ударами британского флота. Неправильно разложив свой пасьянс, немцы позволили командованию русского флота заблаговременно – в момент объявления войны – перекрыть Финский залив мощным – в 2119 мин – заграждением. Угроза внезапного нападения была устранена.

И все те отсчитывавшиеся всем флотом часы ожидания, пока заграждение будет поставлено, "Слава", "Цесаревич" и "Император Павел I" ("Андрей Первозванный" в канун войны попал в аварию), заняв позицию прикрытия, были готовы ценой своей гибели не допустить в залив, возможно, уже приближавшуюся армаду германского флота. Но судьба, как всегда, хранила Россию, и "Слава" под командованием нового (в 1913-1915 гг.) командира – героя Цусимы (командовал в бою миноносцем "Быстрый") капитана 1 ранга О.О. Рихтера (1871-?) – вместе с другими кораблями бригады была избавлена от предстоящей неминуемой участи погибнуть под огнем превосходящих ее в дальности стрельбы (это узнали только в 1915 г.) германских дредноутов.

Так начались будни ожидания и нескончаемых тренировок у острова Нарген за линией минного заграждения. Но немцы не показывались, и только германский крейсер "Аугсбург" в продолжение чуть ли не всей войны продолжал дразнить русских своими отчаянными диверсионными выходками. Поймать его не удавалось даже с помощью единственного тогда на весь флот 36-узлового "Новика". Так, играючи, удивляя своей дерзостью и безрассудством, "Аугсбург" перед лицом чуть ли не всей русской крейсерской бригады (под начальством прежнего командира "Славы" Н.Н. Коломейцова) сумел 2/15 августа обеспечить постановку фактически беззащитным заградителем "Дейчланд" серии из 200 мин. Еще дважды – в ноябре 1914 г. и в апреле 1915г., этот столь же удачливый заградитель, оперативно переоборудованный из шведского парома, ставил под носом русских свое очередное 200-минное заграждение. Удивляясь изумительному недостатку активности со стороны русского командования и применяя лишь легкие крейсера, немцы сумели создать впечатление своей вседозволенности у русских берегов. Правда, однажды напарнику по диверсиям "Аугсбурга", другому такому же крейсеру "Магдебург" сильно не повезло. Его командир сумел в тумане выкатить свой корабль на камни о. Оденсхольм. После безуспешных попыток стащить крейсер с камней шедшими с ним миноносцами немцы в бессильной ярости расстреляли маяк, наспех подорвали корабль и, сняв большую часть людей, удрали под огнем русских крейсеров.

Неожиданный бесценный подарок достался вдруг русским морякам. Не веря своей удаче, поднимались они на борт корабля, хранившего тепло еще недавно работавших машин, оставленных с огнем в топках котлов, обжитых и только что покинутых служебных помещений и кают. В плен захватили оставшихся на корабле командира, двух офицеров и 54 матроса. Невольно останавливались наши моряки перед поражавшей всех, внушительной величины картины, изображавшей старинный город Магдебург, чье имя носил корабль – город науки, искусства, ремесел и просвещения, город, где впервые опытом с магдебургскими полушариями было доказано наличие атмосферного давления.

С особым вниманием изучали оставленное на корабле обширное наследие – многое немцы в спешке не успели унести с собой или уничтожить. Для всех специалистов обнаружились любопытные и озадачивавшие их находки. С нескрываемым благоговением перед величием германской, столь часто заимствовавшейся в России техники, всматривались в незнакомую, новейшего образца радиостанцию в радиорубке. Ее, не подумав об остальных приборах и проводке сети, поспешили по частям вывезти с корабля, чем осложнили процесс изучения и освоения.

Тщательным образом изучали в штабе флота доставленные с "Магдебурга" служебные бумаги и инструкции. Так, флагманский артиллерийский офицер штаба командующего флотом капитан 2 ранга В. А. Свиньин 2-й (1881 -1915) и заведующий обучением в офицерском артиллерийском классе капитан 2 ранга Н.И. Игнатьев (1880-1938, чекисты), смогли сверить с немецкими данными свои сведения о германской артиллерии, а в обнаруженной рукописи о сравнении боевых достоинств английских и германских кораблей "Сравнение новейших английских и германских линейных судов по вооружению и бронированию" нашли подтверждение неоднократно высказывавшегося В.А. Свиньиным взгляда о существенном несоответствии с действительностью полигонных таблиц пробиваемости брони. "Я об этом говорю давно и напечатал в своем курсе. Мне не верили. Оказывается, у немцев проверено и установлено". – писал он в примечаниях к переводу немецкого исследования.

В числе особо ценных находок оказался телеграфный журнал, позволивший, в частности, установить координаты поставленного немцами в русских водах минного заграждения. Чрезвычайной важности приобретением стала сигнальная книга, обнаруженная в радиорубке. Второй экземпляр книги нашли на грунте у борта крейсера. Книгу в окостеневших руках цепко держал героически бросившийся за борт и погибший с ней германский кондуктор.

Воистину, у немцев было чему поучиться. Этот экземпляр книги в сочетании со вторым позволил в течение почти всей войны расшифровывать немецкие радиопереговоры. К несчастью, это фантастическое в других обстоятельствах преимущество осталось по существу неиспользованным. Флот не имел сил для противодействия и предотвращения задуманных немцами операций, а в тех случаях, когда это было возможно, дело портила бездарность командующего, пришедшего на смену умершему Н.О. Эссену. Да и самим "Магдебургом" русские распорядились немногим лучше, чем прибрежное китайское население так же случаем доставшимся им в 1904 г. под Порт-Артуром, брошенным своим экипажем крейсером "Боярин". Китайцы крейсер ограбили, из моторного катера вынули мотор, а корабль и катер бросили.

По сути, так же поступили и русские с "Магдебургом": радиостанцию и часть оборудования унесли, а корабль в конечном счете бросили. Нет, конечно, попытки снять корабль с камней предпринимали и даже неоднократно. Наверное, не надо много объяснять всю важность приобретения для флота великолепного 29-узлового легкого крейсера, каких еще не имела Россия, и весь тот не менее значительный морально-нравственный эффект введения в строй трофейного корабля, который под собственным именем, как когда-то "Ретвизан" и "Венус", мог действовать под русским флагом. Но что- то, как сказал бы сегодня герой телесериала Штирлиц, в головах русского командования "не сошлось", "что-то не связалось". И не связалось потому, что Н.О. Эссен, как видно, из дневников И.И. Рснгартена (1883-1920), внимание спасению "Магдебурга" уделял лишь по остаточному принципу, а министр И.К. Григорович, проявляя заботу о сохранности привлекавшихся для операции нефтеналивных барж, по существу создавал для нее препятствия. Поразительно, но даже такое элементарное решение, как назначение на корабль командира инженерной группы и команды, чем были бы обеспечены целенаправленные и действенные меры по организации спасения корабля и предотвращению его безнаказанного разграбления (свидетельство И.И. Ренгартена) почему-то не состоялось. Грядущий историк, который возьмет на себя неблагодарный труд исследования несчастливой эпопеи спасения "Магдебурга", с горечью и отвращением обнаружит скудоумие, которые, как в конечном счете произошло и со всей войной на море, обрекло на неудачу реально осуществимую операцию.

И если уж совсем отрешиться от постоянно рекомендуемых ныне сверху призывов "любить свою историю" и задаться одной целью – говорить об этой истории правду, то придется признать, что и все последующее участие "Славы" в войне на море во многом стало сродни истории спасения "Магдебурга". Конечно, корабль, в отличие от немецкого крейсера жил полнокровной жизнью и добросовестно выполнял все стоящие перед ним задачи. Но власть ни разу, кроме безнадежно запоздалого ремонта башен в 1916 г., не пыталась сделать те шаги, которые могли бы сделать корабль той подлинной славой флота, которой от него ожидали. Все эти годы были насыщены напряженными учениями и занятиями, приемками угля и других запасов, всеми видами стрельб, плаваниями, маневрами и в составе бригады, и тактическими учениями, и играми, которые на "Славе" зимой 1914-1915 г. проходили, как и на всех других додредноутах.

Вместе с флотом участвовала "Слава" в первом с начала войны большом походе 28 июля/10 августа 1914 г., вошедшем в историю под названием "шведского", а затем в новых "тральных походах", в которых Н.О. Эссен, рискуя выйти за границы очерченной в ставке зоны, настойчиво искал боя с продолжавшими дразнить его своей неуловимостью отрядами германских крейсеров. Противник, не располагая превосходством сил, уходил от столкновения, но главная цель походов была достигнута – флот решительно избавлялся от сгустившейся в начале войны "германобоязни". Немцы, рассчитывая своими операциями подорвать у русских стремление к активным действиям, добились обратного результата. По решению Н.О. Эссена база 1-й минной дивизии и подводных лодок была перенесена в Моонзунд, база 2-й минной дивизии в Эре. Крейсерскую завесу выдвинули в меридиан Дагерорта, откуда на ночь крейсера уходили в Лапвик, а позднее – в Эре.

Так готовился перенос позиций флота от центрального заграждения к будущей Передовой позиции, которую с юга должны были прикрывать силы флота в базах Рижского залива и Моонзунда на юге и берегах Або-Оландского района на севере. В охрану этого северного района уже зимой 1914 г. предназначались "Слава" и "Цесаревич", крейсера "Аврора", "Диана", отряд канонерских лодок, два дивизиона миноносцев, два минных заградителя. К лету флот должен был подготовить шхерный стратегический фарватер от Гельсингфорса до Пипшера, чем возможности маневра флота резко расширялись.

День за днем, месяц за месяцем, год за годом вместе с флотом преодолевала "Слава" тяжкий, требовавший постоянного напряжения всех сил путь невиданной еще войны. Новые и новые страницы десятков вахтенных журналов запечатлевали каждый из дней войны, новые сотни миль отсчитывали корабельные лаги, новые тысячи тонн угля исчезали каждый год в топках "Славы".

Три катастрофы с массовой гибелью экипажей потрясли флот в первые месяцы войны. 28 сентября/11 октября от торпеды германской подлодки погиб со всем экипажем крейсер "Паллада". Его командир пренебрег обнаружившейся накануне опасностью появления подводных лодок и почему-то, возвращаясь из дозора, отпустил два охранявшего его миноносца. Еще более необъяснимой была 29 ноября/12 декабря гибель миноносцев "Летучий" и "Исполнительный", вышедших в штормовую зимнюю погоду с грузом мин заграждения. Тайна их гибели остается до сих пор неразгаданной. Ясно было одно – флот расплачивался за последствия просчетов предвоенной подготовки, за недостаточно организованную работу штаба, за легкомысленное отношение и рутинный подход начальствующих лиц к своим обязанностям. Как умел, флот пытался предотвратить новые потери.

В числе мер борьбы с подводными лодками обсуждался отказ на кораблях от двух мачт, выдающих противнику курсовой угол корабля. Пытаясь предугадать поведение противника, на "Славе" в наступившей зиме провели тактическую игру по теме "Встречный бой". Именно такое внезапное столкновение с противником Н.О. Эссен считал наиболее вероятным в условиях позиционной войны на театре. Игры подтвердили обоснованность разделения флота на маневренные группы. Четвертую такую группу образовали "Слава" и "Цесаревич". Так со значительным опозданием был реализован один из уроков войны с Японией, которая, как замечал В.А. Белли, уже тогда умела использовать преимущества маневренных групп. Своевременным было одно из замечаний по результатам игр на бригаде об эффективности постановки на пути противника минных банок. Именно эта тактика была избрана флотом уже в 1914 году. Тогда же родилась идея продлить заграждение "Дейчланд" и превратить его в Передовую минную позицию. Очевидней стала потребность в береговых батареях на флангах этой позиции.

Днями великого торжества флота стало состоявшееся 9 ноября 1914г. присоединение к нему в Гельсингфорсе первого из спешно проходивших испытания дредноута "Севастополь". Еще до окончания навигации он успел совершить два плавания в бухты южного берега с бригадой линейных кораблей и крейсером "Россия". Присоединение дредноутов к флоту создало оптимистические ожидания в умах высшего командования, которое сочло ненужным предлагавшуюся командиром "Славы" замену ее довоенных мачт более умеренными по величине. Не было и речи о каком-либо кардинальном усовершенствовании корабля. В Генморе, похоже, придерживались прежнего высказанного еще в 1913 г. о "весьма малой боевой ценности" первых двух додредноутов. Тогда, правда, собирались вернуться лишь к японскому способу обновления их вооружения, но и это предложение, как и другие возможные пути ‘"дотягивания" этих кораблей по вооружению, за зиму 1914-1915 г. осуществить не пытались.

Уже 1/14 апреля 1915 г. "Слава" вместе с "Цесаревичем" перешла из Гельсингфорса в Ревель, откуда под проводкой ледоколов через Балтийский порт и Оденсхольм пришли в шхеры Або-Аландского района. Операция проводки кораблей за тралами (немецкие лодки все же успели с весны "наследить" своими минами) считалась, видимо, слишком ответственной, чтобы отвлекаться на "посторонние" работы. Даже И.И. Ренгартен – один из ближайших штабных сотрудников Н.О. Эссена – был не в силах преодолеть тот, иногда владевший адмиралом крайний прагматизм, который заставлял отвергать те решения и предложения, которые не вели прямо к немедленному и ощутимому повышению боеспособности флота.

Переход в сплошных льдах проводкой ледоколов "Ермак" и "Штадт Ревель" возглавлял старший из командиров капитан 1 ранга С.С. Вяземский (1869-1915). Большую часть службы он провел на Дальнем Востоке и принадлежал к числу лучших офицеров флота. В 1913- 1914 гг. командовал на Балтике линейным кораблем "Император Александр II". Командиром "Славы" был назначен 24 декабря 1914 г. Переход прошел удачно (если не считать поломанной лопасти "Цесаревича"). Немецкая подводная лодка, успевшая побывать в районе рейда Юнгфрузунд, ушла за несколько дней до прихода кораблей, и стало быть, появление "Славы" и "Цесаревича" стало для противника неожиданным. Сообщение с Або поддерживал ледорезный пароход "Оланд", и офицеры за время спокойной стоянки успели, как вспоминал В.А. Белли, хорошо познакомиться с этим старинным и очень интересным городом.

За неимением сил поддержки охрану на опушке шхер организовали с помощью высылавшихся с кораблей одновременно двух паровых катеров, вооруженных пулеметами и 47-мм пушками. Офицеры сняли пустовавшую поблизости дачу и успевали, по словам В.А. Белли, проводить время за картами и ужином с выпивкой. В общем безмятежное, почти курортное отдохновение от войны среди красот живописных шхер, напоминавших норвежские, продолжалось до 19 июня 1915 г. В этот день, уже к ночи, корабли экстренно снялись с якорей, чтобы поддержать вступивший в бой с превосходящими силами противника отряд русских крейсеров.

Радиограмму о срочном вызове кораблей дал с места боя начальник бригады крейсеров контр-адмирал М.К. Бахирев (1868-1920, чекисты). Он недавно сменил опростоволосившего перед немецкими подводными лодками Н.Н. Коломейцова и вот оказался сам в той же сложной ситуации, что и его предшественник. Перехватив немецкое радио о подходе к месту боя германских линейных кораблей, М.К. Бахирев поспешил вызвать находившихся ближе всех к месту боя "Славу" и "Цесаревича". Сосредоточенно, с полным пониманием серьезности ситуации – встретиться предстояло, может быть, с самим "Мольтке" – готовились на "Славе" к бою. который мог стать для корабля последним. У банки Глотовов охрану кораблей вступили высланные навстречу четыре эсминца. Они попарно прикрывали корабли с бортов. Зорко следили все за морем – вездесущие немецкие подводные лодки могли оказаться поблизости. Уже была слышна отдаленная артиллерийская канонада. Напряжение ожидания достигло предела. Приготовились, как того требует морской устав – "в виду неприятеля", поднять на стеньгах андреевские флаги.

Но боя не произошло. Показавшиеся из-за горизонта корабли оказались своими. Победно завершив бой, они возвращались в базу. "Слава" и "Цесаревич", как позднее и весь флот в Гельсингфорсе, бурной овацией встречали возвратившиеся с победой крейсера.

Среди этих торжеств никем не замеченным произошел эпизод с намерением матросов "Цесаревича" (такие настроения были, наверное, и на "Славе") выбросить за борт офицеров с иностранными фамилиями. Об этом В.А. Белли узнал от доверительно обратившегося к нему старшего электрика Шенберга ("очень развитой латыш, старослужащий матрос, в вышей степени хороший человек"). Мотивом были, как объяснял матрос, подозрения о том, что корабли, не вступив бой, вернулись из-за сочувствия немцам со стороны "предателей"- офицеров. "Предполагаю, – записывал потом об этом В.А. Белли, – что пропаганда непрерывно возрастает, и в этом большое участие принимает германская агентура" (РГА ВМФ, ф. 224, on. 1, д. 3, л. 324).

55. В составе морских сил Рижского залива

Новый бросок в открытое море "Слава", навстречу подстерегавшим ее там германским подводным лодкам (они уже буквально начинали терроризировать русский флот в его водах), совершила 17-18 июля 1915 г. Операция ее перевода в Рижский залив была столь неожиданной и таинственной, что в подробностях многие авторы (даже участники войны С.Н. Тимирев и Г.К. Граф пишут об участии в прикрытии двух дредноутов) допускают разночтение. Точные данные содержат вахтенные журналы кораблей и прямые донесения руководившего операцией начальника бригады крейсеров М.К. Бахирева и встречавшего "Славу" в Ирбенском проливе начальника минной дивизии контр-адмирала П.Л. Трухачева (1867-1916).

Исчерпывавшее объяснение обстоятельств операции в примечаниях к книге Г. Ролльмана приводил Н.В. Новиков (1880-1957). По его сведениям, "Слава" 17/30 июля вышла с рейда Пипшер под охраной "Рюрика", "Адмирала Макарова", "Баяна", "Богатыря" и "Олега". С ними и был совершен бросок в Балтику к южному флангу русской позиции – Ирбенскому проливу. Здесь "Славу" встретили и через минные заграждения провели корабли минной дивизии. В Эре для обеспечения операции находился "Андрей Первозванный" и "Император Павел I" с миноносцами. Дредноуты, еще не завершившие курс боевой подготовки, в операции участвовать не могли.

На позициях между о. Готланд и Виндавой переход "Славы" обеспечивали английские подводные лодки Е1 и Е9, и на подходах к Рижскому заливу -две подводные лодки типа "Окунь". В столь же исчерпывавшей монографии А.В. Томашевича "Подводные лодки в операциях русского флота на Балтийском море в 1914- 1915 гг." (М., JL, 1939, с. 126-127) уточнялось, что русские лодки носили название "Аллигатор", "Дракон", "Кайман" (то есть были другого типа). Корабль с блеском выполнил поставленную перед ним стратегическую задачу – оставив Або-Оландский район на попечение "Цесаревича" и значительно увеличенных здесь сил обороны, возглавить защиту крайнего южного фланга передовой позиции – только еще формировавшиеся морские силы Рижского залива. На ходу исправляя едва ли не роковую ошибку Генмора, исключившего когда-то этот район из плана войны 1912 года, флот напрягал все силы, чтобы не допустить прорыва в залив германских крейсеров, миноносцев и подводных лодок.

С 1914 года переведенная сюда минная дивизия вместе с переданным в ее состав единственным современным эскадренным миноносцем "Новик" вела борьбу с осаждавшими вход в Ирбенский пролив германскими силами. Захватывающую эпопею этой каждодневной обороны с удивительной точностью отобразил убежденный патриот своего корабля – служивший на "Новике" старший лейтенант Г.К. Граф, издав книгу "На "Новике", вышедшую в 1922 г. в Мюнхене. Уточнить можно лишь обстоятельства. Бесценное приобретение истории составляет и великолепное исследование германского автора Г. Ролльмана. Эта книга вместе с работой Р. Фирле дает исчерпывающую картину боевых действий на Балтике в 1914 и 1915 гг. Наконец, война в Рижском заливе обстоятельно освещена в труде "Флот в мировой войне" (т. 1, М., 1964), а деятельность "Славы" в 1915 г. в статье И.Л. Бунича, помещенной в журнале "Гангут" (выпуск 6,1993, с.36-48).

В ней справедливо отмечается, что, в силу павшего на нее выбора, "Слава", в отличие от всех остальных линкоров, оказалась самым боевым кораблем, который действительно всю мощь своей артиллерии использовал в полной мере. Ко всему сказанному остается добавить немного. Во-первых, откомандирование "Славы" в Рижский залив не было, как это можно понять из знаменитого военного дневника И.И. Ренгартена, следствием глубоко обдуманной и хорошо подготовленной операции. Оно, скорее, явилось актом отчаяния, заставившего пойти на риск потери корабля. Исключение Рижского залива из первоначальных планов войны состоялось, как говорили участники событий ("Морской журнал". 1930 г. № 28, Прага, с. 9, письмо А. Щеглова), при деятельном участии А.В. Колчака, и в силу такого решения, несмотря на маневры флота в этом районе еще во времена И.А. Шестакова, углубление пролива Моонзунд не предусматривалось. Тем самым "Слава" в случае прорыва в залив превосходящих сил противника оказывалась под угрозой неминуемой гибели. Так власть уже в 1915 г. ставила "Славу" в положение крейсера "Варяг", заблокированного таким же образом в 1904 г. в ловушке Чемульпо.

Посылка "Славы" оказалась возможной лишь благодаря неимоверным усилиям "молодой школы" штаба флота А.А. Саковича (1885-?, в 1907-1908 гг. плавал на "Славе" и "Цесаревиче", в 1909-1910 гг.- на "Авроре"), И.И. Ренгартена и князя М.Б. Черкасского (1882-1918). Верные памяти и заветам своего безвременно скончавшегося 7 мая 1915 г. командующего Н.О. Эссена, они сумели преодолеть колебания нового командующего вице-адмирала В.А. Канина (1862-1927, Марсель), но встретили отчаянное сопротивление продолжавшего оставаться непробиваемым бюрократом начальника штаба Н.Ф. Григорьева(1873-1930, Ментон, Франция). Это сопротивление, по-видимому, и привело к тому, что операция "Славы" не получила поддержки и развития. "Слава" оказалась один на один с обступившими ее обстоятельствами и устарелой техникой, сохранившейся от доцусимского времени, не защищавшей людей рубкой и пушками с малым углом возвышения.

