Олег Радзинский

Агафонкин и Время

Лене

Заблудился я в небе – что делать?

Осип Мандельштам

© О. Радзинский, 2014

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2014

© ООО “Издательство АСТ”, 2014

Издательство CORPUS ®

От автора

Совесть (а также статья 150 Гражданского кодекса РФ) требует от меня определенных пояснений относительно возможных совпадений персонажей данной книги с реальными прототипами.

Поясняю: все персонажи – реальные люди и названы настоящими именами, кроме двух – Владимира Владимировича Путина и Владислава Юрьевича Суркова. Эти двое – вымышленные характеры, и любое совпадение с настоящими людьми, носящими те же имена, – случайно и непреднамеренно.

Снова от автора

Тетрадь лежала отдельно от других экспонатов маленького музея – небольшая комната в деревянном бараке, где местные люди решили хранить память о бывшей здесь однажды больнице для прокаженных. Вокруг, обступив покинутые дома, стояла вилюйская тайга, светлая от песчаной почвы и облетевших по осени берез.

Тетрадь называлась “ATTACHE СИАМ”: странное, манящее имя. Почему никто не заметил ее прежде? И почему никто не заметил даты изготовления – 2014 год?

Все б ничего, да только год был 2009-й. Конец сентября.

Наталья Васильевна, управлявшая музеем в свободное от работы медсестрой время, сообщила, что тетрадь нашли в железной китайской шкатулке, нынче стоявшей на верхней полке среди других важных предметов, когда ломали старые бараки.

– Из больных, должно быть, кто-то записи вел, – пояснила она. – Мы посмотрели – поздние записи. Шкатулка ценная, а тетрадь – так…

Она полистала исписанную мелким косым почерком тетрадь и, заново не найдя в ней ничего интересного, отдала мне:

– Возьмите, если нужно.

Вечером в комнате, которую я снимал у старой русской женщины, однажды занесенной судьбой в якутскую глушь и оставшейся в этой светлой тайге, я открыл бордовую тетрадь, изготовленную через пять лет московской типографией КЕМ, и прочел начальную запись:

Слияние рек Чикоя и Хилок, день 6-й месяца Хурам-сар, 1184 год (наверное)

Так я нашел Тетрадь Олоницына, а вместе с ней и странную историю, в которую боялся поверить. Кроме самого Олоницына и оставленной им в старой китайской шкатулке с изогнутыми, словно испуганные ящерки, иероглифами бордовой тетради мне в работе над книгой помогли многие люди. Главных из них я хотел бы поблагодарить.

Мудрого и доброго Константина Воробьева – всеобщего ангела-хранителя, палочку-выручалочку, который, несмотря на загруженность важными государственными делами, помог организовать мое путешествие по Якутии.

Моих якутских друзей – Никиту Аржакова и поехавшую со мной в вилюйскую тайгу Яну Поскачину, переводившую рассказы стариков о былом времени. Другого моего друга, вилюйского патриота Якова Ильина, терпеливо отвечавшего на бесчисленные вопросы и помогшего отыскать информацию, считавшуюся безнадежно утерянной.

Всех живущих и работающих в бывшей Колонии Прокаженных Аhаабыт Заимката в поселке Сосновка Вилюйского улуса Республики Саха – больных и здоровых. Особенно хочу поблагодарить директора музея Вилюйского лепрозория Наталью Николаеву и моего проводника по вилюйской тайге Николая Николаева.

Моего другого проводника – Джэгэлкэта, без чьей помощи я бы не нашел пути через Хэнтэйские горы и урочище Делуун-Болдог к священной горе Бурхан-Халдун в Монголии, где родился и был похоронен Чингисхан (хотя Олоницын, как мы увидим, считал, что это не так).

И, наконец, мою жену Лену, разделившую со мной четыре года работы, терпеливо выслушивавшую мои мысли, страхи, сомнения; ей и посвящена эта книга. Без нее я бы не справился.

Книга началась с Тетради Олоницына. Он такой же, как и я, автор и, стало быть, имеет право на собственное предисловие.

ТЕТРАДЬ ОЛОНИЦЫНА

Слияние рек Чикоя и Хилок, день 6-й месяца Хурам-сар, 1184 год (наверное)

Осень, которой я повстречал Агафонкина, тянулась бесконечно долго, не решаясь остудиться, заснежиться и стать зимой. Минуло два месяца, как я приехал в Москву из якутского городка, где прожил до двадцати шести лет и откуда бежал поздним летом 2012 года, когда по утрам земля начала твердеть от ранних заморозков. Якуты, приезжавшие в город из маленьких, раскиданных по тайге алаасов запастись к долгой зиме, когда товар начнет приходить с перебоями (а бывало, не возили и по месяцу), принялись пьянствовать более обычного, и жизнь моя – и до того безрадостная – стала и вовсе невыносима. Кроме того, а, возможно, это и было главным, я знал, что никогда не найду Л.: она ушла навсегда. Потому в один день поздним летом я решился бежать в Москву.

Там я и повстречал Агафонкина и стал участником удивительных событий, что скорее всего мне привиделись, потому что признать их правдой решительно невозможно, как невозможно признать правдой якутские сказания про абаасов – небесных демонов, некогда кравших наших девушек (хотя кто знает?). До сих пор, глядя вокруг, я не могу поверить, что все это произошло.

Происходит.

Будет происходить?

Я решился начать эту тетрадь, пряча ее от посторонних глаз, когда поверил, что Агафонкин не вернется.

Я встретил его в Доме ветеранов сцены на Шоссе Энтузиастов, куда – по приезде в Москву – устроился санитаром и по совместительству уборщиком. Платили мало, но дали комнату для проживания, что – при московских ценах на жилье – было важнее денег. Зарплату я экономил почти всю, поскольку питался вместе с пенсионерками в небольшой столовой три раза в день. Их разговоры о былом времени текли мимо меня, как мелкая лесная река, которую перешел и забыл.

В Доме ветеранов сцены – ДВС – обитали старухи, свезенные из провинциальных городов. Столичных содержалось мало; видно, дети их были богаче и могли дать им умереть дома. А может, столичные актрисы имели совесть и умирали молодыми. Или, наоборот, жили молодыми вечно, как Мэрилин Монро.

Стариков не было ни одного. Актеры, должно быть, не доживают до старости.

Вымирают мужчины-актеры

Под грузом чужого текста

Чужих эмоций

Чужих

Поступков и слов

Мужчинам нужно свое

Женщины привыкли

Говорить чужие слова

Болеть чужой болью

Делать чужое счастье своим

Оттого живут дольше

Забыл сказать: я – поэт. Хотя в то время работал санитаром. Должность поэта трудно найти, особенно иногороднему. И особенно трудно найти должность поэта с предоставлением жилья.

Вторым санитаром в моей смене был москвич – Алексей Агафонкин.

Часть первая

Линия Событий

Глава первая

ЛенинградБасковпереулок-17мая1963года10:16

Сегодняшняя Доставка не нравилась Агафонкину. Ему было тревожно, словно он делал плохое, за что могут наказать, и скорее всего накажут. Как предчувствие мигрени, что проклевывается слабой пока головной болью, ждущей своего часа, чтобы превратиться в сверлящую мозг дыру у левого виска, куда – словно вода в раковине – закручивающейся воронкой утекут радость и простота существования. Так и агафонкинская тревога: предощущение, в котором прорастала горечь уверенности – быть беде. Непременно быть.

В двух кварталах к востоку начинался Литейный – с большими домами, старыми облупившимися особняками вымершей на чужбине русской аристократии и гулкими трамвайными линиями. Шума Литейного в тихом Басковом переулке слышно не было, и все же Агафонкин ощущал текущую оттуда оживленность большой улицы – непрерывный гул, мерный рокот, словно непрестанно работающий вдали мотор. Все это, конечно, существовало только в его воображении, оттого что до Литейного было идти и идти: сначала до Маяковского, затем до Короленко, свернуть на Некрасова, и уж оттуда можно было выйти на Литейный проспект. Агафонкин хорошо знал эти места, хотя раньше здесь не бывал. Он всегда внимательно изучал карту, перед тем как выбрать Тропу.

“Какое литературное место, – подумал Агафонкин. – Какие улицы – Маяковского, Короленко, Некрасова. В таком районе наш мальчик мог бы стать литератором. Но не стал, – вздохнул Агафонкин, – а вместо этого пошел работать на Литейный, дом 4”.

Сам район назывался Канал Грибоедова. Это Агафонкин тоже помнил.

Он решил не заходить во двор – находится еще. Он знал, что будет часто здесь бывать.

Во дворе же дома 12, куда решил не заходить Агафонкин, тем временем пузырилась местная жизнь. Маленькие, дошкольного возраста дети гоняли незлобных кудлатых собак, собаки пытались поймать облезлых кошек, старики в пахнущих долгой службой пиджаках и кепках сидели на крепких самостроенных лавочках, наполняя сырой воздух дешевым табачным дымом и неторопливой матерной речью, а тетки в наскоро повязанных платках и стареньких домашних халатах выносили ведра на помойку, распугивая рыскающих там крыс, и над всем этим в белесом чухонском небе висело бледное ленинградское солнце, что светило, да не грело.

Стоял холодный и сырой питерский май, переходный месяц от зимы к лету, когда неяркий в этих широтах солнечный свет начинает скапливаться, удерживаясь в небе, борясь с наступающей вечерней тьмой, и позже – в июне – белые ночи, разведенные мосты, Медный всадник, гуляющие по полутемному городу пары, поцелуи на лавочках, стихи и то особое петербургское состояние между светом и тьмой – неясность, зыбкость, ожидание, которым так гордится город. “По сути же, – думал Агафонкин, – никаких белых ночей нет; просто сумерки на время захватывают пространство ночи. Полуфабрикат тьмы. А романтики вокруг развели… Умелый питерский маркетинг: наши сумерки как никакие другие – длятся до утра. Только у нас – победа света над тьмой. На три недели в году”.

Двор дома 12 был двор особенный, известный окрестной шпане и криминалу постарше как проходной. Он удобно лежал на пути от Некрасовского рынка к подвалам-лабиринтам Саперного переулка. Агафонкин, впрочем, в подвалы не собирался: его ожидала Доставка, ответственное дело. Он повернул от двора дома 12 и пошел на запад, к зданию школы 193. Идти было пятьдесят два метра.

Агафонкин подготовился к Доставке и мало отличался от советских прохожих 63-го года. Он был одет в темный болоньевый плащ и угольного цвета костюм из дакрона. Агафонкин не мог понять любви советского населения 60-х к искусственным материалам, но признавал их практичность: легко стирается и мало мнется.

Отправитель настоял на узком сером галстуке на резинке с ненавязчивым бордовым узором. “Такие тогда носила фрондирующая интеллигенция, Алексей Дмитриевич, – объяснил Отправитель. – Уж поверьте мне”. У Агафонкина не было выхода, и он поверил. Хотя и не понял, отчего должен походить на советскую фрондирующую интеллигенцию 60-х.

“Гагарин уже два года как слетал, – вспоминал Агафонкин, шагая к дому 8 по Баскову переулку, где находилась школа Адресата. – Что там еще, какие памятные вехи? Олимпиада в Токио? Нет, это через год. Надо будет потом еще почитать”.

Он свернул к школе. Большая перемена, как и сказал Отправитель, была в полном разгаре. В школьном дворе, словно песчаный вихрь, клубилась однородная масса мальчиков – хаотичное шумное броуновское движение скучных серых суконных форм. Девочки в шоколадных платьях и черных передниках собирались стайками – косички и хвостики, белые банты. Лица детей мелькали и казались Агафонкину одинаковыми.

“Ну, где же ты? – спрашивал себя Агафонкин, вглядываясь в снующих по школьному двору мальчиков. – Перемена скоро закончится, и где тебя искать?”

Агафонкин, понятно, лукавил: он мог найти Адресата в любой момент и в любом месте. Он просто не хотел застревать в Ленинграде 1963 года на целый день.

Агафонкин остановил пробегающего мимо мальчика, по размеру – ровесника Адресата.

– Постой-ка, – сказал Агафонкин. – Ты из какого класса?

– Из пятого, – сглотнул мальчик. Левое ухо у него топорщилось больше правого, словно кто-то его за это ухо тянул. Возможно, так оно и было. – Чего вам, дядя? Ищете кого?

– Из пятого, – повторил Агафонкин. – Это нам подходит. Тебя как зовут?

– Сережа, – снова сглотнул мальчик. – Серега Богданов. Агафонкин назвал имя Адресата.

– Знаешь такого?

– Вовчика? Да это друг мой лучший, – поделился Сережа Богданов. Он посмотрел на Агафонкина и забеспокоился: – А вы, дядя, откуда? Не из милиции?

– Нет, Сережа, я не из милиции, – ответил Агафонкин. – Я с его отцом работаю. Мне ему кое-что передать нужно.

Сережа обдумал ситуацию и сглотнул. Он Агафонкину не верил.

– Пошли бы к ним домой и тете Марусе передали, – предложил он.

– Да я уже заходил, – соврал Агафонкин. – Ее дома нет. Дело срочное, Сережа. Обещаю: я не из милиции.

Это, кстати, была правда.

Сережа сморщился от напряжения. Агафонкин казался ему странным, и он не верил, что тот работает на Вагоностроительном с Вовкиным отцом. Сережа знал мужиков, которые там работали; они и выглядели, и говорили иначе. На милицейского, однако, дядька тоже не походил. Хотя кто их знает.

Он собрался уже соврать, что Вовки во дворе нет, когда все решилось само собой: Агафонкин вдруг увидел Адресата – словно кто-то навел на него луч света, как делают в театре, высвечивая нужного в этот момент актера. Адресат стоял совсем рядом – маленький, хрупкий, беловолосый, с упрямым немигающим взглядом. Он смотрел на Агафонкина, словно стараясь его припомнить. Он был бледен и почти прозрачен, будто соткан из бледного промозглого ленинградского воздуха – дитя туманов и болотных миазмов. На секунду – лишь на секунду – он показался Агафонкину миражом, галлюцинацией, одной из мансуровских интервенций. “А что, – мелькнуло у Агафонкина в голове, – что если все это – мансуровские придумки; создал галлюцинацию Доставки, а на самом деле я в Москве, в Квартире?” Мысль была тревожной, и Агафонкин поспешил ее отогнать. В остальном, не считая миражной прозрачности, Адресат выглядел точно как его фотография во внутреннем кармане пиджака Агафонкина.

– Так вот же он, – сказал Агафонкин, показывая на Адресата.

– Да какой же это он? – зачастил Сережа Богданов. – Это не он вовсе. Это вовсе другой. Это Левка Камелединов.

Но Агафонкин уже не слушал. Он пошел к Адресату, стараясь выглядеть неопасным, пытаясь улыбаться, хотя веселого в том, что должно было случиться, он видел мало.

Адресат стоял, не мигая, не двигаясь. Агафонкин чувствовал, что тот его не боится, но и не доверяет ему. Адресат выжидал, стараясь не казаться встревоженным. Бежать он, впрочем, не собирался.

– Не бойся, Володя, – сказал Агафонкин, – я не из милиции. Я тебе ничего дурного не сделаю.

В этом он, правда, не был уверен.

Адресат кивнул. Он ждал.

Агафонкин был обязан придерживаться процедуры: каждая Доставка начиналась с идентификации Адресата. Каждая Выемка начиналась с идентификации Отправителя. Он должен был убедиться, что перед ним именно тот, кто нужен, даже когда был в этом уверен. Адресат должен был себя назвать. Отправитель должен был себя назвать.

– Тебя как зовут? – спросил Агафонкин.

Адресат обдумал вопрос и хмыкнул.

– Вы меня ищете, а как зовут, не знаете?

– Я знаю, – терпеливо объяснил Агафонкин. – Просто по правилам ты должен себя назвать. Свое имя.

– По каким правилам?

– По правилам. – Агафонкин понизил голос до шепота. – Я тебе все объясню, когда ты себя назовешь.

Адресат пожал худыми серошкольными плечами.

– Володя.

– Полностью. Фамилия тоже нужна.

Адресат снова пожал плечами:

– Володя Путин.

“Контакт, – подумал Агафонкин. – Начинаю Доставку”.

Эта мысль также была частью процедуры. Агафонкин знал, что когда выполняет Назначение, должен думать правильные мысли.

– Очень хорошо, Володя, – улыбнулся Агафонкин. – Очень хорошо, что это ты. – Он нащупал конверт во внутреннем кармане плаща. – Тебе письмо.

Глава первая

МоскваКвартира3-йНеопалимовскийпереулок-28ноября2013года12:17

Он хотел есть. Агафонкин ничего не ел с утра и не помнил, ел ли прошлым вечером. “Технически, – думал Агафонкин, открывая дверь подъезда со стороны внутреннего двора, заполненного разного вида и стоимости автотранспортом жильцов дома, – технически я ничего не ел более ста пятидесяти лет”.

Это была правда отчасти: последний раз он ел в Удольном, поместье графини Апраксиной в селе Малая Алешня Шацкого уезда Тамбовской губернии, и вокруг стоял веселый и рваный от неуверенного, непривычного ожидания лучшего и опасений, что все, как часто случается в России, повернется к худшему, полный надежд и тревог 1861 реформенный год. Только вчера (что такое вчера?) Агафонкин собрал мужиков села и объяснил им значение Уставной грамоты, отпускающей их из крепостного владения. Алешнинские крестьяне, выслушав, отказались подписывать: “Нет, ваше степенство, – сказали они Агафонкину. – Потрудитесь, Алексей Дмитриевич, составить с описанием дарованной землицы”. Агафонкин вздохнул, поспорил для порядка и сел писать новую Уставную грамоту, первый документ свободы для алешнинских крестьян.

Агафонкин хорошо знал местную землю – он давно служил управляющим в имении графини, которую здесь никто не видел (а не видел по той простой причине, что никакой графини и не было, поскольку Агафонкин придумал ее для собственных надобностей). Он увлекся новой Уставной грамотой и распределил огороды, гуменники и коноплянники меж крестьян, выделив для этих целей 29 десятин апраксинской земли. Затем Агафонкин подумал, выпил сладкого вина и положил еще 29 десятин на сенокосы – скотину-то нужно кормить. Он закончил писать и послал за Федором Титовым, грамотным мужиком из алешнинских крестьян, приложить руку от общества.

Еще засветло он позвал сенную девушку Варю – сказать, что ложится спать. Агафонкин решил взять Тропу назад утром, на свежую голову. Он не хотел лишать себя удовольствия сна в Удольном: мягкая перина, пенье птиц поутру и Варины ласки.

Утром он не стал завтракать, просмотрел Тропу еще раз и быстро, без приключений, вернулся в Москву 2013 года. Так что если быть педантом, последний раз Агафонкин и вправду ел сто пятьдесят лет назад.

Он, однако, не хотел быть педантом. Он хотел есть.

Одеяльце в детской коляске, стоящей на лестничной клетке в углу рядом с железной дверью Квартиры, было скомкано, словно бросили второпях. Агафонкин расправил его, перед тем как войти в просторную темную прихожую Квартиры, с плотным воздухом обжито́го пространства, пахнущую старой обувью и яичницей (а подчас и сладким можжевельником), и замер, оцепенев от увиденного.

Прямо на него плыла небольших размеров, но как-то недобро выглядящая акула. Агафонкин увернулся от раскрытой пасти с четырьмя рядами треугольных зубов, и акула, промахнувшись, выплыла на лестничную клетку, удивленно повиснув над колодцем стремящегося вниз пролета. Рядом с верхним острым плавником акулы, по одному с каждой стороны серо-металлического гладкого туловища, болтались два львиных хвоста с рыжими кисточками. Хвосты были украшены пышными, аккуратно повязанными оранжевыми бантами. Агафонкин закрыл за акулой дверь и оглянулся.

Он стоял на морском дне. Вода, светлая от песка, чуть колыхалась вокруг Агафонкина, переливаясь стаями мелких рыб. Рыбы проплывали сквозь Агафонкина и исчезали в оклеенных выцветшими обоями стенах. Абстрактно-геометрический рисунок обоев на глазах преобразился в трехмерный лабиринт, прячущий в изгибах маленьких крабиков и длинных скользких мурен. Мурены шипели на Агафонкина, недовольные его появлением в их пространстве. Одна мурена метнулась к нему, и Агафонкин инстинктивно отшатнулся. Мурена засмеялась узким ртом-щелью и показала Агафонкину разделенный на три части язык-жало. Ее хриплый смех встревожил бесцельно снующих вокруг рыбок, и они заметались, окружив Агафонкина верчением, кружением и хаотическим беспокойством малых разноцветных форм. Агафонкину стало смешно и немного стыдно за свой страх.

“Ах, Мансур-Мансур, – подумал Агафонкин, – что же я не привыкну никак”.

Только он это подумал, как море пропало, и прихожая стала съеживаться, сдвигаться к центру, стараясь свернуться, словно Большой взрыв, в обратном направлении. Стены прихожей из геометрически-обойных стали каменными, с выступающими кусками необработанного гранита, и устремились на Агафонкина, угрожая раздавить. С камнем нельзя договориться: он слишком тверд для компромиссов.

Морское песчаное дно, на котором стоял Агафонкин, исчезло, и под ним разверзлась темная пустота вакуумного, почти космического свойства. Агафонкин повис в соткавшемся из быстро редевшего воздуха ничто. Каменные выступы, ощетинившись быстро прорастающими из них железными острыми кольями, сдвигались к центру, грозя Агафонкину неминуемой гибелью – быть сначала проткнутым, а затем раздавленным. Но Агафонкин не боялся; он вздохнул и поискал глазами домашние тапочки: ноги устали в офицерских сапогах кавалерийского фасона времен Первой Крымской войны.

Стены, надвигавшиеся на Агафонкина, остановились, расстроенные его нечувствительностью к предлагаемым миражам. Один из гранитных выступов разгладился и превратился в старопокрашенную дверь. Дверь открылась, и в проеме показалось скуластое, плохо побритое лицо Митька. Перед глазами Агафонкина словно продернули жидкую марлю, и прихожая снова стала прихожей. В ее полутьме лопались остатки галлюцинаций – пузырьки рыбок, узкоротых мурен и каких-то странных морских членистоногих, поросших мелкой травой. Интервенция сворачивалась, отступив перед Митьком и его неспособностью отделять магическое от реального.

Тапочки оказались на месте – под большим стулом с просиженным сиденьем, ждали Агафонкина, свидетели быстро наступающей нормальности окружающего. Агафонкин сел на стул и принялся стаскивать сапоги.

– Алеша, – Митек кивнул, но улыбаться не стал, – голодный?

– Голодный. – Агафонкин кивнул на крутящуюся в районе колен акулью морду, растерянно щелкавшую зубами, пытаясь компенсировать вялой агрессией растаявшее туловище: – Давно он?

– Мансур-то? – спросил Митек. – Да со вчерашнего дня запил. Не усмотрел я, Алеша; он из Квартиры вышел, мужиков у ларька нашел, показал им Париж или что еще, раззабавил, они ему и купили… Всю ночь, видать, пил у себя в комнате: я под утро проснулся, а вокруг – пустыня. Пески, барханы, чисто – будто подметено. Но пустыня не наша, а вроде космическая: голо так, просторно, и цвета все отдельно, без теней. Население местное – ящерицы типа варанов, но пушистые, как белки. И по-русски хорошо говорили.

Мансур запивал раз, бывало два в месяц, не чаще, и в запое наполнял Квартиру видениями. Наполнял он видениями, понятно, не Квартиру, а умы ее обитателей, хотя полной ясности по этому вопросу не существовало: Матвей Никанорович часто спорил с навещавшим Квартиру математиком и астрологом Платоном Тер-Меликяном, являются мансуровские интервенции галлюцинациями или Мансур изменяет ткань повседневной реальности. В пользу последнего говорил тот факт, что мансуровские миражи пропадали не полностью, сразу, в один миг, а оставались в Квартире подолгу, тая постепенно и нехотя. Часто после мансуровских запоев по Квартире несколько дней слонялись какие-нибудь неприкаянные монстры – полуптицы-полуовцы, выпрашивая что-то у Митька на неслыханных никем языках, и стояли посреди большой комнаты никуда не ведущие обвалившиеся мосты со скачущими по ним клочками рыцарей, мешавших Матвею Никаноровичу своей возней смотреть телевизор. Митек пытался кормить монструозных созданий бородинским хлебом, но те печалились и расстроенно становились ничем.

Однажды Мансур выпил с местными алкашами что-то жидко-техническое, и Квартира на несколько дней превратилась в поле боя громадных роботов, оснащенных фантастическим оружием будущего. Бой шел несколько дней, нарушая привычную тишину и тревожа размышления Матвея Никаноровича о сути априорных форм восприятия в трудах Иммануила Канта. Мансур отказывался остановить интервенцию, уверяя, что он “только начал, а дальше они сами”, и война роботов продолжалась в Квартире почти неделю, постепенно сходя на нет без видимых для участников результатов, как часто случается с войнами и за пределами галлюцинаций.

Когда роботы, наконец, потаяли, испарившись в напоенный насилием и ионным облучением воздух Квартиры, Агафонкин спросил у Мансура, кто победил. “Победила дружба”, – уверенно и скоро ответил Мансур и попросил у Агафонкина денег на похмелье. Агафонкин отказал, не обращая внимания на угрозы превратить Агафонкина в мокрицу и навеки поселить под раковиной в кухне. “Подумай хорошо, Алеша, – не унимался Мансур, – ведь целый век будешь жить мокрицей – ни баб тебе, ни выпивки – что за радость? А так дал пятьсот рублей, и мне хорошо, и тебе покойно”. Агафонкин согласился с логикой мансуровских рассуждений, но денег не дал: трезвый тот был не опасен.

“И зачем мы его держим в Квартире? – в очередной раз подумал Агафонкин, проходя на кухню. – Пользы от него никакой, одни беспокойства”.

Он заглянул в гостиную, где стояли большой старый диван не вполне определенного цвета, овальный полированный стол с тремя задвинутыми под него стульями и четвертым у стены и детский манеж. Манеж был пуст, за исключением лежавшей в нем книги Ницше “Über das Pathos der Wahrheit”. “О пафосе истины”, – мысленно перевел Агафонкин. – Зачем он читает? Ему и так все известно”.

Агафонкин посмотрел на задумчивого годовалого младенца в золотистого цвета ползунках, сидящего на диване с бутылочкой детского питания, и поздоровался:

– Здравствуйте, Матвей Никанорович. Приятного аппетита.

Младенец взглянул на Агафонкина без любопытства, сделал большой глоток и икнул. Агафонкин подождал: поворачиваться и уходить во время беседы со старшими было невежливо. “Так беседы-то и нет”, – подумал Агафонкин и уже было собрался уйти, когда младенец, перестав икать, посмотрел на него светло-желтыми глазами.

– Интересно, – несколько недовольно, словно ничего интересного на самом деле не было, произнес Матвей Никанорович. – В Швейцарии на Большом адронном коллайдере сегодня произошел прорыв в изучении кварк-глюонной плазмы.

– Да что вы, Матвей Никанорович! – неискренне удивился Агафонкин. – Вот ведь как, надо же…

– Большое дело, Алеша, – вздохнул Матвей Никанорович. – У них утром при неупругом столкновении двух ядер на ультрарелятивистских скоростях на короткое время образовался – хотя затем, правда, сразу распался – плотный комок ядерного вещества. Итальянский физик Анжелли правильно интерпретировал подобную динамику как переход материи в состояние кварк-глюонной плазмы. Умница, – добавил Матвей Никанорович после недолгого молчания. – Теперь статью напишет.

– Молодец Анжелли, – согласился Агафонкин. – Сегодня, значит, прорыв произошел?

– Да буквально минут двадцать назад, – охотно объяснил Матвей Никанорович. – Его группа еще наверх не поднялась, они там… – Он чуть поморщился и понюхал воздух: – Они там сейчас дебатируют, являются ли нагревание и остывание плазмы факторами электромагнитного взаимодействия частиц.

– И как? – без особого интереса спросил Агафонкин. – Какие выводы?

– Не знаю, – ответил Матвей Никанорович и глотнул молочной смеси. – Не решили пока. Ты же понимаешь: я, до того как правильное осознание явлений не произошло, не могу знать.

– Дела… – Агафонкин был голоден, и адронный коллайдер его сейчас (и вообще) мало беспокоил. – Я пойду поем, Матвей Никанорович?

Матвей Никанорович вместо ответа икнул и погрузился в сосредоточенное молчание.

“Вот, ведомо ему все человеческое знание, – лениво размышлял Агафонкин, нагревая старую чугунную сковородку, чтобы пожарить яичницу. – Польза от человека. Или я, от меня тоже понятно какая польза (это, кстати, Агафонкину не было до конца ясно). А какая польза от Мансура с его галлюцинациями?”

Мансур появился, когда Агафонкину было шестнадцать, и оттого Агафонкин полагал себя вправе подвергать факт его принадлежности Квартире сомнению. Мансура привел Митек. Тот поначалу был трезв и тих и делал вид, что плохо понимает по-русски. Первые дни он много моргал и говорил с комическим татарским акцентом, как дворники в старой Москве. Впоследствии выяснилось, что Мансур – кандидат исторических наук, родился и вырос в Сокольниках и татарского в нем – только имя да исходившая от Мансура кочевая грусть.

Агафонкин чувствовал эту грусть, как запах, как чувствуют люди аромат духов; грусть пахла полынным ветром и конским потом и еще чем-то пронзительно резким, чему не было имени в словаре Агафонкина. Да и откуда: Агафонкин был не татарин, да и вообще сомнительно, что человек. Еще в юном возрасте, прочитав роман “Альтист Данилов”, Агафонкин так и спросил Митька:

– А мы что, демоны?

– Что ты, Алеша, – расстроился Митек. – Демоны-то, поди, с рогами. А ни у тебя, ни у Матвея рог нет.

Агафонкин успокоился, но долго потом, причесываясь по утрам перед треснувшим зеркалом в ванной с побитой белой кафельной плиткой, ощупывал голову под кольцами каштановых кудрей – не растут ли рога. Рога не росли.

У Матвея Никаноровича рога также не росли, там и ощупывать не нужно: был тот по-детски лыс, с мягким пушком, как и положено годовалому младенцу. Агафонкин считал его отцом, а Митька вроде как матерью, оттого что Матвей Никанорович вел с Агафонкиным все его детство умные разговоры (и продолжал до сих пор, считая, видно, что детство Агафонкина не окончилось), а Митек Агафонкина кормил, поил, одевал и лечил от простуд. Лечение Митек признавал только одно: насыпать в носки сухой горчицы, напоить до тошноты горячим чаем с медом, предварительно выжав в чашку целый лимон, и надеть на голое тело свитер из грубой, колющей шерсти. Он и теперь, если Агафонкин вдруг чихнет, пытался нацепить на него этот свитер; свитер вырос вместе с Агафонкиным, увеличиваясь, растягиваясь, удлиняясь в рукавах.

Так случалось и с остальной агафонкинской одеждой, росшей вместе с ним, меняясь в размере и фасоне. В детстве Агафонкину это казалось нормальным, как казалось нормальным многое происходящее в Квартире, что выросший Агафонкин начал находить удивительным и подчас невозможным.

Решив понять меру нормальности обитания в Квартире в сравнении с остальным миром, Агафонкин сунулся с этим вопросом к Матвею Никаноровичу. Тот, пожевав соску от бутылочки с детским питанием, спросил, подразумевает ли Агафонкин под “нормальным” нормальность познания, то есть нормальность эпистемологическую, или нормальность существования, то бишь нормальность онтологическую. Агафонкин не знал и пошел на кухню к Митьку.

– Я насчет одежды, – подступился к нему Агафонкин; Митек промывал гречку в кастрюльке, заливая ее холодной водой и снимая старой деревянной шумовкой всплывавшую шелуху. – Это что, нормально, что одежда со мною вместе растет?

– А как еще, Алеша? – удивился Митек. – Ты-то вон какой вырос, одежа, поди, видит, что иначе на тебя не налезет. Вот и старается угнаться.

– Другие в магазинах покупают, – упорствовал Агафонкин.

– Так у других, видать, денег много, – вздохнул Митек и, слив очередную порцию воды, осмотрел гречку под светом из окна, за которым томилась грязная московская осень. Оставшись довольным достигнутой чистотой крупы, Митек поставил кастрюльку на плиту – варить кашу на завтрак – и сказал Агафонкину: – Вот они гро́ши в магазинах и тратят.

Более Агафонкин ничего от него не добился.

Агафонкин рос и, выходя с Митьком на улицу прогуливать Матвея Никаноровича в коляске, начал обращать внимание на чужих. Чужие жили по-другому: их дети в отличие от Матвея Никаноровича росли и, пока были грудного возраста, не рассуждали о декартовском принципе отказа от суждений о бытии предмета вне воспринимающего его сознания и критике этого принципа другими позитивистами. Споры о подобном и многом другом велись Матвеем Никаноровичем с Платоном Тер-Меликяном, сопровождавшим их прогулки в отдаленные уголки запущенного районного парка. Когда приближались чужие, Матвей Никанорович оскорбленно замолкал, оттого что при чужих говорить не мог и должен был агукать. “А как еще, – пояснял Митек. – Матвей-то по наружности – дите малое. А то проведают и заберут в институт, изучать станут”. Платон мягким баритоном просил Матвея Никаноровича поагукать хотя бы во дворе. Матвей Никанорович не соглашался и, пока коляску везли через двор, обиженно притворялся спящим.

– Тихий у них ребеночек, – одобряли старухи, никогда, казалось, не покидавшие лавочных постов у подъезда. Они провожали коляску сочувственными взглядами натруженных от созерцания дворовой жизни глаз и понимающе вздыхали: – Больной.

Таково было общее мнение соседей о Матвее Никаноровиче: больной – не растет. Митьку во дворе сочувствовали – мается мужик с двумя детьми; один – ущербный младенец-калека, другой – дурачок, что и в школу ходить не может.

Не отдавать Агафонкина в школу решили семейным советом – Матвей Никанорович и Митек с приглашенным в качестве наблюдателя с совещательным голосом Платоном Тер-Меликяном. Собственно, решил это, как и все важные вопросы Квартирного обитания, Матвей Никанорович и объявил Митьку. Тот слушал, кивал и, как водится, думал о практичном:

– Справку нужно будет оформлять, что обучаться не в состоянии, – рассуждал вслух Митек. – Комиссии проходить на отсталость. – Он задумался. – Организуем, конечно, но хлопот много.

– Ничего страшного, – тоном, не позволяющим возражений, заявил Матвей Никанорович (Митек только сменил ему подгузник, и тот чувствовал себя особенно уверенным в своей правоте). – Отдадим в школу – хлопот будет еще больше. Чем меньше у Алеши контакта вне Квартиры, тем спокойнее. Вы как думаете, Платон?

Платон никогда не отвечал сразу. Он задумывался, оборачивался по сторонам, словно кого-то искал, тер пальцами широкие гладкие крылья носа и, откашлявшись, наконец отвечал на обращенные к нему слова.

– Думаю, Матвей Никанорович, вы правы, – сказал тогда Платон. Он внимательно осмотрел сидевшего на диване семилетнего Агафонкина и, коротко помолчав, добавил: – Хотя, знаете ли, в качестве эксперимента было бы любопытно. Проследить, знаете ли, эффект воздействия процесса общественной социализации на существо, живущее вне законов макрофизического мира.

Существом этим, ясное дело, был Агафонкин.

Глава первая

МоскваШоссеЭнтузиастов88-22февраля2014года3:11

ТЕТРАДЬ ОЛОНИЦЫНА

Агафонкин видел время.

Как люди видят время? Агафонкин открылся мне февральской ночью в сдавленной тишине санитарной дежурки Дома ветеранов сцены, и я, пораженный услышанным, принялся мучить его, пытаясь понять механизм. Агафонкин, привыкший к подобным расспросам (его ими пытали все детство Матвей Никанорович и Платон), объяснил так:

– Когда вы, Иннокентий, смотрите в кинотеатре фильм, в каждый данный момент видите лишь один кадр – тот, что находится в окошке кинопроектора. Это и есть настоящее. Кадры меняются: будущее становится настоящим, настоящее становится прошлым и исчезает навсегда. Поэтому зрители видят только настоящее. Только то, что попало в окошко кинопроектора.

Агафонкин же видел все сразу. Он видел время как растянутую перед ним нескончаемую киноленту, и каждый кадр этой ленты продолжал совершаться, никуда не уходя, никогда не прекращаясь: вот Пушкин стреляется на Черной Речке, а вот он читает стихи Державину на лицейском выпуске. Вот Ельцин просит у народа прощение в 99-м, а вот он карабкается на танк в 91-м. Кино, что показывали Агафонкину, никогда не заканчивалось, и время не исчезало в темноту, пройдя сквозь отсекающую прошлое и будущее амбразуру настоящего. Агафонкин видел все кадры сразу и одновременно.

Мир не меняется, Иннокентий, объяснял Агафонкин, мир не идет от одной точки к другой. Все стоит на месте и происходит одновременно. И будет происходить всегда.

Когда-то, будучи ребенком, Агафонкин рассказал это Матвею Никаноровичу и Платону. Те, выслушав, принялись спорить, пока Митек кормил Агафонкина яичницей-глазуньей с покрошенным сверху сыром на большой светлой кухне с зелеными стенами.

– Допустим, уважаемый Платон, – горячился Матвей Никанорович, ползая из одного угла манежа в другой, – допустим, Алешино видение времени аккуратно отражает его истинную суть. Мы ведь считаем, что время движется, поскольку измеряем время способностью передавать информацию из прошлого в будущее, не так ли? То есть мы знаем, что случилось вчера, но не знаем – достоверно по крайней мере – что произойдет завтра? Допустим – ну, скажем, в порядке парадокса, что время не идет, а стоит, как утверждает Алеша. Что это означает? А то и означает, что Алеша видит время, как оно описано с позиций релятивистской физики.

– Помилуйте, Матвей Никанорович, – удивился Платон, – да ведь на этом принципе построена Частная теория относительности. Что же вас удивляет, что же здесь нового?

– А то новое, – торжествовал, уцепившись маленькой ладошкой за край манежа Матвей Никанорович – погремушка победно над круглой, покрытой пушком, головой, – а то и новое, что Частная теория относительности работает только для элементарных частиц! А мы имеем дело, – взмах звякнувшей погремушкой в сторону притаившегося за дверью Агафонкина, – а мы с вами, дорогой мой Платон, имеем делос макрофизическим телом. Алеша, – позвал Матвей Никанорович, – пойди сюда, милый.

– Взгляните на отрока, дорогой Платон, – потребовал Матвей Никанорович. – Напоминает ли он вам элементарную частицу? Выглядит ли он как, скажем, нейтрон? Или, возможно, вы находите в Алеше сходство с протоном?

Платон придирчиво осмотрел Агафонкина и, вздохнув, признал, что на элементарную частицу тот похож мало. Об Агафонкине оба спорящих скоро забыли и перешли к упоительному по абстрактности обсуждению возможности функционирования макрофизических тел (таких, как Агафонкин) по законам микрочастиц.

Спор их, однако, не менял сути: каким-то загадочным, необъяснимым образом Агафонкин видел кадры растянутой перед ним ленты времени одновременно. Мало того: в каждый из этих кадров он мог попасть.

Эта способность Агафонкина перемещаться в пространстве-времени интриговала Матвея Никаноровича и Платона Тер-Меликяна более всего. С раннего детства они пытали Агафонкина расспросами о механизме перемещения.

Механизм же был примитивный до смешного: Агафонкин мог прыгнуть в любой момент-кадр жизни любого человека. Все, что ему для этого было нужно, лишь дотронуться до человека.

Когда – года три назад – Агафонкин посмотрел американский фильм “ Телепорт”, он удивился сходности своей ситуации с героем фильма, прыгавшим из одной точки пространства в другую. Только Агафонкин прыгал из одного времени в другое. И ему был необходим Носитель – человек. Американец же обходился картинками – посмотрел на фотографию места, и уже там. Еще один пример превосходства западных технологий над отечественными.

– Видите ли, Иннокентий, – объяснял Агафонкин, грея ладони о почти остывшую кружку с чаем в санитарной дежурке Дома ветеранов сцены, – когда нужно куда-то попасть, для меня как бы вырисовывается путь, вмятины в пространстве-времени от различных людей-тел. Эти люди – Носители, а путь мы называем Тропа.

Кто эти “мы”, Агафонкин рассказал потом, поначалу же он держал Квартиру и ее обитателей в секрете. В то время он еще надеялся, что обойдется и Агафонкин сможет жить свои разные жизни, не открываясь, не признаваясь и не каясь.

– Пространство-время, Иннокентий, похоже на чуть провисающий брезент, – делился со мною Агафонкин. – Или на плохо натянутую простыню из резины. Представьте, что вы бросили бильярдный шар на такую резиновую простыню, и он покатился, оставляя за собой вмятину оттого, что простыня натянута не туго. Теперь представьте, что таких шаров тысячи, миллионы, миллиарды. Бороздки, промятые ими, пересекаются, и я могу им следовать, меняя направление, перескакивая из одной в другую.

Агафонкин улыбнулся, понюхал чай. Пить, однако, не стал.

– Эти шары – люди, оставляющие след в пространстве-времени, Иннокентий.

– А почему мы оставляем следы?

– Как почему? – удивился Агафонкин. – Вы что, в школе не учились? Гравитация.

Он понял по моему лицу, что слово “гравитация” никак не помогло (ведь я – поэт), и, вздохнув, пояснил:

– Каждый предмет, имеющий массу – а массу имеет каждый предмет, – обладает силой притяжения и, стало быть, оставляет следы на плохо натянутой простыне пространства. Восьмой класс, по-моему. – Агафонкин рассмеялся: – Хотя не знаю, в школу я не ходил.

Он не ходил в школу, и все, что знал, включая объяснение его видению времени и способности в нем передвигаться, выучил из споров Матвея Никаноровича и Платона. А спорили те бесконечно.

– Помилуйте, мудрейший Платон, – кипятился Матвей Никанорович, ерзая в красной коляске во время очередной прогулки по занесенному бурой листвой парку – словно листья были изготовлены из металла и, опав, проржавели. – Предположим, что Алеша видит гравитационные следы от жизней людей во времени, хотя само это предположение надобно признать фантастичным. Что же, по-вашему, позволяет ему путешествовать по этим следам?

Платон, проделав свою обычную процедуру с потиранием крыльев носа и со слабой надеждой взглянув на дальние чахнувшие деревья в поисках ответа, вздохнул, снял берет, затем надел его снова поверх коротко остриженных жестких черных волос и сказал:

– Решусь, многоуважаемый Матвей Никанорович, высказать соображение: наш мальчик путешествует в пространстве-времени по Минковскому.

– Пространство Минковского, Иннокентий, – рассказывал мне Агафонкин, – описывает Вселенную, где пространство и время являются категориями одного общего – пространства-времени. Любую точку в этом пространстве, называемую Минковским “Событие”, можно определить при помощи четырех пространственно-временных координат: высота, ширина, длина и время. То есть, – Агафонкин взглянул на часы, – наш разговор, происходящий здесь и сейчас, можно обозначить как Событие 55°45’севернойшироты37°36’восточнойдолготы-22февраля2012года3:47. Но это описывает все события, происходящие в Москве в эту минуту, поэтому нужно более детальное местоположение именно данной комнаты с точностью до метра. И не забывайте, что в этот же момент, в этом же пространстве происходят другие события – летают мухи, кипит чайник и прочее. От того нужны и другие подробности, например – РАЗГОВОР С ИННОКЕНТИЕМ. Так большей или меньшей определенностью географически-временных деталей можно обозначить все события в пространстве-времени. Если соединить эти точки-события, то получится “мировая линия”, связывающая все когда-либо произошедшее, происходящее или будущее происходить. Это Минковский называл Линией Событий.

Теперь представьте путешественника, двигающегося вдоль этой линии равномерно и прямолинейно от одной точки к другой. Такого гипотетического путешественника Минковский называл “Инерциальный Наблюдатель”, поскольку он движется по инерции, приданной ему начальным импульсом, и не способен менять траекторию. Его время идентично времени вдоль Линии Событий. Это, Иннокентий, то время, к которому мы привыкли, то бишь, линейное время от прошлого к будущему.

В этом месте Агафонкин остановился и, посмотрев на меня внимательно, добавил:

– Вы, конечно, понимаете, что на самом деле нет никакого прошлого и никакого будущего. И то и другое – лишь точки-события, которые можно описать четырехмерной системой координат. Ну, как на карте. Вы же не скажете, что Эверест, например, находится в будущем по отношению к Монблану, оттого что у него другие долгота и широта?

Я согласился, что утверждать подобное было бы странно. Хотя окончательно поручиться не взялся б.

Успокоившись, что я разделяю его точку зрения на отсутствие прошлого и будущего, Агафонкин продолжил:

– Теперь представьте другого путешественника; он движется вдоль мировой Линии Событий, сохраняя собственное время, независящее и несовпадающее со временем Линии Событий. Это Неинерциальный Наблюдатель. Вот я, – вздохнул Агафонкин, – я и есть такой Неинерциальный Наблюдатель.

После того как Агафонкин покинул время, кажущееся нам настоящим, я написал стихи про наш ночной разговор. Вот они:

Грустный наблюдатель

Скользящий

Вдоль Линии Событий

Что ищешь

Что хочешь узнать

Понять

У тебя – своя система отсчета

А у мира – своя

Оттого не поймешь ни хуя

Единственная жизнь, которую Агафонкин не мог видеть, была его собственная. В его жизни не было времени – лишь странная, вакуумная пустота. Когда Агафонкин пытался смотреть на свою жизнь, она выглядела словно пространство внутри туго надутого резинового шарика. Его жизнь выглядела как сдавленный воздух.

Жизни обитателей Квартиры – Матвея, Мансура и Митька – Агафонкин видел, но путешествовать по ним не мог.

