Марша Ловелл

Союз сердец

1

Иви навсегда запомнила их первую встречу, когда она, плача и спотыкаясь, прибежала в старый сад за пустующим соседним домом, рухнула в прохладную мягкую траву под старой яблоней и рыдала, рыдала, пока слезы не кончились.

Тогда и услышала она над собой приветливый мягкий голос:

— Что же могло случиться, красавица, чтобы так плакать? Ну-ка сядьте и поделитесь вашими горестями с дядюшкой Леонидасом.

Она подскочила, готовая бежать из сада со всех ног, но сидящий за мольбертом человек совсем не напоминал любителя молоденьких девушек. На нее смотрели приветливые серые глаза человека, которому основательно перевалило за тридцать, его мягкие каштановые волосы уже начали редеть. Улыбался он ласково, понимающе, и душа ее рванулась ему навстречу. Иви не обманулась. Он стал ее спасителем, рукой судьбы и не только удержал от отчаяния, но и щедро одарил, впустив в свой мир — мир музыки, поэзии, живописи. Этот мягкий добрый человек стал для нее самым главным, самым любимым. Он должен был стоять сейчас рядом с ней, он, а не это — чудовище…

— Иви, ты готова?

От этого вопроса, заданного тихим голосом, ей стало страшно и холодно. Глубоко вздохнув, она оборвала поток воспоминаний и перестала смотреть невидящим взглядом на все удлиняющиеся тени за окном спальни.

Нужно подумать о выражении лица. Невесте в день свадьбы полагается быть счастливой, а она не может справиться с чувством угнетенности и подавленности.

«Чудовище» — ее будущий супруг — стояло в дверях, заполняя собой весь дверной проем. В прекрасно сшитом костюме-тройке он выглядел весьма впечатляюще. На редкость красивый мужчина с лицом крупной лепки, жгуче-черными волосами и дерзкими голубыми глазами. Но его красота не согревала, скорее, пугала Иви. Вот и сейчас, увидев, как сошлись на переносице красивые темные брови и как окинули ее взглядом сузившиеся всевидящие глаза, она испуганно вздрогнула.

— Ты не стала надевать белое? — резко спросил он.

Покраснев, она поглядела на свой бледно-голубой костюм, который выбрала потому, что юбка в мягкую складку и длинный, до бедер, жакет не подчеркивали уже начавшую меняться фигуру. Костюм дополняла шляпка в тон — маленькая, мягкая, с голубым цветочком сбоку и тонкой, спадающей на лоб вуалью.

Она решительно отклонила совет Риты относительно, белого цвета. Это было бы лицемерие и прежде всего потому, что предстоящая свадьба не символизировала нежный союз сердец. Их брак был следствием обещания, данного у постели умирающего.

— Да, — ответила она, — не стала.

Все-таки она боялась его как маленькая. Иных чувств младший брат Леонидаса у нее не вызывал. В присутствии Георгоса она цепенела, становилась какой-то мокрой курицей и еле ворочала языком. Она даже начала заикаться и, подметив это, перешла, на односложные ответы.

— Ты вправе надеть белое, — проворчал он. — Если кто в чем и виноват, так только мой брат.

Она вспыхнула, темно-карие глаза широко открылись, вместе с ней негодуя при этом несправедливом намеке. Конечно, Леонидас мог бы сказать ей, что женат, но это ее бы не остановило. Не было ни бессердечного обольщения, никакого злоупотребления ее неопытностью, никакого принуждения. Она сама пришла к нему в постель и сделала бы это еще не раз, если бы могла. Но уже на следующий день Леонидас слег, и через несколько коротких недель его не стало. Она никогда больше его не увидит, а он никогда не увидит своего ребенка… Глаза ее наполнились слезами.

— Не надо плакать, — коротко приказал Георгос, шагнув через всю комнату и извлекая на ходу из кармана пиджака снежно-белый носовой платок. — Сделанного не воротишь. И нечего портить свои милые глазки.

От непривычного в его устах комплимента и ощущения больших теплых рук Иви пришла в смятение. И что еще пугало ее в Георгосе — его размеры. Он был очень высоким, мощно сложенным, с широкими плечами, крепкой грудью и длинными мускулистыми ногами.

У Леонидаса, отличавшегося известной субтильностью, не такого высокого, руки казались изящными, почти женскими. Он не нависал какой-то башней над ее пятью футами двумя дюймами, и она не чувствовала себя рядом с ним маленьким ребенком.

— Сп… пасибо. — Она приложила платок к глазам, голос и руки у нее дрожали.

— Почему у тебя всегда такой вид, словно ты до смерти меня боишься? — проворчал Георгос.

За раздражением в его голосе проскользнуло что-то, заставившее Иви глянуть на него сквозь мокрые ресницы. Но жесткие голубые глаза были отчужденными и холодными.

— Н-нет, я не-не… — прошептала она, однако хриплое заикание опровергало ее слова.

Возможно, этот человек и заслуживал лучшего, чем ее необъяснимая нервозность, возникавшая всякий раз, как он оказывался от нее в пределах метра. После смерти Леонидаса он вел себя с ней просто безупречно — поселил в своем доме, обеспечил всем, что только она могла пожелать, и даже велел своей секретарше подружиться с ней, чтобы она не скучала по женскому обществу.

А сейчас он готов дать ей то, чего не смог бы никто другой, — свою фамилию. Ей и ее ребенку. Фамилию ее любимого Леонидаса.

Ей следовало бы ответить на это благодарностью, а не страхом. В конце концов, он же ничего от нее не ждет. Брак формальный и впоследствии будет расторгнут.

— Тогда улыбнись, — скомандовал он.

Кривая улыбка показала, что актриса из нее неважная. Георгос вздохнул, улыбка Иви тут же угасла, она снова почувствовала себя несчастной. Слезы предательски блестели у нее в глазах.

— Пошли. Нас ждут люди. — Чужие пальца на ее руке были такими же твердыми, как и голос.

— Люди? Но я думала… мне казалось… — Она насторожилась.

— О господи, да ты меня не так поняла. Люди — это не значит толпа. Всего лишь мать, Янис, Рита, Эмилия и тот, кто будет совершать церемонию. О’кей? — с преувеличенным терпением спросил он.

Ее глаза ответили, что до этого далеко, но она согласно кивнула.

— Так идем?

— Идем, — покорно согласилась она, сумев выговорить это без запинки, что, к ее удивлению, вызвало у него такую же досаду, как ее обычный лепет.

Тут до нее дошло, что брат Леонидаса воспринимает как тяжкое наказание все, связанное с ней, все, что ее касалось. Он старается скрыть, что разочаровался в ней, его тяготит то незавидное положение, в котором он оказался из-за обещания, данного брату. Оказывается, за усвоенной им холодной отстраненной манерой скрывается обычное раздражение.

Это открытие так огорчило ее, что Иви почувствовала необходимость сказать что-нибудь, пока он ведет ее вниз по широкой лестнице.

— Георгос, — начала она, изо всех сил стараясь не споткнуться на его имени.

Он остановился и посмотрел на нее, чего она совсем не хотела. Взгляд холодных голубых глаз пугал ее так же, как все остальное в нем.

— Что?

Иви облизнула пересохшие губы и отважно начала:

— Я просто хотела, чтобы ты знал, я ценю то, что ты делаешь сегодня. И… и еще заверяю, что избавлю тебя от своей особы как можно скорее.

Ну вот! Ей удалось все сказать и споткнуться всего один раз. У нее даже хватило сил на улыбку при последних словах.

Только все ее усилия напрасны. Ледяной взгляд стал даже холоднее, если только это возможно. Какая досада! Ничего его не радует, наверное, «как можно скорее» — это еще недостаточно скоро.

— Я думаю, Иви, когда Леонидас взял с меня обещание жениться на тебе, он имел в виду нечто более длительное. Он хотел, чтобы ребенок не просто носил его имя, а рос и воспитывался как настоящий Павлиди. Конечно, ты вольна искать себе другого человека, с которым могла бы разделить свою судьбу, потому-то вначале я и предложил развестись после рождения ребенка. Но я не прошу освободить от этих брачных уз меня.

— Но не могу же я оставаться за тобой замужем, — возразила она. — Не… насовсем же!

— Я этого и не предлагаю, а только уточняю, что с моей стороны нет никакой спешки в получении очередного развода. — Он безразлично пожал плечами. — Ты прожила здесь несколько недель и самым превосходным образом вписалась в уклад этого дома. Мать и Эмилия к тебе привязались. Поскольку у меня нет ни малейшего намерения когда-нибудь снова жениться, то пребывай в благословенном укрытии нашего брака столько, сколько захочешь.

Его губы растянула скептическая усмешка.

— Если тебя волнует моя сексуальная жизнь, можешь не беспокоиться. Здесь проблем нет. Я всегда могу найти женщину. Разумеется, обещаю при этом соблюдать благопристойность и надеюсь на такое же отношение и с твоей стороны, — заключил он более резким тоном.

Глаза у нее округлились от изумления. Правильно ли она его поняла? Он действительно думает, что на четвертом месяце беременности она отправится искать… искать?..

Ее щеки густо залило краской.

— Можешь не волноваться на этот счет, — вскинулась Иви, от гнева ее речь полилась без запинки. — Я любила и всегда буду любить Леонидаса, до самого своего смертного часа. Для меня не существует других мужчин. И никогда не будет существовать!

Нужно было видеть, как он ухмыльнулся!

— Конечно, очень благородное и романтическое чувство, но не слишком реальное. Тебе ведь всего девятнадцать, Иви. Молодая женщина, не достигшая расцвета. Когда-нибудь у тебя появится другой мужчина.

— Но не в ближайшие пять месяцев! — с жаром воскликнула она. — Не знаю, как тебе это пришло в голову. Я ношу ребенка твоего брата!

Их взгляды столкнулись, и на какую-то долю секунды, Иви могла в этом поклясться, она уловила в голубой ледяной глуби нечто темное и опасное.

— Что-нибудь случилось, Георгос? — послышался снизу дрожащий голос.

Они оба посмотрели вниз. У лестницы стояла Алис Павлиди, хрупкая фигурка в сером шифоновом платье, делавшем еще заметнее серый цвет лица и серебро волос. Она обеспокоенно смотрела на них выцветшими голубыми глазами.

— Нет, мама, ничего, — мягко успокоил ее Георгос. — Извини, что заставили тебя ждать.

— Вы как будто спорили, — жалобно сказала она, когда они ступили на персидский ковер, покрывавший черно-белый мрамор холла.

— Иви вдруг подумала, что я захочу развестись сразу после рождения ребенка, — пояснил Георгос. — Я заверил ее, что это не так.

Алис перевела на Иви встревоженный взгляд.

— Дорогое дитя, пусть вас не волнуют подобные вещи. Даже если вы надумаете развестись с Георгосом, все равно вы останетесь здесь, с нами, и мы будем заботиться о вас и ребенке, как того желал бедный Леонидас. Мы уже вас любим, правда, Георгос? Вы стали мне дочерью, которой у меня никогда не было, и сестрой сыну, которой никогда не было у него. Скажи ей, что она должна остаться.

Неподдельное тепло Алис тронуло Иви, но быстрый взгляд в сторону Георгоса подтвердил, что чувств своей матери он не разделяет. Его непроницаемое лицо не обнаружило и малейшего намека на любовь, пусть даже братскую. Она была для него крестом, который он должен нести. Оставалось только надеяться на то, что это жестокое сердце смягчится, когда племянник или племянница появится на свет. Тогда он изменится и к ней — дети способны завоевать даже жестокие сердца.

А ей бы очень хотелось, чтобы Георгос потеплее относился к ней. Он был братом человека, которого она глубоко любила. Ее ранило, что он не испытывал к ней никакой приязни, и она не понимала, почему.

Если честно, то неприязнь была взаимной. Рядом с ним она испытывала дискомфорт. Может, он тоже. Для появления неприязни причина совсем не обязательна. Это может быть инстинктивная реакция.

Если вспомнить, Георгос проявил холодность с первого момента их встречи в больничной палате Леонидаса. Тогда она подумала, что его смутило то, что он застал их в объятиях друг друга, когда вошел. Но теперь она поняла — враждебность между ними возникла сразу же, по крайней мере, с его стороны.

— Я уже сказал Иви, что мы будем только рады, если она останется, — несколько нетерпеливо заметил Георгос. — И что нет нужды торопиться с разводом. А вот с заключением брака надо поторопиться. Брачующий сказал, что в шесть у него другая пара, так что пошли.

Чиновник, проводящий церемонию, облегченно вздохнул, когда они вошли в гостиную для официальных приемов, где должно было состояться бракосочетание. Остальные тоже явно испытали облегчение.

Рита бросила на Георгоса свирепый взгляд, вызвав внутреннюю улыбку Иви. Рита являлась его личным секретарем, но меньше всего напоминала таковую. Она не была ни красивой, ни очаровательной, ни преувеличенно внимательной к своему шефу. Тощая, невзрачная, самоуверенная и очень вспыльчивая, Рита, которая приближалась к пятому десятку, была секретаршей старшего мистера Павлиди до его кончины. Георгос унаследовал её вместе с фамильным делом. Вначале отношения у них были напряженными, но, в конце концов, они пришли к взаимопониманию.

Иви порой поражала манера Риты разговаривать со своим боссом, но и он обращался с ней не лучше, в большинстве случаев хуже. Если бы Иви была секретаршей Георгоса, то ушла бы от него через неделю. Независимость поведения Риты странным образом доставляла Иви тайное удовлетворение.

Переключив внимание с босса на Иви, она перестала хмуриться и заулыбалась, шепча одними губами:

— Ты выглядишь настоящей красавицей. Иви благодарно ей улыбнулась, чувствуя, как теплеет на душе. За прошедшие недели Рита стала ей доброй подругой, и, если бы не ее здравый смысл и советы, она бы совсем сникла. Другая ее опора стояла рядом с Ритой. Хозяйством и порядком в доме управляла Эмилия, и делала это невесть сколько лет. Ее возраста не знал никто, шестьдесят пять было где-то близко к истине, хотя все в руках у нее так и кипело.

Появление в доме Иви она встретила холодком, пока та не дала понять, что не собирается быть бездельницей и обузой. С первого же дня Иви настояла, что сама будет убирать свою спальню и смежные комнаты и помогать ей по дому.

За годы отрочества у Иви набрался солидный опыт такой работы, и она не хотела бы сидеть и бить баклуши только потому, что беременна. Через неделю-другую Эмилия выступила в ее защиту, когда Георгос высказал свое весьма безапелляционное мнение, что Иви «в ее положении» не следует заниматься уборкой.

— Девочка беременна, но не больна! — запальчиво возразила Эмилия. — Когда я носила сына, то работала до тех пор, пока меня не повезли рожать. Поскольку девочка здорова, с ней ничего не случится. А чем, по-вашему, она должна заниматься? Сидеть и красить ногти целый день?

Иви вздрогнула от ее последнего вроде бы невинного замечания, Георгос застыл как оглушенный, хотя глаза его говорили о многом. Он бросил на Эмилию свирепый взгляд и вышел прочь, явно взбешенный. Скрытая торжествующая улыбка Эмилии заинтересовала Иви, хотя она и подозревала, что леди, холившая ногти, скорее всего бывшая жена Георгоса. Иначе почему он так взбесился?

Теперь, стоя бок о бок с ним перед чиновником, совершающим обряд, Иви поймала себя на том, что снова думает о его бывшей жене. О его первом браке она знала только то, что окончательный развод был получен совсем недавно. Была ли его жена красива? Любил ли он ее так, как она сама любила Леонидаса? А если да, то кто с кем развелся и почему?

Рита пару раз намекнула, что развод нанес ему глубокую рану, из чего следовало, что его вины здесь нет. Может, жена завела роман… Иви трудно было представить, чтобы женщина могла изменить Георгосу. Осмелилась бы. Она украдкой скользнула по нему взглядом: он стоял прямой, как корабельная мачта, квадратные плечи, квадратная челюсть… Ни малейшей слабины ни в теле, ни в лице… Иви понимала, что некоторых женщин привлекает именно такой тип сильных, молчаливых мужчин, но ее тянуло только к людям, наделенным способностью к пониманию и сочувствию.

Леонидас был сплошное понимание и сочувствие. Георгос называл старшего брата глупцом и мечтателем.

В груди у нее защемило, глаза предательски заблестели, и она изо всех сил постаралась собраться. Нельзя распускаться. Она прикусила нижнюю губу так, что боль прервала воспоминания, пальцы судорожно переплелись и сжались.

Большая ладонь Георгоса тепло легла поверх ее рук.

— Мы собрались здесь в этот чудесный сентябрьский день, — услышана она торжественный голос, — чтобы заключить брачный союз между Георгосом и Иви…

Он говорил и говорил, ей были ненавистны эти сентиментальные речи, ненавистно то, как держит ее пальца Георгос, ненавистен он сам. Рядом с ней должен был бы стоять не этот холодный бессердечный субъект, а Леонидас, с его любовью ко всему прекрасному, романтическому, чего он был лишен почти всю свою жизнь Правда, очень долго она этого не знала. Просветила ее Рита — не сам Леонидас, не Георгос, не Алис Павлиди, которую так потрясла скоротечная болезнь сына, что она впала в полубессознательное состояние. Именно Рита помогла ей многое понять. Первенец супругов Павлиди пошел не в отца, а унаследовал мягкую натуру матери, ее тягу к культуре и изящным искусствам. Подростком он хотел стать танцором, затем художником, но отец с презрением пресек эти увлечения сына как слишком женственные.

Как старший сын Леонидас должен был продолжить дело отца, но он возненавидел все, то относилось к недвижимости, управлению имуществом. Вначале он пытался соответствовать честолюбивым замыслам отца, так старался, что даже женился на дочери другого такого же туза. Детей у них не было, и эта неспособность произвести наследника только усилила дисгармонию его жизни.

И когда после смерти отца Леонидас оставил и семейную фирму, и свою неудавшуюся семейную жизнь, это не вызвало особого удивления. Как и то, что место отца занял Георгос и вскоре добился расцвета фирмы. Он походил на отца не только внешне, но и своей деловой хваткой, устремлениями.

Для фамильного бизнеса уход Леонидаса оказался благом, но не для Алис. Она просто заболела, гадая, где Леонидас и что делает. От него пришло единственное письмо со штемпелем Салоник, где он сообщал, что хочет жить своей жизнью и у него все нормально.

Георгос безуспешно пытался выяснить его местонахождение, не зная, что брат сменил фамилию. Прошло время, и Леонидас сам объявился, возобновил связь с семьей, но счастье тут же сменилось опустошительным горем, вызванным его внезапной болезнью и скорой смертью. Иви черпала некоторое утешение в том, что через пять месяцев сможет положить в руки Алис ребенка Леонидаса. Может быть, тогда эта женщина вновь оживет.

Толчок локтем под ребра вернул Иви к реальности.

— Скажи «да», — прошипел ей на ухо Георгос.

— Да-да, — выговорила она, заикаясь.

— Господи! — послышалось тихое восклицание сбоку от нее.

Георгос выпалил свое «да» словно вынес обвинительный вердикт. Настал момент, когда по ходу обряда прозвучал призыв ведущего:

— Можете поцеловать свою жену. Услышав его, Иви бросила на Георгоса тревожный взгляд.

Этого еще не хватало, но что делать? Присутствующие знали, что их брак — липа, знали все, кроме ведущего обряд. С тошнотворной улыбкой он объявил о том, что теперь они одно целое. Похоже, Георгоса тоже смутила необходимость традиционного поцелуя, но выхода не было — он повернул ее к себе лицом и наклонил голову.

Иви внутренне напряглась в ожидании холодного прикосновения его рта, но губы, прижавшиеся к ее губам, оказались неожиданно теплыми. Ресницы ее беспокойно затрепетали, губы слегка задрожали под его губами. Какую-то секунду он смотрел в ее изумленное лицо, что-то сверкнуло в его холодном взоре.

И тогда он поразил ее по-настоящему.

Он поцеловал ее еще раз.

2

Иви возмутилась. Да что он думает, навязывая ей второй поцелуй? Разве не ясно, что она вообще не желает, чтобы он ее целовал?

Но когда эти решительные губы вновь прижались к ее губам, поразительное открытие начисто смело ее возмущение: ей было очень приятно.

Да нет, конечно, мне это не нравится, уговаривала она себя несколько сумасшедших секунд.

Георгос не торопился прервать поцелуй, напротив, его губы прижимались все настойчивей. Что подумают остальные? Обняв ее за плечи, он притянул ее к себе. Почувствовав, как его язык требовательно стремится вперед, Иви ахнула и резко отдернула голову.

Оказывается, глаза у нее были закрыты. Теперь они распахнулись, пылая праведным гневом, но Георгос уже отвернулся и благодарил проводившего обряд.

— Всегда приятно видеть по-настоящему любящую пару, — тряс он руку Георгоса. — Но, с вашего позволения, нельзя ли сразу приступить к подписанию необходимых документов? Я действительно тороплюсь.

Георгос вновь повернулся к Иви, как обычно, невозмутимый и собранный, зато у нее горело лицо, и сердце бешено колотилось в груди. Как он смел? Почему?

Она имела на это только один ответ. Всему виной то огорчение, которое вызвано обещанием, данным у смертного одра брата. А поцелуй, подумала Иви, может быть и выражением гнева, а не любви — оба чувства способны рождать страсти. Это только показывает, что за человек Георгос. Совсем не похож на Леонидаса! Тот никогда бы не поцеловал ее от гнева или сильного огорчения. Да что там, он вообще не целовал ее до той роковой ночи. И даже тогда она первая решилась на это. Правда, он тут же обхватил ладонями ее щеки и покрыл лицо нежными поцелуями.

Глаза ее заволокло туманом при воспоминании о том, как свершились ее чудесные романтические мечты.

— Иви!

Нетерпеливый оклик словно выдернул ее из теплых снов на холод действительности. Голубые глаза яростно сверкали перед ее размытым взором.

— Ч-что?

— О господи! — мрачно пробормотал Георгос.

— Вам надо подписать брачное свидетельство, госпожа Павлиди, — проговорил рядом с ней учтивый мужской голос. — Все уже подготовлено в кабинете вашего мужа.

Она поглядела через плечо на чисто выбритое приветливое лицо Яниса Филикидиса. Ему за тридцать, и он настолько же ярко выраженный блондин, насколько Георгос — брюнет. Примерно в одно и то же время оба они возглавили свои семейные фирмы. Знали они друг друга еще со школы, и оба отлично учились. Но Янис не отличался ни жесткой деловой хваткой Георгоса, ни его характером. Он был очаровательный, но, как подозревала Иви, немного слабый человек.

Тем не менее приятно было почувствовать на своем плече дружескую ласковую руку. Иви нравилось, как Янис смотрел на нее — с восхищением и уважением. Не то что мнимый супруг, в глазах которого не было ничего, кроме плохо скрытого раздражения.

— Веди-ка лучше ее ты, Янис, — сказал Георгос, насмешливо скривив губы. — Ты, похоже, нашел нужный подход. А ты, мама, помоги Эмилии с закусками, пока мы разделаемся с бумагами. Рита! Вы пойдете с нами, будете свидетельницей… — И зашагал к двери, не удостоив их взглядом.

— Есть, командир! — Рита отсалютовала удаляющейся спине Георгоса.

Иви не удержалась от смешка.

— Учитесь у Риты, — прошептал Янис, ведя ее вслед за секретаршей. — Георгос вас не достанет, если вы этого ему не позволите, Иви.

Она подняла на него изумленный взгляд.

— Но вы же лучше всех знаете, что это не настоящий брак. Мы с Георгосом разведемся сразу после рождения ребенка.

— Это вы сейчас так думаете, не сомневаюсь, но Георгос достаточно привлекательный мужчина. Что, если вы его полюбите? Если он решит, что супруга с вашей внешностью — именно то, что доктор прописал?

Она в недоумении остановилась перед кабинетом и уставилась на Яниса, даже не услышав его последнего замечания, так ее поразило его нелепое предположение, что она может полюбить младшего брата своего Леонидаса.

— Я никогда не полюблю Георгоса, никогда!

Янис вдруг нахмурился, устремив взгляд через ее плечо, и, обернувшись, она увидела Георгоса. У него было каменное лицо.

— Как ты думаешь, долго можно тянуть с таким простым делом? — рявкнул он.

— Само собой, — спокойно согласился Янис и жестом пригласил Иви пройти в комнату.

Она заколебалась, раздираемая чувством неловкости и вины. Но почему ей неловко оттого, что ее услышал Георгос? Ведь они уже об этом говорили, и, хотя она допускает, что в каком-то отдаленном будущем снова полюбит, мужчина тот никогда не будет похож на Георгоса. Ее внимание сможет привлечь человек, который даст ей почувствовать, что она хороша, что она особенная, а не тупица и мямля.

— Иви, — пробормотал Янис, подталкивая ее в кабинет.

Пока она шла по узорчатому богатому ковру к огромному дубовому столу, ее догнали воспоминания, напомнив, как впервые предстала она перед этим столом.

Это случилось на следующий день после похорон Леонидаса, в сырое ветреное августовское утро. Она лежала в постели, не имея сил встать. Лежала и слушала, как хлещет в окно дождь, когда в комнату постучала Эмилия и сказала, что Георгос хочет видеть ее у себя в кабинете, когда она встанет.

Смущение и чувство вины заставили ее мигом вскочить с кровати — не дай бог, брат Леонидаса подумает, что она собирается быть иждивенкой в этом доме. Поспешно приняв душ, она натянула джинсы и персиковый свитер, несколько раз торопливо махнула щеткой по своим длинным волосам, заплела их в толстую косу и буквально слетела вниз по ступенькам — через десять минут после появления Эмилии в ее спальне.

Робко-робко постучала она в дверь кабинета и в ответ услышала далеко не робкое «войдите». Предварительно вздохнув, чтобы успокоиться, она вошла в комнату и осторожно закрыла за собой дверь. Преодолевая гигантский ковер, она беспокойно оглядывалась по сторонам: комната подавляла так же, как и ее хозяин. Обшитые деревом стены, множество книжных шкафов с увесистыми томами, темные портьеры на окнах, почти не пропускающие дневного света. Очень неприветливая комната.

Георгос поднял взгляд от бумаг и откинулся в кресле. Лицо его, выйдя из круга света, падавшего от настольной лампы, и оказавшись в тени, стало более злым, чем обычно.

— Возьмите стул, Иви, — велел он. — Нам надо кое-что обсудить.

— Об… судить?

Он вздохнул.

— Может, будет лучше, если вы сядете и выслушаете меня?

Иви полностью с ним согласилась, презирая свое беспрестанное заикание. Она не могла понять, почему он так на нее действует. Никогда в жизни она не защищалась. Правда, никогда и не сталкивалась с кем-нибудь, похожим на Георгоса.

Она устроилась на краешке большого кожаного кресла, радуясь, что можно помолчать.

— Извините, что потревожил вас в вашем горе. — В резком голосе не было и нотки вины, он даже не смотрел на нее, уткнувшись в какие-то бумаги на столе. — Но есть некоторые вопросы юридического характера, о которых я обязан вас уведомить. По завещанию Леонидаса, сделанному, к сожалению, несколько лет назад, все остается его жене, которая даже не потрудилась прийти на его похороны. — Он поднял глаза и посмотрел на Иви долгим жестким взглядом. — Хотя, возможно, она предпочла не показываться. — Он еле слышно вздохнул. — Как бы там ни было, Леонидас оставил ей все свое имущество, в том числе дом, где они жили и где теперь живет она, а также все, что имеется в этом доме, а также третью часть своего пая в нашем деле. Общая стоимость наследуемого около пятнадцати миллионов долларов.

Иви только ахнула. Так Леонидас был миллионером? Все то время, что она была с ним знакома, он не покупал никакой одежды, сам выращивал овощи, пилил на дрова сухие деревья. Тратил деньги он только на покупку всего необходимого для живописи. Она придумала даже такую игру — что он станет делать с деньгами, когда его признают как художника. Теперь она поняла, почему он не принимал ее игру и говорил, что деньги не приносят счастья. И пусть она никогда не верит, что они могут его дать.

— Мой поверенный проинформировал меня, — продолжал Георгос, — что вы можете опротестовать завещание на том основании, что не менее шести месяцев до его смерти проживали совместно с ним в качестве гражданской жены и ожидаете от него ребенка.

Иви открыла было рот, чтобы возразить против первой формулировки, но передумала. Они ведь действительно жили вместе. Другое дело, что не переступали порога в своих отношениях до той самой последней ночи. И все же… как-то нехорошо опротестовывать его завещание. У него было достаточно времени и возможностей изменить завещание, если б он этого хотел.

В памяти снова всплыли слова Леонидаса о том, что деньги не приносят счастья, и она поняла, что не хочет ничего из тех денег, которые явно сделали его несчастным. Она ничего не сказала — Георгос опередил ее.

— Насколько я вас знаю, — протянул он, — не сомневаюсь, что вы не хотите этого так же, как и я. И потом, его жена не из тех женщин, кто спокойно относится к денежным вопросам. Она откроет целое сражение, и нет гарантии, что вы выиграете дело. Я бы не советовал действовать подобным образом. Леонидас доверил вас мне, зная, что я обо всем позабочусь, и вы не останетесь без средств. Я учредил доверительный фонд для вас и ребенка, а в обмен на это вы подпишете официальный отказ от притязаний на имущество Леонидаса и какие-либо другие деньги семьи Павлиди. Как вам это?

Она заколебалась. Было бы безумием отказаться от надежного денежного обеспечения себя и ребенка, и это совсем не то, что борьба за ту совершенно неприличную сумму. Георгос явно ведет речь не о миллионах, а лишь о том, чтобы ей хватало на жизнь. Но ведь это его деньги. Иви совсем не улыбалось быть обязанной ему еще больше, чем сейчас. Бог ты мой, он и так потратил на нее целое состояние, приказав Рите подобрать ей целый гардероб и массу всего прочего. Хотя, как она полагала, Георгос тоже достаточно богат и вряд ли пострадает от этого.

Иви утвердительно кивнула.

— Вот и ладно, — пробормотал он. — На секунду мне показалось, что вы решили снова упрямиться и валять дурака.

Иви покраснела, зная, что он имеет в виду ее реакцию на ценники некоторых вещей, купленных по настоянию Риты. Тогда она в панике бросилась звонить ему в офис, но все ее протесты были досадливо отброшены прочь. Его не восхитила щепетильность Иви, а похоже, просто разозлила.

С тех пор она не противилась распоряжениям Георгоса купить что-нибудь, по его мнению, необходимое. Ее туалетный столик был заставлен баночками с косметикой и флаконами духов, она их не открывала, как и не трогала дорогое тонкое белье, носить которое каждый день казалось ей просто кощунством. Как будто ее могли интересовать тряпки, когда не стало Леонидаса.

Георгос подался вперед в кресле и прочистил горло.

— А теперь поговорим о нашем браке…

Иви выпрямилась. Вот оно! Самый главный вопрос. Разумеется, он не станет выполнять просьбу умирающего, никто его за это не упрекнет. Все понимают, что перед смертью человеку можно пообещать все, что он просит.

— Если вы подпишете там, где отмечено, — сказал он, протягивая ей лист бумаги, — мы сможем пожениться примерно через месяц.

— Вы хотите сказать… вы все еще хотите на м-мне жениться?

Он наклонился, подвигая к ней документ, и его лицо попало в круг света так, что стали видны жесткие искорки в голубых глазах.

— Слово «хотеть», Иви, тут не подходит. У меня нет выбора. Я не смогу жить в ладу с собой, если не исполню обещания, данного брату, потому что это первый и единственный раз, когда он о чем-то меня попросил. Понимаю, что я не тот мужчина, какого вы бы выбрали себе в мужья, но это будет формальный брак. Позднее мы сможем пристойно развестись.

Он протянул ей ручку, и у Иви перехватило дыхание. Дрожащей рукой она поставила свою подпись. И теперь, пять недель спустя, у нее так же сильно трясутся руки, когда она подписывает брачное свидетельство.

Покончив с последней подписью, Иви облегченно вздохнула и передала ручку Рите, шагнувшей вперед со своей обычной неколебимой уверенностью. В коричневом шерстяном костюме строгого покроя, отделанном черной кожей, с короткой мужской стрижкой, Рита притягивала людей обаянием сильной личности. Быстро и четко начертала она в нужных местах уверенную подпись, после нее завершил официальную процедуру Янис. И так же быстро и четко.