Энергично проведенная операция перевода "Славы" оказалась столь своевременной, что успела на несколько дней опередить планировавшуюся немцами в глубокой тайне экспедицию для вторжения большими силами в Рижский залив. Целью операции в начале июля была поддержка наступления немецких войск на Ригу. Несколько раз согласовывавшаяся с принцем Генрихом (главнокомандующим флотом) и кайзером Вильгельмом II операция вылилась в грандиозную демонстрацию с использованием захваченной 25 апреля/1 мая Либавы и участием нескольких десятков кораблей, одно лишь перечисление которых в труде Г. Ролльмана (см. приложение на с. 30) заняло почти целую страницу. И тем не менее многое зависело от стойкости русской обороны. Задержка вторжения, соединенная с действием русских подводных лодок, могла сильно поколебать германскую решимость продолжать операцию. Много зависело и от успехов подводных лодок, которые, благодаря "Славе", получали возможность охотиться в море за наводнившими его кораблями германской армады. С еще большей уверенностью об ином повороте событий можно было бы говорить в случае, если бы русское командование и министр И.К. Григорович озаботились бы своевременным углублением Моонзунда.

Но обстоятельства сложились совсем иначе. Фактор внезапности, который мог обеспечить проход канала в Моонзунде (тогда не исключался бы и временный ввод в залив дредноутов), теперь отсутствовал: немцы с захваченного к тому времени Михайловского маяка засекли появление "Славы" в заливе и могли с прежней уверенностью разворачивать свою операцию.

Эту операцию немцы, по всей видимости, рассматривали как репетицию вторжения в Финский залив с форсированием центрального минного заграждения. С достойными заимствования методичностью, изобретательностью и основательностью немцы привели в действие свой план. Новшеством было применение катеров-тральщиков, транспортировавшихся на специально оборудованных судах-носителях. Эти моторные тральщики вместе с тральщиками традиционных типов с устрашающей методичностью начали "выстригать" своими тралами проход для кораблей прорыва. Потери под огнем русских кораблей немцев не смущали. Да и оказались они не столь впечатляющими, как это представлялось на зимних тактических играх. Тральщики упорно продолжали свое дело. Неожиданностью оказался и весьма меткий, что было особенно скверно, осуществлявшийся с запредельной для "Славы" дистанции, огонь германских додредноутов. Они стреляли и попадали с расстояния более 100 кб., "Слава" же могла "бросить" свои снаряды не далее, как на 78-80 кб.

Вопреки всем законам науки, "Брауншвейг" и "Эльзас" из своих 240-мм пушек стреляли на расстояние более дальнее, чем это удавалось "Славе", имевшей, казалось бы, более мощные и дальнобойные 305-мм пушки. О 152-мм пушках, из которых по довоенной науке и полагалось расстреливать тральщики, и говорить не приходилось. Несколько очередных метких залпов с немецкой стороны заставили "Славу" отойти на безопасное расстояние. Тральщики же получили возможность безнаказанно продолжать свою работу. Унизительная и, казалось бы, давно и уверенно изжитая ситуация с броненосцем "Император Николай I", который, имея 12-дм пушки с дальностью стрельбы 51 каб., не мог отвечать из них на расстояния, с которых, окружив остатки русской эскадры 15 мая 1905 г., японцы начали ее безнаказанно расстреливать. С удручающей непреложностью вдруг обнаружилось, что высокая выучка корабля и образцовое исполнение его экипажем своего долга бессильны восполнить несовершенство данного ему оружия. Нежданный, давно, казалось бы, забытый призрак Цусимы, во всей своей неприглядности восстал из вод Рижского залива.

Так бюрократия еще раз предала "Славу", которая, подняв на стеньгах андреевские флаги, тщетно пыталась вести бой, но каждый раз под новым залпом методично громивших ее "Брауншвейгов" должна была еще и еще раз отступать. Это сбивало стрельбу, немцам начинало казаться, что она на огонь не отвечает. Г. Ролльман в своей работе позволил даже сделать такое нелепое предположение, что, может быть, артиллерия на "Славе" вообще была снята. Чтобы позволить пушкам "доставать противника, на "Славе" прибегли к крайнему средству – увеличили угол возвышения орудий креном, за счет заполнения бортовых отсеков до 3°. Но и этот неудобный для маневрирования и опасный для корабля (обнажалась подводная часть корпуса) способ не позволял сравняться с немцами в дальности стрельбы – прибавка получалась лишь около 7 каб. Так методично отодвигая "Славу" в глубь Рижского залива, "Брауншвейги", следуя за тральщиками, уже к полудню 26 июля вошли в протраленный 500-метровый ширины проход. И все же героическое сопротивление "Славы", поддерживавших ее канонерских лодок, миноносцев и морской авиации сорвало план немцев.

По объяснению Г. Ролльмана, дневного времени на форсирование второй линии заграждения могло не хватить, и заградитель "Дейчланд" не успевал в светлое время дойти до Моонзунда, чтобы заблокировать там отступавшие русские корабли. На кораблях требовалось пополнить запасы угля, а потому от продолжения операции на следующий день решено было отказаться. Убедившись, что репетиция форсирования заграждения удалась (хотя и продолжалась более 8 часов вместо предполагавшихся трех), немцы покинули Рижский залив. После крейсерства в море и диверсионных обстрелов стоянки русских крейсеров в Уте и миноносцев у Цереля ("Церельская побудка") основные силы немцев вернулись в свои базы.Значительно усиленное минное заграждение в Ирбене и на подступах к нему (всего оно насчитывало 2000 мин) немцы вновь начали форсировать 3/16 августа. Ставилась задача (на то было прямое указание кайзера Вильгельма II) уничтожения "Славы" и всех морских сил Рижского залива, закупорки минами входа в Моонзунд и разрушение всей системы обороны в заливе, что должно было помочь дальнейшему продвижению германской армии по побережью и к Риге.

Операцию, начав 1/14 августа, рассчитывали провести в три дня. Несмотря на отсутствие у армии планов наступления на Ригу, принц Генрих считал операцию необходимой "исходя из стратегических, военных и моральных соображений". (Ролльман, с. 223). Очевидно, принц хотел еще раз продемонстрировать миру мощь своего флота и подорвать в русском флоте уверенность в действенности минной обороны своего побережья. Для полной гарантии успеха тральные силы были существенно увеличены, а уничтожение "Славы" при прорыве было поручено двум дредноутам "Нассау" (или "Мольтке") и "Позену". Нацелившимся на Рижский залив германским силам вторжения можно было противопоставить немало действенных средств. Это были прежде всего мины заграждения, подводные лодки, эскадренные миноносцы и огонь дальнобойной артиллерии – береговой и корабельной.

Основные надежды приходилось возлагать на мины(образца 1908и 1912 годов) диаметром 77,5-87,5 см с весом заряда тротила 115-100 кг). Успешно совершенствуя это оружие после войны с Японией, флот начал применять и средства охраны заграждений: "двойные мины", мины с пропускателями". Эскадренные миноносцы, хотя и не из лучших мировых образцов (исключение составлял "Новик"), уже тогда, как и во всем мире, находились на пороге потери основной идеи и на успех атаки могли рассчитывать только ночью. Еще хуже было с подводными лодками. Флот заслуженно гордился опытом экстренного создания их флотилий на Дальнем Востоке, а затем на Балтике. Но затем не было создано достаточно современных и надежных типов. К началу новой войны лодки располагали весьма ограниченными возможностями для охоты на корабли приближавшейся к русским берегам германской армады. Успехам русских лодок мешала их крайняя малочисленность и низкие (в отличие от "прорвавшихся в Балтику английских лодок) характеристики. Их, увы, отличали малая скорость хода, длительность погружения, непрактичные и ненадежные торпедные аппараты Джевецкого, донельзя скверные перископы. По той же причине не имела Россия и торпедных катеров, прообразом которых были поднимавшиеся на борт корабля-носителя малые паровые 6-тонные катера С.О. Макарова во время войны с Турцией в 1877-1878 гг. Такого же рода, но уже моторные катера в начале войны 1904-1905 гг. экстренно предлагал построить капитан 1 ранга В.А. Лилье. Тогда адмирал Ф.В. Дубасов со своим неподражаемым апломбом отверг патриотическую инициативу энтузиаста минного дела. Уволенный интригами Морского министра в 1911 г. в расцвете сил (вместе с Г.Ф. Цывинским) адмирал к возрождению идеи торпедного катера уже не вернулся, и катера появились во флотах стран Европы.

Русская морская авиация в Рижском заливе многократно уступала германской. Русские летчики в почти всегда неравных боях проявляли чудеса храбрости и высокое иск) сс i во, но господство в воздухе оставалось за немцами. Угрозу германскому флоту русская авиация создать не могла. Береговая артиллерия в заливе находилась в зачаточном состоянии, и "Славе" приходилось полагаться в бою лишь на свои доцусимские башенные установки, все с тем же 14° углом возвышения 12-дм орудий, позволявшим стрелять не далее, чем на 78 кб.

Не было сделано и попыток ввести в Рижский залив и додредноуты типа "Андрей Первозванный". Отпор, который они могли бы дать германским дредноутам, имел бы, наверное, гораздо большее моральное значение, чем тот, на который рассчитывали немцы, планируя свое трехдневное вторжение в Рижский залив. Но подвигнуть на такой поступок вице-адмирала В.А. Канина в штабе не удалось. Командующий отказался даже от предложения пойти на миноносце в Моонзунд, чтобы на месте оценить обстановку (запись И.И. Ренгартена от31 июля 1915г.).

В эти же дни И.И. Ренгартен в своем военном дневнике записывал, что при новом командующем – любителе "играть в бридж со знакомыми офицерами" – нет хода творческим инициативам ("мы не горим свечой"). "Эх, нет этого Богатыря с широкой бородой, с белым крестиком на груди, которого я видел на мостике старого "Севастополя" 11 с половиной лет назад… Нет власти, нет веры во власть, и опять управляет нами Никола-Чудотворец, если уже совсем не отвернулся он от всей нашей мерзости". Спустя шесть дней у Ренгартена появляется совсем уже отчаянная запись. "Великая страна, дай нам гения! Посредственность не выдерживает величия минуты и теряется" (стр. 187).

Якорная стоянка на Большом Кронштадтском рейде

И так получилось в истории, что высокая миссия отстоять честь флота и не отдать немцам Ирбен (главные заклинания в дневниках И.И. Ренгартена) легла в эти дни на "Славу" и ее командира. И когда на "Славе" загремели сигналы боевой тревоги, а горны пронзительно запели всем привычный мотив "наступает братцы час, когда каждый из нас. должен выполнить свой долг", когда затрепетали на стеньгах широко развернувшиеся полотнища боевых андреевских флагов, а люди сосредоточенно занимали свои места по боевому расписанию, мало кто на корабле мог отогнать от себя мысль, что этот бой может стать для него последним. "Что ж,-думал каждый, – пришло и для "Славы" время оправдать свое гордое и зовущее к подвигу имя".

Командир корабля С.С. Вяземский был участником событий в Китае в 1900-1901 гг., прошел поход второй эскадры и Цусимский бой, занимая должность (1903-1905 гг.) старшего офицера крейсера "Жемчуг". В 1909-1912 гг. последовательно командовал дивизионами и всей мннной бригадой во Владивостоке. На "Славу" 24 декабря 1914 г. был назначен после командования в 1913-1914 гг. линейным кораблем "Император Александр II". Хороший командирский опыт он соединял с редким уровнем образования: в Морской академии (гидрографическое отделение в 1896 г.), штурманском (1900 г.) и артиллерийском (1901 г.) классах. С холодной решимостью выполнить свой долг вывел он "Славу" на позицию и, не тратя времени на поиск противника, чтобы его испугаться, незамедлительно, вслед за уже действовавшими по тральщикам канонерской лодкой "Храбрый" и миноносцами, открыл огонь.

Бой свелся к неоднократным переменам позиции, когда "Слава", отгоняя пытавшийся ей помешать крейсер "Бремен" и продолжая стрельбу по тральщикам, одновременно должна была отвечать на огонь двух подошедших дредноутов. Вести действенный огонь "Славе" мешала плохая видимость, но все же немцам даже к вечеру не удалось форсировать заграждение. Только с уходом дредноутов (они остановились на ночь с поставленными противоторпедными сетями и в окружении тральщиков) "Слава", весь день оставаясь на боевой позиции. перешла для стоянки в близлежащий порт Аренсбург, где встала на якорь за противоторпедными сетями.

Попытки германского командования ночью отыскать и уничтожить "Славу" окончились катастрофической неудачей. Пробравшиеся в залив два новейших эсминца V99 и V100, получив отпор от нескольких встретившихся "добровольцев" и при отходе пытаясь выйти к Михайловскому маяку, были настигнуты "Новиком". В происшедшем бою, подтвердившем блистательную выучку подготовленных Н.О. Эссеном кораблей минной дивизии, V99 сначала попал в сетевые заграждения, затем подорвался на двух минах. V100, уже к 5 часам утра, скрывшись за дымовой завесой, оторвался от преследования. Вместе с великолепной артиллерийской подготовкой "Новика", огнем которого управлял лейтенант Д.И. Федотов (1889-?), весомо проявился и фактор превосходства вооружения "Новика", имевшего отличные 102-мм пушки против 88-мм (скорые на усовершенствования немцы затем этот свой изъян устранили и на Балтике, и в Черном море).

Вслед за "Новиком" в бой с возобновившими свой прорыв дредноутами вступили "Слава" и остальные корабли. Как писал Г.К. Граф, "стоило только ей появиться, как неприятель немедленно открыл по ней огонь со своих линейных кораблей. Залпы стали ложиться очень хорошо: почти сразу в нес попало три снаряда, причинив серьезные повреждения. Ввиду того, что погода была очень туманной, такая меткость стрельбы казалась странной, тем более, что стоящие суда даже не были видны; это дало повод думать, что ее корректировали с Михайловского маяка. Армейское командование, сдавшее Курляндию с Либавой и Михайловским маяком, проявило "жалость" к маяку при отступлении (рука не поднялась его взорвать), что отражалось теперь на "Славе" мощными разрывами 280-мм снарядов. Три их попадания (расстояние 90 кб.) из двадцати четырех вызвали пожары (пришлось затопить один из погребов боеприпасов), пробили броню борта палубы, разрушили внутренние помещения, но жизненных частей корабля, по счастью, не затронули.

Корабль выстоял, но ввиду полной безрезультатности сопротивления (дредноуты, оберегая себя от случайностей, постоянно держались за пределами дальности стрельбы орудий "Славы"), должен был отступить к Моонзунду. Здесь, надеясь на военное счастье и защиту новым минным заграждением, предстояло дать немцам новый бой. Но боя не произошло. Несчастье произошло там, где его не ожидали. Из-за штабной неразберихи под огонь сил вторжения попали шедшие от Риги канонерские лодки "Сивуч" и "Кореец". Их почему-то не удосужились оповестить о состоявшемся немецком прорыве. Приняв головной "Сивуч" за "Славу" и ослепляя ее прожекторами, два дредноута расстреляли лодку сосредоточенным огнем. Из воды подобрали двух офицеров и 48 матросов. "Кореец" успел уйти, но его командир, уподобившись барону В.Н. Ферзену, вырвавшему в 1905 г. свой "Изумруд", также погубил свой корабль, не разобравшись в обстановке.

Выполнив свою устрашающую задачу, продемонстрировав русским один из реквизированных у них кораблей – крейсер "Пиллау" (бюрократия сподобилась заказать их в Германии в самый канун войны) 8/21 августа, немцы ушли, великодушно оставив даже буйки на параллельном фарватере. Русское командование было потрясено отказом противника от захвата Рижского залива и не могло поверить своему счастью. Уверенности в удаче прибавлял и успех, достигнутой английской лодкой Е1. 6/19 августа, когда "Позен" и "Нассау" входили в Рижский залив, лодка атаковала 1-ю разведывательную группу из трех линейных крейсеров. Выпущенная по флагманскому "Зейдлицу" торпеда попала в носовую часть следовавшего за ним "Мольтке" (третьим шел "Фон-дер-Танн"). Все эти удачи подняли боевой настрой командующего В.А. Канина.

Еще в конце июля, по настоянию князя М.Б. Черкасского и офицера штаба барона Н.А. Типольта (1884- 1967, Париж), "каким-то чудом" (как писал И.И. Ренгартен) сумели уговорить В.А. Канина просить главнокомандующего разрешить выход в море двум дредноутов. Героизм "Славы" и уход немцев из залива побудил и командующего к действию. По его поручению прежний начальник штаба флота Л.Б. Кербер, ставший начальником восстановленной в своем формировании эскадры Балтийского флота с дредноутами "Севастополь" и "Гангут", с большой экспедицией крейсеров, заградителей и пароходов для затопления 13- 15 августа блестяще осуществил восстановление и наращивание заграждения в Ирбене и на подходах к нему.

Маневренность дредноутов ("Севастополь" вертелся как миноносец") вызвала восторг участвовавшего в экспедиции И.И Ренгартена. Тщательно охраняемые крейсерами "Богатырь", "Олег" н шест ью миноносцами 6-го дивизиона, дредноуты, обеспечивая закупоривание Ирбена, спускались южнее Виидавы. Немцы не показывались. За ними последовали еще более смелые экспедиции прикрытия активных минных постановок с обходом вокруг о. Готланд. "Славе" в это время было поручено уничтожить ставший предателем Михайловский маяк. 21 августа огонь "Славы" до неузнаваемости перепахал все пространство вокруг, но в маяк попаданий не было. Расход снарядов оказался так велик, что "Новик" из только что оборудованной базы минной дивизии в Рогокюле (близ Гапсаля) доставил для "Славы" партию из 68 12-дм снарядов.

С восстановлением порядка в заливе для "Славы" наступила новая страда. Принимая меры охраны от германских подлодок (им каким-то чудом все же удавалось пробираться в залив) и зорко следя за воздухом (где продолжала господствовать германская авиация), "Слава" приступила к систематической обработке огнем своей артиллерии позиций пехоты и батарей, вышедших на берег германских войск. Этот опыт "Славы" в 1916 г. продолжил в Черном море, действуя по позициям турок у Трапезунда, линейный корабль "Пантелеймон". Различие было лишь в двух обстоятельствах: на Черном море русская кавказская армия вела успешные наступательные действия и после высадки десантного корпуса овладела городом и портом Трапезунд. Во-вторых, "Пантелеймон" имел башенные установки с углом возвышения 35°, что позволяло ему на равных дать отпор при встрече с главным врагом Черноморского флота "Гебеном".

"Слава" же оставалась с доцусимскими установками, ограничивавшими угол возвышения до 14°, и с такой же доцусимской боевой рубкой с визирным просветом шириной 12 дм. Еще предстоит уточнить, получила ли "Слава" заготовленные Ижорским заводом накладные ограничители для уменьшения просвета (их выдали на 2-го эскадру Тихого океана для установки судовыми средствами в походе) или ее из списка для применения этих ограничителей тогда исключили.

Неизвестно, пытались ли сменявшие друг друга командиры исправить конструктивный дефект боевой рубки своего корабля путем установки названных ограничителей. Их, наконец, могли снять ввиду наступившего ослабления требований военной целесообразности.

Судя по фотографиям "Славы" и "Цесаревича" гардемаринской поры, оба корабля сохранили свои роскошные круговые окна-визиры, которые для полного удобства снабжали еще и остекленными рамами. В то же время на фотографиях, сделанных в предвоенную зиму, когда корабли нанесли на дымовые трубы красные отличительные марки ("Слава" в средней, "Цесаревич" – в верхней по высоте части) сначала широкие, а с 9 августа 1914 г. вдвое меньшей ширины – ясно просматриваются ограничители визирной ширины, поддерживаемые наружными стойками. Неясно, однако, было ли это усовершенствование последним и в полной ли мере флот сумел внять предостережению С.О. Макарова против того, что условия военного времени преобладали.

Известно, что на "Авроре" смотровые просветы были уменьшены до 76 мм. Таковы же они были, по-видимому, и на линейных кораблях. Прямого попадания спереди они могли бы и не допустить, но от шрапнельных пуль избавить не могли. Неспроста и Г. К. Граф, точный во множестве деталей, высказывал изумление фатально точным попаданием германской шрапнели в представлявшую "всего лишь маленькую щель" амбразуру "Славы". В то же время, противореча самому себе, он несколькими строками ранее пишет о том, что одна из выпущенных шрапнелей "попала в амбразуру боевой рубки, где и разорвалась". Приходится думать, что или амбразура была слишком велика, или же поражения людей в рубке были нанесены отдельными шрапнельными пулями. Во всяком случае, расплата за несоблюдение завета С.О. Макарова и за опасное (7-8 кб.) сближение с германской батареей пришла, как всегда случается, жесткая и неожиданная.

На линейном корабле "Слава": в кают-компании.

Наиболее обстоятельно события, происшедшие утром 13/26 августа 1915 г., изложены в упомянутой здесь книге К.П. Пузыревского. Из ее описания, передающего содержание официального донесения, следует, что спустя 1 ч 20 мин после выхода в море по боевой тревоге "Слава" в 7 ч с дистанции 30-32 кб. открыла огонь из 152- и 75-мм орудий по кордону Лага у мыса Рагоцен. Стрельбу корректировало учебное судно "Орлица" (впоследствии гидроавиатранспорт), немцы отвечали "редким артиллерийским огнем".

В 8 ч 45 мин "Слава" отдала якорь, чтобы с помощью парового катера завести верп и ввест и в действие 305-мм пушки. Пока корму разворачивали под ветер, немцы пристрелялись, и "в 9 ч 5 мин один 152-мм шрапнельный снаряд попал в "Славу" через глазную прорезь, убил осколками находившихся в боевой рубке командира корабля, флагманского артиллериста штаба, командующего флотом, трех рулевых и ранил 5 человек". Рубка была выведена из действия полностью, и управление рулем пришлось перевести в центральный пост.

Последующие пять попаданий вызвали разрушения на верхней палубе и небольшой пожар. Последним седьмым – была пробита броня 75-мм каземата. В 10 ч корабль из зенитных 47-мм пушек отразил атаку двух германских самолетов. Три их бомбы упали за кормой в 5 кб. В командование кораблем вступил раненый старший офицер, участник Цусимы, старший лейтенант В.Н. Марков (1885-1948, Брюссель). За рулевого встал также раненый – единственный, кто уцелел в рубке, младший штурманский офицер лейтенант (а не мичман, как сказано у Г.К. Графа) А.П. Вексмут 2-й(1889-1973,Сидней).