Время Матвея Никаноровича пестрило, словно рябь на экране телевизора, когда теряется сигнал, и различить отдельные моменты не представлялось возможным. Агафонкин пытался много раз прыгнуть в какой-нибудь из кадров этой жизни, подолгу держа Матвея Никаноровича на руках, но не мог: было некуда прыгать.

Время Мансура виделось Агафонкину чередой моментально сменяющихся картинок – непрерывно вращающийся калейдоскоп. Жизнь Мансура пряталась в этих наслаивающихся друг на друга образах. Время Мансура казалось одной из его галлюцинаций – без смысла и цели, алкогольный дурман.

Удивительнее же всего выглядело время Митька: темная вода, непрерывный поток. Как войти в определенную точку потока? Войди, и тебя унесет, увлечет, растворит. Сам станешь темной водой. Такая вода течет зимой подо льдом.

Жизнь Митька пахла железом.

Глава первая

КиевПаркПушкинаБрест-Литовскоешоссе-7июля1934года15:20

Выемка была назначена у Центрального фонтана. Люди – выходные по воскресному времени – заполнили Парк Пушкина гомоном ароматной от украинской певучести речи. Перед сценой у Центрального павильона играл духовой оркестр – что-то маршевое, радостно-героическое, в духе год назад завершенной первой пятилетки, и, казалось, мужчины в белых парусиновых брюках и полотняных толстовках не просто гуляют по парку, а маршируют под медную музыку к новым горизонтам 30-х. Агафонкину захотелось влиться в общий энтузиазм и стать частью целого, деталью большой государственной машины, имеющей цель и назначение масштабнее и ценнее любого отдельного, личного. Всякий раз, попадая в 30-е, он ощущал совместный ход советской жизни, скорый, объединяющий ритм раннего индустриального времени, как люди, меряя пульс, чувствуют ток своей крови.

Агафонкин радовался красоте гуляющих по парку женщин, одетых на один фасон – прямые цветные ситцевые блузки без рукавов, перехваченные поясками на талии, и чуть расклешенные юбки до колен. Блузки различались вырезами – треугольные, целомудренно сходящиеся клином чуть выше ложбинки, разделяющей валики грудей; круглые, открывающие нежные загорелые шеи и плечи с хрупкими ключицами; квадратные, одинаковой глубины на груди и спине. Узор окантовки из цветной тесьмы на вырезах повторялся в окантовке, бегущей по подолу юбки, и в расцветке матерчатого пояска. Некоторые модницы обернули той же тесьмой широкополые шляпы и темноглазо кокетничали из-под мягко опадающих полей, готовые мгновенно спрятаться под их защиту. Кокетство по большей части предназначалось ответственным работникам в полотняных толстовках и кепках, могущим в одночасье изменить жизнь женщин к более сытному, а стало быть, и более счастливому существованию.

Агафонкин сочувствовал женщинам и расстраивался, что здесь временно и не может им помочь. Он подумал, не остаться ли ему в 34-м и пожить здесь года три, до чисток 37-го, но вспомнил, что через полгода в Смольном застрелят Кирова и начнется ленинградский террор. Агафонкин уже пережил сталинские времена пару раз – из любопытства и возвращаться туда не хотел. Он не то чтоб боялся – с ним не могло ничего случиться, нет, не боялся Агафонкин, а просто не хотел смотреть на происходящее, не имея права изменить хоть самую малость – спрятать, защитить, приютить. Это ему было строго запрещено.

Он прошел мимо старого паркового рабочего в украинской вышитой рубахе навыпуск и цветной узбекской тюбетейке, подрезающего пышные кусты роз, по направлению к фонтану и стал присматриваться к толпе, пытаясь отыскать Отправителя. Перед тем как направиться в сегодня (то есть в сегодня, где в данный момент находился Агафонкин), он изучил фотографию ответственного советского работника Полустасова, значившегося в Направлении на Выемку в качестве Отправителя. Полустасов выглядел наголо стриженным, впалощеким и сильно испуганным. Но эта фотография, объяснил Митек, передавая Агафонкину Назначение от В, взята из энкавэдэшного дела, по которому Полустасова расстреляют в 36-м. Сейчас же он мог выглядеть довольно-вальяжным, округлолицым, с копной пшеничных или темных волос, и Агафонкин выискивал Отправителя среди прогуливающихся и недвижно стоящих у фонтана бело-парусиновых мужчин. Длинная минутная стрелка на Центральном павильоне коснулась цифры 6, торчащей задиристым хвостиком вверх, стало быть, время Выемки – 15:30 – наступило. Теперь у Агафонкина оставалось ровно семь минут завершить Назначение. То есть Агафонкин мог оставаться в нынешнем времени сколько угодно, но на Контакт отводилось семь минут.

Так шла его жизнь: он доставлял вещи в разные места-времена и забирал вещи из разных мест-времен. Вещи случались самые обыкновенные, самые разные, самые нелогичные: когда письмо, когда старая одежда, а когда и поломанная игрушка. Агафонкин никогда не знал, что В потребует на этот раз.

Назначения на Доставки-Выемки выдавал Митек. Митек общался с В напрямую. В юности, когда Агафонкин стал Курьером, он приставал к Митьку с расспросами о В: какой тот, как выглядит, сколько лет. Добиться внятных ответов не получалось. Митек мотал коротко остриженной, похожей на плохо выросшую грушу головой, и отнекивался:

– Обыкновенный он, Алеша. Как ты и я. Да нет, не звонит он мне и мысленно ничего не приказывает, да и не нужно: я сам знаю, когда у него ко мне дело есть.

Матвей Никанорович придерживался о В более лестного мнения: он считал, что тот, безусловно, никакой не человек, а явленная Митьку субстанция управления миром. Сам он В никогда не видел, но любил поспекулировать о его сущности в беседах с Платоном.

– Не кажется ли вам, дорогой Платон, – осведомлялся Матвей Никанорович между глотками любимой молочной смеси, – что наш В и есть аристотелевский Нус, вселенский Разум, управляющий историей?

Платон оглядывался вокруг, ища совета у невидимых участников беседы, и, не найдя, вздыхал, потирал крылья носа и говорил что-нибудь соответствующее:

– Возможно, в метафизическом смысле, уважаемый Матвей Никанорович, В и управляет историей. Хотя, – чуть морщился Платон, явно подвергая метафизический смысл сомнению, – если верить Гегелю, мы обязаны заменить метафизику объективной логикой, коли стремимся постигнуть чистыми формами мысли особенные субстраты – душу, мир и Бога.

Матвей Никанорович верить Гегелю отказывался и, взволнованно икая молочной смесью, кидался в бой. Нищета гегелевских рассуждений пояснялась Платону долго и доходчиво, и беседа плавно поворачивалась от В к идее воли у Ницше, феноменологии Гуссерля и проблемам речевого описания бытия в работах Хайдеггера и Витгенштейна. Агафонкин узнавал из этих бесед много нового, кроме одного: кто же такой В.

В одном Матвей Никанорович соглашался с Митьком: В – Хозяин.

– У него, безусловно, имеются в отношении нас определенные планы, – объяснял он Агафонкину. – Иначе для чего собирать нас в Квартире и содержать годами, десятилетиями, как тебя и меня, а в случае Митька – много дольше?

Матвею Никаноровичу, по его словам, было далеко за шестьдесят, хотя точно он не знал, поскольку никаких документов на него не было, и следовало это из слов Митька, туманно сообщавшего, что он “принял” Матвея Никаноровича сразу после последней большой войны.

Как принял, от кого принял – ничего путного Митек по своему обыкновению объяснить не мог, удивляясь любопытству Агафонкина.

– Ну что такого удивительного, Алеша, – меняя прокладку под кухонной раковиной, говорил Митек Агафонкину, державшему наготове гаечный ключ. – Я с войны вернулся, а тут мне, значит, указание вышло – Матвея забрать. Я и выполняю.

– От кого указание-то, Митек? – добивался Агафонкин. – По почте, что ли, пришло?

– Понятно от кого, – мычал Митек из-под раковины, – указали, и все тут. Что я, спорить буду? В порошок сотрут.

В этом месте беседы Митек обычно просил гаечный ключ – подтянуть шайбочку – после чего разговор начинал казаться Агафонкину абсурдным и прекращался сам собой. Неузнанное оставалось неузнанным, манящим, тревожным, как обещание дождя или неслучайный девичий взгляд из-под ресниц. Агафонкин на какое-то время переставал мучить Митька расспросами, и жизнь Квартиры текла по-прежнему – с посещениями Платона, прогуливанием Матвея Никаноровича в коляске и Назначениями на Доставки и Выемки, поступающими от В.

По поводу своего возраста Митек тоже не мог сообщить ничего определенного, кроме того разве, что хорошо помнил московский пожар 1812 года.

– Загорелось, значит, у Земляного города, – рассказывал Митек маленькому Агафонкину, крупно нарезая картошку ровными дольками для жарки. – Наполеон-то только за день до того в Москву въехал через Дорогомиловскую слободу, так мы побежали смотреть…

Он не мог объяснить, отчего не умирает и даже вроде бы не стареет.

– Не моего ума дело, – делился Митек, уминая чугунным утюгом засоленную на зиму в большом белом эмалированном ведре крепкую, упругую, мелко нашинкованную капусту. – Значит, решение такое насчет меня было. Когда не нужен стану – помру. У каждого свое задание, Алеша: у меня – о Квартире заботиться, у Матвея – все знать, а у тебя – туда-сюда вещи возить. Каждый, видишь, живет согласно Назначению.

Сегодняшнее Назначение Агафонкина было Выемка. Он оглядывался вокруг, стараясь узнать Отправителя. Маршевая музыка тем временем прекратилась, и после недолгой паузы, заполненной листанием нот, музыканты в белых отглаженных гимнастерках заиграли “На сопках Маньчжурии”, мужественный вальс, под который как-то стыдно танцевать. Женщины застыли, думая о грядущей войне – как без нее в окруженной врагами Советской стране? – а мужчины подобрались, подтянули животы и враз посуровели.

Тут Агафонкин и приметил Отправителя. Тот – полный, бело-парусиновый, с лоснящимся от киевского летнего жара лицом – оглядывался в поисках Агафонкина, знал, ждал встречи, уведомленный неясно как и кем.

Отправители и Адресаты делились на “уведомленных” и “темных”. “Темные” не знали о своей миссии, пока не появлялся Агафонкин и не разъяснял им, что нужно. Многие отказывались верить, крестились, а некоторые начинали кричать, призывая на помощь домашних и городовых (это, понятное дело, при царском режиме). “Уведомленные” же состояли как бы на службе и не то чтобы общались с В, но загадочным образом знали о прибытии Агафонкина и предстоящих Доставках-Выемках.

Полустасов был из “уведомленных”.

Карманные часы “Гострест Точмех”, по случаю путешествия в 30-е врученные Агафонкину Митьком, показывали 15:33, самое время начинать.

Агафонкин вежливо посторонил стоящего между ним и Полустасовым военного – извините товарищ приятеля заметил – и оказался рядом с нужным ему толстым, высоким и уверенным человеком. От того пахло смесью пота и резкого одеколона, употребляемого после бритья. Так пахнут здоровые, полные сил мужчины. Полустасов вблизи казался моложе, и Агафонкин пытался не думать, что через два года этого человека ждет грустный конец.

– Здравствуйте, товарищ, – поприветствовал Агафонкин, стараясь звучать по-местному протяжно. – Жаркий выходной выдался.

Фраза эта была не обязательной, просто Агафонкин всегда старался, чтобы Контакт происходил как можно естественней.

Полустасов посмотрел на него мельком, кивнул и повернулся в другую сторону, не желая поддерживать случайный разговор. Через мгновение он, однако, осознал, что тот, кого он ждал, прибыл, и обернулся к Агафонкину. Наступила

Полустасов смотрел сначала с недоверием, затем робко, а потом и вовсе куда-то мимо Агафонкина.

– Назовитесь, товарищ, – негромко приказал Агафонкин. С “уведомленными” процедура Контакта была проще, но идентификация считалась обязательной.

– Полустасов Аркадий Михайлович, – неожиданно высоким голосом представился Полустасов.

Он осторожно посмотрел на Агафонкина, проверяя правоту своей уверенности в происходящем, и, подумав, чуть более тихо добавил:

– В командировке из Харькова.

“Контакт, – подумал Агафонкин. – Приступаю к Выемке”.

Вслух же он сказал:

– Рад знакомству, Аркадий Михайлович. У вас для меня должен быть предмет.

Полустасов засуетился, задышал чаще и вдруг осел, поверив наконец в происходящее. Агафонкин знал, что многие “уведомленные” хотя и ждали, что однажды их посетят, но верили в это мало. Как людям ведомо, например, что у земли имеются магнитные полюса, но знание это остается абстрактным и мало относящимся к их повседневной жизни.

– А мы, товарищ, прямо здесь обменяемся? – горячим шепотом прошелестел Полустасов. – На людях?

Он обернулся, подозрительно осмотрев отдыхающих, и чуть кивнул Агафонкину на военного мужчину. Военный тем временем пристально глядел на скромно одетую девушку с уложенными вокруг головы тяжелыми кольцами черных кос а la Леся Украинка (или Юлия Тимошенко, в зависимости от системы ассоциативных референций). Девушка глаз не прятала, но и не улыбалась первой. “Умница, – мысленно похвалил ее Агафонкин, – больше будет ценить”.

– Давайте пройдемся вокруг фонтана, – предложил он Полустасову, взяв того под локоть, – прогуляемся.

Агафонкин не жалел людей, кому суждено было умереть молодыми, поскольку знал: смерти не бывает. Он взглянул на сопящего Полустасова, которого должны были через два года расстрелять, и чуть было не сказал это вслух. Удержался: зачем человека тревожить?

Собственно, вывод о бессмертии принадлежал не ему, а Матвею Никаноровичу. День случился особый, все в Квартире ожидали появления В самым скорым временем, хотя и не могли объяснить почему. Такие моменты возникали периодически – раз, а то и два каждый год – и сопровождались подъемом настроения и оживленностью Матвея Никаноровича, объявлявшего скорое появление В неизбежным. Митек ничего не подтверждал, но и не отрицал, и в ответ на все вопросы согласно кивал. В такую пору он обычно затевал небольшой ремонт.

– И то, – говорил Митек, соскабливая облупившуюся штукатурку в кухне, – давно что-то не был…

На все расспросы Агафонкина, когда В навещал Квартиру последний раз, Митек по обыкновению отвечал с томительной неясностью:

– А бывало, Алеша, что и приезжал, бывало. Год-то я, понятно, запамятовал, но раньше появлялся почаще. Нынче, я думаю, занят очень. Мы ж у него не одни.

Больше от Митька Агафонкину добиться ничего не удавалось, и он удовлетворялся выслушиванием спекулятивных соображений Матвея Никаноровича, которыми тот делился с Платоном Тер-Меликяном. Во время одного из таких разговоров Матвей Никанорович и пришел к выводу о бессмертии, обещанном агафонкинским видением времени.

– Вдумайтесь, Платон, – в комнату лился летний вечер с запахами и шума́ми улицы, Матвея Никаноровича только закончили купать, и он лежал на диване, завернутый в пушистое розовое полотенце, впитывавшее окропившую его маленькое кругленькое тельце влагу. – Если Алеша прав и моменты жизни продолжают происходить вечно, это означает бессмертие, а стало быть…

Он хотел сказать что-то еще, но Митек, хлопотавший рядом, закутал его голову полотенцем – подсушить чтоб сквозняк не схватил

Вместо откровения получилось невнятное бульканье.

Платон подождал, пока покрытая детским пушком голова появилась снова, и согласно кивнул.

– Вы, Матвей Никанорович, полагаете, что, умерев в так называемом условном настоящем, мы продолжаем жить в условном прошлом?

Матвей Никанорович послушно просунул ручки в предложенную Митьком салатовую распашонку и удовлетворенно кивнул.

– Именно так, мой догадливый друг. Если все моменты жизни одновременны, то существует столько нас, сколько этих моментов. Гибель в одном из них никак не означает гибели в другом, поскольку тот, другой, момент не закончился и не закончится никогда. И все другие миллиарды моментов нашей жизни никогда не закончатся. Вы, Платон, можете – хотя я искренне надеюсь, что этого не произойдет, – выйдя отсюда, попасть под трамвай, но другой вы будете продолжать сидеть здесь и дарить нам счастье своего вечного присутствия. Одетый в синие ползунки, Матвей Никанорович откинулся на плюшевую спинку коричневого дивана, пососал любимую погремушку и пророчески произнес:

– Оттого я и утверждаю, что коли Алешино видение времени верно, человечество бессмертно. Вот.

Он победно оглянулся вокруг, проверяя, не собирается ли кто-нибудь из присутствующих оспорить его утверждение.

Никто не возражал, и вопрос о бессмертии считался с тех пор среди обитателей Квартиры делом решенным.

Сейчас, ласковым июльским киевским воскресеньем 1934 года, Агафонкин хотел было поделиться знанием человеческого бессмертия с ответственным советским работником Полустасовым, но вовремя себя остановил. Вместо этого он вытащил планшет с Назначением и еще раз посмотрел в графу ОБЪЕКТ ВЫЕМКИ. Там стояло одно слово. Агафонкин показал планшет Полустасову.

– Принесли? – спросил Агафонкин.

Тот засуетился, стал отчего-то меньше ростом и достал из кармана широких парусиновых брюк завернутый в светлую тряпицу небольшой предмет.

– Пожалуйста, – попытался улыбнуться Полустасов. – В полной сохранности.

Агафонкин размотал тряпицу; на ней лежала разрисованная зеленым, желтым и красным маленькая, с ладонь, юла. Агафонкин ее осмотрел, завернул и положил в карман летнего пиджака. Он вынул из другого кармана черный матерчатый мешочек, стянутый тесьмой. Агафонкин распустил тесьму, и на его подставленную ладонь соскользнул ярко-оранжевый сердолик с крупную гайку. Сердолик был отполирован и просвечивал красным в тонких сколах. Полустасов смотрел на сердолик и часто моргал.

Агафонкин убрал сердолик в мешочек и затянул тесьму.

– Держите. – Агафонкин вложил мешочек в протянутую ладонь Полустасова. – За службу. Предъявите, когда время придет.

Повернулся и пошел прочь от Полустасова.

Тот догнал его метров через десять и жарко шепнул в плечо:

– Товарищ, товарищ, вы там передайте, что на прошлом заседании Совнаркома принято решение о переносе столицы Украинской ССР из Харькова в Киев. Вдруг это важно, товарищ?

Полустасов попытался заглянуть Агафонкину в глаза – посмотреть, важно ли, но Агафонкин не позволил и на ходу, впроброс, ответил через плечо, как обычно в таких случаях:

– Там, товарищ, это известно.

– Спасибо, – поблагодарил непонятно за что Полустасов. Он не хотел отпускать Агафонкина – тот был подтверждением необычности его жизни. – А я уж боялся, вы не придете. Я бы подождал – дело важное, понимаю. Да я здесь не один – с маленькой дочкой: жена в Харькове в больнице, не с кем оставить.

Он махнул рукой в сторону фонтана. Агафонкин посмотрел в том направлении. Остановился.

Они поговорили еще минут двадцать, затем Агафонкин взглянул на часы, кивнул ошеломленному Полустасову и пошел к выходу из парка. Агафонкин торопился: через три минуты он должен прикоснуться к инженеру Ковальчуку, поджидающему у входа в парк сослуживицу, чертежницу Дусю Кичкину, чтобы вернуться на Тропу в обратно. Ковальчук был его сегодняшний Носитель в 34-м.

Ковальчук, в белой кепке и такой же рубашке с отложным воротником, ожидал Дусю, где ему и было положено, выискивая ее чуть скошенными от трех кружек пива глазами и не замечая мир вокруг. Агафонкин, проходя мимо, коснулся его широкого рукава, потяжелел, словно на него положили цементную плиту, и, закрутившись, словно сам был засунутой в левый карман пиджака юлой, пригнув голову, прыгнул во время Ковальчука.

Следующая остановка на Тропе была МоскваСтромынка9–11ноября1956года13:14. Там, на лестничной клетке четвертого этажа старенький Ковальчук должен был повстречать соседку – молодую актрису Катю Никольскую, которой полагалось спешить на репетицию и опаздывать. Катя, Катерина Аркадиевна, в 2013-м, будучи уже восьмидесяти трех лет, содержалась в Доме ветеранов сцены и была выбрана Агафонкиным в качестве сегодняшнего Носителя для отправки и возвращения. Пустяковая Тропа получалась: два Носителя, смежный перекрест в одном месте.

Об этом Агафонкин подумать не успел, поскольку ощущение вращения мгновенно кончилось, и он уже стоял на лестничной клетке дома номер 9 по улице Стромынка рядом с лысым и постаревшим Ковальчуком, одетым в домашние полосатые штаны и старую шерстяную, местами подранную кофту когда-то бежевого цвета. Агафонкин оглянулся, чтобы дотронуться до Катерины Аркадиевны, которой полагалось в это время выйти из своей квартиры за его спиной, и замер: Катерины Аркадиевны там не было.

Такого случиться не могло. Ни теоретически, ни практически. Агафонкин возвращался той же Тропой, что использовал для Назначения в Киев 34-го года: подошел утром после завтрака к полоумной, разговаривающей с невидимыми собеседниками Катерине Аркадиевне, еще раз (кажется, двадцатый) просмотрел, где ее перекрест со следующим Носителем, инженером Ковальчуком. Нагнулся, сказал ласковые слова, дотронулся легко – и вот она – лестничная клетка дома номер 9, вот спешащая на репетицию молодая актриса Катя Никольская, а вот и вышедший за газетой потрепанный жизнью инженер Ковальчук (с утра за прессой не ходил не здоровилось). Дотронулся до Ковальчука и оказался рядом с ним в 8 июле 1934-го, по дороге к Парку Пушкина, где ждало того свидание с чертежницей Кичкиной. Ковальчук задержался у пивного ларька, а Агафонкин поспешил в парк, ему задерживаться нельзя: у него – Назначение. Выемка.

Агафонкин возвращался из Киева тем же путем и в то же мгновение, через которое в Киев переправился. Вот она – лестничная клетка, вот инженер Ковальчук, его наконец заметивший и подслеповато щурящийся – сосед ли? знакомый ли человек? Катя Никольская должна была в это мгновение закрывать дверь квартиры, опаздывая, не замечая никого и ничего вокруг.

Кати Никольской, однако, в этом мгновении не было. Такого случиться решительно не могло: она уже в этом мгновении была по дороге Агафонкина в Киев и, стало быть, не могла в нем не быть.

А ее не было.

Глава первая

МоскваСтромынка9–11ноября1956года13:14

Случалось, он застревал: человек, на которого Агафонкин рассчитывал, не оказывался там, где должен был быть. Тогда Агафонкин искал другую Тропу.

Случалось это – всегда – по вине самого Агафонкина: то время чуть перепутает, а то и место. Ничего страшного не происходило. Немного поплутал, нашел своего Носителя – и в путь.

Но чтобы Носителя не было в том моменте и на том месте – в том Событии, где Агафонкин его (а в данном случае ее) уже поменял на Тропе в другое пространство-время, где она уже стояла, запирала дверь ключиком, волновалась, спеша на репетицию в Театр оперетты, – роль маленькая и та на замене а все же шанс – где Агафонкин как бы вышел из ее каракулевой шубки, отделился и перескочил во время старенького, полулысого инженера Ковальчука (а в 34-м бравый был хлопец, гарный), отправляющегося вниз, к синим почтовым ящикам, такого с Агафонкиным не приключалось. И понятно почему – такого и приключиться не могло: если Носитель был в определенном Событии, обозначенном пространственно-временными координатами, то он там и должен быть. Ведь не может же, право, город Воронеж в одно и то же время и находиться, и не находиться на 51°42’ северной широты 39°13’ восточной долготы. Абсурд.

Кати Никольской на лестничной клетке четвертого этажа дома номер 9 по улице Стромынка в 13 часов 14 минут 11 ноября 1956 года не было. Хотя однажды она в этом Событии уже была. Дверь квартиры, которую Катя волнуясь запирала по пути Агафонкина в Киев 1934-го, дверь, обтянутая хорошим кожзаменителем, стояла закрытой, преграждая возвращение Агафонкина в декабрь 2013 года. За спиной подслеповато щурился инженер Ковальчук, стараясь припомнить, как очутился рядом этот высокий молодой мужчина с копной каштановых кудрей.

– Вы, товарищ, к Парамоновым? – осведомился Ковальчук. – В 53-ю?

к парамоновым? почему к парамоновым?

Агафонкин точно знал, что в Доме ветеранов сцены Катерина Аркадиевна значилась как Никольская. Он быстро прокручивал в голове все известное ему об этой женщине.

Она была 30-го года рождения и одна из трех московских актрис в Доме ветеранов – редкий экземпляр. Агафонкин помнил ее появление два месяца назад: Катерину Аркадиевну привез сын – неприятный, красивый мужчина лет пятидесяти, с чуть отвисшей нижней губой и надменным взглядом хорошо устроившегося лакея. Директор Дома ветеранов Хазович лично показывал ему комнаты, где жили старушки – вот они наша слава украшение российской сцены вашей матушке александр александрович тут будет с кем вспомнить былые времена Александр Александрович чуть кивал в ответ, не размениваясь на ненужные слова, и смотрел вокруг невнимательно. Он скользнул взглядом по Агафонкину, протирающему линолеум влажной тряпкой, остался им недоволен и прошел дальше по коридору, оставляя на свежевымытом полу четкие следы рифленых подошв.

Катерина Аркадиевна былое вспоминала, но собеседники для этого ей оказались не нужны: говорила она исключительно сама с собой и все больше отрывками когда-то сыгранных (а, возможно, так и не сыгранных и оттого еще более желанных) ролей. Часто она пела у себя в комнате, танцуя под свои арии, и затем приседала в глубоком реверансе перед видимой ей одной публикой. Агафонкин, если оказывался поблизости, обязательно аплодировал, но Катерина Аркадиевна его не слышала: там, где она пела и танцевала, Агафонкина не было.

Нянечки кормили ее с ложки. Катерина Аркадиевна страдала Альцгеймером и забыла, как есть. Она не узнавала знакомых, не реагировала на незнакомых, но была весела и без угрюмой сосредоточенности, свойственной подобным больным. Случалось ли это от хорошего характера или болезнь не окончательно пробралась в нее, стирая на своем пути воспоминания, привычки, рефлексы, – того Агафонкин не ведал, да и не интересовался: Катерина Аркадиевна, как и все содержавшиеся в Доме ветеранов сцены, служили ему удобными Носителями ввиду их долгих и географически разнообразных жизней. В это Назначение он использовал ее первый раз.

– К Парамоновым? – переспросил Агафонкин. – Нет, товарищ Ковальчук, я к артистке Никольской.

Инженер успокоился, услышав свое имя: гражданин оказался здешним, должно быть, новый сосед этажом ниже. Да и одет гражданин был слишком легко, чтобы прийти с улицы: рубашка с открытым воротником, тонкий чесучовый пиджак и светлые брюки. Не по московскому ноябрю был одет гражданин (а вот в июльском Киеве 34-го такой наряд казался очень даже уместен).

– Постучитесь, – посоветовал Ковальчук (в его совете таилось коварство, поскольку он знал, что стук через вату под кожзаменителем не будет слышен и стучать пышнокудрому придется долго, но отказать себе в развлечении в скучный осенний хмурый день старый инженер не мог). – Катенька-то наша Никольская по сцене, а по мужу они – Парамоновы.

Агафонкин кивнул. Стучать он не стал, а позвонил в черный важный звонок с белой кнопкой посредине. Звонок был и вправду знатный: в нем чувствовались слова “главк” и “спецпаек”.

Катерина Аркадиевна, вернее, ее двадцатишестилетняя версия, открыла дверь немедленно, словно стояла за ней, подслушивая разговор Агафонкина с Ковальчуком. Она взглянула на Агафонкина, перевела взгляд на Ковальчука – добрый день петр васильевич – и затем снова на Агафонкина.

– А, – сказала Катя Никольская, – вы из театра, с пьесой. Заходите, товарищ курьер.

Катя повернулась и пошла в глубь квартиры. Агафонкин не успел до нее дотронуться и, секунду помедлив, пошел вслед за ней, кивнув Ковальчуку на прощание. Дверь он прикрыл, чтобы потом, когда исчезнет, Кате все это показалось наваждением, сном.

Сон в осенний полдень 1956 года. (Уильям Шекспир. В одном акте.)

Квартира была хороша – всюду солидность и достаток: вдоль стен широкого коридора до самого потолка матово отсвечивали застекленные полки с толстыми книгами. У противоположной стены стоял старой работы резной секретер с крышкой из прочных бамбуковых реек. Агафонкин решил, что секретер здесь не нужен, поскольку использовать его в коридоре казалось решительно невозможным. Да и стула рядом не было. Стало быть, жильцы могли позволить себе красивые вещи просто из-за их красоты, что свидетельствовало о привилегии. Функциональность, знал Агафонкин, обычно порождение бедности. Запас же располагает к излишку – без нужды, для удовольствия.

За секретером – прямоугольник света – приглашала войти открытая дверь. Агафонкин осторожно заглянул внутрь: пусто. Перед вынесенным за стену дома фонарем оконного проема, делавшего комнату овальной, стояли длинный письменный стол, обтянутый темно-зеленой кожей, и шоколадного цвета кресло с резными львиными головами на подлокотниках. Стол был пуст, лишь чернильный прибор “Рабочий и Колхозница” нарушал совершенство его кожаной поверхности. Так, случается, лишняя мысль нарушает состояние умственного покоя.

– Я здесь, – позвал Агафонкина Катин голос. – В гостиной.

Агафонкин пошел на голос.

Катя ждала его в светлой комнате, где, несмотря на количество мебели, ощущался простор. У дальней стены – под большой картиной с тосканским видом мягко скатывающихся лесистых холмов – звал присесть глубокий диван в строгую синюю полоску с кнопками больших декоративных пуговиц на подушках сидений; у высокого окна, обрамленного бутылочного цвета плюшевыми шторами, стояло не то кресло, не то скамейка для двоих с вырезанными на спинке танцующими пастушком и пастушкой; дальше – шкаф со стеклянными дверцами, за которыми освещенные ровным тусклым светом московской осени, лившимся в комнату из окна, отблескивали обеденный и десертный сервизы в крупных желтых цветах. У дивана расположились журнальный столик светло-лакированного дерева и пухлые кремовые пуфы для ног. В центре комнаты, деля ее на две неровные части, тянулся темный, поблескивающий полировкой стол на десять персон, окруженный тяжелыми стульями в чехлах. Рядом со столом Агафонкина ждала Катя Никольская.

Она казалась выше, чем в старости. Катя была не то что красивой, а скорее удивительной: удлиненный нежный овал лица с классическими чертами нарушали глаза какого-то странного, почти рысьего разреза. Глаза были словно от другого лица: такие глаза подошли бы дикарке из джунглей. Или портовой проститутке.

Катя походила на тургеневскую девушку: тонкая, высокая, с забранными наверх волосами цвета грецкого ореха – колосок в русском поле. Глаза же, глаза были из бунинских рассказов, его фантазий о гимназистках, страдающих от собственной непорочности и не могущих дождаться, чтобы от нее освободиться, чтобы быстрее прыгнуть в омут, где эта непорочность утонет, опустится на дно. От глаз шел золотистый блеск, словно в них закапали прозрачный светлый душистый мед.

Агафонкин не помнил этот разрез глаз у старухи Катерины Аркадиевны. И этот удивительный золотой блеск. Возможно, впечатление скрадывалось множеством морщин. Или он просто не присматривался.

– Э-э, – сказал Агафонкин, обдумывая, как, не напугав, подойти поближе, чтобы дотронуться до стоящей у стола женщины, превратив ее таким образом из женщины в Носителя. Он сделал маленький шаг вперед, остановился. – Я тут…

– Алеша, любимый! – Катя протянула к нему тонкие руки и поманила длинными пальцами. – Иди же ко мне, глупый.

алеша? алеша?

Агафонкин было повиновался и шагнул к ней, но остановился: алеша?

Катя не дала ему времени осмыслить, что все это означает. Она не стала ждать, пока Агафонкин подойдет, и, словно по струнке, ступая длинными ногами в коричневых туфлях на невысоких крепких каблуках в одну линию – как манекенщицы по подиуму, пошла к Агафонкину. Она обняла его, прижалась, замерла, будто хотела запомнить, подняла к нему лицо и поцеловала в губы, просунув между ними кончик своего горячего языка, пытаясь найти его язык.

Тут бы Агафонкину и прыгнуть в 2013-й. Не смог, не прыгнул. Но и на поцелуй не ответил.

– Что ты, Алеша? – отстранилась Катя. – Он в командировке, в Свердловске, до воскресенья. А домработницу я отпустила домой, в Тулу.

откуда она меня знает?

Агафонкин был уверен, что ранее не использовал Катерину Аркадиевну как Носителя.

– Алеша, – в голосе тревога, обида, непонимание, – ты не рад меня видеть?

Агафонкин погладил ее по щеке, чтобы успокоить. Их отношения явно складывались серьезнее, чем привычные для Агафонкина связи.

Женщины его не любили: настоящая любовь сродни страданию, оттого и держит человека, словно в тисках, туманит ум, топит в чувствах. С Агафонкиным женщины сходились легко, обычно инициируя отношения, и так же легко расставались. Ни обещаний, ни упреков, ни взаимных обманов о будущем – ничего этого не существовало между женщинами и Агафонкиным. Связь – подходящее слово. Только еще легче, еще необязательнее.

– Ты, Алеша, не годишься для серьезных отношений, – объясняла ему одна из его ранних любовниц, художница Вера. – Слишком красив и слишком беден. Ты вообще не годишься для чувств, а только разве что для ощущений. С тобой и поговорить обо всем можно, и посмеяться, и предаться эросу. А главное, ни на что не рассчитываешь, никаких иллюзий. С тобою нет будущего, а значит, и страха его потерять. Чистая радость.

Агафонкина смущало высокопарное “предаться эросу” и хотелось заменить его простым “потрахаться”, но приходилось быть осторожным, поскольку многие слова, известные Агафонкину, не были частью Вериного лексикона: их беседы происходили в голодном Петрограде 20-го года – Гражданская в полном разгаре, наступление Юденича на город только отбили (в этот раз Агафонкин решил для справедливости повоевать на стороне большевиков, поскольку уже дважды бывал белым офицером), и все ждали интервенции белофиннов.

Вера, более всех своих художественных достижений гордившаяся тем, что однажды ей удалось переспать с поэтом Маяковским, – ничего особенного Алеша один рост и самомнение – как и вся тогдашняя петроградская интеллигенция, голодала и прикидывала, потратить ли оставшиеся силы на то, чтобы прибиться к одному посещавшему Дом литераторов на Бассейной красному комиссару – она ходила туда ежедневно есть суп по талонам, полученным через критика Ходасевича, – или постараться эмигрировать в Прагу, где ее ждал муж. Она часто обсуждала с Агафонкиным свои перспективы, вовлекавшие других мужчин. Обсуждения перемежались получением ею ощущений – взамен чувств.

Агафонкин принимал функциональное к себе отношение как должное: он жалел женщин и старался скрасить их зачастую нелегкую жизнь, в которой нужно завлекать мужчин, чтобы потом от них же зависеть. Что он мог предложить? Недолгие моменты счастья, в котором не было другой цели, кроме самого счастья. Возвращение в детство. Сексуальная дружба. Вроде мастурбации, но с реальным объектом.

Он, наконец, решился взглянуть в Катины золотистые глаза. “С этой – серьезно, – понял Агафонкин. – Она думает не о себе, а о нас. Как же это произошло? Не могу же я не помнить? А вот не помню”.

– Катя, – хрипло сказал Агафонкин, – понимаешь…

– Катя? Катя? – на выдохе – школа переживания – перебила его женщина. – Значит, теперь я – Катя?

что? кто же она такая? и где тогда катерина аркадиевна?

– А раньше звал Катюша, – упавшим голосом сказала Катя Никольская.

вот в чем дело

– Что ты, Катюш… – Агафонкин прижал ее к себе, погладил по волосам, поцеловал в ободок выступающего под ними ушка. – Ну что ты напридумывала себе.

– Значит, любишь, да? – Катя снова запрокинула к нему уже счастливое лицо, улыбнулась. – Скажи, что любишь, что не поменялся, – потребовала она.

“А что, скажу и выясню, как все началось, – решил Агафонкин. – Выясню и снова на Тропу. Мне же юлу нужно Митьку передать”.

С юлой Агафонкин лукавил: он мог находиться в любом пространстве-времени сколько угодно, а потом вернуться в тот момент, откуда отбыл, как человек, скажем, может отойти от фонарного столба на сто метров, а затем к нему возвратиться. Никто и не знал, что Агафонкин отсутствовал, проживая подчас в другом Событии по нескольку лет. Получалось, что он везде находился одновременно. Как, впрочем, и все остальные люди. Просто Агафонкин в отличие от них это знал. Да еще его Линия Событий не ограничивалась его собственной жизнью.

Одним из мест, где Агафонкин проводил много времени, иногда не покидая его месяцами, было Удольное1861год. Он попал туда случайно, по наитию, что ли. Но об этом потом.

Катя уже вела Агафонкина к дивану в полоску, где принялась снимать с него светлый пиджак и, расстегнув рубашку, целовала в шею, спускаясь губами к груди. “Почему бы и нет? – подумал Агафонкин. – А потом встану на Тропу. Пропаду, перестану появляться. Или буду продолжать. Главное, понять, откуда мы знаем друг друга. Правило я вроде не нарушаю”.

Правило у Курьера было одно: Курьер не вмешивается.

Правило ему объяснил Митек. Агафонкину исполнилось тринадцать, и Митек стал готовить его к Назначениям: как Контакт установить, сколько времени на Контакт отводится да с какими словами вручать Отправителю малыйсердолик. Агафонкин освоил процедуру быстро, не задавая лишних вопросов. Ему не терпелось взять свою первую Тропу.

– Главное, Алеша, – Митек в последний раз проверил правильность одежды, обвязал шею толстым колючим шарфом – Агафонкин отправлялся в холодное Событие Мурманск-26декабря1971года0:28, – помни Правило Курьера: Курьер не вмешивается. Взял-передал и обратно. Если видишь на человеке беду, что плохое с ним должно приключиться – не предупреждай, не помогай.

Агафонкин кивнул и пообещал не вмешиваться. Его тогда это мало интересовало.

Позже, слушая споры Матвея Никаноровича и Платона Тер-Меликяна о его, агафонкинском, видении времени, он стал сомневаться и не один раз просил Митька объяснить ему Правило:

– Почему? – спрашивал Агафонкин – на растопыренных ладонях накручена шерсть, которую Митек сматывал в большие клубки, хотя никогда, никогда Агафонкин не видел, чтобы Митек что-то из этой шерсти вязал (да и зачем? Их одежда росла сама собой). – Ведь если действия в прошлом не оказывают влияние на будущее, поскольку будущее уже совершилось, а вернее, как и прошлое, совершается постоянно, то изменить ничего нельзя. Какая тогда, Митек, разница, если я помогу кому-то из Адресатов-Отправителей в условном прошлом: от этого ж ничего не поменяется? Просто станет одним кадром, одним вариантом больше, без продолжения. Так?

– Может, и так, – не спорил Митек, ловко наматывая нитку на пухнущий пушистой шерстью клубок. – Да только вмешиваться нельзя.

– Отчего ж нельзя, если ничего не поменяется?

– А если ничего не поменяется, Алеша, то какой смысл вмешиваться? – без особого, впрочем, любопытства интересовался Митек. – Сам подумай, не маленький.

Агафонкин думал. А надумав, находил Митька за его постоянной домашней работой и говорил:

– Чтоб себя лучше чувствовать, для того и вмешиваться. Чтоб не стоять-улыбаться, зная, что на человека через два часа кирпич упадет, а предупредить: не ходите по этой стороне улицы.

– Ты, Алеша, коли чувствовать себя лучше хочешь, пойди поспи, отдохни, – советовал Митек. – Или вкусного поешь. Хочешь, картофельные оладьи пожарю? Сверху сыру натрем?

Агафонкин не хотел оладьев и продолжал тревожить Митька расспросами, пока тот однажды не сказал:

– Думай, Алеша, что хочешь, а Правило Курьера не нарушай. А то с тебя спросят. Рад не будешь.

Голос у Митька звучал особенно глухо, словно он говорил из туннеля. Агафонкина убедил именно этот голос больше, чем слова.

“Откуда она меня знает? – думал Агафонкин. – Выяснить надо, посмотреть на нашу первую встречу”. Думал он об этом, впрочем, без особого энтузиазма от того, что Агафонкину в этот момент было слишком хорошо, и он послушно таял, уступая Катиным ласкам.

Катя мягко отклонила попытки Агафонкина ответить взаимностью, словно сперва желала утвердить свое на него право, подтвержденное безусловностью агафонкинского оргазма. Агафонкин перестал сопротивляться и позволил ее мягким горячим губам, ее влажному требовательному языку и тонким ищущим пальцам унести себя вниз по теплой реке. Он закрыл глаза и отдался потоку, превратился в последовательность ощущений – без мыслей, намерений, воли. Так твердые кристаллы сахара теряют свою природу и тают в горячем чае, становясь подслащенной водой.

– Тебе хорошо было? – шепнула Катя ему в ложбинку ключицы. – Хорошо?

Агафонкин кивнул и погладил ее по распустившимся волосам. Он слабо застонал, подтверждая, что было хорошо.

Катя прижалась к нему, поцеловала в шею и сказала:

– Не пугай меня так больше, Алеша. Я же тебя люблю. И хочу знать, что ты меня любишь.

Она приподняла голову и заглянула в агафонкинские зеленые глаза, пытаясь разглядеть в них ответ, прежде чем задаст вопрос:

– Ты ведь любишь меня, Алеша? Я ведь твоя, да?

Как правило, Агафонкин старался не врать. Бывало, что женщинам хотелось немного поиграть, и они шептали ему слова и требовали ответных слов. Агафонкин охотно говорил эти слова, оттого что они ровным счетом ничего не значили для обоих и просто служили еще одним элементом ощущений, вроде скользящих по телу рук и губ.

С Катей, однако, слова имели значение. А значение подразумевало ответственность.

– Конечно, люблю, маленькая, – неожиданно услышал свой баритон Агафонкин. – Никого так никогда не любил.

Катя засмеялась и стала целовать его в губы, шею, плечи, шепча, глотая звуки и поцелуи:

– Мой, мой, мой…

Это нужно было решительно прекратить.

а может не нужно

– Катюша, – Агафонкин не стал ее останавливать, чтоб не испугать, не встревожить – он уже понял, что она воспринимала с опаской любую попытку Агафонкина ограничить физическую близость, – а ты почему не на репетиции?

– Как почему? Ты же мне позвонил утром и попросил никуда не ходить, ждать тебя после часа дня. Я в театр сообщила, что не здорова, и сижу, тебя жду.

Агафонкин замер, и Катя, почувствовав испуг в его теле, приподнялась на локте:

– Что, Алеша? Ты мне сам сказал…

– Так ты никуда сегодня не выходила? – спросил Агафонкин, стараясь звучать безразлично. – Даже дверь не открывала?

– Нет, – ответила Катя. – Встала утром, проводила Сашу в командировку, отпустила Глафиру до среды и села тебя ждать.

Она пыталась понять по агафонкинским глазам, все ли сделала правильно, не сердится ли он. Агафонкин, тронутый ее зависимостью от своего одобрения, на мгновение забыл страх от происходящего, прижал, словно хотел укрыть от беды. Но было поздно: от такой беды не укроешь.

Глава первая

МоскваКвартира3-йНеопалимовскийпереулок-28декабря2013года7:36

Он проснулся и не сразу понял где. Агафонкин приоткрыл глаза и по знакомым очертаниям предметов в предрассветной тьме разобрал – у себя в комнате, в Квартире: вот старый книжный шкаф, уставленный отобранными Платоном книгами – эти алеша прочитать обязательно, вот комод с тремя дверцами, а вот – у большого окна – стол, за которым он все детство выполнял задания, данные Матвеем Никаноровичем – пространственное отражение квадратичной интерполяции или эволюция понятия генома или языковые формы познания; для обучения Агафонкина Матвей Никанорович выбирал исключительно темы, интересные ему самому.

Агафонкин любил это время зимой – ночь отступила, но еще борется, не сдается, словно женщина, которая знает, что любви больше нет, но отказывается в это верить и не хочет тебя отпустить. Ночь – женщина: тьма, тайна; день – мужчина: свет, ясность. Агафонкин где-то это читал. Только не помнил где.

Он потянулся, нежась в кровати, и вдруг понял, что лежит поверх одеяла, одетый. Агафонкин ощупал себя – на нем был летний костюм, в котором он взял Тропу в Киев-7июля1934-го. И сразу – проблеск молнии в грозовом небе – его ударило, заставив сесть в темноте комнаты: Катя. Катя Никольская.

Внутри, словно темная вода, все еще стоял сон, только о чем – Агафонкин не мог вспомнить. Катя – приснилась ли она ему? Как он вернулся обратно, в Квартиру? Кто был Носитель? Какой сегодня день? Какой год?

Агафонкин спустил ноги на пол и осознал, что обут: он спал в легких двухцветных туфлях, выданных Митьком по случаю Тропы в 30-е. Такого с ним никогда не случалось, разве что в окопах во время Русско-турецкой войны, когда служил в Ахалцыхском отряде Кавказского корпуса под командованием генерал-лейтенанта Девеля. Об этой войне у Агафонкина, кстати, остались самые антисанитарные воспоминания: одна оборона Баязетской цитадели, осажденной войсками Фаик-паши, во время которой гарнизон крепости (и пробравшийся к ним Агафонкин) не мылся целый месяц, экономя ценную воду, приводила его в мрачное состояние духа. Надо, впрочем, отметить, что, кроме Агафонкина, изнеженного комфортом современности, среди защитников цитадели мало кто страдал от невозможности помыться.