Иви наблюдала за ними с некоторой завистью. Когда-нибудь она станет такой невозмутимой и собранной, поклялась она. Полностью владеющей собой при всех обстоятельствах.

Ее вздох говорил о некоторой досаде: она-то считала, что из робкой невежественной девчонки Леонидас сделал молодую женщину, разбирающуюся в искусстве, способную не растеряться в любом обществе.

Но это была иллюзия. В элегантном великолепии особняка Павлиди она осталась прежней неотесанной провинциалкой, без светских навыков и с полным отсутствием собственного стиля. Рита преуспела в отношении ее одежды, на что получила изрядную сумму, но приятное лицо и хорошая фигура не могли скрыть незатейливости внутреннего мира Иви. Она это понимала, что рождало еще большую неуверенность, а растерянность от хозяйского, почти грубого поведения Георгоса только усугубляла дело.

Если бы он хоть чуточку походил на Леонидаса… Она снова вздохнула, подумав, что никогда не видела столь непохожих братьев.

С формальностями было покончено. Все возвратились в гостиную, где Эмилия еще расставляла питье и закуски, которые готовила весь день. Алис стояла неподалеку с потерянным видом.

Рита тут же ухватила рюмочку шерри и предложила Иви. Она отказалась. Янис направился к хрустальным графинчикам, выстроившимся в ряд около закусок.

— Вы очень красивы сегодня, дорогая, — сделала Алис комплимент Иви.

— Хотя голубой не ее цвет, — вмешалась Рита, прежде чем Иви смогла что-то, ответить. — Ей было бы гораздо лучше в кремовом, но Иви сочла, что этот цвет слишком похож на белый.

— Мне понятно ее нежелание надеть белое, — пробормотала Алис. — Если б бедный Леонидас был здесь…

Повиснув в воздухе, ее слова заставили всех замолчать, и горестная реальность происходящего заполнила комнату.

— Тогда не было бы никакой свадьбы, дорогая мама, — сухо бросил Георгос в напряженную атмосферу гостиной.

Все повернулись к нему, Рита опомнилась первой.

— Не слишком честное высказывание, — колко заметила она, — особенно когда его здесь нет, чтобы защититься.

— О, я не сомневаюсь, что он собирался жениться на Иви, непременно собирался, — развивал тему Георгос с той же иронической ноткой в голосе, — но до самой смерти оставался мужем своей жены. И за три года своего отсутствия даже шага не сделал, чтобы получить официальный развод.

— Разве обязательно сегодня говорить об этом, Георгос? — Алис выглядела совсем расстроенной, и сердце Иви потянулось к ней. — Мы все знаем, что Леонидас собирался развестись с этой женщиной.

Но не тут-то было, Георгос не собирался останавливаться.

— И тем не менее он ведь не развелся, а? — протянул он. — И это так на него похоже. Вечно собираться что-нибудь сделать и всегда все откладывать на неопределенный срок.

— Прекрати, Георгос, — затравленно вскрикнула Алис, прижав к горлу трясущуюся руку.

— Прости, мама, но это я подбирал осколки, когда брат сбежал от реальной жизни, чтобы отдаться одной из своих причуд.

Иви коротко втянула воздух, но Георгос продолжал обстрел, видимо, решив подорвать репутацию старшего брата.

— Этот человек так и не стал взрослым, ответственным за свои поступки. Я готов забыть его неудачи в делах, но не в личной жизни. Здесь мне трудно сохранять терпимость. Может, конечно, его жена — вредная корыстная бабенка, но и она не заслужила, чтобы ее оставили, ничего не объяснив. Она три года жила между небом и землей. Леонидас мог бы дать ей развод. А он что делает? Подбирает девчонку, которая чуть не в дочери ему годится, и награждает ее ребенком, зная, да-да, черт подери, зная, что он умирает. Что же это за глупый эгоизм такой, я вас спрашиваю?

Когда он умолк, выпустив последний залп, в комнате воцарилось глухое молчание, воздух прямо-таки завибрировал от общего напряжения, и тут Иви шагнула вперед и отвесила Георгосу крепкую пощечину. Звук удара слился с гулом потрясенных восклицаний. Но она ничего не, слышала и не видела из-за ярости, застилавшей ей глаза.

— Никогда, — взорвалась она, дрожа всем телом, — слышишь, никогда больше не называй моего Леонидаса глупцом или эгоистом. Может, он и не был идеалом. Может, он и допускал ошибки, но он никогда бы сознательно не причинил боли другому человеку. А что касается бессердечного награждения меня ребенком, ничто не может быть дальше от истины! Он ни разу не сделал мне неподобающих предложений, даже когда поселил у себя, потому что мне некуда было податься. И это я пришла к нему в постель, когда он был так явно несчастен и подавлен, и постаралась утешить его единственным доступным мне способом. Никто из нас не подумал о ребенке, но знаешь что? Я горжусь тем, что ношу его ребенка, очень горжусь. Он был прекрасным человеком и стал бы прекрасным отцом. Но тем, что я стала твоей женой, Георгос Павлиди, я не горжусь. Не дождусь дня, когда от тебя избавлюсь!

Вся в слезах, она выбежала из гостиной, взлетела по лестнице и промчалась по коридору к своей спальне, где бросилась на постель, отчаянно рыдая в зеленый шелк одеяла.

Внизу, в гостиной, Георгос застыл, глядя ей вслед, с мертвенно-серым лицом, на котором ярко алел отпечаток ее ладони.

— Ну что, Георгос? — поддела его Рита. — Что будешь делать дальше?

— Ступай за ней, старина, — вмешался Янис. — Извинись как следует. Выпроси прощение.

— Пожалуйста, Георгос, — взмолилась Алис. — У нее ведь будет ребенок Леонидаса.

Он медленно перевел глаза на мать.

— Неужели всю оставшуюся жизнь я должен расплачиваться за сомнительную привилегию по образу и подобию напоминать своего отца? — пробормотал он.

Молчание послужило ответом на это загадочное замечание, и, круто развернувшись, Георгос покинул комнату и, перескакивая через две ступеньки, помчался по лестнице, пока не исчез из виду. Вернувшаяся из кухни Эмилия увидела перед собой три молчаливых натянутых лица.

— В чем дело? — спросила она. — Что случилось?

— Георгос сказал кое-что, расстроившее Яви, — отважилась подать голос Рита.

— Опять! Ну что такое с этим парнем? Неужели он не понимает, какое сокровище эта девушка? Будь у него мозги, ему б ухватиться за нее и привязать к себе крепко-накрепко.

— В жизни все не так просто, — с усмешкой заметил Янис.

— Не вижу, почему б этому и не быть, — сердито пробормотала экономка. — Она красивая девушка. Он красивый мужчина. Они женаты. Почему бы природе не взять свое и всему не пойти естественным путем?

— Да ведь она носит ребенка его брата, — возразила Рита. — Дайте человеку опомниться. Георгосу все это нелегко дается. И потом, Иви до сих пор любит Леонидаса.

— Вы правы, — вздохнула Эмилия. — А я просто глупая старая дура, которой кажется, что все можно увязать розовой ленточкой. И что мы будем делать?

— Я знаю, — сказал Янис, подняв свой бокал с виски и осушив его до дна. — Готов еще повторить.

— Хорошая мысль, — согласилась Рита. — Присоединяюсь.

3

Только когда кровать низко осела с одного бока, Иви поняла, что кто-то пришел вслед за ней, но она и подумать не могла, что там примостился Георгос. Она полагала, что это Рита или, возможно, Эмилия. Только не Алис. Она не из тех, кто борется или утешает. Она женщина мягкая, но очень пассивная.

— Извини меня, Иви, — услышала она неожиданный голос, — оправдать мое потрясающе глупое поведение может только то, что меня возмущали некоторые аспекты жизни брата, перед тем как он заболел. Рад, что ты вывела меня из заблуждения, что он не воспользовался твоей юностью и невинностью. И поверь, я не осуждаю тебя ни за то, как ты поступила с Леонидасом, ни за то, как ты расправилась сейчас со мной. Меня восхищает твое поведение, то, как ты защищала Леонидаса. Думаю, любой мужчина пойдет на все, чтобы получить женщину, которая бы любила его так, как ты, видимо, любила Леонидаса.

Иви лежала неподвижно, еще не понимая, успокоили ее вроде бы искренние его слова или привели в еще большее смятение. В ее представлении Георгос как-то не вязался с извинениями.

Медленно повернувшись, она увидела такое горестное лицо, что сердце ее внезапно сжалось от раскаяния. Он смотрел в пол, глаз его она не видела, но несвойственная этому человеку понурость головы и плеч зацепила чувствительные струнки в ее душе.

— И ты из-вини, — прошептала она, — что я тебя ударила.

Он поднял голову. Иви ахнула, увидев на его щеке след своей ладони. Она не думала, что ударила его так сильно. Потрясенная, Иви машинально потянулась к его щеке, и, когда ее ладонь коснулась красного отпечатка, с ее губ сорвался виноватый возглас.

— Не надо! — рявкнул Георгос и, стиснув железными пальцами запястье, вернул ее руку на одеяло, отчего Иви оказалась вдруг в полусидячем положении.

При этом шляпка, и так чудом державшаяся на голове, слетела окончательно, большой гребень тоже съехал набок, и блестящие темные волосы волной рассыпались по плечам.

Она попыталась выдернуть свою руку, чтобы поправить волосы, но его хватка не слабела, а глаза так пронизывали ее насквозь, что совершенно сбил ее с толку. Неужели он решил, что она снова его ударит? Но ведь она уже извинилась за все.

Почему он молчит? Почему сидит и так уставился на нее? И почему, о почему, сама она никак не обретет дар речи?

Большая, роскошно обставленная комната словно вдруг съежилась, лишь громада Георгоса нависла прямо над ней единственной реальностью. Его лицо оказалось всего в нескольких дюймах от нее, до того близко, что куда-то девалась голубизна его глаз. Они превратились в глубокие темные озера, в которых она тонула… тонула…

В отчаянии Иви глубоко вздохнула, но, похоже, для того лишь, чтобы ощутить, как сильно вдруг заколотилось сердце. Огромная рука на запястье сжала его еще крепче, и на какой-то сумасшедший миг Иви подумала, что он собирается поцеловать ее еще раз. Но тут ее вжало в матрас — Георгос рывком поднялся с кровати.

— Не позволяй своему нежному сердцу снова завлечь тебя в беду, Иви. — Он посмотрел на нее с высоты своего немалого роста, сохраняя привычно резкое выражение лица. — Я заслужил, чтобы меня спустили с лестницы, и мог получить сейчас вторую пощечину. В будущем, если тебе придет в голову так коснуться мужчины, постарайся, чтобы кровать была подальше, — мрачно предостерег он. — Не все мужчины святые, вроде Леонидаса.

У Иви округлились глаза, щеки порозовели. Значит, ему и впрямь хотелось ее поцеловать. Но она тут ни при чем. Не думает же он, что она поощряла его к… к… даже подсознательно. От такой унизительной мысли щеки у нее просто побагровели.

Он насмешливо наблюдал за всеми цветовыми переходами на ее лице, потом повернулся спиной к кровати.

— И все равно я прав, — проворчал он, шагая по толстому золотистому ковру. — Леонидаса надо повесить, утопить и четвертовать за то, что он взял тебя под свою крышу. Как всегда, он мало что соображал. Если он не предвидел последствий подобного поступка, значит, мой брат был еще большим романтическим идиотом, чем я его считал!

Взявшись за ручку двери, Георгос последний раз обернулся к Иви.

— Можешь возненавидеть меня за эти слова, но я думаю именно так. Я любил своего брата, но он всегда оставлял за собой следы разрушений. Оставил тебя с ребенком, а меня — в таком положении, которого ни один мужчина не вынесет.

Иви соскочила с кровати, поправляя одежду и отбрасывая назад волосы трясущимися от волнения руками.

— Тебе не обязательно было на мне жениться! — закричала она. — Я и не ждала этого от тебя, ты сам настоял!

— И был глуп, — отрезал он. — Но я не слепой и вижу собственные ошибки. Твое желание будет исполнено. Немедленный развод сразу же после рождения ребенка. Конечно, тебе понадобится отдельный дом где-нибудь поблизости, чтобы мать могла навещать вас.

Но не ты, с ненавистью подумала Иви. Не желаю, чтобы ты меня навещал, мерзкий ты человек!

— А теперь можешь умыться и причесаться, — приказал этот душегуб. — На голове у тебя неизвестно что творится. Жду тебя внизу, и побыстрее.

— Но я не хочу…

— Мы все порой делаем то, что совсем не хочется, — отрезал он. — Если ты не придешь, все уставятся на меня обвиняющими глазами, и я буду вынужден вернуться и привести тебя в гостиную. Если ты не хочешь сделать это для меня, сделай ради брата. Я думаю, он был уверен, что мать его ребенка будет соблюдать светские приличия в доме и сведет к минимуму детские выходки.

С этими словами Георгос вежливо, но твердо закрыл дверь, оставив Иви глядеть ему вслед.

Детские выходки?

Детские выходки!

Ну, она покажет ему детские выходки!

Ее глаза яростно обежали комнату в поисках чего-нибудь, подходящего, чтобы можно было швырнуть.

В пределах досягаемости оказалась только ее шляпка. Она сгребла ее с подушки и запустила в дверь, словно летающую тарелку. Но этот легкомысленный снаряд был слишком легким, значительно не долетев до цели, он приземлился с тихим шлепком. Прошагав к этому месту, Иви мгновение глядела на жалкий комочек и, дав волю безрассудной яростной вспышке, принялась неистово топтать шляпку ногами.

Побуйствовав так несколько секунд, она остановилась с круглыми от ужаса глазами, наклонилась и подняла с пола изуродованный головной убор с порванной вуалью и поломанным цветком. Потрясенно моргая, Иви уставилась на ни в чем не повинные останки хорошенькой голубой шляпки и постаралась справиться с подступившими к горлу рыданиями. Я совсем обезумела, подумала она, просто обезумела. Ничего подобного, остановил ее голос безжалостной честности. Ты просто плохо воспитана и плохо себя ведешь. Георгос прав. Леонидасу сегодня было бы стыдно.

Она чуть не заплакала при этой мысли. Леонидас, добрый, нежный, ласковый Леонидас! Господи, как же его не хватает!

Но не в постели, как могли вообразить обитатели этого дома, с горечью подумала она. Теперь, по прошествии времени, единственный опыт интимных отношений с ним вспоминался как нечто крайне неудачное и незначительное. Да и могло ли быть иначе? Она — девственница, а он — расстроен и нездоров. Не хватало ей другого — привычного общения с Леонидасом, их бесед до глубокой ночи, совместного слушания музыки. Самого его присутствия, спокойного и сосредоточенного, благотворно действовавшего на нее всякий раз, когда подступали тревога и беспокойство.

Прежде всего их отношения представляли собой единение душ, а не единение плоти. Возможно, со временем и при других обстоятельствах и физическая сторона их связи наладилась бы. Тогда она отмела в сторону свои огорчения по поводу того, что первый опыт телесной связи оказался таким коротким и болезненным. Будут и другие ночи, сказала она себе. В следующий раз все будет иначе.

Но не было ни других ночей, ни следующего раза…

Внезапно опомнившись, Иви с изумлением обнаружила, что стоит посреди, спальни и комкает уже совершенно изуродованную шляпку. Да что с ней происходит? Она словно готовый взорваться вулкан. Никогда такого с ней не было. То она при всех закатила пощечину Георгосу, теперь отыгралась на шляпке. Пришлось крепко прикусить нижнюю губу — ее распирало страстное желание заорать во все горло.

Вкус собственной крови заставил ее опомниться.

Приступ бешенства сменился жгучим стыдом. Что бы подумал о ней Леонидас? Надо немедленно успокоиться, сейчас же, сию же секунду. Она замужняя женщина, будущая мать, а не вздорный, непослушный ребенок.

В памяти всплыли слова Георгоса насчет детских выходок — они-то и разъярили ее своей точностью. Она ему еще покажет! С этого момента она станет спокойной и зрелой женщиной, образчиком самообладания. И никаких вспышек гнева, никаких девичьих красок на щеках! И никакого дурацкого заикания!

Несколько минут спустя по лестнице спускалась совсем другая Иви — собранная, спокойная, лицо ухоженное, густые темные волны роскошных волос прихвачены гребнями. Она спускалась, ступенька за ступенькой, сосредоточившись на своем новом состоянии, пока нога ее не ступила на персидский ковер холла и проблема появления в гостиной не стала неотвратимо близкой. Тут ее самообладание дало заметную трещину.

Что все думают о том ужасном представлении, которое она устроила? Наверняка оно вызвало недоумение и мысли о том, что же бедный Леонидас нашел в этой истеричной глупышке? Скорее всего, жалеют Георгоса, заимевшего нежеланную жену и чужого ребенка. Иви даже застонала от своих мучительных предположений. Ну почему Георгос не позволил ей остаться наверху? Мог бы сказать, что у нее разболелась голова. Эмилия принесла бы ей поднос с едой. Господи, почему ей не дано походить на Риту, которая умеет владеть собой в любой ситуации, не волнуясь, что подумают другие, в том числе ее босс.

Иви готова была силой передвигать ноги через холл к гостиной. Когда она осторожно — слава тебе, господи! — вошла в открытую дверь, на нее никто не обратил внимания.

Сидя на шелковой парчовой кушетке, Рита прихлебывала шерри и болтала с Алис. Георгос и Янис с бокалами виски стояли у камина, Эмилия хлопотала у буфета.

Она нервно кашлянула, и все посмотрели на нее, перестав делать то, что делали. Она застыла под любопытными взглядами, не в силах сделать ни шагу. Установилось неловкое молчание, и она уже решила покинуть поле боя, когда Георгос подошел к ней, удерживая ее взглядом и не давая двинуться с места.

— Тебе уже получше? — осведомился он в своей обычной хладнокровной манере.

Иви с радостью отметила, что красный отпечаток на его щеке исчез.

— Я в полном порядке, спасибо. — Получилось несколько зажато, но, слава богу, без всякого заикания. Она облегченно вздохнула. Может, удастся пережить и следующие несколько минут.

— Вот и хорошо. Тогда пойдем, я налью тебе выпить. — Взяв за руку, он повел ее по гостиной.

Вел он ее странно нежно, ничто не напоминало ту жесткую хватку, что была там, наверху. И все же ее сердце отчаянно забилось. Нервы, решила Иви. Она не хотела допустить, что это обычный страх. Ну с чего бы ей бояться Георгоса? Нелепая мысль. Страх следует оставить для врагов, а он ей совсем не враг. И она его вовсе не ненавидит. Просто некоторое время так думала глупенькая девчонка, еще жившая в ней.

И не хочет она, чтобы кто-то думал, будто она его ненавидит. Внезапно решившись, Иви остановилась, выдернула свою руку и повернулась ко всем лицом.

— Я… я хочу вам сказать, — начала она в сильном волнении. — Я… мне… очень неловко за ту сцену, что здесь произошла. И… и за то, что я ударила Георгоса. Я прошу извинения. Нет, Георгос, позволь мне. — Она заупрямилась, когда он, скорчив гримасу, собрался ее прервать. — Я должна это сказать.

Еще раз глубоко вздохнув, она продолжила спокойно и рассудительно:

— Я была совсем не права, поступая так, как поступила. Должно быть, поведение Леонидаса в твоих глазах действительно выглядело немного безответственным, и можно понять, почему ты рассердился на него. Не думаю, чтобы многие братья сделали бы то, что сделал сегодня ты. — На глаза навернулись слезы, но она сдержалась. — Я уверена, Леонидас хотел бы, чтобы я тебе помогала, а не… не прибавляла трудностей в жизни. Я… у меня такое чувство, будто я… подвела его.

В этот момент она уже справилась с собой. Заметив, что она держится из последних сил, Рита вскочила на ноги.

— Что, за ерунда! Леонидас гордился бы тобой сегодня, — твердо заявила она, подойдя к Иви и взяв ее руки в свои. — А, люди?

Все вокруг утвердительно забормотали. Все, но не Георгос, как она с огорчением заметила. Он стоял рядом и хранил стоическое молчание.

— И я уверена, Георгос не держит на тебя зла за то, что ты его малость отхлестала, — с жаром продолжила Рита. — Это не в первый раз дама дает ему отведать своей ручки, — насмешливо добавила она.

— Я знаю одну женщину, которой просто необходимо отведать с тыла руку некоего мужчины, — пробормотал он себе под нос так, чтобы слышали только Иви и Рита.

Этот обмен репликами до того озадачил Иви, что она обо всем забыла и уставилась на Риту, которая, похоже, обрадовалась, увидев на губах шефа суховатую незлую улыбку. Иви окончательно растерялась. Они друзья или враги? Она совсем не понимала их отношений.

— Давайте отведаем деликатесов, зря, что ли, Эмилия старалась? От одного взгляда на них прямо слюнки текут, — продолжила Рита. — Я уже не могу терпеть.

Некоторое время вечер шел достаточно гладко. Эмилия наготовила множество закусок, которые не требовали ни вилок, ни ножей и которые можно было есть стоя или сидя с маленькой тарелочкой на коленях. Разговор крутился в основном вокруг потрясающе вкусного угощения и затянувшейся дождливой погоды — обе темы вполне безобидные.

Напряжение этого дня не прошло даром: Иви почувствовала, как в лобной доле возникла и начала разрастаться боль. Янис предложил ей бокал красного вина, она с готовностью взяла его и присела на кушетку, откуда только что встали Алис и Рита. Она потягивала мелкими глоточками вино и чуть заметно улыбалась, вспоминая те вечера, когда они с Леонидасом сидели у камина или на заднем крыльце, прихлебывая дешевый кларет, и обсуждали книгу, которую она только что прочитала.

Память унесла Иви совсем в другой мир, и она вздрогнула, когда Янис спросил, о чем она задумалась. Как ему ответишь? Янис никогда не поймет, что они пережили с Леонидасом, что она испытывала к нему. В его глазах, как и в глазах Георгоса, Леонидас был неудачником, невзрачным лысеющим тридцати шестилетним бедолагой, который не имел никакого права на любовь молодой хорошенькой девушки.

Она видела, как всех шокировал ее приезд в Павлиди-холл, где ее представили как фактическую жену Леонидаса. Даже его мать не могла скрыть удивления, хотя Леонидас был ее любимым сыном. Сообщение о ребенке встретили таким красноречивым молчанием, что Иви поняла: его даже не считали в достаточной степени мужчиной, способным стать отцом.

Что ж, они ошибались, не так ли? — вызывающе подумала она, сцепив пальцы на чуть округлившемся животе. На следующей неделе она сходит на ультразвук и будет знать, мальчик это или девочка. Хорошо бы мальчик и похожий на Леонидаса.

— Я вижу, вы не настроены на легкую болтовню, — шепнул Янис. — Я только хотел сказать, что считаю вас молодцом и надеюсь, все будет хорошо. Но если получится что-то не так и понадобится плечо, чтобы на него опереться, знайте, у вас есть такое плечо. Только позовите меня.

Иви благодарно ему улыбнулась.

— Вы очень добры, Янис. Я это запомню. Спасибо вам.

Янис потрепал ее по руке и встал, едва не задев при этом плечом Георгоса.

— Уже уходишь, Янис? — каким-то бесцветным голосом спросил он.

Слегка ошеломленный Янис взглянул на часы.

— Нет еще, — ответил он. — Я собирался налить себе еще бокал.

— Иви уже хватит, — распорядился Георгос, глядя на ее опустевший бокал.

— Может, это ей решать?

Иви думала то же самое.

— Георгос, — подошла к ним Алис, сглаживая этим неловкость момента, — почему бы тебе не поставить какую-нибудь музыку? Что-нибудь приятное и успокаивающее. Моцарта, пожалуй. Вам ведь нравится Моцарт, Иви? Вы его позавчера слушали.

— Моцарта я обожаю, — призналась Иви. — Это любимый композитор Леонидаса.

Алис тоскливо вздохнула.

— Конечно… Знаете, я давала ему слушать Моцарта с самого рождения, он всегда засыпал под его музыку.

— Под Моцарта кто хочешь уснет, — проворчал Георгос, с явным раздражением направляясь к проигрывателю.

— Не обращайте на него внимания, — прошептала Алис, усаживаясь с ней рядом. — Он всегда немного ревновал меня к Леонидасу, даже непонятно отчего. Бедный мой сын не обладал достоинствами своего брата. Он рос очень болезненным ребенком, а Георгос даже не простужался. Сколько бессонных ночей просидела я у кроватки Леонидаса, особенно когда у него была астма.

Иви подумала, что, возможно, Георгос испытывал ревность не к самому Леонидасу, а не к тому, что вся любовь и внимание матери явно доставались старшему сыну. Иви не имела ни братьев, ни сестер, но она легко представила, как тяжело расти, зная, что тебе предпочитают брата или сестру. Правда, отец Леонидаса выделял младшего сына, так что он видел и любовь, и внимание. Но не материнские.

Раздались первые чистые ноты моцартовского концерта до мажор для скрипки и арфы, и разговоры разом утихли. От выбора Георгоса у Иви больно сжалось сердце, и видения недавних дней живо всплыли в памяти. Бросив взгляд на пустое кресло напротив, она почти увидела там Леонидаса с запрокинутой головой и полуприкрытыми глазами — он всегда так слушал это произведение.

— Ах-х, — выдохнула рядом Алис. — Какое волшебство… какое блаженство.

От внезапной боли Иви скрипнула зубами, понимая, что не может попросить выключить проигрыватель. Не сдержав легкой гримасы, она глянула в ту сторону и встретилась глазами с Георгосом, который в ту секунду обернулся. Иви потрясла суровая жесткость его лица, с которой он шагнул к ней.

Сочувствия к нему как не бывало. Этот человек сделан из гранита, такие никогда не чувствуют себя обделенными материнской любовью. Или вообще чьей-нибудь, если уж на то пошло. Вряд ли он хоть раз в жизни испытывал чувство, похожее на любовь. Ничего удивительного, что его брак распался. Ни одна нормальная женщина не вынесет жизни с каменным утесом.

— У тебя усталый вид, Иви, — резко заявил он, подходя к ней. — Думаю, тебе пора в постель.

— Да, дорогая, вы действительно выглядите усталой, — согласилась Алис.

Иви решила возразить, но здравый смысл победил. Она и вправду устала, головная боль усилилась. Кроме того, перспектива остаться здесь и слушать Моцарта представлялась ей невыносимой.

— Ты прав. Я действительно устала. Когда Георгос протянул ей руку, она заколебалась, но потом решительно вложила свою ладонь в его. Большая сильная рука сомкнулась вокруг ее пальцев и помогла подняться — очередное напоминание о том, какой он огромный. И высокий. Даже на каблуках приходится запрокидывать голову, чтобы взглянуть ему в лицо.

— Я провожу тебя наверх, — предложил он.

Иви запаниковала, заикание тут же вернулось к ней.

— Н-нет, я… я… — Она попыталась выдернуть руку, но его пальцы сжались еще плотней.

— Не будь смешной, — прошипел он. — Я тебя не съем. — Обращаясь ко всем, он громко объявил: — Я отведу Иви в спальню, пожелайте ей доброй ночи.

Все попрощались с ней. Рита подошла, чтобы поцеловать ее в щеку, и увидела, как Георгос все еще держит ее руку. Жар смятения заливал щеки и шею Иви. Глаза Риты в ответ округлились, от чего Иви перепугалась еще больше. Она вспомнила, как однажды Рита сказала ей, что мрачная задумчивость Георгоса привлекала немало женщин, находивших его весьма многообещающим и чрезвычайно сексапильным.

Но я не из их числа! — хотела она крикнуть подруге, глазами сигнализируя о своих расстроенных чувствах.

Но эти сигналы не достигли цели, судя по тому, что, когда Георгос повел Иви из гостиной, лицо Риты отразило холодное понимание. Боже мой, неужели она думает, что этот человек меня привлекает? Неужели полагает, будто я хочу, чтобы он держал меня за руку! Может быть, она решила, что я хочу иметь его в своей постели!

На лестнице Иви попыталась освободить свою руку, и Георгос тут же остановился, явно пребывая на пределе терпения.

— Да что с тобой, черт подери? — набросился он. — По-твоему, я чудище какое-то, и тебе до смерти страшно даже за руку меня держать? Или ты думаешь, Леонидас на небесах сердится на тебя за то, что другой мужчина до тебя дотрагивается, и ты это разрешаешь?!

Нет! Как он мог такое сказать! Леонидас не был ни ревнивцем, ни собственником. Никогда!

— Тогда почему ты так меня боишься? — спросил Георгос в полном раздражении.

— Я? Боюсь?

— Да, боишься, — отрезал он. — Совершенно явно. Стоит только подойти к тебе ближе, чем на метр, как ты начинаешь трястись и заикаться. Причем только со мной! С другими ты не заикаешься. К тебе возвращается нормальная речь, когда ты в ярости, когда забываешь свой страх. Рита порой говорит, что я настоящий грубиян, может, частично этим и объясняется твоя реакция. Но должен тебе сказать, Иви, это просто, невыносимо. Совершенно невыносимо!

— И-извини.

— Ну вот, видишь?

Она повесила голову, чувствуя себя униженной и несчастной.

— Нет! Смотри на меня!

Она повиновалась, но глаза ее заволоклись слезами.

Он мучительно застонал.

— Ну вот, снова… Черт, я же не хотел. Правда, господи, ну не плачь. Я этого не вынесу.

Прежде чем Иви успела возразить, он привлек ее к себе, крепко обнял и погладил по волосам.

— Я не хотел тебя обидеть, — прохрипел он. — Честно. Извини, если я был груб. Но ты не представляешь, как трудно… все это. Господи, если бы ты только не была такой… такой…

Несколько удивительных мгновений длилось это объятие, потом он резко отстранил ее, дыхание его выровнялось, лицо снова стало угрюмым, как всегда. Может, еще угрюмей.

— Извини, — выдавил он. — Я, как обычно с тобой, опять натворил дел. Иди спать. В следующий раз постараюсь справиться с собой получше.

Он развернулся и быстро сбежал вниз. Иви глядела ему вслед. Голова у нее шла кругом.

Боже мой, думала она, задыхаясь, и смотрела на свои ладони, все еще чувствуя в них горячую пульсацию там, где они касались его твердой широкой груди. Почему же она не оттолкнула его этими ладонями? Почему расправила пальцы, приникая головой к его груди?

Она нашла себе слабое оправдание в том, что так хорошо, так тепло, когда тебя обнимают и гладят, его сильные руки — словно убежище от всей ее боли и горя.

Ей и в голову не пришло, что здесь кроется что-то дурное. Или опасное. Она вообще не думала.

И все-таки трудно поверить, что случилось то, что случилось.

Георгос… распаленный. Георгос… желающий ее. Георгос… вовсе не бесчувственная холодная машина. Ничего холодного или бесчувственного не было в том, что уперлось ей в живот, плотное, пульсирующее, живое.

И час спустя она не могла опомниться, лежа в постели и бессмысленно глядя в потолок. Впервые с тех пор, как она поселилась в этом доме, ее ночные мысли были не с Леонидасом и не о будущем ребенке. Она пыталась восстановить в памяти тот момент, когда до нее дошло, что Георгос желает ее, когда она поняла, что именно почувствовала своим телом.

В одном она не сомневалась — он не сразу оттолкнул ее, на несколько секунд поддался своему порыву, прежде чем разум в нем одержал верх.

Конечно, все это мало что значило. Всем известно, что мужчины возбуждаются легче женщин. Георгос мог так же легко загораться от объятий с другой женщиной. Это не значит, что он предпочитает ее. Не может такого быть — она ему даже не нравится. И раздражает его до смерти.

И все же Иви растревожилась. Лучше бы ничего этого не было. Как она утром посмотрит ему в глаза? Это неловко, и смущает, и… и…

Она перекатилась на другой бок и несколько раз ткнула кулаком в подушку. Лучше от этого не стало. По правде говоря, стало хуже, напомнив чем-то ее безрассудное обращение с голубой шляпкой.

От отвращения к себе она неподвижно застыла, вытянув руки и вцепившись ими в простыню.

— Я скоро усну, — сказала она вслух. — Вставать не буду и не пойду вниз. Не стоит рисковать и еще раз встречаться с Георгосом.

Снова и снова повторяла она эти слова как заклинание, пока действительно не уснула.