После полудня "Слава" возобновила обстрел кордона Лага и Шморденскне позиции немцев сначала 152-мм, а затем и 305-мм снарядами с дистанции 73-75 кб. За время этих двух боев в продолжение 2 ч 45 мин было выпущено 14 305-мм, 452 152-мм, 79 75-мм и 50 47-мм снарядов. Погибшими в рубке были командир С.С. Вяземский и флагманский артиллерист (пошел в поход по собственному желанию) капитан 2 ранга В.А. Свиньин. В его лице флот фатальным образом потерял одного из самых просвещенных, знающих и передовых артиллеристов. Сведения о гибели при попадании второго 152-мм шрапнельного снаряда двух человек, в том числе старшего минного офицера, нуждаются в архивном подтверждении. В примечании Н.В. Новикова к книге Г. Ролльмана на стр. 264 говорится, что "шрапнельный снаряд полевого орудия попал и разорвался, ударившись о козырек крыши боевой рубки корабля, причем проникшим через визирную прорезь рубки шрапнельными пулями были убиты командир корабля, флагманский артиллерист и четыре человека команды…".

В "Боевой летописи русского флота" (М., 1947, с. 375-376), выпущенной под редакцией Н.В. Новикова, обстрел "Славы" приписывается "скрытно расположенной тяжелой батарее противника", которая после семи не имевших существенного значения попаданий вскоре "попала 6-дюймовым шрапнельным снарядом, который угодил "в визирную прорезь боевой рубки" и там разорвался. Такова извечная беда истории-даже в описании одного лишь конкретного эпизода, при наличии множества свидетелей и очевидцев, в деталях остаются существенные неточности.

Последующие дни 1915г. "Слава" с еще большим напряжением продолжала нести свою нелегкую вахту единственного ударного корабля Морских сил Рижского залива. На всем южном побережье, вплоть до подходов к Риге, немцы безошибочно узнавали "Славу" и получали от нее очередные порции всегда меткого и действенного огня.

Ощутимые потери понес противник и при высадке 9 октября сборного десантного отряда под командованием командира эсминца "Инженер-механик Дмитриев" капитана 2 ранга П.О. Шишко (1881-1967, США), высаженного со "Славы", канонерских лодок "Грозящий", "Храбрый", авиатранспорта "Орлица" и миноносцев. Отряд общей численностью 490 человек с участием пулеметной команды "Славы" очистил от немцев большой участок их позиций в 7 км от мыса Домеснес. Штыковой атакой были частью уничтожены два немецких отряда по 70 человек (потери немцев составили убитыми 1 офицер и 42 солдата). Флот, однако, не имел задачи удержать плацдарм. Сил для этого не было, и отряд к вечеру, не имея потерь, вернулся на корабли. Немцы незамедлительно извлекли урок из этой атаки и начали усиливать оборону побережья. Все чаще приходилось "Славе" под охраной миноносцев поддерживать огнем еще удерживавшие позиции русские войска под Ригой. Все более острым становился вопрос о высадке большого десанта с участием сил армии.

56. В кампании 1916 г.

Зиму 1915-1916 г. "Слава" провела на глубоководной стоянке в Моонзунде близ Вердерского маяка. Упорно стремясь покончить со своим главным противником, немцы все чаще бросали против "Славы" свою авиацию. 12 апреля при налете трех самолетов на "Славу" и стоявший с ней ледокол "Владимир" в "Славу" попало 3 из сброшенных 12 бомб. Они пробили палубу в кают-компании, произведя в ней немалые разрушения, и обратили в щепы четверку, висевшую за бортом на шлюпбалках. От полученных ран умерли пять из семи пострадавших матросов. В этот же день близ "Славы" встали на якорь корабли первого эшелона перебазировавшейся после зимы в Моонзунд Минной дивизии. Это были "Новик", "Охотник", "Пограничник" и 2-я группа 6-го дивизиона.

Плохая погода помешала последующей атаке германских цеппелинов, которые свои бомбы повышенной мощности сбросили где-то неподалеку. В новую капанию флот вступил значительно усилившимся. В строю была целая бригада отменно себя зарекомендовавших в море дредноутов. Артиллерию крейсеров типа "Баян" за счет снятия 75-мм пушек довели на каждом до 3 8-дм и 12 6-дм пушек. На Олеге" и "Богатыре" вместо устарелых 6-дм и 75-мм пушек стояли теперь по 16 130-мм современных, более дальнобойных орудий. "Диана" имела теперь 10 130-мм, на "Авроре" тем же путем вооружение довели до 146-дм пушек. "Россия" и "Громобой" имели теперь вдвое больше 8-дм пушек. По одной дополнительной 102-мм пушке, увеличив их число до трех, получили эсминцы класса "Доброволец". "Новик" за счет переделки оснований под орудия смог увеличить дальность стрельбы своих четырех 102-мм пушек с 70 на 82 кб. Каждый корабль получил по несколько зенитных 47-75-мм пушек, что существенно ограничило активность немецких самолетов. И только "Слава", прозимовав на Моонзунде, новых пушек не получила, хотя по всем данным нуждалась в них больше всех других кораблей.

Уроки германского вторжения в Рижский залив для командования флота и Морского министерства почему-то оставались без внимания. В заботах об энергично сооружавшихся по всему побережью (включая Рижский залив) новых береговых батареях и работах по углублению канала в Моонзунде до "Славы", видимо, опять "не доходили руки". И это было особенно странно в свете уже тогда готовившейся в Рижском заливе грандиозной десантной операции. Десант должен был опрокинуть немецкие войска на побережье, снять угрозу захвата Риги, очистить Курляндию от противника и сделать Рижский залив форпостом для развертывания действий флота к югу от Михайловского маяка.

Одним из видимых шагов к этой операции (вместе с готовившимися по всему побережью силами высадки и армейского десантного корпуса) стал, в частности, состоявшийся 28 апреля смотр "Славы" и батареи о. Моон, который произвел прибывший из Ревеля командующий флотом уже полный адмирал В.А. Канин. 23 мая он снова прибыл в Моонзунд и в Рижском заливе близ о. Руно, подняв флаг на "Славе", произвел смотровое маневрирование морских сил залива.

В ответ на активизацию русского флота в заливе и в море (две большие минные постановки 30 октября и 23 ноября 1915г. под прикрытием дредноутов, набеговые операции крейсеров и миноносцев в мае и в июне 1916 г.), немцы усиливали давление на русские позиции, и 5 июля 1916 г. совершили первый воздушный налет на Ревель. Борьба в заливе приобретала новую остроту. 19 июня/2 июля во время продолжавшегося целый день обстрела "Славой" позиций немцев у Каугерна (участвовали также "Грозящий", "Храбрый", уже переоборудованная в авиатранспорт "Орлица" и 8 эсминцев) одна из обнаруживших себя 8-дм и 9-дм батарей добилась попадания в поясную броню, но безрезультатно.

21 июня "Слава" с эсминцем "Сибирский стрелок" и "Охотник" нанесли мощный удар по расположению тяжелых батарей. "Храбрый" и оба миноносца перенесли затем огонь на район Лесной Одинг. Три гидросамолета с "Орлицы" вступили в бой с тремя гидросамолетами немцев и два из них сбили. С одного, севшего на воду, был взят в плен летчик и механик, второй упал на территории противника. Одни из русских самолетов был сбит – летчик подпоручик А.Н. Извеков и механик погибли.

2 и 3 июля "Слава" с теми же кораблями повторила обстрел в районе Лесной Одинг и Шмардсн.

О нарастании подготовки к десантной операции свидетельствовало и весомое наращивание сил Рижского залива. В энергично углублявшемся канале Моонзунда (летом работало до 30 землечерпалок) глубину довели до 23 фут (8,1 м), что позволило начать вводить в Рижский залив крейсера с усиленной дальнобойной артиллерией.

12/25 июня пришла "Диана", 13/26 августа "Баян", 14/27 августа "Аврора". Их проводка за тралом значительно усиливавшейся дивизии траления была их полным торжеством и хорошим предзнаменованием для флота.

В минной войне в Ирбене немцы применяли новые и новые средства. С мелкосидящих катеров и с гидросамолетов они ставили мины в "маневренном мешке", где при прорыве должна была действовать "Слава". На одной из таких мин в ночи 8/21 сентября 1915г. – во время усиления заграждения подорвался и погиб эсминец "Доброволец". 23 августа из очередной отлучки вернулся периодически уходивший для отдыха и пополнения запасов "Новик".

30 августа, благодаря гарантированно достигнутой 27-фут. глубине (еще месяц назад оставалось "пятно" 22 фута) канала, в Моонзунд пришел "Цесаревич". "Таким образом,- записывал Г.К. Граф, – мы стали сильнее на четыре 12-дм орудия, но к сожалению, недальнобойных". Тогда же, как записывал в дневнике И.И. Ренгартен, было сделано распоряжение о разгрузке "Андрея Первозванного" и "Императора Павла I". Флот наконец при обострении обстановки был готов двинуть эти корабли в Рижский залив. К передовой позиции решено было выдвинуть дредноуты. 2 сентября присоединился крейсер "Адмирал Макаров". Чрезвычайно активизировалась деятельность г ерманских крейсеров, державшихся в море (один из них быстро удалился под огнем новых пушек "Дианы"), и упорно продолжавших свою работу тральщиков. Их временами насчитывали до 40 единиц.

Прознав про готовившуюся русскую десантную операцию, немцы всеми силами старались внушить русскому командованию, что операция непременно будет сорвана из-за недостаточно обеспеченной обороны Моонзунда. Но флот, не считаясь с этим психологическим

давлением, лихорадочно готовился к десанту. Эсминцы, канлодки и крейсер "Аврора" на специально отведенном полигоне отрабатывали разрушения проволочных заграждений огнем своей артиллерии.

Огромен был флот высадки – пять отрядов по 5-8 транспортов, разработаны графики их рейсов к месту высадки. От времени "Ч" (начальник базы высадки капитан 2 ранга П.О. Шишко) на всю операцию отводилось 7 дней. Замечательное исследование профессора Н.А. Данилова (1867-1934) "Смешанная операция в Рижском заливе в июне-августе 1916 г". (Л., 1927, тираж 1000 экз., 350 с.), с великолепным введением проф. Б.Б. Жерве, не оставляет сомнений, что операция, будь она осуществлена, могла быть проведена блестяще. Ничто, казалось, уже не могло помешать образцово подготовленной высадке у Рояна.

15 августа начальник сухопутного Балтийского отряда генерал-майор А.В. Геруа (1870-1944) и и.д. начальника штаба подполковник А.И. Верховский (1886- 1938) подписали "Боевой приказ № 1", которым предписывалось: "высадкой на западном побережье Рижског о залива в тыл противника и энергическим наступлением на Таккум на соединение с частями 12-й армии содействовать поражению левого фланга германской армии".

Всего в десанте насчитывалось до 50000 чел. и до 5000 т груза. На 16 июля 1916 г. подготовленная для операции транспортная флотилия под командованием капитана 1 ранга Л.Л. Иванова 8-го (1875-1940. Рим) насчитывала 32 транспорта и до 19 судов в периоде подготовки. Одновременно флотилия могла поднять до 27000 человек. 4500 лошадей и 1100 повозок. Кроме того, боевые корабли могли принять 70 офицеров и 2854 нижних чина. "Слава" назначалась на роль флагманского корабля всей морской части операции под флагом командующего флота. Организационно "Слава" входила в состав "отряда боевых судов принятия высадки".

На мостике линейного корабля "Слава"

Силы обеспечения операции состояли из десяти соединений. Перечислим их:

1) В "отряд боевых судов прикрытия высадки" вместе со "Славой" входили крейсера "Диана" и "Аврора", заградитель "Амур", канонерские лодки "Храбрый", "Грозящий", "Хивинец", "Бобр", "Гиляк" и три миноносца 9-го дивизиона (типа "Дельный").

2) "Отряд боевых судов обороны Ирбенского пролива" составляли линейный корабль "Цесаревич", крейсера "Адмирал Макаров", "Богатырь", 1-й дивизион миноносцев (четыре эсминца типа "Победитель")

3) "Дозор в Ирбенском проливе" составляла 2-я группа миноносцев 5-го дивизиона (четыре "Добровольца" типа "Всадник").

4) "Дозор впереди Ирбенского минного поля" включал 6-й дивизион подводных лодок (устарелые лодки "Дракон", "Крокодил", "Кайман").

5) "Отряд боевых судов для содействия армии у Риги" включал крейсер "Баян" и 1-ю группу миноносцев 5-го дивизиона (три эсминца типа "Эмир Бухарский").

6) "Отряд для производства демонстрации высадки" составлял 8-й дивизион тральщиков под прикрытием миноносцев 6-го дивизиона (6 эсминцев типа "Стерегущий").

7) "Отряд транспортов, идущих из Моонзунда" (транспорты очередной группы под охраной 2-й группы миноносцев 6-го дивизиона).

8) "Отряд транспортов, идущих из Риги" (возвращающиеся после высадки десанта, транспорты под охраной 1-й группы миноносцев 6-го дивизиона и 4-й дивизии миноносцев – четыре эсминца типа "Сибирский стрелок").

9) "Отряд содействия воздушной разведки" (миноносцы 9-го дивизиона -десять эсминцев типа "Деятельный).

10) "Отряд охраны Моонзунда" (1-й дивизион подводных лодок: четыре или шесть базировавшихся на Ганге лодок типа "Барс").

Операция была обеспечена полным набором с исключительной тщательностью разработанных инструкций и наставлений. В частности, "инструкцией для стрельбы на берегу при высадке десанта" в разделе I "Артиллерийская подготовка" указывалось, что корабли артиллерийской подготовки должны были встать на ширине в 25 кб. от берега и в расстоянии 5 кб. один от другого. Огонь открывается по сигналу со "Славы" флагом "Н" до места и по радио. Миноносцы, предназначенные для уничтожения проволочных заграждений, шли строем фронта и открывали огонь без сигнала, как только рассмотрят линии заграждений. "Слава" располагалась на левом фланге и стреляла по особому приказанию по селению Жоцен (квадраты 437 и 460).

По обнаруженным батареям и пулеметам огонь открывали, не ожидая приказания адмирала. Полагалось беречь снаряды (беглый огонь предстояло вести, возможно, более суток) и тщательно наблюдать за целями, чтобы не задеть своих разведчиков. Предусматривалось ведение заградительного огня и "Стрельбы по квадратам с корректировкой" со строгим распределением целей. "Для отражения неприятельских аппаратов" предусматривались специальные наблюдатели и прислуга зенитных орудий. Особо предписывалось следить за боем в воздухе, чтобы не расстрелять свои самолеты. Радиосвязь флота с сухопутными силами регламентировалась тактическим приказом начальника минной дивизии Балтийского флота от 20 мая 1916 г. № 15", подписанным еще А.В. Колчаком.

27 августа 1916 новый начальник минной дивизии (с 28 июня) контр-адмирал М.А. Кедров (1878-1945, Париж) выпустил проверенную опытом "Инструкцию для корректирования артиллерийской стрельбы гидропланами и аэропланами при помощи радиотелеграфа". Роль корректировщиков возлагалась на самолеты с "Орлицы".

Но фатальная неспособность ставки к творческому озарению, стратегическая несостоятельность начальника штаба верховного главнокомандующего генерала М.В. Алексеева (1857-1918) и двух бывших "героев" японской войны генерала А.Н. Куропаткина (1848-1925) и адмирала А.И. Русина, убогость императора, вопреки возражениям всех министров (за это они со временем и были уволены) назначившего себя на роль "верховного", последовательно подрывали возможности осуществления операции. Время было потеряно, фактор внезапности утрачен, оборона Ирбена не обеспечена – ни дредноутов, ни додредноутов в составе Морских Сил Рижского залива включено не было. Отборные войска Ставка для десанта выделить отказалась. Не постеснялись (здесь в своем участии признавался министр И.К. Григорович) в самый ответственный момент – 28 июня 1916 г. – перебросить в Черное море начальника минной дивизии А.В. Колчака, который держал в своих руках все нити организации операции. И командующий флотом, ранее энергично на операции настаивавший, теперь, лишившись главного исполнителя, отказывался нести за нее ответственность.

Но и в этих условиях, ввиду огромной подготовительной работы, успех особенно при вводе дредноутов (они теперь, когда надо, могли уйти по Моонзунду обратно в Финский залив), необходимых для придания устойчивости обороне Ирбена, был еще возможен. Но "чрезвычайно незадачливый император" (отзыв генерала Брусилова) Николай II, не вовремя озабоченный второстепенными интересами юго-западного фронта, с легким сердцем 16 августа подписал директиву о расформировании с огромным трудом собиравшегося Балтийского отряда. Отменялись и планы операции. Шансы вывести флот и армию на оперативный простор Прибалтийского фронта, изменить ход войны и предотвратить предстоящий вскоре в России переворот были потеряны.

Немцы торжествовали и, убедившись в состоявшемся развале всех собранных для десанта сил, ослабили давление на Ирбен и свои действия в заливе. И, словно в подтверждение своего предательского взаимодействия с кузеном Вильгельмом, император Николай II произвел замену командующего Балтийским флотом. Была ли на пользу флоту замена А.В. Канина на занимавшего до того должность начальника службы связи вице-адмирала А.И. Непенина (1871-1917, революционные матросы) – в мнении об этом участники событий расходятся.

Список офицерского состава линейного корабля "Слава" по состоянию на 1916 г. (РГА, ВМФ, ф. 902, on. 1, д. 213, л. 249)

Должность

Чин

Имя, отечество, фамилия

Даты жизни

Командир

Капитан 1 ранга

Павел Михайлович ПЛЕН

1879-1918. в барже, чекисты

Старший офицер

Капитан 2 ранга

Вячеслав Николаевич МАРКОВ I

1 885-1948, Брюссель

Ст. артил. офицер

Лейтенант

Юлий Юльевич РЫБАЛТОВСКИЙ 3*

1886-1919, в плену, чекисты

2-й артил. офицер

">

Николай Сергеевич БАРТЕНЕВ

1887-1963

Ст. штурман

Стефан Иванович ФРАНКОВСКИЙ

1887-1940, в германском плену (контр-адмирал польского, флота)

Вахтенный начальник

,,

Георгий Владимирович ОГИЛЬВИ 3

1889-?

То же

">

Николай Аполлонович МОИСЕЕВ

1887-1919, в плену замучен

Ст. минный офицер

">

Георгий Андреевич СТЕПАНОВ

1880-?

Вахтенный начальник

Борне Александрович БОРИСОВ

1 893-1960, Версаль

3-й артил. офицер

>>

Вадим Иванович ИВАНОВ* (стал Федорович КРАСНЫХ)

1893, после 1940 г., контр-адмирал сов. флота

И. о. мл. мин. офицера

"

Александр Эрнестович фон-ЗИБЕРТ*

1891-1925 г. Черн, флот, флагман

Вахтенный начальник

М нчман

Георгий Абелович РООС

1891 -1926,Ф инляндия

И. д.ревизора

Владимир Владимирович МОРАКИ*

1882-1936

Вахтенный начальник

""

Петр Николаевич ВЕЙСЕНГОФ*

1891-1919, в пл. батар., в бел. армии.

Вахтенный офицер

""

Владимир Дмитриевич ДЕРЖАВИН*

1895-1919, в белой армии

То же

""

Леонид Иванович АГАТОВ*

Около 1891-?

Вр. команд, в 2 гв. эк.

""

Алексей Александрович МОРОЗОВ

Около 1891-?

Вахтенный офицер

""

Петр Васильевич ПАШКОВ*

Около 1 892-?

И. д. ст. суд. ннж.-мех.

Инж.-мех. ст. лей-т

Борне Владимирович УЛЯНИЦКИЙ

1883-1945, Париж

Трюмный инж.-мех.

Инж.-мех. лейтенант

Константин Иванович МАЗУРЕНКО*

1891-1962, США

Минный инж.-мех.

Инж.-мех. мичман

Иван Яковлевич СТЕЦЕНКО

1889-?

Водолазный инж.-мех.

То же

Вячеслав Алексеевич ЭЛИВАНОВ

1891-?

Артил. инж.-мех.

""

Николай Петрович МИЛОВСКИЙ*

1892-1939, Франция

Вахтенный механик

Мнчман

Петр Васильевич ИЛЬИН

1 892-?

Ст. судовой врач

Коллежский асессор

Владислав Владиславович НАГЕВИЧ*

1880-?

Мл. судовой врач

Лекарь

Владимир Витальевич ВОНГРОЗДСКИЙ

1892-?

Судовой священник

Иеромонах

Дмитрий ВИНОГРАДОВ*

?

По сведениям на 1 сентября 1917 г. (РГА ВМФ,ф.902,оп 1, д. 213, л. 490) к оставшимся от состава 1916 г. девяти офицерам н одному священнику (отмечены знаком *) добавились:

Командир

Капитан 1 ранга

Владимир Григорьевич АНТОНОВ 2-й

1876-1954, Брюссель

Старший офицер

Капитан 2 ранга

Лев Михайлович ГАЛЛЕР

1883-1950, тюрьма в Казани

Ст. штурм, офицер

Лейтенант

Дмитрий Павлович МАЛИНИН

1890-?

Вахтенный начальник

М ичман

Михаил Константинович ДЕНИСОВ

1 892-1935 г. выслан из Ленинграда

То же

""

Сергей Семенович ШЕСТОПАЛ

1895-1957, Бельгийское Конго

Вахтенный офицер

""

Борне Александрович ПЫШНОВ

1897-расстрелян в 1928 г. в Ленинграде

Вахтенный начальник

Николай Константинович КОВШОВ

?

Вахтенный офицер

""

Борис Лаврентьевич КОЗЕЛЬСКИЙ

? 1 92 1 г. Бизерта

То же

""

Александр Владимирович ШИМКЕВИЧ

1893-1922, Бизерта

""

Георгий Андреевич ДЕНЬЕР

1897-1921

Ст. судовой инж.-мех.

Инж.-мех., кап. 2 ранга

Леонид Федорович ДЖЕЛЕПОВ

1 872- расстрелян после 1932 г.

Артил.. механик

Мичман

Андрей Михайлович БОГОСЛОВСКИЙ

Около 1 897 г.-?

Водолазный механик

""

Сергей Викентьевич БАГИЛЬДЗ

1893-1921,расстрелян

Вр. исп. об. суд. врача

Лекарь

Николай Николаевич СТРИЛАТОВ

1878-?