“Нужно включить свет, посмотреть на календарь”, – решил Агафонкин. С детства на стене между столом и комодом висел календарь, повешенный Митьком. Календарь не выглядел как календарь: это был скорее глянцевый плакат, на котором сверху синим были вытеснены день, число, месяц и год, а ниже оранжевыми печатными буквами горело одно слово – СЕГОДНЯ. Числа и дни менялись сами, слово же оставалось, нетронутое тщетной попыткой людского сознания заключить время в понятные ему границы.

Позже Агафонкин увидел обычные календари – настольные и настенные – и к удивлению своему обнаружил, что числа на них не менялись сами. Агафонкин решил не спать по ночам, чтобы увидеть момент, когда буквы и цифры на календаре приобретут другое значение, отметив смену дня, месяца, года, но ему это никогда не удавалось: он неотрывно смотрел на календарь, моргал от усердия и вдруг понимал, что вторник стал средой, 14-е – 15-м, и время уронило в свою копилку еще один день. От Митька, как водится, объяснений ждать не приходилось – ну что такого алеша календарь он на то и календарь чтоб дни отмечать – и Агафонкин принял это, как и многое из того, что являлось частью жизни Квартиры, пройдя обычный для него путь от восприятия этой жизни как нормальной и единственно возможной до необъяснимой, противоречащей правилам общедолжного, и, наконец, как одновременно и нормальной, и необъяснимой.

“Какое сегодня СЕГОДНЯ?” – думал Агафонкин, нащупывая кнопку большой лампы с золотистым абажуром на тумбочке у кровати.

Сегодня оказалось 28-м декабря 2013 года. Агафонкин встал, чтобы пойти умыться, хотел снять помятый пиджак и остановился, похолодев: в левом кармане не было юлы.

Он ощупал себя еще раз, нагнулся и полез под кровать, зная, что ничего не найдет, и липкий страх в самом низу живота – где где потерял оставил В не простит с него спросят говорил ему митек тысячу раз говорил после выемки сразу домой объект передать не слушал зарвался где где потерял Агафонкин сел на коврик перед кроватью – обдумать, вспомнить.

Единственным местом, где он мог оставить юлу, была квартира Кати Никольской в Событии МоскваСтромынка9-11ноября1956года13:14. Больше он нигде не бывал, не задерживался и – что важно – не раздевался. Агафонкин знал, что нужно срочно туда вернуться, и для этого он должен поехать на работу, в Дом ветеранов сцены, подойти к Катерине Аркадиевне, дотронуться до нее – и вот она, Стромынка, дом 9, проще не бывает.

Квартира была заполнена тишиной. Утренняя тьма коридора окутала Агафонкина черной мягкой шалью. Он прошел мимо открытой двери гостиной, откуда сквозь большие окна старого дома проникал полусвет зимней улицы – переливчатый спектр желтых фонарей и белого снега. Гостиная была пуста, как и водится в это время: ее дневной обитатель Матвей Никанорович спал в кроватке у себя в спальне. Агафонкин пошел дальше по коридору на кухню, где надеялся застать Митька: тот вставал рано и принимался возиться с делами, пока обитатели Квартиры досматривали сны.

Прямо по коридору – темный туннель – располагались комнаты Матвея Никаноровича и Митька. Свет у Митька не горел, но это не значило, что он спит: Митек был экономен и, выйдя из комнаты, всегда гасил свет. “На кухне уже, тесто на блины заводит”, – решил Агафонкин и повернул налево по коридору: здесь – в коротком отсеке, упиравшемся в зеленую стену с висящим на ней ничьим велосипедом, на котором никто никогда не ездил, – находились кухня, ванная и – в самом конце – комната Мансура с вечно закрытой белой дверью.

Агафонкин остановился: в комнате Мансура горел свет. Это было не то что странно, а странно на редкость: Мансур спал допоздна, выходя в общее пространство Квартиры только ночью. Он ограничивал передвижения необходимым – кухней, ванной, лишь изредка появляясь в большом коридоре, где клянчил у Митька деньги на выпивку. Получив отказ, Мансур уходил к себе или подолгу стоял в дверном проеме гостиной, слушая разговоры Матвея Никаноровича с Платоном Тер-Меликяном, не пересекая границу порога и не вступая в беседу. Слушал Мансур насмешливо, снисходительно улыбаясь, как старшие слушают младших. С Матвеем Никаноровичем он никогда не разговаривал, хотя и здоровался.

“В туалет, должно быть, пошел. Что тут необычного”, – решил Агафонкин, одновременно успевая удивиться темноте и отсутствию на кухне Митька. Он хотел уже постучаться в комнату Митька, как вдруг услышал женский голос из мансуровской комнаты. Это был голос Кати Никольской. Она звала его, Агафонкина.

Он дошел до прямоугольника желтого света, падавшего из комнаты в мягкую плюшевую темь коридора, и заглянул внутрь. Комната Мансура – длинная и узкая, как аппендицит, – была заполнена ровным свечением, приходившим неясно откуда: ни люстра под потолком, ни лампочка на стене над застеленной одеялом верблюжьей шерсти кроватью не горели.

В комнате никого не было.

“Показалось, – подумал Агафонкин. – Волнуюсь, вот и мерещится всякое”. Он хотел уйти и вдруг скорее почувствовал, чем увидел, движение. Агафонкин остановился, присмотрелся.

показалось

В комнате Мансура все было, как обычно: маленький комод у окна, наваленные на полу и щербатом столе книги, тумбочка у кровати. На тумбочке лежала раскрытая книга, придавленная разноцветной матерчатой ящерицей, набитой песком. Ящерица, подаренная Мансуру Платоном, – приличествует знаете ли кочевнику – глядела на Агафонкина пришитыми бусинками-глазами. Затем она шевельнулась и спрыгнула на кровать. Ящерица побежала по темному одеялу и остановилась, замерев на белой наволочке подушки.

“Глупость, – успел подумать Агафонкин. – Она ж песком набита”. Он держал эту ящерицу в руках несколько раз, когда заходил к Мансуру, пытаясь убедить того мыть за собой посуду, и хорошо помнил, как песок разминался под пальцами, оставляя приятное ощущение податливости. Эффект достигался тем, что песок был набит нетуго, это позволяло гнуть спинку с матерчатым гребнем – маленький дракон – в разные стороны. Спинка была обтянута оранжевой тканью в желто-черную крапинку – цвет пустыни – и красиво контрастировала с кофейного цвета животом.

Ящерица повернулась к Агафонкину мордочкой с глазами-бусинками и нетерпеливо ударила по подушке длинным хвостом. Открыла сшитый узкий рот, из него посыпался светло-желтый песок. Агафонкин смотрел, как песок быстро покрыл белую подушку и стал ссыпаться на темное одеяло. Агафонкину захотелось спать. Песок продолжал сыпаться, берясь неизвестно откуда, словно в маленькой, размером с ладонь ящерице скрывалась Сахара.

Агафонкина сковало оцепенение. Его зрение сузилось, будто он смотрел через трубу и мог видеть лишь отдельные участки комнаты – сквозь туннель. И стол, и комод, и даже подоконник – были засыпаны песком, что прибывал и прибывал. Ящерица же, не уменьшаясь, сидела на подушке, время от времени хлестко шлепая по ней длинным хвостом. Оранжево-красно-черный хвост был подшит тканью кофейного цвета.

Агафонкин взглянул вниз: он стоял по щиколотку в светло-желтом песке. Вокруг, сколько мог охватить его туннельный взгляд, лежала пустыня. Пустыня была ровно-желтой, с наплывами барханов на горизонте. Барханы качались, переливаясь в дымке зноя.

Агафонкину стало очень холодно. Он попытался пошевелиться и не смог, словно был туго спеленат. В глаза заплывала темнота, и темнота эта шла от черных бусинок-глаз ящерицы: бусинки сковали Агафонкина, не давая дышать. Он не мог отвернуться, продолжая глядеть в эти черные точки, и затем бусинки-глаза втянули Агафонкина в себя, словно он был крошечной фигуркой, а вовсе не высоким – метр восемьдесят семь – мужчиной тридцати одного года.

Агафонкин понял, что попал внутрь ящерицы. Он неожиданно успокоился и огляделся. Внутри было так же светло, как и снаружи, та же пустыня, лишь у дальних барханов вырос город, куда вела утоптанная пешая дорога. Агафонкин знал – ему нужно туда. Он стряхнул оцепенение и пошел к городской стене, за которой выглядывали, стремясь в синее чистое небо плоские срезанные верхушки башен-зиккуратов.

Он знал: этот город – Москва.

Агафонкин дошел до открытых ворот и остановился. У высоких каменных стен шумел базар – с южным говором, восточным товаром и русскими бабами в черных платках. Торговали сладкий, мягкий, влажный от спелости золотистый урюк и рассыпчатую печеную крупную картошку; горячий, уложенный стопками круглый лаваш и овальные караваи серого хлеба; шипело покрывавшееся ровной корочкой мясо на мангалах и сильным похмельным духом тянуло от бочек с квашеной капустой и солеными огурцами. Никто не обращал на Агафонкина внимания, словно не видели, словно он здесь и не здесь и просто смотрит кино на натянутом во весь мир экране.

Агафонкин захотел пить. Он заметил торговца водой: тот – в светлом бурнусе с накинутым на голову капюшоном – стоял чуть поодаль, рядом с маленьким осликом, на котором с двух сторон висели тяжелые кожаные бурдюки. У каждого бурдюка болталась привязанная на веревке железная солдатская кружка.

– Сколько за кружку, уважаемый? – спросил, подойдя, Агафонкин.

Торговец поднял голову. На Агафонкина взглянули черные глаза-бусинки, пришитые к желтоватой коже.

– Здравствуй, урус, – сказал Мансур. – Вот я тебя и поймал.

– Мансур? – спросил Агафонкин. – Ты? – Он подумал: “Ты – ящерица?”

– Ты глуп, урус, – покачал головой Мансур. – Конечно, я – ящерица. И ты – ящерица. Ведь мы с тобой находимся внутри ящерицы, стало быть, мы – ее часть.

Агафонкин решил не спорить, хотя мысленно отметил ошибку в силлогизме: он был хорошо тренирован Матвеем Никаноровичем в анализе высказываний по методу формальной логики.

– Чего хочешь, Мансур? – миролюбиво поинтересовался Агафонкин. – Опять галлюцинации создаешь? Успел принять с утра и гипнозом пугаешь? Весь сопьешься так.

– Не оскорбляй меня, урус, – сказал Мансур. – Это не галлюцинация. Это – мечта.

Агафонкин осмотрелся: базар со странной смесью восточных и русских товаров, каменные зубчатые стены с башнями, Москва с зиккуратами вместо куполов. Он заметил, что предметы не откидывали теней, и взглянул на небо. Там, строго вертикально над их головами, словно подвешенные на леске, горели два солнца – красное и черное.

– Где мы, Мансур? – спросил Агафонкин.

– В Евразии, – произнес Мансур с гордостью. – В моей мечте.

Агафонкин кивнул, удивляясь: Мансур никогда не говорил о евразийском пути России как своей мечте. Стоило послушать.

– Но это же Москва? – решил уточнить Агафонкин. – Чувствую, что Москва, но отчего все в песке?

– Ты слеп, урус. – Мансур покачал головой. – Посмотри вокруг.

Пустыни больше не было. Земля покрылась мелкой буро-желтой колючей травой, и у горизонта, где раньше покатым миражом переливались барханы, тянулась полоса зеленых лесов. Агафонкин повернулся в сторону, откуда он пришел по песчаной дороге: вместо утоптанного тракта к городским стенам легла, блестя под лучами двух солнц, неширокая река с глинистыми берегами, поросшими ивняком и другим тонким кустарником. Было слышно, как заливисто, искренне радуются лягушки.

– Евразия, – продолжал Мансур, – это ощущение континента. Европа – это ощущение моря, а мы, наследники тюрок и монголов, мы – континентальный суперэтнос, сформированный евразийским ландшафтом – степью, лесом, рекой. Это и определяет наш, евразийский способ бытия как единого суперэтноса.

– Ага, – согласился Агафонкин. – Лев Николаевич Гумилев, “От Руси к России”, часть первая.

Жажда вернулась и начала звенеть в голове – то ли от перспективы евразийского суперэтноса, то ли от жара двух солнц высоко в ярко-синем небе.

Он взглянул Мансуру в глаза; темные угли – два мохнатых шмеля. Шмели загудели, зашипели и сузились до черных точек-бусинок, нашитых на желтую кожу. Агафонкин чувствовал, что бусинки-глаза вбирают его в себя, и – безо всякого перехода – осознал, что смотрит в бусинки-глаза матерчатой набитой песком ящерицы, сидящей на подушке в комнате Мансура. Он не мог повернуть голову, чтобы оглядеться вокруг – пропал ли евразийский город Москва, пропала ли лесостепная мечта Мансура: зрение снова сделалось туннельным, словно Агафонкин смотрел в подзорную трубу. Ящерица улыбнулась Агафонкину зашитым узким ртом и ударила по подушке хвостом. Агафонкин моргнул и проснулся.

Он не сразу понял, где находился. Агафонкин приоткрыл глаза и по привычным контурам предметов, скрытых полутьмой, узнал – он был у себя в комнате, в Квартире. Агафонкин потянулся и проснулся окончательно.

“Странный сон”, – вспомнил свое путешествие в мансуровскую мечту Агафонкин.

Он сел на кровати и понял, что спал одетым. На нем был легкий светлый костюм, выданный Митьком по случаю Тропы в Киев-7июля1934-го. И тут Агафонкина ошарашило: как он вернулся? Последнее, что он помнил, было Событие МоскваСтромынка9-11ноября1956года. Катя Никольская. Ах, Катерина Аркадиевна, кто б подумал. Очень.

Агафонкин улыбнулся воспоминаниям и встал. И тут же, по легкости в левом кармане, по тому, как ловко, влитую облегал его пиджак, понял: юла пропала.

“Потерял, потерял”, – думал Агафонкин, ползая под кроватью, шаря в слежавшейся пыли под тумбочкой, проверяя под комодом.

в 56-м оставил растяпа нужно быстрее обратно отыскать юлу говорил же митек тысячу раз предупреждал после выемки сразу домой доигрался

Было ясно, что делать: ехать на работу, в ДВС, прикоснуться к полоумной старушке Катерине Аркадиевне – и ведь не помнит его не узнает – перенестись в ее квартиру номер 53 дома 9 по улице Стромынка, оказавшись там 11 ноября 1956 года в 13 часов 14 минут, забрать юлу – и обратно. Делов-то.

“Нужно посмотреть на календарь”, – решил Агафонкин. Он должен был знать число, чтобы правильно выбрать Тропу обратно.

Число оказалось 28-м декабря 2013 года. Агафонкин взял ключи от Квартиры, лежавшие на столе, и пошел в переднюю. Он надел теплую кожаную куртку – не замерзнуть в продуваемом насквозь летнем костюме, пока доберется до Шоссе Энтузиастов, оглянулся на пустую тишь темного коридора и закрыл за собой дверь.

Двор встретил Агафонкина желтыми прямоугольниками окон – люди вставали жить в новом дне. В отличие от Агафонкина они жили только в этом одном дне, оторванные своим сейчас и от прошедшего, и от грядущего. Люди не знали, что никогда не умрут, и что Событие их смерти уже совершилось и продолжает совершаться где-то на пунктире их Линии Событий. Они не знали, что событие смерти не отменяет этого утра с его предрассветной суетой, яичницей-глазуньей и бутербродом с колбасой. Там умерли, а здесь продолжают заваривать чай и искать чистые носки. И так навсегда. “Бедные, – пожалел их Агафонкин, – они и не знают, что бессмертны, и продолжают жить в каждом из Событий всегда”.

Впрочем, он быстро о них забыл.

На стене у арки, ведущей из чистого от снега двора на пока пустынную улицу, Агафонкина встретила надпись черной краской. Кто-то вывел неровные крупные буквы:

УЗУН ТУРАН ЯШАМАК!

“Что это? – удивился Агафонкин. – Зачем? Гастарбайтеры балуются”, – подумал он, вспомнив, что в подвале жили работавшие на соседней стройке туркмены.

Он прошел арку, дошел до Зубовской площади и остановился, замерев в изумлении: вместо серого громоздкого – солидного – здания Счетной палаты площадь занимала огромная – метров двадцать ввысь – статуя волчицы из серого серебристого металла. Что это волчица, а не волк, было ясно по длинным соскам, к которым припал металлический пожилой круглолицый человек с чубом поперек лба. У подножия монумента стояли корзины мороженных от холода цветов с лентами, на которых золотом выделялись знакомые буквы кириллицы, что никак не складывались в понятные Агафонкину слова. Рядом мерз, переминался почетный караул в странных башлыках вместо шапок. Караул был вооружен длинными пиками, с которых свисали шкурки малых меховых животных.

Агафонкин оглянулся вокруг, чтобы найти поддержку в знакомой реальности повседневного мира – здания, магазины, московские люди. Улица была пуста, лишь шагах в двадцати мужик со светлым вихром чистил скребком тротуар, уминая счищенный снег к полоске бордюра – чтоб не заваливать проезжую часть.

Мужику было жарко, он сдвинул потертую шапку, расстегнул ватник и напевал знакомую Агафонкину песню с чужими словами:

Мухта́шем дени́з – Привольный Байкал,

Гуже́л джеми́ – омулевая ва́рил.

Эй, баргузин, то́пу шафт ужери́нде олсу́н

Недалечко шик сайл…

Агафонкин прислушался, боясь поверить тому, что слышал.

Он подошел чуть ближе и кашлянул.

– Земляк, – позвал Агафонкин, – есть минута?

Мужик, полусогнутый от напряжения, толкавший нараставшую на скребке горку снега к укатанной проезжей дороге – улице Бурденко, что вела к Садовому кольцу, замер, странно дернулся, словно его ударили, и оглянулся на Агафонкина. Агафонкин улыбнулся.

– Слышь, друг, – начал Агафонкин, – я хотел спросить…

– Гит бурда́н, шайтан, уза́к сус гит, – забормотал мужик. – Он смотрел на Агафонкина со страхом, смешанным с подозрением.

Мимо, звонко цокая копытами по подмороженной мостовой, медленно проехали два всадника в таких же странных башлыках, как и у караула, охранявшего статую волчицы. Мужик быстро сдернул шапку и поклонился, опустив глаза. Агафонкин проводил их взглядом: всадники выехали на Садовое кольцо и двинулись наперерез потоку машин в сторону Ордынки. Машины остановились, пропуская этот неторопливый дуэт. Мужик натянул шапку и посмотрел на Агафонкина с удивлением: страха во взгляде больше не было, его заменило любопытство.

– Казаки? – спросил Агафонкин, кивая на удаляющихся в облачке пара, окружающем лошадей, всадников.

– Башибузуки, – ответил мужик. Он оглянулся и оперся на скребок: – Сан кимси́н?

– Что? – удивился Агафонкин. – Я не понимаю. Я только по-русски говорю.

Мужик охнул и присел от удивления. Он опасливо оглянулся еще раз и, нагнувшись к Агафонкину, спросил с сильным среднеазиатским акцентом:

– Ты кто? Из дальних лесов?

– Из дальних лесов? – переспросил Агафонкин. – Да нет, я здесь за углом живу, на 3-м Неопалимовском. А ты откуда? Ты – русский?

Мужик закрыл рот ладонью, покачал головой, словно Агафонкин сказал что-то неприличное, и, понизив голос, сказал:

– Урус я, урус. Ты почему по-славски говоришь? Здесь же Священная Ставка Хана. Ты что, не знаешь: кроме дальних лесов по-славски нельзя говорить?

– Не знаю, – сознался Агафонкин. – Я думал – можно. Я здесь всегда говорю по-русски.

– Странный ты, – решил мужик. – Может, ты из тайной секир-нукерии? Так я плохого не делал, ходжа. Бен бир шай Япмадим.

– Это ты на каком? – поинтересовался Агафонкин.

– По-половецки, по какому же, – ответил мужик. Он задумался. – Нет, на секир-нукера ты не похож. Откуда, говоришь, приехал?

– Да не приехал я, – объяснил Агафонкин. – Я прямо здесь живу. – Он махнул рукой в сторону своей улицы: – На 3-м Неопалимовском.

Мужик покачал головой:

– Эта улица зовется Учунжу́ Сока́к Янги́н. – Он взглянул на остолбеневшего Агафонкина и, чуть помедлив, перевел: – Улица Третьего Пожара. Я знаю, еще дед мой здесь подметал. Мы – потомственные.

Агафонкин оглянулся, как любил оглядываться Платон Тер-Меликян в поисках ответов на заданные ему вопросы. Мир молчал, словно вопросы Агафонкина его не касались. Может, так оно и было.

Неожиданно мужик снова стащил с головы шапку, обнажив светло-вихрастую голову, на которой мелкой пудрой сразу начал оседать вновь пошедший несильный снег. Мужик уставился в землю, показывая смирение и готовность услужить.

Агафонкин оглянулся.

Мимо ехала небольшая арба, запряженная осликом. На спине ослика тяжелыми кожаными грушами с двух сторон свисали бурдюки с водой. Возница в светлом бурнусе натянул поводья, поравнявшись с Агафонкиным. “Не может быть, – отказывался верить Агафонкин. – Я же проснулся”.

– В дорогу собрался? – спросил Мансур. – Садись, урус, подвезу.

Мансур подстегнул ослика, и они под его ходкое цоканье двинулись по улице Бурденко к Садовому кольцу. Агафонкин оглянулся на Зубовскую площадь.

– Мансур, а статуя эта, с волчицей – Ромул и Рем, что ли? – спросил Агафонкин. – И где тогда Рем? И почему здесь? Она же в Риме должна стоять.

– Какие на хуй Ромул и Рем? – расстроился Мансур. – Зачем нам Ромул и Рем?! Это Лев Николаевич Гумилев сосет Священную Серую Волчицу Бозкурт, символ и защитницу Турана. Означает преемственность и доминирование тюркского элемента в Орде.

– В Орде? – Агафонкин совсем растерялся. – Где мы, Мансур? Снова в твоей евразийской мечте?

Мансур повернулся к Агафонкину:

– Ты, Алеша, отверг мою мечту и думал, я тебя отпущу? Думал, проснешься и все – Мансур с его глупыми галлюцинациями остался в старом сне? Нет, не хотел поверить в евразийскую мечту, теперь поживешь в пантуранской реальности.

Снег меж тем продолжал парить в воздухе, оседая на лицах и волосах, кружа перед глазами, туманя, заволакивая мир, отчего мир казался миражом еще бо́льшим, чем нынешняя интервенция Мансура. Агафонкин думал, как Мансур собирается держать его в своей галлюцинации: ведь кончится водка, кончится и его способность к гипнозу.

– Думаешь, я протрезвею, и гипноз пройдет? – Мансур подстегнул ослика, несильно шлепнув вожжами по серым бокам. – Нет, Алеша, останешься жить в нашей прекрасной Орде. Навсегда.

Он засмеялся и толкнул Агафонкина локтем в бок. Агафонкин тоже развеселился.

– Ну и останусь, что ж такого, – согласился Агафонкин. – Чем здесь хуже, чем было в России? Выучу половецкий, приживусь. А что за Орда, Мансур? Золотая Орда?

Они проехали поворот к Фрунзенской и въехали на мост. Посреди моста стояла еще одна статуя Священной Серой Волчицы Бозкурт, поменьше.

– Зачем Золотая? – Мансур стряхнул снег с бровей. – Золотая была и прошла, мы о ней еще поговорим. Наша называется Нефтяная Орда, – со значением сказал Мансур. – Получай, урус, пантуранскую Нефтяную Орду.

– Да я не против, – заверил Агафонкин. – Я готов. Евразийцы все, как один. Хотя от Европы, Мансур, тоже отказываться не нужно. Там есть что позаимствовать.

– Знаешь, что такое газават? – спросил Мансур. – Это священная война. Так вот, мы, туранцы, всем этим европейским влияниям объявили нефтегазават. Еще при прежнем хане, Лукойле 6-м.

– Лукойле 6-м? – растерянно спросил Агафонкин. Эта интервенция выходила за рамки обычных безобидных мансуровских галлюцинаций.

– Лукойле 6-м, – подтвердил Мансур. – А теперь правит его сын, Сургут-хан 3-й. Истинный туранец.

Они выехали из туннеля под Ленинским проспектом на окончательно посветлевший воздух утреннего города и поехали близко к тротуару. Агафонкин заметил, что на круглых уличных часах, прикрепленных на столбе вдоль проезжей части, нет стрелок: просто пустой циферблат с цифрами. Это были уже третьи часы без стрелок. Агафонкин решил придержать все вопросы на потом.

Неожиданно Мансур притормозил арбу, натянув поводья. Агафонкин чуть качнулся вперед по инерции и схватился за Мансура, чтобы не упасть.

Тот брезгливо стряхнул его руку со своего рукава и спросил:

– Имеются у тебя вопросы по поводу новой жизни, урус? Спрашивай о своей судьбе, что с тобой будет.

– Перестань, Мансур, – засмеялся Агафонкин. – Ничего со мной не будет: ты протрезвеешь, интервенция закончится, мы проснемся дома, в Квартире, и ты придешь ко мне денег на похмелье просить. А я не дам.

Сказал и понял, что сам до конца в этом не уверен. Что-то в нынешнем пантуранском бреде было другим – более тяжелым, более плотным, более реальным. Словно он попал в тягучий кисель вместо прозрачного, легкого компота. Что-то во всем этом было немансуровское.

– Я, пожалуй, пойду, – осторожно сказал Агафонкин. – Обживаться мне нужно в пантуранской Орде. Устроюсь на курсы половецкого. Соскучишься, приходи. Поговорим. Мы же все-таки соседи.

Он соскочил с арбы на тротуар и пошел в сторону Павелецкого вокзала. Агафонкин услышал конский топот и оглянулся: по Садовому – линейкой по двое в ряд – скакали шестеро башибузуков на вороных конях. “Хорошо в седле держатся”, – автоматически подумал Агафонкин: он все-таки как-никак служил ротмистром расквартированного в Варшаве Гродненского Гусарского Лейб-гвардии полка.

Неожиданно Агафонкин понял, что идет в потоке людей – в скученной массе одетых по-зимнему тел. Поток не спешил, не толкался, а целенаправленно тек к площади. Агафонкин чувствовал, как чувствуют течение реки, что люди не просто спешат в метро или торопятся не опоздать на работу – дошел каждый до своего места и нырнул в отдельность собственной жизни, перестав быть частью потока; нет, люди шли вместе, в место, как идут на демонстрацию или на казнь. Агафонкин пошел с ними.

Поток, несущий Агафонкина, повернул на Павелецкую площадь и принялся – единая человеческая масса – пополнять собою затопленное стоящими людьми пространство перед зданием вокзала. Агафонкин поднял глаза от плывущих перед ним спин и замер, чуть не вскрикнув от удивления: в центре площади – стремящимся ввысь разноцветным веретеном – кружилась огромная, выше окружающих площадь офисных зданий, юла Полустасова.

“Как я ее унесу, такую большую? – подумал Агафонкин и рассердился собственной глупости. – Это же галлюцинация, мираж. Нет здесь никакой юлы, обычная мансуровская интервенция. И все”.

Он, однако, не мог понять, как Мансур знает про юлу: Агафонкин никогда не обсуждал свои Назначения ни с кем, кроме Митька. Надумать юлу Мансур не мог: он, стало быть, знал, что Агафонкин ее потерял и ищет. Но как? Как?

Глубоко внутри, утопленная в липком страхе интуитивного знания, стиснутая отказом Агафонкина признать очевидное, упрямо толкалась уверенность – острая, как боль от пореза: это его юла. Потерянный им Объект Выемки. За который, как много раз обещал Митек, с него, Агафонкина, спросят.

Народ вокруг шумел ровным гулом толпы, ожидающей зрелищ. Люди смотрели на вертящееся в центре площади веретено и оглядывались вокруг. Агафонкин тоже оглянулся и только теперь увидел, что по периметру площади установлены высокие столбы с пустыми циферблатами часов без стрелок. Люди смотрели на циферблаты.

Агафонкину показалось, что юла растет. И, правда, чем больше крутилась она вокруг своей оси, тем больше вытягивалась юла ввысь, блестя разноцветными сторонами своих раскрашенных зеленым, красным и желтым боков. Никто, кроме Агафонкина, казалось, не замечал, что юла вытягивает себя своим кручением.

Неожиданно – без замедления, без предупреждения – юла остановилась, замерла посреди площади. Юла не балансировала на острие конуса, а застыла, не двигаясь. Агафонкин инстинктивно попятился, ожидая, что она, не движимая моментом верчения, упадет на толпу. Юла, однако, стояла абсолютно прямо, словно невидимая проволока соединяла ее с чем-то, с кем-то высоко в зимнем пантуранском небе Священной Ставки Хана.

Народ замолчал, подобрался. Тишина заволокла площадь, как туча. И тут пустые циферблаты часов, висящие на столбах, открылись, отошли на пружине, и из каждого образовавшегося пустого овала выехала фигурка Священной Серой Волчицы Бозкурт. Фигурки Волчицы замерли, чуть покачиваясь на держащих их пружинах, словно хотели рассмотреть людей внизу.

Толпа вздохнула, набрав морозный воздух, и выплеснула глухим единым рокотом знакомые русские слова:

– Какое время на дворе?

Часы молчали. Агафонкин посмотрел на замершую в центре площади юлу, и ему показалось, что она чуть вздрогнула.

– Какое время? – повторила толпа.

Фигурки Священной Серой Волчицы Бозкурт качнулись и, открыв пасти, хрипло пролаяли:

– Время московское, пространство минковское!

Агафонкин не сразу понял, что проснулся у себя в комнате.

Но сразу понял, что проснулся без юлы.

Глава первая

МоскваШоссеЭнтузиастов88-28декабря2013года8:56

ТЕТРАДЬ ОЛОНИЦЫНА

Я никогда не видел моря. И там, где я родился и где рос, не было большой воды. Река – спокойная, ровная, долгая – текла мимо, не задевая нашей жизни, как не задевает жизнь людей, живущих вдали от станции, железная дорога: мелькнет поезд, пронесется дрожащей, словно мираж, лентой вагонов, простучит чечеткой колес по шпалам, и ничего после себя не оставит, кроме гудящих, остывающих, убегающих и не могущих убежать рельс. Так и наша река: все пыталась утечь от своих берегов, а не могла.

Впрочем, река появилась позже: там, где я родился, реки не было. Вокруг лежала степь, и далеко у горизонта качались, плыли куда-то синие холмы, поросшие незнакомым мелким лесом. Между нашей частью – Узел наведения авиации, УНА Чойр-2 – и далекими холмами монголы в треугольных шапках пасли овец. Военный аэродром, притаившийся у станции “18-й разъезд”, был для служивших оазисом привычной советской жизни: пятиэтажки, клумбы, детская площадка. Словно вокруг не звонкая от пустоты монгольская степь, а нормальное советское провинциальное детство, которого я так и не узнал.

Для меня нормальным детством было мое: самолеты МиГ-23, позывные “Урал” и Гоби-Сумбер – степь-пустыня, пространство-время, где ни отдельного пространства, ни отдельного времени, а лишь туго натянутая степь, покрытая зимой снегом, а весной – цветами и пахучей высокой травой. Летом трава сгорала, и нас, детей, учившихся в 13-й школе на территории части (почему 13-й?) отправляли “домой”, в Союз – к бабушкам и дедушкам, в другую жизнь, где не звучали позывные “Урал”, где речь не топорщилась знакомыми, родными сокращениями – УНА, ЗКП, РТО и где у людей были настоящие адреса с названиями городов и улиц, а не короткое “в/ч 22786”.

Я и Лена Голубева оставались в Чойр-2: нам было некуда ехать. Где теперь Лена? Где теперь 246-я истребительная авиационная дивизия 23-й Воздушной армии ВВС СССР? И где теперь СССР? Если верить Агафонкину, все это не окончилось, навсегда растворившись в зыбком воздухе монгольской степи, а продолжается, живет: звучат позывные “Урал”, застыл на постаменте самолет МиГ-21, ползут по потрескавшейся земле огромные тягачи на гусеничном ходу, и над всем этим – центр жизни Узла наведения авиации – большой локатор на насыпанном над бункером пригорке. Все это там. Навсегда. Вместе с СССР.

В то утро Агафонкин прибежал раньше обычного (смена начиналась в 8 утра) и отправился на поиски одной из старух. Тогда я не знал ее имени. Агафонкин не стал переодеваться в санитарной дежурке; он был взволнован и очень спешил.

Он поглядел на меня, как-то странно прищурился и спросил:

– Что, Иннокентий, скучаете по Монголии?

Я опешил: мы никогда не говорили о моем детстве на 18-м разъезде в тридцати километрах от городка Чойр Гоби-Сумберского аймака. Я не успел ответить, поскольку Агафонкин кивнул и ушел от наступившей неясности по стеклянной галерее, соединяющей шесть корпусов ДВС. Он спешил и – против своего обыкновения – не останавливался поздороваться с гуляющими по галерее старухами.

Комната Катерины Аркадиевны была пуста, как яичная скорлупа с высосанным сырым яйцом. В воздухе висел тонкий сладковатый запах духов, но он не мог заполнить пустоту. Агафонкин огляделся – вдруг где-то здесь прячется его юла, вздохнул и вышел в коридор. Ему было необходимо попасть в Событие МоскваСтромынка9-11ноября1956года13:14, и Тропа туда лежала через Катерину Аркадиевну. Агафонкин надеялся найти ее в столовой. И точно: там – в дальнем углу, отдельно от всех – нянечка Валя Тихонова кормила ее жидкой манной кашей с изюмом.

Катерина Аркадиевна подолгу не открывала рта, и Валя дула на ложку, приговаривая:

– Да ведь остыло уже, наказание мое, мне еще лежачую кормить в третьем корпусе. Да что ж за мучение такое?! Ну, еще одну ложечку съедим, и можно идти телевизор смотреть.

Про телевизор, впрочем, Валя обещала впустую: Катерина Аркадиевна никогда не смотрела телевизор. Она бродила по своей комнате и пела арии из прошлой жизни.

Агафонкин вызвался заменить Валю, и та, благодарная, ушла, передав ему ложку с белым, сладко пахнущим комочком.

Агафонкин сел на Валино место и посмотрел Катерине Аркадиевне в глаза: надеялся увидеть в них память об их недолгой любви. Или хотя бы золотистый блеск, наполнявший ее глаза в ноябре 56-го.

Катерина Аркадиевна не отвела взгляда, она смотрела сквозь Агафонкина. В ее глазах не было блеска – лишь не высохшие со сна слезы старости.

Агафонкин вздохнул и придвинул ложку ближе к покрытым мелкой сеткой трещин губам.

– Поедим и поедем, Катерина Аркадиевна, – попробовал пошутить (скорее для себя самого) Агафонкин. – Поедими поедем с вами, дорогая моя, в прежнюю счастливую жизнь. За юлой. Отыщем юлу и вернемся к манной каше и прочим горестям старости.

– Не отыщем, – чуть слышно сказала Катерина Аркадиевна. – Что утеряно, то потеряно.

Агафонкин замер: за время пребывания в Доме ветеранов Катерина Аркадиевна никогда не вступала в беседу. Она жила отдельно от происходящего в сейчас, запертая Альцгеймером в своем мире, ключ от которого был глубоко упрятан в ее потерявших блеск глазах.

– Вы… меня помните? – спросил Агафонкин. – Вы помните… как мы встречались?

Он не знал, что еще можно спросить. Хотя предпочитал не задавать женщинам таких вопросов.

– Я помню чудное мгновенье, – мягко пропела Катерина Аркадиевна. Она помолчала, проверяя фразу на вкус, и затем взяла чуть выше: – Я помню чудное мгновенье…

Агафонкин вздохнул. Он положил ложку в тарелку, подвинул свой стул поближе к мурлыкающей старухе, прищурился и дотронулся до рукава мягкого платья из темного бархата…

…до рукава ее каракулевой шубки. Катя Никольская побежала вниз по лестнице, торопясь на репетицию. Она не заметила появившегося за ее спиной высокого молодого мужчину с копной каштановых кудрей. Агафонкин посмотрел ей вслед, отметив стройные ноги в лакированных полусапожках, и повернулся к только вышедшему на лестничную клетку старому инженеру Ковальчуку. Тот стоял вполоборота, не решаясь закрыть за собой дверь, будто боялся, что может не вернуться.

Все шло, как должно было идти.

Ковальчук подслеповато прищурился, вопросительно глядя на Агафонкина. Идеально, конечно, при смене Носителя, было проскользнуть в следующую фазу Тропы незаметно. Агафонкину это удавалось. Но не всегда.

Многие из нас подчас замечали промельк тени сбоку, нечто, что глаз схватил, зарегистрировал, но не смог определить, положить на соответствующую полку в сознании. Словно что-то – не тень даже, а подобие тени, увиденный шорох – прошло мимо, скользнуло у левого плеча и скрылось. Словно ощущение от увиденного, а не само увиденное.

Что это?

А это Агафонкин. Сменяет Носителя, входит в ваше время, спешит вдоль Линии Событий по Назначению или собственной нужде. А может, просто для удовольствия решил провести время, скажем, в Удольном, послушать суждения сельчан о реформе или поспорить с соседским помещиком Антоновым о Польском восстании 1830-го – был ли в том виноват Великий Князь Константин Павлович или влияние июньской революции 1830 года во Франции.

А может, спешит Агафонкин в Удольное просто потому, что соскучился по Варе.

Но про Удольное потом, потом.

Сейчас-здесь, в 13 часов 14 минут 11 ноября 1956 года, на лестничной клетке четвертого этажа дома 9 по улице Стромынка, вышедший из 54-й квартиры старенький инженер Ковальчук всматривался в Агафонкина, пытаясь припомнить, виделись ли они раньше. А заодно понять, как по-летнему одетый гражданин появился перед его дверью.

– Вы, товарищ, ко мне или этажом выше? – осведомился Ковальчук.

– К вам, Петр Васильевич, – вздохнув, признался Агафонкин. Он протянул руку и чуть дотронулся до слабого, костистого плеча инженера. – Здоровеньки булы.

Глава первая

КиевПаркПушкинаБрест-Литовскоешоссе-7июля1934года15:20

Чуден Днепр при тихой погоде. Имеются, однако, на Украине и другие, не менее чудные вещи: ведьмовские панночки, мельники-колдуны, упыри-вурдалаки, победа Януковича на выборах. Самой же чудной из этих вещей в настоящий момент для Агафонкина было то, что в нынешнее, второе его путешествие в Событие КиевПаркПушкинаБрест-Литовскоешоссе-7июля1934года15:20 молодой инженер Ковальчук оказался не у пивного ларька среди жаждущих горькой ячменной пены, а в другом месте – перед выкрашенной светло-зеленой краской сценой, на которой играл духовой оркестр.

Тут надобно оговориться, что оркестр играл в странном сооружении, называемом ротонда – крытом дощатой крышей полукруге, большой раковине, укрывавшей музыкантов от дождя и прочей непогоды. Подобные ротонды в раннее советское время строились в общественных парках и других людных местах. Под их уходившими в полутьму овальными сводами крылась тайна, засыпанная занесенными туда листьями. Там же можно было найти и пустые пивные бутылки.

Люди, стоявшие у обрубленного конца сцены, чуть выходившей из-под навеса – демократическое пространство перехода от творцов к толпе, – смотрели на белоодетых музыкантов. Средь них стоял и инженер Ковальчук. Что ему оркестр? Что он оркестру? И как мог Ковальчук в одну и ту же минуту находиться в двух разных местах? Ведь в предыдущее путешествие Агафонкина в это же Событие Ковальчук материализовался у пивного ларька нежного светло-огуречного цвета. Инженер же в конце концов: должен физику знать и совесть иметь.

Агафонкин миновал подрезавшего кусты роз старого работника парка в украинской вышитой рубахе и узбекской тюбетейке и остановился, оглядываясь вокруг. Он понимал, что со временем происходит нечто странное, не происходившее ранее. Агафонкин высматривал Полустасова среди прогуливающихся у фонтана людей, и в этот раз праздная толпа казалась Агафонкину менее праздной. Словно люди пришли в парк не оттого, что у них выходной, а по делу. Даже брызги от фонтанных струй разлетались вокруг не так весело, как в прошлый раз.

Что брызги? Агафонкин вдруг понял, что оркестр играет не патриотический вальс “На сопках Маньчжурии” с его обещанием “справить кровавую тризну” по павшим на азиатской чужбине героям русской земли, а нечто легкое, веселое и хорошо знакомое по советской жизни:

Как много девушек хороших,

Как много ласковых имен…

…замурлыкал Агафонкин, узнавая мелодию.

Память услужливо подсказала, что фильм “Веселые ребята” вышел на экраны в декабре 1934-го. А он, Агафонкин, находился в июле того же года, то бишь до выхода фильма. Как же музыканты в киевском Парке Пушкина могли играть неизвестную никому пока мелодию? Агафонкин – как часто делал это Платон – оглянулся вокруг в поисках ответа.

Как и Платон, он его не нашел. Зато увидел юлу.

Она крутилась, пестря зеленым, желтым и красным – летние цвета. Рядом с юлой сидела на корточках девочка лет пяти – в светло-кремовой панаме, из-под которой свисали льняные косички. На девочке был матросский костюмчик: блузка в синюю полоску с прямоугольным отложным воротником-гюйсом и белая юбка. Она смотрела на юлу и водила по кругу головой, повторяя ее верчение. Агафонкин заметил, что юла крутится против часовой стрелки.

Любовь нечаянно нагрянет,

Когда ее совсем не ждешь…

…лезли в голову слова поэта Лебедева-Кумача, мешая осмыслить ситуацию.

откуда у нее юла? где взяла? и где полустасов?

И каждый вечер сразу станет…

все-таки как они знают эту песню? кино-то еще не вышло?

Агафонкин уже стоял рядом с девочкой, и они оба ожидали, когда юла замедлит свое вращение и упадет на полукруглый цветной бок. Юла, однако, продолжала крутиться.

Вокруг же меж тем происходило нечто странное: пространство перед сценой освободилось само собой, и его пустой прямоугольник заполнили юноши в белых майках и темно-синих сатиновых трусах до колен.

– Пирамида, пирамида, – зашелестела толпа, сразу погустев от совместного ожидания.

Люди сдвинулись ближе и каким-то необъяснимым образом из отдельных тел превратились в существо со множеством голов. Они задышали в унисон.

Четверо юных гимнастов встали в ряд и положили руки на плечи друг другу, образовав основу для пирамиды. Трое других, стоявшие за их спинами, синхронно запрыгнули на первых и также соединили руки – второй уровень. Пришла очередь двух последних. Толпа одобрительно посмеивалась и подбадривала гимнастов. Наверху оставалось место для одного человека.

Оркестр перестал играть, и в образовавшемся молчании, словно переводная картинка, проступило ожидание толпы: где верхний? Кто это будет? Девушка в белой юбке с портретом Сталина в поднятых над головой руках? Мальчик с красным флагом? Юноша со звездой?

Агафонкину тоже стало интересно. Он, продолжая боковым зрением удерживать девочку и непонятно как все еще вращающуюся юлу, повел головой, пытаясь разглядеть поверх толпы приближение верхнего.

Сердце, тебе не хочется покоя…

…не умолкал назойливый танговый перелив в голове Агафонкина,

Сердце, как хорошо на свете жить!

Толпа качнулась и прошелестела что-то неясное, шипяще-рокочущее. Музыканты на сцене расступились, и в глубине ротонды, как обещание иного пространства, открылся прямоугольник не видной до того двери. Оттуда вышел Полустасов и, рассекая поблескивающий округлой медью оркестр, направился к авансцене. Он остановился на самом ее краю. – Алексей Дмитриевич, – сказал Полустасов, – что же вы, голубчик, заставляете себя ждать? Извольте пожаловать сюда.

Он улыбнулся и поманил Агафонкина четырьмя пальцами правой руки, соединенными вместе и оттого напоминавшими ласту малого морского млекопитающего.

Сердце, как хорошо, что ты такое…

…оборвалась в Агафонкине мелодия танго Дунаевского. Он оглянулся, надеясь – и уже понимая, что надеяться глупо, – не другого ли какого Алексея Дмитриевича зовут к сцене. Люди вокруг поощрительно и добродушно кивали Агафонкину, словно пытались подбодрить.

“Мансур? Еще одна интервенция?” – только и мог подумать Агафонкин. Он, несмотря на свое всегдашнее легкомыслие, бывшее, по мнению Матвея Никаноровича, его основной чертой, испугался: “Что происходит? Кто управляет Полустасовым и всей ситуацией?”

Он и сам не понял, как оказался рядом со сценой в пространстве, заполненном пирамидой. Гимнасты сопели от напряжения – нижние, пытаясь удержать верхних, верхние – пытаясь удержаться. Агафонкин посмотрел на Полустасова: тот – бело-парусиновый – улыбался, широко обнажая розовые десны.

– Пожалуйте наверх, Алексей Дмитриевич. – Полустасов указал на пирамиду. – Займите свое законное место – венец вы наш. В эволюционном, так сказать, отношении.

Толпа загудела, одобряя слова Полустасова. Агафонкин посмотрел на пирамиду. Он хотел понять, что делать – дотронуться до кого-нибудь из близ стоящих и скрыться в другом пространстве-времени (а уж оттуда как-нибудь) или остаться и выяснить, что происходит.

– Да ничего особенного не происходит, Алексей Дмитриевич, – ответил, услышав его мысли, Полустасов. – Пирамидку-то надобно закончить. Ребята-физкультурники не могут весь день так стоять.

Он подмигнул Агафонкину:

– Для вас, для вас, родной наш, местечко приготовлено.

Солнце – желто-оранжевый надувной шар высоко в небе – приспустилось посмотреть, полезет ли Агафонкин на верх пирамиды, и коснулось Агафонкина жарким, чуть влажным лучом.