4

На следующее утро Иви проснулась совершенно разбитой. Но на часах в спальне было уже больше восьми, значит, спала она вполне достаточно, хотя и неспокойно, о чем говорило состояние простыней и одеял.

Такой она не была со дня похорон Леонидаса, совсем подавленной и одинокой. Одной на всем белом свете.

Даже от мысли о ребенке ей не стало лучше. Он или она появится только через пять месяцев, а как хотелось бы уже сейчас любить и прижимать кого-нибудь к себе.

Сейчас ее переполняло горе от потери единственного человека, которого она любила, и от того, что из самых лучших побуждений она вышла замуж за его брата, а теперь всем сердцем желала, чтобы этого никогда не было. Ей следовало отказаться, несмотря на обещание, данное Георгосом у смертного ложа брата, и идти своей дорогой, стать хозяйкой собственной жизни. А она по слабости позволила властному брату Леонидаса взять ее под крыло, ввести в их семью и все за нее решать. Иви знала, что она не такое уж безвольное создание, каким считал ее Георгос. Стойко стоять на своем она умела и не раз убеждалась в этом. Вот почему ее так поражала собственная реакция на Георгоса. То, что она тушевалась в его присутствии и в большинстве случаев безропотно ему подчинялась, свидетельствовало о силе его личности.

Несколько утешало ее то, что теперь он намерен развестись с ней сразу после рождения ребенка и поселить их отдельно. Без сомнения, вдали от него ей будет гораздо спокойнее и к ней вернется обычная уверенность в себе. Он не слишком-то хорошо действует на нее. Иви покривила бы душой, сказав себе, что ночное происшествие на лестнице не добавило ей тревог.

Георгос совершенно не походил на Леонидаса, однако вчера она получила доказательство того, что заблуждается относительно его бесстрастности и холодности. Тот мужчина, который вчера держал ее в объятиях, не был ни бесстрастным, ни холодным. Не был, шут возьми! От одной этой мысли у нее сжалось в животе. Как трудно будет встретиться с ним сегодня и не выглядеть глупо при этом.

Вздрогнув, Иви откинула одеяло и встала. По крайней мере, до вечера можно будет не волноваться. Георгос уже давно в своем обожаемом офисе, управляет и властвует, прикидывая, как заработать очередной миллион, и берет в оборот Риту.

Просто трудоголик какой-то, удрученно подумала Иви, плетясь в ванную, чтобы окончательно проснуться под душем. Работает в офисе как вол шесть дней в неделю, с восьми утра до шести вечера. В семь приходит домой, в половине восьмого у него обед, а потом снова дела в кабинете. Нередко из-под его двери виднелась полоска света, когда Иви отправлялась спать, что бывало довольно поздно, если она смотрела телевизор или видео. Как он только выдерживает? Единственный выходной — воскресенье — он отдавал в основном гольфу.

Спустя полчаса, подходя к лестнице, Иви чувствовала себя гораздо бодрей. Могло быть и хуже, подумала она, тошнило бы по утрам, как многих женщин в первые месяцы беременности.

Честно говоря, порой она забывала, что беременна, особенно когда облачалась в свободную одежду вроде темно-бордового спортивного костюма, который она решила надеть сегодня. Может, когда ребенок начнет шевелиться, все будет по-другому. Но пока о ее состоянии напоминала чуть раздавшаяся талия, набухшие груди и слегка округлившийся животик.

Она спускалась по ступенькам в совершенно тихом доме. В Павлиди-холл вообще тихо — стены в два кирпича и тяжелые двери заглушали любые звуки. Улица тоже была тихой, кончалась тупиком, и машины здесь ездили мало. Впервые попав сюда, Иви поразилась великолепию дома, пока не поняла, что весь этот район такой — некоторые соседние дома даже больше и роскошнее.

Когда Иви расспросила Эмилию об истории дома, та рассказала, что строил его в тридцатые годы двоюродный дед Георгоса, что после смерти старика, который не имел своих детей, дом унаследовал его отец. Первоначально это было двухэтажное здание, и Алис значительно его обновила. Услышав это, Иви поняла, откуда идет теперешняя спокойная элегантность особняка.

Дом по завещанию оставался в ее распоряжении, и она могла делать с ним все, что заблагорассудится, о чем Алис не преминула напомнить Георгосу неделю назад, когда убрала со стен несколько подлинных живописных полотен и повесила вместо них картины Леонидаса, привезенные Иви и подаренные его матери.

Тогда Иви сочла весь этот инцидент — сердитые возражения Георгоса — чрезвычайно удручающим. Меньше всего ей хотелось бы вносить раздор в их семью. Георгос показался ей бессердечной глыбой льда. Но теперь, в свете некоторых событий и фактов, она испытывала к нему известное сочувствие. В конце концов, картины не принадлежали к первоклассной живописи.

То, о чем она сейчас подумала, заставило ее замереть у подножия лестницы, потрясенную новым видением таланта Леонидаса. Или отсутствия его.

На какую-то секунду ей показалось, что она предает его память. Сколько раз она хвалила его картины? Сколько раз говорила, что однажды он станет известным художником, и его полотна будут висеть в галереях и домах миллионеров?

Неужели она все время знала, что лжет? Нет, решила она и с облегчением вздохнула, не знала. Только здесь, увидев в доме настоящую живопись, она поняла, что его работам далеко до подлинного мастерства. Самые лучшие из них были очень среднего уровня, их дилетантство теперь стало для нее очевидно.

Иви нахмурилась. Понимал ли это Леонидас? Когда он качал головой в ответ на ее комплименты, улыбаясь своей мягкой печальной улыбкой, знал ли он настоящую правду? Что он не был хорошим художником, что он не был хорош ни в чем… кроме, разве того, что сумел заставить ее полюбить его и нуждаться в нем?

Глаза ее защипало от слез.

Ах, Леонидас…

Какое-то мгновение Иви еще пребывала в состоянии виноватой жалости, а потом разозлилась на себя. Хватит, твердо сказала она себе.

И с этим энергичным решением развернулась и зашагала по нижнему этажу, мимо закрытых дверей по обе стороны коридора, к той, которая вела в самое сердце дома — в кухню.

Зайти туда можно было с разных сторон — кухня была той комнатой, где часто собиралась семья, где ели попросту, без соблюдения особого этикета, где смотрели телевизор и дружески общались. Здесь было просторно, солнечно, тепло и, между прочим, готовили еду на двадцать персон.

Открыв дверь, Иви с облегчением увидела, что, кроме Эмилии, в кухне никого нет. В глубине души ее не покидало беспокойство, не остался ли Георгос почему-либо дома. Но, похоже, их свадьба не повлияла на обычный распорядок его дня, чему она только порадовалась. За немногие прожитые здесь недели она успела понять, что присутствие его в доме создает какую-то особую атмосферу: воздух начинает напряженно вибрировать. Разговоры сходили на нет, Алис еще больше уходила в себя. Эмилия, милейшее существо, тоже менялась — ее приятно суховатый юмор обретал некоторую едкость, особенно в разговоре с Георгосом.

Когда Иви вошла в кухню, Эмилия круто обернулась, на ее морщинистом лице добавилось еще морщинок от мгновенной улыбки.

— Никак, сама миссис Рип ван Винкль, — поддразнила она.

Иви улыбнулась в ответ.

— Да уж, сегодня я поспала, так поспала. Алис еще не встала?

— Она в утренней гостиной с чайником и газетами.

— Тогда не буду ей мешать.

Алис могла провести за газетами все утро, прочитывая их от корки до корки, решая все кроссворды, даже головоломки «Геральд». Чаще всего она их сама разгадывала, но иной ответ ей никак не давался. Ни Иви, ни Эмилия помочь не могли, потому что вопросы были всегда самыми трудными и непонятными.

Иногда, но не часто Алис дожидалась вечера и обращалась к Георгосу, и он в считанные секунды распутывал этот клубок. Однажды сам заполнил пустые клеточки, увидев на кухонном столе незаконченный кроссворд, чем вызвал неудовольствие Алис, посетовавшей, что он испортил страницу безобразно крупным почерком точь-в-точь, как его отец: тяжелая рука и никакого врожденного изящества.

Вспомнив вдруг этот случай, Иви задумалась. Почему это, когда она думает о Георгосе, он всегда предстает страдающей стороной в этой семье? Случайность ли это? Ведь это же Леонидас вытянул короткую соломинку! Георгоса бог наделил всем — внешностью, энергией, умом. По словам Риты, в студенческие годы он славился как атлет. Девчонок за ним бегало без счета. Отец боготворил его. Зато не любила собственная мать. Зато оставила жена. И сейчас жениться ему пришлось фиктивно, чтобы узаконить ребенка своего брата.

Снова в ней что-то шевельнулось. Жалость? Нет, чувство было более сильным, более эмоционально окрашенным.

— Как Георгос сегодня? — спросила она у Эмилии так внезапно, что домоправительница бросила на нее изумленный взгляд.

— А почему ты спрашиваешь?

— Так просто, — сказала она и пожала плечами, выдав этим жестом свое внутреннее смятение.

— Он сегодня злой как черт. Честно говоря, по-моему, был с похмелья.

— С похмелья?

Эмилия хмуро кивнула.

— В последнее время он прикладывается к бутылке. С тех самых пор, как умер Леонидас. Так было, когда эта дрянь, его жена, сбежала с кинопродюсером.

— С продюсером? — вскинулась Иви, горя желанием узнать, наконец, о том, как расстроился брак Георгоса.

Эмилия насупилась.

— С каким-то богатым американцем, который тут таланты выискивал. Она укатила с ним в Штаты. Дорогая Анна всегда метила в актрисы, хотя, по мне, она и на школьной вечеринке сыграть не смогла бы. Правда, фигура у нее хорошая, что есть, то есть. Да, пожалуй, и личико подходящее, но блондинка-то она ненастоящая. И бюст сомнительный. Впрочем, кто их сегодня знает.

— И как долго Георгос был женат?

— Всего два года. По-моему, он был малость не в себе, когда связался с этой красоткой. Отец только-только умер, Леонидас дал тягу, едва не обанкротившись, и он работал по двадцать четыре часа в сутки ради спасения фирмы, когда в его жизнь вошла эта. У бедного малого не было никаких шансов устоять.

Иви удивило неожиданное сочувствие в голосе Эмилии. Ей всегда казалось, что домоправительница не слишком жалует своего хозяина.

— Он любил ее? — спросила она.

— С ума по ней сходил, дурак обманутый.

— Ой…

— Она целыми часами трудилась над своей внешностью, каждый вечер принимала душистую ванну, и едва Георгос входил в дом, затаскивала его наверх в спальню. Противно было смотреть, как она оплела его. Заставила думать, что он для нее — вся жизнь, а потом разом прихлопнула, вот так вот! — Эмилия щелкнула пальцами.

Иви поморщилась.

— Вот-вот, мы с Алис тогда тоже так себя чувствовали, — согласилась Эмилия. — Но против нее ничего не могли ни сделать, ни сказать. Любовь слепа. И плотская тоже. Георгос в этом очень похож на отца, а тот был отнюдь не глух к голосу плоти. Может, мне не следует так говорить, но отец Георгоса не относился к числу верных мужей. Алис притворялась, будто не знает, но, по-моему, она знала. Она…

Телефонный звонок прервал излияния Эмилии, отчего Иви стало значительно легче. В самом деле, ей совершенно не хотелось слушать интимные подробности брака Алис, хотя сведения о первой жене Георгоса она восприняла по-другому. Что за стерва!

— Рита? — услышала она вдалеке голос Эмилии. — Да… Он?.. Куда?.. Насколько?.. Понятно… Да все приготовлю… Пока, дорогая. До встречи.

Эмилия со вздохом повесила трубку.

— Помяни черта, — пробормотала она.

— Что там?

— Мне надо собрать дежурный чемодан для господина и повелителя, — сухо пояснила Эмилия. — Рита уже едет за ним. Георгос уезжает на пару дней.

— У-уезжает?

— Да, летит сегодня в Турцию, на Золотой берег. По делу. Или так говорит, — пробормотала Эмилия.

Иви умолкла, понимая в глубине души, что намек Эмилии скорее всего правда. Не в деловую поездку он отправляется. Он едет избавляться от сексуальной неудовлетворенности, вызванной прошлой ночью. Возможно, это и есть то, что он назвал благопристойным поведением, и нет причин расстраиваться, это благоразумное решение.

Отчего же она так расстроилась? Нет, решила Иви в конце концов, и вовсе она не расстроилась. Просто ее раздосадовало, что Георгос собрался уехать, даже не попрощавшись с ней приличия ради. Конечно, жена она ему фиктивная, но все равно, мог бы и позвонить. И с ней, и, кстати, с собственной матерью. Да он просто невежа!

Остаток дня негодование в ней медленно разгоралось, особенно после того, как в дом ураганом влетела Рита со строгим наказом своего босса не задерживаться и не болтать, а быстренько возвращаться в офис. Иви вновь пересмотрела свое мнение о бесчувственной машине. Он и есть такая машина, а вчерашняя его сексуальность тем более не имеет ничего общего с настоящим чувством. Настоящие чувства зарождаются в сердце и голове, а то, отчего страдал Георгос, зародилось явно ниже пояса.

Особенно раздражала Иви сама мысль о том, как именно он собирался сбросить свое напряжение. Заглянет ли в свой черный блокнотик, где записаны имена и адреса дам? Повезет ли с собой тайную любовницу? Или подцепит какую-нибудь дамочку в баре?

Но уж, конечно, он не станет оплачивать профессиональные услуги! От одного этого предположения ей стало дурно и что-то перевернулось в животе. Нет, ему нет нужды прибегать к плате за секс. И он не тот человек, чтобы рисковать своим здоровьем. Его женщины должны быть умными, умудренными сексуальным опытом особами, которые пекутся и о своем благополучии, и о благополучии партнера. Эта игра зовется безопасным сексом, единственная ее цель — взаимное удовлетворение.

Но ее передергивало и от этих мыслей.

К ланчу Иви извелась до того, что решила прибегнуть к единственному спасению от этого состояния — к физической работе.

— Почему бы не начать весеннюю уборку дома на этой неделе? — предложила она Эмилии за сандвичем с сыром и томатом. — Несколько дней назад вы сказали, что пора все хорошенько перетряхнуть. Я могла бы начать с окон.

Эмилия отвела взгляд от телепередачи «Полдень снами» и с досадой посмотрела на Иви.

— Ну что ты говоришь, Иви. Я защитила твое право немного похлопотать по дому, но ты не в том положении, чтобы взбираться по лестнице, занимаясь мытьем окон и тому подобными вещами. Да и я давно уже стара для этого. Для такой работы мы всегда вызываем службу уборки.

— Вообще-то правильно, — согласилась Иви, — я могла бы выстирать и выгладить занавеси. А полы?

— Ни в коем случае! Георгос с меня живьем кожу сдерет, если я позволю тебе натирать полы. Нет, занавеси, как обычно, я отдам в чистку. А полов слишком много. Ты устанешь. Если у тебя руки чешутся, займись серебром, его надо перечистить. Это хорошая сидячая работа.

— Что за хорошая сидячая работа? — спросила Алис, входя в кухню с газетой в руках.

— Иви собирается почистить столовое серебро.

Алис одобрительно улыбнулась.

— Вот умница. Не посмотрите ли этот последний пункт кроссворда? Я никак не соображу, а Георгоса нет, чтобы спросить…

К вечеру Иви надеялась, что никогда больше не увидит ни столового серебра, ни мудреных кроссвордов. Ее бедные мозги бились над разгадкой без всякого толку, пока Алис по внезапному наитию не догадывалась сама. Распутывать все эти ребусы, решила Иви, почти так же нудно и утомительно, как чистить бесконечное количество столовых приборов. Честно говоря, лучше уж коров доить, а эту работу она не особо-то жаловала.

Единственной наградой за тяжкие дневные труды стала благословенная усталость и возможность заснуть без всяких метаний, терзавших ее прошлой ночью.

На следующий день с утра прибыла вызванная Эмилией служба уборки, увезя в чистку занавеси, портьеры и пледы и оставив целую команду уборщиков. Двое мужчин занялись мытьем окон изнутри и снаружи, очень складная девушка натирала воском деревянные полы внизу, а еще один служащий чистил наверху ковры.

В середине дня в среду все портьеры и занавеси вернулись на место, дом наполнился чистым и свежим запахом. Иви восхищенно бродила по дому и вдруг высмотрела несделанную работу — забыли протереть потолочные вентиляторы. Никому не сказав ни слова — Эмилия занималась обедом, а Алис отдыхала наверху, — Иви тихонько взяла в шкафчике под лестницей небольшую стремянку, метелочку из перьев и, соблюдая величайшую осторожность, поднялась на верхнюю ступеньку и потянулась метелочкой к первой лопасти.

Когда ей на голову обрушились хлопья пыли, Иви вздохнула, потом слезла с лестницы и пошла к шкафчику — она только что видела там старенький клетчатый шарф и решила повязать им голову.

Снова забравшись на стремянку — шарфик надежно сидел на голове, — она возобновила работу, старательно стирая пыль с каждой из четырех лопастей, и уже приступила к последней, когда большие мужские руки обхватили ее за талию и подняли со стремянки в воздух.

Иви уронила метелку, ее испуганный вздох уже переходил в крик, и тут ее ушей коснулся сердитый голос Георгоса.

— И чем же ты тут занимаешься, дурочка ты такая, а?

5

К тому моменту, когда Георгос поставил ее на пол и, не выпуская из рук, развернул лицом к себе, испуг Иви сменился яростью. Какого черта он ее испугал?! И что он вообще делает дома? Его ждали часа через два, не раньше.

Но она ничего не сказала, глядя в сердитые голубые глаза тоже сердитыми глазами в смятенном молчании, боясь, что на этот раз ее гнев найдет себе выход не в очень благозвучных тонах.

Георгос не стал сдерживаться.

— Я думал, для тебя ребенок Леонидаса важнее всего на свете, — напустился он на нее. — Что тебя понесло на эту лестницу? Ты же могла упасть.

Задетая его намеком, Иви запротестовала:

— Я была в полной безопасности, пока ты не схватил меня сзади и не подвесил в воздухе. У меня чуть сердце не разорвалось.

И это не преувеличение, подумала Иви. Да что там! Сердце у нее колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвется.

Осознав вдруг, что его руки все еще у нее на талии, она панически стряхнула их и поспешно развернулась, ударившись об лестницу подбородком. Боль и неожиданная собственная неуклюжесть взвинтили ее, и она обрушилась не Георгоса.

— Видишь, что ты наделал? — сердито закричала она.

В его вздохе был оттенок мученичества.

— Ничего я не сделал, Иви, кроме того, что попробовал позаботиться о тебе. Брат вверил тебя в мои руки. Я не прощу себе, если подведу его в том, что касается тебя.

Иви мгновенно устыдилась. Это она подводит Леонидаса. Снова превратилась в строптивую мегеру и портит людям настроение. В глубине души она понимала, что не слишком умно поступила с этой лестницей. Эмилия ведь не разрешила ей ничего подобного, а она своевольничает. К угрызениям совести и подспудному пониманию собственной глупости добавилось раскаяние.

— Извини, — сказала она севшим голосом. — Я не стану больше этого делать.

— Да уж надеюсь, — пробурчал он. — Но в следующий раз перед отъездом я дам матери и Эмилии строжайшие инструкции. Твоему здравому смыслу явно нельзя доверять, когда дело касается неуемной страсти к уборке.

Иви испуганно посмотрела на него. Не хватало, чтобы из-за нее у Алис и Эмилии были неприятности.

— Ой нет, пожалуйста, не говори им, — взмолилась она. — Они не виноваты. Правда. Они даже не знают, чем я тут занималась. Эмилия на кухне, а твоя мать отдыхает у себя в комнате.

На его лице появилось недоверчивое выражение.

— Ты хочешь сказать, что бродишь по дому, украдкой наводя чистоту, пока никто не видит? Да что с тобой? Это твоя тайная страстишка, а? Ты, что, одна из тех, кто помешан на чистоте в своем доме и не может пройти мимо, чтоб не провести по мебели пальцем, нет ли пыли?

— Да нет, конечно! Но я люблю, чтобы работа была сделана как следует. Эмилия вызвала уборщиков, а я разглядывала и восхищалась, как все великолепно выглядит, пока не увидела вдруг пыль на вентиляторах. Я просто не могла их не почистить.

— Она просто не могла их не почистить, — сухо повторил он.

В ответ на это саркастическое замечание подбородок Иви вызывающе вздернулся.

— Да, — ядовито выпалила она, — меня одолела страсть к чистоте!

— Ну-ну, — с удивлением воскликнул он. — Не такой ты затюканный котенок, оказывается, а? И наконец избавилась от дурацкого заикания, слава тебе, господи. Надеюсь, насовсем.

Иви уставилась на него, еще раз подумав, что братья далеки друг от друга, как небо и земля.

— Я тоже на это надеюсь.

На губах у него заиграла озорная улыбка.

— Значит, ты поняла, что не такое уж я чудовище?

Иви не могла оторвать от него взгляда. Ни разу за все это время Георгос не улыбался ей. Улыбка, придав теплоту лицу, совершенно его преобразила, исчезла холодная красота, рот смягчился в чувственном изгибе, в леднике голубых глаз загорелись веселые огоньки.

Такого Георгоса, как-то описал ей Леонидас, но до сих пор лично она таким его не видела и сомневалась, существует ли он в действительности. Такому Георгосу не требовалось прилагать усилий, чтобы женщины бросались ему на шею.

Несколько обезоруживающих мгновений она испытывала физическое притяжение, исходящее от Георгоса, потом горькое возмущение снова всколыхнулось в ней, заслонив собой все. Да, Леонидас стоил десятка таких, как этот!

— Я и не считала тебя чудовищем, Георгос, — деревянным голосом проговорила она.

— Не морочь мне голову, — улыбнулся он еще шире.

Сердце Иви затрепетало под действием его улыбки, в животе что-то тревожно ухнуло. Этого не может быть! Чтобы ее влекло к брату Леонидаса? Не может быть!

Но, похоже, так оно и есть…

— Некоторые люди вызывают в тебе все самое лучшее, — зле сказала она, питая отвращение сама к себе. — А другие — все самое худшее.

Улыбка погасла, очарование испарилось. Словно выключили свет. Иви стало легче. Кончилось минутное помрачение, только и всего. Что иное она могла испытывать к Георгосу?

Он резко выпрямился, бессильно опустив руки вдоль тела. Сразу стало видно, что он очень устал, и остатки прежнего сочувствия к нему вновь напомнили о себе. Иви вздохнула.

— Да, — нехотя признал он, — был у Леонидаса такой талант, отдаю ему должное. Он вызывал у людей любовь к себе, несмотря на все его очевидные неудачи. Понятия не имею, как ему это удавалось, — добавил Георгос, покачивая головой.

Слово «неудачи» вызвало у Иви сильнейшее желание по-матерински защитить Леонидаса.

— Ты всегда намекаешь, что он неумеха и неудачник. Но это не так. Если измерять успех тем, насколько ценят человека окружающие, то Леонидас добился величайшего успеха.

Георгос смотрел сквозь нее странно безжизненным взглядом.

— Может, ты и права, Иви. Может, ты и права. — Обогнув стол, он рухнул в большое кожаное кресло, откинулся, на мгновение прикрыв глаза, а потом вновь взглянул на нее.

— Скажи Эмилии, что я дома, ладно? — каким-то слабым голосом попросил он. — Обед, если можно, в семь. У меня куча бумаг, которые надо сегодня посмотреть.

— Хочешь… хочешь, я принесу тебе чашечку кофе? — нерешительно предложила она. Ей вовсе не хотелось быть все время с ним на ножах.

— Прямо сейчас?

— Да.

— Нет, спасибо. Сейчас мне нужно что-нибудь покрепче кофе. Через пару минут я сооружу себе настоящую выпивку. Да не хватай ты эту дурацкую лестницу, бога ради! — вдруг взревел он, рывком подавшись вперед в кресле. — И, будь любезна, сними этот ужасный шарф. Ты смахиваешь на тетушку «не-надо-ли-вам-тут-убраться».

Иви покраснела, сообразив, что совершенно позабыла про свой головной убор. Резко подняв руку, она быстро сдернула несносную полоску шотландки, испытывая унижение от того, что в таком виде предстала перед Георгосом, который всегда являл собой картину непогрешимого великолепия — ни единой морщинки на дорогих деловых костюмах, рубашки ослепительно белые, как его зубы, волнистые волосы в идеальном порядке.

— Не обязательно так орать, — сказала она с несчастным видом. — И не обязательно меня унижать.

— Я не пытался этого делать. Если тут кто и чувствует себя ужасно, так это я.

— Не знаю, с чего бы, — пробормотала она. — И это после того, как ты ездил развлечься на Золотой берег?

— Какие развлечения! Я ездил по делу.

— Ну разумеется!

Они уставились друг на друга. В глазах Иви был прямой намек, в глазах Георгоса — потрясение.

Но оно длилось недолго, лицо у него потемнело, налилось негодованием, холодные глаза медленно оглядели ее. Иви поперхнулась, жалея о глупой несдержанности, давшей понять, что Она знает о цели его маленького путешествия.

— Не понимаю тебя, — колко заметил он. — Все, что я тебе обещал, — это соблюдение благопристойности. Я и соблюдаю ее. В высшей степени. И буду делать так и впредь до нашего развода. А пока не смей меня осуждать. Я этого не потерплю! — Он стукнул кулаком по столу и гневно уставился на нее. — Я определенно не желаю, чтобы меня заставляли чувствовать себя виноватым, когда я, шут его дери, не сделал ничего, в чем меня можно упрекнуть! Я провел пару ночей с женщиной? Подумаешь! А что ты ожидала от меня в данных обстоятельствах? Что я буду сам себя удовлетворять, как школьник?

Господи, пора стать взрослой! Это реальность, а в нормальной жизни реальные мужчины отправляются в постель с реальными женщинами. Понятно? Она содрогнулась от его сокрушительной ярости.

— Да-да, — тихим дрожащим голосом сказала она, — п-понимаю.

У Георгоса дернулось лицо.

— Ступай, — прошептал он, нетерпеливо махнув рукой, и снова рухнул в кресло, закрывая глаза. — Иди, иди.

Она ушла.

6

Обед для нее в этот вечер был отравлен страхом и ожиданием, что Георгос скажет Алис или Эмилии о том, что застал ее на лестнице с метелкой для пыли. Но он не сказал.

Он вообще молчал за обедом, поглощая пищу в мрачной задумчивости. Мысли его явно блуждали где-то за миллионы миль отсюда. Когда мать или Эмилия к нему обращались, он отвечал им кратко, односложно.

Иви полагала, что причина ей известна. Бизнес к этой поездке ни малейшего отношения не имел. Георгос уезжал на Золотой берег не в деловую командировку.

По мере того как она размышляла над этой темой, гадая, много ли пройдет времени, прежде чем он уедет снова, есть ей хотелось все меньше и меньше. Она покосилась через стол на Георгоса, и глаза их встретились. Он посмотрел сквозь нее и вновь обратил взор к тарелке с десертом.

Иви обрадовалась, когда пить кофе он решил в кабинете.

— Не слишком-то, должно быть, удачная была поездка, — пробормотала Эмилия, когда они с Иви убирали со стола. Алис тут же удалилась в свою комнату читать.

Эмилия не знала, что их размолвка привела Георгоса в такое дурное настроение, а сама поездка наверняка прошла успешно.

— Может, он просто устал, — пробормотала Иви, с отвращением отгоняя недвусмысленные видения, то и дело возникавшие в воображении.

— Тогда хватит ему сжигать свечу с обоих концов, — всплеснула руками Эмилия. — Он не высыпается и слишком много пьет. Без него я проверила запасы спиртного в кабинете, там почти не осталось виски, не говоря уж о бренди, водке и коньяке. Надеюсь, он не пойдет по стопам отца. В последние годы перед смертью тот слишком много пил. И слишком прибавлял в весе. По-моему, рановато помирать в шестьдесят.

— А моему отцу было всего тридцать девять, когда он умер от сердечного приступа. — Иви проглотила ком, всегда возникавший у нее при воспоминании об отце.

— Да, я помню, ты говорила, — протянула Эмилия. — Совсем молодой. А сколько же тогда было матери?

— Двадцать восемь.

— Как это печально.

Иви глубоко втянула воздух и медленно выдохнула.

— Да, — согласилась она и принялась укладывать тарелки в стопку.

Этой ночью она никак не могла заснуть. В голове пульсировала тупая боль, слегка побаливал живот. Вдобавок ко всему ее не оставляло беспокойство после стычки с Георгосом. Конечно, он все правильно говорил, признавала Иви. Она не имеет никакого права осуждать его личную жизнь. Да и как, в самом деле, он должен поступать? Он мужчина в самом расцвете сил. Ему всего тридцать четыре, он здоров, красив, полон энергии, жизненных сил.

Человек такого склада, как Леонидас, мог соблюдать целомудрие без особого напряжения — именно так он и делал! Георгос — птица другого полета. Очевидно, он всегда пользовался большим успехом у противоположного пола и не привык обходиться без постельных радостей.

Уже погружаясь в сон, Иви все еще размышляла, какой же тип женщин должен его привлекать. Высокие блондинки с чудесной фигурой, искушенные во всех отношениях?

Наверняка ему должны нравиться высокие, решила она, зевая.

Последняя сознательная мысль относилась к тому, что утром нужно спросить у Эмилии, как выглядела Анна, хотя она уже ее представляла — высокое сексапильное создание с лукавыми голубыми глазами, гривой искусно причесанных светлых волос, идеальной фигурой фотомодели и ногами нескончаемой длины. Ничего похожего на брюнетку-полуитальянку пяти футов двух с половиной дюймов росту, с карими воловьими глазами, длинными волнами неуложенных волос и слишком роскошными и пышными для ее роста формами.

Проснулась Иви от боли.

Какое-то мгновение она ничего не соображала, не понимая, что происходит, пока ее не скрутила от боли очередная схватка. Ужас и неверие отозвались в ее стоне. Нет, нет, этого не могло быть! Просто не могло!

Минуту-другую она не желала поверить в происходящее, но приступ боли заставил ее выползти из кровати и пройти в ванную, где самые худшие опасения подтвердились — все белье было в кровавых пятнах.

— О господи, только не это! — Трясущимися руками она взяла несколько прокладок и пошла в спальню, корчась от боли. Часы у кровати показывали четверть третьего. В такой поздний час все давно уже крепко спят.

Что же ей делать? Придется кого-нибудь разбудить. Тут нужна помощь.

Но кого? Алис каждый вечер принимала снотворное, и ее не растормошишь. О Георгосе она даже и думать не хотела. Стоит только представить его обвиняющий взгляд, когда она скажет, что случилось. Он подумает только одно: сама во всем виновата.

Нет, пусть это будет Эмилия.

Беда только в том, что спала она в своей маленькой квартирке над гаражами, довольно далеко отсюда.

Новая боль охватила ее сильнее и резче, вытолкнув Иви из комнаты в верхний коридор. Поддерживая живот руками, она медленно подошла к лестнице, с каждым шагом чувствуя себя все хуже. У нее случались болезненные месячные, но теперешняя боль была сущей мукой, усиленной душевными переживаниями. Она теряет ребенка Леонидаса. Она начала медленно сползать по ступенькам. Может, еще есть надежда. Может, обойдется без выкидыша, доктор сделает какой-нибудь укол или еще что-нибудь, и все это прекратится.

Достигнув нижней ступеньки, Иви с удивлением заметила полоску света под дверью кабинета Георгоса. Он еще не спал. Резкая боль вдруг снова обрушилась на нее. Ей словно вонзили в живот горячий крюк, и она не сумела сдержать крика.

Дверь кабинета распахнулась, растрепанный Георгос с мутными глазами возник на пороге и уставился на Иви. Она не заметила его удручающего физического состояния, разум ее затуманила боль, слезы застилали глаза.

При виде ее бледного, искаженного болью лица Георгос неуверенно шагнул в коридор.

— Что такое, Иви? — хрипло спросил он. — Что случилось? Ты заболела?

— У меня кровотечение, — сказала она дрожащим шепотом.

— Кровотечение? — довольно тупо переспросил он.

— Да. — И она застонала от боли. Слезы вдруг неудержимым потоком хлынули по ее щекам. — Георгос, — прорыдала она осевшим от волнения голосом, — кажется, я теряю ребенка Ленидаса!

На какое-то мгновение он ошеломленно застыл, но как только Иви начала складываться вдвое от боли, кинулся к ней, подхватил на руки и крепко прижал к себе.