Мл. судовой врач

Лекарь

Иоганн Гансович (Янович) ЛЕППИК

1894, расстрелян в Ленинграде

Новый командующий в день своего назначения 7 сентября прибыл в Рижский залив, где следующим днем обстоятельно ознакомился с базированием минной дивизии, затем на "Новике" перешел в Аренсбург и в Церель, после чего произвел смотр стоявшим на рейде Аренсбурга "Славе", "Адмиралу Макарову", "Сибирскому стрелку" и "Новику". Состоялось и совещание со штабом флота. Чувствовалось, что своей стремительностью новый командующий хочет напомнить о возвращении на флот духа адмирала Н.О. Эссена. В последующие дни "Слава", в готовности к бою, оставалась лишь свидетелем действий легких сил, пытавшихся мешать работе германских тральщиков, и безрезультатных поисков в заливе остававшихся неуловимыми подводных лодок.

При налете русской авиации на базу немцев на Ангернском озере навстречу поднялись до 20 самолетов. По одному самолету с каждой стороны погибло. Несколько раз появлялись германские цеппелины, бросавшие бомбы на авиационную станцию у Цереля. 15/28 октября 1916 г. от торпеды германской лодки погиб эсминец "Казанец", который вместе с "Украиной" конвоировал в Ревель транспорт "Хабаровск".

Г.К. Граф отмечал, что тихоходный транспорт мог бы проделать свой путь ночью, а не быть приманкой для подводных лодок.

Необъяснимой осталась для флота акция флотилии из 11 германских эсминцев, в лоб форсировавших уже сформированное Передовое заграждение, на котором 28-29 октября друг за другом погибло семь новейших кораблей.

13 сентября "Слава", расставшись с "Цесаревичем", покинула Аренсбург, а 22 октября/4 ноября "Слава" с "Дианой" под конвоем "Новика" покидала Моонзунд. Более года неотлучно провела она в составе Морских Сил Рижского залива, почти все время, не имея возможности, в отличие от других кораблей, отступить и спастись под натиском подавляющих сил противника. "Теперь, – писал Г.К. Г раф, – она благополучно выходила из залива к великой радости всех ее офицеров и команды. Нельзя не отдать должное "Славе". Она с честью вышла из всех выпавших на ее долю тяжелых испытаний, а ведь бывало, когда вся тяжесть неприятельского натиска падала только на нее одну". К этим словам Г.К. Графа следовало бы, наверное, добавить, что теперь "Славе" вместе с флотом предстояло осмыслить полученные уроки и найти средства полнее их реализовать.

57. Революция

Зима 1916-1917 г должна была стать для "Славы" судьбоносной. Опыт войны указывал на необходимость незамедлительного устранения всех тех изъянов техники, вооружения и тактики, которые не позволяли кораблю действовать в морском бою с должной эффективностью и даже могли (из-за малой дальности главной артиллерии) вызвать бесцельную гибель корабля. Но то время, как оказалось, было упущено. Флот был озабочен экстренным введением в строй новых кораблей, и особенно остро не хватавших подводных лодок. Явилась потребность во все возраставших в размерах противолодочных сетях, которые от "мелкого образца" размером 22x26 фт и "тяжелого образца" 30x30 фт требовалось увеличивать до глубины 40 фт и непременно снабжать подрывными патронами. На очереди было снабжение кораблей парованами.

Судостроительные заводы были заняты ремонтом кораблей, получивших боевые повреждения. Обуховский и новые орудийные заводы безостановочно работали над поставками орудий (вплоть до 10-дм калибра) для новых кораблей и сооружавшихся по всему побережью батарей. Неисчислимы были подобные же потребности Черноморского флота, Сибирской флотилии, а с 1916 г. и флотилии Северного Ледовитого океана. Напоминали о себе и создававшиеся озерные и речные флотилии.

В этом калейдоскопически менявшемся многообразии забот флота потребности "Славы" неминуемо должны были подвергнуться урезанию и подчинению не раз уже к ней применявшемуся остаточному принципу. И уже совсем было не до предложения, которое при обсуждении в очередной раз (с 1908 г.) всплывшего в 1914г. вопроса о замене двух мачт одной высказывал председательствовавший в комиссии бригады линкоров командир "Цесаревича".

Уже тогда офицеры "Славы", словно предчувствуя беды своего корабля в Рижском заливе, оказались с гораздо более радикальным мнением, чем представители других кораблей бригады линкоров. Им, однако, пришлось бороться с общим рутинным настроем не допускать на кораблях какие-либо переделки. Понятное желание не терпеть длительные бытовые неудобства, создаваемые ведущимися на корабле работами, а также и уменьшение денежного содержания, вызванное выводом корабля из кампании, никто, конечно, вслух не высказывал. Но оно явственно проглядывало в перечнях тех неизбежных работ, которые придется проделать при замене мачт. И не в них ли, напрашивается вопрос, скрыта причина постоянного откладывания на "потом" всех работ, даже если они затрагивали боеспособность корабля, и непопулярности разных усовершенствований, модернизаций и перевооружений.

Внешних же поводов – нехватка денег, техники, материалов и рабочих рук, как оно почти всегда и случалось, – бюрократия всегда находила в избытке. И не потому ли постоянно переходившая из сметы в смету работа "убрать гриб" на "Цесаревиче" и "Славе" (огромный 254-мм просвет, образованный бруствером боевой рубки и ее грибовидной крышей) – откладывалась из года в год, пока ее забвение не обернулось на "Славе" трагедией 12 сентября 1915 г. И не этот ли "гриб" имел в виду капитан 1 ранга Н.Г. Рейн, когда сомневался в возможности заклинивания башен от падения мачты, писал: "имеется множество более отрицательных неустранимых причин".

На представленный же Н.Г. Рейном '‘наводящий" вопрос: ‘'не достаточны ли длина судна и дымовые трубы для точного определения курса и курсового угла" – собравшиеся командиры дружно отвечали утвердительно: "Длина и трубы дадут достаточную точность и возможность определять необходимые данные", – говорилось в записке командира "Андрея Первозванного". К тому же, как говорилось в протоколе заседания комиссии, "собственно мачты ниже труб, и все, что было возможно, с них уже снято". Замена мачт нарушит радиосвязь, установку прожекторов, изменит девиацию, потребует больших переделок в надстройках.

Общим нежеланию и неготовности к каким-либо существенным переделкам, не говоря уже о кардинальной замене артиллерии, противостояли два особых мнения. Командир "Славы", участник Цусимского боя, капитан 1 ранга О.О. Рихтер (1871-1919, Петроград) вместо легкомысленного откладывания на "потом" ("в будущем при капитальном ремонте"), как это было решено комиссией для "Славы" и "Цесаревича", настаивал на безотлагательной переделке мачт своего корабля. Этого требовали уроки "Цесаревича" в 1904 г., когда пробитая в бою фок-мачта держалась лишь на 1/10 ее окружности.

Теперь же – с увеличением разрушительного действия современных взрывчатых веществ повторение на "Славе" ситуации, бывшей на "Цесаревиче", может обернуться заклиниванием смежных башен. Кроме того, высокий рангоут "Славы" и "Цесаревича", который, в отличие от "Андрея Первозванного" и "Павла", остается не укороченным, будет выдавать из-за горизонта присутствие эскадры. "Для жизни корабля мачты совсем не нужны", – считал О.О. Рихтер. А потому переднюю мачту он предлагал снять полностью, и вместо нее установить "легкую невысокую с марсом, где устроить пост для наблюдения за подводными лодками". Против ликвидации грот-мачты, от которой комиссия предлагала оставить лишь опору для такелажа грузовой стрелы, О.О. Рихтер, понятно, не возражал.

По оценке участвовавшего в работе комиссии корабельного инженера Свеаборгского порта штабс-капитана А.Е. Комарова (1887-?), единственный имеющийся 50-тонный кран мог эти работы на "Славе" и "Цесаревиче" выполнить при срезании мачт (его стрела была их короче) по частям, отпуская срезанные части особым приспособлением вниз. Работа могла стоит 10000 руб. и занять от 1,5 до 2 месяцев. Эти работы готов был выполнить Гельсингфорский мостостроительный завод. Правда, он не имел крана, но его, по мнению О.О. Рихтера, могла заменить стрела, установленная и раскрепленная непосредственно на льду.

Кардинальное решение проблемы предлагал приглашенный на заседание комиссии флагманский инженер-механик бригады капитан 1 ранга П.Д. Блинов (1869-?). По его вписанному в протокол отдельному мнению, мачты на кораблях следовало теперь же ликвидировать.

Но все эти весомые, казалось бы, тактические доводы не поколебали твердого нежелания председателя комиссии допускать на кораблях какие-либо значительные переделки. С мнением командира "Славы" он был "не вполне согласен". Заклинивание башен казалось ему "маловероятным". Для этого случая "имеется множество более отрицательных неустранимых причин". Предлагаемые серьезные переделки (уж коль скоро их за восемь лет не собрались осуществить) во время войны он считал недопустимыми. Для этих работ (речь была, видимо, о "Славе") лучше "воспользоваться временем после войны", если корабль доживет. "Конечно, завод рад сделать работу, но она выведет надолго корабль из строя". Снятие мачт теперь, особенно при отсутствии крана, он считал "легкомысленным". Что же касается установки стрел на льду, добавлял он, то это "выше моего воображения".

С еще большим сарказмом отозвался бы он, наверное, об общеизвестном в морской практике способе "выморозки" кораблей для ремонта их корпусов во льдах. Приемы этой выморозки, без сомнения, позволяли нарастить необходимую толшину льда для установки стрелы.

Смелое решение командира О.О. Рихтера осталось неосуществленным, очередной шанс приблизить "Славу" к современным требованиям техники и тактики был опять потерян. Косность большинства членов комиссии и возглавившего ее начальника 1-й бригады линкоров капитана 1 ранга А.К. Небольсина (1865- 1917, убит матросами) могла сыграть свою отрицательную роль во время последующих боевых действий "Славы". Теперь же приходилось горько жалеть о столь бездумно упущенных возможностях усовершенствования кораблей, которые предполагались во времена А.Н. Крылова. При уже обнаруживавшихся признаках краха режима, не успевшего заготовить для армии катастрофически не хватавших запасов снарядов, в условиях надвигавшегося паралича экономики и фантастическом росте дефицита бюджета страны, всякая новая работа, особенно на старых кораблях, обращалась в почти непреодолимую проблему.

Никто, видимо, уже не вспоминал о намерениях заменить 75-мм и 6-дм пушки на 102- и 120-мм (или, может быть, на уже освоенные 130-мм) и заделке 75-мм казематов. Несбыточной мечтой представлялось даже вполне, казалось бы, реальное и вызванное потребностями войны укорочение мачт на "Славе". Министерство явно пребывало в состоянии того, по выражению Н.О. Эссена, "затмения", которое не позволяло Р.Н. Вирену в 1904 г., принявшему командование отрядом броненосцев и крейсеров, решиться на прорыв из Порт-Артура с еще сохранившимися кораблями.

Подтвердив свою принадлежность к тогдашним "пещерным адмиралам", И.К. Григорович в записях дневника 1915г. открещивается от всякого отношения к военным действиям. Словно забыв о собственной предвоенной деятельности по сооружению большого флота и воспитанию его личного состава, имея чин полного адмирала, министр теперь почему-то избрал позицию чиновника, который ходом войны не интересуется и мнение о ней не высказывает. Он сам содержание дневника ограничил рассказом лишь "о тех мерах обороны, которое министерство принимает к возможному исполнению по представлению командующего флотом, а также и о тех, которые докладывает мне Генеральный штаб, что вызывается действительной необходимостью и предусмотрительностью". Ни словом не касался он попыток флота спасти "Магдебург".

В своей странной избирательности освещения событий он вспоминает лишь о пушках, снятых с "Магдебурга", и их применении для обороны Моонзундской минной позиции. Поразительна неосведомленность адмирала даже о месте крушения "Магдебурга", которое по его записям произошло будто прямо под Гельсингфорсом "у Эренсгрунда" (то есть в 12 милях от главной базы, а не у островов Оденсхольм!).

Нелепые, позорные для флота, Генмора и всего ведомства катастрофы с крейсером "Паллада" и заградителем "Енисей", адмирал бесстрастно записывает в разряд "неизбежных потерь". Тщетно искать в дневнике объяснение гибели со всем экипажем 22 мая 1915 г. заградителя "Енисей" хотя, как говорят документы, адмирал об этой катастрофе (в которой также была доля его вины) лично докладывал императору. Нет ни кого упоминания и о вторжении немцев в Рижский залив, о скандально малой дальнобойности орудий "Славы", о гибели кораблей. Все эти неприятные для министра события просто отбрасываются.

Свои препоны умела делать и бюрократия "на местах". Извечное противостояние "флота" и "берега", сыгравшее роковую роль в войне 1904-1905 гг., нередко проявлялось и в мировой войне на Балтике. Из документов видно, как портовая бюрократия в Ревеле сумела лучшие катера для разъездов распределить по чиновным должностям порта, но не находила их для бригады крейсеров. Известна эпопея с устройством плавучей базы для минной дивизии, когда даже ее начальнику флигель- адъютанту М.А. Кедрову не удалось преодолеть сопротивление бюрократии.

Упорной борьбы потребовало, как свидетельствуют документы штаба начальника 2-й бригады линейных кораблей, решение главной и, как казалось бы, само собой разумеющейся задачи о повышении угла возвышения башенных 12-дм орудий. Дошедшие до нас документы говорят, что еще до перевода "Славы" в Рижский залив ее офицеры и штаб начальника 2-й бригады линейных кораблей были озабочены проблемой дальнобойности ее орудий. Еще 8 июля – почти за две недели до перехода "Славы" 17-18 июля 1915г. – флагманский артиллерийский офицер штаба начальника бригады запрашивал дирекцию C-Пб. Металлического завода о сроках, в которые можно было удлинить подъемные дуги механизмов наведения 12-дм орудий "Славы". 10 июля директор завода отвечал, что на скорое удлинение подъемных дуг в 12-дм башнях "Славы" рассчитывать нельзя, так как вместе с дугами надо одновременно переделывать и их подъемные винты. Никем не замеченное прозвучало тогда в письме таившее беду предостережение: "Затруднения встречаются главным образом в получении необходимой стальной отливки и трудностях нарезки дуг". Что же касается установки на корабле готовых секторов, то на эту работу потребуется около 6 недель.

Уже под гром пушек германских дредноутов, победно вступивших в воды Рижского залива и принудивших "Славу" в исходе боя и несмотря на крен искать спасения в Моонзунде, штаб 2-й бригады получил новое разъяснение комиссии Металлического завода. Не удосужившись командировать на корабль инженера для составления на месте проекта переделки подъемных механизмов, директор завода в дополнение к письму от 29 июля "на пальцах" (видимо, чтобы набить цену предстоявшему заказу) пытался объяснить флагманскому артиллеристу сложность неторопливо решаемой заводом технической проблемы. В частности, на заводе, оказывается, не могут понять, каким образом флот предполагает увеличить углы возвышения 12-дм башенных орудий "Славы".

Но флот в описываемое время не имел научно-исследовательских и конструкторских структур, всецело находился в руках двух монополистов – Металлического и Путиловского заводов. Доцусимскую бюрократию это вполне устраивало, и лишь скрепя сердце с разными оговорками она согласилась впустить в монополию Николаевский судостроительный завод. И он, собрав творческую конструкторскую группу, создал башни броненосца "Князь Потемкин-Таврический" с углом возвышения 35° вместо стандартных 14°, с которыми в войну с Японией вступили более современные броненосцы класса "Цесаревич". Немалый опыт принес бы флоту и "Мольтке", если бы у императора и его слуг вместе с И.К. Григоровичем хватило бы ума оценить важность покупки этого корабля. Оптимальные конструктивные решения мог предложить и Адмиралтейский судостроительный завод, который еще в марте-июне 1914 г. разработал проекты семейства двух-, трех- и четырехорудийных башен для будущих супердредноутов с 406-мм пушками. Их перспективы обсуждались на 1-й бригаде линкоров, но додредноуты крылом новой техники затронуты не были.

Год за годом безвозвратно утекало время. Только в дни германского штурма Рижского залива, строго по пословице "пока гром не грянет…", началось торопливое обсуждение способов модернизации "Славы". 21 января 1916 г. о малоутешительных перспективах обновления артиллерии "Славы" командир корабля капитан 1 ранга В.В. Ковалевский (1872-1950, Сан-Франциско) узнал от и.д. флагманского артиллериста бригады старшего лейтенанта Л.М. Галлера. Оказывается, в штаб начальника бригады пришло письмо от начальника артиллерийского отдела ГУК вице-адмирала В.К. Гирса, который и сообщал, что увеличение угла возвышения 12-дм орудий и замена лебедок их зарядников на "Славе" не могут быть выполнены в эту зиму из-за перегруженности заводов срочными и неотложными работами.

Объяснить, какие такие заказы могли помешать улучшению артиллерии корабля, стоящего на передовой лицом к лицу с противником, у адмирала не хватило духу. Ибо тогда пришлось бы назвать ненужными энергично выполняющиеся на Металлическом заводе работы над башенными трехорудийными 14-дм/52 установками линейных крейсеров типа "Измаил", двухорудийными 14-дм/52 и 12-дм/52 одноорудийными открытыми установками для береговых батарей. Вспомнить пришлось бы и о готовившихся уже к отправке из Англии, заказанных там первых пяти орудий калибром 14-м/52 для тех же "Измаилов", о сооружении четырех (летом 1916 г. одну ввели в строй) универсальных полигонных установок для отстрела 14-дм/52 и 16-дм/45 орудий и о заказе партий снарядов для орудий этого калибра. В свете этих ослепительных перспектив (флот не мог не знать об этих заказах: программу нового линкоростроения с участием командования бригады линейных кораблей обсуждали еще в марте 1914 г) и на "Славе", не удовлетворившись неуклюжей отпиской В.К. Гирса, продолжали бороться за боеспособность корабля.

26 января 1916 г. начальник 2-й бригады линкоров контр-адмирал А.Е. Небольсин и его флагманский артиллерист Л.М. Галлер докладывали начальнику штаба Командующего флотом Балтийского моря контр-адмиралу Н.М. Григорову о том, что по последним сведениям, полученным от бывшего на "Андрее Первозванном" представителя Металлического завода, решение проблемы усовершенствования башенных установок "Славы" вовсе не столь безнадежно. Оказалось, что "хотя наряды на эти работы еще не даны, но проект и чертежи заводом уже изготовлены и работы возможны". При условии выдачи наряда весной завод к осени мог бы закончить подготовительные работы и тогда же начать установку новых частей на место. Более же удобны и свободны были для завода летние месяцы, когда ремонтные работы уже закончены, а осенние еще не определились. И если завод к весне получит наряд, то работы по нему могут быть выполнены в летние месяцы, а установку всех деталей на место – осенью или зимой. Но бывший на флоте представитель завода, видимо, превысил свои полномочия, и в конце апреля 1916 г. командир "Славы" получил уведомление Металлического завода о том, что увеличение углов возвышения орудий будет закончено только к 1 апреля 1917 г., то есть ровно через год. Причина такой задержки назвалась почти издевательская: "все заводы, коим даны заказы по этой работе, перегружены срочными работами на оборону". Было ясно, что завод, имея обеспеченные далеко вперед миллионные заказы, не считал нужным утруждать себя поисками возможностей для не сулящей никаких барышей и пустяковой в масштабах его производства работы по изготовлению для "Славы" улучшенных механизмов вертикального наведения.

В связи с таким оборотом дела командир "Славы" капитан 1 ранга В.В. Ковалевский и старший артиллерийский офицер Ю.Ю. Рыбалтовский 3-й, ранее – в 1912-1913 гг. состоявший флагманским артиллеристом Сибирской флотилии, обратились к начальнику бригады с рапортом. К нему прилагался еще более обстоятельный рапорт, который старший артиллерист "Славы" вместе с бумагой, полученной от Металлического завода, накануне, 28 апреля, представил своему командиру.

В совместном же "весьма секретном" рапорте в адрес начальника 2-й бригады от имени командира "Славы" говорилось следующее: "Увеличение дальности орудий вверенного мне корабля с 90 до 114 каб. и даже до 121 кб. при крене корабля в 4° в настоящей обстановке при увеличении ширины Ирбенского заграждения до 12 миль и новых заграждений под южным берегом считаю работой первейшей важности и срочности с обязательным скорым окончанием ее к середине лета сего года. За это время заводы вполне поспеют отлить и обработать сектора, а также сделать четыре новых медных трубы приемника компрессора. Все же остальные работы заключаются в вырезке балок верхнего ствола башен, увеличении пушечной амбразуры и вырезке поперечной переборки первого конуса башен. Эти последние работы можно произвести и теперь, не выводя башен из строя. Установка новых секторов и труб на место займет около трех дней на пушку, но означенный срок при известном нвпряжении можно сократить до двух суток. Таким образом, орудие можно выводить поочередно только на двое суток. На основе вышеизложенного прошу ходатайства Вашего превосходительства о выполнении этой работы к половине сего года."

В своей резолюции от 13 мая 1916 г. контр-адмирал А.К. Небольсин писал: "Принимая во внимание чрезвычайно важное практическое значение увеличения угла возвышения и увеличение дальности на 24 кб., ходатайствую провести назначенную работу не к 1 апреля 1917 г., как предлагают заводы, а к 1 сентября этого года, так как выведения орудий по одному для переделки считаю возможным в настоящее время". Ничто, казалось, не могло противостоять этому документу, исполненному строгой логики военной целесообразности, отвечавшему высшим понятиям служебного долга и воинской чести. Но бюрократия вновь оказалась сильнее. Работы на "Славе" оказались отложенными до конца навигации.

С легкостью осуществимые в довоенное время, эти работы встретили новые непреодолимые трудности. Крайне неподходящим оказалось время: флот совершил учебный набег на германские конвои из Швеции, в штабе, кроме того, усиленно обсуждали обстоятельства произошедших в те дни двух грандиозных сражений мировой войны – Брусиловского прорыва 22 мая 1916 г. на юго-западном фронте и Ютландского боя в Северном море 18 мая 1916 г. Особых усилий и дополнительных работ требовала подготовка десантной операции в Рижском заливе, которая также могла стать оправданием отказа от немедленного начала работ на "Славе". Ее артиллерию, очевидно, считали достаточной для борьбы с берегом. На случай вторжения немецкого флота в Рижский залив можно было, в крайнем случае, ввести в него большие додредноуты.