– Аркадий Михайлович, – тихо, только для Полустасова, произнес Агафонкин, – мне нужно у вас забрать Объект Выемки.

Он произнес оба слова с большой буквы, как полагалось. Сказал и понял, что забыл про идентификацию Отправителя. “И ладно, – решил Агафонкин. – Не до формальностей”.

– Объект выемки? – громко переспросил Полустасов, обращаясь больше к толпе. – Сейчас поищем.

Он принялся комично шарить по карманам широкого пиджака, бормоча здесь нет и здесь тоже нет

Толпа посмеивалась, Агафонкин же чувствовал себя крайне глупо.

– Где наша юла? – спросил зрителей Полустасов. – А, вспомнил: я ведь ее вам, голубчик, уже передал. Вы что же – потеряли? Задевали куда? Ой, беда с вами, Алексей Дмитриевич, что за молодежь?!

“Пора, – решил Агафонкин. – Бежать! Если это мансуровские игры, то ничего страшного. Только на интервенцию не похоже. Здесь что-то другое”.

– Не зарывайтесь, Полустасов, – сказал он вслух как можно более твердо. – Не забывайте, кому служите.

Этой фразой Агафонкин никогда раньше не пользовался; она, как советовал Митек, припасалась на крайний случай. Агафонкин, впрочем, и сам не знал, кому они служат.

– Никак нет, Алексей Дмитриевич, – весело загудел Полустасов. – Помним, как же. Служим, так сказать, верой и правдой. За что и отмечены.

Полустасов протянул Агафонкину сжатый кулак и медленно, разгибая палец за пальцем, его раскрыл. На большой, квадратной желтой ладони, испещренной линиями его недолгой жизни и ненужной любви, лежал малый сердолик. Сердолик матово поблескивал на солнце, обласкавшем истыканную черными вкраплениями янтарную поверхность камня солнечным ветром – пучком протонов, стремящихся к Земле со скоростью тысяча километров в секунду. А может, и быстрее.

– Нам имеется что предъявить, – веско сказал Полустасов. – А с вас спросят. Где юла? Нет юлы. Полустасов сберег, передал в целости, так сказать, и сохранности, а вы, драгоценный наш, потеряли. Как так? Никакого оправдания.

– Так вот же юла. – Агафонкин указал в толпу, где, как он знал, сидела на корточках девочка в матросском костюмчике. – Там она.

– Где? Где? – закричал Полустасов и принялся шутовски вытягивать шею. – Ай, не видно! Нет, Алексей Дмитриевич, придется вам, дорогуша моя, на пирамиду лезть, авось, сверху и разглядите.

Агафонкин посмотрел на фиглярствующего Полустасова и прищурился. Он понял, что его тревожило все это время: Полустасов был матово-темным, и от него не отходили кадры ленты его Линии Событий. Его жизнь не была видна Агафонкину: она совершалась здесь и сейчас, без начала и продолжения. Полустасов существовал только в этот момент.

“Сдвоение, – решился, наконец, назвать происходящее Агафонкин. – Сдвоение. Только отчего?”

Он, впрочем, догадывался.

Из всех плохих вещей, поджидающих Курьера вдоль Линии Событий, Сдвоение было самой страшной. Агафонкин знал, теоретически то есть, что это может случиться, но никогда, никогда не предполагал легкомысленный Агафонкин, что это может случиться с ним.

Предупреждал Митек. Каждый раз перед Тропой говорил Агафонкину следить за Сдвоением.

– Главное, Алеша, – проверяя в пятый раз, оделся ли Агафонкин как подобает ротмистру Лейб-гвардии Гродненского Гусарского полка, напоминал Митек, – следи за Сдвоением. Если не видишь на человеке времени, уйди из События и домой – в Квартиру беги.

Агафонкин кивал, не представляя, как можно не видеть времени. Посмотрел, прищурил глаза, что-то внутри щелкнуло, и вот оно – время. Он не видел его только у самого Митька, да еще рябило оно у Матвея Никаноровича. Но и у них он чувствовал, что время было, густилось вокруг них, только рассмотреть это время Агафонкин не мог. А чтобы совсем не видеть – такого быть не могло.

– Митек, – просил объяснить Агафонкин, – что это – Сдвоение? Как оно происходит?

– Кто ж его знает, Алеша? – без особого, впрочем, интереса отвечал Митек. – Да только когда произойдет, бежать надо.

Про Сдвоение Агафонкину в конце концов объяснил Матвей Никанорович. После многодневных дискуссий с Платоном он сообщил Агафонкину следующее.

Сдвоение – это создание дубля определенного отрезка чьей-то Линии Событий. Это как бы вариант уже существующего кадра в ленте времени, отходящий от нее наслоением, темным отростком. Словно человек живет две разных версии одного и того же момента, только дубль остается без продолжения, никуда не ведет. Он существует сам по себе и тем опасен для Курьера: из него можно не выбраться и остаться там запертым навсегда. День сурка, словом.

Отчего подобный дубль времени мог создаться, о причинах Сдвоения в Квартире велись бесконечные дебаты между Матвеем Никаноровичем и Платоном. Агафонкин был уверен, что Сдвоение, если оно вообще существует, происходит в результате нарушения Правила Курьера – НЕ ВМЕШИВАТЬСЯ. Он и не вмешивался.

В одном – редкий случай – Матвей Никанорович и Платон сходились, подтверждая указание Митька: почувствуешь Сдвоение – беги. Беги.

“Бежать, – думал Агафонкин, глядя на улыбающегося со сцены Полустасова. – Бежать! А как же юла? Обязан найти и доставить”.

– Не полезете, значит, – расстроился Полустасов. – Осталась наша советская пирамида без завершения.

Он грустно махнул рукой, и – по его команде – верхние физкультурники легко соскочили с плеч нижних, и толпа, не ожидавшая движения в свою сторону, отпрянула от сцены, образовав узкий коридор-просвет, свободный от тел. В этом просвете Агафонкин и увидел мелькнувший матросский воротничок и качнувшиеся льняные косички. Он бросился в просвет.

Девочка шла от толпы к фонтану. Она держала юлу в левой руке, а в правой несла светло-кремовую панамку. Казалось, она искала кого-то среди стоящих вокруг фонтана. “Сейчас”, – решил Агафонкин. Он, впрочем, не представлял, как забрать юлу.

Существовала строго регламентированная процедура Доставки и Выемки – идентификация Отправителя-Получателя, словесный код, оплата службы малым сердоликом. Ничего этого Агафонкин в данном случае сделать не мог: он не знал, как зовут девочку, она не знала, что отвечать, и не было у Агафонкина при себе малого сердолика, а без оплаты как забрать Объект Выемки?

“Подумай, Алеша, – объяснял Митек в самом начале его службы Курьером, – если мы им ничего не дадим, что они потом предъявить смогут? Чем подтвердят свою службу?” На вопросы Агафонкина, когда потом для чего и кому нужно будет предъявить малый сердолик, Митек рассеянно кивал и говорил что-нибудь туманное вроде ну опосля ну ясно для чего ну понятно кому

Агафонкин и перестал спрашивать.

– Девочка, – сказал Агафонкин, – какая у тебя красивая юла.

Он злился на себя за глупость сказанного, но не знал, что еще можно было придумать.

Девочка оглянулась; она не испугалась Агафонкина. Он хорошо знал, когда люди пугались: ему часто случалось видеть страх на дне чужих глаз.

Он отметил шрам на левом виске – тонкий, белый, белее, чем загорелая кожа ее чистого, гладкого лица под волосами, туго стянутыми в льняные косы. Обыкновенная девочка в матросском костюмчике, пришедшая в Парк Пушкина со своими родителями в субботний полдень.

– Красивая у тебя юла, – повторил Агафонкин. – Я видел, как ты ее запускала. Долго вертится.

Он судорожно соображал, что может дать взамен.

Девочка посмотрела куда-то мимо Агафонкина. Потом на него. Девочка улыбнулась.

– Хотите повертеть? – спросила девочка.

Агафонкин кивнул.

нужно оплатить просто брать нельзя что она потом предъявит

Киевское солнце неожиданно перестало быть ласковым и из желтого стало пунцовым, наливаясь тревожным цветом, чернея по краям.

– Хочу, – признался Агафонкин.

Девочка протянула Агафонкину юлу.

“Так просто, – подумал Агафонкин. – Возьму и выберусь отсюда. Нужно будет Ковальчука найти”.

Он знал, что брать нельзя. Без оплаты – нельзя. Он просто хотел дотронуться до юлы: проверить – настоящая ли.

Агафонкин протянул руку и дотронулся до выпуклого бока юлы. Он понял, что делать этого было нельзя, раньше, чем сделал.

Как всегда в начале Тропы, его крутануло и втащило в узкий, темный, отсвечивающий серым туннель. “Я ведь не брал Тропу, – успел подумать Агафонкин. – Как же оно само? Куда меня?”

Он пролетел туннель быстрее, чем обычно, успев отметить, что не видит мелькающих по сторонам теней – шорохи Событий. Обычно вдоль туннеля-Тропы Агафонкин различал События – потенциальные остановки и Носителей, выбранных им для путешествия.

Этот туннель был пустым, как был пустым Полустасов. Это была Тропа без Событий, без Носителей, без Времени. Единственным обитателем этой Тропы был летящий неведомо куда Агафонкин.

“Куда я?” – подумал Агафонкин. И вынырнул на свет.

Он не успел понять, где он, как на него накинули душный плотный мешок.

Часть вторая

Театр теней

Сцена где-то,

в которой Агафонкину (и другим) угрожают

Агафонкин находился неизвестно где и когда. Он сидел с мешком на голове, привязанный к стулу, пытаясь понять, сколько людей в комнате. Люди говорили шепотом, и слова их оставались неразличимы, не позволяя составить точного мнения ни о месте, ни о времени, в котором пребывал Агафонкин.

Ему было досадно, что он так и не добыл юлу, да еще и попался. О последнем Агафонкин, понятно, не беспокоился, полагая, что сможет всегда убежать. Главное, было б до кого дотронуться.

Агафонкин чувствовал под тяжелой, душной мешковиной, что его изучают. Он чувствовал на себе чужие взгляды так же ощутимо, как прикосновения липких пальцев. “Не реагировать, – решил Агафонкин. – Пусть постараются заслужить мою реакцию”.

Неожиданно мешок туго натянули над головой, хотя Агафонкин не слышал ничьих шагов и не чувствовал, что кто-то стоит рядом. Мешок разорвали – именно разорвали, а не разрезали – надвое, и он опал на плечи Агафонкина, словно заботливая шаль. Агафонкин собрался зажмуриться от света, но света не было: вокруг стояла серая мягкая полутьма, будто разлили тень.

Кто обладал такой силой – разорвать толстую мешковину?

Шепот – странный, тревожный гул голосов – наполнял воздух, словно слова – обрывки слов – висели в пустоте, сами – часть пустоты. Словно и не слова, а шорох, будто говорили шорохами вместо слов. Словно жужжанье мух в летней комнате. Только без мух.

Агафонкин огляделся.

Никого.

Он сидел, привязанный к стулу, посреди пустого тесного помещения со стенами из необшитых досками мелких, распиленных вдоль бревен. Бревна положили плохо – с непромазанными смолой щелями, и кое-где между бревен торчала пакля. Если б мужики в Удольном ему так клали амбары, ох, что бы Агафонкин им устроил. Подумать страшно.

Но до Удольного, впрочем, было далеко.

Помещение начало светлеть, пропитываясь более легким оттенком серого. Агафонкин попытался определить источник света и не смог, как не мог понять источник непонятных, скользящих сквозь серую пустоту слов-шорохов. Он находился неизвестно где, непонятно когда, и вокруг стояло серое свечение ниоткуда, пропитанное словами-шорохами ни о чем.

Агафонкин заметил, что светлее стало только вокруг стула, на котором он сидел, а по углам еще густились тени. Агафонкину показалось, что в углу слева тень чуть качнулась, отдельно от воздуха, словно через угол кто-то прошел. Он присмотрелся.

Тень в левом углу начала сгущаться, отделяясь от серой, медленно светлеющей пустоты. Тень приобрела очертания, оформившись в словно очерченный пунктиром контур сидящего на земляном полу человека, опустившего голову на колени. Линии пунктира соединились, человек приобрел целостность, законченность и, подняв голову, распрямился. Он взглянул на Агафонкина без особого интереса и пружинисто поднялся. Потянулся, разминая затекшие мышцы.

Тень оказалась высоким мужчиной непонятного возраста в длинном сером пальто из мягкой шерсти в мелкую клетку. На голове у мужчины ловко сидела элегантная серая кепка, также в клетку. Шею прикрывал серый шарф с зеленоватым оттенком. Несмотря на все еще плохое освещение, Агафонкин видел детали одежды Серого отчетливо – каждую отдельно и все вместе. Лица под козырьком кепки, однако, он не мог различить.

Серый смотрел мимо Агафонкина. Агафонкин оглянулся – что там такого интересного? – и не увидел в дальнем углу справа ничего примечательного: паутина и мелкий случайный мусор, как и везде на земляном полу. Он собрался было повернуться к Серому, когда краем глаза – нет, не увидел, а скорее почувствовал, как рваная старая паутина в углу шевельнулась, словно ее дернули наверх. Агафонкин моргнул – показалось. И сразу понял – не показалось.

Ниточки паутины расплелись и на секунду, не больше, замерли в сером воздухе, торча в стороны бессмысленными концами-обрывками. Затем, подвластные невидимым спицам, они принялись быстро связываться в неясные пока абрисы небольших фигур, в которых начали угадываться очертания опущенной руки, повернутого в сторону лица, загогульки уха. Словно кто-то рисовал в пустоте паутиной.

Очертания частей соединились в толстенького мужчину в темно-бордовом смокинге, надетом поверх торчащей из-под него косоворотки с цветастым воротом. На голове у толстенького по-ямщицки, набекрень сидела драная шапка-ушанка. “Смокинги не бывают бордовыми, – словно это сейчас было самое важное, подумал Агафонкин. – Смокинги должны быть черными”.

Человек в темно-бордовом нарушавшем законы приличия смокинге отряхнулся, словно вылезшая из воды собака, и приветливо кивнул Агафонкину. Он казался состоящим из неаккуратно соединенных линий, словно плохой детский рисунок. Его лицо под ушанкой было сложено из морщин, трещинок, складочек, которые продолжали двигаться, будто выискивая место получше. Нос то вытягивался, то становился короче, уголки рта задирались кверху и затем опускались вниз, а уши то оттопыривались и торчали в стороны перпендикулярно лицу, а то вдруг прижимались к черепу, удлинялись, заострялись, и на них вырастали мохнатые пушистые рыжие кисточки, как у рыси.

– Какие люди! – звонким, почти детским голосом, заорал Морщинистый. – Кто, кто это к нам пожаловал?

– Агафонкин это, – глубоким, интеллигентным баритоном отозвался из своего угла Серый. Он вышел из окружавшей его полутьмы и остановился шагах в пяти от Агафонкина, так на него и не взглянув.

– А-га-фон-кин, – по слогам, словно название вкусного блюда, чувственно произнес Морщинистый. – Кто бы мог подумать? Удостоил, так сказать, старика. Милости просим, милости просим.

Морщинистый широко развел руками, будто одновременно и приглашал Агафонкина оглядеться, и хотел его обнять. Серый пожал плечами. Агафонкин ждал.

– Алексей Дмитриевич, – радостно, не смущаясь его молчанием, продолжал Морщинистый. – Сколько лет, сколько зим?! Сколько, знаете ли, других времен года? Скажите, пожалуйста, значит, решили к нам заскочить?

– Мы его сами заманили, – баритонисто сообщил Серый. Он поглядел на Морщинистого и решил пояснить: – Поймали в ловушку.

Морщинистый всплеснул руками и посмотрел на Агафонкина с извиняющимся выражением чуть оранжевых глаз: видно было, что ему неудобно за прямоту и бестактность товарища. Он взмахнул левой рукой, и на кепке Серого выросла пара длинных прямых рогов.

Серый ощупал рога большой широкой ладонью и вопросительно взглянул на Морщинистого. Затем кивнул на Агафонкина:

– Забодать его, что ли?

Серый натянул кепку поглубже и немного расправил плечи, как боксер перед ударом.

– Что вы, что вы, голубчик?! – снова всплеснул пухленькими ручками Морщинистый. – Гостя дорогого?! Нет, это я так, знаете ли, намекнуть, что ведете себя, любезнейший, как тупой баран.

Серый снова ощупал голову.

– У баранов рога винтовые, – сказал Серый. – А эти – прямые. Если как баран, надобно рога поменять. – Он взглянул на сидящего перед ним Агафонкина и добавил: – Но лучше так оставить, а то бараньими неудобно бодать. Не проколешь.

Морщинистый страдальчески закатил глаза и моргнул. Рога пропали.

– Забудем, забудем про этот маленький инцидент, Алексей Дмитриевич, – обратился он к Агафонкину. – Не позволим, знаете ли, омрачить радость встречи. – Морщинистый чуть поднялся и завис в воздухе, словно хотел оглядеть Агафонкина сверху, затем опустился на пол: – Как добрались? Не притомились ли дорогой?

Серый снял кепку – удостовериться в исчезновении рогов. Он внимательно осмотрел ее, перевернул и ощупал подкладку. Вытащил из кармана пальто вязальный крючок и клубок серой шерсти, сел, не глядя, на появившийся за его спиной табурет и принялся вязать. Он мало интересовался беседой.

“На мансуровскую интервенцию не похоже”, – подумал Агафонкин.

Агафонкин бывал в плену много раз и умел вести себя соответственно. Бояться Агафонкин не боялся: что ему могут сделать? Он бессмертен.

Он решил, что пора вступить в беседу.

– Что нужно? – без приветствий и преамбул спросил Агафонкин. – Только быстро, а то у меня времени нет.

– Занятые очень, – не поднимая головы от вязания, пояснил Морщинистому Серый. – Хочут побыстрей отмучаться.

Морщинистый скривился, показывая, как ему неприятна грубость компаньона. Затем сложил ниточки губ в улыбку, предварительно переместив неожиданно выросший нос ближе ко лбу.

– Алексей Дмитриевич, – затрещал Морщинистый, – что же это я? Не представился даже. Уж простите старика, не пеняйте. Это от нечаянной радости, от нежданной, так сказать, встречи.

Он театрально развел удлинившимися чуть ли не на треть руками, снял рваную ушанку и поклонился:

– Гог и Магог. – Он взглянул на Агафонкина и решил пояснить. Морщинистый поднял правую руку и начертил в светло-сером воздухе избы-сарая огненные ивритские буквы:  – Гог, – указал он на себя. Морщинистый махнул в сторону Серого, над головою которого тут же повисла сыпящая искрами надпись:  – И Магог. – Морщинистый-Гог надел ушанку и сдвинул ее набекрень: – Прошу, голубчик, любить и жаловать. Не обессудьте, не обессудьте, давно ждали.

– Гог и Магог – это северные народы, – наставительно сказал Агафонкин, следя за медленно тухнущими, похожими на кочергу буквами еврейского алфавита. – Которые, как написано в Библии, вторгнутся в Землю Израиля, чтобы грабить и опустошать.

При словах “грабить и опустошать” Серый-Магог оторвался от вязания и осмотрелся вокруг – не пора ли. Поняв, что это не команда, Магог вздохнул и принялся считать петли.

– И вы, и вы, дорогуша, – заверещал пухленький Гог, закатив глаза, так что они на секунду залезли под вытертый мех ушанки. – Ведь интеллигентный человек, образованный. А верите всякой чепухе. Ну, мало ли что про нас пишут?!

Он был искренне удручен доверчивостью Агафонкина. Вероятно, чтобы показать свое недовольство, Гог протянул толстенькую ручку в сторону Магога и послал столп огня. Огонь прошел сквозь того, проделав в нем большую неровную дыру, не принеся, впрочем, видимого вреда. Магог на секунду оторвался от вязания и провел ладонью по отверстиям дыры, которые тут же затянулись. Он поддел крючком спустившуюся петлю и начал новый ряд.

– Иезекииль этот понаговорил про нас чепухи, – продолжал жаловаться Гог. – А мы отвечай.

– Тоже мне пророк, – поддержал друга Магог, не поднимая головы от вязания. – Я как-то в Вавилонии близ Ниппура сходил его послушать: так у него и мертвые воскреснут, и Мессия пожалует, и Храм восстановят. Хуже, чем Глоба.

Гог кивал: так и есть. Оклеветали.

– Сами подумайте, Алексей Дмитриевич, чего только про нас не понаписали. – Он раскрыл ладонь, на которой оказалась размером со спичечный коробок черная книжица. Гог дунул на нее, и она принялась расти, превращаясь в объемистый том. Книга раскрылась сама, и по мелькнувшему характерному расположению текста в две колонки Агафонкин понял, что перед ним Библия. – Вот, – театрально зачитал, не глядя на раскрывшуюся перед ним страницу, Гог: – “Они будут все сметать со своего пути и не будут оставлять на своем пути ни воды, ни растительности. Они будут пожирать всех животных. Того, кто из них умрет, они сами будут пожирать”. – Он страдальчески взглянул на Агафонкина, ожидая сочувствия. – Мертвых мы, видите ли, станем пожирать.

– Станем, – не отрываясь от вязания, подтвердил Магог. – Пожирали.

– Так исключительно по необходимости, Алексей Дмитриевич, – горячо заверил Агафонкина Гог. – А так, если что другое из еды под рукой имеется – колбаса, скажем, или суп харчо, ну, зачем нам мертвые? Ни к чему.

Он приосанился и с достоинством сказал:

– Я, голуба моя, вообще последнее время склоняюсь к вегетарьянству. Печень, знаете ли, берегу.

– Правильно мы этого Иезекииля конями надвое порвали, – поделился Магог. – Я сам и привязывал.

– Вынужденная мера, Алексей Дмитриевич, вынужденная мера, – принялся убеждать Агафонкина Гог. – А что делать? Нужно было решительно остановить клевету. А то он кричал, что мы – два народа, нашествие которых потрясет мир незадолго до прихода Мессии. Людей только баламутил.

– Мы-то здесь, – заверил непонятно кого Магог. – Мы-то уже нашествуем. А где Мессия?

– Именно, дорогой друг Магог, именно, – подхватил Гог. – Где Мессия?

Он огляделся в поисках Мессии и, не найдя, удрученно вздохнул.

– Иосиф Флавий, – добавил похваленный Магог, – тот нас вообще в скифы записал.

– Да, скифы мы! Да, азиаты мы! – проникновенно продекламировал, прикрыв глаза, Гог. Он распахнул задравшиеся на лоб веки и поспешил заверить Агафонкина: – То есть мы, дорогуша, конечно, ни те и ни другие.

– Кто же вы такие? – спросил Агафонкин. Ему и вправду было интересно.

Толстенький Гог со значением посмотрел на Агафонкина. Агафонкин встретил его взгляд не мигая.

Гог надул губы до размеров небольшого футбольного мяча и сказал:

– Мы, Алексей Дмитриевич, являемся знамениями Судного дня. – Он чуть прикрыл глаза и добавил: – О чем совершенно правильно сказано в Святом Коране в суре аль-Кахф.

Гог поднял руку и начертил прерывистым огнем в ставшем почти белесом воздухе арабские буквы

– Яджудж, – прочел для Агафонкина мультилингвистический Гог, – это, стало быть, я. – Он чуть поклонился. – И, – он кивнул в сторону товарища, над головой которого появилось его арабское имя  – Маджудж. Прошу любить и жаловать.

– Не обязательно, – отозвался с присущей ему прямотой Магог-Маджудж. – Все равно не поможет.

– Как знать, как знать, – потер покрывшиеся красноватым пушком ладони Гог-Яджудж. – Может, и договоримся. Вы, – добавил он, подозрительно взглянув на Агафонкина, – надеюсь, понимаете, что нам можно верить? Что мы не обманем?

– Обманем, – признался Магог. Он посмотрел на Агафонкина и, видимо, неуверенный, что тот понимает значение слова “обманем”, решил пояснить: – Предадим. Не выполним обещаний.

Агафонкин раздумывал, как – если они не договорятся – его будут убивать. Эта пара явно не собиралась к нему прикасаться, иначе бы его не держали привязанным к стулу. А прикоснулись бы – убежал бы в чужое пространство-время, затерялся бы там, осмотрелся бы, пока не нашел Тропу назад.

Так в свое время (какое время свое?) он оказался в Удольном.

Агафонкин – по глупости, по ненужной лихости – вызвался в разведку при осаде Эрзерума. Октябрь 1878-го выдался по турецким меркам холодный – утром земля, крепко схваченная белесой паутиной изморози, стояла твердая от заморозков. Ползти по такой земле к укреплениям армии Мухтар-паши, да еще под обстрелом из новейших винтовок-снайдеров – удовольствие небольшое.

В ту ночь их вылазку вел его друг поручик Назаров. Назаров был нетипичный гвардеец: маленький, толстенький, весь какой-то круглый и до розоватости романтичный. Войной он интересовался мало и более всего на этой войне жалел о том, что не успел прочесть последнюю часть печатающегося в то время в “Русском вестнике” романа графа Толстого “Анна Каренина”.

– Чем, думаешь, Алеша, закончится эта любовь? – мучил он Агафонкина расспросами между сверками полковых карт с указаниями о дислокации отряда. – Поймет ли Вронский, что любит она его, любит, возможно, греховно, но истинно?

Агафонкин отмалчивался и втайне переживал, представляя, как огорчится поручик, прочитав о гибели Анны. Назаров стал ему дорог, и Агафонкин уважал его за пренебрежение к стереотипам полковой службы: даже в конце Баязетской осады Назаров пил по утрам кофе в шелковом халате, поглядывая со свойственной ему рассеянностью на гвардейцев, справляющих нужду в дальнем, “срамном” конце редута, обрывавшегося в ров.

– Ах, Алеша, какие мы, люди, все-таки грубые существа, – сетовал Назаров. – Как, право, хочется жить идеальным, духовным, мистическим…

Солдаты любили его за справедливость и отсутствие ненужных придирок. Агафонкин же полюбил Назарова за невоенность, хотя тот провел в службе всю жизнь. Агафонкин вообще любил нетипичных людей, оттого что сам всегда и везде старался не выделяться, быть понезаметнее.

В ту ночь Агафонкин вызвался в разведку. Он и раньше ходил.

Вышли в полночь, с молитвой. Агафонкин, понятно, не молился (не знал кому, да и примут ли молитву от такого, как он), но шевелил губами, слушая шепчущих важные слова гвардейцев. Назаров распорядился выдать разведчикам полкового пунша, приготовленного по знаменитому барбадосскому плантаторскому рецепту (одна часть лимонного сока, две части сахара, три части рома, четыре части воды, с добавлением ангостуры и мускатного ореха). Агафонкин слушал слова русской молитвы, отдающей карибским алкоголем. Горная ночь звенела темно-синей пустотой, в которой плавала узкая долька луны. Как долька апельсина в полковом пунше.

Вот оттуда-то, из турецкого ущелья Гурджи-Богаз октября 1878-го, Агафонкин и попал в поместье Удольное села Малая Алешня Шацкого уезда Тамбовской губернии 1861 года.

Странная история. Как-нибудь потом расскажу.

“Эти прикасаться не собираются, – думал Агафонкин, глядя на Гога и Магога и пытаясь сокращением мышц ослабить веревки. – Значит, убьют на расстоянии, что грустно: не удастся сбежать”.

Вслух он сказал:

– Вы, стало быть, знамения Судного дня. Который, раз вы оба здесь, приближается.

Гог восхищенно причмокнул и, подпрыгнув, завис в метре от пола. Он стал прозрачным, внутри него начал расти огненный шар. Теперь Гог походил на шаровую молнию.

– Тонко, тонко подмечено, милейший, достойнейший Алексей Дмитриевич, – залопотал Гог, медленно вращаясь в воздухе. – Сразу видно – имеем дело с человеком, способным, так сказать, выявить глубинные причинно-следственные связи. Раз мы, знамения, уже здесь, то Судный день приближается! Не за горой, так сказать. Какова глубина анализа, друг Магог, – обратился он к товарищу. – Глубина, я бы сказал, сравнимая разве что с виднейшими философами схоластической школы, для которых, как и для вас, Алексей Дмитриевич, было характерно доскональное изучение поставленного вопроса со скрупулезным рассмотрением всех возможных его вариантов. Кого, кого из философов могу с вами сравнить? Пьера Абеляра? Иоанна Солсберийского? Или, возможно, Гильома из Шампо? Но никто, заметьте, никто из этих философов…

– Философов мы тоже немало поубивали, – вставил, не поднимая голову от вязания, Магог.

Огненный шар внутри Гога пыхнул и погас, словно и не было. Прозрачность внутри стала заливаться матовым светом, и Гог, как опавший парашют, спустился на пол.

Он виновато развел руками:

– Приходилось, приходилось, что скрывать. Но ведь все от чего, дорогуша моя Алексей Дмитриевич? – спросил он Агафонкина. – Все от того, что эти достойные мыслители не хотели договариваться. – Он посмотрел на Агафонкина с надеждой: – Но вы-то, голуба, не таковы? Вы-то не заставите старика расстраиваться? С вами-то мы, я уверен, найдем компромисс?

– Я же спросил – что нужно? – как можно более лениво сказал Агафонкин. – Когда объясните, решим, можем договориться или нет. А пока – извольте развязать. Иначе разговора не получится.

Агафонкин надеялся, что они совершат ошибку и дадут ему к ним прикоснуться. Убивать сразу его явно не собирались, значит, нужен. Любопытно узнать, чего от него хотят, но жизнь дороже. Кроме того, Агафонкин был уверен, что это не последняя их встреча.

Больше всего его интересовало не то, чего от него попросят, – понятно чего-то принести или наоборот что-то кому-то доставить – а как он здесь очутился. Последнее, что случилось, достоверно случилось, это поворот юлы в июле 34-го. А потом туннель, пустой туннель, словно там не было времени. “Такого не бывает, – рассуждал Агафонкин. – Время всегда есть. Значит, это – другой туннель. Стало быть, у них имеется свой путь переброски и передвижения по пространству-времени. Тогда зачем им он? Не спеши, – остановил себя Агафонкин, – сами расскажут. Для того и доставили”.

Пустой туннель, однако, не выходил у него из головы. Отчего там не было теней? Агафонкин вспомнил, как его втянуло в туннель – без усилий, без погрузнения, без обычного накопления гравитационного давления. Агафонкин привык, что входил в туннель сам, а тут его затащило. Как? “Вот что важно понять, – решил Агафонкин. – Тогда и разберемся, как отсюда выбраться”.

– Вас развяжи… – заговорщически кивнул ему Гог. – Дотронетесь до кого-нибудь, и ищи-свищи… Убежите куда-нибудь в петровское время. Как мы вас там отыщем?

– Отыщем, – заверил Магог. – Отыщем и накажем.

В его глубоком интеллигентном баритоне чувствовалась уверенность опыта.

– Так что пока, Алексей Дмитриевич, посидите несколько – как бы это назвать? – стесненно, – попросил Агафонкина Гог. – Потерпите, голубчик.

Он подошел к Агафонкину, оглядел его и щелкнул пальцами. Чуть провисшие веревки натянулись, врезавшись в тело.

– Дело-то у нас к вам, прямо скажем, пустяковое, – весело заверил его Гог. – Даже и тревожить такого занятого человека неудобно. Но вот приходится.

– Не сделаете – убьем, – поучаствовал в беседе Магог. – Садистически. – Он взглянул на Агафонкина и, не уверенный в способности того понимать сразу, добавил: – Как можно больней.

Агафонкин ждал.

– Вы, милейший, – продолжал улыбающийся меняющим очертания ртом Гог, – вы, друг наш, позаимствовали предметик, который, скажем, вам вовсе не принадлежит.

– Чужое взяли, – пояснил Магог. – Не свое.

– Так что надобно возвернуть, – заключил, вздохнув, Гог. – Вернуть законному хозяину в целости, так сказать, и сохранности.

– Что нужно вернуть? – спросил Агафонкин. Кому, он решил выяснить потом.

– Как что? – возмущенно воскликнул Гог. – Юлу, дорогой мой, юлу нужно возвратить.

Он пыхнул огнем из ушей, затем надулся и выплюнул на пол шесть ядовитого вида змей, покрытых оливковой чешуей. Агафонкин заметил поперечные полоски на их скользких боках. Змеи начали извиваться у ног Гога.

– Гадюки? – поинтересовался любознательный Магог.

– Бирманские, – подтвердил Гог. – Семейство Azemiopinae. Я, Алексей Дмитриевич, поначалу вам ошейниковых плюющихся кобр припас, чтобы, значит, на расстоянии решить дельце, но потом подумал – зачем? Раз хочется Алексею Дмитриевичу к кому-нибудь прикоснуться, надобно уважить. Пусть, думаю, прикоснется.

Он коротко свистнул, и змеи поползли к Агафонкину. Они остановились в нескольких сантиметрах от его ног и, подняв головы, замерли, качаясь, как перед играющим на флейте факиром. Магог отложил вязанье и с интересом наблюдал за гадюками. Агафонкину показалось, что он расслышал, как тот шепчет что-то вроде “Ату его, ату”.

– Так это ваша юла? – не отрывая взгляда от гадюк, спросил Агафонкин. – Я и не знал.

– Наша, не наша, а вернуть нужно нам. А уж мы, поверьте, отдадим законному владельцу. Нам чужого не надо, – заверил Гог Агафонкина.

– Надо, – не согласился Магог.

– Как вы меня поймали? – решил поинтересоваться Агафонкин. – Я попал в этот туннель, когда прикоснулся к юле. Если у вас имеется путь в то Событие, отчего вы сами не пойдете и не заберете юлу?

Гог сокрушенно покачал головой: ему было досадно, что Агафонкин такой непонятливый.

– Алексей Дмитриевич, милый мой человек, – расстроенно сказал Гог, – путь путем, а юла-то уже не там. Юла, голуба моя, в результате устроенного вами Сдвоения находится в другом месте. Откуда и надобно ее доставить.

Агафонкин понимал, что Гог прав: то, что Катя Никольская вела себя по-разному в Событии Стромынка9-11ноября1956года13:14, могло означать лишь одно – Сдвоение. На Линии Событий Катерины Аркадиевны вырос, ответвился новый росток пространства-времени, в котором она не пошла на репетицию в театре, как случилось в прожитой ею однажды жизни, а осталась в своей квартире, ожидая Агафонкина. И, что было особенно тревожно, у этого нового отростка уже случилось свое прошлое – их роман, о чем Агафонкин не помнил. Оттого и юла осталась в том Событии.

Чем это грозило, Агафонкин не знал. Всю его жизнь ему твердили, что нет на Тропе большей беды, чем Сдвоение. Он принял это как данность: нельзя и все. Теперь предстояло выяснить детали.

– А девочка? – спросил Агафонкин. – В Событии, из которого я попал в ваш туннель, юла была у девочки.

Гог звонко хлопнул в ладони, и змеи, перестав шипеть, послушно обвили ноги Агафонкина и затихли. Он чувствовал мерный трепет их длинных холодных тел через штанины легких летних брюк. Это было немного щекотно. Агафонкин жалел, что не может видеть время животных.

Гог молчал, лишь черты его меняющегося лица забегали быстрее, меняя места, меняясь местами. Агафонкин заметил, что Магог перестал вязать и, повернувшись в его сторону, смотрел со странным интересом в черных, антрацитовых глазах. Агафонкину показалось, что тот его жалеет.

Когда рот оказался на левой щеке, Гог спросил:

– А вы, Алексей Дмитриевич, совершенно уверены, что юла была у девочки?

– А, скажем, не у мальчика? – предложил свой вариант событий Магог.

– Я девочку от мальчика отличить могу, – пожал плечами Агафонкин.

Гог посмотрел на товарища: казалось, они разговаривают без слов. “Так и есть, – понял Агафонкин, – беседуют”. Магог покачал головой, вздохнул. Затем взглянул на Гога и горизонтально повел рукой в воздухе, где, следуя его движению, появилась узкая щель. Магог обеими руками раздвинул щель до размеров небольшого окна.

В образовавшемся пространстве светило солнце. Через проделанное Магогом окно было видно по-летнему одетых людей перед большим белым фонтаном. Агафонкин узнал киевский Парк Пушкина. Магог потянул края окна в стороны, и – словно при настройке телескопа – изображение приблизилось к Агафонкину; теперь он мог видеть летнюю эстраду с оркестром, пирамиду из качающихся от напряжения гимнастов и толпу зрителей. Звука не было, словно Агафонкин смотрел телевизор с выключенной громкостью.

Магог чуть повел рукой, и угол изображения изменился. Неожиданно Агафонкин увидел себя среди людей перед сценой. Он с кем-то разговаривал, отвечал на обращенную к нему речь, но не мог видеть собеседника.

Все было, как было. Как случилось в Парке Пушкина перед тем, как Агафонкина втянуло в туннель. Что-то, однако, тревожило Агафонкина, что-то в окне Магога отличалось от того, как он это помнил.

– А где Отправитель? – спросил Агафонкин. – Полустасов? Он же был в этом Сдвоении.

– Какой Полустасов? – раздраженно махнул рукой Гог. – Вы что, не поняли: Полустасов – это так, удаленный терминал. Это я им управлял.

– Дистанционно, – добавил не верящий в способность Агафонкина понимать сразу Магог. – На расстоянии.

“Вот оно что, – сообразил Агафонкин. – Вот почему Полустасов в этом Сдвоении кривлялся точно как Гог”.

Он посмотрел на себя в окне в Событие и понял, что видит происходящее глазами Полустасова. “Вот как они за мной следили, – думал Агафонкин. – Как через удаленную камеру”.

– Поверните, пожалуйста, чтобы было видно девочку с юлой, – попросил Агафонкин. – Она должна находиться чуть влево за моей спиной. Недалеко от фонтана.

Магог поворотом руки снова изменил угол и, сделав полукруг над толпой, камера-Полустасов теперь была наведена на то место, где, как помнил Агафонкин, сидела на корточках девочка в матроске. Где она играла с трехцветной юлой.

Только теперь на этом месте не было ни девочки, ни юлы.

Молчание, тяжелое, словно талая вода, залило сарай (хотя неясно, был ли это сарай). Змеи проснулись от наступившего молчания и заструились по ногам Агафонкина. Он старался не дышать.

Гог взглянул на змей и цокнул языком. Змеи пропали, вспыхнув в ставшем прозрачным воздухе ярко-синим.

– Не беспокойтесь, Алексей Дмитриевич, – заверил Гог Агафонкина, – когда понадобятся пресмыкающиеся, за нами не задержится.

– Не заржавеет, – поддержал друга Магог. – Обеспечим поядовитей.

– Я девочку хорошо помню, – сказал Агафонкин. – Она играла с юлой у фонтана. Когда Полустасов предложил мне забраться на пирамиду, я увидел, что девочка уходит, и ее догнал. И она позволила мне закрутить юлу.

– И как? – сочувственно спросил Гог. – Закрутилась?

– Не знаю, – честно ответил Агафонкин. – А вот я закрутился и оказался в вашем туннеле. А потом здесь.

Гог запыхтел и сел на воздух, словно ему подставили невидимый стул.

– Ситуация нехорошая, Алексей Дмитриевич, – заверил Гог Агафонкина. – Не-хо-ро-ша-я.

– Плохая, – пояснил Магог.

– Вспомните, пожалуйста, куда делась девочка, – продолжал Гог.

Агафонкин помотал головой: не знаю.

– Посмотрите внимательно. – Гог указал на окно-экран. – Это то, что видели мы.

Агафонкин смотрел на себя спешащего через толпу. Вернее, на свою спину. Затем он присел на корточки. Агафонкин не мог видеть, что он делает, но по движению правого плеча мог угадать, что закручивает юлу. Затем экран вспыхнул искрами, и на месте Агафонкина никого не стало. Пустота. Лишь гуляющие у фонтана пары и – в отдалении – кованая решетка ограды парка, у которой старый рабочий в рубахе-вышиванке и тюбетейке подметал и без того чистый асфальт.

На место, где ранее сидел на корточках Агафонкин, прилетел сизый голубь. Он нахохлился и постарался склевать с бурого асфальта что-то невидимое.

Девочки не было.

Магог поднял и опустил руку, словно задергивал шторку. Изображение в окне быстро свернулось и пропало. Узкая щель в воздухе сомкнулась и растворилась, не оставив после себя ничего.

– А для чего вам детская юла? – поинтересовался Агафонкин.

Лицо Гога замерло, прекратив поиск вариантов.

Он удрученно сказал:

– Вы, возможно, не понимаете, дорогой вы наш, но эта, как вы изволите выражаться, детская юла является наиболее важным предметом во Вселенной. И из-за вашего легкомыслия – непростительного, позвольте заметить, по своей безответственности поведения – этот бесценнейший Объект Выемки был отобран в Безвременье.

Гог посмотрел на Агафонкина, понимает ли тот, что произошло, и решил пояснить:

– Юла, которую вы, голубчик, ухитрились потерять, провалилась между двумя вариантами одного События. В пространство без времени.

– Пространства без времени не бывает, – возразил Агафонкин. – Пространство-время – это континуум. Сплошная среда. Эйнштейн доказал.

– Много он знал, ваш Эйнштейн, – вздохнул Гог. – Много он знал, что без чего бывает.

– Да если нужно, – пообещал Магог, – мы этого Эйнштейна…

– Ладно, ладно вам, дорогуша, – поморщился Гог. – Успеем и до Эйнштейна добраться. А пока нужно юлу вернуть.

– Есть проблема, – решился Агафонкин. – И не одна. Во-первых, вы хотите, чтобы я вам принес чужой Объект Выемки, за которым меня посылали не вы. Во-вторых, вы не даете мне координат События, куда я должен за Объектом отправиться. Кроме того, вы не объяснили, для чего этот Объект вам нужен. То есть пойди, Алеша, туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что.

Агафонкин понял, что убивать его не собираются, и хотел выяснить как можно больше. Он старался выиграть время.

Гог грустно посмотрел на Агафонкина и вздохнул.

– Вы вроде человек не совсем глупый, – сказал Гог, – а никак не поймете, с кем имеете дело. Мы, – очень медленно произнес Гог, – мы, милейший, являемся манифестацией сил зла. Мы – самое худшее, что может случиться с человечеством. И мы, если вы нас не будете слушать, – он неожиданно оказался очень близко к Агафонкину, которого тут же еще сильнее скрутило веревками, – мы, яхонтовый вы наш, если вы не принесете нам юлу, уничтожим, к примеру, для начала вашу семью. Мы младенца вашего сообразительного Матвея Никаноровича съедим живьем – по кусочкам. Или, что еще лучше, заставим вас его съесть. В сыром, так сказать, виде.

– Мы бы сами им все равно не наелись, – пояснил Магог. – Больно мал.

– Затем, – внутри Гога разлился и заблестел холодный неоновый свет, – затем, милейший Алексей Дмитриевич, если вы будете упорствовать в своем нежелании нам помочь в этом маленьком дельце, мы с коллегой разрушим жизнь на Земле. До основания.

– К ебеням, – радостно поучаствовал в разговоре Магог.

– Причем не сразу, – продолжил Гог, – а постепенно и с наибольшей жестокостью. Мы, скажем, примемся убивать детей на глазах у матерей или, к примеру, разрезать животы беременным женщинам и зашивать туда живых крыс. – Он дал словам повисеть в светло-сером воздухе помещения, которое, как заметил Агафонкин, стало еще меньше и теснее. – И заставим, дражайший, вас на это смотреть. Чтобы вы, значит, поняли, что натворили. А потом, когда смотреть будет не на что и не на кого, выколем вам глаза. Оскопим. Покроем язвами и поселим в них зловонных червей. – Гог причмокнул от удовольствия. – И оставим жить. Одного на всей Земле. Надеюсь, – улыбнулся Гог, – надеюсь, вы, друг мой, не сомневаетесь, что мы это можем?

Агафонкин не сомневался.

– Напугали, – признался Агафонкин. – Трепещу. Готов помочь.

Гог отодвинулся и стал нормального цвета. Он кивнул.

– Рад, рад, Алексей Дмитриевич, что вняли гласу рассудка, – сказал Гог. – По рукам, значит? – Он благоразумно не протянул Агафонкину руки и поспешил добавить: – В фигуральном, так сказать, смысле.

– Так куда я должен отправиться за юлой? – спросил Агафонкин.

– Это вам и предстоит выяснить. – Гог потер ладони, словно замерз. – Проследить цепочку, приведшую к этому Сдвоению. И вернуть юлу.

– А что я скажу Получателю, давшему мне Назначение на Выемку? Как объясню, что отдал юлу вам? – спросил Агафонкин.

– Соврите что-нибудь, – посоветовал Гог. – Впрочем, нам все равно. Можете и правду сказать. Что он с вами сделает, это другой вопрос.

– Если бы мне мое не отдали, – Магог перестал вязать и повернулся к Агафонкину: – Или даже чужое… – Он не нашелся что сказать – так, вероятно, это было страшно.

– Понятно, понятно, – вздохнул Агафонкин. – Вы, кстати, что вяжете? Что это будет?

– А по хую, – радостно сообщил Магог. – Лишь бы серое.

Неожиданно лицо Гога заполнило пространство. Агафонкин мог видеть только его огромные, сложившиеся трубочкой губы. Губы потянули в себя воздух и вместе с воздухом – Агафонкина, которого втянуло внутрь, как в темный туннель.

Это и был туннель. Это была Тропа без Событий, без Носителей, без Времени. Единственным обитателем этой Тропы был летящий неведомо куда Агафонкин.

“Куда я?” – подумал Агафонкин. И вынырнул на свет.

Он не успел понять, где он, как на него накинули душный плотный мешок.

Сцена у памятника,

в которой происходит знакомство

Никто – даже самые близкие – не знал, что Катя Никольская не так уж любит театр. Все вокруг – и муж Саша, и ближайшая подруга Алина, и сама Катя – были уверены, что она живет театром и любит его, пожалуй, не менее, чем Виссарион Григорьевич Белинский. “Ах, любите ли вы театр, как люблю его я?” – могла бы спросить Катя Никольская, и ответ – честный, правдивый ответ – был бы: любите. И скорее всего много более.