— Ну нет! Если я могу чем-то помочь!.. — Он понес ее наверх.

Всхлипнув, она крепко обхватила его руками и мокрой щекой прижалась к его теплой широкой груди.

— Не сердись на меня, — прерывисто выдавила Иви, когда он внес ее в спальню. — Я не делала никаких глупостей. Честное слово.

— Конечно, ты ничего такого не делала, — сипло согласился он, бережно укладывая её на кровать и накрывая одеялом. Потом бросил на нее встревоженный взгляд. — Кровотечение сильное?

— Не очень, — ответила она, стараясь не пугаться.

Но боль становилась все сильнее.

— Надо позвонить твоему врачу, — сказал ей Георгос. — Ты, конечно, не знаешь его номера?

— Наизусть не помню, — выдавила она, крепко стиснув зубы. — Но… у меня записано… там в записной книжке… на столике в холле… на букву X… Хендерсон.

— Иду звонить.

Как ей не хотелось, чтобы он уходил, но Иви понимала, что это необходимо. Минуты тянулись нескончаемо. Только увидев в дверях Георгоса, она немного расслабилась. Он подошел к ней своей быстрой уверенной походкой и взял ее руки в свои. Какой он сильный, словно в легком тумане подумала она. И добрый. А она так ошибалась, так ужасно ошибалась…

— Пожалуйста, не волнуйся, — ласково начал он, — но доктор хочет, чтобы тебя отвезли в больницу. Он уже выслал «скорую» и встретит тебя там. Они скоро приедут. Я разбудил Эмилию. Она одевается и поедет с тобой.

— А ты не мог бы со мной поехать? — робко спросила она.

Ее просьба, казалось, ошарашила его.

— Ты хочешь, чтобы с тобой поехал я?

Глаза ее заволоклись слезами.

— Да. Я думаю, с тобой мне будет не так страшно. Пожалуйста, скажи, что поедешь. Обещай, что не оставишь меня. Обещай.

— Обещаю. — Он крепко стиснул ее руки.

— Спасибо тебе, — прошептала она и закрыла глаза.

Ребенка она потеряла. И Георгосу пришлось ее оставить — в операционную его не пустили.

Но через два часа, когда Иви перевезли в обычную палату, он сидел там. Вскочив на ноги при виде каталки с ней и в угрюмом молчании наблюдая, как ее приподнимают и укладывают поудобнее на кровать, он подождал, пока врач и сестра вышли из палаты.

— Тебе следовало уйти, Георгос, — сказала она дрожащим голосом, как только они остались наедине. — Наверное, ты страшно устал.

— Свою усталость я как-нибудь переживу, Иви. А обещание есть обещание. — Он подтащил к кровати стул. — Дома я бы все равно не уснул. Как ты себя чувствуешь?

Ее голова поникла, демонстрируя покорность судьбе.

— Нормально, наверное.

— Не старайся быть храброй, солнышко. Если хочется плакать — плачь. Я не против. Мне самому впору заплакать.

— Тебе, Георгос? — На него взглянули ее удивленные глаза.

Вид у него, действительно был удрученный. И не просто удрученный, а какой-то взъерошенный. Ее взгляд медленно прошелся от помятой одежды до заросшего щетиной подбородка и покрасневших глаз.

— Я знаю, — устало сказал он и провел пятерней по всклокоченным волосам. — И выгляжу ужасно.

— Измученно ты выглядишь. Тебе, правда, надо ехать домой.

— Нет, — твердо сказал он, — я останусь. Установилось недолгое молчание. Иви прикрыла глаза. Ее не оставляло тяжелое чувство, что она каким-то образом предала Леонидаса. Может, ей надо было предупредить врача о болезни своей матери? О том, что она неспособна доносить ребенка до срока. Если бы она заранее об этом сказала, ничего бы не случилось, все можно было бы предотвратить. Иви тоненько и горестно заскулила.

— Надеюсь, ты не обвиняешь себя во всем, что случилось?

У Георгоса был строгий голос, и Иви быстро открыла глаза. Она не могла ни подтвердить, ни отрицать его предположение. Что она чувствовала? Вину? Отчаяние?

— Я поговорил с доктором, — продолжил Георгос, — он сказал, что так обычно и бывает, если что-то не ладится с развитием зародыша. Во время твоего последнего визита к нему у него возникли кое-какие подозрения, поэтому тебе и назначили ультразвуковое исследование, но говорить ничего не стали, чтобы тебя не пугать.

— Моя мать страдала хроническими выкидышами. — Иви выглядела совсем несчастной. — Может, и я такая же?

— Маловероятно.

— Но возможно. — Эта мысль приводила ее в ужас, потому что ей всегда хотелось иметь кучу детей.

— Не спеши с выводами, лучше потом спроси у врача.

— Хорошо, — вздохнула она и вновь погрузилась в унылое молчание.

— Расскажи мне о своей матери, Иви, — попросил Георгос немного погодя. — Я знаю о ней только то, что она умерла незадолго до того, как ты пришла жить к брату. Он говорил еще что-то насчет того, что отчим силой пытался заставить тебя стать его женой. Это правда?

Она кивнула.

— Он ведь тоже был итальянцем, отчим-то. Родного отца мама встретила, когда училась в школе. Он у них преподавал.

— Готов поспорить, что родителям мамы это не понравилось.

— Ее родители погибли при землетрясении в Италии. Ее отослали в Грецию к тетке и дяде. Видимо, она была немного бунтаркой, и они не смогли ее контролировать. Во всяком случае, через год после окончания школы она вышла замуж, а через девять месяцев после свадьбы родилась я. Кажется, при моем рождении с мамой что-то случилось, после меня у нее были два выкидыша, и врачи запретили ей рожать.

— Но она все равно пыталась?

— Уже не с моим отцом. Он скончался от сердечного приступа, и она вышла за его троюродного брата. Он-то и хотел сына. Бедная мама каждый год пыталась родить ребенка, и каждый год его теряла. Я спорила с отчимом, кричала, что он убьет маму.

Когда мне было шестнадцать, у мамы случился уже пятый выкидыш, мы с ним по-настоящему поругались. Он сказал, что женщины существуют для того, чтобы рожать бамбинос, и, если мать не может родить ему хоть одного, он найдет себе женщину помоложе, которая это сможет. И ни с того ни с сего он… он попытался меня… ну, ты понимаешь. Я его оттолкнула, схватила нож и сказала, что, если он еще хоть раз ко мне сунется, я его убью.

— Я сам бы с удовольствием убил этого ублюдка, — проворчал Георгос. — Больше он не лез?

— Нет, пока мама была жива и даже после он не пытался взять меня силой. Решил, что я выйду за него замуж. Когда я сказала, что лучше умру, он запер меня в спальне, заколотил досками окно и пообещал оставить меня без пищи и воды, пока я не одумаюсь.

— И что ты сделала?

— У меня ушла на это вся ночь, но мне удалось оторвать пару досок с окна. Я вылезла и побежала к Леонидасу — он жил в соседнем доме, ты знаешь.

— Да, знаю. И что сделал брат?

— Сказал, что я могу поселиться у него, пока не решу, как жить дальше.

— А отчим? Он ведь так этого не оставил!

— Налетел как ураган, вопил и стучал, но Леонидас вел себя просто великолепно. — Иви широко улыбнулась при этом воспоминании. — Взял старое ружье, которое даже не стреляло, и направил его прямо в голову отчима. И пригрозил, что расплющит его мозги, если он только раз осмелится подойти ко мне.

— Боже правый! Это Леонидас так сказал!

— Именно.

— О великая сила любви! — пробормотал Георгос. — И что же дальше было?

— Больше я его действительно не видела. Говорят, он куда-то уехал.

— Смею сказать, ты по нему не скучала.

— Да уж.

Георгос покачал головой.

— Никак не могу поверить: мой слабый нежный братец угрожает кому-то физической расправой!

Иви печально улыбнулась.

— Наверное, надо тебе сказать, что произошло, когда отчим ушел…

— Конечно скажи.

— Он потерял сознание. Мне пришлось втащить его в дом и положить в постель.

Кивок Георгоса был столь же сух, как и его голос.

— Вот это больше похоже на того Леонидаса, каким я его знал и любил.

Сердце Иви дрогнуло, она взглянула на Георгоса внезапно затуманившимися глазами.

— Ты ведь любил его, правда?

— Очень.

— И он тебя тоже, Георгос.

— Надеюсь, что так, Иви. Очень на это надеюсь.

— Он был необычным человеком.

— Очень необычным.

— И его уже нет, — тихо заплакала она. — И ребенка его нет. Это несправедливо, просто несправедливо.

— Жизнь к нему не была справедлива, — с усталым вздохом согласился Георгос.

— Я так любила его.

— Да… я знаю.

— И никогда его не забуду.

— Да… знаю.

Горестные нотки в его голосе растревожили ее совесть. Он ведь тоже, страдает. Нельзя так раскисать. Леонидасу бы это не понравилось. Он ненавидел безотрадность во всяком ее проявлении. И ненавидел ненависть, сожалея, что люди не могут просто любить друг друга уже за то, что они люди.

Она протянула руку и взяла Георгоса за ту руку, которая была ближе к ней. От ее неожиданного прикосновения он вскинул голову.

— Георгос, не печалься. Во всем этом есть хоть одно хорошее — мы с тобой подружились. Смотри, сегодня я ни разу не заикнулась и совсем на тебя не сержусь.

Он смотрел и смотрел на нее, так пристально и так долго, что у нее начало мутиться в голове. И тут до нее дошло, в чем дело. У нее уже нет ребенка Леонидаса и причин привечать ее в их доме больше не существует. Дружба немного запоздала.

Она отдернула руку, острая боль тревоги кольнула ее в сердце.

— Что? Что случилось?

— Ничего…

— Не притворяйся передо мной, Иви. У тебя все на лице написано. Что тебя вдруг обеспокоило?

— Я подумала… подумала, что же мне теперь делать? — горестно призналась она. — Где я буду жить?

— Как где? По-прежнему в Павлиди-холле, конечно.

— И вовсе не «конечно», Георгос. Больше нет причин жить у вас, больше нет причин быть твоей женой.

— Какую ерунду ты несешь! — Он встал и заходил по комнате, явно разволновавшись. Наконец остановился и поглядел на нее. Вчера ее бы затрясло от этой мрачной хмурости, но теперь она знала: Георгос совсем не такой, в шкуре волка жил ягненок, жесткая хватка скрывала нежное сердце.

— Мать из меня душу вытряхнет, если ты уйдешь от нас. И Эмилия с ней заодно. Ты осветила весь дом, Иви, словно весенний день после зимнего мрака. Ты не покинешь нас, я не позволю!

Иви не могла прийти в себя от этого неожиданного страстного взрыва.

— Когда ты совсем поправишься, можно подыскать тебе работу, — не останавливался он. — Или ты предпочитаешь поступить в университет? Ты успела сдать выпускные экзамены?

Иви кивнула, хотя ее школьные успехи не относились к предмету ее гордости. Она бы справилась с экзаменами лучше, если бы почаще бывала в школе. Она пропустила больше занятий, чем кто-либо в их классе.

— Ну тогда порядок. Больше не мели чепухи насчет ухода из дома. Должно быть, считаешь меня бессердечным ублюдком, если вообразила, будто я вышвырну тебя в такое время. Имей ко мне сострадание, Иви, прежде чем предполагать подобное. А если Рита все узнает? Тогда за мою жизнь и ломаного гроша никто не даст.

Иви улыбнулась в ответ вялой улыбкой, окончившейся зевком.

— Я просто эгоист, — спохватился Георгос, — напустился на тебя, когда ты, должно быть, до смерти хочешь спать. А ты тоже, хороша — сказала бы, чтобы я заткнулся и убирался.

Ей удалось еще раз слабо улыбнуться.

— Заткнись и убирайся.

Он подошел и поцеловал ее в щеку.

— А теперь спи. И не тревожься. Я присмотрю за тобой. Я обещал брату…

7

— Какой-то сумасшедший дом! — воскликнула Рита. — Можно подумать, что Рождество завтра, а не через неделю. Все кинулись сюда покупать подарки. Наверное, стоило пойти в какой-нибудь торговый дом подальше от центра. Погляди, Иви, вон кафетерий и есть свободные столики. Давай немного посидим. Меня ноги больше не держат.

— И меня тоже, — согласилась Иви. — Вот уж не думала, что покупка фотокамеры для Георгоса станет проблемой и что они такие дорогие.

Иви с Ритой пробились к столику у стены и уселись, радуясь, что можно избавиться от пакетов и дать отдых усталым ногам. Официантка поспешила к ним, с облегчением услышав, что они хотят только кофе с мороженым.

— Что ты волнуешься о деньгах, Иви, — заметила Рита, когда официантка удалилась. — Разве Георгос не открыл на твое имя счет для ежедневных расходов?

— Открыл. Чековую книжку я надежно спрятала в ящик комода в спальне.

Рита нахмурилась.

— Звучит так, будто ты ее еще не открывала.

— Так оно и есть. А зачем? Все, что я только могла пожелать из одежды и косметики, Георгос уже купил. Все полки в моей ванной заставлены туалетными принадлежностями. Всякий раз, как мы с Алис идем в кино, она платит за меня, а ты всегда настаиваешь на том, чтобы заплатить за все, что мы едим и пьем по субботам.

Это стало для них своего рода традицией — проводить субботы вместе. Иногда они просто отправлялись в Ритину квартиру, чтобы съесть там ланч и пару часиков поболтать, но чаще Иви сопровождала Риту в ее хождении по магазинам. Она, по мнению Иви, была просто магазиноманкой.

— Нет, честно, Рита, мне просто неловко от той суммы, которую определил мне Георгос. Это куда больше, чем я думала, даже когда ждала ребенка. Может, попросить Георгоса забрать часть денег?

— Бог ты мой, да ни в коем случае! — встрепенулась Рита. — Он ужасно разозлится. Он обожает думать, что должным образом заботится о тебе. И ему бы хотелось, чтобы деньги ты тратила.

— Но не на то, чтобы ему же покупать рождественский подарок, — не сдавалась Иви. — Это как-то странно.

— Тогда где же ты раздобыла четыреста долларов, которые только что истратила на камеру?

— Я их заработала.

— Заработала? Как?

— Глажкой.

— Глажкой?

— Ну да, я уговорила Эмилию платить мне за то белье, что она обычно отсылала. А потом я бросила в почтовые ящики на нашей улице рекламные объявления, составив конкуренцию местным службам глажки. У меня уже четыре постоянных клиента. За последний месяц это выходит в среднем долларов полтораста в неделю.

Рита смотрела на нее потрясенным взглядом.

— А Георгос об этом знает?

— Нет, не знает. И не должен знать. А то разозлится до посинения.

— Да нет, тут не посинением пахнет, — сухо заметила Рита. — Ты ведь, кажется, еще не видела его не слишком довольным.

— Это совершенно не то, смею тебя уверить.

— Не представляю, чтобы у того Георгоса, в кого он за последние месяцы превратился, взялись силы бушевать до посинения, до почернения или как там еще. Что с ним происходит, Рита? Он все еще переживает потерю брата и его ребенка? Алис очень переживает, я знаю. Ходит как в воду опущенная. Эмилия — единственный человек в доме, кто бывает бодр и весел. Я иногда злюсь на нее. Неужели им не приходит в голову, что мне тоже грустно, что я так же не, если не сильнее, ощущаю эту потерю? Состояние Алис мне еще понятно, в ее возрасте трудно меняться. Но Георгос — совсем другое дело. Он-то может собой управлять, а никогда не улыбнется, не засмеется, Домой приходит только есть, работать и спать. А когда разговаривает, еле цедит слова. И пьет не хуже сапожника. Эмилию это очень беспокоит.

— А тебя, Иви? — тихо спросила Рита. — Тебя разве не беспокоит? Тебя ведь волнует, что с ним происходит?

— Конечно! Я к нему очень привязалась. Хотелось бы, чтобы и он мог сказать это о себе.

Мне казалось, в ту ночь, когда я потеряла ребенка, мы начали понимать друг друга. В ту ночь он был таким нежным, Рита, и так поразительно меня поддержал. Я думала… В некотором замешательстве она покачала головой. — Я так обрадовалась, что мы наконец стали друзьями. Леонидас это бы одобрил. Но теперь… теперь я вижу, что никогда не стану другом Георгосу. Для него я просто объект, за который он отвечает, не более. И так будет всегда.

— Ну этого бы я не сказала…

Сухой, знающий тон Риты озадачивал. Она хотела что-то сказать, но тут им принесли кофе с мороженым. Мгновение было упущено, зато Иви получила несколько секунд на обдумывание того, что могла бы иметь в виду Рита. Неужели? Иви замерла, не дыша. Ее округлившиеся глаза встретились с холодным взглядом Риты. Так же холодна была и ее улыбка.

— Я вижу, тебя наконец осенило и в том и в другом смысле. Я наблюдала, много ли на это потребуется времени.

— Но это… это же безумие, Рита! Я ему совершенно не интересна… я все еще люблю Леонидаса, — торопливо закончила она в панике.

— Хорошо, что ты не стала лгать, будто Георгос тебе безразличен, — сухо ответила Рита. — Иначе я бы подумала, что ты слепая, глухая и бесчувственная. Он на редкость привлекателен и столь же сексуален.

Иви уставилась на секретаршу Георгоса. Неужели она так слепа? Неужели Рита тайно любит своего шефа?

— Нет, — протянула Рита, — я не влюблена в Георгоса. Он для меня слишком молод и в нем слишком много плотского. Мне нравятся мужчины постарше, из тех, кому в женщине важнее ум, чем тело. — Она улыбнулась, видя, что Иви все еще в шоке. — Но ты совсем другое дело. Ты красива, и в тебе тоже много плотского. Я отказываюсь верить, что гормоны твоей юности не откликнулись на него чисто физически. А что касается Георгоса… если ты думаешь, что твое чувственное цветущее тело его не привлекает, то подумай получше, моя дорогая. По-моему, его настроение последнего времени не имеет никакого отношения к горю, а вызвано невозможностью утолить желание.

Резко наклонив голову, Иви тянула кофе через соломинку. Ей было просто необходимо остыть, не говоря уж о времени на размышление. Возможно, доводы Риты не лишены оснований. Она признавала, что он красив, и чувствовала, как ее тянет к нему, особенно когда она расстроена.

Но на чисто физическом уровне? Она могла честно сказать: этого нет. А что касается ее привлекательности для Георгоса… Иви уже убедилась, что в самом общем смысле такое возможно, но вряд ли она причина его бессонных ночей. В последние три месяца маленькие его путешествия приняли регулярный характер. Вряд ли можно говорить о неутоленных желаниях.

Его страдания, считала она, совсем другого рода. Ее мысли обратились к бывшей жене Георгоса. Она так и не расспросила Эмилию об этой женщине, потеря ребёнка смешала все ее мысли и чувства. Теперь любопытство вновь проклюнулось.

— Расскажи мне об Анне, Рита. Какая она была?

— Самая красивая женщина, которую я когда-либо встречала. Это на первый взгляд. Но удивительный эффект — чем внимательнее на нее смотришь, тем менее совершенной она кажется. Шик, блеск, если ты понимаешь, что я имею в виду. Масса золотых волос, улыбка мисс Америки, пышный бюст, длинные ноги. Хоть сейчас на обложку журнала. Но не глупа, отнюдь. У этой куколки острый как бритва ум. Она играла Георгосом как кошка мышкой и приклеила его надежней некуда. Он был без ума от нее до того самого дня, пока не обнаружил правду.

— Какую?

Рита нахмурилась.

— Может, мне не следовало бы тебе это говорить, хотя вряд ли он догадывается, что я в курсе. Если вы у себя в кабинете ворошите грязное белье, а секретарша сидит у самой двери, то голоса лучше не повышать.

— Рита, не тяни. Скажи, что она сделала.

— Принимала противозачаточные, вот что.

Ошеломленный вид Иви достаточно отражал ее чувства.

Рита вздохнула.

— Так вот Георгос и Анна с начала брака пытались завести ребенка. Когда Анна не забеременела через год, она притворилась, что страшно огорчена, сделала вид, что прошла проверку у врача и с ней все благополучно. Она даже послала проверяться Георгоса. Результаты анализов свидетельствовали, что как производитель он не хуже племенного жеребца. Он позвонил доктору Анны.

— И доктор сказал, что она принимает таблетки?

— Ну не совсем. Этого он не сделал, но его очевидное замешательство от вопросов насторожило Георгоса, и он предпринял наступление на Анну. Под градом его вопросов она наконец призналась, что все время пила таблетки. Тут-то Георгос и сорвался окончательно. Он начал ее обзывать, а она в ответ завопила, что не имела ни малейшего намерения портить фигуру, обзаведясь отпрыском, а он просто дурак, если хочет, чтобы она это сделала.

Иви поморщилась.

— Потом она заявила, что ребенок испортил бы им сексуальную жизнь, а она его слишком для этого любит. Это была ошибка. Георгос в очень конкретных выражениях пояснил, что она не имеет понятия о настоящей любви. Когда он вечером вернется домой, лучше, если ее там не будет. Она вылетела из его кабинета, грозя обобрать его до нитки. А он швырнул ей вслед, что будет счастлив отдать ей все, что она захочет, лишь бы от нее избавиться и снова почувствовать себя чистым.

Иви покачала головой.

— Бедный Георгос! Как же он обманулся! Видно, очень он ее любил, если так бурно отреагировал.

— Да, Анна оставила в его сердце след.

— Надо думать, из-за нее-то он и поклялся больше никогда не жениться, — пробормотала Иви.

— Но он же женился, — заметила Рита. — На тебе.

— О, это совсем другое.

— Да, было. Но не обязательно, чтобы так оно и продолжалось. Ты можешь сделать этот брак настоящим, если захочешь. Предложи Георгосу семью, которую он всегда хотел. Он это не отвергнет. Я уверена.

Иви застыла и не столько от самого предложения Риты, сколько от того, как оно отозвалось ней, особенно возможность иметь детей. После своего несчастья она решила, что долго не сможет думать о ребенке, но сейчас именно о нем она подумала прежде всего.

Оказывается, она очень хочет стать матерью, любить ребенка, заботиться о нем. Она хотела этого всем сердцем. Но ребенок от Георгоса? Как ни тронули ее откровения Риты о его первом браке, она не думала, что сочувствие к нему зайдет так далеко, чтобы предложить себя ему в качестве матери его детей.

— Не такая уж это шокирующая мысль, к ней можно привыкнуть, — самым будничным тоном произнесла Рита, словно подслушав ее сомнения. — Обдумай немного. Ведь тебя не беспокоит, что бы сказал об этом Леонидас?

Он, как знала Иви, остался бы доволен. Не в его характере было ревновать, или проявлять собственнические инстинкты, или лишать кого-то счастья. Если бы она смогла каким-то образом построить свою жизнь с его младшим братом, никто бы не обрадовался этому больше Леонидаса.

Но мешала ей не верность его памяти, а неспособность думать о Георгосе как о своем любимом. Она не представляла себе любви без влюбленности. Романтик в ней отвергал любой другой вариант, хотя она и признавала, что этот случай — особый. И это тоже казалось правильным.

— Прости, мне не хочется быть жестокой, — продолжала Рита с присущей ей практичностью, — но Леонидаса больше нет. Ты не можешь строить жизнь на одних воспоминаниях. И ребенка от них не заимеешь. Тебе нужен мужчина из плоти и крови. И едва ли ты найдешь плоть и кровь, оформленную лучше, чем Георгос.

Увидев, что она вздрогнула, Рита нахмурилась.

— Не может же у тебя вызывать отвращение мысль о том, чтобы лечь в постель с таким мужчиной?

— Не то чтобы отвращение, — дрожащим голосом призналась Иви, — просто я не уверена, что смогу. Я… была в постели с Леонидасом один-единственный раз, и не очень-то все прошло хорошо, хотя мы сильно любили друг друга. Но ведь я была девушкой.

— Бог ты мой! Я и не знала. Глядя на тебя, это не подумаешь, мне казалось, что до него у тебя были другие.

— Когда Леонидас меня приютил, мне исполнилось восемнадцать, — потрясенно возразила Иви. — В вопросах морали ее воспитывали очень строго, мать не раз внушала ей, что порядочная девушка не отдастся мужчине без сильной любви, а лучше всего — после свадьбы. — Мне и сейчас только двадцать, — добавила она.

— Ты выглядишь старше, — заметила Рита, переводя взгляд с лица Иви на ее грудь.

Иви покраснела, откровенный взгляд подруги смущал ее.

— Это материнское наследие, — бормотнула она. — Итальянские девушки созревают рано.

Рита сухо рассмеялась.

— Не стоит этого стесняться. Господи, да я бы отдала передний зуб за половину твоего бюста.

— А я бы отдала передний зуб, чтоб мой бюст был наполовину меньше, — так же сухо ответила Иви.

— Не глупи, большинству мужчин это нравится. А у тебя груди такие округлые и в то же время высокие. И нечего их стесняться. А свой первый опыт не бери во внимание. Женщины его предпочитают забыть. И потом, не думаю, чтобы… — Рита оборвала фразу, пробурчав что-то себе под нос, чего Иви не смогла разобрать. Когда она снова подняла на нее взгляд, тонкие ее губы раздвинулись в ободряющей улыбке: — И что ты думаешь делать?

— Не знаю, Рита, здесь есть над чем подумать.

— Спешить некуда. По-моему, Георгос никуда не собирается.

Иви же хотела, чтобы он все же собрался и куда-нибудь уехал прямо этим же вечером. После разговора с Ритой само присутствие Георгоса стало вдруг очень ощутимым физически. Несколько раз за время обеда она ловила себя на том, что разглядывает его. В частности, его руки и… губы. Вовсе они не такие уж тонкие, как думалось ей вначале. Очень хорошо очерчены, нижняя губа немного полней верхней.

Отправляя в рот кусок сырной запеканки, он вдруг поднял глаза и поймал на себе ее взгляд. Брови у него озадаченно сошлись на переносице. Долгое, немыслимо долгое мгновение они смотрели в глаза друг другу. Он хмурился все сильнее, она словно застыла, ужаснувшись, но завороженно слушая, как сердце выбивает чечетку.

— У меня из ушей дым пошел? — протянул Георгос.

И Эмилия, и Алис посмотрели на Иви, которая виновато покраснела.

— Да нет, конечно. Я просто думала…

— О чем? — не отступал он.

Она лихорадочно подыскивала, чтобы такое сказать.

— Я думала… я хотела попросить тебя купить елку.

— Она у нас уже есть, — ответил он сердито. — Разве ты не видела ту, серебряную, которую Эмилия поставила в гостиной?

— Да, но это совсем не то, что живая, — продолжала она, попавшись в ловушку собственной лжи. — Леонидас всегда говорил, что Рождество не Рождество без живой елки.

При упоминании имени Леонидаса установилась полная тишина, пока снова не заговорил Георгос:

— Хорошо, тогда непременно купим живую. Завтра с утра я это и сделаю.

Иви показалось, что в бодром его голосе она уловила печальную нотку, но его готовность сделать так, как делал брат, высекла искру жизни в его матери. Алис заявила, что этим же вечером сходит на чердак и принесет оттуда еще украшений.

— Там есть такие, которые мы не использовали с тех пор, как вы были еще детьми, — взволнованно проговорила она. — Помнишь, Леонидас всегда требовал, чтобы ему позволили водрузить ангела на макушку елки?

— Да, мама, — сказал Георгос, — помню.

— И мы распевали при этом рождественские песенки, — продолжала она с сияющими глазами. — Он был такой милый чуткий мальчик, — докончила она с тоскливым вздохом.

У Иви больно сжалось сердце при виде дернувшихся губ Георгоса. Да, его брат был милым чутким мальчиком и стал милым чутким мужчиной. Но разве ему принадлежала монополия на чуткость? Неужели Алис не видит, что другой сын страдает от ее вечного предпочтения Леонидаса? Без сомнения, этой линии поведения она придерживалась всегда. Бог ты мой, да ведь Георгосу тоже иногда хотелось водрузить ангела на макушку. Или матери такое никогда не приходило в голову?

Иви молча поклялась, что на сей раз он это сделает. Она позаботится, чтобы его об этом попросили, ведь ни Алис, ни Эмилия не полезут на лестницу выполнять столь рискованную задачу. Право же, следовало бы Алис сказать, что у ее младшего сына тоже есть чувства.

Взглянув на другой конец стола, Иви заметила на лице Эмилии похожее недовольство. Может, впервые за все время ей приоткрылось что-то новое в их отношениях. Есть надежда, что она когда-нибудь упрекнет Алис в несправедливости по отношению к Георгосу. Самой ей рано говорить на эти темы.

В это мгновение Георгос резко встал.

— Принесите кофе в кабинет, хорошо, Эмилия?

Мне надо позвонить в пару мест.

— Конечно, Георгос, — с готовностью ответила она. — Принесу вам еще кусочек рождественского пирога. В этом году я его рано испекла. Ну вы знаете, какой. — Она хихикнула. — Рома в нем больше, чем яиц.

Георгоса озадачила, но и явно тронула необычная теплота экономки. Его удивленная улыбка потрясла Иви. Этот человек изголодался по любви, поняла она. Просто изголодался.

Ей тут же вспомнилось предложение Риты. Георгос никогда не полюбит ее так, как любил Анну. Она никогда не полюбит его так, как любила Леонидаса. Но они могут научиться любить друг друга по-другому, особенно если у них будет ребенок.

Врач заверил Иви, что с ней все в полном порядке, выкидыш просто случайность. Он затребовал историю болезни матери и, изучив, отмел ее тревоги как беспочвенные. Болезнь матери оказалась не врожденной, она возникла в результате травмы при первых тяжелых родах. Доктор держался уверенно и, считая Георгоса отцом потерянного ребенка, предложил им в скором времени повторить попытку.

Подумав о Георгосе в своей постели, Иви судорожно протолкнула ком в горле. Она не покривила душой, когда в разговоре с Ритой выразила беспокойство перед такой перспективой. Георгос всегда пугал ее и своей огромностью, и мощной аурой властности и решительности.

Первый, самый сильный страх перед ним она уже преодолела, но не настолько, чтобы спокойно думать, как это она подойдет к нему и предложит сделать их брак настоящим, предложит завести ребенка.

Она не знала, как он поступит, что скажет. Рита, правда, ни секунды не сомневалась в том, что он находит ее достаточно желанной. Но сама она была в этом далеко не уверена. Кроме того единственного момента на лестнице, когда, обняв ее, он неожиданно загорелся, Георгос ни взглядом, ни словом не показал, что она нравится ему больше, чем любая другая молодая женщина.

Насколько она понимает, мужчины не очень-то разборчивы в сексе. Они могут разделить постель со многими женщинами, не любя, без глубокого чувства. И Георгос не исключение. Вряд ли за последние несколько месяцев он побывал в одном и том же месте. Иви сомневалась, чтобы он все время возил с собой одну и ту же даму. Рита бы об этом узнала, потому что всегда заказывала ему гостиницу и билеты.

Вероятно, Рита все же права. Для Георгоса не составило бы труда завлечь ее в постель, если б он того захотел. Только вот захочет ли он иметь от нее ребенка?

Существовал единственный способ это выяснить — спросить его об этом. Если только она наберется мужества.

8

Иви следовало бы догадаться, что Георгос будет избегать участия в украшении елки. И все же когда он принес домой великолепное дерево и сам укрепил его в углу гостиной в большом ведре с песком, она надеялась, что он приложит руку и к дальнейшему. Но едва Алис принесла ящики с игрушками и оттуда извлекли первый разноцветный шарик, Георгос ушел, сказав, что ему предстоит деловая встреча.

Иви расстроилась. Что за деловая встреча в воскресное утро? Кончилось тем, что она сама водрузила ангела на верхушку елки и с тяжелым сердцем спустилась с лесенки. Но когда вспыхнули разноцветные лампочки на зеленых ветвях, все оживились. От настоящей, живой елки, залитой огнями гирлянд, исходило такое очарование, что все почувствовали приближение праздника. Леонидас был прав. Без нее Рождество не Рождество.

Подарки Иви уже купила и надеялась, что они понравятся.

Как в детстве, оставшиеся дни недели до Рождества тянулись неимоверно медленно. Рождественским утром Георгос удивил всех, отправившись в церковь. В темно-синем костюме и таком же галстуке, он показался Иви очень красивым. И был веселее обычного, даже открыл после завтрака шампанское. Часам к одиннадцати, когда они уселись вокруг елки, настроение у всех было прекрасное. Даже Алис оживилась.