К этим предположениям о судьбе перевооружения "Славы" приходится добавить и то обстоятельство, что решалась она, по-видимому, без участия Морского Генерального штаба. Приходится думать, что всецело занимавшие его грандиозные планы сооружения сверхдредноутов и уже осуществлявшиеся заказы сверхпушек калибром 14 дм и 16 дм, операции по перебазированию кораблей с Дальнего Востока, заказы вооружения в Англии, их распределение по флотам в России оказывались заботами несоизмеримо более масштабными, чем частная задача усовершенствования каких-то там устройств на "Славе". Поразительно, но стратегическая роль этих устройств, от которых зависел успех обороны Рижского залива, в Генморе не сознавался. Не видел значения этой проблемы и начальник Генмора адмирал А.И. Русин. Ему свою должность приходилось совмещать с обязанностями помощника Морского министра и начальника организованного в ставке при Государе Морского походного штаба.

Не до конца^ыясненным остается и решение проблемы "гриба" боевой рубки "Славы". Отойдя в какой-то момент от глухо закрытой конструкции рубки, применявшейся на первых броненосных кораблях (предусматривались лишь узкие смотровые щели и бойницы для стрельбы), русский флот вдруг (вот еще сюжет для любителей парадоксов) возлюбил конструкцию с "грибом" – легкой грибообразной медной крышей, почти что парившей над массивным круговым бруствером самой рубки. Шла эта эстетика, очевидно, от вошедших в моду в 1870-1880-е годы таких же открытых барбетных башенных установок. Их также временами снабжали легкими крышами в виде зонтов или грибных шляп, которые, имея очень легкую конструкцию, могли защищать в лучшем случае от дождя или выстрела стрелка с марса вражеского корабля в абордажном бою.

Но не нашлось в ту благословленную эпоху того, который мог бы воскликнуть: "а ведь король-то голый…". Рубка "Славы" могла благополучно дожить до конца эпохи русского самодержавия, а с ним и российского императорского флота. В самый канун крушения этой эпохи и явилось усовершенствование рубки, в которой "гриб" (вернее его шляпка) заменялся плотно одевавшейся на бруствер крышей с буртиком и смотровыми щелями шириной 3 дм, как это было сделано на "Авроре" по возвращении в Россию из Цусимы.

Неясным, однако, остается вопрос: была ли новая конструкция реально осуществлена. Препятствием этому могла быть трудоемкость работ с разборкой верхних ярусов, мостиков и рубок с их приборами и приводами. В прежние годы эти работы не могли бы составлять большого труда, но совсем иными становились они в условиях экономической и политической разрухи.

На линейном корабле "Слава’: в минуты отдыха

Ценой фантастических расходов и крайнего напряжения сил элитных предприятий, вроде Обуховского завода, еще находили возможности для выпуска предметов вооружения и великолепных по своим характеристикам 12-дм орудий для острова Эзель. Сомневаться в том, что такой подвиг мог в действительности состояться, приходится вместе со всеми названными обстоятельствами еще и вследствие не имеющей объяснения очередной смены командиров: В.В. Ковалевского 21 октября 1916 г. переместили на должность начальника охраны водного района крепости императора Петра Великого. И если это не было повышением по службе, то приходится предполагать, что командира могли перевести на берег за слишком, может быть, наст ойчивые ходатайства об усовершенствовании своего корабля.

В книге С.А. Зонина "Адмирал Л.М. Галлер" (М., 1991, с. 99) говорилось, что командир оставлял свою должность по болезни, но это не мешало ему прослужить в новой должност и еще год до самого развала обороны Ревеля, а затем перейти на службу в Морское правительство А.В. Колчака. Нуждается в уточнении период недолгого командирства капитана 1 ранга П.М. Плена, который был героем обороны Порт-Артура (золотая сабля "за храбрость", он командовал после войны миноносцами, в 1914-1915 гг. – крейсером "Адмирал Макаров", в 1915-1916 гг. дивизионом эсминцев. На "Славу" он был назначен 12 декабря 1916 г. Чем он себя проявил, продолжал ли, как его предшественник, бороться за усовершенствование своего корабля – сведений не обнаружено.

В отзыве о своем бывшем командире и наставнике (в период службы на миноносце "Прочный" В.А. Белли признавал за П.М. Пленом боевые заслуги и опыт моряка, но не подтверждал особого служебного рвения, интереса к вопросам стратегии и тактике или готовности делиться опытом с молодыми офицерами. В то же время П.М. Плен отличался неудержимым пристрастием, как отмечалось выше, к "зеленому змию", погубившему немало способных п знающих офицеров. Как вспоминал В.А. Белли, он "пил в компании посещавших его сослуживцев по порт-артурской обороне, пил в особенно любимых им ресторанах, пил, снимая "пробу" при офицерах, пил за обедом. После водки следовало пиво в большом количестве, иногда по английскому образцу виски-сода "бывало – до ужина". В застолье он старался вовлекать своих офицеров, а В.А. Белли, упорно уклонявшегося от возлияний, злобно преследовал. (РГА ВМФ, ф. 2224, on. 1, д. 3, л. 167).

Таков был образ жизни командира и на "Славе". Возможно, и назначение он получил на корабль только на зимнее время. С таким командиром трудно было, наверное, его офицерам, специалистам бороться за усовершенствование корабля. Установленный в стране с началом войны "сухой закон" сильно ограничил доступность спиртного, но вряд ли это могло благотворно повлиять на исключительно вежливый, высокомерный, не прямой и не искренний (оценки В.А. Белли) нрав командира. Наступивший 1917 год должен был все расставить по своим местам.

28 февраля 1917 г. обреченный режим был сметен свершившейся революцией.

58. Последний парад

"Слава" ремонтировалась в Гельсингфорсе. Лицкор стоял на рейде, вмерзнув в лед, как и другие корабли. На борту трудились рабочие питерских заводов, с Кронштадтского пароходного меняли залатанные листы обшивки на месте пробоин, полученных в 1915 году в Рижском заливе в бою с германскими дредноутами. Ремонтировали также котлы и машины, артиллерию. День за днем капитан 2 ранга Л.М. Галлер обходил корабль, не чураясь самых дальних закоулков, надев матросскую робу, спускался в трюмы, смотрел, как рабочие вместе с трюмными меняют трубы водоотливной системы и арматуру в пустых гулких погребах, на время ремонта освобожденные от снарядов и зарядов, проверял системы затопления и орошения…" Так с некоторыми отклонениями от фактов (пробоины были и от повреждений, вызванных в 1916 г. авиабомбами, работали на корабле и рабочие гельсингфорских заводов) описывалась жизнь "Славы" в канун февральской революции (С.А. Зонин, "Адмирал Л.М. Галлер", М., 1991, с. 99).

Но это была лишь одна сторона жизни. Никто не ожидал, какая катастрофа постигнет флот и всю Россию. Нельзя было и представить, что все мог решить мятеж Петроградского гарнизона – этой вышедшей из повиновения и начавшей отчаянно митинговать солдатской массы. Многие годы участники событий не могли найти ответ на вопрос: кто вывел солдат из казарм, куда в дни революции делись офицеры.

Порожденная уродливым самодержавным режимом, революция выдвинула и столь же уродливых политических вождей. На гребне охватившей страну анархии явился удобным для всех вождь-соглашатель. К власти пришел выскочка, политический проходимец Александр Федорович Керенский. Ничтожнейшая из фигур отечественной истории, духовно во многом родственная свергнутому "помазаннику", болтун, фигляр и демагог, он за восемь месяцев российской свободы сумел до омерзения надоесть всей стране.

Капитан 1 ранга С.Н. Тимирев, наблюдая этого безумно популярного вначале "народного вождя", очень метко отозвался о нем как об "окончательно заблудившемся в революционных дебрях демагоге самого низкого пошиба, пожинающего дешевые лавры митингового успеха у толпы". О том же говорят и его трескучие официальные приказы. Из множества антигосударственных деяний этого незадачливого дельца особенно гибельным было фактическое одобрение "приказа № 1 " Петроградского совета от 1 марта 1917 г., которым полностью разрушалась воинская дисциплина, и лично им подписанная 11 мая 1917 г. "Декларация прав солдата", фактически предоставлявшая право вести на фронте пораженческую пропаганду.

Новыми шагами к предательству России стало организованное в угоду друзьям во Франции наступление на фронте (приказ от 16 июня 1917 г.), которое многократно усугубило развал в армии и флоте, привело к массовым убийствам офицеров на фронте и уже безнадежно дезорганизовало войска. Спасти армию не могло и запоздало начатое формирование "ударных батальонов". Предательской "сдачей" (приказ от 2 сентября 1917 г.) генерала Л.Г. Корнилова он отнял у России последний шанс к прекращению в стране анархии.

Свой вклад в разложение флота, во многом определивший его дальнейшую судьбу, внес и первый "выбранный" революционный командующий флотом вице- адмирал А.С. Максимов (1866-1951). Этот "керенский флота" фактически предал и флот, и его офицерство. Офицеры при нем были всецело отданы под власть матросских судовых комитетов и собраний команд, как справедливо было сказано в то время об армии, "офицеров изгоняли, как прислугу". Ни прежний злодейски убитый командующий флотом А.И. Непенин, ни так же убитый начальник 2-й бригады линкоров А.К. Небольсин не смогли даже поверхностно предвидеть тот умело подготовленный мятеж всего флота, который и до наших дней остается одной из загадок истории. Воистину немыслимой концентрации бесовское соединение сил зла безостановочно и со все большей яростью подтачивало тогда боеспособность флота.

Помог военный и морской министр А.И. Гучков (1862-1936, Париж). Крайний демагог в Государственной думе, а теперь выдвиженец демократии, он, без долгих разбирательств на одном лишь подозрении в монархизме, уволил из армии до 200 офицеров. Тогда же по "недоверию" команд столь же произвольно было уволено до четверти офицерского состава флота. Тем самым были безнадежно подорваны стабильность и авторитет командования. В командиры по воле команд выбирали в большинстве тех, от которых ожидали потворства их "свободам", а не требовательности и строгости в организации службы и управления. Офицеры, подавленные убийствами сослуживцев и постоянными унижениями, не верили своим командам, а матросы боялись офицеров. Центробалт, созданный как орган общефлотского демократического самоуправления, быстро оказался в руках большевиков.

Сделав себя вместо А.И. Гучкова военным и морским министром, А.Ф. Керенский вдруг осознал, что "любимец матросов" (П.Е. Дыбенко. "Из недр царского флота к Великому Октябрю", М.. 1958, с. 51) адмирал А.С. Максимов являет собой не болсс чем декоративную фигуру. Вместо него 2 июня командующим назначили контр-адмирала Д.Н. Всрдерсвского (1873-1947, Париж), но и его уже 7 июля сместили за отказ послать подводные лодки против кораблей, собиравшихся штурмовать Петроград. Его же 30 августа, освободив из-под ареста, назначили морским министром. Командующим флота с 7 июля стал (с производством в контр-адмиралы) прежний начальник минной дивизии А. В. Развозов (1879-1920). При нем командование флотом стало все более равняться на Центробалт и не нашло в себе сил протестовать против оперативного контроля и директив, которые, подменив собой командующего, П.Е. Дыбенко (1889-1938) отдавал флоту. И в штабе, успевшем "сдать" и офицеров "Петропавловска", и генерала Корнилова, и весь флот, в полной беспечности в дни октябрьского переворота ждали, когда войдет к ним, как приговор судьбы, в своей толстовке Дыбенко и устроит разнос и самосуд.

К сказанному можно добавить, что "Слава", оказавшись в Гельсингфоргской гавани по соседству с главными мятежными кораблями "Андреем Первозванным" и "Императором Павлом I" и добровольно подчинившись, 3 марта 1917 г. подняла сигнал мятежа – боевой красный флаг. По счастью, на ней не произошло тех людоедских сцен охоты на офицеров, какими навечно запятнали себя команды "Андрея" и "Павла". На "Славе" ни один офицер не был убит или ранен. В этом была заслуга старшего офицера корабля капитана 2 ранга Л.М. Галлера.

Недавний флагманский артиллерист штаба 2-й бригады линкоров, он после недолгого командования эсминцем "Автроил" был переведен на "Славу". Его опыт в связи с уходом В.В. Ковалевского сочли необходимым для организации ускорения работ на "Славе". Вместе с остальными офицерами он, подобно командиру "Андрея Первозванного" Г.О. Гадду (1873-1952, Копенгаген), сумел найти силы противостоять вдруг пробудившимся в команде инстинктам убийства и разрушения, воззвать к благоразумию матросов и не допустить на "Славу" агитаторов с кораблей-мятежников. Безусловно, помогла и обстановка пронизывавшего весь корабль ремонта – от машин и котлов, погребов боеприпасов башенных установок, трюмов и дополнительно устанавливавшихся 47-мм пушек. Наблюдая за этими работами, следя за качеством сборки, офицеры невольно должны были трудиться бок о бок с матросами, чем устранялась та привычная рознь между кубриками и офицерской кают-компанией. Убийства были предотвращены, но росла умело разжигаемая классовая ненависть и эрели особенно подогреваемые подозрения офицеров в контрреволюционных намерениях. Офицеры с этой пропагандой бороться совершенно не умели, не было среди этих трибунов и ярких ораторов, кто горячим словом и силой убеждения умел бы этому противостоять.

Но слишком слабы и разрознены были голоса тех немногих офицеров, кто осмеливался выступить против наводнявших корабли (и даже "принятых" на них на жительство, как было на "Республике") ораторов, до хрипоты в горле требовавших дальнейшего "углубления" революции. До поры до времени "Славу" выручали авторитет старшего офицера и наконец-то назначенного командира. Им стал капитан 2 ранга (с 1913 г.) В.Г. Антонов 2-й (1876-1954, Брюссель). Начавший службу в Черноморском флоте, окончил в 1904 г. Минный офицерский класс, служил минным офицером крейсера "Владимир Мономах", прошел через Цусиму, в 1908 зачислен в минные офицеры 1 разряда, в 1909-1913 гг. был флагманским минным офицером штаба начальника 2-й минной дивизии, за отличие в 1911 г. был произведен в старшие лейтенанты, в 1913 г. за отличие получил чин капитана 2 ранга, в 1913 г. был и.д. старшего офицера "Славы". Затем переведен на должность командующего Рижской флотилией, командовал эсминцем "Эмир Бухарский".

"Командующим" (то есть без утверждения в должности командира) В.Г. Антонов 2-й был назначен на "Славу" уже после революции. Прежний авторитет старшего офицера позволял ему первое время поддерживать на корабле относительный порядок и строй службы, но с каждым днем, по мере возрастания разнузданности команды и роста пропаганды, место командира становилось все более условным.

Унижение "приказом № 1" и декларацией А.Ф. Керенского, который вместо прежнего обязательного отдания чести придумал издевательское "добровольное взаимное приветствие", было продолжено снятием с офицеров погон и продолжавшимся изгнанием неудобных офицеров с кораблей. Комитеты все более бесцеремонно вершили всей жизнью корабля и о дисциплине вспоминали лишь при выходе корабля в море. Здесь все же сумели понять, что без офицеров им живым обратно не вернуться. Эту невыносимую обстановку можно прочувствовать из уже упоминавшихся книг С.Н. Тимирева и Г.К. Графа.

Есть такой замечательный памятник советской эпохи – сборник документов "Балтийские моряки в подготовке и проведении ВОСР (М., 1957), где даже предательская "Декларация" Керенского, открывавшая все возможности для безоглядного разложения армии и флота, (с. 339) именуется составителями "декларацией бесправия", а предостерегающий крик души флагманов флота от 18 октября 1917 г. о полном крушении флота, с той же простотой назван "тенденциозным" (с. 347). В этом сборнике "Слава" по числу страниц упоминаний занимала почетное четвертое место – после "насквозь революционных" "Петропавловска" (об убийстве на нем 21 августа 1917 г. четверых офицеров, как и об убитых в дни мартовских "праздников свободы" составители деликатно умалчивали), "Республики" и "Авроры". Как видно из этих документов, "Слава" была исполнена самого крайнего революционного энтузиазма и уже в апреле имела сплоченную, активно действовавшую, большевистскую организацию из 73 человек.

Следуя за командой дредноута "Петропавловск", "Слава" выступала против войны, против десяти министров-капиталистов, против наступления на фронте, против формирования ударных батальонов, за отказ от поддержки Временного правительства, за активную поддержку революционного Петрограда в борьбе за дело народа, за изгнание комиссара Временного правительства Онипко, за передачу всей власти в руки Всероссийского Исполнительного Комитета солдатских, рабочих и крестьянских депутатов и образования "ответственного перед ним исполнительного органа однородного революционного демократического состава". Особенно убедительна была отдельная резолюция в шести пунктах, доказывавшая вред предпринятого на фронте наступления и единодушно принятая ("при 2-х воздержавшихся) общим собранием команд "Славы" и "Петропавловска" 27 июня 1917 г. (ВОСР, с. 108).

Все эти резолюции принимались без участия офицеров, которых революционные массы ни во что не ставили. Впрочем бывали и осечки. Знаменитый большевик Ф.Ф. Раскольников (Ильин, 1892-1939, Ницца), 7-17 июня 1917 г. при содействии Центробалта во главе агитбригады совершавший беспрепятственный объезд кораблей и баз Балтийского флота, именно на "Славе" встретил неожиданный отпор. Матросы "Славы" без энтузиазма восприняли призыв Ф.Ф. Раскольникова к "братанию" с немцами, а кто- то даже пытался оратору возражать, напомнив о бомбах, которые под Церелем немцы вместо братания сбрасывали на "Славу" (непонятно, правда, о каком "только что "происшедшем возвращении от Эзеля писал Ф.Ф. Раскольников в своей книге "На боевых постах" на с. 99-100, ведь "Слава" с позиций вернулась еще в 1916 г.). Неприятность ожидала и при прощании на корабле. Один из офицеров (в книге он упорно именуется "офицериком") отказался подать руку, хотя тут же, как рассказывал сам Раскольников, не желая быть невежливым, произнес слова извинения.

Но мичман Раскольников, полный революционного негодования, извинениями не удовлетворился. В своем отчете в Кронштадтском совете о проведенной "работе" он писал: и "я пошел в судовой комитет и заявил, что, находясь в гостях, был оскорблен и считаю, что в моем лице оскорблена вся кронштадтская организация". В судовом комитете с офицером обещали "разобраться" и свое "расследование" прислать в Кронштадт (ВОСР, с. 109). В своих мемуарах Ф.Ф. Раскольников все же назвал фамилию своего обидчика. Действительно, мичман Георгий Андреевич Деньер (1897-1921, расстрелян) по списку офицеров на 1 сентября 1917 г. состоял на "Славе" вахтенным офицером. Судьба его не установлена.

Благодаря Ф.Ф. Раскольникову в историю русской революции вошел и мичман Георгий Александрович Севастьянов (1893-1917, погиб с эсминцем "Бдительный"). Это он в ходе последующего круиза делегации Раскольникова, увидев его на палубе корабля, приветствовал, как писал сам Раскольников, словами "Вон отсюда, мерзавцы!" (с. 107). Он же изобразил последующую сцену, где вызванные на транспорт "Виола" (прибежище Центробалта) для разбирательства мичман и командир эсминца сидели перед Дыбенко "как школьники, которых только, что высекли за неудовлетворительные оценки". Но кронштадтская работа, как писал Ф.Ф. Раскольников в своем отчете, текла "дружно и объединенно". И "Слава" их надежды не обманула. Предстоящее, как планировалось еще в 1916 г., возвращение корабля в Рижский залив (для чего и проводилось увеличение углов возвышения ее орудий) у большинства революционной команды энтузиазма не вызывало. Команда считала, что теперь наступила очередь идти в Рижский залив "Андрею Первозванному" или "Республике", "которые, по оперативным и лоцмейстерским соображениям, идти туда могут".

В июльские дни 1917 г. "Слава" была настроена вместе с "Республикой" присоединиться к "Петропавловску", который свою резолюцию от 21 июня против 10 министров-капиталистов подкреплял 24-часовым сроком ультиматума правительству и призывал флот идти бомбардировать Петроград, если ультиматум не будет принят. К 11 июля выяснилось (разговор 1-го помощника Морского министра Б.П. Дудорова (1883-1965, США) по прямому проводу с комфлота А.В. Развозовым), что команда "Петропавловска" не может считаться надежной, и следовательно, боевая ценность "Петропавловска" сводится к нулю". Близка к этой была, видимо, и оценка состояния "Славы" и "Республики". Командирам всех этих трех кораблей приказом Керенского от 7 июля 1917 г. предписывалось (как и Кронштадту) "в 24 часа арестовать зачинщиков и прислать их для следствия сюда в Петроград, а также прислать заверения в полном подчинении Временному правительству". В случае неисполнения этого требования правительство грозило объявить эти команды "изменниками родины и революции", с принятием соответствующих мер.

В ответ последовали негодования и уверения в верности отечеству ("мы не изменники родины и революции, а верные защитники ее", – говорилось в резолюции "Республики" от 10 июля), перемешанные с уверениями в поддержке Центробалта и готовности защищать его, "как свои собственные права". Резолюцию "Славы" составители сборника ВОСР почему-то привести постеснялись, предложив читателю обратиться в архив (РГА ВМФ ф. р. 29, д. 261, л. 75). Известно лишь, что эту резолюцию Комфлот Развозов признал более удовлетворительной, чем у "Республики", так как "Слава" имеет за собой большие боевые заслуги, и можно быть уверенным, что она была замарана кучкой безответственных лиц, писавших от ее имени резолюцию против наступления". С трудом удавалось тогда повернуть флот лицом к фронту и начать по плану развертывания перевод 2-й бригады линкоров на Лапвик, а 1-ю бригаду вывести в море на маневры и перебазировать в менее пораженный революцией Ревель.

"Доводам офицеров, убеждавших, что приказы надо выполнять, матросы не внимали, а разъяснительная работа большевиков принесла свои плоды", – гово^ рилось в книге С. А. Зонина. Возможно, что все было совсем наоборот, но переход "Славы" в Моонзунд все же состоялся. Пройдя стратегическим фарватером (под финским берегом) из Гельсингфорса до Лапвика и переждав штормовую погоду, мешавшую работать тральщикам, "Слава" пришла к о. Вормс 21 августа/3 сентября 1917 г. Ее командир В.Г. Антонов доносил начальнику 2-й бригады линкоров: "На трех буксирах прошел каналом к Шильдау и стал на якорь… Проход каналом "Андрея Первозванного" и "Республики" считаю невозможным".