Что же Катя любила? Что заставляло ее сердце биться быстрее, кровь бежать скорее и придавало миндалевидным глазам орехового цвета тот особый золотистый блеск, которому так завидовали подруги? А вот что: мороженое пломбир (без палочки), кизиловое варенье (без косточек), теплая ванна по утрам (чтоб ласкала и наливала кожу розовым жаром), свои ноги (особенно в туфлях на каблуках), шелковый халат (на голое тело), узкие юбки (хотя плиссированные ей тоже шли), начало романов (когда договариваешься с ним глазами, когда слов еще не было, да они и не нужны), красивые подарки (чтоб обязательно в коробке и перевязано разного цвета лентами), большие автомобили (с кожаными сиденьями), мужские взгляды (да, я такая красивая, знаю, знаю), актера Марка Бернеса (ах, если бы…) и все пушистое (приложить к щеке). Театр, как видите, в этот список не входил, хотя Катя в нем и работала, не получая, правда, больших ролей (они шли заслуженным), собиралась работать и дальше. Она хорошо пела, что ценилось в Театре оперетты, лирико-колоратурное сопрано – прозрачный тембр в верхнем регистре, но и другие (особенно эта уродина Никонова) пели хорошо. Все последние постановки делали упор на более высокие женские партии, требующие взятие фа или си малой октавы, а Катин диапазон начинался с первой октавы. И никак не выше. Зато фа в третьей октаве – пожалуйста.

Из всего, что Катя любила, более всего она любила мечтать. Ничто не доставляло ей такого счастья, как разукрашивать свою жизнь – так дети разукрашивают картинки-раскраски. У нее были особые цвета для разных оттенков радости, и Катя часами раскрашивала свои фантазии в эти цвета – от нежно-розового – начало, завязка – до темно-вишневого – цвета абсолютного, глубокого счастья. Этот цвет заливал ее и во время оргазма, который, увы, она достигала с мужчинами крайне редко из-за их невнимательности, торопливости и эгоизма. Потому Кате чаще всего приходилось самой заботиться о своих телесных нуждах.

Но оргазм, поверьте, был не главной Катиной фантазией. Он скорее был дополнительным украшением, как твердая, сладкая бледно-розовая розочка из крема на белом валике сливочного мороженого, выступавшем над краями вафельного стаканчика. Можно и без розочки, хотя с нею вкуснее. Главное, чтоб мороженое досталось именно то, которое хотелось. И тогда, когда хотелось.

Катины фантазии были по большей части связаны с мужчинами: как он войдет в комнату, как задержит на ней взгляд (она, конечно, тем временем будет оживленно беседовать с Алиной), как, выдержав паузу, наградит его за внимание к себе поднятием длинных, тщательно накрашенных ресниц, как они начнут безмолвный разговор – сперва чуть задерживая друг на друге взгляды, затем все дольше, все откровеннее. Когда она выйдет в гардероб ресторана (а именно ресторан был частым местом Катиных фантазий), он вдруг окажется рядом, возьмет у швейцара длинное пушистое пальто, подаст ей и не сразу, не сразу уберет тяжелые кисти рук с ее плеч. Они постоят так, молча, отражаясь в большом зеркале, затем он повернет Катю к себе и скажет что-нибудь значительное, определяющее их дальнейшее счастье вместе, но что – Катя отчего-то не могла придумать, и эта фраза оставалась незаполненной, неисполненной, зовущей, как приоткрытая дверь. Что потом – представлялось чередой смутных картинок, сквозь которые проступал глубокий вишневый цвет.

Ничего этого с Катей не случалось, то есть случалось, но другое – рваное, обрывочное, несовпадающее с нарисованным и напридуманным, и это реальное Кате приходилось докрашивать, допридумывать и убеждать себя, что оно и есть то самое. Жизнь, однако, предлагала другие цвета и другие картинки.

Кроме того, был муж Саша. Катя не то чтобы его не любила, а как-то и не думала, что должна любить. Она его уважала и заботилась о нем, благодарная за покойную жизнь и достаток. Он же любил Катю, как любят красивые игрушки – осторожно, с почтением, оберегая от случайных поломок. Саша был идеальным мужем. Идеальным родственником – старший брат, дядя. Но при чем тут любовь?

Холодный выдался день, хотя и октябрь: хорошо, что надела теплые сапоги, думала Катя. Трава газона на Пушкинской площади побелела от ночных заморозков и стала похожа на седой бобрик старого солдата. Солнце пряталось от москвичей и гостей столицы за низкими грязными облаками, решив, видимо, не показываться до первого мороза. Дождь, висевший над городом все утро, закончился в центре, продолжая затягивать темным покрывалом мокрого неба окраины Москвы. Шел особый час суток – между дневным светом и началом сумерек – отрезок дня, считавшийся Катей временем исполнения пригрезившегося. Время между дневной репетицией и вечерним спектаклем. Время возможного.

Катя, подложив сложенную вдвое газету “Труд”, села на лавочку и достала коробку папирос “Северная Пальмира”. Их курил еще Чкалов, и початую пачку “Северной Пальмиры” нашли в кармане его кожаной куртки в скованный морозом декабрьский день его гибели на Ходынском поле. Многие Катины подруги предпочитали женские папиросы “Аза”, но Катя курила “Северную Пальмиру”, хотя выходило и дороже. Честно сказать, курить ей было вовсе не нужно, плохо для связок, и так у нее голос ниже, чем теперь в опереточной моде. Катя это знала, но не могла себе отказать в удовольствии от тепла папиросного дыма в легких, как не могла (да и не хотела) отказывать себе в других удовольствиях.

У нее не оказалось спичек.

“Как всегда, – расстроилась Катя. – Ну, как всегда – что-то обязательно не так”. Она вздохнула и оглядела поделенное бронзовым поэтом пространство: площадь была пуста, лишь несколько смирных старушек сидели поодаль, безмолвные, как высившаяся перед ними статуя русского эфиопа работы скульптора Опекушина.

Катя вздохнула и уже собралась было убрать коробку “Северной Пальмиры” в сумочку, когда из последождевого тумана, начавшего редеть от быстро холодевшего воздуха, появился Он. Высокий, с копной каштановых кудрей, весь нездешний, чужой. Он сел рядом с Катей на лавочку, не спросив ее разрешения.

Кате понравилась эта решительность – она любила в мужчинах уверенность: это значило, что мужчина знал себе цену, и цена та была высока. Катя посмотрела незнакомцу в глаза и прочла в их зелено-медовом отливе свою участь. Сердце прыгнуло в сторону, словно решило, что его место справа, и радостно затрепыхалось, как трепещет вытащенная из воды рыба. Кате стало трудно дышать и захотелось, чтобы он поцеловал ее прямо сейчас, без слов – властно, по-хозяйски. Она была готова пойти с ним куда угодно, без обещаний, без будущего, без условий. Катя знала: это был Он.

Незнакомец смотрел на нее без улыбки. Затем он сунул руку в карман легкого, не по погоде, плаща и достал зажигалку с профилем неизвестного Кате мужчины в фуражке (это был Юрий Алексеевич Гагарин, полетевший в космос через пять лет, и знал бы Митек, что Агафонкин взял в 56-й год зажигалку, выпущенную в 62-м, ох, что бы Митек сделал! Подумать страшно). Катя прикурила длинную папиросу и кивком поблагодарила Агафонкина. Она ждала.

Агафонкин молчал. Ему было холодно, промозгло и хотелось в тепло, с большой кружкой горячего кофе, вдыхать ароматный терпкий пар. Он смотрел на женщину, ожидающую от него важных слов и решительных действий, и думал о цепочке событий, что привели его в этот холодный, сырой октябрьский день 56-го года. Катя ему не то чтобы не нравилась, но он, признаться, не находил в ней ничего особенного. Впрочем, ничего особенного Агафонкин в женщинах и не искал. – Катерина Аркадиевна. – Слова дались легче, чем он ожидал. – А ведь это не первая наша встреча.

как? где? когда? как она могла забыть эти зеленые глаза эти словно нарисованные полные губы эти большие властные руки все еще державшие уже не нужную зажигалку?

Мысли налезали друг на друга, роились, словно растревоженные пчелы, в Катиной голове, но решительно, решительно Катя Никольская не могла ничего вспомнить. Она подняла глаза – робко, испуганно, чтобы встретить его взгляд, и попыталась улыбнуться. Этой улыбкой Катя надеялась заслужить прощение за то, что не помнила их предыдущих встреч. Ей вообще нравилось чувствовать себя с мужчинами виноватой: это оправдывало ее усилия заслужить их расположение.

Агафонкин – из озорства – чуть было не рассказал Кате об их первой встрече, что прошла на диване в ее гостиной, но вовремя остановился: по календарю до этой встречи оставалось три недели.

– Я видел вас в театре. – Он, как обычно, врал, не задумываясь что сказать, словно слова были налиты в него кем-то другим и теперь лились из открытого этим же другим крана. – Ходил на спектакли, чтобы посмотреть на вас хотя бы издали. А сегодня вот решился подойти…

Катя затянулась папиросой, выпустила дым в сторону и сказала:

– Я очень рада, спасибо. В каких же ролях вы меня видели?

– Во всех, – без промедления ответил Агафонкин. – Не пропустил ни одной. Я, признаюсь, не люблю оперетту и ходил в театр исключительно из-за вас. Чтобы вас увидеть. Послушать. Почувствовать.

Он взял Катю за руку и поцеловал маленькую ладонь в замшевой перчатке. Не отпуская руки, поглядел в глаза.

– Ты мне нужна, – сказал Агафонкин (это была правда). – Ты мне нужна, Катюша.

Катя перестала дышать, и сердце ее остановилось.

вот оказывается эта фраза эти слова что мужчина всегда произносил в ее фантазиях и которые катя никогда не могла придумать! ТЫ. МНЕ. НУЖНА.

В Катиных мечтах встреча обрывалась на его первых словах, заглушенных шумом неизвестности, непридуманности, неясности, и дальше начинались картинки, оттого что над картинками была Катина власть, а над словами не было. Но теперь слова были произнесены. Все свершилось. Все свершалось. Здесь и сейчас.

Катя смотрела на незнакомца. Ей не хотелось говорить, ей хотелось, чтобы продолжал говорить он, чтобы увел ее куда-нибудь, где бы они были одни и чтобы никогда оттуда не возвращаться.

– У нас сегодня “Фиалка Монмартра”, – сказала Катя. – Я занята только в первом акте. Могу к девяти уже уйти.

– К девяти? – спросил Агафонкин. Он подумал, что было бы хорошо показать нетерпение: – Только к девяти?

– Грим нужно снять, – объяснила Катя. – Я постараюсь пораньше.

Она знала, что пораньше не выйдет, но хотела убедить его в своем желании быть с ним побыстрее. И навсегда.

Агафонкин улыбнулся. Он знал, что может врать этой женщине сколь угодно много, потому что это не изменит уже прожитой ею жизни. То, что происходило, происходило здесь и сейчас и не имело последствий. Кроме того, неожиданной робостью и детской тревожностью – она начинала ему нравиться. Агафонкин вспомнил об их первой встрече, которая – если верить календарю – еще не состоялась. Вспомнил ее ласки на большом синем диване с пуговицами, и Катя начала нравиться ему еще больше. “А что, – подумал Агафонкин, – поживу здесь, в 56-м, до 11 ноября, потом приду к ней на Стромынку и заберу юлу. А там посмотрим”. Что посмотрим, Агафонкин так и не додумал, оттого что додумывать было нечего. Нечего было и смотреть.

Оставаться в Москве 56-го Агафонкин не собирался: он уже жил в этом пространстве-времени пару раз и помнил лихорадочный воздух страны, выяснившей, что ею на протяжении тридцати лет правил тиран, власть которого над людьми теперь отменили – посмертно. Да и незачем было Агафонкину оставаться в Москве 56-го, если он мог очутиться в любом Событии, когда хотел. Был бы подходящий Носитель.

Агафонкин встал и потянул Катю за собой. Она поднялась, не сводя с него глаз, вся – ожидание, надежда, томление. Агафонкину стало ее жаль, но не настолько, чтобы перестать врать: юлу-то нужно вернуть.

– В девять перед служебным входом. – Он подумал было поцеловать ее в полураскрытые, чуть лиловые от холода губы, найти ее узкий горячий язык, но вовремя вспомнил, что подобное не было принято в Москве 56-го: влюбленные не целовались на улицах.

Да и не был Агафонкин влюблен. Хоть и начинал тревожиться, отчего он так часто себе об этом напоминает. Он вообще слишком много думал об этой женщине. С чего вдруг? Обычно Агафонкин о женщинах особенно не размышлял: они сами появлялись в его жизни и сами из нее уходили. Он никогда не пытался ни одну из них удержать, понимая лучше других людей на свете, что все, что случается, никуда не исчезает, продолжая повторяться вечно, и зная, что в отличие от других он может в это случившееся вернуться. С Катей он отчего-то не был в этом уверен.

“Сдвоение подвело”, – решил Агафонкин, шагая к Старопименовскому переулку, где он собирался найти Носителя для возвращения в 2014-й. Хотя ничего хорошего его там не ждало.

Сцена в читальне,

в которой возникает вопрос о баяне

Агафонкин знал, что нужно сделать: найти Платона. Обсуждать свои страхи с Матвеем Никаноровичем и Митьком в Огареве было опасно: все прослушивалось. Тем более что Матвей Никанорович был вынужден притворяться младенцем. Говорить же с Митьком – бесполезно: ничего, кроме упреков в потере юлы, Агафонкин не ожидал услышать.

Жизнь обитателей Квартиры в Огареве проходила в комфорте и непрестанном наблюдении. Агафонкину разрешили проживать с Митьком и Матвеем Никаноровичем в отдельном домике, снаружи которого дежурили трое охранников, менявшихся раз в сутки. Они были вежливы и в дом не входили.

Одного из них Агафонкин выбрал Носителем, поскольку тот родился в поселке Коминтерн Рязанской области, неподалеку от деревни Малая Алешня, где находилась усадьба Удольное. Через него Агафонкин иногда брал Тропу в те края, а там – на подвернувшихся местных стариках – добирался к себе в XIX век, где его ждали земские реформы, ставшие свободными землепашцами алешнинские мужики, либеральный поп отец Филарет и сенная девушка Варя. Сенной Варя, понятно, считалась при крепостном праве, а ныне – после реформы – называлась по-новому – горничной. Она от этого любила Агафонкина никак не менее.

Поживет Агафонкин в Удольном месяц-другой, отдохнет и вернется в то же мгновение, из которого взял Тропу. Никто и не замечал. Кроме Митька, непонятным образом знавшего, когда Агафонкин отлучался из их совместного настоящего. Митек прищуривался, укоризненно качал головой и пожевывал свои желтые губы.

– Опять? – интересовался Митек, внимательно разглядев вернувшегося, скажем, с какой-нибудь дальней войны Агафонкина. – Где шастал-то? Все, поди, девки на уме.

На расспросы Агафонкина Митек по обыкновению отвечал свое, митьковское:

– Как не знать-то? На тебе ж написано, когда ты с Тропы возвращаешься. От тебя другим временем пахнет.

Что написано, как пахнет время – Агафонкин от Митька добиться не мог.

Встречаться с Платоном в 2014-м Агафонкин считал опасным: Платон был единственным человеком во внешнем мире, знавшим о Квартире, и Агафонкин не мог его подставлять. Огаревские наверняка имели возможность проследить за Агафонкиным в этом времени, и оттого Агафонкин выбрал встретиться с Платоном до своего рождения; он надеялся, что там искать не будут. Но сперва предстояло выполнить Доставку.

Сейчас, в холодный, промозглый апрельский день 1965 года, стоя на режущем ветру с плывущей к Финскому заливу Невы (кожаная куртка на меховой подстежке не спасала), Агафонкин сложил руки рупором и прокричал – в шестой уже раз:

– Володя! Сережа! Вернитесь немедленно! Немедленно!

Льдин было три: на дальней, почти посередине реки с длинным деревянным шестом в руках стоял тринадцатилетний Володя Путин и что-то весело кричал старавшимся держаться ближе к берегу братьям Сереже и Вите Богдановым. Каждый из мальчиков был капитаном своей льдины, и неторопливая невская вода уносила их все дальше – к Балтийскому морю. Агафонкин начинал тревожиться, да и мерзнуть на ветру не хотелось.

– Вернитесь сейчас же! – протрубил в сложенные горстью ладони Агафонкин. – Если не повернете, я иду за родителями! Володя! Сейчас к отцу твоему на завод схожу! Он тебе всыплет, как положено!

Агафонкин к этому времени хорошо знал семью Путиных: Владимир Спиридонович отличался суровым нравом и на выходки сына смотрел без снисхождения.

Путин задумался, остановил свою льдину, оттолкнувшись шестом от другой, медленно плывущей мимо.

Он повернулся к Агафонкину и крикнул надтреснутым от недавней ангины голосом:

– Дядь Леш! Пусть Серега и Витька признают, что я дальше заплыл! Что я выиграл!

“Вот в чем дело”, – подумал Агафонкин.

Через час, укрывшись от ветра и холодного, секущего лица снега в районной библиотеке, Агафонкин и веселый, хотя и промерзший в пальтишке на жидкой вате, Володя Путин сидели рядом за столом, разложив перед собой подборку журнала “Пионер” за прошлый год. Они даже не делали вида, что рассматривают сброшюрованные вместе номера: старая библиотекарша не обращала на них никакого внимания, углубившись в только вышедший роман Григория Бакланова “Июль 41 года”. Агафонкина и Путина это устраивало.

– Ты чего на льдину полез? – спросил Агафонкин. – Утонуть захотел?

Володя посмотрел на него с удивлением: утонуть?

– Не, дядь Леш, у нас соревнование было – кто дольше на льдине продержится. У кого очко не сыграет.

– Что за выражения, Володя?! – недовольно сказал Агафонкин; он рос с людьми, придерживавшимися строгих лексических норм, и любая языковая вульгарность его коробила. – Ну, кто так разговаривает?

– Да все, – тихо, чтобы не нарушать тишину зала, заверил его Путин. – Это вы один нормально не разговариваете. А все другие так говорят. И чего такого?

“Надо будет его речью заняться, – подумал Агафонкин. – Неудобно, все-таки – будущий руководитель страны”.

Вслух он сказал:

– Мы еще побеседуем о твоем поведении, Володя. И как ты тряпками в классе бросался. Ты думаешь, нам ничего не известно?

Путин, нисколько не напуганный, уставился в окно, словно ожидая найти там объяснение своему поведению. Не нашел. Повернулся к Агафонкину.

– Я это… – Он запнулся. – Так меня за это уже наказывали: отца в школу вызывали. Ну, он мне потом, конечно…

– И правильно, – согласился Агафонкин. – И правильно.

Он вздохнул, показывая недовольство Володиным поведением. “И вот из такой шпаны… – думал Агафонкин. – Ладно, чего теперь”. Он решил начать Доставку.

– Назови себя, – потребовал Агафонкин.

Путин, привыкший к ритуалу Доставки, скороговоркой, проглатывая первый слог имени, назвался:

– Влодя Путин.

– Молодец, – похвалил его непонятно за что Агафонкин. – Тебе письмо.

Он ждал, пока Володя прочтет письмо – две страницы из школьной тетради в линейку. Агафонкин не интересовался содержанием Объекта Доставки – его дело передать. Он вспоминал, что нужно сказать на словах.

Володя закончил читать, поглядел на Агафонкина, затем снова в письмо.

– Чего это я в музыкальную школу должен идти? – спросил Володя. – Ну, для чего в музыкалку-то, дядь Леш? Совсем уже…

“А действительно, зачем ему в музыкальную школу?” – дивился Агафонкин. Он строго посмотрел на маленького, недовольно сопящего Путина. Ему было его жаль.

– Что в письме написано? – потребовал Агафонкин.

– Чтоб я шел в ДК Жданова на баяне учиться, – ответил Путин. – Чего мне этот баян? Да и ходить далеко.

– Володя… – Агафонкин много раз зарекался, что не будет комментировать письма Отправителя. Он подумал, что по возвращении потребует от Отправителя аргументировать свои требования к ребенку Путину так, чтобы у того не возникало вопросов, требующих его, агафонкинского, вмешательства. Он знал, что Отправитель улыбнется – обаятельно, широко, задушевно – и пообещает впредь так и делать. Но делать ничего не станет. – Володя, – повторил Агафонкин, – мы с тобой много раз об этом беседовали. Мы тебя для чего готовим? Забыл?

– Для подвига, – тихо сказал Путин. Он стал еще бледнее, чем обычно.

“Может, плюнуть, отказаться от этой Доставки? – в который раз прикидывал Агафонкин, думая, как он скажет это Отправителю. – Ну, что он сделает? Не станет же он, в самом деле…”

“Станет”, – вздохнул Агафонкин. Он вспомнил первый разговор с Отправителем.

Агафонкин чувствовал, что утро. Не раннее, а так, посередине. Видеть свет он не мог: плотная ткань мешка, натянутого на голову, продолжала ночь, всегдашнюю ночь Тропы.

В туннеле не бывает другого времени суток – стоит тьма, лишь тени Событий проносятся по сторонам от Наблюдателя. Если, конечно, присматриваться.

Хотя в туннеле, из которого он попал туда, где сейчас находился, не было и теней.

Агафонкин сидел с мешком на голове, привязанный к стулу, и пытался понять, сколько людей в комнате. Люди говорили шепотом, и слова их, хотя и различимые, не позволяли составить точного мнения ни о месте, ни о времени.

Кое-что он, однако, знал: по хамскому тембру голосов можно было определенно сказать, что он находился в современной России. По отрывистости фраз – что люди вокруг служивые. По волнению в комнате – что ждали начальство.

“Подождем, – решил Агафонкин. – Мне спешить некуда”. Он знал, что где бы он сейчас ни был, это лучше, чем там, где были Гог и Магог.

Тишина наступила раньше, чем открылась дверь. Агафонкин почувствовал, как все подтянулись, сковали взгляды, сцепили челюсти. Дверь закрылась, шорох отодвигаемых стульев, тишина. Ожидание. Готовность исполнять.

Его рассматривали. Что пришедший мог видеть через мешок? Наверное, что-то видел. Агафонкин молчал, понимая: чем минимальнее его реакция на происходящее, тем труднее захватившим его людям понять, что он чувствует, чего опасается, чего страшится.

А чего ему страшиться? Он – бессмертен.

– Мешок снимите.

знакомый голос кто бы это мог быть?

Шепот, возражения, уговоры.

Снова голос:

– Мешок снимите, сказал. Нам поговорить нужно.

Тишина. Снова шепот – консультируются.

К Агафонкину подошли. Постояли. Оттянули вверх дно мешка над головой и разрезали ножом.

Агафонкину стало легче дышать. Он с удовольствием пошире раскрыл глаза, наполняя их желтым электрическим светом.

Аккуратно, медленно мешок стянули до плеч.

Так он познакомился с Отправителем.

“Интересно, – думал Агафонкин, рассеянно перелистывая страницы подборки журнала “Пионер” за 1964 год, сообщавшие о триумфальной победе советской сборной на зимней Олимпиаде в Инсбруке. – Интересно, что Отправитель сказал бы маленькому Володе, доведись им встретиться? Когда между ними не письмо с инструкциями, как жить, и пропасть в пятьдесят лет, а лично, глядя в глаза?”

– Дядь Леш… – Путин потянул его за рукав, словно чувствовал, что Агафонкин был далеко. Он подождал, удостоверился, что Агафонкин не только на него смотрит, но и слышит его. – Дядь Леш, я на подвиг – готов, – заверил Володя. – Но при чем тут баян?

Сцена в постели,

в которой обсуждается проблема каузальности

Алина Горелова всю жизнь жила в комнате, где жила. Когда-то ее комната была одной из трех в просторной квартире на Чистых прудах, принадлежавшей их семье, и маленькая Алина бегала по залитому густо-лиловой тьмой коридору, радуя своей беготней отца-генерала и мать-партработницу. Когда включали большую, похожую на пальмовый лист, лампу с желтым абажуром, стоящую на застеленном чем-то бархатно-зелено-рубчатом столике между входной дверью и шкафом с книгами, старые обои коридора оживали, и скачущие по ним всадники подкрашивались тенями предметов коридорного обихода и скоплениями мушиных следов. Впереди всех скакал всадник в шлеме. Алина собиралась выйти за него замуж, когда вырастет.

Отец умер сразу после войны; не будучи ни ранен, ни контужен – он провел войну далеко от передовой, отвечая за снабжение фронта, но вот умер и все. Отец был сравнительно не стар и его не тронули в 37-м, несмотря на дружбу с Якиром. Что спасло – он и сам не знал.

После смерти отца Гореловых уплотнили: в комнате, где раньше был отцовский кабинет с зеленого сукна столом и тремя книжными шкафами, поселилась семья с маленьким ребенком, плакавшим день и ночь о своем детском горе. Алине было странно находить в их ванной чужие полотенца и замоченную в тазике для стирки чужую одежду или оставленную на их кухне чужую посуду.

Она привыкла к этой новой совместной жизни, и время в квартире продолжало течь, капая часами и днями в бездонную бочку прожитого: кап-кап, кап-кап. Алине хотелось знать, куда уходит время, что становится с плачем соседского ребенка, с кипением чайника на плите, с играми теней под потолком – куда исчезает то, что исчезает, и исчезает ли оно навсегда? Она думала, что все это хранится где-то в темном месте, как мама хранила игрушки для елки, доставая их из большой, обклеенной красным бархатом коробки раз в год, и Алина ждала, когда придет время – достать ушедшее. Она не задумывалась над тем, кто это сделает, но верила, что однажды прошедшее вернется и можно будет заново пережить сладкий холод мороженого, съеденного в Парке культуры год назад, или радость от теплого летнего дождя в прошлом августе.

Будучи уже взрослой, Алина все же надеялась, что наступит час, когда жених в шлеме с острым шишаком сойдет с потрескавшихся обоев в темный коридор квартиры, где ей оставили одну комнату – ее детскую, подхватит Алину, посадит на побуревшего от времени и грязи обойного коня, и они ускачут в незнамо куда от соседей, Москвы 50-х, мелких ролей в Театре оперетты и нечастых романов с женатыми на ком-то другом мужчинами.

Жизнь Алины проходила в ожидании возвращения прошедшего и наступлении обойного счастья. Прошлое должно было стать будущим, оттого что настоящее будущим не становилось никак. Она часто думала, почему так, беззвучно плача по ночам в комнате, где жила с детства.

Ах, если б только Алина могла расспросить об этом Агафонкина, лежавшего в данный момент на ее кровати в этой самой комнате и также размышлявшего о прошлом и будущем. Хотя скорее Агафонкин размышлял о каузальности. В его мире каузальности, то бишь причинной связи событий во времени, при которой событие в ранее происшедшем (причина) определяет последующее (следствие), такой детерминистской картине в Мире Агафонкина не было места. Чашка в Событии Б разбивалась не от того, что ее столкнули со стола в Событии А, а потому просто, что Событие Б было таковым. Ведь Событие Б существовало не после События А, а одновременно с ним. Все эти Лапласы и Спинозы, приверженцы механистического детерминизма, руководствовавшиеся чисто повседневной, интуитивной картиной мира, просто не знали того, что было известно Агафонкину. Хотя сейчас он не был уверен в своей правоте.

Катя прижалась к нему и поцеловала в шею. Она лежала на Агафонкине, длинные ноги согнуты в коленях, он все еще в ней, оба влажные от любви и близости тел. Ее волосы, освобожденные из аккуратно заколотого пучка, щекотали Агафонкина, и он вдыхал их запах – арбузная свежесть. В Катиных волосах жил холод, принесенный ими с улицы.

– О чем думаешь, Алеша? – Катя приподнялась на локте и смотрела Агафонкину в глаза, пытаясь разглядеть в угольной темноте комнаты его мысли.

Агафонкин знал ответ на этот вопрос – выучил за годы любви со многими женщинами в разных столетиях. Женщины менялись, эпохи менялись, но ответ, который они ждали от мужчины, оставался тем же.

Агафонкин улыбнулся, глазами, однако показывая серьезность:

– О нас с тобой, Катюша.

Он погладил ее по пушистым волосам и привлек к себе, чтобы не смотреть в глаза. Катя засмеялась – тихо, мелодично – и снова прижалась к Агафонкину. Ее горячий язык проник внутрь его уха, ее влажные губы бродили по его шее, пытаясь найти лучшее место для поцелуев, и Агафонкин почувствовал, что снова начал крепнуть внутри нее, раздвигая охватившую его плоть, заполняя тугое, влажное пространство, проникая все дальше, дальше. Он отметил, что до странности безучастен, наблюдая за изменениями в собственной физиологии с интересом ученого, обозревающего эксперимент, участником которого он – по странному стечению обстоятельств – является. Что происходило – происходило помимо него, как произносимые им слова говорились Агафонкиным вне их смысла – знакомый, хорошо отрепетированный ритуал, не наполненный верой. Он любил, как и жил – помимо происходящего: в стороне, вовне, извне.

Агафонкин знал, отчего так: он был Неинерциальный Наблюдатель и скользил по собственной траектории. Жил в собственной системе отсчета. Он мог прикоснуться к чужой Линии Событий, к чужой жизни, но не мог сделать ее своей или себя ее частью. Правило Курьера: не вмешиваться. Агафонкин и не вмешивался.

Катя, почувствовав его стремление внутрь, издала что-то среднее между мурлыканьем и стоном и прижалась к Агафонкину еще больше, разведя бедра в стороны. Она начала двигаться вместе с ним, поймав его ритм, прижимаясь, когда он двигался внутрь, поднимая бедра, когда Агафонкин уходил в Алинину кровать. Иногда она замирала, позволяя его ладоням, державшим ее бедра, взять контроль, притянуть к себе, когда он сочтет нужным, а иногда Катя вдруг поднималась, садилась, закинув длинные волосы за плечи, и начинала двигаться по кругу, словно была колесом жернова, насаженным на ось. Теплая волна разливалась по долгому, мускулистому телу Агафонкина, достигая кончиков пальцев, скользя мурашками по коже, словно морской ветер – горячий, влажный. Агафонкин притянул Катю, обнял и, качнувшись, перевернул на спину, оказавшись сверху. Она обхватила его ногами, сцепив их у него на пояснице, и замерла, отдавшись его воле.

Агафонкин соврал: он думал не о них, а о Лапласе и Теории детерминизма. Говорить об этом он счел неромантичным, оттого и соврал. Хотя толика правды в его словах была: Агафонкин думал о каузальности как принципе детерминистской картины мира в применении к ним двоим. Вернее, к тому, как он попал в этот ноябрьский вечер 56-го года (здесь нужно сказать, что происходило это 6 ноября, а то мы запутаемся в датах, а даты – как остановки автобуса вдоль его маршрута – важны на Линии Событий).

Агафонкин пришел в комнату Катерины Аркадиевны в Доме ветеранов сцены, заполненную, словно старая шкатулка, ее прошлым, и, осмотревшись вокруг, увидел на тумбочке старую тетрадь в черном псевдокожаном переплете. Агафонкин был человек порядочный и не читал чужих записей, но как-то непроизвольно открыл тетрадь. Открыл и увидел на странице справа: “23 октября 56-го я познакомилась с Алешей, после репетиции, перед вечерним спектаклем. Пушкинская площадь. Так началось мое горе”.

Странная получалась цепочка: выходило, что первый раз он встретил Катерину Аркадиевну в так называемом прошлом 11 ноября 56-го года. Затем вернулся в 2013-й и нашел ее дневник, где говорилось, что они знакомы с 23 октября 56-го. И тогда – чтобы выяснить, как это произошло, – он взял Тропу в это самое 23 октября и действительно встретил Катю на Пушкинской площади. Как и было сказано в ее дневнике.

Вопрос, мучивший Агафонкина, пока он вжимал стонавшую Катю в привыкшую к целомудренному одиночеству кровать Алины Гореловой, был прост: стал бы он брать Тропу в 23 октября 56-го, если бы не прочел об их встрече в Катином дневнике в 2013-м?

Эх, Лаплас…

В следующий момент Агафонкин перестал думать о детерминизме и прочих причинно-следственных связях. Он вообще перестал думать.

Катя, накинув Алинин халат, пошла в ванную и вернулась оттуда с влажным полотенцем, которым обтерла Агафонкина везде, где считала необходимым.

Поцеловав в губы, сказала, грустно улыбнувшись:

– Нужно идти, Алеша. Я обещала Алине, что мы к десяти уйдем, а то ей придется на улице мерзнуть. – Помолчала, позволив тишине в комнате наполниться неизбежностью расставания, и спросила: – Когда мы теперь увидимся?

когда?

Агафонкин решил не форсировать события, не произносить заветную дату вслух. Все должно было совершиться само собой, естественным путем, и только тогда это станет подтверждением его новой Теории о причинно-следственной связи событий. Хотя даже самому себе Агафонкин боялся в ней признаться.

– А когда ты сможешь, Катюша? – Было важно, чтобы все произошло не по его, агафонкинской, инициативе. – Когда ты сможешь, и я смогу. Я сейчас… в отпуске.

Катя улыбнулась.

– У нас праздничные спектакли до 10-го, я во всех занята, и Саша на праздники дома. А 11-го он на три дня уезжает в командировку, на Урал. У меня 11-го только дневная репетиция – до четырех, потом я свободна. Приходи ко мне домой, на Стромынку, к пяти.

“Вот и все, – подумал Агафонкин. – Вот так все и произошло”. Ему стало страшно.

– А ничего… – он запнулся, – что мы… будем у тебя? Соседи, там. Ты все-таки замужем.

– У нас на площадке один сосед – Петр Васильевич, пенсионер. Он из квартиры выходит раз в день – за газетами. – Катя встала – клин ее тела белел в разошедшемся на груди Алинином халате. – Приходи 11-го к пяти и оставайся до 14-го. Я домработницу отпущу к родным, в Тулу, она давно просилась, а Саша вернется только 14-го вечером. 12-го у меня нет спектакля, 13-го я выхожу в самом начале второго акта, а потом быстро разгримируюсь – и домой.

Агафонкин одевался, слушая Катины планы, и думал, почему он поменял их встречу 11-го с пяти вечера на час дня. Ему предстояло это выяснить. И выяснить скоро.

– Придешь? – Катя уже оделась и забирала волосы в пучок, вслепую, без зеркала, закалывая шпильками, собранными с подушки. – Представляешь, Алеша, мы с тобою будем вместе три дня!

Она засмеялась и чмокнула сложенными бантиком пухлыми губами воздух Алининой комнаты, воздух, непривычный к счастью:

– Три дня и три ночи.

Сцена у вокзала,

в которой подвергается сомнению параметр комптомизации эффекта Сюняева – Зельдовича

Платон Тер-Меликян хотел пить. Миусский сквер, где он сидел на лавочке теплым вечером 27 июля 1979 года, был, словно пиала с горячим чаем, до краев налит прогретым за день воздухом, напоен ароматом сожженных шин и выхлопных газов. Отдельные граждане, неравномерно распределенные по прямоугольнику сквера, томились от недостатка прохлады и ждали дождя. Лишь дети и собаки казались счастливыми в асфальтово-бензиновом мареве, знойной дымкой висевшем над центром Москвы.

Платон хотел пить. Он ничего не ел и не пил с утра и только сейчас, выйдя на улицу, позволил себе это почувствовать. День прошел, пролетел, пронесся, питая Платона впечатлениями, идеями, находками – всем тем, что составляло смысл его существования. Это был второй день его работы в Институте прикладной математики вблизи Миусской площади, к которой прилегал сквер. Он до сих пор не мог поверить, что его взяли в ИПМ сразу после окончания мехмата: в академические институты обычно принимали исключительно аспирантов.

Сегодня Платон видел легендарного Зельдовича. Яков Борисович шел по коридору, беседуя на ходу с Гельфандом, руководителем отдела теплопереноса, где работал Платон, отдела, отвечавшего за математическое моделирование институтских исследований.

Проходя мимо вышедшего покурить Платона, Гельфанд остановился и сказал Зельдовичу:

– Вот, Яша, наше последнее приобретение – Платон Тер-Меликян. Очень толковый. Гляди, скажу ему, и он пересчитает ваш с Сюняевым эффект. Покажет, как вы там напортачили.

Платон задохнулся от волнения: эффект Сюняева – Зельдовича, определявший изменение интенсивности радиоизлучения реликтового фона звезд на горячих электронах межзвездного и межгалактического газа, считался одним из основополагающих принципов современной астрофизики и позволял узнать возраст небесных тел. Мало того, этот эффект давал возможность понять процесс начальной стадии расширения Вселенной. И Гельфанд хочет, чтобы он, только с университетской скамьи, пересчитал эффект Сюняева – Зельдовича? Или это шутка?

– Жопа ты, Изя, – не останавливаясь, пробурчал на ходу Зельдович. – Чего там пересчитывать? Спектральную форму?

– Зачем спектральную форму? – засмеялся Израиль Моисеевич. – Мы, Яша, например, подвергнем сомнению параметр комптомизации, который вы с Рашидом использовали. Такой, например, его компонент, как томсоновское рассеяние.

Гельфанд совсем развеселился и начал смеяться еще громче, наполняя коридор мелодичным бульканьем. Зельдович тоже засмеялся и остановился, толкая Гельфанда в плечо растопыренной ладонью.

– Томсоновское рассеяние, – смеялся, чуть задыхаясь, Зельдович. – Томсоновское рассеяние они подвергнут сомнению!

– Пересчитаем, пересчитаем, Яшка, – уверял его Гельфанд. – Вот посажу на это Платона и придется вам с Сюняевым все по новой доказывать.

Платон судорожно вспоминал Закон томсоновского рассеяния: энергия падающей волны частично переходит в энергию рассеянной волны, стало быть, происходит рассеяние. Что там пересчитывать? Он не знал, присоединяться ли ему к смеху двух наиболее гениальных советских ученых второй половины ХХ столетия или оставаться серьезным.

Зельдович неожиданно перестал смеяться и внимательно взглянул на Платона:

– Могу дать дельный совет, молодой человек. – Зельдович понизил голос до доверительного шепота: – Причем совершенно бесплатно.

“Что он мне скажет? – Сердце Платона забилось, стало трудно дышать. – Пояснит, почему использовали томсоновское уравнение?..”

– Слушайте внимательно, – продолжал Зельдович. – В отделе у Охоцимского появилась новая аспирантка, Лидочка… – Академик задумался: – Или Людочка… В общем, ре-ко-мен-ду-ю. Знаю, что говорю.

– Вот-вот, – захохотал Гельфанд. – Яшка знает. Он у нас действительный член Академии наук. И действительнее члена там нет.

Они пошли по коридору, светлому то ли от недавно установленных люминесцентных ламп, то ли от исходившего от них самих света – молодые, веселые, шестидесятипятилетние. Платон смотрел им вслед, и в голове крутились обрывки, огрызки, отрывки: “Лидочка… отдел Охоцимского… частота рассеянного излучения равна частоте падающего излучения… или Людочка?” Он чувствовал себя крошечной частицей, захваченной волной излучения этих людей, их гениальностью, позволявшей им шутить о фундаментальных законах Вселенной.

Платону стало грустно, что он никогда не будет таким. Он вышел в курилку и долго, сосредоточенно курил, наполняя себя дымом – горьким, как осознание собственной посредственности. Он хотел домой – в Ашхабад. Платон вспомнил, что там как раз поспел урюк.

Слабый от голода и мучительной уверенности, что ему не суждено стать великим, Платон Тер-Меликян поднялся и двинулся в направлении Белорусского вокзала, чтобы ехать к себе – на съемную квартиру в Бескудниково. Он жалел, что не поел в дешевой институтской столовой, и прикидывал, во сколько обойдется чебурек в привокзальном буфете. Платон не заметил, что стоявший у многофигурного памятника писателю Фадееву на Миусской площади высокий каштаново-кудрявый молодой мужчина с внимательными зелеными глазами двинулся за ним.

Мужчина перехватил Платона на остановке 56-го троллейбуса, где тот грустно ожидал свой транспорт из центра Москвы – ядра хаотично вибрирующего мегаполиса, где все могло случиться и случалось, но только не с ним. Он смотрел, как потоки людей неслись, пересекаясь, меняя траектории, создавая новые, моментальные галактики и так же моментально распадаясь – неуправляемая реакция внутри сердца умирающей социалистической империи, потерявшей свой raison d’etre. Отсюда, из центра Вселенной, Платон Тер-Меликян отбывал в Бескудниково – периферийную орбиту московского ядра, куда по вечерам центробежная сила удачи выбрасывала таких, как он. Каждое утро они вновь собирались на окраинных остановках, чтобы добраться до ближайшей станции метро – нервной сетки города и оттуда – комочки надежд, амбиций, нужды – распределиться в свои ячейки, винтики-шпунтики столичного perpetuum mobile. Платон ждал троллейбуса вместе с другими, чью жизнь никогда не посетит чудесное, неожиданное, волшебное. Единственное волшебство, на которое они могли надеяться – что сегодня троллейбус придет по расписанию. – Платон Ашотович… – Он не сразу понял, что незнакомый мужчина с каштановыми кудрями обращается к нему. – Платон Ашотович, здравствуйте.

“Из института? – пытался вспомнить незнакомца Платон. – Вроде бы раньше не видел. Хотя, возможно, вчера в столовой. Откуда он меня знает?” Более всего Платона удивило, что мужчина (Агафонкин это был, Агафонкин) обращался к нему по имени-отчеству: его так никто не называл. Тем более что мужчина был старше Платона (и лучше одет).

– Простите, – сказал Платон, – вы, должно быть, из института?

– Из института? – переспросил Агафонкин. – Нет. Это я – Алеша. Алеша Агафонкин. Мне нужно с вами посоветоваться.

Платон продолжал смотреть на него с удивлением: он не знал никого с таким именем.

– Алеша Агафонкин, – повторил мужчина. – Из Квартиры. – Он сделал паузу, давая Платону время вспомнить. – Вы меня не узнаете, потому что вы меня пока знаете только маленьким.

Платон заметил длинную гусеницу бледно-зеленого троллейбуса, появившуюся в конце Сущевского вала, но не мог разглядеть, 56-й это или какой-то другой. Параллельно его мозг пытался осмыслить слова Агафонкина.

– Я знал вас маленьким? – спросил Платон. – Вы тоже из Ашхабада?

– Платон Ашотович, – Агафонкин чуть наклонился. – Я – из Квартиры. Помните – Матвей Никанорович? Митек? Мансур?

– Матвей Никанорович? Митек? Из какой квартиры? – не понимал Платон. – Из Бескудникова?

– Да не из Бескудникова, – сказал Агафонкин, – а с 3-го Неопалимовского.

Сказал и испугался: а что, если он перепутал События и Платон пока ничего о Квартире не знает? Он пытался вспомнить, когда Платон появился в Квартире и стал спутником их сокрытой от всех жизни, и не мог: Агафонкин помнил Платона, сколько помнил себя, и оттого решил, что Платон был допущен в Квартиру до его рождения. В этом сейчас – 27 июля 79-го – Агафонкин еще не родился, и выходило, что в данном Событии Платон о Квартире не знал. “В принципе, – подумал Агафонкин, – это подтверждает мою теорию”. И испугался еще больше.

– Вы – Платон Ашотович Тер-Меликян? – Он знал, что это Платон, но решил – как при Доставке или Выемке – пройтись по процедуре: рутина успокаивала нервы и возвращала реальности обыденность хорошо знакомого, привычного. – Назовитесь, пожалуйста.

“Из органов, – сердце Платона метнулось в желудок, надеясь убежать от опасности, – гэбэшник. Они знают, что у меня дома самиздат от Лукрешина. Все ясно: у Вальки был обыск, и теперь меня возьмут. Пиздец”.

Валя Лукрешин, друг Платона по университетскому общежитию, распространял самиздат – тонкие листочки бумаги с плохо видимым текстом, поскольку это была третья или четвертая копия на машинке. Он снабжал факультет Солженицыным, Сахаровым и другими пророками советского времени, которое – быстрее, чем думали окружающие, – близилось к концу. Недавно, опасаясь обыска, Лукрешин попросил Платона забрать часть хранящегося у него самиздата – передержать. Платон взял спортивную сумку с пятью килограммами тщательно скрываемой от народа истины и отвез к себе в Бескудниково, где запрятал на дощатые, некрашеные антресоли.

– Тер-Меликян, – голосом, звучавшим выше, чем обычно, ответил Платон. – Это, должно быть, ошибка.

– Имя назовите, – попросил Агафонкин. – Полное имя, пожалуйста.

– Платон Ашотович, – послушно сказал Платон. И зачем-то добавил: – 58-го года рождения. Город Ашхабад.

Троллейбус – уже так близко, что можно было разглядеть цифры 5 и 6 в кружке над витриной ветрового стекла, разворачивался к остановке. В данный момент Платон любил этот троллейбус – возвращение к нормальности, к надеждам, к будущему. “56 состоит из 5 и 6, – внезапно озаботился его математический мозг. – 5 и 6 – цифры одного порядка, поскольку отношение большего к меньшему в них меньше 10”. Сознание пыталось исключить происходящее – откуда-то взявшегося страшного Агафонкина, его вопросы и ожидавшее теперь Платона неизведанное, тюремное.

– Это ваш? – Агафонкин тронул за плечо стоявшего в оцепенении Платона. – Ваш троллейбус?

Платон кивнул: какая разница? Им и так все известно.

– Платон Ашотович, – попросил Агафонкин, – а не могли бы вы чуть попозже домой поехать? Мне очень нужно с вами поговорить. Посоветоваться.

“К чему эта комедия? – удивлялся Платон. – Просит, уговаривает. Могут ведь просто посадить в машину и все”. Что все, Платон не был уверен. Он оглянулся в поисках черной машины и других гэбэшников. Агафонкин тоже оглянулся, пытаясь понять, что ищет Платон.