Эмилия попросила, чтобы ей первой вручили подарок, поскольку она должна вернуться к рождественской индейке. Она обрадовалась книге об итальянской кухне — в последнее время, когда Иви готовила для семьи итальянские блюда, они очень заинтересовали Эмилию. Летнюю ночную рубашку и халатик, подаренные Алис, она тоже встретила с одобрением, но после того как Георгос вручил ей конверт с деньгами, ее глаза чуть не вылезли на лоб.

— Но тут же слишком много, — запротестовала она.

Он небрежно махнул рукой.

Пошлите немного сыну, если хотите. Судя по тому, что вы рассказали, помощь ему не помешает. — Единственный ее сын работал лесорубом и несколько месяцев назад попал под сокращение. С пятью детьми ему, наверное, приходилось несладко.

На глаза экономки навернулись слезы.

— Я так и сделаю. Спасибо, Георгос. Вы очень хороший человек.

Аминь, подумала Иви и восхищенным взглядом скользнула в его сторону. Он тоже посмотрел на нее, медленно обводя взглядом. Иви постаралась не покраснеть, сознавая, что очень хороша в этот день. Яркое шелковое платье в цветочек очень ей шло, мягко облегая, а не обтягивая ее развитые формы, развевающаяся юбка, доходя до середины икр, делала ее как бы выше ростом. Длинные темные волосы были, зачесаны назад, оставляя лицо и шею открытыми, уши украшали маленькие, но дорогие золотые серьги колечками, а более яркая, чем обычно, помада подчеркивала чувственную форму рта.

Глаза Георгоса задержались на ее губах, и она нервно сглотнула. Сегодня подходящий день, нашептывал ей тихий голос. Я выгляжу неплохо, и Георгос, кажется, совсем оттаял. Может, я рискну после обеда поговорить с ним…

Пульс ее тут же зачастил. Господи боже, и как только у нее духу хватит?

Кстати подоспевшая, чтобы раздать свои подарки, Эмилия прервала ее путаные мысли. Она всегда дарила почтовые наборы. Алис выразила общее мнение, что в этом году она превзошла себя, разыскав несколько просто великолепных: нежный, украшенный цветами — для Иви, классический, с золотым обрамлением, — для Алис, деловой, с приложением набора ручек, — для Георгоса.

— Именно то, что я хотел, — протянул он, улыбаясь, и даже поцеловал Эмилию в щеку, чем весьма ее смутил. Алис тоже выглядела ошеломленной, словно увидела совершенно другого, неизвестного ей Георгоса.

Эмилия отбыла на кухню присматривать за обедом, и подарками обменялись мать с сыном. Алис осталась довольна хрустальным украшением в виде сказочного замка, Георгос произнес все положенные фразы по поводу мраморного настольного прибора.

Когда Алис застенчиво вручила Иви два подарка вместо одного, та пришла в замешательство, поскольку они заранее уговорились только об одном подарке. Ей достался портативный лазерный проигрыватель, а к нему несколько компакт-дисков с записью Моцарта.

— Проигрыватель совсем маленький, — оправдывалась Алис, — его можно поставить на столик у кровати. Ты сможешь слушать музыку, укладываясь в постель или ночью, если будешь плохо спать.

Иви метнула быстрый взгляд в сторону Георгоса, но ничего не увидела на этом отстраненном непроницаемом лице.

— Не стоило тратить на меня столько денег, — упрекнула она Алис.

— Не глупи. И потом, это идея Георгоса. Подарок и от него тоже.

— Прелестный подарок. — Иви очень удивилась, ибо хорошо знала, что он думал о Моцарте. Выбор его показывал, что он взрослее своей матери. — Спасибо вам обоим. Надеюсь, вам понравится мой подарок.

Алис пришла в полный восторг от раннего издания «Сказания о двух городах» в кожаном переплете, которое Иви отыскала в букинистическом магазинчике. Наверное, Георгос тоже ждал, что получит книгу. Когда он развернул сверток и увидел компактную камеру последней модели с регулировкой величины изображения, Иви перехватила его изумленный взгляд. В этот момент в комнату вернулась Эмилия с подносом орехов и конфет.

— Я вижу подарок Иви у вас в руках, — сказала она. — Надеюсь, он вам понравился. Она тяжко потрудилась, чтобы заработать деньги на такую покупку.

Удар грянул неожиданно. Иви почувствовала, что внутри у нее все оборвалось. Она не просила Эмилию о молчании, ей это казалось чем-то само, собой разумеющимся. Вряд ли Георгосу следовало знать, что она гладила белье, чтобы накопить необходимую сумму. Вот и Алис уставилась на Эмилию изумленными глазами.

Георгос тоже смотрел на Эмилию. Он вообще ничего не понял.

— О чем это вы говорите? Как это потрудилась?

— Гладила часов сто, не меньше, — вероломно пояснила Эмилия, не глядя на Иви, и выплыла из комнаты.

Черные брови Георгоса сошлись на переносице.

— Ты брала глажку, чтобы купить мне это?

Иви задержала дыхание и прикусила губу.

— Да, — виновато выдавила она.

— Да зачем же? У тебя ведь достаточно денег Я же тебе дал.

Иви втянула в себя воздух и решительно подняла подбородок.

— Я не собиралась покупать этот подарок на твои же деньги, — произнесла она с завидным самообладанием, но внутри у нее все сжалось и заледенело.

— И как ты получила эту работу?

— Эмилия заплатила мне, вместо того чтобы отсылать белье, как обычно, и я взяла кое у кого из соседей.

— У соседей, — протянул он, покачивая головой. — О господи!

Установилась неловкая тишина, слышалось только покашливание Алис, и тут Иви почувствовала, как в ней закипает злость. Если он испортил всем день, она ему тоже кое-что выскажет.

Но, казалось, Георгос держится вполне спокойно.

— Мама, — попросил он, — нельзя ли нам немного побыть с Иви наедине?

Лицо Алис отразило сильное беспокойство.

— Ты… ты ведь не собираешься ссориться, правда? Не на Рождество же?

— Ни в коем случае, — ровным голосом ответил он. — Я просто хочу переговорить с Иви с глазу на глаз. Эмилии не требуется помощь на кухне?

С явной неохотой Алис удалилась, бросив на него взгляд, исполненный тревоги.

— Ну вот что, — с усталым вздохом начал Георгос. — Не будешь ли ты так любезна сказать, каким образом соседи узнали, что гостья моего дома желает заняться глажкой?

Все еще кипящая злость лишила ее раскаяния и заставила бросить вызов.

— Я опустила объявления в почтовые ящики, — дерзко призналась она.

— Ты опустила… — раздувая ноздри и сверкая глазами, он взорвался: — Господи боже, что на тебя нашло? У тебя гордости нет? А обо мне ты подумала, о моей гордости? Ты же мне жена, черт подери!

— Нет, не жена, — возразила она.

Ее внешнее спокойствие только распаляло приступ ярости, вырвавшейся из-под контроля.

— Не настоящая. Никто на этой улице и знать не знает, что мы устраивали эту липовую церемонию, а я им, конечно, не сообщала. Наверное, они думают, что я бедная родственница.

— Что ничуть не лучше, — отрезал он. — Как ты думаешь, о чем они говорят между собой? Этот негодяй Павлиди такой скупердяй, что его бедной кузине, или племяннице, или кем там они тебя считают, приходится гладить белье, чтобы свести концы с концами.

Иве вспыхнула.

— Я… я об этом не подумала.

— Догадываюсь. Не представляю только, почему Эмилия и мать позволили тебе сотворить такое!

— Они вовсе и не позволяли. Я сама так сделала, и все тут. И потом, по-моему, они думали, что на это требуется характер.

— Никто не говорит, что у тебя нет характера, Иви. Но существует предел моему попустительству. Черт что же мне теперь с тобой делать?

— Одно из двух, — сказала она, и голос ее окреп, как только она решила воспользоваться случаем и претворить в жизнь идею Риты. — Можешь со мной развестись и дать мне жить своей жизнью. Или… или…

— Или что? — Он нетерпеливо рыкнул. Иви сглотнула. Двум смертям не быть, подумала она.

— Или сделать меня своей настоящей женой!

Следующие несколько секунд стоили многого. Лицо Георгоса на мгновение потрясение застыло, потом он как-то странно содрогнулся, словно ему было необходимо физически стряхнуть с себя внезапную оцепенелость. Но и после этого еще немного помолчал, не сводя с нее озадаченных голубых глаз.

— Смею спросить, что кроется за столь восхитительным предложением? Только не говори никаких глупостей по поводу того, что ты вдруг в меня влюбилась, потому что мы оба знаем, что это не так.

— Я не стала бы возмущать твой разум таким высказыванием. — Иви старалась, чтобы голос у нее звучал ровно, хотя решимость в нем быстро угасала. — Я… я не думаю, что вообще полюблю кого-нибудь. Но… мне бы хотелось когда-нибудь выйти замуж, иметь семью и… ну… когда я потеряла ребенка, ты тоже казался огорченным, и я подумала, возможно, тебе тоже хочется, чтобы в доме появился малыш. Если мы женаты и, кажется, преодолели нашу глупую вражду… почему бы… если… если…

Голос Иви становился все тише по мере того, как у него на лице проступала насмешливая ухмылка.

— Значит, Рита с тобой уже говорила, так? — понимающе спросил он.

Только бы она не выглядела такой виноватой!

— Так я и думал, — продолжил Георгос. — Господи, теперь мне понятно! По-видимому, она разливалась соловьем, как первая жена, эта стерва, меня огорчила, отказавшись подарить мне детей! Тут-то твое нежное и щедрое сердце преисполнилось жалости к бедному бездетному Георгосу, каковая и породила такое потрясающе жертвенное предложение. Неважно, что это самое сердце все еще принадлежит бедному, ушедшему от нас брату! Неужели ты думаешь, что я воспользуюсь случаем и заполучу то, что по праву должно было бы принадлежать ему? Каким же человеком ты меня считаешь?

Этот неожиданный выпад на несколько мгновений лишил Иви дара речи, но, совладав со своим смятением, она почувствовала, что должна ему ответить.

— Какой ты человек? — ринулась она в атаку, сердце у нее больно колотилось. — Я думаю, ты совершенно ничего не понимаешь, если считаешь, что Леонидас возразил бы против того, чтобы у меня родился твой ребенок. Как же ты плохо знал своего брата! В нем отсутствовала какая-либо мелочность, зависть и злость. Готова поспорить, что он заставил тебя на мне жениться, надеясь, что в конце концов мы окажемся вместе. Вот какой у тебя был брат, Георгос. А что касается моей жалости… Сомневаюсь, чтобы ты когда-нибудь стал объектом женской жалости, — горячо выпалила она. — Ты вызываешь совсем другие чувства!

Сузившимися глазами Георгос смотрел на ее вздымающуюся грудь.

— Уж не собираешься ли ты сказать, что хочешь отправиться со мной в постель? — недоверчиво спросил он.

Иви не отвела глаз, хотя щеки ее пылали.

— Не могу сказать «да», но не могу сказать и «нет». У меня мало опыта в таких делах. Но тебе, должно быть, это известно, ты очень привлекательный и, я уверена, опытный мужчина. Что думаешь ты? — очертя голову повела она наступление. — Ты мог бы сделать так, чтобы я захотела отправиться с тобой в постель?

Обжигающие, но странно холодные голубые глаза, казалось, проникли сквозь ее платье, их жар жег ей кожу, их лед превратил ее соски в тугие застывшие бутоны. С откровенной неторопливостью его взгляд прошелся вверх, миновав ее сжавшееся горло и приоткрывшиеся трепещущие губы, и достиг, наконец, больших влажно-карих глаз, расширявшихся по мере того, как они вбирали в себя силу этого безжалостно чувственного взгляда.

О да, задохнувшись, поняла она, он может это сделать. Но в этой постели не будет ничего похожего на то, что она испытала с Леонидасом. Не будет никакого слияния душ, одно только слияние тел — крепких, здоровых тел, стремящихся друг к другу в порыве примитивной страсти.

Четкие недвусмысленные образы, атаковав ее разум, заставили Иви задохнуться от шока и стыда, ибо обуревавшие ее сейчас чувства не имели ничего общего с той любовью, о которой она всегда мечтала. Это был только голое плоти.

Когда Георгос шагнул к ней, она попятилась, бледная, потрясенная. Его рот дернулся в непонятной улыбке, рука потянулась и со странной нежностью задержалась на ее щеке.

— Давай забудем об этом разговоре, Иви, — сказал он низким, севшим голосом. — Но больше не делай мне таких предложений. И не бросай таких вызовов. — Его рука упала, плечи распрямились, и лицо вновь обрело обычное резко-отчужденное выражение. — А теперь ступай на кухню и поулыбайся Эмилии и матери, — велел он. — Мы ведь не хотим расстроить их на Рождество, правда?

9

По давней традиции накануне Нового года для сотрудников их фирмы устраивался большой прием. Однако в этом году возникло некоторое затруднение.

Как представлять ее гостям? Никто, кроме Риты, не знал об их странном браке. Брак удобства ради, хотя теперь это стало сплошным неудобством, с горечью подумала Иви, глядя на огорченное лицо Георгоса.

— Я просто останусь у себя в комнате, — предложила она, вызвав протестующий вопль Риты, пришедшей помочь с приготовлениями.

Георгос одарил свою секретаршу сокрушающим взглядом, но Риту это нимало не смутило.

— Ваша мать ни за что этого не позволит, и вы прекрасно об этом знаете, — последовало ее суровое напоминание. Георгос вздохнул и сдался.

— Мы скажем, что ты старый друг семьи, — сказал он Иви. — Из всех, кто придет на вечер, только Янис знает, что это не так. Я ему сейчас позвоню и предупрежу, чтобы он держал язык за зубами.

— Не беспокойся, я это сделаю, — быстро предложила Рита. — А вы заберите спиртное, которое я заказала в магазине на два часа.

Георгос бросил взгляд на часы.

— Уже третий час. Почему не сказала мне раньше?

— Я говорила, но вы не слушали. Вероятно, думали о… чем-нибудь другом, — сухо докончила она и, повернувшись к Иви, улыбнулась. — Пошли, подберем тебе наряд, подходящий для старого друга семьи.

Иви пошла вслед за Ритой наверх, испытывая облегчение от того, что ей выберут платье, туфли и украшения, подскажут, какую сделать прическу, макияж. Рита обладала отменным вкусом, так что Иви покорно поступила в ее распоряжение.

Она не пожалела об этом, увидев себя в зеркале и обозревая последствия забот подруги. Черное платье, которое Рита извлекла из гардероба, с высоким круглым воротом, подрезными плечами и слегка расширяющейся от бедер юбкой, доходившей почти до щиколоток, было простым и элегантным. Но в трех местах у нее торчал лифчик — на плечах, из глубоко вырезанных пройм и на спине, где разрез от застегивавшейся на шее большой хрустальной пуговицы доходил почти до талии.

Пришлось вообще сиять лифчик. Иви сделала это неохотно, зная, что ее пышная грудь имеет обыкновение опасно колыхаться, когда ее ничто не держит. И хотя черный цвет смягчал это зрелище, а подкладка на платье скрывала соски, тревога не проходила.

Но было уже поздно — почти восемь вечера.

Я буду выглядеть чудесно, горестно сообщила она своему отражению в зеркале, если не буду шевелиться.

Услышав стук в дверь спальни, она резко повернулась, получив наглядный пример того, что опасения реальны. Под изысканной прохладой подкладки ее груди качнулись влево-вправо, призывно оповестив, что они обнажены.

Возбужденная и взволнованная, она шагнула к двери. На ногах у нее красовались вечерние черные туфли на очень высоком каблуке, которые подобрала Рита, еще более укрепив ее в намерении отыскать на этом проклятом приеме укромный уголок и весь вечер проторчать там, не высовываясь. Она уже нервничала — вся предыдущая жизнь не готовила ее к выходу в свет. Она от души пожалела, что Георгос не устоял перед Ритой и не согласился с ее решением просидеть весь вечер в своей комнате.

Иви открыла дверь, ожидая увидеть Риту, которая обещала зайти за ней в восемь и проводить вниз. Присутствие Риты было ей необходимо.

— Ой! — В дверях стоял Георгос, сокрушительно красивый в белом смокинге, с галстуком-бабочкой. — Я… я ждала Риту.

— Она там расправляется с поставщиками и официантами. Послала меня за тобой. Теперь я понимаю почему, — сухо закончил он.

— Что… что ты хочешь этим с-сказать? — Иви с ужасом обнаружила, что опять заикается в его присутствии. Но пусть бы он перестал на нее так смотреть. Она не усмотрела в его взгляде ни восхищения, ни желания. Лишь раздражение. Холодное угрюмое раздражение.

— Никак эта женщина не угомонится, — пробормотал он.

Щеки у нее запылали уже не от волнения, а от неловкости, ибо Иви поняла, что он имел в виду. Рита не оставила своих намерений свести ее с шефом. Иви не догадывалась, почему. Рите-то что до этого?

— Надо думать, к прическе она тоже приложила руки? — насмешливо продолжил он.

Иви смущенно прикусила губу. Он прав. Час назад, когда она укладывала волосы, явилась Рита.

— Сегодня никаких школьных кос и стародевичьих пучков, — прищелкнула она языком. — Я сама уложу тебе волосы. — Что она и сделала. Подняла в привлекательном беспорядке густые блестящие волны темных волос на макушку, прочно закрепила их там невидимыми шпильками и выдернула мягкие тонкие прядки, которые свободными завитками окружили ее лицо и шею. Затем, придавая завершенность созданному ею образу, Рита вдела в мочки ушей Иви длинные висячие серьги из черных хрустальных бусинок.

— Небольшой рождественский подарок от меня, — прошептала Рита, по-сестрински целуя ее в щёку.

Иви догадывалась, чего Рита добивается, но не знала, как ее остановить.

— Не делай этого, Иви, — мрачно предостерег ее Георгос.

— Я ничего не делаю, — сказала она, чувствуя себя хуже некуда.

— Ты позволяешь Рите тобой манипулировать, но не знаешь, с чем вздумала играть. Уверяю, это опасная игра, а ты игрок несколько другой лиги. Тебе нужно держаться безопасных и ласковых мужчин вроде Леонидаса. Я не для тебя.

Его невыносимо холодный и снисходительный тон заставил ее воспрянуть духом. Темные глаза вспыхнули, нос и подбородок устремились кверху, и она уставилась в это самоуверенно красивое лицо.

— Полностью с тобой согласна, Георгос. Я сильно ошиблась, предложив себя. Не знаю, что это на меня нашло. Ты и четвертинки Леонидаса не стоишь. Можешь мне поверить, больше не повторю свою ошибку. Вот так-то! Получи!

Несколько секунд Иви торжествовала, чувствуя себя гордой и исполненной достоинства. Торжествовала, пока не увидела боли в глубине вдруг потускневших голубых глаз. Ее тут же охватило раскаяние, словно накатила огромная волна и захлестнула ее с головой. Она подняла руку и затеребила пуговицу на его рубашке, умоляюще глядя ему в глаза.

— Георгос, прости. Я… я…

— Ради бога, не извиняйся, — отрывисто бросил он, схватив ее за запястье. — Гнев — это хорошо. Правда — тоже хорошо. Это тебя защитит. Сочувствие много хуже. Жалость — совсем плохо. Не поддавайся им.

Несколько невыносимых мгновений он хмуро смотрел на нее, стискивая пальцы на ее запястье. А потом сделал нечто в высшей степени странное — застонал, поднес ее руку к губам и, закрыв глаза, поцеловал.

Этот легкий и нежный поцелуй потряс Иви.

Несколько секунд их окутывала плотная тишина. Всем своим существом Иви устремилась к нему, к его теплым губам.

Но он открыл глаза и оторвался от ее руки, улыбаясь издевательски насмешливой улыбкой в ее все еще очарованное лицо.

— Видишь? — тихо поддразнил он. — Даже я могу прикинуться нежным.

Ошеломленная, словно увидевшая оборотня, она выдернула руку.

— Негодяй, — хрипло прошептала она.

— Могу и так, — пробормотал он. — Но не сегодня, моя красавица. Сегодня я буду сопровождать тебя на этот прием и вести себя как истинный джентльмен. Но потом… потом советую побыстрее удрать в эту комнату и запереться на ключ. Ты слишком сексуально выглядишь, чтобы такой негодяй, как я, оставил тебя в покое. Особенно учитывая, что получил на это твое разрешение.

— Нет! — ахнула она. — Я… я взяла его обратно.

— Нет, не взяла. Это я тебя отверг. Берегись, как бы я не передумал.

— Я не позволю! — чуть дыша, возразила она.

Дьявольский огонек в его глазах дал ей понять, что у нее нет шансов его остановить.

— Я завтра же уеду из этого дома, — в панике бросила она. — Рита позволит мне пожить с ней. Я знаю, что разрешит.

— Замечательная мысль, — протянул он. — Если бы она пришла в твою голову несколькими месяцами раньше. А теперь тебе не требуется минутка-другая, чтобы прийти в себя, прежде чем спуститься вниз и присоединиться ко всей компании? Ты выглядишь немного… э-э… выбитой из колеи.

Она уставилась на него, на этого чужака, который все время носил маску хорошего, доброго, порядочного человека. Да он просто… подлец, злодей!

Сжав зубы, она постаралась совладать со своим бьющимся сердцем.

— Со мной все в порядке, — резко бросила она и храбро взяла его под руку дрожащей рукой. — Идем.

Он рассмеялся сухо и холодно.

— Я уже как-то говорил, Иви, что характер у тебя есть. Но ты так наивна, так невозможно, невероятно наивна.

С первого же мгновения, как она вошла в комнату под руку с Георгосом и сотни любопытных глаз устремились на нее, она превратилась в трясущееся и дрожащее существо.

Но когда последние капли ее мужества стали иссякать, из смеющейся, болтающей, танцующей толпы вышел Янис и спас ее. Как он был добр, уведя ее от Георгоса, принеся бокал вина и отыскав затем слабо освещенное местечко на террасе, где они смогли спокойно сесть подальше от пытливых глаз.

— Мне очень жаль, что так получилось с ребенком, — вдруг сказал Янис, когда они остались одни. — Но, может, это и к лучшему…

— Может быть, — вздохнула она.

— И что вы теперь собираетесь делать?

— Не знаю. — Она отпила глоток сухого белого вина, которое принес Янис, и решила, что предпочитает красное. — Думаю, надо бы уехать из этого дома. Я надеялась, что Рита меня возьмет.

Янис выглядел озадаченным.

— А Рита об этом знает?

— Э-э… нет, еще нет.

— Мне кажется, вряд ли стоит это делать.

— Почему вы так говорите?

— Что? А… э-э… просто так. Но мне казалось, вы счастливы здесь.

— Была, — ровным голосом сказала она. Он нахмурился.

— Георгос что-нибудь сделал или сказал?

— С ним трудно ладить, — уклонилась она от ответа.

— Правда. Зато со мной легко. — Он улыбнулся, излучая спокойное обаяние, которого она могла не бояться. Но уже через десять минут Иви обвела глазами террасу, бессознательно отыскивая Георгоса. Несколько пар танцевали у бассейна, его там не было.

Иви слегка повернулась в шезлонге, чтобы в открытое окно увидеть гостиную, заполненную группками хорошо одетых и в основном молодых людей.

Наконец она отыскала глазами Георгоса — он сосредоточенно беседовал возле бара с какой-то очень хорошенькой блондинкой не старше ее. Он улыбался и смеялся так, как не улыбался и не смеялся с ней никогда. Увидев, как он расточает внимание этой девушке, Иви почувствовала острый укол и неловкость. Но ведь не может она его ревновать?!

— Хотите потанцевать? — спросил Янис.

— Я не умею, — с виноватой улыбкой призналась она. Ей не разрешали ходить на танцы, следуя строгим традициям воспитания девочек. Ей не дозволялось ни посещать вечера, ни даже ездить на некоторые школьные экскурсии. В этом ее мать, чей бунтарский дух был укрощен человеком, пускающим в ход кулаки, когда он злился, поддержала отчима.

— Это ничего, — успокоил ее Янис. — Смотрите. Оставьте ваш бокал… А теперь дайте мне руку… — Он поднял ее на ноги и привлек к себе. — Обхватите мою шею руками и просто передвигайте ноги в такт музыке. Два скольжения вправо, одно влево. Да, вот-вот. Очень хорошо. У вас врожденное чувство ритма.

— Чего не скажешь о здравом смысле, — протянул у нее за плечом Георгос, — если она позволяет такому повесе, как ты, танцевать с ней в темном углу.

Резко повернув голову навстречу его горящему взгляду, Иви попыталась отстраниться, но Янис крепче притиснул ее к себе. Одна его рука скользнула в разрез у нее на спине, пальцы распластались на голой коже.

Иви была слишком ошеломлена, чтобы что-нибудь предпринять.

— Чья бы корова мычала, приятель, — бархатным голосом возразил Янис, продолжая медленно кружить Иви в их укромном уголке. — И потом, она ведь свободна? Я так понимаю, что скоро вы благопристойно разведетесь. Она уже поговаривает о том, чтобы уехать из вашего дома, так что нет смысла разыгрывать из себя недовольного телохранителя. Как только Иви заживет самостоятельно, она сможет делать что ей угодно и видеть кого угодно. Надеюсь, она захочет видеть меня.

Он улыбнулся ей в лицо бесовской улыбкой, его руки под платьем двинулись дальше, отчего глаза Иви широко раскрылись, а кожа покрылась мурашками от тревоги и внезапного отвращения. И все же у нее не было сил изменить ситуацию.

— Нет, если я смогу этому помешать, — рыкнул Георгос, схватив ее за руку и выдернув из объятий Яниса. Она вздохнула с облегчением, почти счастливая тем, что находится в сравнительно безопасных объятиях Георгоса, хотя он и стиснул ее до боли крепко.

— Исчезни, Янис, — проскрежетал он.

— Ты никогда не умел делиться, Георгос, — рассмеялся Янис.

— Здесь не о том речь, а о защите. Оставь… Иви… в покое. — Каждое слово словно резало бритвой, и Иви содрогнулась.

— А почему это? — бросил в ответ Янис. — Мне-то Леонидас не был братом, и я ему перед смертью ничего не обещал. И потом, Иви не ребенок. Она вполне взрослая женщина. Ты, что, не заметил?

— Заметил, — снова пустил в ход бритву Георгос. — Но опыта у нее немногим больше, чем у ребенка.

Иви открыла было рот, чтобы возразить, но раздумала. Он был прав… в некотором роде. У нее действительно мало опыта — и жизненного, и сексуального. Иначе она бы знала, как ей поступить минуту назад, когда Янис начал ее тискать.

— Опыт не возьмется ниоткуда, дружище, — игриво продолжал Янис. — Ты так разговариваешь, словно Иви застенчивая, пугливая девственница. Вряд ли это так. Не будь занудой, приятель. Если ты не хочешь девушку, другие мужики ее хотят. Но сегодня спорить с тобой я не собираюсь — сегодня Новый год. Я обещал заглянуть еще в пару мест, так что, пожалуй, сейчас самое подходящее время мне удалиться. А что до вас, милая Иви… Я вас разыщу. Очень скоро.

Он ушел, не дав Георгосу и слова вымолвить, и тот немедленно переключился на Иви, сердито подталкивая ее обратно в темноту.

— Наверное, мне не следует тебя винить, — расстроенно сказал он, — но, черт подери, неужто ты не можешь распознать завзятого бабника? Янису тридцать пять лет. Женат он никогда не был и не собирается. Скольких женщин он перелюбил и побросал, я и сосчитать не могу. Он совсем не тот, кто тебе нужен!

Иви молчала, смущенная этой тирадой. Ревновал ли он? Или просто был раздосадован?

— Я хочу, чтобы теперь ты от меня не отходила, — сердито приказал он. — Тебя явно нельзя оставлять в этой компании, и уж, конечно, не среди этих вожделеющих молодцов, накачивающихся пивом и вином так, словно сегодня последний день. И уж, конечно, не когда на тебе это платье!

— А что не так с этим платьем? — глупо спросила она.

— Ничего… если бы оно было на Рите.

Иви покраснела.

— О господи, вот уж дитятко в джунглях. Такой мужик, как Янис, слопает тебя на завтрак, и не поперхнется.

— Нет, не может он так!

— Еще как может. Я видел, что он тут вытворял, лапая тебя под платьем. И видел, что тебе это не нравится. Но ты позволила ему лапать себя дальше. А если ты начнешь с ним встречаться, он пойдет дальше. И что ты будешь делать тогда, Иви? Ждать, потеряв от испуга дар речи, когда его рука устремится к более интимной цели, чем твоя спина, черт подери! Когда он потянет твои трусики вниз и…

— Перестань! — задохнулась она, лицо ее пылало. — Перестань! Ты… твои слова попали куда надо. Я просто дура! — заплакала она. — Глупая дура!

Увидев это, Георгос смягчился, во взгляде его появилось что-то похожее на извинение.

— Нет, ты нежная доверчивая душа, которой нужно быстрее определиться в жизни, чтобы уцелеть в этом мире. С Леонидасом ты жила среди фантазий. Настоящая жизнь, Иви, не такая. Мой брат всегда избегал реальности и на какое-то время ты тоже. Может быть, я виноват в том, что пытался ограждать тебя от всего. Может быть, пора вступить в реальный мир… увидеть, каковы реальные мужчины.

— Что… что ты имеешь в виду? — прошептала она, в горле у нее пересохло от взгляда его жестких голубых глаз, остановившихся на ее дрожащих губах.

— Ты прекрасно знаешь, что, черт подери!

От нахлынувшего страха у нее округлились глаза, но в эту минуту Георгос на ее глаза не смотрел. По-прежнему неотрывно глядя на ее губы, он медленно притянул ее к себе, скользнув одной рукой в ее волосы на затылке. Другая его рука повторила маневр Яниса и заняла то же самое положение, устроившись пониже талии и твердо удерживая ее в плену.

Разница была: рука эта не вызвала у Иви никакого отвращения. Когда она ласково прошлась по ее обнаженной коже, с губ у нее сорвался тихий стон, а немедленно появившиеся мурашки означали на сей раз нечто совсем иное.

— Не следовало бы мне этого делать, — пробормотал он у самых ее губ, застонав, как ей подумалось, словно от отчаяния, когда исчез последний миллиметр, разделявший их.

А потом уже она не думала ни о чем. Не было ничего, кроме его губ, прижавшихся к ее губам, его рук, крепко стиснувших ее тело.

Когда он со страстным стоном на миг оторвался от нее, она жадно схватила ртом воздух, и в то же мгновение его губы вновь накрыли ее рот: его язык, горячий и дерзкий, устремился глубоко внутрь. В голове у нее все бешено завертелось, кровь застучала в висках. Она прижалась бедрами к его телу, жалобно простонав от неведомых ранее ощущений.

Он так внезапно оторвался от нее, что еще несколько смятенных мгновений она стояла с приоткрытыми красными припухшими губами, глядя на него. Он вновь привлек ее к себе, спрятав лицо в волосах.

— Скажи, что ты хочешь меня, — хрипло произнес он.

— Я тебя хочу, — прошептала она, как послушная ученица. Голос ее дрожал, в голове все мутилось, но тело знало, что говорить.

— Ты не передумаешь, если я тебя отпущу?

— Нет.

— Тогда иди в свою комнату и жди меня. Больше не спускайся.

— Хорошо, — как во сне согласилась она.

— Я поднимусь к тебе, как только все разойдутся.

Она кивком выразила молчаливую покорность его воле. В этот момент она сделала бы все, чего бы он ни захотел.

— Поцелуй меня, прежде чем уйти, — хрипло велел он.

Она подчинилась бездумно, жадно приглашая его язык вновь утонуть в глубине ее рта, безмолвно показывая, что желание прочно держит ее своей цепкой хваткой.

— Полуночи еще нет, — сказал чей-то спокойно-сухой голое.

Георгос с ворчанием оторвался от ее рта и повернулся, крепко прижимая ее к себе и по-хозяйски удерживая свою руку на талии.

Чуть поодаль, там, где темноту их уголка рассеивали огни из окон и дверей дома, стояла Рита. Она оглядела их обоих с понимающим удовлетворением на своем грубоватом некрасивом лице.