Этим признанием обнажались, как об этом заставляют думать факты, два коренных изъяна всей системы обороны архипелага, которые, действуя по принципу домино, вскоре должны были всю эту систему привести к полному крушению. Первым были грубые ошибки, вызванные запоздалостью и неспешностью работ, и в этом, как своим друзьям-эмигрантам объяснял А.Н. Щеглов, главным виновником был А.В. Колчак. Это он при разборке плана войны 1912 г. не настоял или не находил нужным включить архипелаг в систему обороны подходов к Финскому заливу. Их вместе с Передовой позицией минных заграждений приходилось запоздало, при острой нехватке средств и рабочих рук, создавать во время войны. Вследствие этого углублением канала в Моонзунде занялись всерьез только в 1916 г. и потому, не сосредоточив должного состава дноуглубительных средств, не успели завершить работы к 1917 году. А в год революции о канале и вовсе забыли.

В то же время, не завершив стратегически важный Моонзундский канал, часть сил отвлекли на углубление имевшего сомнительную ценность пролива Соэло-Зунд (между островами Даго и Эзель). Удобный для выхода миноносцев в море, он оказался также удобным и для германских легких сил. Оказавшись в руках немцев, этот пролив позволил им отвлечь все силы обороны для сдерживания прорвавшихся на Кассарский плес германских миноносцев.

Вторым просчетом стало применение открытых установок 12-дм батарей у Цереля (на юге Эзеля) и у мыса Тохкона (на севере Даго). Живучесть таких батарей была несопоставима с живучестью башен, которые сооружали на о. Нарген близ Ревеля и которые с увлечением продолжали сооружать для так и не вошедших в строй линейных крейсеров. Расплатиться за подобные легкомыслие и экономию пришлось вскоре самым жестким образом. Катастрофой должны были обернуться и немыслимо облегченные погреба боеприпасов этих батарей с деревянными дверьми вместо броневых. Все эти опасные для обороны технические решения в условиях огромного превосходства немецкой авиации грозили обрушить всю оборону при любом удачном попадании вражеского снаряда или авиабомбы.

Немногие части и прежде всего "батальоны смерти" сражались с упорством и мужеством во главе со своими офицерами. Из них особенную стойкость и геройство проявили Ревельский "батальон смерти" капитана 2 ранга П.О. Шишко, отдельные корабли и десантные отряды, некоторые тральщики. Безвестными героями погибали в лесах Эзеля солдаты тех частей, где каким-то чудом офицерам удалось сохранить высокий боевой дух, чувство воинского долга и верность присяге.

Но дисциплина на кораблях отсутствовала, и у матросов было сознание полной безответственности и уверенности, что они все могут сделать со своими начальниками. И потому команда "Славы’’, следуя примеру "Петропавловска", не задумалась 3 сентября подвергнуть своих офицеров той же процедуре вторичной подписке в верности, а старшего судового механика (инженер-механика капитана 2 ранга) Леонида Федоровича Джелепова (1872-после 1932) за отказ от этого, незамедлительно заточили в карцер. Так на "Славе" никого не смутило даже то, что свои права гражданина перед ними отстаивал старейший среди них по возрасту боевой офицер, участник событий в Китае в 1900-1901 г. (на броненосце "Наварин"), плававший на крейсерах "Дмитрий Донской" и "Владимир Мономах" (1901-1902 гг.), броненосце "Император Николай I" (в 1902 г.), прошедший Цусиму в героическом бою на броненосце "Адмирал Ушаков", бывший под огнем японцев при гибели корабля, из воды ими вытащенный и переживший японский плен. Не посчитались ни с заступничеством офицеров и командира. От расправы механика спасла лишь отправка его на следующий день на миноносце в распоряжение штаба в Гельсингфорсе. Какова была дальнейшая судьба офицера – сведений в истории не встречается.

13 сентября с какой-то необъяснимой быстротой у вешки № 4 у Цереля затонул подорвавшийся на мине (подозревали, что она была поставлена с катеров или гидросамолетов) эсминец "Охотник". Его команда, как со слов очевидцев рассказывал Г.К. Граф, в мгновение ока заняла места в уцелевших шлюпках. "Никто и не подумал предложить места офицерам, они же, считая для себя недопустимым просить об этом, молча наблюдали за уходящими шлюпками. Миноносец погружался, и скоро вода подступила к палубе, на которой стояли офицеры…".

Сегодня, пусть и почти со столетним опозданием, документы позволяют уточнить и дополнить приводившийся Г.К. Графом список погибших. Это были избранный командой в командиры старший лейтенант Г.В. Фокс (1884-1917), старший лейтенант Г.В. Огильви 3-й (1889-1917), артиллерийский офицер дивизиона лейтенант В.К. Панферов (1891-1917), мичманы В.А. Лебедев (1896-1917) и М.Н. Лисаневич (1897-1917), инженер- механик лейтенант М.Н. Бобылев (1881-1917), доктор надворный советник С.П. Смирнов (1870-1917).

Гибель "Охотника" особой болью должна была бы отразиться на "Славе", ведь лейтенант Огильви 3-й совсем недавно перешел на миноносец с должности вахтенного начальника. Панихида по погибшим на "Охотнике" и на Церельской батарее состоялась в Гельсингфорсе 20 сентября. Как записывал И.И. Ренгартен, "офицеров было много, команды – 15-20 человек, да и то со своего 4-го дивизиона, одни не пришли, оттого, что революционные друзья могли поднять их насмех за "отсталость", другие, замечал И.И. Ренгартен, "просто не доросли до чувства истинной солидарности людей и сочувствия их горю".

Памятным стало и происшествие, случившееся на рейде Куйваста 20 сентября 1917 г. "Хамейшее хулиганство и глумление" (запись И.И. Ренгартена следующего дня) над порядком службы, культуры и дисциплины позволила себе команда эсминца "Победитель", которая в ответ на сигнал о неудовольствии со стороны начальника Морских Сил Рижского залива за вход на рейд большой скоростью (отчего были оборваны швартовы и шланги питания кораблей у пирса) под брейд- вымпелом начальника 11 дивизиона подняла сигнал: "Флот страдает от качки". Большинство кораблей на рейде не постеснялось этот издевательский сигнал отрепетовать. Это и заставило М.К. Бахирева и начальника минной дивизии Г.К. Старка (1878-1950, Париж) подать командующему флотом рапорты об освобождении их от должностей. Немногим раньше подобное решение хотел принять и командир "Славы" В.Г. Антонов.

Стало вконец невыносимым, как в этом признался адмиралу командир В.Г. Антонов, в любое мгновение при всякой острой ситуации ожидать, что команда откажется выполнять боевой приказ (так и произошло 30 сентября с заградителем "Припять" – P.M.) и в случае неисполнения ее желания перережет его и офицеров". То же происходило и на других кораблях, где некоторые офицеры и даже командиры из- за нервного расстройства должны были их покинуть.

Слывшая "самым беспокойным кораблем", "Слава" осталась при своем, хотя и в конец изнервничавшем и часто прихварывавшем командире. В согласии с командующим флотом решили не искать ему замену, "так как трудно было найти охотника командовать "Славой", да и команда корабля не всякого командира приняла бы". Тем временем, не имевшее примеров в истории, гигантское по своим размаху и результатам разложение России и ее вооруженных сил уже было близко к завершению. Тогда-то и пришло время осуществления тщательно разработанного в Берлине плана, который в конечном счете должен был вывести Россию из войны. Операции не без умысла дали название "Альбион". Бездействие английского флота в Северном море должно было прикрыть высадку германского десанта на островах Балтийского архипелага. Обрушив позиции северо-западного фронта, Германия открывала путь своим войскам на Петроград.

В Гельсингфорсе на зимовке

В штабе командующего флотом лишь терялись в догадках о небывалой (сведения от агентуры начали поступать уже 11 сентября) активности германского флота от Киля до Либавы и о переходе в Балтийское море двух эскадр новейших дредноутов. Имевшиеся в строю девять ("Барс" погиб в мае) современных, но мало пригодных для серьезной атаки подводных лодок типа "Барс", три более совершенных типа АГ и 4 английских не могли им противостоять и создать серьезного подобия "волчьей стаи’’. Их нельзя было разом выслать в море, они не были должным образом организованы и нацелены на поиск германских дредноутов и на перехват конвоя с войсками.

Предвестниками штурма стали участившиеся массовые налеты германской авиации. В одном из них, 17 сентября, при взрыве погребов на главной для обороны, только что вступившей в строй Церельской батарее (четыре 12-дм орудия) было убито 40 человек и выбыли из строя почти все офицеры. Эта нехватка людей восполнена не была, и боеспособность батареи осталась пониженной. Последующий, в дни штурма, огонь германских дредноутов, несмотря на сохранность орудий, вызвал неудержимую панику среди солдат и матросов. Бегство большей части расчетов, сдача 2-го полка прикрытия и отсутствие поддержки со стороны флота заставили оставшегося за командира старшего лейтенанта Н.С. Бертенева (1887-1963) 2 октября уничтожить совершенно исправную и годную к действию батарею.

Потрясающая картина пережитого батареей, изображена в чудом сохранившейся в Центральной Военно- морской библиотеке в Санкт-Петербурге и в 1958 г. поразившей автора книге А.М. Косинского (1880-1930, чекисты) "Моонзундская операция Балтийского флота 1917 года" (Л., 1928 г., 700 экз.). Сегодня можно добавить, что описываемую Н.С. Бертеневым меткую стрельбу его батареи по германским дредноутам из современных орудий с увеличенной до 156 ко. дальностью стрельбы днем 1/14 октября можно было отнести к урокам "Славы", на которой Н.С. Бертенев в декабре 1916 г. был вторым артиллерийским офицером.

Беспрепятственно совершились 28 сентября переход из Либавы более 300 судов под прикрытием 3-й и 4-й эскадр германского флота и высадка ночью 29 сентября вблизи хорошо знакомой русскому флоту, но остававшейся слабо защищенной бухты Тагалахт. Русские без боя отдали в руки немцев и решающий для исхода всей операции пролив Соэло-Зунд. Запоздало посланный поставить в нем мины заградитель "Припять" с полпути вернулся. Его команда, несмотря на все уговоры командира старшего лейтенанта С.И. Медведева 2 (1886-1919) и некоторых старых матросов, после бурного митинга признала порученное задание слишком опасным и предписала командиру повернуть на обратный курс.

Пролив остался в руках немцев, и это обстоятельство вместе с паникой на Церельской батарее стало вторым главнейшим из просчетов, которые были допущены с русской стороны. Вместо рассеивания высвободившихся немецких войск огнем кораблей и присоединившихся к ним 2 и 4 октября крейсеров "Адмирал Макаров" и "Диана" и отправки "Славы" на подготовленную для нее позицию у Цереля, адмирал М.К. Бахирев все свои силы должен был сосредоточить для отражения атак прорывавшихся через пролив Соэло-Зунд германских миноносцев. Приход "Славы" к Церелю для поддержки начавшей митинговать батареи мог стабилизировать положение, и часть комендоров и офицеров могли бы перейти к служившему ранее на "Славе" "своему" лейтенанту Н.С. Бертеневу.

Отказ от посылки "Славы" (она будто бы была нужна для противодействия германским миноносцам, с чем мог бы справиться только что пришедший "Адмирал Макаров", и запоздалая отправка вечером 2 октября "Гражданина" вместо "Славы") стали второй роковой ошибкой командующего. Революционное предательство команды "Припяти" и беспечность стоявших вблизи Соэло-Зунда русских миноносцев (для них оказалась неожиданной та 130 кб. дистанция, с которой их накрыл вдруг открывший огонь германский дредноут) привели к панике на подбитом "Громе", а затем и на отходившем с другими миноносцами "Победителе". Лишь ценой огромных усилий командир "Храброго" старший лейтенант И.Э. Ренненкампф (1886-1952, Нью-Йорк) сумел восстановить порядок и отбил атаку немцев. Но "Гром" пришлось оставить, и на нем, как особый подарок, досталась немцам (на этом настаивал немецкий историк) карта с нанесенными последними заграждениями.

На шестой день немецкой операции 3/16 октября германские дредноуты "Кениг" и "Кронпринц" в сопровождении крейсеров "Кольберг" и "Страсбург", двух полуфлотилий миноносцев, дивизиона тральщиков, беспрепятственно миновали проделанный тральщиками коридор в русских заграждениях в Ирбене. Грозная Церельская батарея с превосходящей немецкую 156 кб. дальностью стрельбы днем раньше была сожжена и покинута. Морские Силы Рижского залива остались заперты в Моонзунде.

"Слава" была единственным кораблем, способным дать отпор выделенным для прорыва германским дредноутам (остальные их силы держались в бухте Тагалахт, угрожая прорывом в Финский залив). "Гражданин" (бывший "Цесаревич") имел пушки с прежней допустимой дальностью 80 кб. "Слава" оставалась последней надеждой. Свой черед держать ответ перед историей пришел и для революционных моряков.

Бой "Славы" утром 4/17 октября 1917 г. с двумя германскими дредноутами из состава 3-й эскадры "Кениг" и "Кронпринц" под флагом вице-адмирала Бенке во многих обстоятельствах – подавляющее превосходство сил противника, обстановка стесненного рейда, схема маневрирования сторон, включая даже отход на неприятеля задним ходом, простота тактических приемов и самоуничтожительный для русской стороны конечный результат-оказался схожим с боем "Варяга" у Чемульпо 27 января 1904 г. В этих двух показательных для русского флота боях начала XX в., замыкавших начало и конец двух произошедших тогда войн, судьба словно вознамерилась напомнить о том, что морское сражение требует глубокой стратегической подготовки, надежных техники и вооружения, высокого тактического искусства, смелой и здравой импровизации, полного напряжения сил. Были, конечно, и отличия в характере этих двух боев, о чем еще придется сказать.

59. Бой

По описанию боя, составленному его участником старшим штурманом "Славы" Д.П. Малининым (1890-?) и опубликованному в "Морском сборнике" за 1923 г. №6, о появлении неприятеля флоту дали знать дозорные миноносцы "Дельный" и "Деятельный". М.К. Бахирев решил дать бой на рейде Куйваста, отдал приказ увести на север все транспортны и вспомогательные суда. Около 9 час на рейде сосредоточились крейсер "Баян" (флаг командующего Морских Сил Рижского залива) и линейные корабли "Слава" и "Гражданин", охраняемые четырьмя эсминцами типа "Украйна" и четырьмя типа "Сильный".

В 9 ч 26 мин русские корабли отбили атаку восьми гидросамолетов. Их бомбы легли мимо цели. Идущие впереди дредноутов тральшики очень уверенно, что заставляло думать, что границы минного поля им известны, приступили к тралению. С расстояния 112,5 кб. "Слава" третьим залпом накрыла строй тральщиков. После следующих метких залпов они выпустили дымовую завесу и отошли. В 10 ч 50 мин тральщики возобновили свою работу и под прикрытием новой завесы отошли полным ходом после того, как один из них был потоплен, а другой сильно подбит.

С уменьшением дистанции до 98 кб. к "Славе" присоединились "Гражданин", "Баян" и 6-дм батарея у Куйваста. Германские дредноуты вели огонь порознь, делая одновременно пятиорудийные залпы (по 2 залпа в минуту). Ввиду этого "Слава" разделила огонь своих 12-дм башен: носовая стреляла по миноносцам, шедшим за тральщиками, а кормовые – по дредноутам. Беспрерывный огонь немцев оказался безрезультатен, и в 11 ч 10 мин после вывода из строя еще двух тральщиков и одного миноносца весь немецкий отряд повернул на обратный курс.

С последним залпом на "Славе" вышла из строя носовая 12-дм башня, которая накануне целый день вела огонь по дамбе. "Слава" прекратила огонь на расстоянии до противника 128 кб. В 11 ч 20 мин командующий Морских сил Рижского залива (его Д.П. Малинин по официальной должности называл начальником минной обороны) поднял сигнал кораблям с благодарностью за отличную стрельбу. В 11 ч 30 мин "Баян" и "Гражданин" встали на якорь. "Слава", имея отклепанными оба каната, продолжала держаться на месте под машинами, а затем для более удобного маневрирования на случай возобновления боя в 12 ч 08 мин отошла к Вердеру. К этому времени германская эскадра, усилив фронт своих тральщиков, возобновила атаку у восточного прохода в Моонзунд. За ними под охраной больших миноносцев шли два дредноута.

В 12 ч 10 мин "Слава" и "Гражданин" еще раз расстроили фронт тральщиков. Когда рассеялся дым выпущенной ими завесы, не было видно одного тральщика и одного миноносца. На огонь, открытый "Славой" в 13 ч 12 мин (с расстояния 112 кб.), германские дредноуты начали отвечать в 12 ч 15 мин. Со второго залпа они хорошо пристрелялись, достигая новых и новых попаданий. Это заставило "Славу" начать отход малым ходом вперед.

В 12 ч 25 мин в "Славу" одновременно попало три 12-дм снаряда: появилась одна пробоина (в 12 фут ниже ватерлинии) в помещении боевых динамо-машин диаметром до 2 саж, затопило носовой 12-дм погреб (из-за темноты не успели задраить двери"), и корабль принял 840 т воды, а пробоина от нового снаряда прибавила в отсеке 290 т воды. Крен, увеличивающийся до 8°, умелыми и энергичными действиями трюмного инженер-механика К.И. Мазуренко (1891-1962, Нью-Йорк) был уменьшен до 4°. Третий снаряд, попавший под большим углом на излете, отразился от брони по касательной. Один из еще трех снарядов, попавших с 12 ч 29 мин до 12 ч 30 мин, поднял столб воды выше фор-марса, осевшими всплесками залило передний мостик. Вода заполнила переговорные трубы, отчего кормовая башня, потеряв связь с боевой рубкой, продолжала стрельбу под управлением второго артиллерийского офицера лейтенанта В.И. Иванова (1893-1958). В 12 ч 25 мин "Слава" курсом 330° легла на отход к о. Шильдау, за ней тем же курсом и также отстреливаясь отходил "Гражданин".

На "Славе" в двух котлах, к которым подступала вода, прекратили пары. Корабль продолжал отходить малым ходом, с трудом управляясь из-за крена и дифферента на нос. В 12 ч 29 мин кормовая его башня достигла попадания в носовую часть дредноута, вызвав пожар, но через минуту в "Славу" попало три снаряда. При подходе к о. Шильдау корабли отбили атаку шести гидросамолетов, из них один был подбит (в книге "Флот в мировую войну", т. 1. М., 1964, с. 299, названы два сбитых самолета и 40 сброшенных бомб). В 12 ч 46 мин корабли вышли из зоны обстрела.

Примерно так же, с незначительными отклонениями (до нескольких минут во времени), выглядит описание боя в последующих советских трудах ("Боевая летопись русского флота", М., 1948, с. 390-391; "Флот в мировой войне, т. 1, М., 1964, с. 297-301) и с некоторым приближением к истине – в перестроечной, но продолжавшей оставаться советской книге С.М. Зонина "Адмирал А.М. Галлер". Последующие же описания событий, совершавшихся на рейде, в этих источниках, а отчасти – ив статье штурмана Д.П. Малинина в 1923 году, приходится признать далекими от истины.

Прежде всего, бросается в глаза более чем сдержанное упоминание (или просто ложное объяснение "конструктивными недостатками" в труде ("Флот в мировой войне" с. 298) о произошедшем на "Славе" в конце первой фазы боя выходе из строя носовой 12-дм башни. Наиболее полно этот эпизод описан в работе А.М. Косинского (с. 115). "После того, как на расстоянии 130 каб. германские дредноуты повернули на юг и прекратили стрельбу (обстреляв последними залпами Моонзундские батареи), на "Баяне" в 11 ч 20 мин был поднят сигнал: "Полубригаде линейных кораблей адмирал изъявляет свое удовольствие за отличную стрельбу".

Далее говорилось: "перед самым концом стрельбы на "Славе" вышла из строя носовая 12-дм башня. У обоих орудий, у правого после четырех, у левого – после семи выстрелов сдали двойные бронзовые шестеренки, немного опустились рамы замков, так как перекосились их валы; таким образом, закрыть замки было нельзя. Оба орудия были поставлены на корабль в ноябре 1916 г. и сделали, считая и бой, практических 34 и боевых 45 выстрелов. По мнению специалистов "Славы", вся вина в этом случае ложится на завод, который небрежно и из плохого материала выделал зубчатки. Несмотря на усиленную работу башенной прислуги и "судовых мастеровых, исправить повреждение не удалось".

В отчете М.К. Бахирева эпизод был описан почти в таких же выражениях. Уточнялось лишь, что повреждение состояло в том, что "замки обоих орудий нельзя было закрыть из-за провисания рамы, а также из-за того, что шестеренки зубчатки не вдвигали замки, так как перекосились их валы". Об этом повреждении "Слава" сообщила семафором в 11 ч 45 мин. При всей обстоятельности этих объяснений без ответа остаются другие напрашивавшиеся вопросы. Так, важно было бы знать, почему, ведя огонь в продолжение почти часа до момента повреждения орудий носовой башни, "Слава" успела сделать всего только 11 (4 и 7 на орудие) выстрелов, почему таким ничтожным был темп стрельбы, почему она не велась залпами, кто управлял стрельбой и командовал башней.

Важно было бы обнаружить результаты расследования причин повреждений замков и той роли, которую могли сыграть качество металла, условия приемки и испытания орудий после увеличения углов их возвышения. И все же, пока не проведено полное исследование по документам, которые могут обнаружиться, вопросы эти приходится считать открытыми. Слишком явная напрашивается аналогия с башнями броненосца "Полтава", которая "садилась" на палубу от усиленной стрельбы и повреждения подъемных механизмов на крейсерах доцусимской постройки. Не менее загадочными представляются и обстоятельства, сопровождавшие "Славу" по возвращении на рейд после боя. Они, как приходится думать, были далеки от тех, что изображались в изданиях поздней советской истории. Приходится прямо сказать, что едва ли не главной их целью было скрыть масштабы охватившей тогда значительную часть Морских сил Рижского залива паники, центром которой оказалась революционная команда "Славы" и которой поддался также и адмирал М.К. Бахирев.