– Может, поужинаем вместе? – предложил Агафонкин. – Тут недалеко, на Горького, ресторан “Якорь”. Мне очень нужна ваша помощь.

“Вербовать будет, – понял Платон. – Поэтому и один, и выглядит интеллигентно”.

Он посмотрел Агафонкину в глаза и медленно – провинциальный акцент от ледяного бешенства, заполнившего грудь, еще явственнее, чем обычно – сказал:

– Я вам помочь ничем не могу. Хотите арестовывать, арестовывайте. А сотрудничать я с вами не собираюсь. И ужинать тоже.

– Арестовывать? – не понял Агафонкин. – Платон Ашотович, вы меня за кого принимаете?

– За сотрудника органов, – твердым шепотом сказал Платон; страх ушел, испарился вместе с произнесенными словами в быстро темнеющий летний воздух медленно кипящего города. – Вы – из КГБ.

– Да бог с вами, – продолжал смеяться Агафонкин. – Из какого КГБ?! – Он наклонился к Платону и, глядя в глаза, весело доверил тому тайну: – Я – из вашего будущего.

Сцена на реке,

в которой опровергаются достоинства стрельбы из блочного лука

ТЕТРАДЬ ОЛОНИЦЫНА

Город, куда нас с отцом привезли из Монголии, стал местом моего позднего детства. Городом, собственно, он являлся номинально и разве что по якутским стандартам: несколько широких прямых улиц с крепкими деревянными домами, центральная площадь со старым памятником Ленину и Дворцом культуры и спорта. Вилюй, гладкая спокойная река, на высоком берегу которой стоял городской музей, спешила мимо, словно хотела утечь, оставив после себя пустое, пересохшее русло и воспоминания о текущей воде.

В то время я учился стрелять из лука в клубе “Черная стрела”.

Я начал стрелять из лука от безнадежности и желания быть одному. Это спорт для одиноких – ты, лук и цель. Главное – правильно дышать. Набираешь воздух, создаешь вакуум в диафрагме, задерживаешь дыхание и натягиваешь тетиву. Отпускаешь на выдохе, словно выплевываешь стрелу. Представляешь, кто твоя цель.

Я не стрелял из блочного лука: блочный лук использует специальный механизм, обеспечивающий силу натяжения до тридцати килограммов. Скорость полета стрелы достигает трехсот двадцати километров в час. К чему мне такая скорость?

Я не спешил.

В клубе “Черная стрела” существовало необычное правило: стреляли не по мишеням. Я брал две стрелы – одну белую, другую черную. Сначала выпускал белую, а затем сразу черную, стараясь сбить белую в полете. Я решил, что когда это удастся, я объявлю победу над силами зла и распущу клуб.

Это было легко: все решения в клубе принимались единогласным голосованием. Голосующих членов было немного. Собственно, всего один – я. Как и неголосующих.

Я знал, что когда силы зла будут побеждены, я смогу заняться чем-нибудь другим. Существует множество бессмысленных занятий. Стоит лишь поискать.

Позже стихи заменили мне стрельбу из лука – такое же безнадежное и одинокое дело. Никогда не попадешь по собственной стреле. Мне все-таки верилось, что это возможно, и я продолжал писать.

Потом появилась Л. Она попала в меня на лету. Моя черная стрела.

Рассвет над тяжелой рекой

Воздух заполнен ненужным

Стрела ищет стрелу

Встреча назначена в небе

На лету – бах и готово. Что оставалось? Только бежать.

Летом город заносило песком. Песок приходил с реки, ветер нес бело-желтую крупу с высокого вилюйского берега, и мело, мело, словно снегом. Город стоял чистый и светлый от песка. Воздух тоже становился светлее, и если выйти к реке, можно было увидеть Колонию Прокаженных на другом, низком берегу. А если присмотреться, то среди гуляющих по берегу прокаженных можно было различить худого высокого мальчика с луком и двумя стрелами разного цвета.

Он глядел, как ветер несет песок.

Сцена на плоту,

в которой выказывается упрямство

Агафонкин жалел, что ввязался. Вокруг было темно и мокро, лишь колыхание стоячей воды под досками плота из четырех сколоченных ящиков отмечало их движение. Плотом управлял друг Володи – Лева Камелединов; старше на год, выше на два. Леве только исполнилось четырнадцать, и его еле уговорили принять участие в экспедиции.

Они отплыли из дома 16 по Баскову переулку. Дом 16 был знаменит подвалом, и спуск в подвал стоял заколоченный дворником Михаилом Васильевичем – всегда трезвым и оттого нелюбимым в окрестностях высоким, костлявым стариком, после того как в темном поддомном пространстве пропали двое маленьких детей – Коля Баранов и Дима Ворожейкин. Окрестная детвора верила, что в подвале дома 16 прячутся недобитые в войну немцы, которые воруют детей и их едят. Обычное дело.

Идея – как и большинство идей такого рода – принадлежала Володе Путину. Он и Сережа Богданов прочли в пятый раз книжку Марка Твена “Том Сойер”, подаренную им Левой Камелединовым, выросшим из мальчишеских забав и озабоченным ныне не путешествием по далекой реке Миссури, а более насущными заботами: во-первых, своей утренней эрекцией и, во-вторых, дневной близостью широких бедер голубоглазой, похожей на картинку с шоколадки “Аленка”, Марины Полежаевой, с которой он делил парту в третьем ряду. Лева раз десять за урок ронял под парту карандаш, чтобы полезть вниз и – случайно, конечно, – потрогать толстенькие девичьи ноги в вязанных ромбиком чулках. Марина то ли не замечала, то ли не возражала, и Лева мучился, не решаясь ее спросить, что из двух является правдой. Он был с ней подчеркнуто груб, толкал на переменах и однажды развязал пышный белый бант на светло-русой косе. Марина не обижалась, не щипалась в ответ, как другие девочки, а кротко терпела, глуповато улыбаясь в ответ на его выходки.

Она и вправду была неумна.

Теперь, в обступившей со всех сторон, заполнившей подвал сырой темноте Леве всюду виделись Маринины ноги – без чулок. Ноги стремительно выступали из странно густившейся черноты в углах подвала, где воздух казался темнее, чем в середине. Или вдруг – без предупреждения – Маринины голые ноги спускались с неровного потолка, появляясь, проявляясь – манифестация чудесного – между кусков отсыревшей штукатурки и железной арматуры. Лева видел только ноги – розовато-белые, чуть выше колен. Что еще выше – Лева не решался представить. Марины не было: ноги жили отдельной жизнью, наполняя Левино воображение мучительной сладостью и томлением.

Ничего этого Агафонкин, стоявший на плоту рядом с Левой, не знал. Он сжимал в левой руке фонарик “Жук” – странную конструкцию, похожую на эспандер, с ручкой-пружиной. Чтобы фонарик светился, нужно было сжать кулак, пружина под ладонью туго складывалась – еще, еще и еще, и электрический сигнал поступал в контакты крошечной лампочки, начинавшей нехотя превращать кинетическую энергию Агафонкина в электрическую энергию фонарика. Фонарик слабо освещал лишь ближайшее к источнику света пространство – круг желтого марева в темноте. Агафонкин не мог видеть передний плот, на котором плыли Володя Путин и Сережа Богданов.

Когда Агафонкин появился в этом апрельском дне 66-го года, он, конечно, не думал о плавании на плотах по затопленным весенним разливом подвалам Баскова переулка. Он появился с Доставкой – важное, ответственное дело.

Агафонкин нашел Путина, как и обещал ему Отправитель, во дворе дома 16 в окружении друзей: Сережи Богданова, Левы Камелединова и Димы Лобанова. Путин ниже других, в старой, добела вытертой, отцовской фронтовой – теплой не по погоде – ушанке, спорил с Лобановым, отстаивая свою затею – взломать забитый досками подвал дома 16 и поплыть оттуда на плотах по смежным подвалам Баскова переулка.

Лобанов был скептичен.

– Да че я там не видел, Вовец? – ухмылялся Лобанов. – Крыс дохлых? Так их вон на мусорке полно.

– Забздел, Димыч? – запальчиво интересовался Путин. – Не, ты прямо скажи – забздел?

Агафонкин, услышав такое, хотел вмешаться с требованием соблюдать установленные (кем?) лексические нормы, но, услышав ответ Лобанова, передумал:

– Че забздел, бля?! Там делать нехуя, в подвалах! А еще Василич вас словит и пиздянок подкинет, что вы туда полезли!

Дима остановил порыв Путина возразить движением вытянутой руки и продолжил:

– Я лучше с пацанами на чердак – в карты играть. В буру будем резаться. По копеечке.

Лобанов повернулся и пошел прочь. Через десять шагов остановился и оглянулся на Камелединова:

– Левка, ты че? Идешь? Или с ними? – Он кивнул на Путина и Богданова.

Камелединов молчал. Он не хотел лезть в подвал, но идти на чердак играть в буру боялся: он уже задолжал сорок шесть копеек за прошлые игры шалому, кривоносому пацану с Некрасовского рынка по кличке Толя Разнос и знал, что бывает в жестоком дворовом мире с теми, кто не платит долги.

С ними бывает нехорошо.

Лобанов покрутил пальцем у правого виска, давая оценку умственной адекватности друзей, и пошел к темной арке между подъездами 4 и 5. На облупившейся, когда-то коричневой, входной двери подъезда 4 было нацарапано то ли откровение, то ли утверждение, то ли крик души: Петрова пизда. Агафонкин машинально отметил отсутствие ясного синтаксиса: в нынешнем виде нацарапанное можно было интерпретировать и как то, что некто Петров является собственником женского полового органа, причем утверждалось это в инверсивном порядке – как у Пушкина: “Люблю тебя, Петра творенье” вместо “творенье Петра”, или как оценочную характеристику некой Петровой с пропущенным тире.

“Как запутанна жизнь, – подумал Агафонкин. – Сколько загадок и возможных интерпретаций таит любой, казалось бы, самый тривиальный факт”. Он вздохнул, охваченный мгновенным смирением перед открывшимся богатством существования и механизмов его познания, и решительно стряхнул пытавшуюся проникнуть и утвердиться в мозгу цепочку размышлений об онтологическом и эпистемологическом аспектах сущего. “Нет, – приказал себе Агафонкин, – я – человек действия. Пусть Матвей с Платоном размышляют”.

Он приступил к действию.

– Володя, – сказал Агафонкин, – могли бы мы с тобой отойти на пару минут? Надеюсь, ребята нас простят.

Путин посмотрел на Агафонкина, словно раньше не видел.

– Дядя Леша поплывет с нами, – вдруг сообщил Путин. – Заместо бздуна этого, Лобана.

– Нормально, – коротко оценил ситуацию Сережа Богданов. – Дядя Леша – в масть.

Камелединов посмотрел на Агафонкина, ожидая его согласия. Присутствие взрослого в затопленных подвалах меняло дело.

– Володя, – Агафонкин не хотел подрывать авторитет Путина как лидера этой маленькой группы, но лезть в подвалы не собирался, – у меня, к сожалению, времени нет, мне нужно тебе кое-что передать и идти.

Он выразительно посмотрел на Путина: “Сам понимаешь”. Путин встретил его взгляд.

– Дядь Леш… – Володя подвинулся ближе, и Агафонкин ощутил запах его заношенной синей телогрейки – въевшийся в вату под потрепанной тканью запах двора и подъездов. – Нам нужно по два человека на плот – один правит, один фонарь держит. Понимаете? Если вы не поплывете, Левка один не сможет – ему свет нужен. На нашем плоту Серега будет светить, а я плотом управлять, а на вашем – Левка править, а вы – фонарик держать.

Путин замолчал, посчитав объяснение законченным. “Интересно, – подумал Агафонкин, – он дал Леве роль капитана, чтобы ему польстить? Уже управляет людьми?”

Вслух Агафонкин сказал:

– Плывите на одном плоту. Тогда у вас будет второй фонарь. На всякий случай.

– Нам – на всякий случай, – ехидно сказал Путин, – лучше иметь второй плот. А то вдруг с одним что-то случится. А будет второй плот, будет и второй фонарь.

С этим Агафонкин спорить не мог. Путин продумал логистику путешествия и план эвакуации в случае опасности. Агафонкин его мысленно похвалил.

– А для чего вы туда вообще собрались? – Агафонкин решил перевести разговор в область целей и мотиваций, надеясь найти брешь, которую можно будет расширить, показать абсурдность затеи и уговорить Путина отказаться.

– Там пацанята маленькие пропали. – Путин показал в сторону забитого входа в подвал с торца дома. – Мы их отыщем и фрицев поймаем. Которые в подвалах с войны прячутся.

– Да там легавые все облазили, – слабо возразил Камелединов. – Нет там никого.

– Да чего они знают, легавые? – заспорил Путин. – Они в подвал спустились, посмотрели вокруг и вышли. Они ж эти подвалы не знают. А подвалы по всему каналу идут. По ним полгорода пройти можно. Сейчас там затоплено, мы с Серегой вчера лазили, когда доски подломали и ящики для плотов туда затащили. Там – как море. Мы через подвалы до Фонтанки доплыть можем.

– Ага, до Фонтанки, – хмыкнул Камелединов. – Как ты под Литейным-то проплывешь? Еще скажи – до Невы доплывем!

– До Невы – не доплывем, – согласился Путин. – А до Фонтанки – легко! Сам подумай, Левка: по весне подвалы затопляет, значит, вода откуда-то приходит. Откуда? А это Фонтанка разливается и проникает в подвалы. Значит, между Фонтанкой и подвалами есть проход.

Он сделал паузу, давая Камелединову время осмыслить логику своего утверждения. Камелединов молчал: возразить было нечего. Тогда решился возразить Агафонкин.

– Володя, – Агафонкин придал голосу блеск стали, похожий на блеск глаз Володи Путина, – ты, конечно, можешь плыть, но без меня. Дима Лобанов прав: в подвалах нечего делать. Там ничего и никого нет. Если милиция не нашла пропавших детей, вы их и подавно не найдете. А сами утонете. И вас потом не найдут.

Он старался говорить как можно спокойнее, серьезнее, суровее. Как настоящий взрослый.

– Да там сокровищ одних, – вмешался Сережа Богданов. – Там сокровища еще с революции спрятаны. И потом, в блокаду, у кого что было, тоже туда закопали. Вон Томсойер, – он произнес это слитно, – и Гек нашли сокровища Индейца Джо, и мы тоже сокровища сыщем.

– Глупость, – решительно отрезал Агафонкин. – Глупость, стыдно, ей-богу. Какие сокровища? Тем более что там сейчас все затоплено. – Он посмотрел на уставившегося в землю Путина, чувствуя свою победу. – Давай, Володя, – Агафонкин придал голосу выразительность, – лучше пойдем с тобой в Прудки и побеседуем.

Путин молчал. Агафонкин тронул его за плечо.

– Нет, – сказал Путин, глядя в землю. – Нет.

– Что – нет?

– Не возьму письмо, – прошептал Путин. – Ни сейчас не возьму, ни потом. Если вы с нами не поплывете.

Этого Агафонкин не ожидал: Адресат отказывался от Доставки. В таких случаях Курьер должен был приложить все возможные усилия, чтобы обеспечить выполнение Доставки – угрозу, подкуп, обман. Агафонкин думал что выбрать.

Путин поднял глаза. Агафонкин заглянул в них и отказался от своих планов: он – по опыту – знал, кого можно испугать, подкупить, обмануть, а кого нельзя. Агафонкин вздохнул и пошел к заколоченному торцу дома 16.

Агафонкин скоро потерял счет подвалам, через которые они плыли. Подвалы соединялись под домами проходами, превращаясь один в другой – рукотворные пещеры Баскова переулка, залитые темнотой и весенней водой. Каждые десять минут Путин окликал их с переднего плота, и Лева правил на голос, оттого что видеть передний плот они не могли.

Крыс тоже не было видно, но повсюду стоял их острый писк. Писк окружал Агафонкина – сверху, слева, справа. Агафонкин посветил наверх и увидел черные живые комки с длинными голыми хвостами прямо над головой – на уходивших куда-то вдаль старых трубах. Крысы переползали друг через друга, выискивая одним им известное, секретное место, приносящее крысиное счастье.

Иногда плот застревал, зацепившись за мусор, сломанную мебель и другие ненужные более вещи, скрытые неглубокой водой, затопившей подвалы. Агафонкин кричал: “Застряли!”, Путин замедлял свой плот, ожидая, когда Леве удастся длинным шестом оттолкнуться от препятствия, и их путь по подземному озеру продолжался – без цели, ориентиров, пределов. Время от времени Путин звал в пустоту: “Пацаны! Ворожейкин! Баранов! Ау!”, и подвальное эхо отвечало глухим отголоском его ломающегося голоса. Словно эхо было старшим братом Володи Путина, чей голос уже сломался и который знал, что однажды пропавших найти нельзя.

Позже Агафонкин много раз ходил вдоль Баскова переулка, пытаясь отыскать на земле место, где случилось то, что случилось с ним под землей. Он надеялся, что среди неровных овалов питерских дворов ему откроется вход в чудесный подвал, хранивший тайну, поразившую и напугавшую Агафонкина, его, повидавшего столько разных тайн и всю жизнь жившего среди волшебного, непостижимого, необъяснимого. Агафонкин бродил среди дворов, стараясь почувствовать место, под которым – во внезапно показавшемся проходе в другую реальность – он увидел странный, невесомый Сиреневый мир.

Ящики, сколоченные вместе досками снизу и сверху, проседали под их весом, и Агафонкин чувствовал, что давно промочил ноги. Он злился на Володю, но решил не требовать конца экспедиции: хотел, чтобы тот сам убедился в ее бессмысленности; только так, считал Агафонкин, можно чему-то научиться: признав себя неправым, свои замыслы – непродуманными, свои действия – ошибочными.

Путин упрямо плыл неизвестно куда. Неизвестно зачем. И не собирался поворачивать назад. Он перестал звать пропавших детей, и Богданов все реже бросал тонкий луч длинного фонарика с клеймом “Львiв” в дальние углы подвалов, где прятались с войны недобитые фрицы и таились несметные сокровища буржуев. Все притихли, лишь вода еле слышно перекатывалась под досками плотов, да иногда слышался глухой звук ударившегося во что-то шеста. Даже крысы перестали пищать.

Время в темноте течет медленнее, чем на свету. Время пропитывается тьмой, наливается чернотой и замедляет движение вдоль свернутого гравитацией пространства. Почему? Возможно, от того, что пространство скрыто во тьме и время не знает, куда течь, теряясь, как теряются люди, попавшие в неосвещенное место. Потому Агафонкин не мог сказать, сколько времени они плыли, когда он увидел Карету.

Сцена дома,

в которой проявляется неосторожность

Наступило светлое утро – удивительное для ноября.

Рассвело сразу – без привычной для поздней осени густой, нехотя сереющей тьмы, прореженной желтыми пятнами освещенных окон в домах напротив, сквозь которую – намеком – выявлялись детали двора: капот машины, верхняя перекладина качелей, голые верхушки согласившихся умереть тополей. Солнца не было, как обычно в это время года, но свет, свет падал с неба, заполняя ровной равномерностью закатанный в асфальт город. Небо – без проблеска синевы, без единого луча – висело легкой серой накидкой, налитое странным светом ниоткуда, словно над Москвой разлился чистый прозрачный пруд.

Катя проснулась раньше мужа и удивилась: он всегда вставал затемно и уходил на кухню, где Глаша подавала ему мягкие гренки с сыром и сладкий чай. Муж пил чай, слушая радио, закрыв дверь, чтобы не будить Катю. В семь тридцать приходила машина, и Саша уезжал на работу – в Министерство общего машиностроения, где руководил чем-то важным для гособороны. В ящике стола в просторном кабинете с книжным шкафом и длинным, крытым зеленым сукном столом он хранил маленький, черный, тускло поблескивающий пистолет.

Их жизнь текла раздельно: он – в министерстве, она – в театре. Оба приходили домой поздно, и Саша часто возвращался позже Кати, приезжая посреди ночи. В такие дни, чтобы не будить жену, он спал на синем в полоску диване в гостиной, где домработница Глаша – вскочив с кушетки в кухне – быстро ему стелила. Иногда Саша ложился спать не сразу и подолгу – до рассветного тумана – курил в кабинете. Катя – как-то проснувшись ночью и выйдя в коридор – заметила свет под закрытой дверью кабинета. Она опустилась на колени на холодный пол и приложилась к замочной скважине, но ничего не увидела: в скважине торчал ключ.

Сегодня Катя проснулась раньше мужа. Она полежала, ощущая его близость – теплого, большого, ровно дышащего, и не сразу поняла, что это – муж. В ее сне был другой.

Катя отодвинула ногу от Сашиной голой ноги и потрогала себя под одеялом. Часто, проснувшись одна, она ласкала себя, медленно накапливая полноту ощущений, начиная с поглаживаний вокруг – словно случайно, словно это ни к чему не поведет, – останавливаясь, делая паузы, позволяя телу запомнить теплую дрожь, заливающую низ живота. В эти паузы Катя становилась пустой – емкость для ощущений, затем пальцы возвращались в ложбинку между разведенных ног – все сильнее, направленнее, точнее. В Катиной голове выстраивался сценарий очередной фантазии – череда меняющихся картинок, он без лица, без слов, иногда тот же он, иногда другой, и она снова останавливалась, прерывая ласки, мучая себя ожиданием, незавершением, сжимая выгибающиеся кверху бедра, позволяя пустоте внутри стать еще более густой, более вязкой, более темной. Когда Катя не могла больше терпеть, она замедляла ритм, еле касаясь торчащего кончика губчатой плоти – медленнее медленнее еще медленнее – каждое касание – взрыв, накапливая горячую влажность, пока пустота не прорывалась жарким потоком, разливаясь по длинному узкому телу, наполняя ее невесомостью. После этого Катя долго лежала, сжимая веки, не давая свету проникнуть в залившую ее темную пустоту. Потом вставала, накидывала халат и шла в ванную – протереть себя мокрым полотенцем.

Она тихо поднялась и пошла из спальни. По дороге Катя вспомнила ночную любовь с мужем – предкомандировочный ритуал – и улыбнулась, вспомнив предстоящее вечером свидание с Алешей. Ей не было плохо с мужем: Саша – внимательный, терпеливый, заботливый – выучил за пять лет брака секреты ее тела, те, что она открыла. Он любил ее осторожно, уважительно, добротно – как все, что делал.

В ванной Катя внимательно осмотрела свое отражение в прямоугольном зеркале над большой овальной металлической раковиной и осталась довольна. Умылась холодной водой – кожа натягивалась и оставалась молодой, хотя в двадцать шесть лет беспокоиться о старости было рано, и пошла на кухню проверить, собрала ли Глаша Александра Михайловича в командировку.

Алина позвонила в одиннадцать, когда Катя, отпустив домработницу, накормив и проводив мужа, включила газовую колонку в ванной и открыла воду, иногда проверяя кончиком пальца температуру струи. Вид бегущей круглой трубочки воды ее завораживал. Катя побежала к телефону в передней, оставив дверь в ванную открытой – она не любила густой пар.

– Катерина, – Катя поморщилась от звонкого голоса в трубке, – ну, уехал?

– Уехал, – согласилась Катя.

Пауза.

– И что, ты и вправду намерена своего Алексея у себя принимать? – поинтересовалась Алина. – А вдруг Александр Михайлович ночью вернется?

– Из Свердловска? – рассеянно спросила Катя. – Ты что, Линка, он до 14-го в командировке. Там все начальство, замминистра…

– Ой, смотри, Катя, – неизвестно для чего понизив голос, предупредила Алина. Она еще понизила голос – до третьей октавы – и сказала, наполнив слова многозначительностью: – Тебе есть что терять.

Катя не ответила; что тут скажешь? Права.

Алина вздохнула в трубке.

– Вы, девушка дорогая, судя по всему, серьезно влипли. Серь-ез-но, – повторила Алина, словно Катя не понимала слов, сказанных один раз и не по слогам.

– Ты просто не знаешь, какой он, – ответила Катя: надо же было что-то сказать.

– А ты знаешь? – спросила Алина.

– Ладно, – сказала Катя, – у меня ванна наливается, хочу перед репетицией помыться. Нужно до часу успеть выйти, еще завиваться. В театре поговорим.

Они снова помолчали, позволяя паузе заполнить телефонные провода.

– Хоть бы показала его, – попросила Алина. – Хоть посмотреть, что за мужчина… Из-за которого ты так…

Они попрощались.

Через секунду опять зазвонил телефон.

“Пусть звонит, – решила Катя. – Опять Горелова со своими глупостями. Завидует, у нее же нет постоянного. Да еще такого, как мой Алеша”.

Телефон продолжал звонить. Катя подняла трубку.

Звонил Агафонкин.

Сцена на родине,

в которой затрагивается вопрос о струнных инструментах

ТЕТРАДЬ ОЛОНИЦЫНА

До шести лет мир пах пряными монгольскими травами, растущими в степи Гоби-Сумбер, и керосином, которым заправляли истребители МиГ-23, базировавшиеся на военном аэродроме Чойр-2. Летом травы выгорали и стояли ломкие от проникшего в них пустынного зноя, звеня на ветру, как тысячеструнный моринхур – монгольская скрипка.

Моринхур – лошадиный инструмент. Его длинный, чуть изогнутый гриф заканчивается вырезанной головой лошади. Звук моринхура напоминает конское ржание или звон ветра в степи.

Главное – струны.

На шейку моринхура натягиваются две струны: “мужская” – из 130 волосков из хвоста жеребца и “женская” – из 105 волосков из хвоста кобылы. Инь и янь. Вот и вся музыка.

Инь и янь

Трень да брень

Две струны

Одна хрень

Трень да брень

Моринхур

Две струны

Один хуй

Мой моринхур перестал играть, когда одна из струн порвалась. Когда увезли маму.

С чего начинается родина? Для меня родина началась с лепрозория у мелкой протоки, текущей из неторопливого Вилюя. Протока называлась Колонийская, оттого что на ней стояла Колония Прокаженных. Ее темная вода заканчивалась озером.

Колонией лепрозорий называли русские. Якуты звали его Аhаабыт Заимката – Заимка Прокаженных. Мне это нравилось больше: заимка – как-то уютнее.

Колонию основала английская сестра милосердия Кэт Марсден. Она приехала в Якутию в 1891-м в поисках чудесной травы куччукта, что – по уверениям константинопольских монахов – излечивала проказу. Кэт не нашла траву, зато нашла сотни прокаженных, выгнанных в тайгу умирать. Прокаженные, как и было велено, вымирали в Мастахских болотах, пока Кэт не уговорила вилюйского исправника Антоновича и местных купцов Расторгуевых построить госпиталь и свезти туда больных.

Кэт выбрала место для колонии – на мелкой протоке. У места не было названия, и когда Кэт спросила, как якуты зовут этот кусочек песчаной тайги, проводник Яков ответил: “Хордогой” – “Хорошее место у воды”. Как его еще назовешь.

Все это я узнал, когда нас с отцом под военным конвоем в сопровождении ленивого, жующего толстые мокрые губы старшины медицинской службы Целенко привезли в хорошее место у воды. Мне было шесть, и мир из пахнущей травами и цветами монгольской степи превратился в неподвижный лес, где стояли бараки. Мы жили во втором. В первом жили женщины и одинокие. Мы с отцом считались семейными, хотя нас осталось двое. Моя мама – где она? Отец отвечал “болеет”или “поправится – приедет”, но уже тогда я не верил. Я уже знал, с чего начинается родина.

Проводник Яков был шаман, но об этом особо не распространялся и брал за услуги недорого. Никто из русской администрации не протестовал, и вилюйский батюшка отец Иоанн Винокуров звал Якова перед зимними холодами постучать в бубен, пока отец Иоанн закладывал узкое пространство меж оконных рам принесенными Яковом травами – от будущих морозов. На самом деле травы – колючие, густые, дурманящие – должны были отвадить иччи – злых якутских духов.

Аал уотум тэрилэ

Киирэр дьиэм тэрилэ

Абыраллаах Айыы,

тянул Яков, отбивая ритм на старом бубне,

Ньирэйгин ньиккирэт

Яков немного лукавил: он пел Дьиэ Тусаhатын Алгыha – алгыс перед новосельем, оттого что у якутов не существовало алгыса для прокладывания травой оконных рам. Но если батюшка хочет – отчего же.

Дьаардаах тиэргэним тэрилэ

Абыраллааах Айыы

Позже, когда Яков уходил восвояси, отец Иоанн – на всякий случай – кропил окна святой водой. Так и жили.

Госпиталь в хорошем месте у воды поставили через год, а еще через год у Якова родился последний, шестой сын – Макарий. Отец Иоанн, переехавший на территорию лепрозория, крестил младенца в только что построенной новой церкви Св. Пантелеймона. То ли этот факт, то ли генетическаясклонность к целительству определили путь Макария: он стал фельдшером в колонии.

Аhаабыт Заимката состояла из двух поселений, разделенных глубокой ложбиной, ведущей к протоке. С одной стороны ложбины стояли три барака, церковь и дом священника. В бараках жил персонал: в большом, центральном – доктор Булкин, в бараке поменьше – фельдшер и обслуга, в третьем, обшитом изнутри сосновой доской, – медсестры. За ложбиной лежала плохая дорога, что шла через редкий лес к озеру, на высоком берегу которого были поставлены длинные бараки для прокаженных. Ложбина отделяла мир живых от мира гниющих заживо, и из одного мира в другой вел утлый мост, который по весне смывало заливавшей из протоки талой водой. У этого моста в 22-м году отряд атамана Канина, наступавший на Вилюйск с севера, расстрелял фельдшера Макария: он отказался отдать бинты, предназначенные для прокаженных.

Гражданская война уже стихла в большинстве российских волостей, и рабочая республика медленно, нехотя, с недоверием привыкала к новой, мирной жизни. В Якутии же – то ли из-за вечной мерзлоты, то ли из-за общей неторопливости жизни – война продолжалась ленивыми вспышками недовольства против продразверстки: еды было немного.

Война в этой холодной земле оживала по весне, вместе с природой. Зимой враги жили мирно, бок о бок, оттого что зимой был враг пострашнее – зима. В марте мороз еще держался, но воздух уже наливался ожиданием перемен, и тайга – притихшая под зимним снегом – наполнялась новыми звуками: треском тайно бухнущих почек, оползнем сугробов под желтым солнцем, колыханием рыбы подо льдом в лесных озерах и неожиданно откуда взявшимися подснежниками, прораставшими из-под земли длинными стеблями, похожими на лебединые шеи. Люди начинали быть неспокойны, тревожились, оживлялись и принимались убивать друг друга по новой. Так, с подснежниками, ранним апрелем 22-го года отряд атамана Канина пересек порожистую торопливую речку Тангнары из Лючюнского наслега Кобяйского улуса и двинулся на Вилюйск. По дороге канинцы заняли Колонию Прокаженных в Хородогое.

А что? Хорошее место у воды.

Осажденный канинцами город жил зыбкой, лихорадочно-восторженной жизнью. Канин, заняв лепрозорий, позвонил по имевшемуся в докторском кабинете телефону командующему красным ополчением уезда Климову и предложил сдать Вилюйск без сопротивления. Климов попросил на размышление пять часов, и Канин, уверенный в невозможности ополчения удержать город, согласился. За пять часов ожидания Канин успел накормить бойцов из больничных продзапасов и разместил их на отдых в бараке для медперсонала, пообещав лично расстрелять любого, кто тронет медсестер.

Оставшись один, Семен Егорович вынул походные шахматы и разыграл любимую Новоиндийскую защиту Нимцовича. Канину нравились закрытые начала, особенно дебюты, начинающиеся с d2-d4. Он, как и положено, ответил на движение ферзевой пешки ходом черного коня на f6, продолжил открытие белыми пешечного фланга c2-c4 и задумался: есть ли у черных ход лучше, чем стандартный e7-e6? Канин знал, что борьба в закрытых началах носит преимущественно позиционный характер и задачей белых является предоставить черным иллюзию возможности создать сильный пешечный центр, чтобы затем подвергнуть его атаке. Его беспокоило, что он, играя за белых, сочувствует черным. “А что, если Климов не сдаст Вилюйск? – глядя на доску, раздумывал Канин. – Что, если вместо вывода коня на f6 черные… то есть красные сделают что-нибудь непредсказуемое, типа c7-c6, открыв таким образом проход для ферзя и сохранив оборону позиции?” Он забеспокоился, посмотрел на часы и позвонил Климову.

Климов веселым срывающимся голосом сообщил, что за данные на размышление пять часов горожане укрепили оборонительные сооружения, и пригласил атамана их лично проинспектировать. “ Только панихидку по себе закажи заранее, господин Канин, – язвил прерывающийся в проводе голос Климова. – Уж мы вас, блядей, встретим достойно”. Канин поморщился от дребезжащего климовского голоса и собственной глупости. Вздохнул, пообещал Климову повесить его на центральной площади и начал готовиться к атаке. Выступили в ночь на 26 апреля.

Канин взял бы Вилюйск, да помешал снегопад. Он атаковал тремя отрядами с разных направлений, и все три атаки захлебнулись в белой пурге. В крупных лохмотьях замерзшей воды канинцы не заметили выкопанные красными окопы и наткнулись на огонь трехлинеек – ферзевой прорыв Климова. Якутский тракт не было видно – перина из снега, в которой вязли лошади и подводы с пулеметами, не давала канинцам возможности быстро развернуться и перегруппироваться. Бой шел всю ночь, и к утру, понеся потери, Канин отступил обратно на Аhаабыт Заимката. Он решил уморить Вилюйск голодом.

Зерна в Вилюйске и правда не оставалось; люди принялись дробить немолотый ячмень. Настроение, однако, царило приподнятое, словно перед большим праздником. Люди собирались на митинги и готовились к 1 Мая. В этот день Климов объявил общегородское собрание, и люди – голодные и счастливые – поклялись отстоять город. Вечер закончился спектаклем “ Ткачи” по пьесе Герхарта Гауптмана. Перед началом первого акта комиссар Дашевский вышел на сцену и объяснил, что спектакль рассказывает о тяжелом положении силезских рабочих в имперской Германии. Голодные ополченцы, стараясь не бряцать винтовками, внимательно слушали о муках немецких ткачей. Дашевский призвал зал проявить революционную солидарность с товарищами по борьбе в других странах и, разгромив врага дома, отправиться в Силезию закончить дело мировой революции. Зал обещал.

А в Аhаабыт Заимката 1 Мая отметили расстрелом фельдшера Макария.

Смотреть на казнь – для острастки – согнали весь персонал – шесть человек. Доктора не было: он, бросив больных, бежал раньше. Пять медсестер и кочегар Феоктист устало ждали, пока Макария расстреляют.

С другой стороны ложбины полукругом стояли прокаженные. Их никто не сгонял, и они пришли добровольно. Тех, кто не мог ходить, отого что сгнили ноги, больные принесли на руках.

Кроме безногих товарищей прокаженные принесли икону и, подняв над головами, запели молебен “Неупиваемая Чаша”. Макарий, со связанными за спиной руками, отметил, что молебен не подходит для события: “Неупиваемая Чаша” был сугубый молебен, служившийся перед иконой Божией Матери для исцеления больных. Макарий же был здоров, хотя и сильно избит. Он хотел есть.

Канин приехал на казнь на лошади – каурой кобыле. Он предпочитал кобыл жеребцам, которых не жаловал за норов. Канин любил спокойствие и порядок. Он подъехал к моргающему Макарию и осадил лошадь.

– Ким диэний? – спросил Канин. Он хорошо говорил по-якутски.

– Макарий, ваше высокобродие, – ответил Макарий – из уважения к барину – по-русски. – Яков сын.

– Дурак, – сказал Канин. – Отдай бинты. У меня раненых шесть человек.

– Никак нельзя, вашество, – вздохнул Макарий. – Бинт казенный, и нам для проказных выдан.

Ему было неудобно отказывать русскому офицеру в красивом, пусть и грязном, мундире, и Макарий чувствовал себя виноватым. У него кололо в левом боку. “Ребра поломали, – поставил себе диагноз фельдшер Макарий. – Надобно б тугую повязку наложить, а то орган могут проткнуть. Кровьювнутри истеку”. Тут Макарий вспомнил, что его сейчас расстреляют и он, стало быть, не успеет истечь кровью. Ему сделалось спокойнее.

Бледное холодное небо заполнилось карканьем, и на ближние деревья села стая ворон. “Аhа, – подумал Макарий, – Аhа. Отец”. Он знал, что ворона – шаманская птица, и, видно, сейчас, в последние минуты на земле отец прилетел его поддержать. Макарий выпрямился и прищурил заплывшие от синяков глаза, стараясь разглядеть ворон и понять, какая из них его отец Яков.

– Дурак ты, брат, – расстроенно сообщил ему Канин. – Твои прокаженные все одно сгниют, хоть в бинтах, хоть без, а у меня шесть казаков раненых, их бинтовать нужно, а то гноем изойдут. Им, поди, бинты понужнее.

– Правда ваша, барин, – миролюбиво согласился Макарий. – Только бинт у нас казенный, выдаден для проказных больных. Никак не можем, ваше высокостепенство.

Макарию хотелось титуловать барина как-нибудь поторжественнее, чтобы тот меньше серчал на его неуступчивость. Канин покачал головой: он не любил глупых людей. “Зачем? – думал Канин. – Бестолковая война. Ну, расстреляем мы этого дурака, бинты ж не появятся. Да и появятся, что толку – Вилюйск нам уже не взять”. Ему донесли утром, разбудив от тревожного, вязкого сна, что на помощь осажденному Вилюйску снизу по реке приближались регулярные части Красной Армии на бронированном пароходе “Диктатор”. Пароход был оснащен пушкой и пятью пулеметами системы “Максим”. Воевать с Петроградским 226-м полком Канин не собирался.

“Ах, что за глупость, – жалел себя Канин, – что я ввязался в ненужное дело… Надобно было после войны остаться в Европе и жениться там, что ли. Сидел бы вечерами в кафе, играл бы в шахматы. Купил бы мягкую шляпу и двухцветные туфли. Или, скажем, гамаши. Ах, как было бы славно”.

Ему стало особенно обидно, что никогда у него не было белых гамаш. Он вспомнил маленький фронтовой госпиталь в Галиции, где лечился от ран в 15-м году, тихий, уснувший в липах городок Вишневцы и милую сестру милосердия Дашу – купеческую дочь-доброволицу из Брянска, заразившую его гонореей. Канин огорчился и, коротко махнув стоявшему невдалеке вахмистру Григорьеву, отъехал к выстроившимся цепью казакам с ружьями.

Григорьев подошел к Макарию и надел тому на голову мешок.

В теплой, уютной темноте мешка Макарий пытался представить прячущуюся за спинами прокаженных беременную жену Анну. Он велел ей уйти за ложбину два дня назад, чуя беду. Макарий знал, что канинцы побоятся перейти на ту сторону – в мир еле живых.

Ей только исполнилось пятнадцать. Макарий взял Ананчик из дальнего улуса под Олекминском полгода назад. Он дал за худенькую большеглазую девочку трех лошадей и теперь, ежась от холода из ложбины – босиком на покрытой снегом вечно-мерзлой земле, – жалел, что дал лошадей зря: он так и не увидит ребенка. “Интересно, малой или девка”, – думал Макарий.

Атаман Канин дал команду, и Макарий перестал думать.

Небо над головами крестившихся людей, больных и здоровых, заполнило хлопанье вороньих крыльев: черные птицы, встревоженные выстрелами, покружились над упавшим лицом в землю Макарием и отлетели в более спокойные места. Кроме одного ворона: он остался сидеть на ветке, чуть покачиваясь и мерно курлыкая, будто читая по Макарию похоронный алгыс.

У Ананчик родился мальчик, Иннокентий. Мой дедушка. Отец отца.

Бинты канинцы так и не нашли.

Сцена за столом,

в которой выясняются подробности из жизни цыган

Платон мерз в Москве даже летом. Особенно ему докучали июньские грозы, приносившие холодный воздух, и он, привыкший к ашхабадской сухой жаре, ежился от мокрой московской прохлады. Зимой же Платон страдал и спал в свитере и носках. Валя Лукрешин, деливший с ним комнату в общежитии МГУ, смеялся над платоновским вечерним ритуалом облачения в теплую одежду и предлагал использовать собственную кинетическую энергию для обогревания.

– Тер-Меликянчик, – дразнил его Валя, – сразу видно, что ты математик и в физике ни хрена не смыслишь. Ты пытаешься изолировать теплообмен, но забываешь, что величина теплообразования зависит от интенсивности химических реакций, то есть от метаболической активности организма. Во время сна метаболизм замедляется, и теплоотдача в результате теплоизлучения и испарения превышает теплообразование. Это ж посчитать можно – джоуль за джоуль.

– Пошел ты, – отзывался из-под натянутого на голову одеяла Платон. – Сам ничего не смыслишь. Количество тепла, рассеиваемого организмом, прямо пропорционально площади поверхности частей тела, соприкасающихся с воздухом. Я одеваюсь и минимизирую эту площадь. Кроме того, я перед сном ем что-нибудь тяжелое, чтобы при переваривании образовывалось тепло. Так что по джоулям я ночью больше тепла вырабатываю, чем трачу.

Лукрешин молча раздевался до пояса и открывал форточку.

– Закрой! – кричал Платон. – Закрой немедленно! Зачем открыл?

– А затем, дорогой товарищ Пуанкаре, – медленно тянул полуголый Лукрешин, – чтобы напомнить вам, великому математику, про механизмы кондукции и конвекции. Сейчас одеяльце ваше охладится и начнет забирать тепло у вашенского ленивого организма. Это у нас, понимаете ли, кондукция – потеря тепла при контакте участков тела с другими физическими средами. А ночи-то зимой длинные, – сочувственно добавлял Лукрешин, – вот тепло ваше потихонечку и перейдет холодному одеялу.

– Форточку закрой, гад! – требовал Платон. – Закрой!

– Приступаем к объяснению механизма конвекции, – невозмутимо продолжал Лукрешин. – Конвекция – это что? А это – способ теплоотдачи организма движущимися частицами воздуха. – Он принюхивался к чему-то и радостно сообщал: – Чую, чую конвекцию.

Платон не выдерживал, вскакивал и, матерясь, бросался закрывать форточку. Затем прыгал обратно под одеяло и начинал укутываться заново.

– Правильным путем идете, товарищ, – одобрял Лукрешин. – Эффективно превращаете кинетическую энергию в теплообразование. Заметьте, уважаемый Платон Ашотович, что наиболее интенсивное теплообразование в мышцах происходит при их сокращении. Советую приступить к мышечному сокращению под одеялом.

Он ложился спать, не забыв напомнить Платону:

– Мышцы, мышцы продолжаем сокращать, Тер-Меликян. Производим джоули.

“Хорошо Лукрешину надо мной смеяться”, – думал Платон: Валя был из Иркутска.

Платон поблагодарил за предложенный чай и вежливо отказался. Сидящий спиной к окну следователь Крылов улыбнулся открытой, дружеской улыбкой.

Крылов был молод и красив – сероглазый блондин с длинной, спадающей на лоб челкой. Он походил на актера Роберта Редфорда, которого Платон, как и большинство советских людей в 79-м году, знал по фильму “Три дня Кондора”. Фильм рассказывал о тайных операциях ЦРУ против своих, американских, граждан. Они их убивали налево и направо. Редфорд похищал Фэй Данауэй, которая не особо протестовала, и докапывался до истины. Было ясно, что ЦРУ не поздоровится.

Повестку в Следственный отдел КГБ СССР вручили Платону лично. Перед проходной Института прикладной математики его остановил молодой человек с небольшим шрамом под левым глазом и попросил расписаться в получении повестки.

– Не хотелось бы вас вызывать через институтский отдел кадров, Платон Ашотович, – объяснил человек со шрамом, представившись сотрудником Комитета. – Дело пустяковое, а в отделе кадров, сами понимаете, напрягутся, начнут относиться к вам с подозрением. А это не нужно ни вам, ни нам, правда ведь?

Платон согласился: он не хотел, чтобы к нему относились с подозрением. Платон отпросился в институте и поехал на Энергетическую улицу, дом 3а.

Крылов, спустившийся за Платоном в комнату ожидания Следственного отдела, много улыбался и по пути в свой кабинет на 3-м этаже расспрашивал о работе.

– Интересными проблемами занимаетесь, Платон Ашотович, – с одобрением говорил Крылов. – Нужными для страны проблемами.

Кабинет Крылова оказался небольшой прямоугольной комнатой, узкой, но светлой из-за большого окна, у которого стоял стол следователя. Платону было предложено сесть за маленький ламинированный столик у двери. Крылов включил электрический чайник и, усевшись, снова улыбнулся по-редфордовски. Платон понял, что в КГБ СССР работают веселые, приветливые люди.

– Вы, Платон Ашотович, должно быть, догадываетесь, почему мы вас пригласили, – перебирая бумаги, осведомился Крылов (его звали Сергей Борисович). Дождавшись кивка Платона, Крылов вздохнул и добавил: – Неприятная история, по правде сказать.

Лукрешина арестовали две недели назад, о чем Платону сообщил однокурсник Замятин, позвонив по телефону. В тот же вечер Платон, дождавшись темноты, взял спрятанную на антресолях сумку и пошел на улицу. Он подозрительно покосился на стайку шпаны, громко матерящейся в беседке в середине двора, и отправился дальше.

Он прошел кинотеатр “Ереван” – город его мамы Гаянэ, приехавшей в Ашхабад после землетрясения 48-го года по комсомольской путевке. Площадка перед кинотеатром – квадрат пустоты – освещалась редкими машинами, проезжавшими на север по бежавшему рядом Коровинскому шоссе. “Куда они едут?” – удивился Платон. Он никогда не ходил по Бескудникову в позднее время: район считался опасным, и нерусских здесь жило мало.