— Существует обычай обмениваться поцелуем в новогоднюю полночь.

— Мне пришлось начать пораньше, — протянул Георгос, продемонстрировав потрясенной Иви свою способность не терять голову в любых обстоятельствах.

Сама себя она не помнила. А у него голос был спокойный, как будто он не опускался до низких густых ноток, только что звучавших у нее в ушах. Уж не почудилось ли ей все это?

— Иви пришла на вечер с головной болью, — продолжал он, как ни в чем не бывало, — и решила пораньше отправиться в постель. — Он наклонился и целомудренно чмокнул ее в щеку. — Спокойной ночи, дорогая. Я попозже загляну, чтобы узнать, как ты себя чувствуешь.

Иви пожелала доброй ночи изумленной Рите и, словно загипнотизированная, ушла в дом. Достигнув спальни, она тут же заперла дверь не от Георгоса, а от всех, кто мог бы задать ей нескромные вопросы и увидеть, что написано у нее на лице.

Георгос предупредил ее, что он — игрок другой лиги. Так оно и было. Но теперь уже поздно. Слишком поздно. Он вывел ее на дорогу, по которой она еще никогда не ходила, опасную, но несказанно манящую, вопреки разуму зовущую ее к себе, примитивную дорогу, которая от души не требовала ничего, зато сулила сказочное блаженство. Она уже поняла, что постель с Георгосом не будет иметь ничего общего с тем, что она испытывала с Леонидасом. Это будет не любовь, а секс и только секс. Она всегда считала, что он не для нее, ее это не привлекает. Она ошиблась.

Надежно заперев дверь, Иви сняла с себя все, включая сережки, и встала под душ, по-новому ощущая биение водяных струй по своей коже, по-новому, как никогда раньше, чувствуя свое тело. Закрыв глаза, она подставила лицо под тугие струи, открыв рот, давая воде заполнить его, вспоминая, как заполнял его язык Георгоса. Иви вздрогнула, но эта мысль не уходила, и, взяв мыло, она начала расширяющимися кругами водить им по животу и ребрам.

Мыло коснулось грудей, и она тихонько застонала, когда оно скользнуло по соскам. Ощущение стало непереносимым, и она выпустила мыло и вытянула тело навстречу горячим струям.

После душа она встала перед зеркалом и, вытащив шпильки из волос, расчесала их длинными неспешными движениями, морщась от прикосновения щетки к своим грудям. Она прикинула, не остаться ли ей обнаженной до его прихода, но потом все же вытащила одну из тех ночных рубашек, что до сих пор нетронуто лежали в нижнем ящике комода.

Сорочка была кремовая, низко вырезанная, с отделанной кружевом кокеткой, которая подтянула ее полные груди так, что меж ними образовалась глубокая, соблазнительная ложбинка, атласный низ сорочки скользкими складками падал от высокой кокетки до пола. Она давала разгоряченной коже ощущение прохлады и чего-то более сложного. Прежней Иви следовало бы устыдиться теперешнего обличья. Но она чувствовала лишь огромное возбуждение и волнение.

Когда Иви все сделала — подправила макияж, подушилась, она легла на кровать и стала ждать, пока затихнет дом. Потом, вся дрожа, встала и по толстому пушистому ковру направилась к двери, чтобы отпереть ее. Понимая, что не сможет больше оставаться под одеялом, она подошла к окну и расширившимися глазами бездумно уставилась на опустевшую террасу. Долго ли ей еще ждать? Она надеялась, что не слишком.

10

Плеск воды вывел Иви из созерцательного состояния. Освоившись с темнотой, взгляд ее задержался на мужской фигуре, рассекающей гладь залитого лунным светом бассейна. Конечно, это Георгос. Иви смотрела, как он на большой скорости размашисто плавает взад-вперед, почти не поднимая головы из воды. Что же, он так и будет носиться по бассейну, пока не утонет? Словно уловив ее намерения, Георгос подплыл к бортику, рывком выпрыгнул из бассейна и стал на краю — вода струйками бежала по его блестящему телу, собираясь в лужицу у ног.

Иви не отрывала от него глаз. На нем были лишь короткие черные плавки. От этого зрелища у нее перехватило дыхание. Она трепетала перед его ростом, и величиной, и силой, даже когда он представал перед ней в одном из своих безупречных костюмов, но без одежды он казался еще крупнее.

Она и не подозревала, насколько он волосат. У Леонидаса на теле почти не было волос, но их у него не было и там, где им положено быть. Как-то он сказал ей, что лысеть начал с двадцати трех лет.

А у Георгоса были роскошные черные волосы, сейчас они густой массой облегали его хорошо вылепленный череп. Такие же влажные черные завитки курчавились почти по всей груди и черной полосой исчезали внизу, за черными плавками.

Сейчас в лунном свете, с расправленными плечами и сжатыми кулаками, с еще вздымавшейся и опадавшей после яростного заплыва грудью он представился ей вдруг первобытным человеком, только что преодолевшим бурную реку. Теперь он отправится домой, в свою пещеру, где ждет его женщина, готовя своему повелителю еду на костре.

Но этот пещерный житель не примется за нее сразу. Ведь он отсутствовал уже столько дней, высматривая новые места для охоты. Терзающий его голод был совсем иного рода. Иви так и видела его, пожирающего горящими глазами едва прикрытую одеждой подругу. Вот он подходит к ней, хватает сзади за волосы, наклоняет назад, пока не припадает к ее обнаженным грудям, словно голодный младенец, а потом потащит ее в глубину пещеры на их жесткое ложе из меховых шкур и утолит свой голод, и не единожды.

Она все еще пребывала во власти фантастических видений, когда Георгос, вдруг вскинув голову, увидел, как она смотрит на него в окно. Их взгляды встретились и сомкнулись.

У Иви перехватило дыхание от этого пристального, прикованного к ней взора. А потом он подчеркнуто целенаправленно зашагал к дому и, пока было можно, не сводил с нее глаз. Она круто повернулась, прерывисто хватая воздух мелкими глотками, и уставилась на дверь своей комнаты.

Она тут же распахнулась, и на пороге встал он, огромный, темный силуэт на фоне никогда не выключавшегося света в коридоре. Иви облизала пересохшие губы, радуясь, что в комнате нет другого освещения. Резко шагнув внутрь, он закрыл и запер за собой дверь, а она прижалась спиной к подоконнику, в животе у нее все бешено завертелось, сердце почти обрывалось в груди.

Крупными шагами он прошел по ковру, с каждым шагом становясь все больше и больше, и башней навис над ней. Она подняла свои округлившиеся глаза навстречу его вожделенному взгляду, язык у нее вдруг словно распух во рту. Внезапное волнение отозвалось дрожью где-то глубоко внутри.

Но вместе с растущим тревожным опасением росло и желание, притягивая к нему ее взгляд, все тело.

Он рванул с нее сорочку, которая разорвалась пополам, отбросил в сторону, а потом подхватил ее, трепещущую, на руки и понес в постель. Прижал на мгновение к своему влажному телу, жадно обегая горящими глазами ее наготу, потом распростер ее на одеяле и мгновенно разделся сам. Иви поразила быстрота, с которой он возник над ней, эта темная мрачная сила, которая дышит, но хранит молчание.

Она ахнула, когда он раздвинул ей ноги и уселся между ними на пятки, и ахнула еще раз, когда он, словно проникнув в ее недавнюю фантазию, наклонился, обвил ее талию рукой и посадил, запустив свободную руку ей в волосы и выгибая ее назад, пока одну ее грудь не нашел его ищущий рот. Он жадно сосал ее, терся об нее уже немного колючей щекой, лизал, играл с ней, а потом, когда она поняла, что больше не вынесет, втянул в рот весь темный кружок. Содрогнувшись от наслаждения, Иви закрыла глаза и полностью отдалась во власть неведомых ощущений.

Она не пыталась подавить стоны или быть сдержанной. Не существовало никакого завтра. Было только здесь и сейчас, с губами Георгоса на ее груди. Она не знала, что ждет ее этой ночью. Знала только, что хочет того же, чего хочет он, принадлежала ему полностью, безраздельно, выполняя его волю.

Помучив другую грудь, он опустил ее на кровать и отправил рот в неистовое, исступленное путешествие по ее телу. Ни один его кусочек не остался нецелованным или необследованным. Она никогда не думала, что в ее теле таится столько наслаждений, открытых для нее его губами и языком.

Он-то их знал. Георгос показал свою опытность в обращении с женщинами, точно зная, что именно приблизит ее к экстазу, что заставит задыхаться, стонать и извиваться под ним, что заставит ее молить его не останавливаться. — Нет, не останавливайся, — вскрикнула она, когда он прекратил свои действия.

Он не остановился, заменив рот и руки своим телом, заставив ее ахнуть, задохнуться, когда она поняла, что и там он такой же большой, как везде. В горле ее застыло рыдание, глаза плотно зажмурились под напором его гигантского желания, ищущего вход в ее почти девическое тело.

Когда он вдруг достиг, казалось, недостижимого, скользнув глубоко внутрь, глаза у нее широко распахнулись. Вся неловкость исчезла, осталось единственное ощущение глубокого, удовлетворяющего наполнения. Что чувствовал Георгос, она не знала. Он по-прежнему стоял на коленях меж ее ног, подложив ладони под ее ягодицы, сосредоточившись на том месте, где их плоть слилась в одну. Лицо его было в тени, но по его неподвижности можно было предположить, что он молчаливо наслаждается их слиянием.

Его руки взяли ее за бедра и приподняли с кровати, притягивая к себе, в то время как он снова уселся на пятки. Голова откинулась назад с низким горловым стоном, лунный свет скользнул по его лицу, осветив искаженные сладостной мукой черты. Казалось, он испытывал боль, толчками продвигаясь в глубь нее, крепко прижимая ее к себе, словно жаждал, чтобы ее плоть полностью поглотила его, а потом отстраняя, чтобы слегка из нее выйти.

Иви не испытывала боли. Она испытывала глубокое наслаждение. Ее несло в штормовое море, то вздымая на гребень волны, то швыряя обратно вниз для того лишь, чтобы вознести вновь еще выше, чем раньше, все выше и выше. Ее тихие сладостные постанывания переросли почти в мучительные стоны, бедра извивались под его безжалостной хваткой, раскрытый рот втягивал воздух, глаза крепко зажмурились, и наслаждение стало действительно похоже на боль.

Не это ли он все время чувствовал? Ох нет, конечно же, нет. Он не смог бы выносить это так долго.

— Нет, нет, — застонала она, и вдруг ее охватило ощущение столь острое, столь пронзительное и восхитительное, что она вскрикнула, вцепилась в одеяло — ее накрыли пульсирующие, казавшиеся бесконечными волны наслаждения.

Она смутно поняла, что это и есть оргазм, вершина, желанный итог любовных игр. Она подозревала теперь, что никогда бы не испытала подобного с Леонидасом. В тот единственный раз она не чувствовала ничего похожего, его поцелуи и прикосновения не пробудили даже маленькой искорки настоящего возбуждения и желания.

А Георгос вызвал сумасшедшую лихорадку и мыслей и тела с того мгновения, как поцеловал ее сегодня. И все же они не любили друг друга. Ведь не любовь же то, что он проделал с ней в постели, то, что он делал и сейчас.

С ее уст слетело его имя, потерянный крик непонимания, взывавший к нему, чтобы он объяснил, как могла она чувствовать то, что чувствовала, если в этом не было любви. Чтобы он разрешил ее сомнения, чтобы крепко держал, пока это потрясающее до самых глубин ощущение не ослабит свою цепкую хватку.

Ничего этого он не сделал. Он оставался там, где и был, пока его тело не закончило содрогаться в ней, пока она не перестала вздрагивать и не затихла, обмякшая и обессилевшая. Тогда он со стоном вышел из нее и рухнул рядом на кровать, оставив ее с чувством эмоционального одиночества и такого полного физического насыщения, что у нее едва хватало сил дышать.

Последний прерывистый вздох вылетел из ее груди, и она взглянула на него. Его глаза были закрыты, грудь еще яростно вздымалась и опадала, словно он только что долго, долго бежал.

В лунном свете, заливавшем комнату, взгляд ее проследовал от массивной груди до узких бедер и того, что лежало между ними. Не совсем лежало, поняла она, его желание еще не полностью израсходовано.

Изумление в ней быстро уступило место размышлениям. Значило ли это, что он захочет проделать все во второй раз?

От этой перспективы у нее что-то сжалось в животе. Задохнувшись, она невидящим взглядом уставилась в потолок. Вынесет ли она так скоро повторное путешествие на лезвии бритвы? Путешествие к таким сладостным мукам и ощущению, что ты просто взрываешься?

Иви ахнула, когда большая ладонь вдруг покрыла ее плоский живот и начала медленно продвигаться вверх. Он повернулся набок, прикрыв глаза тяжелыми веками, провел рукой по ее правой груди, слегка сжал ее, потер большим пальцем ее сосок, еще и еще, пока он не превратился в тугой маленький шарик. Ее дыхание вновь обрело глубину и свободу, губы мягко приоткрылись.

— Если б я только знал, — непонятно сказал он, — я бы сделал это раньше.

— Знал что? — переспросила она тягучим, как патока, голосом.

— Что Леонидас не был твоим первым возлюбленным. — Опустив голову, он лизнул ее чуткий чувственный сосок и не увидел озадаченного выражения ее лица. Она была слишком поглощена тем, что он делал, чтобы разговаривать, голова ее поплыла, она вновь оказалась на бегущей дорожке, только теперь она знала, что ее ждет, страшась и желая этого больше, чем раньше.

Когда он повернул ее спиной к себе, тесно прижавшись к ней своим гигантским телом и обвив за талию твердой рукой, она сокрушенно и протестующе застонала. Но тут же замолчала, когда он отвел назад ее ногу, положил к себе на бедро и вошел в ее тело, взяв за подбородок и целуя ее задыхающийся рот.

И снова она безраздельно принадлежала ему, постанывая под энергичными действиями его языка, извиваясь под властными движениями его тела.

Второй оргазм был не менее бурным, чем первый, и оставил ее совсем без сил. На этот раз Георгос снова притянул ее к себе, одной рукой накрыв ее грудь, другую положив ей на живот. Сделал он это по-хозяйски.

— Ты прекрасна, — пробормотал он, целуя ее ухо, волосы, шею. — Прекрасна.

Иви вздохнула, странным образом сознавая, что чувствует себя куда больше женщиной Георгоса, чем чувствовала себя женщиной его брата. Может, это чувство и было чисто сексуальным, но секс оказался явно могучей силой — в высшей степени собственнической, приносящей всепоглощающее наслаждение и потребность в удовлетворении. И хотя разум говорил, что Георгоса сегодня завлекло к ней в постель лишь плотское желание, что для этих целей ему сгодились бы другие женщины, она улыбнулась в темноте — женская интуиция подсказывала, что она доставила ему полное наслаждение.

Лежа в его объятиях — тела их так и не разомкнулись, — она вдруг вспомнила странное замечание о том, что Леонидас не первый ее возлюбленный. Иви нахмурилась и застыла.

— Что случилось? — спросил он. — Что-то не так? Скажи мне…

— Почему ты считаешь, что до Леонидаса я была с другими мужчинами?

Обнимавшая ее рука одеревенела, ласкающая ладонь застыла на животе. Тысячами нервных окончаний она почувствовала, как он внутренне напрягся.

— Ты хочешь сказать, что Леонидас и был твоим первым любовником? — звеняще спросил он.

Она кивнула.

Его молчание становилось непереносимо.

— Тебе нравилось быть с ним в постели? — наконец спросил он напряженным голосом. — Он тебя удовлетворял?

По его тону можно было предположить, что ему заранее известно, что Леонидас не был лучшим в мире любовником. Делились ли они по-братски? Или первая жена Леонидаса открыто жаловалась на отсутствие у него мастерства в постели?

Иви заскрежетала зубами от нахлынувшего на нее горького возмущения. Георгос притворялся, что не хотел брать то, что должно принадлежать его брату. Но он это сделал в конце концов. Совершенно безжалостно. А теперь хотел, чтобы она сравнила их в постели. Будь она проклята, если унизит Леонидаса, если позволит Георгосу думать, что он выиграл во всем. Он мог завоевать ее страсть, но никогда не получит ни ее любви, ни преданности.

— Конечно, нравилось, — со свирепой решимостью произнесла она. — Леонидаса я любила. Любовь — не просто техника, Георгос. Иногда это больше слияние душ, чем тел.

— Вот как? — Его рука вновь лениво задвигалась по груди, играя с ней, пока Иви не прикусила губу, чтобы сдержать стон. — Ты бы, наверное, предпочла, чтобы я почитал стихи взамен вот этого, — мягко поддел он. — Или чтобы где-нибудь там тихонько звучал Моцарт.

— Не будь жестоким, Георгос, — выдавила она, глаза ее наполнились слезами.

Он оторвался от нее так резко, что она вскрикнула.

— Но я могу быть жесток, — отрезал он, повалив ее на спину и глядя в ее расстроенное лицо. — Я — оппортунист, дорогая моя женушка. И не смотри так потрясенно. Разве ты не понимаешь, что эти маленькие упражнения в постели законно утвердили наш брак? Твое предложение, Иви, принято целиком и полностью. Сегодня вечером я понял, что буду просто идиотом, если не приму его. Ты молода, красива, сексуальна и будешь отличной матерью.

Он рассмеялся, глядя на ее ошеломленное лицо.

— Разве ты забыла о возможном последствии того, чем мы тут только что занимались?

Да уж, если ты зажглась, тебя не удержишь, а? Не надо краснеть, радость моя! Мне нравится, когда мои женщины немного теряют голову. А ты теперь — моя женщина. Не заблуждайся на этот счет. Леонидас может оставить себе твою душу и твою любовь. Я возьму то, что ему уже больше не нужно.

Он наклонился и поцеловал ее в приоткрытый рот, несколькими короткими толчками своего языка показав, что в чувственном, сексуальном смысле она действительно его. Но она знала это уже задолго до того, как он соединился с ней.

— Я думаю, ты просто несносен, — дрожащим голосом сказала она, когда он поднял голову.

— А я думаю, ты просто роскошна, — ответил он, повергнув ее в полное замешательство.

— А теперь я пойду к себе, — продолжил он с потрясающим спокойствием. — Предлагаю выбросить эту рваную рубашку и немного поспать. Завтра мы уезжаем.

— Куда? — Она потрясенно заморгала.

— Не знаю… пока. Куда-нибудь, где обслуживание в номер, большая кровать и ванна с гидромассажем.

При этих словах сердце Иви встрепенулось. Господи, мысленно она уже находилась там, в этом номере, в этой ванне и в этой кровати… с ним.

— Но… но что мы скажем твоей матери? — Краска стыда залила все ее лицо. — И Эмилии?

— Правду, конечно. Мы решили сделать наш брак настоящим, и это наш законный медовый месяц.

11

— Да это чудесно! — воскликнула Эмилия, когда Георгос выложил за завтраком новость. — Правда, Алис?

— Да… наверное, — вяло согласилась она, переводя озадаченный взгляд серых глаз с сына на покрасневшую Иви, которая надеялась, что ни та, ни другая не подумают, что медовый месяц уже начался.

Она на миг прикрыла глаза. Господи, она сама с трудом в это верила. Когда утром она проснулась в своей кровати, все происшедшее казалось нереальным, пока Георгос не постучался. Он вошел, не дожидаясь ответа, подобрал с пола изодранную рубашку, которую Иви хотела поднять, но уснула.

Увидев, что она закрылась простыней, Георгос весело рассмеялся, а потом велел ей одеваться и побыстрее спускаться к завтраку. Как-то так выходило, что когда он говорил «прыгай», она прыгала.

— Куда же вы поедете? — взволнованно спросила Эмилия.

— Кто же говорит, куда отправляется на медовый месяц, — с кривой улыбкой упрекнул он ее. — Я оставлю Рите номер телефона со строгим наказом звонить только в случае крайней необходимости. Мы с Иви хотим покоя и уединения.

— Конечно, конечно, — Эмилия широко улыбнулась. — Нам бы и в голову не пришло портить вам медовый месяц, правда, Алис?

Алис выглядела так, словно до нее вдруг дошло, что Иви отринула память о старшем сыне ради более красивого и удачливого младшего брата. С горьким возмущением смотрела она на Георгоса, а потом перевела разочарованный взгляд на Иви.

Ее тоже охватило возмущение. Если Леонидас не возражал бы, так почему против его мать? И потом, кончилась ее власть над собой. Георгос околдовал ее такими чувственными чарами, против которых не устояла бы ни одна женщина. Даже сидеть сейчас напротив него за завтраком было сущей мукой. Она удерживала себя от того, чтобы не глазеть на него, чтобы притормозить рвущиеся воспоминания. Георгос… его губы на ее груди… его ладони под ее ягодицами… тело, идеально слитое с ней…

Она вздрогнула, сдавшись, и посмотрела на него. Лицо было непроницаемо спокойным, не напоминая тот искаженный страстью образ, который предстал перед ней при лунном свете. Господи, да она отдаст что угодно, лишь бы снова увидеть его таким.

— Ешь, ешь, Иви, — ровным голосом велел он. — Тебе еще собираться.

Она укладывала вещи, когда в комнату заглянула Алис, неуверенность ее шагов говорила, что, может быть, впервые в жизни она собралась побороться с чем то, а не просто пожаловаться или спрятать голову в песок, как страус.

— Иви, дорогая, — осторожно начала она.

— Да? — Подавив раздражение, Иви улыбнулась и подняла на нее глаза.

— Ты… ты ведь понимаешь, что делаешь, да? Я хочу сказать… Георгос — это совсем не то, что его брат. Леонидас был нежной романтической душой, а этот весь в отца. Очень земной, плотский человек, если ты понимаешь, что я имею в виду.

Иви очень хорошо поняла, что имела в виду Алис.

Та положила ей руку на плечо.

— Ты ведь не ради Леонидаса это делаешь, да?

— Ради него? — непонимающе переспросила Иви.

Алис вспыхнула.

— Ну это он ведь заставил дать обещание, что вы с Георгосом поженитесь. Может, ты думаешь, что таким образом будешь ближе к Леонидасу, оставшись рядом с его братом? Но они совсем разные, Иви, — предупредила она с панической ноткой в голосе. — Георгос не такой, он похож на отца.

Иви пришло в голову, что, должно быть, муж Алис был столь же сексуален, как, Георгос, и она не смогла с этим справиться. Может, ей вообще не нравился секс. Может быть, мужская сила супруга пугала ее, вот почему он искал других женщин для удовлетворения своих физических потребностей.

С пониманием и жалостью Иви поглядела в бледное испуганное лицо этой женщины. Бедняжка…

Но пусть она не думает, будто Иви приносит какую-то святую жертву или что она не понимает, какой человек Георгос. Иви взяла обеими руками руку Алис и сжала ее в ладонях.

— Не тревожьтесь так, Алис. Я хорошо понимаю, что Георгос совсем не такой, как Леонидас, но это не значит, что он плохой человек, замужеством с которым нельзя гордиться. Мы все продумали. Я хочу детей, и он тоже. Вы знаете, его первая жена отказывалась рожать, она притворялась, будто хочет забеременеть, а сама все время сидела на таблетках? Поэтому-то Георгос и развелся с ней.

Алис чувствовала себя явно шокированной.

— Я… не знала этого. Бедный Георгос.

— Вот-вот, бедный Георгос. У вашего младшего сына, Алис, тоже есть чувства. Он тоже сделан из плоти и крови, как и Леонидас. Порой мне кажется, что вы об этом забыли…

Иви немного помолчала, чтобы ее слова дошли до Алис.

— Без отцовского одобрения мальчик еще может обойтись, — мягко добавила она, — но ничто не заменит материнской любви. У Леонидаса хоть это было.

Алис в ужасе взглянула на нее.

— Но Георгоса я тоже люблю! — настаивала она. — И всегда любила.

— Не сомневаюсь, но вы редко это показываете.

— Я… мне… — Явно расстроенная, Алис без сил опустилась на краешек кровати. — Мне казалось, он никогда не нуждался в моей любви так, как Леонидас…

Иви оставила эту тему, надеясь, что она поступила правильно. Была какая-то горькая ирония в том, что она заботится об отношениях Георгоса с матерью и так его защищает, в глубине души не будучи уверенной, что такой уж он прекрасный человек. Все это ее очень смущало.

— Чего ты наговорила моей матери? — сказал Георгос, шагнув в открытую дверь. — Я только что встретил ее на лестнице, и знаешь, что она сделала? Обняла меня и поцеловала, сказав, что любит меня и желает нам всяческого счастья.

Иви сделала невинное лицо.

— Может, она пожалела о своей нелюбезности за завтраком?

— Да, а я, может, Джек-потрошитель, — сухо ответил он. — Опять ты взялась за свои Таммины штучки?

— Таммины штучки? Это что такое?

— Неважно. Мне больше нравятся твои другие штучки, которые начинаются, когда ты остаешься без одежды. — Он притянул её к себе и поцеловал, пока она не задохнулась в полном смятении.

— Дверь открыта, — возразила она, когда он принялся расстегивать пуговицы, рядком идущие по лифу ее платья. — Может кто-нибудь войти.

Он рассердился.

— Чего б я только не дал за собственный дом, где мне не надо следить, открыта ли дверь и не войдет ли кто-нибудь. Да не возражай, не возражай. Не настолько я жесток, потому и увожу тебя сегодня. Я хочу какое-то время иметь тебя в полном распоряжении, — пророкотал он и, протянув руку, ухватил Иви за косу, обмотал ее вокруг шеи и медленно потянул к себе. — Я намерен посмотреть, как эти прекрасные волосы рассыплются по подушке. — Он улыбнулся, глядя в ее расширившиеся глаза. — Я много чего намерен с тобой сделать…

Наклонив голову, он с неожиданной нежностью припал к ее губам, которые раскрылись навстречу с тихим стоном. Георгос резко оторвался от нее, круто развернулся и вышел из комнаты. Иви глядела ему вслед в полном смятении и сумятице чувств. Его сексуальная власть над ней не поддавалась контролю. Куда все это заведет?

Пока в какой-то отель на морском берегу. Красивый отель с номером для новобрачных, столь порочно богатым и роскошным, что она ошеломленно осматривалась, понимая, что устроен он так специально для того, чтобы возбуждать и подстегивать чувственность.

Вокруг царили богатые, насыщенные цвета — красный, золотой, кремовый. Все убранство номера вызывало желание изведать его на ощупь — пальцами… или обнаженным телом.

В одном конце огромной прямоугольной гостиной, устланной красным ворсистым ковром, стояли две кремовые кушетки и стеклянный кофейный столик, в другом — стол на две персоны перед стеклянными дверями во всю стену: они выходили на балкон с чудесным видом на море. Стоило нажать кнопку около выключателя, и все исчезало: пышные кремовые портьеры, скользнув, смыкались, создавая в комнате атмосферу легкой интимности и чувственности.

В спальне не было намека на интимность — здесь все кричало о ней. И кремовый ковер, и громадная круглая кровать с красным бархатным покрывалом в центре комнаты, и атласные кремовые простыни. Заметить их с первого взгляда Иви не могла, в глаза бросались шесть атласных кремовых подушек в изголовье, крытом красным бархатом.

Шесть подушек? Качая головой, Иви прошла в ванную, и тут у нее просто глаза полезли на лоб при виде хрустального светильника, резных сверкающих кранов и огромной ванны-бассейна с гидромассажем, простиравшейся от стены до стены под окном из толстого листового стекла.

Георгос, пристально наблюдавший за ней во время этого молчаливого путешествия, подошел к ней сзади, положил руки на плечи и притянул к себе. Она немедленно напряглась, устрашившись перспективы заниматься любовью при дневном свете. Или принимать ванну прямо под окном, пусть в него вряд ли кто заглянет, если не зависнет перед фасадом отеля.

— Ну и как ты находишь вид? — тихо спросил он, водя губами ей по уху и вызывая невольную дрожь.

— Очень… очень мило.

— Ночью он еще лучше, — пробормотал Георгос ей в ухо. — Романтичней.

Наживка была проглочена, и она обернулась к нему, охваченная внезапной ревностью.

— Ты здесь уже бывал, да? С одной из твоих женщин?

— Я — нет, — отрекся он. — А Янис — да. Он мне об этом месте и рассказал сегодня утром, когда я обрисовал нашу с тобой ситуацию.

— И что… что Янис сказал? Про нас, я имею в виду.

Георгос рассмеялся.

— Он совсем не удивился. По правде говоря, Иви, прошлым вечером мы с тобой попались к Рите в сети. Она попросила Яниса наехать на тебя. Правда, он совсем не сопротивлялся и с удовольствием бы продолжил, если бы я не отреагировал так, как задумала Рита.

Иви пришла в изумление, хотя знала, что Рита хотела свести их с Георгосом. Но втягивать в спектакль Яниса, пожалуй, уж слишком, о чем она и сказала.

— У Риты есть сильные мотивы желать, чтобы мы оказались вместе, — сухо пояснил Георгос. — Эта женщина немилосердно амбициозна и уже не первый год желает стать в фирме больше, чем секретаршей. Первый ее шаг по этой лестнице — заполучить большую ответственность, дать своему шефу другие интересы, помимо работы. Брак с кем-нибудь вроде тебя следует квалифицировать как другие интересы…

И он снова начал расстегивать пуговицы на ее платье. На этот раз она не остановила его. Зачем? На самом деле и она этого хотела так сильно, что ее сотрясала внутренняя дрожь. Она стояла, сдерживая эту дрожь, пока он снимал с нее одежду, и радуясь тому, что он не делал попыток ни поцеловать, ни приласкать ее, снимая вещицу за вещицей.

К тому времени, как она предстала перед ним в одежде Евы, взгляд ее затуманился, кожу обдало жаром, сердце бешено колотилось. Но оттого, что он был полностью одет, она внезапно смутилась и едва не поддалась искушению чем-нибудь прикрыться. Но выдержала, горделиво стоя перед Георгосом, хотя руки у нее невольно сжались в кулаки.

— Как ты хороша, — пробормотал он. Тыльной стороной пальцев он едва дотронулся до кончиков ее грудей, и она громко ахнула. Застонав, он опустил голову.

— Господи, Иви, понимаешь ли ты, как сильно я тебя хочу?

Она просто смотрела на него, не в силах произнести ни слова.

— Ты нужна мне немедленно. Никакой прелюдии. — Это он говорил, подхватив ее на руки. — Тебе сейчас достанется только сознание, что я никогда не чувствовал себя так ни с одной женщиной. Я не смогу управлять собой так, как делал это прошлой ночью. Я этого добился, наплававшись в холодной воде почти до изнеможения и сняв остроту желания. А сейчас ты мне нужна немедленно. Я не хочу тебя обидеть, не хочу ни испугать, ни разочаровать тебя. Но я должен это сделать. Не говори «нет».

Он не стал ждать ее ответа, припомнила она потом. Он положил ее лицом вниз поперек этой экзотической кровати, раздвинул ее ноги и коротко, но только коротко, приласкал ее. Напряжение в ней усилилось при звуках сбрасываемой одежды. Но к нему примешивалось и волнение от мысли о том, как он смотрит на нее, обнаженную и распростертую на этом красном бархате. Кровь зашумела у нее в ушах.

Она ахнула, когда он проник в нее, ногти ее впились в бархат, когда она почувствовала, как продвигается вглубь его член. Ее тело инстинктивно отозвалось на это, жадно ожидая каждого нового толчка. Несколько мгновений она стремилась куда-то вверх, но вдруг все внезапно кончилось, оставив ее с бьющимся сердцем и с зависшим в каком-то приподнятом состоянии телом.

Она лежала, почти наслаждаясь тем, что облегчение не наступило, радуясь, что для нее еще не все кончилось. Потом услышала шум бегущей в ванной воды, почувствовала, как он перевернул ее, поднял на руки и отнес в ванную. Горячие струи воды восхитительно ощущались всем ее по-прежнему возбужденным телом. Он устроил ее поудобней в своих объятиях, но когда она наконец взглянула ему в лицо, то с изумлением обнаружила в устремленных на себя глазах беспокойство.

Ее улыбка просто положила его на обе лопатки, это было очевидно.

— Тебе не было неприятно? — спросил он, все еще хмурясь.

— Прелестная закуска. — Она плотнее прижалась к нему. — А когда же основное блюдо?

В его смехе прозвучали удивление и облегчение.

— Ты самая милая, сексуальная и великодушная девочка. Бог ты мой, я никогда не смогу насытиться тобой!