Правду о действительной картине боя и событиях на рейде рассказывают, как это сегодня становится очевидно, три других исторических источника. Первым была уже упоминавшаяся книга А.М. Косинского, вышедшая в свет в 1928 г. Автор книги был обречен на гибель в Соловецком лагере ОГПУ, но книга по какому-то недосмотру цензуры сохранилась в фондах ЦВМБ и даже не попала в спецхран и осталась неизъятой.

Судьба уготовила автору возможность встретиться с книгой барона Алексея Михайловича в майские дни 1958 года. Тогда, боясь допустить мысль о том, что книга может в библиотеке исчезнуть, и был предпринят автором нелегкий труд ее конспектирования и контактного копирования посредством появившейся в том году негативной рефлексной фотобумаги. Всей душой проникся я величием открывавшейся (как при чтении "Цусимы" А.С. Новикова-Прибоя) правды истории о второй, такой же значимой катастрофе флота. О ней с неопровержимостью свидетельствовали живые, а не вымышленные участники событий. Но я еще не знал, что работа А.М. Косинского базировалась на редкостном по точности и правдивости отчете адмирала М.К. Бахирева, таившемся в недрах РГА ВМФ; что за явленную и жестоко преследовавшуюся властью правду оба их автора, и М.К. Бахирев в 1920 г., и А.М. Косинский в 1930 г., заплатили своими жизнями. Пришедшее к автору, благодаря работам двух офицеров-патриотов, чувство историзма укрепило убежденность служить правде, истине и справедливости. Сегодня ясно то, что в бою "Славы" с первой его минуты офицерам приходилось, кроме противника, бороться и с командой, так недавно принимавшей резолюции и грозившей смертью своему обвиненному в "корниловщине" старшему механику.

В отличие от флагманского "Баяна", члены судового комитета "Славы", да, наверное, и назначенный Центробалтом комиссар (если только он не занял в бою свое место старшего комендора) в бою расположились в боевой рубке, и командир В.Г. Антонов не нашел средств удалить посторонних из нее. Эти "ответственные лица" и были, по-видимому, повинны в том промедлении выхода кораблей на позицию и в задержке тех первых залпов, которые, как часто бывает, могли решить исход боя. Оказалось, были для "Славы" особенно меткими и три удачных попадания в германский дредноут (в броневую рубку, в броневую палубу над жизненными частями). Они и могли решить успех боя. Ведь смог же "Пантелеймон" в бою 17 апреля 1915 г. одним удачным залпом заставить "Гебен" бежать с поля сражения.

Но случилось непредвиденное. Поднятый ‘Баяном" условный сигнал (флаг "Буки") выхода линейных кораблей (позади минного поля в 3 милях к югу от параллели Куйваста) остался неисполненным. "Прошло несколько томительных минут после спуска сигнала: "Слава" и "Гражданин'’ подняли якоря, спустили пары на "средний ход", но… не двигались: ни малейшего буруна не было заметно под их носом", – писал С.Н. Тимирев. Очевидно, на головной "Славе" в боевой рубке произошел митинг судового комитета, решавшего вопрос: надо ли идти в бой, если командующий держится позади.

Неприятельские дредноуты тем временем приближались, и было ясно, что, как только они откроют огонь, наши корабли на позицию уже не выйдут. "Бахирев подошел ко мне и процедил сквозь зубы: "Они не желают идти! Что нам делать?" И тогда командир "Баяна" подсказал адмиралу единственно верное решение – собственным примером, дав полный ход, вывести корабли за собой. "Хитрость удалась – большие корабли также спустили пары, и под носами них забурлило", но немцы уже открыли огонь по головному "Баяну", и "Слава" и "Гражданин", оказавшись в строе фронта, начали стрельбу, немного не дойдя до позиции. Момент накрыть совместным огнем дредноутов был упущен. Странным было и поведение "Славы" после первых попаданий. Если "Гражданин", несмотря на попадание между дымовых труб, справился с пожаром и продолжал бой, не уходя с позиции, то "Слава", как только обнаружились ее крен и дифферент, повернула на норд и стала отходить в направлении к Куйвасту. На сигналы и семафоры "Баяна" она не отвечала.

"Слава" и "Гражданин" в Моонзунде перед боем (вверху). "Слава" под огнем германских дредноутов. 4/17 октября 19171.

Сознавая безнадежность продолжения и желая сохранить управление отрядом, М.К. Бахирев приказал поднять сигнал: "Гражданину" идти в канал", "Славе" также сигналом было приказано пропустить "Гражданина" вперед. Строго выполняя приказ и не переставая отстреливаться, "Гражданин" начал разворачиваться на север. "Слава", выйдя уже к о. Шильдау (вне сферы огня), продолжала уходить и на сигналы не отвечала. Блестящий образец воинской доблести проявил в эти минуты "Баян". Выйдя на позицию по предложению М.К. Бахирева, командир С.Н. Тимирев вызвал огонь на себя и отчаянным маневрированием ("машины работали без отказа, и большой крейсер вертелся как вьюн") в продолжение 15 мин прикрывал отход "Гражданина" за Шильдау. Лишь по отходе, когда уже нельзя было в узкости сильно менять курс, "Баян" получил несколько опасных попаданий, но, не потеряв скорости, сумел выйти из-под огня.

В бою революционные моряки отличились и на "Славе", и на "Баяне". Как докладывал М.К. Бахиреву старший артиллерийский офицер старший лейтенант Ю.Ю. Рыбалтовский (1886-1919, чекисты), в бою на "Славе" "вся старая команда вела себя идеально, но некоторая часть молодой бегала с поясами и панически что-то кричала; таких было до 100 человек". На "Баяне" члены судового комитета, как свидетельствовал С.Н. Тимирев, устроили летучий митинг протеста против решения адмирала и командира принять бой. Но весь актив собравшихся в надежно, как казалось, защищенном носовом подбашенном отделении, настиг разрыв германского снаряда.

"Что "Слава" нервничала все время, можно видеть и по семафорам, делавшимся с этого корабля", – говорилось в отчете М.К. Бахирева, составленном в 1919 г. для Морской исторической комиссии. В рапорте инженер-механика мичмана А.В. Шимковича (1893-?) от 15 октября говорилось, что после первых попаданий в "Славу" на верхней палубе "несколько человек из машинной и строевой команды одевали на себя пояса и бегали взад и вперед по палубе". Такой же факт, приведенный в работе А.М. Косинского, свидетельствовал в своем рапорте мичман Н.М. Ковшов, видевший на срезе много команды, надевавшей пояса.

Главной заботой адмирала по окончании боя было "не позволить "Славе" первой войти в канал и тем закупорить вход для остальных кораблей". По счастью, "Слава" слишком поспешила и сбилась с курса, корабль имел большой дифферент на нос, немного не дойдя до входа в канал, уткнулся носом в часть его подводной бровки. Вход в канал остался свободен, позволив в нужном порядке во главе с менее других сидевшим в воде "Баяном" начать проход под собственными машинами (ранее канал проходили на буксирах).

"Слава" после боя у о. Шильдау (вверху) и после затопления. 1917 г

Последние минуты "Славы" отражены в истории особенно большим многообразием версий и свидетельств. Дальнейшая штурманская хроника событий представляется следующим образом:

13 ч 18 мин. "Слава" держалась под машинами у входа в канал, имея минимальное число команды, необходимое для управления, и весь состав офицеров. "Баян" и "Гражданин" малым ходом идут по каналу.

13 ч 20 мин. по приказанию командира были подожжены фитили подрывных патронов.

13 ч 22 мин. отпущена боевая смена машинной команды, все рулевые и сигнальщики, остались лишь 12 охотников из команды и офицеры.

13 ч 30 мин. "Слава", имея инерцию, подошла (машины застопорены и в машинах никого не было) ко входу в канал, на руле, за отсутствием рулевых, стоял старший штурман.

13 ч 32 мин. "Слава", дойдя до входных шаровых вех, имея углубление носом 34 фут (глубина канала была тогда 26,5 фут), уперлась носом в грунт.

13 ч 42 мин. после доклада старшего минного офицера лейтенанта А.Э. Зиберта (1891-?) о том, что до взрыва погребов осталось 8 минут, все люди и последним командир перешли на миноносец "Сторожевой" и корабельный моторный катер.

Но взрыва не произошло, и по просьбе командира и офицеров "Славы" адмирал М.К. Бахирев разрешил взорвать корабль торпедами. Из шести торпед, которые выпустили "Москвитянин", "Амур" и "Туркменец-Ставропольский", взорвалась только одна. Она была выпущена еще относительно сохранявшим порядок службы "Туркменцем-Ставропольским"3*.

Далее, согласно вахтенного журнала, события на "Славе" развивались следующим образом:

13 ч 58 мин. взрыв кормовых погребов и пожар в корме.

14 ч 12 мин. второй взрыв.

14 ч 20 мин. третий взрыв, которым оторвало корму, после чего корабль погрузился кормой до 12-дм башни. Все взрывы сопровождались усилением пожара, который с небольшими взрывами продолжался еще более суток.

Как говорилось в отчете адмирала М.К. Бахирева, "Славу" затопили не в самом канале, а на SSO в 2-3 каб. от входных вех в канал.

В тот же вечер команда и офицеры, доставленные на миноносцах в Рогокюль, отбыли на поезде в Ревель.

По сведениям германского историка (Э. Чишвица, "Захват балтийских островов Германией в 1917 г.", М., 1937, с. 120-137): "К северу от Шильдау продолжал гореть остов "Славы". После полудня 6/19 октября до о. Шильдау смог дойти адмирал Гофман со своими двумя крейсерами и 20-й полуфлотилией миноносцев, и только 7/20 октября на рейде Куйваста появился дредноут "Кениг"".

Днем раньше командующий всей операцией адмирал Шмидт пришел в Аренсбург на "Мольтке". Тот самый "Мольтке", от покупки которого у Вильгельма II отказался Николай II и который теперь, как "Гебен" в Севастополе, становился наглядным уроком всех упущенных возможностей.

Эпилог

Эпохальную историко-патриотическую и гражданскую драму "Славы", разыгравшуюся на отмели в Моонзундском канале, история запечатлела в нескольких фотографиях. Есть фотография "Славы" в бою, где ее окружают фонтаны разрывов снарядов германских дредноутов. Это был последний, еще под гордым андреевским флагом, парад старого флота, в котором героически сопротивлявшиеся "Слава", "Баян" и "Цесаревич" поддержали доблесть русского флота. Есть фотография, запечатлевшая энергетическую смерть "Славы". Внешне мало поврежденный, корабль с креном на левый борт стоит уже без признаков жизни. Остыли, утратив жар своих топок, котлы корабля, сел пар в трубопроводах, затих шум донок и котельных вентиляторов, замерли главные и вспомогательные механизмы, помещения погрузились во мрак. Тишина и запустение воцарились в лишившихся людского тепла каютах и бесчисленных помещениях.

Есть и картины германского торжества. На палубе корабля и у взорванных башен позируют фотографу офицеры германского флота, не подозревая что их великолепным дредноутам предстоит вскоре затопление в Скапа-Флоу, а всем им – позор Версальского мира, национальное унижение и безработица Веймарской республики. Есть и завершающие кадры материальной истории "Славы". Эпизоды ее брошенности в годы гражданской войны и разборки на металл, состоявшейся в 1931-1932 гг. Как сообщал "Морской журнал" (за ноябрь 1931 г., с. 24/236), в первые же месяцы (после гибели – P.M.) со "Славы" было утащено все, что легко можно было снять, сперва местными рыбаками, а потом и немцами. В 1926 г. латвийское правительство дало частному обществу концессию на разборку, которая производилась путем резки кислородом. К осени 1931 г. "Слава" представляла собой неузнаваемый железный остов. В этом же году другое общество получило концессию и пыталось при помощи взрывов и водолазов извлечь из-под воды все имеющее цену и в первую очередь – медь. Кроме "Славы", общество производило работы с "Енисеем", "Казанцем", "Громом", "Артельщиком" и др.

Но жизнь "Славы" продолжилась на кораблях, куда перешли ее люди. Она сказалась в последующих судьбах этих людей и в тех уточнениях истории корабля, которые начали выявляться после ее гибели. Так, о далеко не благостной картине пересадки команды "Славы" на подошедшие миноносцы (в книге С. А. Зонина упоминаются лишь построение на палубе да "минутная слабость людей, когда "сотня-другая кинулась к борту") свидетельствовал сам Л.М. Галлер. В рапорте от 21 октября он писал: "Удержать бросавшихся в беспорядке на миноносцы не было возможности, и посадка произошла панически, причем стоило больших усилий вынести из операционного пункта раненых и водворить их на миноносцы; причем раненых выносил сам старший врач Стратилатов Николай Николаевич, и помогали офицеры. Врач же докладывал: очень трудно было переносить (раненых) на миноносец, так как команда спешила попасть на него, хотя и отдано приказание первыми пропустить раненых".

Было и такое обстоятельство, когда вахтенный начальник "Донского казака" мичман В.В. Гсдле (1894- 1923), "должен был угрожать револьвером, сдерживая тех, кто пытался спрыгнуть на корабль раньше, чем будут перенесены раненые". Неясным остается момент потери управления и общей эвакуации экипажа. Как свидетельствовали, каждый в своих рапортах, трюмный инженер-механик капитан 2 ранга К.И. Мазуренко, минный механик мичман Н.П. Миловский (1895-1939, Париж) и водолазный инженер-механик мичман С.В. Багильдз[* Пришло время исправить неоднократно встречающиеся в упоминаемых здесь литературных источниках неправильности написания фамилий некоторых офицеров "Славы".Так, вахтенным механиком (он же водолазный механик) был Сергей Викентьевич Багильдз (а не Батльд, как в публикации Гангута, вып. 5, с. 104), младшим врачом Иоганн Гансович Леппик (а не Лепик), минным механиком мичман Николай Петрович Миловский (а не Милавский), трюмным механиком Константин Иванович Мазуренко (а не Мазуркевич), старшим артиллерийским офицером был старший лейтенант Юлий Юльевич Рыболтовский 3-й (а не Н.Ю. Рыбалтовский, как в книге С.А. Зонина, с. 100), старший минный офицер лейтенант Александр Эрнестович Зиберт (а не А. Ф. Зиберт, тамже, с. 100).

Названные исправления подтверждаются найденными автором архивными документами (РГА ВМФ, ф. 902, оп. 1, д. 213, л.490; ф-р 1, on. 4, д. 32, л. 43), перечнем "Русская морская зарубежная библиотека (N9 72), "Мартирологом русской военно-морской эмиграции" (М.,-Феодосия, 2001, с. 87).] (1893-?), машины и котлы были остановлены командой в едином порыве мгновенно охватившей всех паники. И произошло это прежде, чем корабль потерял ход. Это обстоятельство и объясняет ту несогласованность в хронике статьи Д.П. Малинина, согласно которой боевая смена машинной команды была будто бы "отпущена" за 10 минут до того, когда корабль с застопоренными, как говорилось в статье, машинами фактически остановился и когда эти последние минуты у штурвала из-за отсутствия рулевых пришлось стоять старшему штурману.

Приходится думать, что все авторы названных здесь работ: Д.П. Малинин, М.К. Бахирев и А.М. Косинский – из чувства стыда за паническое бегство команды "Славы" (схожее, видимо, с тем, какое происходило ранее и на эсминце "Гром") – умышленно оставили незавершенным исследование конца боя. Говоря по справедливости, многие из них остались верны чувству долга и вместе с названными здесь инженер-механиками пытались дать ход брошенным всей сменой машинам. Был момент, когда левой машиной управлял спустившийся в ее отделение мичман Н.П. Миловский (никого другого там не было), а правой – также действовавший в одиночку унтер-офицер 1-й статьи Николай Коровин. Через некоторое время к ним присоединились вызванные инженер- механиком С.В. Багильдзом машинисты 1-й статьи Метельский, Ваторин, машинист унтер-офицер 1-й статьи Палев и еще один или два человека.

Немецкие моряки на "Славе" 1917 г

В работе А.М. Косинского говорилось о непревзойденном примере исполнения своего долга младшим врачом И.Г. Леппиком. Верность вековым традициям мировой медицинской школы, рыцарская стойкость германского характера и высокое личное мужество позволяли доктору, несмотря на собственное тяжелое ранение (с параличом половины тела), одной рукой, впадая временами в бессознательное состояние, при поддержке санитара, закончить перевязку обожженного матроса. Об отличной распорядительности старшего артиллериста Ю.Ю. Рыбол говского в условиях охватившей команду при эвакуации паники свидетельствовали в своих рапортах командиры подходивших к "Славе" миноносцев. Были, конечно, и другие примеры исполнения долга старыми матросами, не зря же их поведение в бою артиллерист называл идеальным.

Словом, офицеры и команда "Славы" при должных усилиях и энергии ее командира В.Г. Антонова и адмирала М.К. Бахирева могли не спешить с эвакуацией "Славы" и ее уничтожением. Но трудно было на это рассчитывать в условиях той почти полной утраты чувств долга, порядка и дисциплины, что и проявилось после чьего-то панического вопля "Сейчас взорвемся". Могло показаться, что офицеры (в этом их на кораблях подозревали с 3 марта) умышленно хотят взорвать "Славу", чтобы сполна рассчитаться с матросами за все вынесенные от них оскорбления и унижения. Сказались, конечно, и неуместные, вслух произнесенные распоряжения адмирала и В.Г. Антонова о намерении взорвать корабль. "Слишком общее приказание командира", как говорилось в работе Л.М. Косинского ("неправильное понятие" – писал позднее сам командир) о предстоящем взрыве, и стало той искрой, которая привела к приступу охватившей всех паники.

Работа М.К. Бахирева (и следовавшее за ней исследование А.М. Косинского), чрезвычайно насыщенная бесценными фактами, очень многое оставила недосказанным. Фактически не объясненными остались все те промахи, допущенные руководителями Моонзундской операции. Многое в этих промахах составляет вину адмиралов и командиров. Достаточно сказать, что два главных, погубивших всю операцию просчета: оставленный немцам Соэло-Зунд и погубленная паникерами Церельская батарея – могли быть предотвращены более решительными и своевременными действиями М.К. Бахирева и командовавшего флотом А.В. Развозова.

Потеря Церельской батареи должна была побудить М.К. Бахирева взять под контроль флота батарею 10-дм орудий на о. Моон, которая могла бы поддержать Морские силы Рижского залива в бою с дредноутами. Силы для этого могли предоставить доблестно действующие части: ударный батальон капитана 2 ранга О.О. Шишко, десантный отряд с тральщиков "Груз", "Капсюль" и "Крамбол", который при поддержи огня кораблей рассеял немецкие части, вышедшие на побережье Эзеля. Отлично действовал отряд с "Гражданина" под командованием мичмана Б.К. Клести (1894-?). Отряд добровольцев могли дать недавний "корабль смерти" крейсер "Адмирал Макаров", крейсер "Баян" и другие корабли.

Но никаких мер по укреплению боевого духа оставшихся еще у флота батарей М.К. Бахирев не предпринял.

Загадочна и роль командира "Славы" В.Г. Антонова. Свое первоначальное о нем сочувственное мнение ("…седой, еле бредет, сник совершенно") И.И. Ренгартен в последующих записях изменил на резко отрицательное. 9 октября, когда немцы, наконец осмелев, начали высаживаться на Вердер, а двумя днями ранее дредноут "Кениг" вошел на Куйвастский рейд, И.И. Ренгартен записывал: "эпопея "Славы" весьма бесславна. Нищий духом командир Антонов покинул свой корабль, вопреки его докладу, еще когда "Слава" была на ходу и еще не дошла до канала. Больше того, кроме заложенных в кормовой погреб патронов, не было сделано никаких разрушений. "Слава" была вне обстрела и могла спокойно затопиться с пользой во входе в канал, не говоря о том, что торопиться было некуда и время позволяло обождать со взрывом, чтобы огнем по Моону обеспечить с него эвакуацию наших войск".

Как представляется дело по рассказу Г. Е. Чаплина – командира эсминца "Туркменец-Ставропольский", ранее плававшего на "Славе" (в 1908-1909 гг., участвовал в спасении жителей Мессины – P.M.): Г.Е. Чаплин, проходя мимо, увидел, что она одна, пустая, циркулирует малым ходом. Не подозревая о приготовленном взрыве, он перешел на корабль и послал сигнальщика спустить флаги. Обойдя корабль, увидел: донка работает, освещение действует. В это время раздался взрыв: кормовой погреб взлетел; корму разрушило, и тогда лишь "Слава" начала погружаться. Потом миноносцы стреляли по ней минами.

"То-то позорище – из шести выпущенных в "Славу" мин взорвались лишь одна. В хорошеньком состоянии у нас материальная часть…" – писал И.И. Ренгартен. Позор Моонзунда и гибель "Славы" заставили офицеров задуматься о своем месте в судьбах страны. Непреодолимая межа разделила единый до тех пор офицерский корпус флота. Одни офицеры уходили на юг, чтобы бороться в рядах войск Л.Г. Корнилова, другие перешли на службу новой власти.

Сегодня, благодаря падению "железного занавеса", выясняется, что и на "Славе" были офицеры, вставшие на путь борьбы с Советской властью. Словно продолжая тот бой "Славы", сражался ее бывший старший офицер Юлий Юльевич Рыболтовский. По сведениям из книги инженер-механика лейтенанта Н.З. Кадесникова (7-1971, Нью-Йорк), морские бронепоезда, действовавшие под Архангельском, оказались в ловушке. Их экипажи, пробиваясь к мурманской железной дороге, не доходя до станции Сороки, были окружены красными в деревне Сухое. Сдавшись ввиду безвыходности положения, офицеры были расстреляны. Вместе с офицерами бронепоезда "Адмирал Колчак", линейного корабля "Чесма", миноносца "Бесстрашный" погиб и командир соединения бронепоездов Ю.Ю. Рыболтовский.

По сведениям Н.З. Кадесникова, в группе офицеров, сумевших прорваться в Финляндию, был инженер- механик лейтенант Миловский. Имя и отчество офицера, как и многих других в этой книге, не названы, но, по-видимому, это был минный механик "Славы".