За кинотеатром лежал пустырь, обрамленный слабосильными деревцами. Платон помнил – он однажды зашел сюда перед сеансом в кино, – что пустырь заканчивался небольшой свалкой в мелком овраге. Платон достал фонарик и пошел на поиски, пугая черных крыс, попадавших в желтый, колеблющийся луч.

– Вопросов у нас немного, – заверил его Круглов, уложив перед собой стопку бумаг, – предлагаю приступить.

Взглянул на Платона и продолжил:

– Пожалуйста, назовите свое полное имя.

Платон вздрогнул: месяц назад – теплым июльским вечером – ему уже задавали этот вопрос.

– Значит, вы из моего будущего? – продолжал спрашивать Агафонкина Платон, дождавшись, пока официант унесет пустую тарелку из-под рыбной нарезки – севрюга, осетрина и третья рыба, которую Платон так и не узнал (но вкусная). – Вы, Алексей, живете в 2014 году и путешествуете во времени?

Ресторан “Якорь” шумел разногульем голосов, мешавшихся с плохой музыкой и рвущимся с небольшой углубленной эстрады пением худой женщины в черном платье:

Ах, мама, мама, мама,

– пританцовывая на месте, обращалась к ужинавшей публике женщина,

Люблю цыгана Яна,

– призналась она, почти проглотив микрофон. Зал равнодушно отнесся к ее признанию, и, должно быть, расстроенная этим певица, топнув ногой, повторила, что любит цыгана Яна и собирается выйти за него замуж:

И выйду за цыгана…

– унесся в кибиточные дали ее выкрик, и начался долгий залихватский гитарный проигрыш в тональности ля минор.

– Я не то чтобы из вашего личного будущего, – пояснил Агафонкин. – Я вообще из будущего. Хотя, – он засмеялся, – признаться, Платон Ашотович, никакого будущего нет. Как, впрочем, и прошлого. Вы мне сами это объясняли.

Он не добавил, что начал в этом сомневаться, оттого, собственно, и нашел Платона в 79-м. Агафонкин обдумывал, как приступить к мучившему его сомнению в картине мира, принятой с детства, картине, многократно подтвержденной собственным опытом путешествий в разные пространства-времена и вдруг начавшей сыпаться, разрушаться – так коллаж цветных стеклышек в калейдоскопе превращается из отчетливой геометрической фигуры в хаос перемешанных с бессмыслицей блестящих лучиков.

Платону нравилось в “Якоре”, куда их по причине пятничной занятости не хотели пускать. Агафонкин, однако, быстро вложил в послушно раскрывшуюся ладонь швейцара с военной выправкой пять рублей, и вопрос решился. Их усадили за маленький столик в середине зала, и Агафонкин вновь поразил Платона опытностью. Он накрыл ладонью предложенное официантом меню и то ли попросил, то ли повелел:

– Ты, друг, сам выбери что получше, посвежее. За нами не пропадет.

Официант довольно кивнул:

– Что пить будем?

– Водку, – сказал Агафонкин. – Только не разбавленную.

– Допустим, – согласился Платон, косясь на графин с водкой, которую Агафонкин заказал, но пить не стал. – Допустим, нет ни прошлого, ни будущего. А что же тогда есть?

– События, – пояснил Агафонкин; он уже рассказал Платону, как на самом деле устроен мир, и не хотел повторяться: – События на Линиях Событий.

Цыгане любят кольца,

– сообщила тем временем экономно приплясывающая на эстраде худая женщина,

Да кольца непростые…

– Это я вам объяснил? – спросил Платон Агафонкина, закусив водку кусочком белой мягкой севрюги. – Когда вы были маленьким?

Агафонкин кивнул, подтверждая этот факт:

– Вы, Платон Ашотович. И, конечно, Матвей Никанорович. Но он обычно начинал ругаться, когда я не сразу понимал, так что в основном объясняли вы.

“Поразительно”, – думал Платон, одновременно прислушиваясь к таборной гитаре в руках немолодого толстяка, сопровождающего тряску певицей плечами усталыми выкриками “Ой, залетные!”, “Ой давай-давай!” и подобной псевдоцыганской чепухой. Толстяк был белобрыс, местами плешив и чуть задыхался. Периодически он поднимал гитару, словно предлагая кому-то, парящему над его головой под задымленным потолком ресторана, затем снова прижимал к жирной груди под красной косовороткой, как бы передумав с ней расставаться.

– Так о чем вы хотели поговорить? – спросил Платон.

– Вы прежде показали, что в основном говорили с подследственным Лукрешиным о математике. – Крылов что-то записал в протокол допроса и взглянул на Платона, сидящего в конце прямоугольника его кабинета. – Ну а кроме математики о чем беседовали?

– О физике, – ответил Платон. – Еще мы с подследственным Лукрешиным беседовали о физике.

Наступило и прошло время обеда. Крылов задавал одни и те же вопросы по нескольку раз, чуть варьируя слова, и получал от Платона одни и те же ответы. Вопросы были общего свойства: как он познакомился с Лукрешиным, что они обсуждали, с кем Лукрешин общался, что говорил, что читал. Платон отвечал, что Лукрешин в основном говорил о текущей учебе и читал учебники.

– Покажите, – весело спросил неунывающий Крылов, – делал ли в вашем присутствии Лукрешин антисоветские заявления.

– Антисоветские? – переспросил Платон. – В моем присутствии?

Он тянул время, обдумывая наиболее осторожный вариант ответа.

– В вашем, – подтвердил Крылов. – Антисоветские заявления. – Он задавал этот вопрос в разных вариациях уже шестой раз.

Платон помолчал, добросовестно пытаясь вспомнить, и грустно покачал головой: он ничем не мог помочь следствию.

Крылов понимающе кивнул, встал и подошел к столику, за которым сидел Платон.

– Платон Ашотович, пожалуйста, ознакомьтесь с протоколом допроса и распишитесь, что все правильно, – попросил Крылов. Он не сердился.

Платон начал читать. Крылов записал его слова, ничего не изменив. Оставшееся пустое место на последней странице Крылов заполнил большим зигзагом – гигантская буква Z.

– Чтобы нельзя было ничего вписать, – объяснил Крылов. – Чтобы вам не приписали чужие слова.

Платона приятно удивила эта забота об истине. “Может, они не такие уж плохие?” – подумал Платон. Он взял предложенную ручку.

– Время, пожалуйста, поставьте, – напомнил Крылов. – Вот здесь, напротив слов “Время окончания допроса”.

Платон поставил время и расписался. Протянул протокол Крылову и встал из-за стола.

В дверь постучали. Крылов сделал удивленное лицо и открыл дверь.

– А, – радостно протянул Крылов, – заходи, заходи.

Вошел невысокий широкоплечий мужчина лет тридцати с тонкими светлыми волосами, зачесанными набок, в левой руке он держал черную кожаную папку. Мужчина пожал Крылову руку и кивнул Платону. Платон кивнул в ответ.

– Я не вовремя, Сергей Борисович? – спросил вошедший. – Ты занят?

– Да мы с Платоном Ашотовичем уже закончили, – сообщил Крылов. – Сейчас я Платону Ашотовичу пропуск на выход выпишу. – Крылов положил на стол маленький квадратик разлинованной официальной бумаги. – Сейчас вот пропуск на выход выпишу, Платон Ашотович уйдет, и я свободен.

– Платон Ашотович? – переспросил мужчина и прищурился, словно что-то вспоминая. – Платон Ашотович? Уж не Тер-Меликян ли?

Он пристально посмотрел на Платона. У него были серые, с искринкой глаза.

– Тер-Меликян, – согласился Крылов. – Вы что, знакомы?

– Заочно, – сообщил мужчина. – Какое совпадение, Сергей Борисович! А я как раз тебе привез кое-какие показания от ленинградских коллег. Касающиеся гражданина Тер-Меликяна.

Он расстегнул молнию черной папки и вынул скрепленные листки. Платон узнал бланк протокола допроса.

Крылов быстро пробежал протокол глазами и посмотрел на Платона. Он больше не улыбался.

– Как же так, Платон Ашотович? – грустно спросил Крылов. – Выходит, вы были со мной неискренни?

– Я не совсем понимаю… – начал Платон, но Крылов остановил его.

– С пропуском на выход придется подождать, – сообщил Крылов. Он забрал протокол допроса Платона и протянул пришедшему. – Вот, посмотри, что Платон Ашотович показывает.

Крылов вернулся за свой стол и положил бланк пропуска на выход перед собой – маленький квадратик надежды. Мужчина сел на стул у стены и углубился в чтение. Иногда он отрывался и удрученно глядел на Платона, словно ему было за того стыдно.

Тишина заполнила комнату. Платону были слышны собственные мысли. Он боялся, что Крылов и пришедший мужчина их тоже услышат.

– В чем, собственно, дело? – поинтересовался Платон. – Что происходит?

– Дело, собственно, в том, что наш ленинградский сотрудник товарищ Платов, – Крылов показал на светловолосого, – привез показания арестованного в Ленинграде подельника Лукрешина – Акселя Цейтлина. И эти показания подтверждают ваше участие в распространении антисоветских материалов. Которое вы, Тер-Меликян, отрицали во время официального допроса.

тер-меликян? уже по фамилии? что дальше – гражданин тер-меликян?

– Вы поставили подпись под заведомо ложными показаниями, – помахал протоколом допроса Платона ленинградский сотрудник Платов. – Это статья 181-я – заведомо ложные показания. Понимаете?

Платон неожиданно почувствовал, что голоден. Он выпил утром кофе и съел бутерброд с плавленым сыром, как делал каждый день. Платон посмотрел на часы: почти три.

– На часы, Тер-Меликян, можете не смотреть, – сообщил Крылов. – Вам, судя по всему, придется задержаться в Лефортово. Пока не начнете говорить правду.

– Я проголодался, – сказал Платон. Он не хотел это говорить, но само вырвалось. – Мы же с утра сидим.

– Что ж ты человека голодом моришь, Сергей Борисович? – сочувственно спросил Платов. – Нужно Платона Ашотовича покормить.

Он снова был Платон Ашотович.

– Заработались, – виновато согласился Крылов. – Платон Ашотович уже собирался уходить. Я даже пропуск на выход приготовил, а тут вот что выясняется. – Он помахал в воздухе неподписанным пропуском, словно маня Платона за собой вдаль.

– Можем что-нибудь из буфета заказать? – предложил Крылов. – Горячего у них уже нет – поздно, а бутерброды с бужениной, наверное, остались. – Он подумал. – А можно попросить принести обед из следственного изолятора. Там, конечно, еда своеобразная, Платон Ашотович, сами понимаете.

– Из изолятора, из изолятора ему закажи, Сергей Борисович, – засмеялся Платов. – Пусть привыкает. Потом легче будет.

Крылов тоже засмеялся. Они смотрели на Платона и ожидали, будет ли он смеяться вместе с ними.

– Так откуда еду заказываем? – спросил Крылов. – Из тюрьмы или из буфета? Вы что предпочитаете?

Платон вспомнил вкус обожженных огнем кусочков осетрины в “Якоре” и вздохнул.

В тот вечер с Агафонкиным Платон выяснил много интересного про цыганские вкусы. Оказалось, цыгане любили всякое разное, но при этом их пристрастия были вполне определенными. Так, шубы, например, цыгане ценили не простые, а меховые, джинсы они предпочитали фирмовые, пляски – огневые, а женщин, как ни странно, красивых, молодых.

Более всего, однако, Платона обрадовал цыганский выбор вин: они, с надрывом сообщила залу певица, любили вина армянского разлива. Это плохо рифмовалось со словом “непростые”, но наполняло сердце Платона Тер-Меликяна не часто испытываемым ощущением национальной гордости. “Надо дедушке Армену рассказать”, – думал Платон. Он вспомнил, что дедушка, старый сапожник, умер в прошлом году и, стало быть, не узнает о популярности армянских вин среди цыган. Посмотрев на Агафонкина, Платон решил, что если тот говорит правду, факт смерти дедушки в прошлом не может препятствовать их беседе в будущем. Оставалось выработать математический аппарат, подтверждающий такую возможность. Платон знал, что гипотеза имеет право называться теорией, только если она проверена математикой.

– Алексей, – Платон вытащил из внутреннего кармана пиджака ручку и начал для простоты объяснения писать формулы на красной бумажной салфетке. Черные чернила на красном выглядели как траур по знакомому и понятному миру линейного времени. – Смотрите, какая проблема у путешествий в прошлое с математическим обеспечением.

Он на секунду задумался и решил выбрать простейшее объяснение.

– При движении в прошлое математическая величина времени должна приобретать отрицательное значение. Помните формулу расчета времени: t=S/v, где t – время, S – расстояние, v – скорость? – Он посмотрел на Агафонкина: – Шестой класс, кажется.

– Платон Ашотович, – улыбнулся Агафонкин, – я в школу не ходил.

– Отчего же вы в школу не ходили? – удивился Платон. Он не ожидал такого ответа.

– По причине отсталости, – засмеялся Агафонкин. Он залпом, не чокаясь, выпил водку. – Но формулу помню, – поспешил Агафонкин заверить расстроившегося Платона. – Вы сами мне ее и объясняли. Мне было лет семь или восемь.

– Семь? – усомнился Платон. – Рановато как-то.

– Или восемь. – Агафонкин попытался вспомнить и прищурился. Он дотронулся до плеча Платона: – Нет, семь. Мы с вами жареную картошку с грибами на кухне ели, и вы мне эту формулу объяснили. Дождь сильный за окном еще шел.

– Как вы это все помните? – удивился Платон.

– Да я не помню, конечно, – засмеялся Агафонкин. – Я просто сейчас в это Событие сгонял и посмотрел, сколько мне было. – Он улыбнулся. – Вы тогда только от гриппа выздоровели.

Платон подумал и тоже выпил. Он пытался осмыслить то, что говорил Агафонкин. Платон решил не закусывать, подражая Агафонкину.

– Значит, вы только что побывали в будущем? – спросил Платон. Он быстро подсчитал: – Если вы родились в 83-м, то семь вам было в 90-м, то есть через одиннадцать лет от нынешнего момента. И вы утверждаете, что только что, сидя здесь, побывали в будущем?

– Нет, – ответил Агафонкин. – Я не побывал в будущем. Я побывал в Событии 3-йНеопалимовскийпереулок-16октября1990года11:24. И в этом Событии вы мне объясняли формулу времени. И вернулся оттуда в Событие УлицаГорького-РесторанЯкорь-27июля1979года20:56. И в этом Событии вы снова объясняете мне ту же формулу.

“Бесполезно спорить, – решил Платон. – Лучше я ему покажу математически, что это невозможно”. Тер-Меликян верил в математику.

– Если эту формулу вам объяснял я, – примирительно сказал Платон, – то должен был сказать, что частное t, время, может быть отрицательным, только если делимое S, расстояние, или делитель v, скорость, являются отрицательными. А отрицательного расстояния или отрицательной скорости не бывает. Так что математика не позволяет предположить путешествие в прошлое. Понимаете?

– Понимаю, понимаю, – рассеянно согласился Агафонкин. – Но это работает только в ньютоновском макромире. Вы мне сами говорили, – извиняющимся тоном добавил Агафонкин в ответ на удивленно поднявшиеся брови Платона. – Так что если мы перейдем в мир релятивистской физики и используем формулу Эйнштейна E=mc^2, то сможем подменить скорость v в школьной формуле скоростью света. А эта скорость может быть отрицательной.

– Как? – удивился Платон. – Как скорость света может быть отрицательной?

– Все, что нужно в этой формуле, это отрицательное m, масса.

– А как вы получите отрицательную массу? – поинтересовался Платон. Он пытался ухватиться за последние остатки здравого смысла. Строго говоря, с математической точки зрения это не имело значения, но все же.

– Через изменение гравитационного потенциала, – как само собой разумеющееся пояснил Агафонкин. – Я, знаете ли, обладаю способностью изменять свой гравитационный потенциал. Делать его, скажем, отрицательным. А отрицательная масса даст нам отрицательную скорость света.

– Невозможно, – покачал головой Платон. – В Частной теории относительности постулируется, что скорость света одинакова во всех системах координат, движущихся прямолинейно и равномерно друг относительно друга. – Он победоносно взглянул на Агафонкина.

– Ну и что? – удивился Агафонкин. – Я-то не двигаюсь прямолинейно и равномерно относительно другой системы отсчета. Я, Платон Ашотович, двигаюсь сам по себе, оттого что я – Неинерциальный Наблюдатель. Стало быть, для меня события, одновременные в одной системе отсчета, могут быть неодновременными в другой системе отсчета. Таким образом, мой ход времени не зависит от движения системы отсчета. Сами говорили, – укоризненно заметил Агафонкин.

Платон перестал слышать гул зала и назойливый цыганский лад гитары. Мир неожиданно стал многослойным, состоящим из полупрозрачных пленок. Он с удивлением взглянул на остывшую осетрину и понял, что не хочет есть.

Платон был голоден. Он хотел есть.

Он взглянул на ожидающего ответ Крылова.

– Не надо еду из изолятора, – сказал Платон. – Я потерплю. Потом поем.

– Ну, потом так потом, – мирно согласился Крылов. – Время у нас есть. Так ведь, товарищ Платов?

– Точно, – улыбнулся обаятельный Платов. – Времени у нас много. Поэтому, Тер-Меликян, можете не спеша рассказать нам о своем пособничестве преступной деятельности подследственного Лукрешина и его группы в полном объеме. Вы ведь в эту группу входили, не так ли?

– Я, – неуверенно возразил Платон, – не совсем понимаю, о чем вы. Какая группа? Мы же с Лукрешиным на разных факультетах учились: он – физик, а я – математик.

– Вот, – улыбнулся Платов, – недолгая у вас память, Платон Ашотович. – Что, Сергей Борисович, напомним нашему гостю о его участии в антисоветской возне в МГУ?

Крылов покачал головой, показывая, как грустно ему напоминать о подобных вещах Платону, которому государство доверило заниматься важными для страны проблемами в академическом институте.

Крылов вздохнул.

– Вот подследственный Цейтлин, – Сергей Борисович погладил рукой привезенный Платовым из Ленинграда протокол допроса, – подтверждает, что вы присутствовали при клеветническом заявлении Лукрешина об ущемлении в СССР основных гражданских свобод, гарантированных Конституцией. – Он посмотрел на Платона: – Например, 7 января этого года. А также, – Крылов заглянул в протокол, – 9 мая, в светлый День Победы.

Платон помнил, что они выпивали в общежитии по случаю 9 Мая, и Цейтлин действительно приехал за день до этого. Да мало ли что там говорили? Лукрешин ругал советскую власть и в менее праздничные дни.

– Я, признаться, не все помню, – примирительно сказал Платон. – Времени-то сколько прошло. Выпили, ну, и говорили обо всем.

– Понимаю, понимаю, – согласился Платов. – Если б вы, Тер-Меликян, так и сказали, то это было б еще ничего. Это у нас бы тянуло только на 182-ю. Так ведь, Сергей Борисович? – справился он у Крылова.

Крылов достал из ящика стола серую книжку. Полистал, нашел нужное и подтвердил:

– Именно. Статья 182-я: “Отказ или уклонение свидетеля или потерпевшего от дачи показаний или эксперта от дачи заключения. Наказывается исправительными работами на срок до шести месяцев, или штрафом до одного минимального месячного размера оплаты труда, или общественным порицанием”. – Он взглянул на Платона: – Из института мы бы вас, понятно, поперли, – дружески сообщил Крылов, – но ничего страшного: вернулись бы в Ашхабад, устроились бы, скажем, дворником или на стройку. Плюс общественное порицание. Легко бы отделались.

Платон старался осмыслить происходящее. Обратно в Ашхабад? После всего, что он узнал от Агафонкина? После того, как жизнь подарила ему чудесное открытие, которым он мог не только прославить себя наравне с Эйнштейном и Зельдовичем, но и перевернуть представление людей о мире? Чего эти двое от него хотят?

– Только теперь 182-я мимо пролетела, – сочувственно сообщил Платов. – Теперь вы, Тер-Меликян, тянете на 181-ю. В полном объеме. Зачитай ему, Сергей Борисович, – попросил он Крылова.

– Охотно, – согласился тот. Прочистил горло и зачитал: – “Статья 181-я. Заведомо ложное показание свидетеля или потерпевшего или заведомо ложное заключение эксперта, а также заведомо неправильный перевод, сделанный переводчиком в суде либо при производстве предварительного следствия или дознания, – наказывается лишением свободы на срок до одного года или исправительными работами на тот же срок”.

Крылов сделал паузу. Посмотрел на Платона. Вздохнул.

– Вы протокол подписали, – сказал Крылов. Это не было вопросом.

– Подписал, – согласился Платон, начиная понимать, как его завели в ловушку: легко, изящно. Красиво. Как математическое уравнение. Платону стало приятно, что он имеет дело с умными людьми.

– Значит, – пояснил Крылов, – дали заведомо ложное показание, что подпадает под данную статью, предусматривающую лишение свободы. Так что, если даже мы вам не докажем распространение клеветнической литературы, то и этого достаточно для тюрьмы.

– Вот, – весело кивнул непонятно кому Платов, – доигрались, Тер-Меликян. Год, конечно, не много, – примирительно сказал Платов, – но все равно неприятно: ради чего? Чтобы Лукрешина выгородить? Что он вам, брат родной?

Платон молчал. Он думал, что, в сущности, даже если ему дадут пять лет, это не так важно: он пытался успокоить себя обещаниями Агафонкина о людском бессмертии.

– То есть в биологическом смысле, – Агафонкин откинулся назад, пытаясь уклониться от наплывающего сигаретного дыма со стороны закурившего Платона, – в биологическом смысле существует событие, в котором мы перестаем жить. Но событие это, как вы понимаете, не отменяет других событий, которые продолжают бесконечно существовать. – Он улыбнулся Платону. – И в этих событиях мы живы.

Помолчал и добавил:

– Бесконечно.

В прокуренном, пропахшем едой и довольством воздухе ресторана проплыл ангел. Платон увидел – на секунду, но крайне явственно, – как некто бесплотный, прозрачно-белый, освещенный изнутри соткался из шума и пьяного смеха и улыбнулся Платону, хотя у этого некто и не было лица. Платон собрался удивиться, но не успел: ресторанный ангел слился с пятном желтого света от развесистых хрустальных люстр югославского производства и пропал.

Платон взглянул на Агафонкина, проверить, видел ли тот ангела, и только сейчас понял, что Агафонкин его о чем-то спрашивает.

– Вот в чем, собственно, парадокс, – говорил Агафонкин. – Вот что я хотел бы понять, Платон Ашотович. Может ли так быть.

– Что? – рассеянно спросил Платон. – Что может быть?

Он смотрел на потолок, пытаясь найти там чудесное виде́ние. Платон чувствовал, что его жизнь теперь станет другой: в нее вошло волшебное и изменило ее навсегда. Он посмотрел на ожидающего ответа Агафонкина.

– Что может быть? – переспросил Платон. Хотя уже знал, что может быть все.

– Смотрите… – Агафонкин принялся терпеливо объяснять заново. – Я использовал Носителя из 2013-го, чтобы путешествовать вдоль ее Линии Событий в ноябрь 56-го, где я сменил ее на другого Носителя, и продолжил с ним в июль 34-го. Однако при возвращении ее не оказалось там, где ей следовало быть, и, когда я ее нашел, она вела себя, словно хорошо меня знала. Как если бы у нас были, скажем… близкие отношения.

“Ничего удивительного, – подумал Платон. – С его-то внешностью”. Ему вдруг остро захотелось женщину – сейчас, без промедления. Это желание было жарким, как капля горячего жира от снятого с огня шашлыка. И такое же вязкое.

– Когда я вернулся в 2013-й, – продолжал Агафонкин, – то нашел… – Он запнулся, не решившись рассказать Платону, как посмотрел чужой дневник. – Я обнаружил, что, по ее воспоминаниям, мы встретились в октябре 56-го на Пушкинской площади, то есть почти за месяц до встречи в ноябре. Понимаете?

– Ну и что? – Платон не понимал. – Что вас беспокоит?

– А то, – сказал Агафонкин, – что я ничего этого не помнил. И потому, что не помнил, посетил Событие Москва-Пушкинскаяплощадь-23октября1956года16:18, где действительно с ней познакомился.

Агафонкин развел руками, предоставляя Платону делать выводы. Платон сделал.

– Вы хотите сказать, что если бы не узнали в 2013-м, что встречались с вашей Носительницей в октябре 56-го, то не отправились бы туда и, стало быть, с ней не познакомились бы?

– Я не хочу этого сказать, – возразил Агафонкин. – Я хочу это спросить. Потому что если это могло случиться, то, выходит, событие в 2013-м явилось причиной события в 56-м. И тогда во времени существует причинно-следственная связь. Только не такая, как люди привыкли думать. Понимаете?

Платон посмотрел вокруг, надеясь увидеть своего ангела.

– Получается, – сказал Агафонкин, – что будущее определяет прошлое.

Когда Платон вышел из Следственного отдела КГБ СССР, вступив на тихую, пустую Энергетическую улицу, Крылов заваривал чай у себя в кабинете.

– Тебе с сахаром, Володя? – спросил он Платова. – Печенье хочешь?

– Два куска. – Платов чуть распустил узел галстука. – Печенье не нужно, а то аппетит перебью. Да и думается лучше на пустой желудок. У меня вечером занятия.

– Ну что, – Крылов сел за стол, – бросаешь нас – переходишь из “пятерки” в ПГУ? Будешь теперь во внешней разведке?

– Куда пошлют, – сказал Платов, – не знаю еще. Окончу курсы переподготовки, там видно будет.

– Да ладно тебе темнить, – засмеялся Крылов. – Мы здесь уже слышали: тебя из “пятерки” переводят в ПГУ. За тем и послали на Варсонофьевский, на переподготовку. Поздравляю, Вова: большое дело.

– Рано поздравлять, – ответил Платов. – Ничего пока не решено. Пойду куда прикажут.

Крылов понял, что нужно менять тему.

– Что про этого думаешь? – Он ткнул указательным пальцем в протокол платоновского допроса. – Почему, думаешь, решил давать показания на Лукрешина?

– Очко сыграло. – Платов глотнул горячий черный густой чай и поморщился – обжег нёбо. – Он контрик, конечно, но сильно не вовлечен: оперативка на него слабая, контактов с иностранцами не выявлено, так, трепотня одна. – Платов осторожно попробовал чай вытянутыми трубочкой бледно-розовыми губами. – Возня мышиная: литературку почитывают, на кухнях одно и то же перемалывают. Ничего особенного, Сережа. – Он посмотрел на Крылова: – Но посадить можно.

– И чего им не хватает, Володя? – расстроенно покачал головой Крылов. – Приехал хуй знает откуда, окончил МГУ, в академический институт взяли, московская прописка – чего не хватает?

– Пиздюлей не хватает, – поделился соображениями по поводу диссидентского движения Платов. – Трепаться любят, а работать не хотят. Послать бы их БАМ прокладывать, вся дурь из головы вылетела бы.

Крылов кивнул. Он тоже так думал.

Платов поставил недопитую кружку с чаем на стол и встал: пора.

– Володь, – спросил Крылов, протягивая через стол руку, – а чего ты фамилию Платов взял? В нелегалы собираешься?

– Да ладно тебе, в нелегалы, – засмеялся Путин. – Просто на курсах положено иметь псевдоним. На всякий случай.

Он пошел к двери – папка под мышкой, весь – готовая в любой момент распрямиться пружина.

Перед тем как выйти, остановился:

– Пойду куда пошлют. Где буду нужнее.

Путин вышел и аккуратно закрыл за собой светло-покрашенную дверь.

“Я не сказал ничего, чего они не знали, – пытался успокоить себя Платон, входя в станцию метро “Лермонтовская”. – Мои показания ничего не прибавляют к обвинениям против Вальки: да, присутствовал, да, слышал, да, видел литературу. Так у них уже показаний, подтверждающих это, – куча”. Ему было противно думать о себе плохо, и Платон решил думать плохо о других: “Но Замятин – какая гниль: стукач, провокатор. Сексот поганый, сука”, – пытался разжечь себя Платон. Он понимал, что сам теперь не лучше, и оправдать себя ему было так же трудно, как трудно было пройти через турникет метро, не опустив туда желтый пятак. Платон посмотрел в разрисованный советскими мастерами высокий сводчатый потолок станции – не висит ли над ним полупрозрачный улыбающийся ангел. Ангел не висел.

Платон пошарил в кармане брюк в поисках нужной монеты, и его пальцы нащупали сложенный прямоугольник бумажки. Вынул, развернул: на мятом куске красной салфетки из “Якоря” ровным круглым почерком Агафонкина был написан адрес: 3-й Неопалимовский переулок, д. 9. Квартира 67. Митек.

“А что, – подумал Платон, – может, сходить? В институт все равно поздно возвращаться. Пойду познакомлюсь”.

Он понимал, что бежит от своего стыда, и от этого пытался поверить, что познакомиться с обитателями Квартиры было сейчас важнее всего. Это, размышлял Платон, было дело космического свойства. А судьба Лукрешина – маленькое событие на мировой Линии Событий.

Им принесли счет, и Агафонкин, отклонив неискреннюю попытку Платона поучаствовать, отсчитал деньги. Затем оторвал верхний угол чистой салфетки, приложив к ней нож, чтобы вышло ровно.

– Вот, – Агафонкин написал адрес, имя и отдал Платону. – Сходите, познакомьтесь. Сами все увидите.

– А что я скажу? – поинтересовался Платон. – Как представлюсь вашему Митьку?

Агафонкин задумался. Улыбнулся:

– Скажите, что вас послал В.

Сцена в саду,

в которой строятся дворцы

Они встречались у Павильона Росси в Михайловском саду. Когда-то эта приневская земля принадлежала шведам и называлась Перузина. Агафонкин помнил те времена.

Сад заложил Петр Первый для жены Екатерины – тоже Первой – с целью построить для нее отдельный дворец. Первоначально сад звался Третьим Летним; тем его отличали от двух первых садов, принадлежавших царю. Теперь в этом саду, названном впоследствии Михайловским, рядом с Павильоном Росси Агафонкин уже полчаса ждал Володю Путина.

Они не встречались с того дня, когда – в подвалах Баскова переулка – Агафонкин увидел Карету. Со дня, когда Мир Агафонкина – чудесный и невероятный мир – съежился и поблек перед открывшимся ему неведомым пространством-временем, много чудеснее и невероятнее всего, что он до тех пор видел. Агафонкин же, нужно сказать, видел немало.

Они проплывали очередной подвал, влекомые волей маленького Путина, когда – в неожиданно открывшемся, наполненном сиреневым светом проеме показалась Карета. Агафонкин почувствовал, как плот под его ногами перестал двигаться, как вода под плотом прекратила плескаться, и сдавленный, сырой воздух подвалов замер, став невесомым. Звуки исчезли, и вместе с ними исчезло осязаемое, застывшее в своей неизменности пространство. Агафонкин остался в пустоте.

Карета – голубое яйцо Фаберже на колесах, посаженное острым концом на широкие, прочные рессоры, приближалась издали, заполняя собой залитый сиреневым свечением проем подвала. Ослепленный Агафонкин не видел лошадей и возницу, сидящего под кожаным козырьком. Карета развернулась и стала в профиль. Агафонкин заметил, что задние колеса с тонкими стальными спицами были чуть ли не вдвое больше передних. Овал яйца-кареты обрамлял золотой ободок, золотые ручки округлой дверцы блестели, зовя Агафонкина, приглашая – открой открой!

Середина Кареты была сделана из стекла, освещенного четырьмя подвешенными снаружи застекленными фонарями в золотых оправах. Окна были задернуты дымчатой шторкой – пелена анонимности, тайна, загадка. Будто огромный аквариум, только не видно, кто в нем.

В карете сидели люди. Агафонкин мог различить силуэты, но не лица. Ему показалось, что он разглядел женскую широкополую шляпу, но не был уверен. Да и не глядел Агафонкин внимательно, кто сидит внутри. Он не отрываясь смотрел на овальную крышу Кареты, на которой – словно корона на королевском экипаже – вращалась его юла.

Подножка – легкая навесная конструкция – опрокинулась вниз от полустеклянной дверцы Кареты; верхняя ступень – кованая решетка, затем другая – ближе к Агафонкину, словно выдвигающаяся подзорная труба. От второй, висящей в воздухе подвала ступени, отложилась третья и принялась расти, приближаться к Агафонкину, спускаясь к темной, безмолвной воде подземных, поддомных пещер Баскова переулка. Ступень остановилась рядом с плотом и повисла, приглашая Агафонкина ступить на нее и подняться в Карету. Он заметил женскую руку, затянутую в узкую белую перчатку, чуть отдернувшую дымчатую занавеску: его ждали.

Юла на крыше Кареты прекратила вращаться, будто замерла в ожидании нового пассажира. Агафонкин перестал сжимать пружину фонарика – вокруг и так стало светло, словно днем, – и оглянулся на Леву Камелединова – видит ли тот, что видел Агафонкин.

Но Левы на плоту больше не было. Не было и плота: Агафонкин висел в воздухе над черной пропастью, что могла быть темной грязной подвальной водой, а могла быть и чем похуже. Он поднял голову и ступил из никуда на подножку Кареты.

Ступил и понял: подножки нет.

Агафонкин стоял посреди широкой долины, поросшей сиреневой травой и степными сиреневыми цветами. Два солнца – яркое, оранжево-красное и бледное, грустно-голубое – застыли недалеко друг от друга, наклеенные на прозрачно-зеленое небо надувные шары. Агафонкин мог смотреть на них, не мигая.

Поначалу ему казалось, что одно солнце догоняет другое, но приглядевшись, он понял, что оба не движутся, а висят, чуть покачиваясь, словно на ниточках. Агафонкин не чувствовал их жара, лишь исходящий от них свет – оранжевый и голубой. Он впервые видел голубое солнце.

Мир вокруг отливал сиреневым. Мир переливался, меняясь, уплывая вдаль, растворяясь в других формах, очертаниях, не позволяя пространству стать определенным, застывшим ландшафтом. Сиреневые горы вдали плавно осели, раздвинулись в стороны, освободив место для огромной впадины, словно приняли решение отказаться от тщетного стремления проткнуть салатовое небо, и начали расти внутрь, обернувшись конусовидной пустотой. Дно впадины заблестело желтым, лимонным, и Агафонкин понял, что это цвет воды огромного озера, появившегося на месте гор. Над озером закружили странные птицы без крыльев – гигантские, ярко раскрашенные сигары. Птицы кружили беззвучно, не перекликаясь друг с другом и небом, как обычно делают птицы, и Агафонкин осознал, что в окружившем его Сиреневом мире стоит легкое прозрачное безмолвие, словно мир окутан марлей – мягкой, ласковой, тихой. Пасущаяся недалеко маленькая – с кошку – корова с тремя рогами подозрительно взглянула на Агафонкина, моргнула и исчезла. Он остался один.

Кареты не было. Агафонкин оглянулся – вдруг прячется за спиной? – и убедился, что Кареты нет. Как он мог промахнуться, как мог не ступить на подножку, что опустилась рядом с плотом, которым управлял тоскующий по девичьим ногам кормчий Лева Камелединов, Агафонкин понять не мог.

Агафонкин заметил, что птиц над озером больше нет. Да и озера не было: там, где ранее блестела лимонная вода, темнел поросший лиловым бурьяном неглубокий овраг с изогнутыми деревьями на склонах. Деревья походили на японские декоративные деревья бонсаи, только нормальной величины. Над ними кружились разноцветные гигантские шмели. Шмели составляли фигуры, словно стеклышки в калейдоскопе, затем, будто по чьей-то команде, рассыпались в стороны, снова становясь отдельными мохнатыми насекомыми, и опять соединялись в узоры. Агафонкин забыл про Карету и не отрываясь смотрел на игру шмелей в освещенном холодным светом двух солнц воздухе долины.

Он пропустил момент, когда оба солнца – одновременно, словно услышав безмолвный сигнал, – качнулись в небе и медленно, нехотя повернулись вокруг собственной оси, только в разные стороны: оранжевое по часовой стрелке, голубое – против. Они начали вращаться, убыстряя ход, удлиняясь, словно глина на гончарном круге, превращаясь из круглых шаров в расходящиеся конусы с широкой серединой и сходящимися клином верхом и низом. Неожиданно Агафонкин понял, что смотрит на две юлы – ярко-оранжевую и бледно-голубую, крутящиеся в неподвижном, туго натянутом салатовом небе. В воздухе перед ним – будто обведенный черным грифелем – появился квадрат. Квадрат распахнулся – дверь в никуда, и из пустоты проема к ногам Агафонкина опустилась кованая подножка Кареты. Агафонкин не раздумывая ступил на нее и упал в воду.

Он был в подвале под одним из домов Баскова переулка. Агафонкин стоял по пояс в грязной воде – фонарик “Жук” зажат в кулаке, механически продолжавшем сжимать пружину – бесполезное нынче действие, не производящее свет. Агафонкин оглянулся: за спиной темнел плот, чуть дальше – слабо освещенный – другой.

– Вовец! – позвал Лева Камелединов. – Дядя Леша в воду упал! Давай сюда!

Они выбрались из подвалов далеко от дома 12, и промокший, все еще не оправившийся от Сиреневого мира Агафонкин молча смотрел, как Володя с друзьями ловко раскладывают на неожиданно возникшем рядом с помойкой пустыре небольшой костер, чтобы он мог обсушиться. Агафонкин слышал их речь, но не понимал, о чем она, все еще пребывая там, где светили два солнца.

Обсохнув, он попрощался и ушел. И только вернувшись в 2014-й, вспомнил, что забыл отдать письмо. Потому сегодня Агафонкин нашел Путина в ноябре 65-го и назначил ему встречу в Михайловском саду после школы.

Володя появился со стороны набережной Канала Грибоедова, где Михайловский сад заканчивался Корпусом Бенуа. Он прихрамывал на левую ногу. Правый глаз затек красно-сине-лиловым отливом, словно под кожу впрыснули разноцветный раствор. Путин, однако, был весел и насвистывал что-то неясное, но равномерное, как терпеливый несильный дождь.

– Почему опаздываем? – у Агафонкина плохо получалось звучать сурово. Ему трудно было упрекать мальчика: сам всюду опаздывал.

– В кино ходили, – поделился довольный Путин. – С пацанами.

– Что смотрел?

– Акваланги на дне. – Путин сел на подложенный под себя ранец – лавочка была холодной.

– Ты же видел уже, Володя, – удивился Агафонкин. – Сам рассказывал.

– Три раза, – согласился Путин. Он поежился под легким серым пальто на жидкой вате. – Зашибись кинцо.

Агафонкин хотел сделать мальчику замечание, но передумал: ничего не поделаешь – двор.

– Понятно… – Агафонкин достал письмо из внутреннего кармана куртки, посмотрел на Путина.

– Володя Путин, – привычно сказал Володя Путин.

Он протянул руку, но Агафонкин его остановил, вспомнил, что Отправитель просил узнать на словах про инструкции из прошлого письма.

– Как секция самбо? – поинтересовался Агафонкин. – Взяли?

– Взяли. – Путин вскочил с лавочки и начал размахивать руками. – Все сделал, как было написано. Мы с Борисенко – пацан из нашего класса – поехали, значит, в общество “Труд”, а это, дядь Леш, на Декабристов, другой конец города. Приезжаем, а там набор уже закончился. Ну, Борисенко, понятно, сразу на меня: вот, без мазы через весь город тащились, теперь обратно ехать, чего ты, Вовец, меня сорвал. А я – как в письме написано – прошу пустить нас к тренеру Рахлину. Тетка, которая в секцию записывает, говорит: мальчики, я же вам ясно сказала: набор закончен. А я ей: теть, ну, пожалуйста, мы очень хотим заниматься, мы чемпионами будем. Тут Рахлин этот выходит, в зал собирается; сам маленький – Путин засмеялся. – Как он борцов только учит? Его же любой может сделать.

– Как же, любой, – улыбнулся Агафонкин. – Расскажи, как ты его уговорил.

– А как в письме было велено, – весело сообщил Путин, продолжая размахивать руками. – Анатолий Семенович, говорю, посмотрите нас, мы хотим самбо заниматься. А он: все хотят. Надо, говорит, вовремя записываться, а сейчас набор закончен. Приходите после Нового года.

– А ты? – Агафонкин спросил так, для проформы: он знал результат.

– А я – как в письме: Анатолий Семенович, мы через весь город ехали – с Баскова переулка. Тут он остановился – а то уже в зал входил: так вы, говорит, на Басковом живете? А я: на Басковом, на Басковом. А вы что, знаете наш район? Он: знаю, знаю, сам там жил. В 21-м доме. А я ему: а я – в 12-м. Значит, соседи. А соседи должны друг другу помогать. Он посмеялся: ладно, говорит, посмотрю вас… по-соседски. Если физподготовка нормальная, возьму. И взял.

Путин для чего-то подпрыгнул на месте и поинтересовался у Агафонкина:

– Дядь Леш, мы уже заднюю подножку проходили. Хотите, покажу?

Агафонкин не хотел. Он знал Рахлина: встречался с ним по просьбе Отправителя в 66-м – год спустя с нынешнего разговора в парке, когда родители запретили Володе посещать тренировки. “Нечего заниматься драками, – сказала Мария Ивановна. – Во дворе этого предостаточно среди шпаны, а ты еще ходишь куда-то этим специально заниматься. На учебу лучше б нажал”.

Владимир Спиридонович выслушал сына молча, не перебивая. Он пришел с завода и устало смотрел в мутное окно, где темнота сгущалась, постепенно съедая день. “Тебе мать что сказала, – вздохнул старший Путин, – вот будут пятерки в табеле, ходи дерись, если тебе во дворе мало костыляют”. Володя знал отца: упрашивать было бесполезно.

Он пожаловался Агафонкину. Агафонкин обещал помочь: поговорить с тренером Рахлиным.

Рахлин выслушал Агафонкина, представившегося двоюродным братом отца Путина.

– Жалко, – вздохнул Рахлин, – у него только результаты появились. Способный парень.

– Хорошо бы, Анатолий Семенович, если б вы могли к ним домой зайти, – подсказал Агафонкин, – объяснить, что это спорт, а не драка. Про перспективы рассказать.

– У меня их сорок человек в группе, – покачал головой Анатолий Семенович. – Что я, к каждому буду ездить?

Они помолчали. Агафонкин умел уговаривать людей: только этим и занимался. Искусство в том, чтобы они сами себя уговорили. Главное – задать правильный вопрос.

– А в чем его борцовские способности, Анатолий Семенович? – спросил Агафонкин. Ему это было неинтересно, но он знал, что это интересно Рахлину: вот пусть сам себе и расскажет, какой у него талантливый ученик.

– Как же? – удивился Анатолий Семенович. – У Володи, конечно, физподготовка хромает и веса не хватает, но имеется редкий талант: может производить броски в обе стороны. Такое в борьбе встречается нечасто – как умение писать правой и левой рукой. Обычно у борца есть любимая сторона, куда ему легче бросать соперника, а Володя может бросать в обе. На языке медиков это называется одинаковое развитие двух полушарий головного мозга, понимаете?

Агафонкин понимал.

– Плюс, – Рахлин увлекся и говорил с нарастающим энтузиазмом, – полное отсутствие страха: выходит на ковер с ребятами вдвое больше, вдвое тяжелее – и борется до конца. Никогда не сдает схватку. Понимаете? Ни-ког-да.

– Да, – сказал Агафонкин, – жаль будет, если Вове придется бросить спорт. Двор может затянуть.

– Жаль. – Рахлин зачесал назад упавшую на лоб челку. – Парень-то способный: даже когда проигрывает, не впадает в панику, а фокусируется на контратаке. – Он помолчал и с чувством добавил: – Интеллектуальный борец.

Агафонкин кивал, предоставляя Рахлину самого себя убедить.

– Но главное, – яркие голубые глаза Анатолия Семеновича потеплели, словно он пришел с мороза в жарко натопленную комнату, – главное, что Володя – с его способностью бросать противника в обе стороны – в борьбе непредсказуем. А это делает его опасным, а значит, и очень перспективным борцом.

Агафонкин кивнул: непредсказуем, стало быть, опасен и потому перспективен. Лучше не скажешь.

– Чемпионский потенциал у парня, – закончил Рахлин. – Надо будет действительно съездить и родителям объяснить. Вы со мной подъедете? – спросил он Агафонкина.

– Да я б с удовольствием, – притворно расстроился Агафонкин, – но я в Ленинграде в командировке. Сегодня вечером – обратно в столицу.

Это, кстати, была правда.

На следующий день Рахлин посетил семью Путиных и объяснил, что такое самбо. Его угощали чаем с пряниками и маленькими, обсыпанными маком сушками. Родители слушали тренера, не перебивая и не задавая вопросов.

– Хорошо, – наконец решил Владимир Спиридонович, – пусть ходит. Но если на учебе начнет отражаться – сразу запретим. Понял? – Он взглянул на стоящего у двери сына.

Володя кивнул.

– Владимир Спиридонович, – заверил Рахлин, – если на учебе начнет отражаться, я его сам в зал не пущу: нам, в самбо, лентяи не нужны. Мы растим чемпионов. А чемпион – это кто, Вова?

– Чемпион – пример для других, – звонко сказал Володя Путин: он проходил плакат с этой надписью каждый раз, входя в спортивный зал на улице Декабристов. Он дал фразе повисеть в теплом воздухе комнаты и добавил: – Чемпион – всегда и во всем первый.

– То-то, – неизвестно кому погрозил пальцем отец. – Ты это помни.

Так Володя Путин остался на чемпионском пути.

Сейчас, за год до этого разговора, замерзая на промозглом ветру с реки Мойки в Михайловском саду, Агафонкин ждал, когда будущий чемпион, Президент и премьер-министр закончит читать письмо Отправителя.

С неба полетел мокрый снег, постепенно становясь все тверже, колючее, холоднее. Гранитную пристань перед Павильоном быстро замело, занесло изморозью, словно просыпали грязную соль. На чугунную решетку, отделявшую пристань от спуска к воде – туда вели широкие каменные ступени, – сел ангел Ориэль. Ангел показал Агафонкину язык и засмеялся. Он был голый и не мерз.