— Рада это слышать, — сказала она, озадаченная собственной развязностью. Она никогда не подозревала о существовании в себе такой лукавой эротичности. Это Георгос развратил ее? Или отель такой?

— Сядь сюда, — внезапно велел он и переместил ее на свое место так, чтобы оказаться спиной к окну. Первоначальное разочарование от того, что он разделил их тела в пространстве, вскоре улетучилось без следа, когда он взял губку и начал обмывать ее ступни, икры, колени, медленно продвигаясь вверх и скользнув меж ее ног, в то время как его ноги задвигались под ее спиной.

У Иви заколотилось сердце, когда она поняла, к чему он клонит, что собирается делать. В затененной спальне — это одно, но здесь, в ванной, при свете дня, прямо под окном?

Она сглотнула несколько раз, пока он вымыл ее самым тщательным образом, но когда, отложив губку и слегка ее приподняв, он припал своим жаждущим ртом к ее трепещущему лону, она крепко зажмурилась. Спина ее выгнулась, голова запрокинулась назад, волосы веером разлетелись по поверхности воды.

Мне не следовало бы этого позволять, обеспокоенно сказала себе она. Это просто полное порабощение, вершина распутства.

Но он же твой муж, возразил другой голос. А ты его жена. Не может жена быть распутной, когда она со своим мужем…

В любом случае уже поздно сопротивляться. У нее перехватило дыхание, в крови запылал огонь. Она еще плотнее зажмурила глаза, отдавшись чувственным ощущениям. Нет смысла бороться с ними, нет смысла. О боже…

Два последующих дня навсегда остались в ее памяти, как самые поразительные сорок восемь часов жизни. Она перестала задаваться вопросом о пристойности своих действий, особенно о своем сексуальном отклике на действия Георгоса, на то, что он делал или предлагал. Вскоре все стало казаться самым нормальным и естественным.

Возможно, потому, что он был таким любящим, даже когда их объятия обжигали. Потом он всегда с такой нежностью обнимал ее, говоря восторженные слова. Похвала, как обнаружила Иви, — мощное возбуждающее средство. Что бы он ни просил, она выполняла это охотно, стремясь принести ему удовольствие, радуясь его наслаждению больше, чем своему собственному.

Познания ее также значительно расширились. Она обнаружила, что подушки годятся не только для того, чтобы класть их под голову, что кожа кушетки под обнаженным телом дает не менее чувственные ощущения, чем атлас простыней, что у женщины за один раз может быть куда больше оргазмов, чем у мужчины, но главное — что Георгос самый замечательный, заботливый, изобретательный любовник на свете.

Оба вечера они обедали обнаженные у себя в номере, куда им подавали полный обед, включая шампанское. Каждый раз Иви порядком пьянела, настолько, что, насытившись в объятиях Георгоса, становилась весьма разговорчивой, рассказывая ему свою жизнь с самого начала и до тех пор, как она попала в их дом.

Он оказался сочувственным слушателем, особенно после того как узнал, что отец ее умер, когда она была еще совсем маленькой. На следующий вечер она дошла до второго замужества матери, и Георгос находил нужные слова, чтобы смягчить эти более свежие и тяжкие воспоминания. Но когда она попыталась перейти к Леонидасу, он немедленно остановил ее.

— Нет, Иви, — резко сказал он. — Это я не желаю слушать. Я знаю, ты считаешь, что он бы понял все это… — Георгос сделал широкий взмах над обнаженными телами. — Может, ты и права, но все-таки я сомневаюсь. Я несколько своеобразно делаю то, о чем просил меня брат, — защищаю тебя.

Он рассмеялся, заметив ее потрясенное лицо.

— Да-да, Иви, тот предновогодний вечер ясно показал мне, что ты уже оправилась от своего горя и потерь и что тебе угрожает опасность стать жертвой какого-нибудь умного и бессовестного мужика. Ты очень милая, желанная, полная жизни, любви и страсти девушка. В ту ночь тебе так же был нужен мужчина, как мне — женщина. Я предпочел решить обе эти проблемы таким вот образом, а не дать тебе затеряться в мире, который жесток к наивности и невинности.

И снова она изумилась, и снова Георгос рассмеялся.

— Не думай, что от наших занятий в этом номере ты стала менее невинной или менее наивной. Ну, узнала ты несколько новых сексуальных поз, узнала несколько более изощренных способов доставить мужчине наслаждение. Ни от того, ни от другого ты не сделалась умудренной жизнью женщиной. Ты стала более беззащитной перед темными страстями мужчины. А сейчас, по-моему, тебе надо немного поспать. Утром я отвезу тебя домой. Медовый месяц, похоже, кончился.

Он отодвинулся от нее. Иви долго-долго лежала рядом и думала, не он ли и есть тот самый бессовестный мужик. А если даже и нет, разве он не воспользовался ее новообретенной чувственностью, разве не продолжает делать ее жертвой, беззащитной перед его желанием и темной страстью?

Так она лежала и думала, пока он вновь не придвинулся к ней и не притянул к себе.

— Терпеть не могу женщин, которые не спят, когда я им велю, — пробормотал он, накрывая ее губы своими. Иви боролась с желанием оттолкнуть его, сказать, чтобы он убирался к черту. Но, похоже, она не в силах отказаться, она уже заодно с ним.

Нельзя, чтобы все делалось по его желанию. Она все-таки оттолкнула его, но смогла лишь опрокинуть на спину, и уселась на него верхом. Волосы темной завесой упали ей на лицо. Он уже показал, как заниматься любовью, когда она сверху, как именно доводить его до безумия. Ей необходимо довести его до безумия сейчас, необходимо увидеть, как в их отношениях переменится власть, пусть даже и временно.

— Не надо, не надо, — простонал он, когда она довела его до самой грани во второй раз, только затем, чтобы вновь отступить, вынуждая и его отступить с ней вместе.

— Но я думала, что тебе так нравится, дорогой, — поддела она, задыхаясь.

— Я тебе покажу «дорогого», нахалка ты маленькая.

Как он ухитрился так быстро переменить положение их тел, она понять не смогла, но вдруг оказалась распростертой на спине — раскинутые руки сжаты в жестких тисках, тело пригвождено его тяжестью.

— А теперь поглядим, кто тут главный, — прорычал он.

— Да, поглядим, поглядим, — лукаво парировала она, с жестокой решимостью действуя своими внутренними мускулами, быстро и яростно увлекая его за собой в бездну.

12

Иви и Георгос завтракали: она — в купальном халате, а он — в белых боксерских трусах, когда зазвонил телефон. Звук показался таким чужеродным, что какой-то миг они обменивались удивленными взглядами.

— Администратор, наверное, — сказал Георгос после второго звонка. — Я им звонил, пока ты была в душе, и просил приготовить счет. Хотят, наверное, уточнить количество шампанского, которое мы проглотили.

Он поднялся и по красному ковру пошел к телефонной столику. Иви с обожанием смотрела на его огромное тело, еще недавно нагонявшее на нее страх. Она полюбила все, что в нем есть даже эти устрашающие и властные манеры.

Теперь, если он рявкнет на нее, если неодобрительно нахмурится, отдаст грозное приказание, она уже не будет трястись от страха, а улыбнется про себя. Потому что он только лает, но не кусается, ее муженек. Страстен, да. И плотского в нем много, о чем предупреждала ее мать. Но агрессивный и порою тяжелый характер скрывал привязанность и нежность, которые ему не всегда удавалось спрятать. Иви не представляла, что когда-нибудь будет его бояться.

Ее размышления прервал внезапный возмущенный возглас:

— Ради бога, Рита, вы сами не могли это уладить? Вряд ли я могу расценить пересмотр предельного срока подряда как крайне неотложное дело.

Когда Иви бросила в его сторону удивленный и, вероятно, слегка укоризненный взгляд, он подмигнул ей, одновременно продолжая распекать несчастную Риту. Иви не переставала удивляться.

— Придется мне, видно, прерывать медовый месяц, — заявил он, раздраженно прищелкнув языком. — Если вы так демонстрируете свои организаторские таланты, мадам, то я, пожалуй, пересмотрю вопрос о вашем повышении. Нет-нет, уже поздно, я не могу на вас надеяться. Буду у себя к часу. Постарайтесь находиться на месте, а не в поисках этих мерзких сандвичей с деревенским сыром, которыми вы только и питаетесь.

Он повесил трубку, на его лице появилась злорадная усмешка.

Иви была потрясена. Он ведь и так собирался на работу после того, как отвезет ее утром домой.

— Ох, Георгос, это жестоко, — упрекнула она его, все еще ухмыляющегося со злым удовлетворением.

— Жестоко? Черта лысого! — фыркнул он, отмахнувшись. — Эта ведьма, сующая нос в чужие дела и манипулирующая людьми, заслужила, чтоб ей наподдали пару раз. Я ей еще не простил, что она вырядила тебя под Новый год как уличную девку, а потом напустила на тебя Яниса с его жадными лапами, чтоб взвинтить меня еще сильней. До чего ж хитрая бестия!

— Но она же нравится тебе, — возмущенно заметила Иви. — И меня вовсе не выряжали как уличную девку. Я выглядела очень мило.

— Ты выглядела голой в этом платье.

— Я не выглядела голой. Просто… просто на мне не было лифчика.

— Этого достаточно, чтоб у всякого нормального мужика с горячей кровью дыбом встала шерсть, не говоря уже о прочих частях тела.

— Не будь таким грубым, — сказала она в ответ, в смятении чувствуя, как ее лицо заливает стыдливый румянец. А всего-то минуту назад она считала, что он уже не может ее смутить. Похоже, она ошиблась.

— Я думала, тебе мое тело нравится. — Сказанные в раздражении слова прозвучали глупо и по детски.

— Ты знаешь, что это так и есть. А с чего бы, по-твоему, я не давал тебе одеться эти два дня? Кстати, почему ты закутана в этот дурацкий халат? Сними с себя эту гадость.

— Не буду. — Ее преисполнила решимость отказаться от роли маленькой сексуальной рабыни, хоть ей это и нравилось. — Раз ты решил, что наш медовый месяц окончен, значит, мое сидение голышом за столом с тобой кончилось тоже!

Его глаза опасно сузились, и она прямо-таки задрожала от внутреннего страха, стараясь этого не показывать.

— Я… мне нравится заниматься любовью с тобой, Георгос, — сказала она со слабой претензией на твердость в голосе. — Но всему есть время и место. Леонидас не возражал бы, чтобы ты сделал меня своей женой, но он не захотел бы, чтобы ты меня развращал.

— Развращал? По-твоему, сидеть обнаженной перед своим мужем — это разврат?

— Есть нагота и нагота, — швырнула она в ответ, хотя почувствовала, как растет в ней возбуждение под этим роскошным халатом. Открытие было нежелательным, и кровь в ней окончательно вскипела. — И есть мужья и мужья! Я прекрасно знаю, что ты меня не любишь, тем не менее мне хочется чувствовать, что мы занимаемся любовью, а не сексом. Мне хочется чувствовать себя твоей женой, а не… а не шлюхой!

Господи, что на нее нашло, как могла она такое сказать? Ни разу за эти дни она не почувствовала себя шлюхой, да и не знает, как они себя чувствуют. Другое дело, немного игриво-порочной и восхитительно-сексуальной, вот и все. Все время она была с ним заодно каждый миг, каждое движение.

Он сидел очень неподвижно, его лицо посерело.

— Ты считаешь, что я обращался с тобой как со шлюхой? — спросил он угрюмо.

Иви не могла ни взять свою ложь обратно, ни продолжать в том же духе. Внезапно — и совершенно не понимая отчего — она разразилась слезами. Вид у Георгоса стал совсем потрясенный. Он привстал, собираясь, видимо, подойти к ней и утешить ее, но передумал.

— Извини… — тускло произнес он. — Я не знал. Я думал… надеялся, что…

Очевидность его горя заставила ее вскочить на ноги. Обогнув стол, она упала на колени возле стула Георгоса, стиснула его ногу и положила мокрую щеку к нему на бедро.

— Я не думаю этого, — всхлипнула она. — Не знаю, почему я так сказала. Не знаю, почему я плачу. — Она умоляюще взглянула на него снизу вверх сквозь мокрые ресницы.

Он поднял с лица ее рассыпавшиеся волосы, руки его дрожали.

— Я думаю, — медленно произнес он, — что ты, наверное, чувствуешь себя виноватой. Перед Леонидасом, — добавил он, когда она озадаченно заморгала.

— Но почему я должна чувствовать себя виноватой? — наивно спросила она.

— Потому что я здесь, а он — нет. Потому что ты разделила со мной ту страсть, которую, наверное, предпочла бы разделить с ним.

— Но я не разделяла с ним такой страсти, — выпалила она. — Я… я его любила, но… никогда не чувствовала с ним того, что чувствую с тобой!

Как ни странно, это признание ничего не изменило.

— Знаю, это называется сексом, Иви, — согласился он в присущей ему манере называть вещи своими именами. — Сексом, или плотским влечением, или похотью. Подобные чувства я вызывал у женщин не раз и не два, этот послужной список у меня длинный. Не жди от этого слишком многого и не спутай с чем-нибудь еще. Бога ради, не думай, что ты в меня влюбилась. Твоей любви я не хочу, она принадлежит Леонидасу. Я хочу твоего тела в своей постели каждую ночь и ребенка в обозримом будущем. Поскольку, кажется, ты не возражаешь против таких перспектив, то и причин для слез никаких нет, ведь правда?

— Д-да, наверное, — утвердительно кивнула она, в глубине души не совсем уверенная в этом. А если слова Яниса в день свадьбы обернулись правдой? Если она действительно влюбилась в очень красивого и очень сексуального младшего брата Леонидаса?

Эти вопросы мгновенно повергли ее в замешательство. Как она могла? Она по-прежнему любит Леонидаса всем сердцем и душой. Память о нем не покидала ее разум ни на миг. Но тело ее, однако, любило Георгоса. Нет, нет, заметалась она. Не может быть любовью это ужасное ощущение, что все переворачивается в животе, это желание прижать губы к его телу, это стремление притянуть Георгоса к себе так близко, чтобы почувствовать, как бьется его сердце рядом с ее собственным. Это было именно то, о чем говорил он, — секс, плотское влечение, похоть, Я не влюбилась, смутно подумала она, я плотски увлечена.

Инстинктивное отвращение, вызванное этой мыслью, подняло ее на ноги и повело прочь от искушения, прочь от Георгоса.

— Пойду… пойду уложу вещи, — нервно сказала она, не в силах поднять на него глаза.

Поспешно ретировавшись в спальню, она услышала, как он устало вздохнул и пробормотал что-то вроде: «Медовый месяц и вправду кончился».

— Ты какая-то притихшая, — сказала ей Рита во время их еженедельного турне по магазинам. — Разве ты не счастлива с Георгосом?

Минуло шесть недель с их медовых двух дней, шесть недель, за которые были исполнены два пункта, намеченных Георгосом. Она проводила каждую ночь в его постели, и она была беременна, по оценке врача, которого она посетила на прошлой неделе, с Нового года.

Георгос встретил эту новость неожиданно сдержанно. Иви после обеда пришла к нему в кабинет, где он по-прежнему иногда проводил вечера, порой лишь заполночь присоединяясь к ней в постели. В такие ночи он старался не дотрагиваться до нее, когда тихонько забирался под одеяло, но ночью их тела соприкасались, сводя на нет его попытки воздержаться. Теперь Георгос не был так буйно изобретателен, как в те дни, но, казалось, стал более жадным, более страстным, если это возможно. Услышав о ребенке, он замолчал и бросил на нее несколько отчужденный взгляд. Потом прокашлялся и, передвинув на столе какие-то бумаги, снова посмотрел на нее, на сей раз с довольно равнодушным выражением.

— А ты довольна? — спросил он.

— Очень, — честно призналась она. — Мне всегда хотелось детей.

Он кивнул, его губы изогнулись в какой-то странно печальной улыбке.

— Я думала, ты тоже хочешь детей, — выпалила она. — Я думала, ты обрадуешься!

— Я очень рад, — сказал он.

— Не похоже.

— Просто я немного потрясен, что ты забеременела так быстро, вот и все. Но, надо полагать, в данных обстоятельствах это и неудивительно… — Несколько секунд он хмуро смотрел в пол, а потом вновь поднял на нее глаза. — Хочешь вернуться в свою спальню?

Она была ошарашена и вопросом, и той жесткостью, которая проступила на его лице и в прекрасных голубых глазах.

— Почему это… почему бы мне этого хотеть?

— Я думал, может, доктор так посоветовал, учитывая предыдущий выкидыш.

— Нет, он сказал, что мне можно делать все, что я делаю обычно. Он… он особо подчеркнул, что нет никаких причин воздерживаться от нормальной половой жизни.

— Что значит нормальная половая жизнь? — сухо спросил Георгос.

Вопрос поверг Иви в замешательство.

— Я… я не спросила. Нормальная, я полагаю. Не… не знаю. — Она покраснела, сама не понимая почему.

— Я ему позвоню и выясню, что он имел в виду. А пока, я думаю, тебе лучше спать в прежней комнате.

— Но я не хочу! — запротестовала она.

— Это всего лишь временная мера.

— Что подумают твоя мать и Эмилия?

— Ничего они не подумают, когда ты скажешь им о ребенке, разве только, что я очень внимательный и чуткий муж. Не устраивай из этого шума, Иви. Это моя обязанность — заботиться о благополучии, твоем и малыша. Не добавляй мне трудностей.

Она уставилась на него, думая, что и ей будет трудно. Часы, проведенные в постели, были единственным временем, когда они оказывались одни, единственным временем, когда отступали чувства, каждый вечер обуревавшие ее за обедом. Она пожирала его глазами за столом, проскучав по нему весь день, а он едва смотрел на нее, едва перебрасывался словом. А теперь он хотел лишить ее и этой единственной части суток, которая приносила ей радость, которую она ждала всем своим существом.

Но вряд ли она могла с ним спорить, идти наперекор его доводам. В этом здравомыслии не было нужды. На этой стадии беременности занятия любовью не опасны для ребенка.

— Иви, почему ты не отвечаешь? — тормошила ее Рита. — Георгос плохо с тобой обходится?

Иви отвлеклась от своих раздумий и возмущенно запротестовала:

— Конечно нет! С тех пор, как на прошлой неделе я сообщила ему о ребенке, он сама доброта.

— Что ж, очень рада это слышать, потому что на работе он злой как черт. Не знаю, чем ублажить этого типа. У него красавица жена, которая собирается подарить ребенка, а он ведет себя так, словно все время мается зубной болью.

Волна удовлетворения обдала Иви. Значит, он тоже скучает по их совместным ночам! Однако это открытие она решила придержать при себе. Рита уже достаточно вмешалась в их жизнь. Если она узнает, что ее подопечные спят врозь, то придумает какой-нибудь дьявольски хитрый план, чтобы навести здесь порядок.

Иви знала, что Георгос этого терпеть не мог. Когда она обнаружила, что он страдает не меньше ее, ситуация стала почти терпимой. Идиот доктор заявил ему, что, если супруга необоснованно беспокоится, они могут воздержаться от секса, пока беременность не пройдет трехмесячный рубеж.

— Какое счастье видеть его удаляющуюся спину, — сердито высказалась Рита.

Иви мгновенно повернула голову.

— То есть как? Ты хочешь сказать, что Георгос куда-то едет?

— Ты что, не знаешь? Господи, как это на него похоже! Да, он завтра улетает на Золотой берег. Не знаю зачем. У нас ни капельки надежды заполучить это казино, что бы он там ни сделал.

— Какое казино?

Рита метнула в нее жалостливый взгляд.

— Он тебя держит в полном неведении, да? Если ты за этим не проследишь, то скоро станешь, как жены мафиози: ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу. Но если ты хочешь что-нибудь узнать, спрашивай у доброй старой Риты. Я же кладезь информации.

— В таком случае расскажи мне про это казино.

— Ну, мы были одной из компаний, сделавших заявку на подряд на новое казино, которое хотят построить на Золотом берегу. Я предложила Георгосу понизить нашу ставку, но куда там, этот самонадеянный дурак считает, что дешево работать — не лучший путь к успеху. Я пыталась сказать, что времена изменились с тех пор, как его отец создал фирме репутацию на одном качестве. Наверное, он надеется, что, откушав и испив с кем надо, сумеет выиграть дело.

— Но ты так не думаешь.

— Нет, я бы отмела эту сделку и двинулась дальше. Честно говоря, я удивлена, что он так уперся и настаивает еще на одной попытке. По моим расчетам, это напрасная трата времени и денег.

Сидя в машине Риты, Иви почувствовала дурноту. У нее не оставалось ни малейших сомнений, что поездка Георгоса не имела ни малейшего отношения к казино. А откушает и выпьет он с какой-нибудь потрясающей и искушенной женщиной. Интересно, сколько ему потребуется дней, с горечью подумала она, чтобы избавиться от растущей неудовлетворенности? Два? Три?

Три, пожалуй. Это поможет ему продержаться, пока ее беременность не перевалит за три месяца.

— Ты заказывала ему обратный билет? — спросила она напряженным голосом.

— Да. Он должен возвратиться вечером во вторник, но сказал, что, может, задержится и до среды, если потребуется.

Три дня. Или четыре. Должно быть, ему и правда здорово приспичило, свирепо подумала она.

Иви хотелось до крови расцарапать его красивое лицо, изукрасить его так, чтобы ни одна женщина больше на него не взглянула. Она испытывала такую болезненную ревность, такую всепоглощающую ненависть, что ей пришлось прикусить язык, чтобы удержаться от крика.

— Полагаю, о своем намерении сводить тебя завтра пообедать он тоже ни словом не обмолвился?

Вот это да! Иви раскрыла рот. Ни разу со дня свадьбы Георгос никуда ее не водил. Как-то вечером у них обедал Янис со своей очередной подружкой. Но до сих пор она не показывались в обществе в качестве женатой пары.

Правда, Иви не возражала. Она не из тех девушек, кого прельщает светская карьера или развлечения. Она существо домашнее, ей по душе читать, ходить в кино, смотреть телевизор, возиться в саду, готовить.

Настоящая Тамми, подумала она, посмотрев по телевизору один из старых фильмов с Тамми. Наконец-то она поняла, что тогда имел в виду Георгос. Тамми была деревенской девушкой, простой, домовитой, чем снискала себе расположение богатой светской семьи, у которой она жила. В ее случае реальность уступала кинофантазии. Тамми удалось завоевать любовь сына этих богатых людей. Георгос чувствовал к ней лишь плотское влечение, такое же, как к любой другой привлекательной женщине.

— Я заказывала ему столик в ресторане, — изливалась Рита, — и так узнала. По-моему, он чувствует себя виноватым, что уезжает, особенно после того, как допоздна работал все прошлые недели. Конечно, дела с недвижимостью сейчас идут не очень хорошо, и он обеспокоен, что в какой-то степени объясняет его дурное настроение.

— У него денежные затруднения? — нахмурилась Иви.

Рита рассмеялась.

— Вряд ли. У его семьи солидные доли и в других, более безопасных вкладах, чем недвижимость. Фирма может закрыться хоть завтра, и Георгос это переживет. И не подурнеет от горя!

Иви покачала головой. Это ее больше всего и волновало. Если бы у Георгоса была заурядная внешность, что бы она тогда чувствовала? Можно ли объяснить его успех у женщин только превосходно вылепленным лицом и дерзкими голубыми глазами? Этого она не знала, как не понимала и своего настоящего отношения к Георгосу. Если это просто плотское влечение, то оно усиливалось, а не слабело. Разве плотское желание не должно гаснуть со временем?

— А что за ресторан? — вяло спросила Иви. Ее гнев и злость, похоже, улетучились, оставив ее в смятении.

— Ну не надо так. Георгос не уехал бы, если бы не такая необходимость. Он просто пьян тобой!

Не удержавшись, Иви смерила Риту холодным взглядом.

— Да-да! — настаивала секретарша. — Я знаю, что говорю. Видела его, когда он был одержим этой Анной. Но сейчас совсем другое. Ты знаешь, у него на столе стоит твоя фотография. Одна из тех, что он сделал на Рождество твоей камерой. Я видела, как он нее смотрит, когда считает, что никто этого не замечает. У него было такое лицо! Оно тронуло меня почти до слез. А что касается вас, скромница, меня вы не проведете. Ты стараешься казаться равнодушной, когда говоришь о Георгосе, но твои чувства так же явственны, как нос на моем лице. Ясно, что ты его обожаешь. Я-то увидела это задолго до того, как наш плут затащил тебя в постель, почему и постаралась поторопить события. Естественно, что теперь ты обожаешь его еще больше. Милашка Анна лопнула бы от злости, увидев вас вместе. Готова биться об заклад, она считает, что оставила мужика с разбитым сердцем. А он нашел себе красавицу жену, которую до смерти любит и которая носит его ребенка. Что еще нужно мужчине для счастья?

Иви потеряла дар речи. А вдруг это правда? Возможно ли, что они любят друг друга?

— Я тебя смутила? — спросила Рита, когда Иви так и не нарушила задумчивого молчания.

Иви подумала, не поделиться ли ей своими сомнениями с Ритой, но решила уйти от этого разговора.

— Нет, что ты. И что за ресторан?

— Шикарный до невозможности. И недалеко от вашего дома, кстати. Он при пятизвездочном мотеле и очень сейчас в моде, поэтому столик пришлось заказывать заранее.

— А как мне одеться?

— То черное платье, что было на тебе в Новый год, пожалуй, сгодится.

— Нет, Рита, это не то. Разорюсь-ка и куплю себе что-нибудь новое, что-нибудь более… тонкое.

— Ух ты, это мне нравится. Тонкое. Что это вы замышляете, госпожа Павлиди?

Иви только улыбнулась.

13

— Ты сегодня очень мило выглядишь, — сказал Георгос, усаживая ее на пассажирское сиденье своего черного «ягуара». — Такая… искусительница.

Комплимент Иви определенно понравился. Этого она и добивалась, покупая кремовый шелковый элегантный костюм. Облегающий длинный жакет зрительно уменьшал ее бюст и бедра, но не скрывал их женственности. Волосы собраны в тугой французский узел, на висках оставлено по локону, чтобы смягчить строгость прически, в ушах длинные серьги с жемчугом. Кремовые туфли в тон костюму, в руках маленькая золотая сумочка.

Весь наряд, включая белье, не пробил бреши в отпущенном на ее расходы счете, однако Иви казалось, что она потратила на одежду невероятно много. Она не позволила чувству вины взять над собой большую власть, поскольку у нее имелась цель. Она готова потратить сколько угодно денег, лишь бы сегодня Георгос оказался в ее постели. В успехе она сомневалась. Очень сомневалась.

— Новые духи? — Скользнув на шоферское место, Георгос втянул носом воздух.

— В некотором роде, — услышал он спокойный ответ. — Ты велел Рите купить их мне несколько месяцев назад, сегодня я их только открыла. Берегла до особого случая.

— Как приятно, — сказал он.

Иви, сглотнув, отвернулась от него и уставилась в окно, пока он выезжал из гаража. Она нервничала. Георгос в темно-синем костюме, голубой рубашке и вишневом шелковом галстуке был неотразим. Но держался в той же огорчительно отстраненной манере, скорее, как: наемный эскорт, а не как опьяненный супругой муж, вывозящий ее на романтический обед перед разлукой.

Рита ошиблась. Теперь Иви это понимала. Георгос ее не любит. Объяснить наличие в его кабинете своей фотографии она не могла, разве что секретарша ошиблась и тут. Должно быть, не так истолковала выражение его лица, когда он смотрел на ее карточку. На душе у нее скребли кошки. По крайней мере, в одном Рита права. Иви и в самом деле обожает Георгоса Павлиди. Может, это все-таки тяжелый случай плотского влечения, хотя вряд ли. Не физическое желание двигало ею нынче вечером, а отчаяние. Она должна остановить его, не пустить в объятия другой женщины. Она не вынесет этой мысли, просто не вынесет.

Ресторан, вероятно, был очень и очень недурен, но Иви ничего не замечала вокруг. Меню отвечало самому изысканному вкусу, но она просто повторила заказ Георгоса, потому что не имела сил изучать длинный перечень блюд.

Хорошо еще, что она любила морские продукты — им подали сначала устриц, а потом лангуста под каким-то необычным соусом. Принесли вино, белое, сухое и холодное. Она большими глотками осушила бокал, заслужив хмурый взгляд Георгоса еще до того, как он открыл рот.

— Я думал, Леонидас научил тебя, как надо пить вино, — резко сказал он. — Его не следует пить залпом, словно пиво. Давай дальше в том же духе, и не успеем мы добраться до десерта, как ты очутишься под столом.

Честно говоря, именно там Иви и хотела бы в эту минуту оказаться. Под столом.

Но эта накладка была просто ничто по сравнению с тем, что она увидела пару минут спустя: внимание мужа переключилось на какую-то блондинку, сидевшую в одиночестве за столиком у окна. Неоновый свет вывески через окно падал на ее поразительно красивое, сладострастное лицо, подчеркивая медовое золото великолепных волос и красивый загар полукружий грудей, видневшихся в глубоком вырезе ее узкого белого платья.

Почувствовав на себе его взгляд, блондинка повернула голову. Рот ее волнующе приоткрылся, уголки губ восхитительно приподнялись и изогнули губы в чувственной, соблазнительной улыбке. С такого расстояния Иви не могла различить цвет ее глаз, но не сомневалась, что они голубые, как не сомневалась и в том, что имя этой женщины — Анна.

— Почему ты не подойдешь и не поговоришь с ней? — резко бросила она. — Раз уж так засмотрелся.

Во взгляде Георгоса, переместившемся на покрасневшее лицо Иви, отразилось изумление.

— Ведь это твоя жена, не так ли?

— Да, — подтвердил он. — Это Анна.

Может, это вино развязало ей язык, но, раз начав, Иви уже не могла остановиться. Похоже, вся ревность ее излилась в этой язвительной тираде.

— Ты ее очень любил, Георгос? Мне бы хотелось это знать. Хороша ли она в постели? Интересно, а с ней ты бы перестал заниматься любовью, если б она зачала твоего ребенка? А ей ты изменял, как собираешься изменить мне на этой неделе?

Его глаза возмущенно вспыхнули, а потом загорелись гневом.

— Что ты, черт возьми, несешь? Я не собирался тебе изменять ни на этой неделе, ни в другое время!

— Да? Может, во всех твоих поездках до Рождества ты не спал с другими?

— Это совсем другое, — едва слышно прошипел он. — И ты сама знаешь, черт подери!

Их спор, вероятно, вышел бы на другие обороты, если бы краешком глаза Иви не заметила пробирающуюся меж столиками Анну. Бог ты мой, да эта женщина и впрямь направляется к ним. Ну и нахалка! Ну и наглая!

Иви расстреливала ее взглядом, пока та подплывала к ним волнообразной походкой, выгодно демонстрируя свою превосходную фигуру не только Георгосу, но и всему залу.

— Надеюсь, я не помешаю, — сахарным голосом пропела Анна, отводя за плечо длинную белокурую прядь, упавшую ей в ложбинку между грудей. Анна склонилась к Георгосу, позволяя ему лицезреть уже полностью обнажившуюся грудь.

Иви с отвращением взирала на все эти продуманные телодвижения. Неужели мужчинам действительно нравятся подобные особы? Если и Георгос предпочитает таких, как эта, то он совсем не тот, за кого она его принимает.

— Я просто не могла не поздороваться, — промурлыкала красотка, совершенно игнорируя присутствие Иви. — Как видишь, я снова тут, совершенно одинокая и ничья. Мой брак, естественно, не удался. Да и как могло быть иначе, если я все еще люблю тебя, дорогой?

Иви ошеломленно втянула в себя воздух и уже собиралась сказать бесстыжей бабе, куда ей следует убраться, когда Георгос опередил ее.

— Это только лишний раз доказывает, что ты все та же неисправимая лгунья, какой была всегда, Анна, — сказал он ледяным голосом. — А теперь, если не возражаешь, у меня тихий романтический обед с женой, и нам бы хотелось некоторого уединения.

Анна не то посерела, не то позеленела и устремила злобный взгляд на Иви.