В Онежской флотилии под командованием бывшего командира дивизиона сторожевых катеров в Моонзунде капитана 2 ранга Андрея Дмитриевича Кира-Динжана (1884-1960, Париж), на истребителях, доставленных из Архангельска, воевал мичман Державин. Есть основание предполагать (другого офицера с такой же фамилией в списках флота не встречается), что это был вахтенный начальник "Славы" Владимир Дмитриевич Державин (1895-1919, чекисты). В числе многих других перед неудавшимся уходом в Англию он погиб в Мурманске во время мятежа команды на миноносце "Капитан Юрасовский". Инженер-механик лейтенант Константин Иванович Мазуренко состоял в северо-западной армии белых, после нее оказался в Крыму и покидал родину вместе с эскадрой из Севастополя. Во Франции работал инженером на рудниках, с 1924 г. был в Париже шофером, маляром, пел в хоре, в 1950-е годы в США вернулся к инженерной деятельности. В 1949 г. выпустил брошюру с описанием боевых действий "Славы" в 1915-1917 гг. Сведения о других офицерах "Славы", воевавших на фронтах гражданской войны, пока не обнаружены.

Из офицеров "Славы", не принявших Советскую власть, свои дни окончили: в 1939 г. в Париже минный инженер механик Н.П. Миловский, в 1954 г. в Брюсселе бывший командир В.Г. Антонов (во второй половине 1919 г. командовал линейным кораблем "Чесма", входившим в состав белогвардейского флота на севере России), в 1957 г. в Бельгийском Конго вахтенный начальник С.С. Шестопал (Шестопалов), в 1962 г. в США трюмный механик лейтенант К.И. Мазуренко. Только он успел оставить после себя память о "Славе" в своей книге.

Первое из советских упоминаний офицеров "Славы" могло состояться лишь в 1991 г., когда вышла в свет называвшаяся здесь книга С. А. Зонина. В ней рассказано о подпольной работе на "Славе" в дни ремонта в Тулоне и службе на корабле Л.М. Галлера. Долгая плодотворная и беспорочная служба Л.М. Г аллера на высших должностях в Красном флоте, включая командование переходом линкора "Парижская коммуна" и крейсера "Профинтерн" в 1929 г. в Черное море, блестящие характеристики, которые он с В.М. Викторовым (1894-1934), бывшим штурманом "Гражданина" получал от высших партийных функционеров флота, весь огромный безукоризненный советский послужной список адмирала (заместитель начальника Морских сил Рабоче-Крестьанской Красной армии в 1937 г., начальник Главного Морского штаба в 1938 г., заместитель наркома ВМФ по кораблестроению и вооружению в 1940 г., начальник Военно-Морской академии кораблестроения и вооружения им. акад. А.Н. Крылова в 1947 г.) – все оказалось ничто перед позорным "судом чести" 1948 года. Еще раньше – в 1938 г. Советская власть покончила и с успевшим подняться до должности Начальника Морских сил республики М.В. Викторовым.

С отправкой Л.М. Галлера в Казанскую тюрьму, где он и умер на больничной койке, власть покончила со всеми "бывшими", сумевшими достичь высших руководящих постов. Уцелел лишь один – пользовавшийся особым расположением вождя-адмирал флота Советского Союза И.С. Исаков (1894-1967). Был, правда, еще один "счастливчик" из "бывших" В.А. Белли (1887-1981) с "Цесаревича", который после ГУЛАГ А в 1930 года сумел вернуться на флот – в Военно-морскую академию.

В его воспоминаниях явственно чувствуется никогда не прекращавшийся гнет государственного подозрения к "бывшим". Все знали о намерениях власти "разогнать это дворянское гнездо".

Вторым после Л.М. Галлера офицером "Славы", достигшим адмиральского положения, был ее 2-й артиллерист лейтенант Вадим Иванович Иванов. Он поначалу делал не менее блестящую советскую карьеру: в 1918 г.- старший артиллерист на крейсерах "Баян", "Олег", в 1919 г. артиллерист Кронштадтской морской базы, в 1920 г. старший артиллерист линкора "Гангут". С 1921 г. он состоял флагманским артиллеристом штаба Морских сил Балтийского моря, с января 1927 г.- командир линкора "Марат" (бывший "Петропавловск"). К нему старшим помощником в 1932 г. был назначен прошедший ускоренный курс наук (в Морской академии), бывший фельдшер (1917 г.) В.Ф. Трибуц (1900-1977), который уже в 1938 г. стал начальником штаба, а с апреля 1939 г. командующим Балтийского флота. Вместе совершили они в 1934 г. (в сопровождении эсминцев "Калинин" и "Володарский") визит "Марата" в Польшу, а в 1937 г. самое, наверное, значимое (после похода отряда Л.М. Галлера вокруг Европы) плавание "Марата" на коронацию английского короля в Портсмут. Таким путем совершилась передача опыта от продолжавших оставаться под подозрением офицеров старого флота к призванным их заменить новым кадрам.

Бывший еще при походе в Англию в звании флагмана 2-го ранга, что означало чин контр-адмирала, В.И. Иванов и в 1940 г. при введении новых званий так и остался контр-адмиралом. Звания полного адмирала постановлением СНК СССР от 4 июня 1940 г. удостоились Л.М. Галлер, И.С. Исаков и Н.Г. Кузнецов.

Совсем недавно стала известна судьба мичмана Георгия Андреевича Деньера (1897-1921). В должности помощника командира линейного корабля "Севастополь" бывший мичман был расстрелян "по делу о Кронштадтском мятеже".

Арестованными после Кронштадтского мятежа были и два мичмана со "Славы". Михаил Константинович Денисов (1893-?) был в такой же должности, что и мичман Деньер, – первым помощником командира линкора "Гангут". Но он, видимо, как-то миновал незамедлительной расправы, которую учинили сразу после штурма 17 марта 1921 г. В итоге "оперативной боевой работы" протоколом Центральной фильтрационной комиссии № 4 от 21 августа 1921 г. в числе "предназначенных к изъятию" очередных 329 офицеров М.К. Денисов был внесен в список под № 71 с пометкой "быв. дворянин" и "неблагонадежен, в практическом отношении ничего не проявлял", оказалось достаточно, чтобы мичман был отправлен с эшелоном в Москву и далее в Вологодскую тюрьму ВЧК. В итоге мичман был отнесен к первой группе из 261 военмора, к которой предлагалось применить предупредительные административные меры в виде "раскомандирования по 32 губвоенкоматам, где они будут находиться под надзором органов".

Второй мичман "Славы" инженер-механик Сергей Викентьевич Багильдз (1893-?), бывший слушателем Военно-Морской академии, аттестовался как "неблагонадежный и враждебно настроенный к советской власти".После гибели "Славы" он служил на эсминце "Боевой", а с марта по октябрь 1918 г. – посыльном судне "Бакан", потом на эсминце "Лейтенант Ильин" ("Гарибальди"), с февраля 1919 г. по апрель 1920 г. на линкоре "Севастополь", откуда поступил на классы. С 1 сентября 1920 г. по 22 августа 1921 г. состоял слушателем механического отделения Морской академии. Здесь он был арестован и в группе до 250 человек вывезен в Москву, откуда "после сортировки", как он сам писал, был отправлен в Казань в губернскую центральную тюрьму. О дальнейшей его судьбе сведений не найдено.

Достоверно известно, что выживших в эмиграции из числа офицеров "Славы" было по крайней мере четверо. В силу этих обстоятельств получается, что из 25 офицеров "Славы" (включая священника иеромонаха Дмитрия Виноградова и числившегося в отпуске старшего врача В.В. Нагевича) с достоверностью известными могут считаться судьбы лишь двух (по советским источникам) и шести (по зарубежным источникам) человек. Остальные еще нуждается в разыскивании. "Ленинградский мартиролог" в пяти вышедших в настоящее время томах не обнаруживает (поиск по просьбе автора провела библиограф Государственной Публичной библиотеки им. М.Е. Салтыкова-Щедрина в Санкт- Петербурге Полина Вахтина) ни одной фамилии из оставшихся в неизвестности пятнадцати офицеров "Славы" 1917 года.

В этом списке состоят: мичман Агапов Леонид Иванович (1895-?), инженер-механик мичман Богословский Андрей Михайлович (1888-после 1948), инженер-механик мичман Багильдз Сергей Викентьевич (1893-?), мичман Денисов Михаил Константинович (1892-?), инженер-механик капитан 2 ранга Джелепов Леонид Федорович (1872-?), лейтенант фон Зиберт Александр Эрнестович (1891-?), лейтенант Иванов Вадим Иванович (1893-?), мичман Ковшев Николай Михайлович (1889-?), мичман Козельский Борис Лаврентьевич (1896-?), доктор Леппик Иоган Гансович, лейтенант Малинин Дмитрий Павлович (1890-?), мичман Пашков Петр Васильевич (1897-?), мичман Пышнов Борис Александрович (1897-после 1920), доктор Стратилатов Николай Николаевич (1885-?), мичман Шимкович Александр Владимирович (1893-?).

Так замыкается по своему многообразию круг людских судеб, связанных с судьбой линейного корабля "Слава".

Все эти люди участвовали в судьбе корабля, и от каждого зависело, в какую сторону могла она повернуться на историческом пути флота и всей России. Крайняя бедность оставленных ими свидетельств о корабле и их недоступность для советских граждан вновь заставляют задуматься о тех нравственных потерях, которые флот и вся Россия понесли в минувшем столетии и которые нашли свое отражение в эпохальной истории "Славы". Не потерять ничего из уроков, которые оставил нам ее опыт, добиться самого глубокого и полного их осмысления – нравственный долг нынешнего поколения.

P.M. Мельников. Июль, 2004 г..

Источники

417 (Главный Морской штаб),

Ф. 421 (Морской Технический комитет)

Ф. 427 (Главное управление кораблестроения и снабжений),

Ф. 315 (Сборный фонд материалов по истории Русского флота),

Ф. 928 (Порт имени Александра III, Либавский порт)

Ф. 930 (Кронштадтский порт)

Литература

1. Берберова Н.Н. Автобиография, М., 1966.

2. "Боеввя летопись русского флота" М., 1947. Под редакцией Н.В. Новикова.

3. Брейтфус Л.Л. "Рыбный промысел русских поморов в Северном Ледовитым океане, его прошлое и настоящее", С.-Пб, 1913

4. Брейтфус Л.Л. "Морской звериный промысел в Белом море и Ледовитом океане". С.-Пб, 1905.

5. "Всеподданнейший отчет по Морскому министерству за 1906-1909 года". С.-Пб, 1911.

6. Витте С.Ю. "Воспоминания", М., 1960, т. 1, т. 2, т. 3.

7. Веселаго Ф.Ф. "Краткая история русского флота. М.-Л., 1939.

8. Граф Г.К. "Моряки" С.-Пб, 1997.

9. Доценко В.Д. "История моего собрания", С.-Пб, 1998.

10. Егорьев В.Е. "Операции владивостокских крейсеров в русско-японскую войну 1904-1905 гг., М. -Л., 1939.

11. Житков КГ. "Вице-адмирал Иван Федорович Лихачев и его работа "Служба Генерального штаба во флоте" С.-Пб, 1912.

12. Жилинский А.А. "Крайний север европейской России. Архангельская губерния" Пг., 1919.

13. "Заключение следственной комиссии по выяснению обстоятельств Цусимского боя", Пг, 1917.

14. Зонин С.М. "Адмирал А.М. Галлер", М., 1991.

15. Киреев И.А. "Траление в Балтийском море", М-Л, 1939 16. Крылов А.Н. "Воспоминания и очерки".М., 1956.

17. Крылов А.Н. "Основные сведения по теории корабля", М.-Л., 1931.

18. Костенко В.П. "На "Орле" в Цусиме", Л. Судостроение, 1955.

19. Макаров С.О. "Рассуждения по вопросам морской тактики" (М., 1943).

20. Макаров С.О. "Документы", т. II, М., 1960.

21. Мельников P.M. "Броненосцы типа "Бородино", С-Пб, 1996.

22. Мельников P.M. "Броненосец Потемкин", Л., 1980

23. Мельников P.M. "Цесаревич", ч. I, СПб, 2000 г.

24. Мельников P.M. "Линейный корабль "Андрей Первозванный", С.-Пб, 2003.

25. Мельников P.M. "Эскадренные миноносцы класса "Доброволец", С.-Пб, 1999.

26. Мельников P.M. Полуброненосный фрегат "Память Азова", 1885-1925, С.-Пб, 2003.

27. Новиков- ПрибойА.С. "Цусима". М, Воениздат, 1958.

28. Ольденбург С.С. "Царствование императора Николая II". т. 1 Белград, 1939.

29. "Отчет по морскому ведомству за 1897-1900 г., С.-Пб, 1902.

30. Общий морской список, часть XIII, СПб, 1907.

31. "Памятная книжка для нижних чинов линейного корабля "Слава". Составил лейтенант князь Черкасский. Кронштадт, 1910.

32. Пузыревский К.П. "Повреждения кораблей от артиллерии и борьба за живучесть", Л., 1940.

33. Политовский Е.С. "От Либавы до Цусимы", С.Пб, 1906.

34. Петров М.А. "Подготовка России к мировой войне на море", М., 1926.

35. Платонов А.П. "Восстание в Черноморском флоте в 1905 г.". Л., 1925.

36. Романов Б.А. "Очерк дипломатической истории русско- японской войны 1895-1907". М.-Л., 1947.

37. Русско-японская война 1904-1905 гг. "Действия флота. Документы", отдел IV, книга третья, выпуск 5-й. Показания в следственной комиссии, Пг., 1914.

38. Русско-японская война, 1904-1905 гг., книга шестая. Поход 2-й тихоокеанской эскадры на Дальний Восток. Пт, 1917.

39. Старк Г.К. "Моя жизнь" С.-Пб, 1998.

40. Семенов В.И. "Расплата", С.-Пб, 1994 г.

41. Томашевич А.В. Подводные лодки в операциях русского флота на Балтийском море в 1914-1915 гг.

42. Шуберт Б. "Новое о войне и "Воспоминания о морских походах", 1904-1905 гг., С.-Пб, 1907.

43. Штенцель А. "История войны на море в ее важнейших проявлениях с точки зрения морской тактики". Ч III. "Библиотека "Морского сборника" № 4, Пг, 1917.

44. Федоров А. "Революционные восстания в Черноморском флоте в 1905 году". Л., 1946.

45. Чегодаев-Саконский А.П. "На "Алмазе" от Либавы через Цусиму во Владивосток", М., 1911.

В книге использовались следующие меры длины и веса: [.дюйм = 25,4 см; 1 фут = 0,305 м; I сажень = 1,83 м (морская шестифутовая); 1 миля = 1852 м; 1 кабельтов = 185,2 м; 1 пуд = 16,38 кг; 1 фунт = 0,41 кг.

16 августа 1903 г. Эскадренный броненосец "Слава" перед (вверху) и во время спуска на воду.

"Слава" во время достройки на Балтийском заводе. 1903-1904 гг.

"Слава" во время достройки на Балтийском заводе в 1904 г (вверху) и в Кронштадте в 1905 г.

Внизу: "Слава" после вступления в строй. 1905-1906 гг

"Слава" после вступления в строй

"Слава" в Англии. (Фото из архива В.А. Белли)

*Слава" в Англии. (Фото из архива В.А. Белли)

"Слава" в Англии. (Фото из архива В.А. Белли)

На фото внизу: "Слава" во Франции

"Слава" во Франции

"Слава" в Средиземном море

На фото внизу: "Слава" входит в Бизерту.

"Слава" в Средиземном море. 1907 г

На стрельбах

На "Славе" во время ремонта кормовой 12-дюймовой башни. Кронштадт 1910-е гг.

"Слава" в кампаниях 1906-1907 гг.

"Слава" в кампаниях 1906-1907 гг.

На Ревельском рейде. 1908 г

"Славу" вводят в док. Кронштадт. 1908 г.

Офицеры "Славы" . 1910-е гг.

Моряки линкора "Слава" после учений и работ. 1910-е гг.

На "Славе" во время занятий и работ. 1910-е гг.

На "Славе" перед раздачей вина. 1910-е гг.

На "Славе" во время физзарядки. 1910-е гг.

На "Славе" во время занятий и учений. 1910-е гг.

Моряки "Славы" во время учений, занятий, работ и отдыха. 1910-е гг.

Матросы со "Славы" . 1910 е гг.

Вверху внизу: "Слава" во время кампаний 1910-1913 гг.

"Слава" во время кампаний 1910-1913 гг.

На Ревельском рейде во время шлюпочных учений и гонок. 1912 гг.

"Слава" во время кампаний 1912-1914 гг.

Командир линкора "Слава" капитан 1 ранга О.О. Рихтер объявляет команде о начале войны с Германией. Август 1914 г. (вверху) Построение увольняемых на берег

Внизу: на Кронштадтском рейде. 1913-1914 гг.

"Слава’ в Гельсингфорсе в годы первой мировой войны

Справа: на рейде

"Слава" в годы первой мировой войны

Повреждения полученные "Славой" в Рижском заливе летом 1915 г. (вверху)

"Слава" после боя в Ирбенском проливе. 1917 г. (внизу)

"Слава" после боя в Ирбенскои проливе. 1917 г.

Так случилось в истории, что высокая миссия отстоять честь флота и не отдать немцам Ирбен легла на "Славу" и ее командира. И когда на "Славе" загремели сигналы боевой тревоги, а горны пронзительно запели всем привычный мотив "наступает братцы час, когда каждый из нас должен выполнить свой долг", когда затрепетали на стеньгах широко развернувшиеся полотнища боевых андреевских флагов, а люди сосредоточенно занимали свои места по боевому расписанию, мало кто на корабле мог отогнать от себя мысль, что этот бой может стать для него последним. Что ж, думал каждый, – пришло и для "Славы" время оправдать свое гордое и зовущее к подвигу имя.

К 4-й стр. обл. Этот снимок сделан в Эрмитаже в золотую пору 1960-х гг., когда жизнь и молодость казались вечными, а невзгоды и неудобства проходящими. Сокровища Эрмитажа и Русского музея наряду с русской классикой и поэзией всегда оставались для нас в ряду самых первых ценностей отечественной и мировой культуры. Вместе со мной Ангелина Васильевна преодолевала выпавший ей непростой и неудобный для быта удел жены корабельного инженера и историка. Вместе мы находили отдохновение в стихах лучших творцов отечественной поэзии. С ними приходило понимание тех моментов счастья, о которых говорилось в одном из стихотворений И.А. Бунина. Написанное в пору последних предреволюционных лет (1909 г.), оно чем-то поразило нас, и воспоминание о тех счастливых минутах прошло с нами через десятилетия.

О счастье мы всегда лишь вспоминали.

А счастье всюду. Может быть, оно –

Вот этот сад осенний за сараем

И чистый воздух, льющийся в окно.

В бездонном небе легким белым краем

Встает, сияет облако.

Давно слежу за ним …

Мы мало видим, знаем

А счастье только знающим дано.

Окно открыто. Пискнула и села

На подоконник птичка.И от книг

Усталый взгляд я отвожу на миг.

День вечереет, небо опустело.

Гул молотилок слышен на гумне …

Я вижу, слышу, счастлив. Все во мне.

И.А. Бунин (1870-1953)

1

еще в 1882 г. он мог писать: "Я теперь более, чем когда-либо поставлен в возможность убедиться, до какой степени я исключителен. Мне даже странно допустить такую мысль (сблизиться с окружающими людьми – Авт.), так как я между собой и этими людьми вижу во всем такое коренное различие, как будто бы мы были жители различных планет, я совершенно не могу поддерживать с ними общения, допустить их в мой внутренний мир и признать, хотя бы молча, равенство между мной и ими" ("Морской сборник", 1916 г., №4, с. 50-51)

2

* Этого редкого достоинстве лишены и современные академики отечественного судостроения. Так получилось с тремя последними директорами Государственного научного центра им. академике А.Н. Крылова, которые сумели трижды, а ныне и вовсе дотла разорить дело истории института и отечественного судостроения, которое в 60-е годы прошлого века начинал ученый- патриот И.В. Гирс (1902-1976).

3

* Таково было состояние материальной части и выучка флота. М.К. Бахирев в своем отчете написал: "Ввиду важности случившегося я просил расследоввть это дело, и главный минер Балтийского флота капитан барон P.P. Мирбах (1882-1965, Берлин. С 28 декабря 1914 г. состоял флагманским минным офицером штаба командующего флотом Балтийского моря – P.M.) сказал мне, что после тщательной проверки происходящего оказалось, что взрывов не произошло только вследствие небрежного хранения мин и отсутствия ухода за ними".

Content

Рафаил Михайлович Мельников
"Слава". Последний броненосец эпохи доцусимского судостроения. (1901-1917)

Глава I. До Цусимы

1. Уроки истории

3. Европа строит японский флот

4. Маневры под шпицем

5. Предвестник Цусимы

6. МТК разъясняет

7. Русский проект "Lagagne"

8. Проект литер "Г"

9. Роковая тень "Поповки"

10. Доклад адмирала Мессера

11. Проекты "З" И "Ж"

12. Несостоявшийся дредноут

13. Новый образец

14. Броненосец № 8

15. Подвиг Балтийского завода

16. Закладка "Славы"

17. Внутреннее торможение

18. Знак беды и предостережения

19. Завершающие заказы

20. Крылья императора

21. Спуск "Славы" на воду

22. На волосок от катастрофы

23. Доклад адмирала Макарова

24. Странная зима 1903-1904 года

25. Последние дни мира

26. Повеление его величества

27. Формула адмирала Остелецкого

28. Что делать?

29. В неразберихе последнего года

30. Где сидели агенты влияния

31. Особые полномочия

32. Эскадра начинает кампанию

33. Государь изъявляет особое удовольствие

34. Напутствие адмирала Дубасова

35. Вместо "Славы" – экзотические крейсера

36. Н.Л. Кладо подсказывает

37. Миссия Вальбера Париуса

38. "Командир указаний не имеет"

39. Последний шанс

40. Рутина не уступает

41. Во главе четвертой эскадры

Глава II. После Цусимы

42. Через революцию – в океан

43. Пролив Скагеррак. "Лево руля"

44. На русском севере

45. Мурман – средиземноморье

46. В кампании 1907 г.

47. У ворот Черного моря

48. Дни "Славы" в Мессине

49. Лето 1909 г.

50. Неправильная постановка задачи

51. Кронштадт-Трафальгар

52. Заговор в Средиземном море

53. В бригаде линкоров

54. Война

55. В составе морских сил Рижского залива

56. В кампании 1916 г.

57. Революция

58. Последний парад

59. Бой

Эпилог

Источники

Литература

1