— Эта пошлая малышка — твоя жена? — Ее тихий смех прозвучал омерзительно. — Быстро же ты, Георгос. Впрочем, ничего другого я и не ждала. Но брюнетка? Ты всегда говорил, что брюнетки тебя не волнуют. И мне ты еще говорил, что… — игриво хихикнув, она оборвала фразу. — Пожалуй, я лучше не стану упоминать о том, что ты мне говорил, а то на горизонте замаячит еще один развод. Вижу, принесли мой кофе. Ну-ну, дорогой. Хотя, конечно, она мила. Наслаждайся.

Иви глядела вслед уплывающей женщине, в душе ее царила полная сумятица.

— Не позволяй себе расстраиваться из-за этой стервы, — рыкнул Георгос.

— Я… я… — Иви встала, ноги у нее подкашивались. — Мне надо выйти, — поспешно закончила она, чуть не опрокинув стул, и убежала самым, как подумалось ей, непосредственным образом. Но больше она не смогла высидеть ни минуты. И определенно не смогла бы сейчас поддерживать обычный разговор с Георгосом. Может, к тому времени, как она вернется, эта мерзкая тварь уберется прочь. Тогда она справится со своими переживаниями. Не заикаться же ей снова. Это явилось бы пределом унижения.

Слава богу, в дамском туалете никого не оказалось. Испустив прерывистый вздох, Иви прислонилась к умывальнику, безвольно опустив голову и плечи. Дверь в туалет открылась и вновь закрылась. На этот звук она подняла голову и встретила горящий взгляд Анны. Теперь лицо ее не сияло улыбкой, и она уже не была так хороша. Скорее, выглядела безобразной, с искривленным от ненависти ртом. Прислонившись спиной к двери, она разглядывала Иви.

— Боже, да ты даже ростом мала. Георгосу нравятся высокие женщины, ты не знала?

Высокие и белокурые… как я. С пристойным бюстом… как у меня. Я скажу, почему он на тебе женился, маленькое ничтожество. Потому что ему хотелось какую-нибудь молоденькую и послушную, которую он смог бы поместить в свою старую огромную конюшню в качестве своей племенной кобылы.

Иви застыла не в силах шевельнуться, а женщина придвинулась к ней, схватила ее за руку и повернула кругом.

— Но не думай, что он не будет погуливать с другими женщинами, — выпалила она с искаженным от ярости лицом. — С такими, как я. Может быть, даже со мной! Не воображай, что этот спектакль наверху что-нибудь значит. Он меня не забыл. И никогда не забудет. Я дала ему такой секс, какого ни один мужик никогда не имел. Погоди, пока не забеременеешь и не начнешь расплываться. Тогда его к тебе и на аркане не подтащишь.

Внутри у нее что-то пугающе щелкнуло. Она вырвала руку и так хлестнула Анну по лицу, что та вскрикнула и, схватившись за щеку, откатилась к дверце кабинки, изумленно уставившись на Иви.

— Как ты смеешь меня бить! — завопила она. — Я… я на тебя в суд подам за нанесение телесных повреждений!

— А я на тебя — за клевету! — заорала в ответ Иви. — Мой Георгос не думает изменять мне. Ничего-то ты не знаешь, глупая и злобная потаскушка. Ты — воплощение всего, что он презирает в женщине. Да он скорее проведет одну ночь со мной, чем миллион с тобой, потому что он меня любит.

Анна рассмеялась.

— Георгос Павлиди не любит ни одну женщину!

— Может, раньше и не любил, а теперь любит, — возразила Иви. — Он любит меня. А я люблю его, — добавила она, и сердце ее сжалось от точного попадания в цель этого правдивого высказывания. Она уже давно это подозревала, но не предполагала, насколько глубоко любит Георгоса. Она умрет, если его потеряет. Конечно, Анна, наверное, права. Похоже на то, что мужчина, бывший мужем обеих, не способен на любовь, какой жаждала Иви.

— Что здесь происходит?

Они обернулись — в дверях стоял Георгос.

— Эта твоя стерва жена меня ударила, — захныкала Анна, потирая щеку.

Георгос вздернул бровь и поглядел на покрасневшую, но не оробевшую Иви.

— Смею сказать, ты это заслужила, — протянул он. — Если Иви дает кому-то пощечину, то не напрасно. Лучше тебе убраться с ее дороги, Анна. Она совсем не такая тихая и кроткая, какой кажется. Идем, дорогая… — Он подал Иви руку. — Я расплатился. Кофе мы выпьем дома. Доброй ночи, Анна.

Большая его ладонь накрыла трясущиеся пальцы Иви, Стараясь не замечать любопытных глаз, она вышла с ним из дамской комнаты, а потом из ресторана. Интересно, что было слышно? И что услышал Георгос?

— Ты ей поверила? — спросил он по дороге домой.

— Поверила чему? — насторожилась Иви.

— Небылицам, какие она про меня наплела.

Иви облегченно вздохнула. Значит, он ничего не слышал. Их голоса, вероятно, заглушала тяжелая деревянная дверь. А зашел он взглянуть, что творится, когда Анна вскрикнула.

— Я бы не поверила ничему, что сказала эта потаскушка, — твердо произнесла Иви. — В ней нет искренности.

— Определение прямо по Леонидасу, — хмыкнул Георгос.

— Да? — озадаченно спросила Иви.

— Да. Если верить Леонидасу, на свете очень мало людей действительно искренних.

— Наверное, он прав, — пробормотала она.

— Теперь это ты про меня?

Иви промолчала.

Георгос вздохнул.

— Ты, правда, думаешь, что у меня снова могло быть что-то с этой женщиной?

— Я… я в этом не уверена, — призналась она в конце концов.

— Но уж в том, что у меня внебрачные связи, ты уверена и определенно намекала на это сегодня.

Иви опять ничего не сказала.

— Да отвечай же, черт подери!

Слезы защипали ей глаза.

— Да, — сказала она тихим сломленным голосом.

Он выругался так, как никогда еще при ней не ругался. С лицом мрачнее тучи вогнал «ягуар» на подъездную дорожку, все еще что-то бормоча себе под нос.

Без всякого упоминания о кофе он потащил ее наверх по лестнице, втолкнул в спальню. Иви испуганно притихла.

— Так, — проскрежетал он, надежно заперев дверь и толчком усадив ее на край кровати. — А теперь сиди и слушай. И чтоб ничего не говорила. Ни единого слова!

Иви кивнула, радуясь такой возможности.

Он заходил взад-вперед по комнате, что-то бурча про себя. Наконец встал у окна, ухватившись за подоконник, и глубоко, прерывисто вздохнул. Потом повернулся лицом к ней, сложив руки на груди и стараясь расслабить напряженно вздернутые плечи.

— Я хочу рассказать тебе одну историю, — сказал он неожиданно тихим и спокойным голосом. — О человеке, женившемся на женщине, которую он безумно любил, но которая не способна была полюбить его в ответ так, как он того хотел.

У Иви округлились глаза. Не о своем ли браке он говорит?

— Этот человек был моим отцом, — резко продолжил он, перечеркнув все ее надежды. — А женщина — моей матерью…

Иви встрепенулась, несмотря на разочарование, выпрямилась, не сводя глаз с Георгоса, который смотрел не на нее, а куда-то в дальнюю стенку.

— Моей матери, видишь ли, не нравилась физическая сторона любви. Она находила ее… неприятной, а желания моего отца… отвратительными. Он как-то признался мне в этом, когда уже взрослым я упрекнул его за многочисленные и все менее и менее благопристойные связи. Но лишь когда он рассказал мне все, я понял наконец загадку их семейной жизни.

Иви не удивило такое начало. Она давно подозревала, что Алис пугала высокая сексуальная энергия мужа.

— Очевидно, мать терпела то, что она считала завышенными папиными требованиями, пока не зачала Леонидаса. Тогда она начала отказывать папе. Отец чувствовал себя угнетенным, но поскольку очень любил мою мать, то старался не шляться, думая, что, может быть, после рождения ребенка все придет в норму. Однако она находила любые предлоги, чтобы отказываться от возобновления супружеских отношений. Прошел год, потом два. Вынужденное целомудрие начало сказываться, и однажды в приступе неутоленной страсти он обрушился на нее… очень грубо.

Господи, подумала Иви, бедный человек, бедная женщина… Какое ужасное несовпадение характеров!

— В результате получился я, — бесцветным голосом продолжал Георгос, — и наступил конец всякой физической близости. В дополнение ко всему я уродился точной копией папы. Стоит ли удивляться, что ей было трудно любить меня, что она всегда предпочитала Леонидаса?

Ей хотелось плакать. Бедный, бедный Георгос…

— Но твоя мать любит тебя, — возразила она. — Правда.

Он медленно кивнул.

— Да, думаю, что так… сейчас. Я значительно вырос в ее глазах с тех пор, как женился на тебе. Но в мои детские годы ей явно было трудно смотреть на меня и не… вспоминать.

Смею сказать, я не слишком помогал делу, во всем пойдя по стопам отца. Я даже совершил смертный грех, полюбив секс не меньше, чем он. Это явилось последней каплей!

И только когда я стал взрослым мужчиной и отец мне все объяснил, я перестал винить мать за ее отношение ко мне. Но я винил ее за другое: она вынудила своего мужа повсюду искать то, что он мог получать дома. Признаю, он не был святым. Он, конечно, делал ошибки, не самой малой из которых стало его обращение с Леонидасом. Как человек старой закалки, он не понимал его чувствительного и немного женственного характера, нещадно им командовал и помыкал, думая, что делает из мальчика мужчину.

Георгос покачал головой.

— Должен признаться, что Леонидас разочаровал и меня. Сколько раз мне приходилось вступаться за него в школе! Отец не мог понять, почему Леонидас не давал сдачи, почему с синяками под глазом вечно ходил я, а не мой старший брат. Когда Леонидас захотел учиться балету, отец отдал его в школу бокса. Когда он решил заняться живописью, его стали пичкать уроками ведения бизнеса.

Георгос печально рассмеялся.

— Но отец страдал от своих прегрешений, поверь мне. Сознавая недостойность внебрачных связей, он постепенно начал пить, выпивка его и убила. Я любил старого негодяя, Иви, понимал его боль. И поклялся над его могилой никогда не жениться на женщине, которая не даст мне все, что я хочу от жизни. Деликатность и стыдливость мне не требовались, я хотел страсти без всяких ограничений. И вот… я женился на Анне.

Когда на его лице появилось это задумчивое выражение, Иви почувствовала потребность заговорить, подстегиваемая ревностью, столь же свирепой, сколь и мучительной.

— Она… она сказала, что дала тебе такой секс, какого никогда не получал ни один мужчина.

Его глаза устремились к ней, жесткие блестящие глаза.

— Я отдал бы все ночи с ней за одно мгновение с тобой.

Она ахнула, а он быстро подошел к ней и обнял.

— Я не изменял тебе, — хрипло прошептал он ей в волосы. — И не имел такого намерения. Я уезжаю завтра по делам, и только.

— Но… но ведь ты спал с другими раньше, когда уезжал, — дрожащим голосом возразила она, боясь поверить в то, что он говорил. Несмотря на всю его обходительность, слов любви по-прежнему не было.

Он отпрянул, уставившись на нее с досадой и сожалением.

— Иногда, — простонал он. — Да, иногда. Но это потому, что я боялся того, что мог бы сделать с тобой.

— Со мной?

— Вот черт, Иви, не настолько же ты невинна! Ты должна была понять, как: я хотел тебя там, на лестнице. А как ты думаешь, почему я убрался прочь на следующий же день? Я чувствовал необходимость что-нибудь сделать, что-то, что удержало бы меня от того, на что я не имел права.

— П-понятно.

— Нет, ничего тебе не понятно, — пробормотал он. Плечи у него поникли, он повернулся к ней спиной. — Как ты можешь понять?

— Но… теперь у тебя есть право, Георгос. — Она подошла к нему и, положив ему на плечи свои маленькие ладошки, прижалась лицом к его спине. — Теперь мы муж и жена, и я хочу тебя так же сильно, как ты хочешь меня. Останься сегодня, займись со мной любовью. Ты… Ты нужен мне, Георгос.

С мучительным стоном он круто развернулся и, крепко прижав ее к себе, целовал, пока их обоих не начала бить дрожь желания.

— Ты уверена, что все будет в порядке — прохрипел он.

— Конечно.

— Я боялся, что могу оказаться с тобой слишком груб, могу сделать что-нибудь… опасное…

— Тогда предоставь это мне, — предложила она, внутри у нее все затрепетало от: волнения. — Я буду осторожна и буду делать все очень, очень медленно.

Он застонал от наслаждения при этой мысли.

— Господи, как же я по тебе скучал, — низким голосом сказал он, вынимая шпильки из ее волос и рассыпая густые волны по её спине. — Ты представления не имеешь.

— Не больше, чем я по тебе, — чуть слышно сказала она. — Позволь мне показать тебе, как сильно…

14

Утром Иви разбудили режущие боли. Нет! Только не это! Беда не могла снова случиться с ней.

Но, похоже, она случилась. Такая знакомая боль…

— О нет! — В горестной тревоге она закрыла лицо руками.

Спавший рядом Георгос мгновенно проснулся и склонился над ней, отрывая ее трясущиеся руки от лица.

— Что такое? — встревоженно спросил он. — Ты заболела?

— Ребенок, — всхлипнула она. — Это ребенок, о боже…

— Кровотечение есть?

— Н-не знаю, — выдавила она, слишком испуганная, чтобы посмотреть.

Он включил прикроватную лампу и отшвырнул одеяло.

— Не бойся, нет, — пробормотал Георгос и быстро натянул на нее одеяло. — Постарайся расслабиться. Сейчас оденусь и отвезу тебя в больницу. Может, это всего лишь ложная тревога.

В мгновение ока он натянул на себя какую-то одежду, завернул Иви в один из своих больших теплых халатов и отнес в машину. К этому времени она уже не переставая стонала от боли, которая мучила ее гораздо сильнее, чем в прошлый раз.

— Держись, Иви, — сказал он, — только держись. — Он был бледный и обеспокоенный.

Иви охватило отчаяние. Это я во всем виновата, начала она думать. Не надо было заниматься любовью, не надо было настаивать. Теперь я потеряю дитя Георгоса, его частичку.

В больнице Иви осматривал другой врач, не тот, к которому она обычно ходила. Ее терзала такая боль, что она не воспринимала ни исследующие ее руки, ни слепящие лампы, ни бормочущие голоса. Ее трясло, кожа похолодела, снизу подступала дурнота. Вдруг ее бурно вырвало, желудок все извергал и извергал содержимое на пол, пока дежурная сестра металась сначала за тазиком, а потом за тряпкой и ведром.

Наконец Иви откинулась на подушку в полном изнеможении, но поразительным образом чувствуя себя гораздо лучше. Она с усталым вздохом закрыла глаза, в голове у нее шумело от смущения и разгорающейся надежды. Может, это еще и не выкидыш. Может, она просто заболела.

Врач радостно подтвердил ее мысли.

— Я полагаю, часть опасений позади, господин Павлиди, — услышала она его слова. — Ваша жена, наверное, съела что-то неподходящее. Вы случайно никаких морских продуктов не ели за последние сутки?

— Да, устриц и лангуста на обед.

— Поскольку сами вы не заболели, скорее всего, вашей жене попалась несвежая устрица. Иногда достаточно одной.

— Значит, моя жена не потеряет ребенка?

— Я этого не сказал… — При этих словах Иви снова охватила паника. — Я бы предпочел подержать ее денек под наблюдением и дал бы ей успокаивающее. Она прошла через шок и нуждается в отдыхе. — Повернувшись, он велел медсестре принести что-то, прозвучавшее для Иви полной медицинской абракадаброй. Ее все еще встревоженный взгляд обратился к Георгосу.

Он шагнул вперед и взял ее руку в свои ладони.

— Это простая предосторожность, дорогая, — тихо сказал он. — Не волнуйся. С тобой все будет в порядке. Не думаешь же ты, что я позволю, чтобы с моим ребенком что-то случилось, а?

Она едва обратила внимание на вонзившуюся ей в руку иглу, так поглотили ее последние слова мужа. Его ребенком. Может, Анна права? Она для него только чрево для ношения его детей?

Нет, нет, не похоже, это не так. Прошлой ночью, во время их близости, она готова была поклясться, что взгляд его глаз светился любовью. Двигаясь над ним, сливая воедино их тела, она впервые ощутила, что между ними установилась прочная эмоциональная связь, волшебно преобразившая секс. Произошло слияние не только тел, но и душ. После, засыпая, она лелеяла в своем сердце эту мысль.

Цепляясь за это воспоминание, она начала погружаться в сон, надеясь вопреки всему.

Вынырнула она из забытья, еще не совсем очнувшись, когда больничную палату заливал яркий дневной свет. Кроме нее, в палате никого не было, в персональной палате с единственной кроватью. Но дверь оказалась открытой. Иви начала различать в коридоре голос Георгоса и еще чей-то.

— С ней все будет в порядке? Вы в этом уверены, доктор?

— Конечно. Все жизненные показатели очень хорошие, она спокойно отдыхает. Не волнуйтесь. С ребенком тоже все хорошо.

— За ребенка я не особенно волновался. Ребенка всегда можно завести другого. Но другой Иви не будет. Господи… не знаю, что я сделаю, если с ней что-нибудь случится.

Голос его при этих удивительных словах задрожал и прервался. Словно он удерживал слезы. Волнение сжало ее сердце. Она не ошиблась этой ночью. Он действительно ее любит. Любит…

Она заплакала в тот момент, когда в палату вошел Георгос. Увидев, что она проснулась и вся в слезах, он заторопился к ней. Небритый, с тревожными морщинками вокруг рта и глаз, осунувшееся лицо обеспокоено.

— Что с тобой? Все еще болит? Хочешь, позову врача? Он только что шел по коридору.

Я могу, его…

Она яростно замотала головой из стороны в сторону, не доверяя пока своему голосу. Георгос смотрел на нее с искренним участием и заботой, и она удивлялась, как это до сих пор не замечала, что он ее любит.

— Почему же ты плачешь? — не унимался он.

— Ты… ты меня любишь, — едва выговорила она и увидела, как он вздрогнул.

— Нет, я…

— Да, — хрипло настаивала она. — Не лги.

Он поднял руки, стараясь пригладить растрепавшиеся волосы и откидывая их со лба, взгляд у него был встревоженный. Резко отвернувшись, он подошел к окну и несколько мгновений смотрел в него, прежде чем повернуться к ней снова.

— Ну хорошо, — признался он почти с отчаянием. — Хорошо, я тебя люблю. Я любил тебя с самого начала, с первого же мгновения, как только увидел в объятиях моего брата, — такую нежную, ласковую и заботливую. И в то же время такую красивую, чувственную, земную. Увидел и понял, что мои прежние чувства к Анне всего лишь жалкая пародия, ничтожная, отвратительная пародия.

Его смех прозвучал одновременно и горько и иронично.

— Она-то, разумеется, это знала. Я-то, идиот несчастный, думал, что плотское влечение и есть любовь. Меня извиняет только то, что, будучи хорошей актрисой, она наобещала мне кучу всякой всячины, почему я и решил, что у нас с ней — настоящее. Я начал подозревать правду, узнав, что она меня обманывала, но когда, встретив тебя, я увидел, что такое настоящая любовь, то окончательно понял всю неприглядную суть таких женщин, как Анна. Мне даже думать противно, что я дотрагивался до нее.

— Я… я в самом деле считала, что ты ее любишь, — недоверчиво сказала Иви. — Когда ты заявил, что больше никогда не женишься, я решила, что сердце твое из-за нее разбито.

— Я сказал, что больше никогда не женюсь по одной-единственной причине — потому что я влюбился в тебя. Господи, да знаешь ли ты, каково было обещать Леонидасу жениться на тебе? Это была моя самая заветная мечта и мой самый жуткий кошмар. Я пытался себя уговорить, что это будет благородной жертвой с моей стороны, что все одобрительно похлопают меня по спине за такую любовь к брату, а сам в кромешном аду, где и место таким жестоким негодяям, как я, вынашивал планы украсть если не твое сердце, так твое тело.

— Но ты ничего не крал! — запротестовала Иви. — И ты не жестокий негодяй! Ты добрый, порядочный, очень хороший человек. Ты сделал все, что мог, чтобы избежать дурных поступков. В конце концов, я ведь сама тебе себя предложила, помнишь? Это я сделала все так, что тебе просто невозможно было устоять перед искушением.

— Ты в этом преуспела, радость моя. И я ужасно тебе благодарен за эти великодушные слова. Да я скорей бы язык себе откусил, чем позволил уйти от тебя в тот вечер, когда увидел, как Янис тебя лапает. И ведь нам было хорошо, разве нет? Тебе ведь понравилось в моей постели? А теперь у нас с тобой ребенок. Так разве важно, что я тебя люблю? Разве это так огорчительно теперь? Господи…

Он покачал головой в сильнейшем душевном смятении.

— Сколько же мне еще нести тяжесть этой вины? Ты мне довольно часто говорила, что Леонидас не возражал бы, что мы вместе, не возражал бы, что у тебя ребенок от меня, и я изо всех сил старался тебе поверить, даже в глубине души считая это невозможным.

Он еще раз глубоко вздохнул. Услышанное повергло ее в шок.

— Единственно, чем я мог оправдать свою кражу у него, это уверить себя, что я завоевал не принадлежавшую ему часть — твою чувственность. Я думал, если буду сводить наши отношения к сугубо физическим, если оставлю в покое твое сердце, если у нас будет родство только тел, а не душ, то с этой виной я сумею жить. Но теперь я вижу, что сам себя обманывал, — продолжал он, усмехнувшись. — Мое первоначальное желание — оставить твою любовь брату — оказалось чистой ложью. Я не хотел, чтобы ты меня полюбила, но всей душой желал этого куда больше, чем твоего тела. Я знаю, Иви, ты никогда не полюбишь меня так, как Леонидаса. Но если я тебя люблю! Разве это так уж важно, черт возьми?

— Ты прав, Георгос, — произнесла она натянутым голосом. — Я никогда не буду любить тебя так, как любила Леонидаса.

В груди у нее вырос ком, когда она увидела, как он застыл, как отвел назад плечи от боли, которую причинили ему ее слова.

— Потому что любовь к Леонидасу, — дрожащим голосом продолжила она, — совсем не похожа на то, как я люблю тебя…

Глаза Георгоса распахнулись, остановившись на ее лице.

— Леонидас заменил мне отца, которого я потеряла, друга, которого никогда не имела. Став героем моих фантазий, он воплотил некоторые мои девичьи мечты. Но ты прав… он был так же далек от реального мира, как персонажи его любимых книг. Хотя мы нашли друг в друге опору, но он не мог и никогда бы не стал моим возлюбленным в полном смысле этого слова. Теперь я это понимаю. Физическая сторона любви его мало интересовала, он относился к ней несколько умозрительно. Единственный раз, когда мы были вместе, оказался очень неудачным. Он это понимал, а я… я была достаточно наивна и думала, что со временем все наладится.

Она покачала головой, невольно улыбнувшись этому воспоминанию.

— Правда, Леонидас проявил известную мудрость. Я думаю, он толкнул нас друг к другу, потому что ощутил неведомую связь, с самого начала возникшую между нами. Да, теперь я это ясно вижу. С чего бы иначе я превращалась в настоящую мямлю, едва ты оказывался в десяти шагах от меня? Уж не думаешь ли ты, что обычно я краснею и заикаюсь, словно какая-нибудь стыдливая барышня восемнадцатого века? Уверяю тебя, ничего подобного. Но с тобой… с тобой, Георгос, я совершенно терялась.

— Ты, что, хочешь сказать, что влюбилась в меня с самого начала? — спросил он, крайне озадаченный.

— Нет, не думаю, да и ты тоже вряд ли сразу влюбился. Желание — вот что мы оба почувствовали в самом начале. Но в процессе знакомства взаимная тяга друг к другу окрепла и перешла в любовь. Мы лучше узнали друг друга, и нам понравилось то, что мы увидели.

— Какая ты мудрая, — пробормотал он, — для такой молоденькой. — Потом медленно подошел к кровати и взял ее за руку. — Не знаю, что ты увидела во мне, и что тебе понравилось, зато чертовски хорошо знаю, почему то, что увидел я, понравилось мне. Не думаю, что я заслуживаю твоей любви, дорогая, но собираюсь ревниво хранить ее как нечто самое драгоценное. Потому что твоя любовь — это бесценное сокровище. Бесценное… Он наклонился, поднес к губам ее ладони и нежно прижался к ним долгим нежным поцелуем.

— Там в коридоре мать и Эмилия хотят тебя видеть. Можно их позвать?

— Конечно.

— А Рита не слезает с телефона. Мне бы надо теперь ей позвонить, когда я уверен, что с тобой все в порядке.

— Конечно.

— Ты обещаешь любить меня всегда, до тех пор, пока смерть не разлучит нас?

— Конечно…

15

— Вы уверены, что справитесь?

— У меня ведь тоже были дети, Иви, — сказала Алис с новой для нее твердостью. — Один пятимесячный мальчуган не принесет мне особых хлопот, правда, Леонидас? — Она пощекотала малыша под подбородком.

Он безмятежно спал.

— Такой славный мальчик, — заверила ее Алис. — Перестань волноваться.

Иви бросила взгляд на сынишку и в который раз восхищенно удивилась. Весь в отца, с массой темных волос и длинными крепкими ножками, своим мирным характером он определенно пошел в тезку.

Она была просто потрясена, когда Георгос предложил дать сыну это имя — такой поступок говорил куда больше, чем миллион словесных уверений. С рождением малыша Георгос вообще изменился, нрав у него смягчился. Маленького Леонидаса он просто обожал.

Иви и сама бесконечно полюбила малыша, хотя и старалась не очень это показывать. Обязанности жены и матери требовали умения разделять любовь — это она поняла, вот почему и согласилась на предложение Георгоса ненадолго уехать и побыть только вдвоем.

Она рада была заполучить красавца мужа в единоличное распоряжение, но и отрешиться от материнских обязанностей оказалось для нее нелегким делом.

— Я оставила на кухне памятку с его распорядком дня, — напомнила она уже не в первый раз.

— Да, дорогая. — Алис демонстрировала редкое терпение. — А если у меня возникнут какие-нибудь сомнения, я спрошу Эмилию. А если уж совсем отчаюсь, то позвоню крестным Леонидаса.

Иви впала в панику.

— Но у Риты никогда не было детей! А Янис в этом отношении совершенно безнадежен. Он так и сказал.

— Хватит трепыхаться, Иви, — поторопил ее Георгос, спускаясь по лестнице с чемоданом в руках.

— Кажется, я становлюсь настоящей квочкой.

— Потому тебе и надо немного отвлечься. Бери свою сумочку и пошли, нам надо успеть на самолет. — Оставив чемоданы у двери, Георгос прошел обратно в комнату и поцеловал в щеку сначала мать, а потом малыша. — Пока, сын. Держи связь с бабушкой и не соглашайся заниматься с тобой балетом.

Алис сконфузилась.

— Можешь поиграть ему Моцарта, — усмехнулся Георгос, поймав на себе удивленные взгляды матери и жены. — Готова, Иви?

— Да. Ты попрощался с Эмилией?

— А как же. Не стоит беспокоиться и выходить, чтобы помахать нам вслед, мама. Ветер довольно сильный, Леонидас может проснуться. Увидимся недельки через две. Открой мне дверь, Иви. Черт, чемоданчики-то тяжелые.

Когда входная дверь за ними закрылась, отрезав от них ребенка, мысли Иви обратились к предстоящему отдыху.

— Только подумать! Целых две недели на тропическом острове! Как ты думаешь, Георгос, я ничего не забыла?

— Разве что кухонную раковину, — засмеялся он, — да и то, подозреваю, что ты и ее упаковала. Иначе откуда этот вес? — спросил он, забрасывая чемоданы в багажник.

— Я взяла только одежду.

Обходя машину, чтобы открыть Иви дверцу, он вздернул брови.

— Вряд ли она тебе там понадобится.

— И тебе тоже, — ответила она с игривой улыбкой.

Георгос наклонился застегнуть ремень безопасности Иви и, воспользовавшись случаем, поцеловал ее.

В этот момент дверь дома хлопнула, по ступенькам сбежала Эмилия.

— Хорошо, что вы еще не уехали. Только что звонила Рита, она желает вам счастливого пути и говорит, чтобы за деда в офисе вы не волновались. Пока вы в отъезде, она все будет держать под контролем.

— Не сомневаюсь, — сухо бормотнул Георгос себе под нос. — К тому времени, как я вернусь, она, наверное, возьмет под контроль всю компанию.

— Это же ты предложил ей партнерство, — спокойно напомнила ему Иви.

— В минуту слабости, перед тем как родился сын. Эта женщина просто вампир какой-то! — Он выпрямился и послал Эмилии прощальную улыбку. — Если будете говорить с Ритой, передайте, пусть не делает того, чего не стал бы делать я сам.

— Что оставляет ей достаточно большие возможности, — холодно заметила Иви, когда Георгос тронул машину.

— Ничего подобного, — возразил он. — Я, видишь ли, в делах очень консервативен.

— Но далеко не консервативен в спальне.

— Что-то не припомню, чтобы ты на это жаловалась, жена. Правда, за последнее время мне редко выпадал случай продемонстрировать свои таланты.

— Потому-то мы и едем отсюда на две недели. Только подумай, Георгос. Лунный свет, белые пески… купание в полночь… домик на двоих под шелестящими пальмами. Мне не терпится.

Он застонал.

— Продолжишь эти описания, и я тоже не вытерплю.

Они переглянулись.

— Я так вас люблю, господин Павлиди, — тихо сказала Иви.

— А я вас, госпожа Павлиди.

— Для полного счастья нам не хватает только одного.

— Да?

— Маленького братика или сестрички для Леонидаса.

— Ты хочешь еще ребенка?

— Да. Ты предложил мне побыть немного на таблетках, и я даже взяла их у доктора, чтобы принимать с прошлой недели, но… не стала.

— И где же они? — спросил он, нахмурившись.

— Я… э-э… оставила их дома.

— Она их оставила дома, — сухо повторил он.

— Ты ведь не против? — Иви заволновалась.

— Против? Я очень огорчен!

— Правда? Ну тогда я… я…

— Я-то разнежился, — резко прервал ее он, — думая, что вот приедем мы в аэропорт, и ты сможешь открыть чемодан и выбросить эти идиотские таблетки к чертовой бабушке. Как бы наш багаж полегчал!

— Георгос Павлиди, вы просто издеваетесь надо мной.

— Да разве бы я посмел? — он ухмыльнулся.

И уже не в первый раз, подумала она. Когда они только познакомились, он ни за что не позволил бы себе так легкомысленно шутить. Но теперь это был совсем другой человек, другой во всех отношениях. Любовь переменила его. Она так счастлива, очень-очень счастлива.

— Я тебе вот что скажу. — В его голубых глазах мелькнула лукавая усмешка. — Как ты смотришь, если мы приедем в аэропорт, поставим машину на стоянку, я открою твой чемодан, и ты вынешь оттуда все свое нижнее белье и оставишь его там?

— Георгос Павлиди, я не сделаю ничего подобного. Постыдились бы!

— Нет уж, дудки. Впервые за долгие месяцы я получу тебя в свое полное распоряжение и не намерен терять ни минуты. Белье остается здесь! Можешь начать с этих сексуальных дырчатых штучек, которые, я видел, ты надевала сегодня утром. Снимай!

— Да не стану я! — взмолилась она. — Я же буду все время как полупомешанная. Не смогу на тебя взглянуть в аэропорту или в самолете без того, чтобы не подумать: ты не знаешь, что под платьем я голая.

— В том-то и суть.

— Ой.

Увидев, что она покраснела, Георгос рассмеялся, но ласково, дразняще. Он протянул руку и нежно погладил ее по щеке.

— Я так тебя люблю, госпожа Павлиди. Если тебя это действительно смущает, забудь об этом.

— Я… я подумаю.

— Будь так добра, дорогая!

Она бросила на него острый взгляд, зная, что он, хитрюга такой, рассчитывает на это, и в конце концов получает то, что хочет. А она в итоге делает то, что хочет он! Но при этом начинает хотеть то же, что и он.

У нее вырвался тихий смешок — своеобразное признание в своей слабости и в сильной любви к этому мужчине.

— Могу я разделить с тобой веселье? — спросил он, улыбаясь.

— Несомненно, бесстыдник ты эдакий. Ты так и сделаешь. При первой же возможности.

И она улыбнулась в ответ. Впереди их ждал необитаемый, но со всеми удобствами, остров. Остров их любви.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Марша Ловелл
Союз сердец

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15