– Чего дразнишься? – спросил ангела Агафонкин. Он его не любил: Ориэль всегда появлялся невовремя и часто вмешивался не в свои дела. – Не видишь – работаю, у меня Доставка.

– Поосторожнее, Леша. – Ориэль отделился от ограды и повис в пропитанном снегом воздухе. – Я тебе как друг советую – поосторожнее с этим Назначением.

Агафонкин задумался: он понимал, что верить ангелам не стоит, поскольку они по большей части врут. Ориэль, однако, был Ангел Судьбы, Ангел Предназначения и знал, что говорит. Агафонкин понизил голос, хотя Володя не мог слышать беседу с ангелом: такие вещи не для людей. Он кивнул на Путина, поглощенного чтением письма Отправителя.

– Ты про него? – спросил Агафонкин. – Мне что, ему письма возить нельзя?

Ориэль распрямился во весь рост, оказавшись размером с тридцатиэтажный дом. Снег облепил его, одев в бело-голубую тунику, заканчивавшуюся чуть выше колен. Туника расцвела живыми лилиями, мерно качавшимися на мокром ветру. Над лилиями закружились многоцветные бабочки и маленькие птички.

– Я, Леша, тебя предупредил, – сказал ангел. – Ты меня давно знаешь: зря говорить не буду. Подумай хорошо, что делаешь. Во что ввязался.

Он принялся расти еще больше и заполнил собою небо. “И не мерзнет ведь, – позавидовал Агафонкин, – хорошо им, бесплотным”.

Агафонкин решил послушаться ангела и подумать. “Может, и вправду отказаться?” – размышлял Агафонкин. Ему и самому не нравилась затея Отправителя с письмами. Он посмотрел на исчезающего в огненных искрах – словно брызжущий пламенем костер – ангела и подумал, что отказаться, конечно, можно, но что тогда станет с Матвеем Никаноровичем и Митьком, сидящими под охраной в Огареве?

С ними станет нехорошо.

– Юлу верни, – послышался с засыпанного снегом и огнем неба голос Ориэля. – Юлу отыщи и верни.

Агафонкин вздохнул: далась им эта юла! Он посмотрел, закончил ли Путин читать. Тот закончил и глядел на Агафонкина с изумлением, словно не верил, что Агафонкин мог принести такое письмо.

– Прочел? – ненужно спросил Агафонкин.

– Дядь Леш, – Путин снял шапку и потер лоб, не обращая внимания на быстро оседающий на волосах снег. – А почему он так странно подписывается? Это что за имя?

– Как подписывается, так и подписывается, – непонятно даже для себя ответил Агафонкин. – Ты скажи лучше: все понял?

Володя кивнул. Встал со скамейки, отдал Агафонкину письмо и взял ранец.

– Пойду, – сказал Путин. – Мне еще химию делать, потом на тренировку ехать. – Он остановился: – А если у меня не получится выполнить, что… – Володя запнулся, – что этот хочет?

– Все у тебя получится, – усмехнулся Агафонкин.

Он смотрел вслед мальчику, уходящему вдоль набережной в сторону Канала Грибоедова и постепенно пропадающему в кружащем снегу. “Все у тебя получится, – подумал Агафонкин. – Уже получилось”.

Он встал и пошел к Инженерному замку, где собирался найти своего Носителя в 2014-й. Снег неожиданно прекратился, словно успокоился, что Агафонкин сейчас покинет это пространство-время и можно больше не стараться его прогнать.

Агафонкин шел по аллее Михайловского сада, не глядя по сторонам. Оттого он и не заметил, как тень от голого дерева, нависающего над заново покрашенной скамейкой, сгустилась, приобрела определенность очертаний и не торопясь превратилась в сидящего на скамейке мужчину в сером пальто в мелкую клетку. На голове мужчины – не по погоде – красовалась щегольская серая кепка.

Мужчина вдохнул тонкими, аристократически вылепленными ноздрями мокрый питерский воздух. Встал, покачал головой, словно сожалея о предстоящем, и пошел за Агафонкиным.

Сцена в Огареве,

в которой затрагивается вопрос о способности к адаптации

Мешок, надетый на голову Агафонкина, натянули и разрезали. Агафонкин зажмурился от мягкого света люминесцентной лампы, но ненадолго. Открыл глаза.

Напротив Агафонкина – через небольшой прямоугольный стол – сидели Владимир Владимирович Путин и Владислав Юрьевич Сурков. В центре стола серебрился светлый поднос с тремя бутылками норвежской воды “Voss” и чистыми, перевернутыми вверх дном стаканами.

Стоявших за спиной людей Агафонкин видеть не мог. И не хотел. Ему хватало Путина с Сурковым.

Путин улыбался – дружелюбно, открыто, обаятельно. Словно Агафонкин был старым другом и они давно не виделись, а вот сейчас наконец у обоих нашлось время для встречи. Сурков не улыбался и смотрел мимо Агафонкина, чуть поверх его левого уха. “Что он там видит?” – подивился Агафонкин. Но решил пока не выяснять.

Путин сделал жест: махнул от себя. Люди за спиной Агафонкина зашевелились, он слышал, как открылась и закрылась дверь. Путин перевернул один из стаканов, но воды наливать не стал. Посмотрел Агафонкину в глаза.

– Алексей Дмитриевич, – нет все-таки славная у него улыбка – надеюсь, вы простите нас за эту… за эту попытку с вами познакомиться. Мы с Владиславом Юрьевичем сперва хотели пригласить вас на беседу, но не были уверены, что вы наше приглашение примете. Так ведь, Владислав Юрьевич?

Сурков кивнул. Видно, так и было.

Наступила очередь Агафонкина, его слово. Ожидалось, очевидно, что он должен заверить хозяев, что обязательно пришел бы, прибежал бы по первому вызову. Президент все-таки, как не послушаться.

Агафонкин решил не подыгрывать: пусть постараются. Так быстрее расскажут, в чем дело.

У Агафонкина был большой опыт допросов: он периодически позволял себя арестовывать в разных пространствах-временах, зная, что может убежать в другие События, когда захочет.

Пару раз его собирались казнить: в 1812-м французы положили расстрелять Агафонкина как поджигателя Москвы (он не поджигал, но особо не возражал, поскольку хотел посмотреть на военно-полевую судебную систему наполеоновской армии) и дважды Агафонкина пытались повесить – испанцы в 1572-м приняли его за моряка из отряда английского капитана Френсиса Дрейка на Панамском перешейке (Агафонкин находился там-тогда по небольшому делу для В – нужно было кое-что передать старой индианке по имени Ке-а-ну из племени Эмбера; грустная, грустная история), и еще раз румынский князь Мушат – хромой красавец, любивший чернокнижников и до хруста прожаренную оленину, – решил удавить Агафонкина на перекладине в конце XIV века, а за что – Агафонкин и вспоминать не хотел. Но признавал, что у князя были веские причины.

Агафонкин неопределенно кивнул – может и пришел бы а может и нет – и расслабил тело. Веревки врезались в плечи еще больше. Сурков отметил его движение и взглянул на Агафонкина первый раз.

– Воды хотите? – спросил Сурков. – Или предпочитаете с газом?

Агафонкин хотел пить – в сарае, где с ним беседовали веселый Гог и честный Магог, стало под конец душно. Да и в летнем Киеве 34-го, откуда Агафонкина втянуло в пустой туннель, было знойно.

– Благодарю вас, – сказал Агафонкин. – Я предпочитаю из крана. Дома.

Путин рассмеялся и обернулся к Суркову.

– Ну вот, Слава, сердится на нас Алексей Дмитриевич. А мы надеялись, что сумеем договориться. – Он повернулся к Агафонкину: – Вы нас выслушайте, может, и договоримся. А не договоримся, пойдете домой. Пить воду из крана.

– А договоримся, – добавил Сурков, – из крана потечет шампанское.

Агафонкин ничего не сказал – его дело ждать.

– Мы, Алексей Дмитриевич, поверьте, не собираемся просить вас ни о чем незаконном, – продолжал Путин. – Ни о чем, что было бы противно вашим принципам. Мы, вернее, я – Владислав Юрьевич в данном деле имеет совещательный голос – хочу попросить вас о личной услуге и готов с полным пониманием выслушать идеи о компенсации.

Он посмотрел на Агафонкина, ожидая вопросов. Агафонкин молчал: сам расскажет.

– Пришлось, понятно, принять меры предосторожности, за которые, Алексей Дмитриевич, надеюсь, вы нас простите, – улыбнулся Путин. – Я имею в виду членов вашей семьи – братика младшего и отца. Мы их пока – временно – перевезли сюда, в Огарево, чтобы вы не чувствовали себя в разлуке с близкими. И нам спокойнее, что все под одной крышей, и вам приятнее. Так ведь, Алексей Дмитриевич?

они матвея с митьком взяли сам-то я убегу а эти двое? заложники обычный гэбистский метод как же они про квартиру узнали?

Агафонкин решил, что время что-нибудь сказать. Показать готовность к переговорам. Усыпить внимание.

– Чем, собственно, я обязан такой чести, Владимир Владимирович? – спросил Агафонкин. – Что нужно России?

– России ничего не нужно, – без промедления ответил Путин. – У России что нужно, все есть. А вот мне нужна от вас, Алексей Дмитриевич, личная услуга. Одолжение, если хотите. Так ведь, Владислав Юрьевич, – обратился он к Суркову. – Мы же Алексея Дмитриевича просим об одолжении?

Сурков кивнул. Затем поднялся:

– Я с вашего позволения, Владимир Владимирович, хотел бы уйти. Мне кажется, поскольку дело личное, вам лучше поговорить один на один.

Путин согласился.

“Видно, они об этом моменте договорились заранее, – подумал Агафонкин. – Что же, личное – значит личное”.

– Конечно, Владислав Юрьевич, – сказал Путин. – Вы, пожалуйста, на выходе попросите, чтобы Алексею Дмитриевичу принесли кофе. Черный, без сахара. Как он любит.

знают как люблю подготовились

Принесли кофе. Агафонкин рассматривал свою чашку: он никогда не видел столь тонкого фарфора. Чашка была красивого глубокого синего цвета с желтым ободком и такое же блюдце. Стенки чашки, почти прозрачные от тонкости, налились темнотой от стоящего в ней душистого кофе. “Если б можно было до нее дотронуться и прыгнуть в другое Событие этой чашки, – подумал Агафонкин. – Почему я не могу использовать сделанные людьми вещи как Носителей?”

Он пытался много раз, подолгу держа в руках книги, ножницы, стулья, полотенца и другие предметы. Агафонкин не мог видеть их времени, их Линии Событий: сделанные людьми вещи не пускали внутрь, оставаясь внешними объектами, таящими свое время в себе.

“Жаль, – огорчался Агафонкин, рассматривая синюю с желтым ободком чашку с остывающим кофе. – Наделали посуды – пить-есть можно, а как Носителя не используешь”.

Он напрягся, сощурился, как обычно делал, когда хотел увидеть Линию Событий, пригляделся к чашке… и не увидел ничего, кроме самой чашки. Путин тем временем наблюдал за Агафонкиным, стараясь понять, что тот пытается увидеть.

– Сервизом любуетесь? – поинтересовался Путин. – Это еще со старых времен осталось. Здесь при Союзе была дача Николая Викторовича Подгорного, председателя Президиума Верховного Совета СССР. Теперь мы используем это помещение для разных неофициальных надобностей.

Комната освещалась мягким дневным светом, распределяющимся в ее пространстве на удивление равномерно, не разрешая предметам отбрасывать тени. Стены белые, без окон. Что за этими стенами – день? Ночь?

– Милый был человек Николай Викторович, но не командный, – продолжал Путин. Он сделал выразительную паузу и добавил: – За то и пострадал.

Улыбнулся:

– Судьба, боюсь, всех некомандных людей. Особенно в наше время.

“Вы, Владимир Владимирович, и не представляете даже, какой я командный, – думал Агафонкин. – Только у меня своя команда”.

Путин улыбнулся. “Какая у него хорошая, искренняя улыбка, – решил Агафонкин. – Без подтекста”.

– Что же вы, Алексей Дмитриевич, кофе не пьете? – поинтересовался Путин. – Остынет, будет невкусно. Вы же предпочитаете кофе.

– Трудно привязанному, – признался Агафонкин. – Боюсь на себя пролить. Обожгусь еще.

Агафонкин, понятное дело, врал: веревки, привязывавшие его к стулу, не мешали держать чашку с черным кофе без сахара. Маленькие разноцветные пирожные безе, красиво уложенные на небольшой синей тарелке с желтым ободком, было брать труднее, но и с этим Агафонкин мог справиться. Он просто решил не пить и не есть – пока.

– Вас развяжи… – заговорщически кивнул ему Путин. – Дотронетесь до кого-нибудь, и ищи-свищи вас потом. А вы нам нужны здесь и сейчас.

“Где-то я это уже слышал”, – подумал Агафонкин.

Путин Агафонкину нравился: тот держался просто и дружественно. Не пытался напугать Агафонкина, а старался к себе расположить. Словно они друзья – сидят, пьют чай-кофе, беседуют. А что один из друзей привязан к стулу – ну, бывает.

Путин коротко, не сбиваясь, рассказал Агафонкину, чего он от него хочет.

– Не удивлены? – поинтересовался Путин. – У вас, должно быть, имеются вопросы…

– Вы, что нужно, сами расскажете, – лениво, не торопясь вздохнул Агафонкин. – А что не нужно, не расскажете все равно.

Путин рассматривал Агафонкина, словно тревожился, что раньше что-то пропустил.

– Алексей Дмитриевич, – очень серьезно и другим, новым тоном спросил Путин, как-то подтянувшись на стуле, словно хотел сесть навытяжку, – а вы случайно в Конторе не служили?

– Я, Владимир Владимирович, – также вытянулся на стуле Агафонкин, – в Конторе не служил, и не случайно, а очень даже осмысленно. Причем ни в одной, нигде и никогда.

Путин помолчал, потом решил не дать разговору перейти в конфронтацию.

– Я просто поинтересовался оттого, что… для гражданского лица вы слишком хорошо беседу ведете, – миролюбиво пояснил Путин. – Словно вас в Конторе готовили. На вопросы впрямую не отвечаете, отфутболиваете инициативу, время выигрываете. Грамотно выстраиваете беседу.

– Спасибо, – искренне поблагодарил Агафонкин. – Это инстинктивно, должно быть. – Он чувствовал, что сейчас время немного поддаться, проиграть следующий ход, и решил проявить интерес: – Значит, вы – Отправитель. А кто Адресат? Или их несколько?

– Адресат один, – развеселился Путин. – Тоже я.

– Ясно, – сказал Агафонкин, – а что в письмах? – Ему было не очень интересно, но обязанность Курьера знать, что доставляешь.

– Советы, – улыбнулся Путин. – Советы молодому поколению.

Агафонкин рассматривал темный густой кофе в почти прозрачной синей чашке, в тонких фарфоровых стенках которой пряталось ее время.

Вслух он сказал:

– Я, Владимир Владимирович, так и не понял, зачем вам это. У вас ведь все в жизни уже получилось. Да и изменить ничего нельзя.

– Насчет “изменить нельзя” – это мы посмотрим, – прищурился Путин. – Я в это не верю. Если хотеть – изменить можно все.

Агафонкин промолчал: спорить бесполезно.

– Я вам, Алексей Дмитриевич, расскажу историю, – продолжал Путин. – Во дворе, где я вырос, был у меня друг – Сережа Богданов. Ближайший, самый лучший, мы практически не расставались. После школы я пошел на юрфак, затем в органы, а Серега устроился в ателье учиться на портного. Помню, году в 80-м я вернулся в Питер с курсов переподготовки в Москве, меня тогда из “пятерки” уже перевели в Первое Управление, ПГУ. – Он посмотрел на Агафонкина, понимает ли тот, о чем речь, усомнился и пояснил: – Вы молодой, можете не знать: “пятерка”, Пятое Управление было отделением КГБ по борьбе с идеологическими диверсиями, а Первое Главное Управление – это элита, святая святых – внешняя разведка. Туда отбор был почище, чем в космос.

Путин засмеялся и кивнул Агафонкину:

– Жалко, мы вас тогда не знали. Нам бы такие кадры… Ох, что бы мы натворили!

– Что? – спросил Агафонкин: ему и вправду было интересно.

– Да чего хотите, с такими-то возможностями, – удивился Путин. – Повернули бы ход истории как нам нужно.

– Вы вроде и так повернули как вам нужно, – заметил Агафонкин. Он попробовал потянуться. – Может, велите развязать? А то тело затекает.

– Развяжем, развяжем, – согласился Путин. – Как договоримся, так и развяжем. Вот послушайте сперва…

Ему не терпелось рассказать свою историю.

– Вернулся я в Питер, служу в ПГУ, все у меня ладится, жизнь идет как нельзя лучше. До смешного, не поверите: даже мать “Запорожец” выиграла в лотерею. – Путин засмеялся, вспоминая выигрыш. – Представьте: “Запорожец” – в лотерею! Сама-то она ездить не могла, мне подарила. Вот как везло…

Он отпил чай из высокой кружки защитного цвета. “Интересно, почему он не пользуется сервизом Подгорного? – думал Агафонкин. – Не хочет, должно быть, пить из чашек, принадлежавших некомандным людям”.

– Проезжал я как-то на этом “Запорожце” наш двор и вспомнил о Сереге Богданове: как он там? – продолжал Путин. – Неужели до сих пор в ателье? Неужели ничего из него не получится? Жалко, лучший друг детства – самый верный, самый преданный. А я, Алексей Дмитриевич, преданность в друзьях ценю больше всего.

Он многозначительно посмотрел на Агафонкина – дошел ли подтекст. Агафонкин кивнул: дошел. Путин остался доволен его понятливостью.

– Пробили по базе данных – и действительно, в ателье работал Серега. И так мне стало за него обидно: думаю, нет, нужно помочь человеку изменить судьбу. Поехал к нему в ателье, вызвал его. Обрадовались, конечно, вспомнили, как куролесили. И тут мне идея в голову пришла: нас на курсах переподготовки на Охте – была такая “401-я школа” оперативного состава – учили, что главное для сотрудников – способность к адаптации. Можешь адаптироваться к новым задачам, меняться – успех обеспечен. Мне этот принцип так понравился, что я решил его ко всему в жизни применять. Понимаете?

Агафонкин кивнул. Ему начало казаться, что он видит что-то внутри своей чашки – чьи-то тени. Если разглядит Линию Событий – вот его Носитель, стоит перед ним на столе. Он продолжал щуриться, присматриваясь.

– Решил я Сереге помочь, – продолжал Путин. – Пошли в кафе, разговариваем о том о сем, а я все думаю: как помочь? Он о работе рассказывает, хвастается, что на брюках специализируется, рассказывает, сколько в месяц выходит. И тут мне пришла идея: адаптация. Если сможет Серега адаптироваться, я в доску расшибусь, а из ателье его вытащу. А то он уже там и зашибать начал.

Путин сделал паузу, вспоминая о чем-то. Вздохнул.

– Попросил я его пошить мне борцовку для занятий самбо. Она мне и не нужна была, мне проверить его было нужно: открыт ли он переменам, есть у него способность к адаптации или нет. Понимаете?

Агафонкин понимал. Он рассмотрел в чашке контур человека – неясно, словно пунктиром, но время, время – самое главное – он не видел.

– Знаете, что мой Серега сказал? – спросил Путин. – Отказался сразу: Вовчик – он так меня звал, – я ж тебе говорю, что на брюках специализируюсь. Не знаком я, говорит, с таким видом работы. Так попробуй, пытаюсь я его убедить, попробуй, Нет, отвечает, у нас в ателье и материала подходящего не будет. Материал, видите ли, особый нужен.

Путин замолчал, задумался.

– Даже не попробовал. И я понял, что помочь ему не могу, потому что он сам себе помочь не хочет. Нет в нем способности к адаптации. – Путин вздохнул: – Больше мы с Серегой не виделись. Я его в детстве оставил.

– Да… – Агафонкин не знал, что и сказать. – История…

– Я вам это для чего рассказываю, Алексей? – продолжал Путин. – Я же могу вас так называть, правда?

к себе располагает дружеская беседа без формальностей

– Отчего ж нет, – согласился Агафонкин. – Зовите.

– Алексей, – повторил Путин, закрепляя новую фазу отношений. – Я вам это рассказываю, чтобы вы поняли: выживают те, кто старается адаптироваться. Изменились условия, и они меняются. Понимаете?

Он сделал паузу.

– Так вот у вас, Алексей, условия изменились. Нужно адаптироваться.

– Я ж не против, – согласился Агафонкин. – Только результата это не принесет. Но если хотите, пожалуйста.

главное развяжите а там посмотрим

– Стало быть, договорились? – спросил Путин. – Согласны?

не сразу не сразу а то слишком легко

– А вы, кстати, Владимир Владимирович, как узнали… – Агафонкин запнулся: – …о моих способностях?

Он хотел выяснить, что им известно про Квартиру.

– Оперативная работа, Алексей. Узнали, поскольку у нас имеются возможности. У вас – способности, а у нас – возможности, – засмеялся Путин. – Очень правильная формула для отношений с властью в России. Прошу запомнить.

Агафонкин пообещал запомнить.

Сцена в Долине Озер,

в которой атаман Канин находит свой дом

ТЕТРАДЬ ОЛОНИЦЫНА

Когда прибытие парохода “Диктатор”, отправившегося из Якутска на помощь осажденному канинцами Вилюйску, из слухов, зыбких, как поздний утренний туман над рекой, стало непреложным и скорым будущим, атаман Канин оставил Заимку Прокаженных Аhаабыт Заимката и отошел на Сунтары.

Он взял Сунтары без боя – местный ревком бежал, узнав о канинском приближении, – и встал близ поселка на постой у богатого казака Дормидонта Панасьева. Семен Егорович хотел дать людям и лошадям передых: в отряде оставалось четверо раненых – двое умерли дорогой.

Он хотел подумать.

Канин не любил крепкий алкоголь. Водка и самогон производили в нем брожение чувств, не вызывая радостного пьянящего дурмана, принося лишь беспокойство и ненужную тревогу. В молодости Канин пробовал пить с товарищами по полку и с завистью следил за охватывавшей их эйфорией. Сам он от водки мрачнел, становился неразговорчив, раздражителен и отчего-то начинал презирать даже тех, кого раньше любил. Люди казались выпившему Канину похожимина жуков, ползающих по земле невесть зачем. Ему хотелось на них наступить.

Красное вино – другое дело: оно грело изнутри, окрашивая мир в приятные, яркие тона. Голоса окружающих становились мягкими, ласковыми, словно старая фетровая шляпа, которую летом носил его отец, служивший управляющим в Чирках, тамбовском имении помещика Назарова. Маленький Канин любил касаться этой потертой шляпы, проводить по ней раскрытой ладошкой – щекотно и бархатно, словно лошадиные ноздри.

Он воевал на Балканах, когда отец умер, потому хоронили без него. Канин никогда не вернулся в Чирки и часто думал, куда делась шляпа. Он представлял, как цедит густое красное вино, сидя на веранде своего дома – мягкая фетровая шляпа на столе рядом. Представлял и пытался забыть, что не было у него ни стола, ни дома, ни шляпы. Ни красного вина.

Красного вина не было и у Дормидонта Панасьева, оттого Канин целыми днями пил черный листовой чай и думал, что делать дальше.

Он не хотел воевать. Канин понимал, что Гражданская проиграна, нечего и стараться. Оставаться в России легально он не мог, прятаться не хотел. Представлялось возможным одно – идти на Китай, куда из Восточной Сибири бежали не принявшие революцию русские. Оттого ранним майским утром – с первыми певчими птицами – Канин увел свой отряд в Монголию.

Канинцы шли тайгой, избегая поселков, занятых красными. По дороге отряд потерял шестерых – одного убило, когда нарвались на кордон за Олекминском, двое умерли сами и еще четверо разбрелись по окрестным селам. Канин никого не держал, решив, что каждый знает свою судьбу, да и не мог он предложить бойцам ясного будущего. Все, что мог он предложить, была дорога в неизвестность через начавшую светлеть от наступающего лета тайгу с легкими лесными протоками, болотной трясиной и очнувшимися от долгой спячки медведями. Отряд спустился по Лене и дальше вдоль малых рек к озеру Байкал и двинулся на юг, держась в стороне от воды. В июле, потеряв счет времени и не ведая числа, Канин и дошедшие с ним шестьдесят семь казаков перешли торопливую реку Ур-Гол и вступили в монгольский аймак Хувсгел.

Канин не знал: это был день его рождения.

Рассвет

Закат

Между ними

Вздох

Глоток

Напиться

Или

Подавиться

Жизнь

Канинцы передохнули два дня – помылись, постирались, поели жирной баранины и двинулись дальше на юг. Земля вокруг мало отличалась от прибайкальской России, откуда они пришли – лес, горы, скалы с растущими на них кривыми соснами и мелкие быстрые реки, текущие ниоткуда никуда. Местные люди походили на табангатуов и сартолов – тунгусские племена, жившие по российскую сторону границы: они так же говорили, одевались и ели. Они так же боялись казаков и торопились без лишних споров отдать тем заготовленное для себя продовольствие. Бойцы, однако, страдали, что давно не ели хлеба: здесь хлеб не пекли.

Канину все не верилось, что он в Монголии и что красные не покажутся вдруг поутру поприветствовать его веселым, ритмичным пулеметным огнем. Потому он не давал казакам отдыха и уводил отряд все дальше на юг, где кончалась тайга и начинались степи, а за ними пустыня.

Он хотел убедиться, что вокруг чужая земля.

Они оставили Хувсгел позади и вошли в соседний аймак Архангай. Канин этого не знал: ему казалось, что все вокруг одинаково – такая же русская тайга, как та, что он оставил за порожистой речкой Ур-Гол. Он спешил увидеть другой ландшафт и часто ехал впереди казаков, загоняя лошадь на лесистые холмы, поднимая к уставшим глазам старый треснувший бинокль, надеясь наконец увидеть заграницу. Он искал иной земли и иной судьбы, где не будет темного сонного леса, маленьких русских городов с белыми церквами, сырых оврагов у спящих сел, колокольного звона и гармони по праздникам. Канин бежал из России, от России, не чувствуя под собой Монголии, не ощущая, что по-другому светит солнце, по-другому дует ветер и по-другому, совсем по-другому пахнут травы. Он шел, следуя тропе через покрытые лесом Хангайские горы, пока ранним сентябрьским днем не спустился в широкую равнину с множеством бессточных соленых озер.

У одного из озер стояло небольшое кочевье – четыре юрты, в которых жили старый монгол, его сыновья и невестки. Канинцы подъехали, спешились и попросили хозяев напоить коней.

Атаман сел со стариком пить чай.

Они долго молча курили, наблюдая, как худая девочка с длинными черными ресницами толкла в деревянной плошке узкие чайные листья, пахнувшие чужим горьким солнцем. Этот запах был не знаком Канину, как не знакомо было спокойствие окрестной равнины с невысокими кривоватыми деревцами, открывшийся после узких лесных троп широкий простор и занесенные песком солончаки.

Он тронул старого монгола с кожаным желтым лицом за плечо и обвел рукою вокруг. Старик понял вопрос.

– Нууруудын хøндий, – сказал старик. – Долина Озер.

– Нууруудын хøндий, – повторил Канин. Он затянулся дерущим горло табачным дымом и смахнул выступившие на глаза слезы.

Большеглазая девочка высыпала растолченные до пудры листья чая в закипевшую в круглом казане воду и, подождав несколько минут, сняла казан с огня. Поставила на огонь небольшой котелок, растопила в нем кусок грязного овечьего жира и добавила туда немного муки из кожаного мешочка. Девочка принялась помешивать желтую лужицу на дне чугунка, стараясь довести до однородной массы. Добавила тягучее, словно степная лень, овечье молоко из кожаного бурдюка и, перемешав, вылила все в казан с чайной водой, затем снова подвесила его над огнем. Девочка щедро, большой меркой, добавила соли в кипящую мелкими пузырьками темную густую жидкость, подождала пару минут и, сняв казан с огня длинной палкой с крючком, принесла к бараньей кошме, на которой сидели старик и Канин. У девочки на голове была туго натянута маленькая вязаная шапочка с пришитой кисточкой бурого меха.

Канин пил терпкий, соленый, отдающий курдючным жиром чай. Вокруг лежала пустая каменистая земля, покрытая по осеннему времени редкой жесткой травой, с проплешинами красного песка, на котором росла сквозная, словно вырезанная фигурными ножницами, колючая поросль. Верблюды нехотя и подолгу что-то жевали, брызгаясь мутной пеной, иногда отряхиваясь, будто их бил странный озноб. Черные овцы паслись в отдалении, сгрудившись на ближайшем холме, подальше от соленой воды, под присмотром двух мальчиков лет пяти. Мальчики тоже что-то жевали.

Канин пил соленый густой чай вперемешку с махорочным дымом и чувствовал, как горячая жидкость растапливает беспокойство, гнавшее его сквозь сибирскую тайгу, через каменные голые горы и покрытые высокой травой пустые забайкальские степи. Он взглянул окрест: его окружала чужая, невиданная ранее земля.

Семен Канин был дома.

Через два дня Канин собрал отдохнувших казаков и коротко, не объясняя причин, сообщил им, что остается в становье старого Ганжуура. Вахмистр Григорьев, командовавший расстрелом моего прадеда Макария, кивнул и спросил, сколько лошадей атаман хочет оставить себе.

– Возьму двух, – сказал Канин.

На том и порешили.

Следующим утром его отряд ушел на юг, где их ждали пустыня Гоби и чудная страна Китай. Канин смотрел, как они теряются в мареве разгорающегося все ярче оранжевого солнца, и думал о поместье Чирки, притаившемся посреди темных глухих тамбовских лесов. Ему вспомнилась поповская дочка, которую он катал на протекавшей лодке по заросшему кувшинками пруду и как она прятала губы, уворачиваясь от поцелуев.

Как ее звали? Он не мог вспомнить ее имени, как не мог вспомнить многого другого из своей жизни до этой Долины Озер с тяжелой гладкой водой, словно слюдяные круги среди гор. Была ли поповна, привиделась ли она ему, было ли поместье Чирки с разбитой дорогой на Шацк, с пьяными мужиками и грязными лужами перед маленькой церквушкой, с хмельным дьяконом Петрушей – того Канин не мог понять, будто проснулся от тревожного полуденного сна, и все не знает, проснулся или еще спит. “Жизнь есть сон, – вспомнил Канин пьесу Педро Кальдерона, которую грязненький, в драном сюртуке, учитель Нехлюдиков заставлял их читать в шацкой гимназии. – Всю жизнь меня, как принца Сехизмундо, поили сонным зельем и держали в темнице. И вот я проснулся. Это – моя настоящая жизнь, а та, в России, была сон. Или эта – тоже сон?”

Он очнулся от презрительного бормотанья рыжего плешивого верблюда, который уставился на него круглыми черными глазами, словно знал ответ. “Какая разница? – подумал Канин. – Та ли жизнь сон, эта ли – все одно”. Он засмеялся и резко встал, вспугнув худенькую девочку, помешивающую короткой палкой рис с кусками бараньего жира в большом котле. Канин кивнул ей, и девочка качнула в ответ ресницами, словно пыталась его успокоить.

Атаман Семен Канин кочевал с Ганжууром и его людьми всю осень, откармливая овец и верблюдов перед долгой зимой. В ноябре они встали на зимовье у горячего источника в Западном Хангае, согнав скот в маленькую расселину, где было теплее. Следующим вечером Ганжуур позвал Канина к себе в юрту.

Канин понимал, что Ганжуур хочет его прогнать перед зимой, чтобы не кормить лишний рот. Он не сердился на старика и решил, что уйдет и умрет среди занесенных снегом холмов, замерзнув от бледного морозного монгольского солнца. Канин не сердился: он понимал, что от него мало пользы.

Ганжуур сидел на узкой лавке, застеленной стегаными одеялами, и глядел на желто-красный огонь в обложенной камнем открытой печи в центре юрты. Над огнем булькал котелок с кусками жира и баранины. Большеглазая девочка – единственная дочь Ганжуура – мешала густой суп. Она не взглянула на вошедшего Канина, лишь поправила грязную шапочку и перекинула одну из трех косичек через плечо.

Канин не слышал, чтобы девочка разговаривала. Он думал, что она немая, но стеснялся спросить хозяина. Жена Ганжуура умерла при ее родах, и девочка жила в юрте отца. Ее звали Бадамцэцэг – Бадам-цветок.

“Покормит напоследок и прогонит, – решил Канин, глядя на жирную баранью похлебку. – На ночь не выгонит, велит уйти утром”. Канин сел на другую лавку, поверх брошенной на нее толстой верблюжьей кошмы. Кошма пахла острым животным духом.

Бадамцэцэг налила ему густого тягучего чая в маленькую пиалу и вернулась к огню. Канин свернул самокрутку, закурил и принялся молчать, глотая дым с чаем. Ганжуур тоже закурил. Они долго сидели молча, глядя на огонь в центре юрты.

– Зима – долгое время, – сказал наконец Ганжуур.

“Вот, – подумал Канин. – Сейчас прогонит”. Он кивнул, соглашаясь со стариком: зима – долгое время. Лишние рты ни к чему.

Больше Ганжуур не сказал ничего, и они принялись есть харшол – черный суп из баранины. Закончив еду, мужчины закурили, пока Бадамцэцэг ела, что осталось после них. Окончив, она начала чистить казан и убирать в юрте.

Канин ждал, велит ему Ганжуур уйти утром и держаться в стороне от становья или ожидается, что он поймет это сам.

Старик бросил обжигающий пальцы остаток самокрутки в огонь.

– Зима – долгое время, – повторил Ганжуур. – Большая стоянка.

Канин не знал, что ответить, и встал. Ганжуур тоже встал и кивнул Канину на дочку.

– Большая стоянка, – старик покачал головой. – Долго. Холодно.

Так атаман Канин принял в подарок от Ганжуура его немую дочку – скоротать время стоянки. Наутро им поставили отдельную юрту, застелили пол войлоком, лавки – стегаными одеялами и подарили деревянный сундук с кованой крышкой. Бадамцэцэг принесла небольшой кожаный мешок со своими вещами и положила его под лавку. Разожгла огонь в юрте и пошла за водой.

В ту ночь Канин выяснил, что у нее шесть пальцев на левой руке.

Он не замечал этого раньше: то ли не приглядывался, то ли она ловко прятала лишний мизинец, поджав и схоронив его от посторонних глаз в грязной ладошке.

В первую ночь вместе они легли на лавку – одетые, как спали все монголы, – и Бадамцэцэг тут же уснула, прижавшись к нему теплой спиной и подтянув согнутые в коленях ноги к подбородку. Канин лежал, прислушиваясь к ее дыханию и не слыша его, словно она не дышала. “Может, немые не дышат?” – подумал Канин, и ему стало смешно. Он осторожно встал и пошел из юрты – помочиться. Выходя, оглянулся на свернувшуюся в комочек девочку и заметил, что она держиткосичку в кулачке, словно боится, что та убежит. В отблеске огня Канин увидел, что у нее два мизинца. Он остановился и пересчитал пальцы своей маленькой жены еще раз.

“Жизнь есть сон, – вспомнил Семен Егорович. – Я проснулся в новом сне”.

Канин открыл полог, выпуская натопленный и пропитанный жирным духом войлочный воздух на острый холод Хангайских гор. Он помочился на припорошенную твердую землю, не выходя из юрты, и вернулся на лавку. Атаман лег рядом с маленькой Бадамцэцэг и долго не мог заснуть. Он лежал, не ворочаясь, стараясь ее не тревожить, и пытался вспомнить свою жизнь – сон длиною в сорок три года. Затем открыл глаза, дал им привыкнуть к мягкому полусвету юрты и понял, что утро и пора вставать. Он проснулся в новом сне.

Через девять месяцев – поздним сентябрем, когда кочевье, обойдя северный край пустыни Гоби, встало на выпас у налившихся осенней зеленью трав Восточного Баянхонгора, Бадамцэцэг родила ему девочку с круглыми глазами. Ее назвали Сугар.

Я хорошо ее помню: мама возила меня к ней каждое лето в пыльное становье в аймаке Хэнтий, пока мой отец – внук фельдшера Макария, капитан советских ВВС Роман Олоницын – летал на МиГ-23 с аэродрома Чойр-2. Старая Сугар, дочь атамана Канина, пела мне долгие монгольские песни горлом – глубокий звук, словно из длинной трубы, – и кормила хушуурами – пузырчатыми от жира пирожками с терпким бараньим фаршем.

Она любила меня больше других внуков.

Сцена в разных местах,

в которой обсуждаются заносчивость ангелов и польза от заседаний правительства РФ

Агафонкин не любил ангелов: они были заносчивы и вмешивались не в свои дела, часто укоряя Агафонкина без всякого – с его точки зрения – повода. Выполняет, к примеру, Агафонкин Доставку или, наоборот, Выемку, словом, работает, и на тебе – появляется ангел Сашиэль и напоминает Агафонкину, что его имя Сашиэль означает Справедливость Бога, и принимается поучать. Мол, он, Агафонкин, не понимает этой самой Справедливости или, хуже того, действует ей вопреки, умножая тем самым страдания мира. “Уйди, – просит Агафонкин, – у меня Назначение”, так нет же: усядется Сашиэль в пустоте и трындит, трындит об ответственности Агафонкина как высшего существа.

А какое он высшее существо? Он – Курьер.

Определенную схожесть с ангелами Агафонкин все же признавал: они, как и он, были народ служебный. Им, любил повторять Матвей Никанорович, вменялось в обязанности восславление Бога и исполнение его поручений. Агафонкина с ними роднило последнее: он тоже исполнял поручения, только получал их от Митька. А от кого поручения получал Митек – известно.

На этом сходство заканчивалось. Ангелы, к примеру, были сотворены прежде создания материального мира, а он, Агафонкин, совершенно точно родился после. Они были невидимы людям, а его было очень даже видно (о чем Агафонкин многократно жалел). Они обладали способностью знать мысли человека, а он не только этих мыслей не знал, но – даже когда люди делились мыслями – часто не мог их понять.

Более всего, однако, Агафонкин не любил ангелов за бесплотность.

Ангелы могли появляться в человеческом облике (Агафонкин подчас их не узнавал, принимая за обычных людей, на что те обижались), но изначально – изначально ангелы были бесплотны. Агафонкин же жил во плоти, и оттого возможность греховного выбора, теоретически существовавшая для ангелов, была для него более чем возможность. Она для Агафонкина была необходимость.

“Хорошо Ориэлю, – думал Агафонкин, расставшись с Володей Путиным и спеша к Инженерному замку вдоль занесенной скрипучим снегом аллеи Михайловского сада, – витает себе в космическом вакууме, поет осанну и раздает судьбы, предназначения. Помотался б он вдоль Линий Событий, да еще когда нужно Носителей пять штук поменять, я бы на него посмотрел. Мое дело курьерское – пошел отнес, пошел принес”.

За подобными мыслями, укрываясь от ветра, бьющего в лицо колючей водяной пылью, Агафонкин не сразу заметил, как бурое, покрытое сетью трещин дерево слева от него чуть шевельнулось, словно вздохнуло. Он уже было прошел мимо, но – приученный своей чудесной жизнью обращать внимание на волшебное – остановился и посмотрел на дерево внимательно. Хотя лучше бы, как потом признавал Агафонкин, было пройти мимо. И побыстрее.

Дерево оставалось неподвижным, а вот трещины, покрывавшие его замерзшую старую кору, принялись менять узоры – удлиняясь, укорачиваясь, сплетаясь, меняя направление – и так, пока не сложились в контур толстенького человечка. Контур напрягся, подобрался, налился трехмерностью и, отряхнувшись от ошметков древесной коры, вступил на скользкую дорожку Михайловского сада прямо перед Агафонкиным.

– Алексей Дмитриевич, скажите, пожалуйста, – радостно заверещал Гог, – а я думаю – вы или не вы? Вот, знаете ли, решил взглянуть, убедиться, так сказать, самолично.

Гог был одет в длинный байковый полосатый узбекский халат, из-под которого виднелись голые, отливавшие фиолетовым ноги в женских туфлях на высокой платформе. Он поправил черный бархатный цилиндр в сальных пятнах, покосившийся из-за временно съехавшего в район щеки уха, и заливисто засмеялся.

– Вы, вы, голуба моя, вижу – вы и есть.

– Они, они, – подтвердил глубокий баритон Магога за спиной Агафонкина.

“Только этих не хватало, – тоскливо подумал Агафонкин. – То Ориэль со своими наставлениями, то эти… знамения Судного дня. Нет человеку покоя от сверхъестественного”.

Агафонкину не хотелось иметь дело со сверхъестественным. Ему хватало Володи Путина. Он начинал тревожиться, куда может завести принятое им Назначение. Дело, казавшееся поначалу безнадежным и оттого безопасным, начало оборачиваться долгой, хорошо продуманной операцией, грозившей обернуться успехом и, стало быть, нарушить уже случившуюся Линию Событий. Ход времени. А с кого за то спросят? С него, Курьера, и спросят.

Письма писал Сурков и вручал Агафонкину вместе с координатами Событий – местом и временем. Агафонкин объяснил Суркову процедуру: без Назначения он не мог взять Тропу. Он также пояснил, что координаты События не могут быть написаны прямо на конвертах, как – для простоты – предложил делать Сурков: конверт являлся Объектом Доставки, предназначавшимся для Получателя, и не мог содержать никакой информации для Курьера. Для этой цели имелось Назначение – отдельная бумага.

Поначалу Сурков удивлялся формализму Агафонкина, но вскоре перестал: годы бюрократической службы приучили его не искать смысла там, где смысла не было. Оттого он, не раздражаясь, каждый раз проходил ритуал Назначения, стараясь не улыбаться.

– Отправитель? – спрашивал Агафонкин.

– Путин Владимир Владимирович, – как можно серьезнее отвечал Сурков.

– Адресат?

– Он же, – рассеянно говорил Сурков. – Он же и Адресат.

– Владислав Юрьевич, – страдальчески морщился Агафонкин, – ну сколько раз…

– Простите, простите, – виновато поправлялся Сурков. – Адресат – Путин Владимир Владимирович.

Письма Путин подписывал сам: ВВП.

Сперва Сурков интересовался различными аспектами процедуры Назначения, но вскоре перестал, убедившись, что в ней смысла не больше, чем в заседаниях правительства РФ: вроде и не к чему, а отказаться нельзя – положено.

Сам Агафонкин, однако, был ему любопытен, и он часто пытался его расспросить о путешествиях в разные пространства-времена. Агафонкин отмалчивался, каждый раз поясняя, что говорить о чужих Назначениях не может. Оставалось говорить о Назначении Путина. Они и говорили.

Сейчас, доставив очередное письмо в ноябрь 65-го и убедившись, что маленького Володю Путина приняли в секцию самбо, Агафонкин стоял на скользкой дорожке Михайловского сада, глядя на продолжающего болтать Гога. Толстый полосатый узбекский халат Гога распахнулся, и под ним оказалась грязновато-белая фрачная манишка без галстука-бабочки. Трещинки, составлявшие светло-оранжевое лицо, безостановочно двигались, складываясь в варианты носа, рта, бровей, только не имевшие цвета глаза оставались на месте, словно прибитые к этому лицу без лица. Агафонкин не мог понять, куда смотрят эти глаза, оттого что, казалось, они смотрят на все сразу.

Серый Магог зашел справа от Агафонкина, но держался шагах в десяти. “Убежать? – прикидывал Агафонкин. – Через кого?” Для этого нужны Носители, но холодная аллея была пуста, только умершие на зиму деревья с двух сторон да промерзшие длинные лавочки через равные промежутки, словно часовые, которых забыли снять с караула, и они легли спать. “Посмотреть время этих двух?” – Агафонкин взглянул на Магога, но передумал: ему не хотелось видеть его время. Тем более в нем путешествовать.

Оставалось ждать.

– Вы, дражайший Алексей Дмитриевич, что по сторонам озираетесь? – поинтересовался Гог. – Ожидаете кого? Мы с коллегой не к месту? Не ко времени?

– Убежать хотят, – пояснил проницательный Магог. – Носителей выискивают.

– Убежать?! – искренне расстроился Гог. – От нас? Как же так, дорогуша? А вечная дружба, в которой мы поклялись? А обещания писать? Никогда не забывать? Что вы, марципановый вы мой, никуда, никуда не отпущу – и не просите.

Он протянул к Агафонкину открытые синеватые ладони. Неожиданно ладони оказались совсем близко, и Агафонкин мог разглядеть прочертившие их линии-трещинки. Они шли строго перпендикулярно другу другу – разлинованный в клетку листок школьной тетради. Агафонкин не мог оторваться от этих линий: они притягивали его взгляд, и не только взгляд, а всего Агафонкина – ближе, ближе.

Квадратики линий отделились от ладоней Гога и, образовав своими ячейками сетку в сыром воздухе, повисли перед Агафонкиным на фоне голых веток и темно-фиолетового неба. Повисев мгновение, сетка легко метнулась вверх и окутала Агафонкина стальной непреклонностью. Он перестал дышать.

Агафонкин открыл глаза, но ничего не увидел: темнота. Он не дышал, будто дыхание стало ненужным. Сожмурил веки и снова открыл глаза, надеясь, что тьма пропадет, надеясь обмануть судьбу, себя, других.

Вокруг стояла прозрачная тьма.

Шорох. Пламя свечи вдалеке. Погасло.

Агафонкин осторожно, словно пробуя холодную воду реки перед тем как зайти, вздохнул. Воздуха не было. Рот заполнила плотная масса, как жеваная вата, сразу забившая собой трахею и полившаяся холодным и мягким в легкие. Агафонкин хотел ее выплюнуть, но не мог.

Больше всего его пугало, что не нужно дышать. Потому что единственные, кому не нужно дышать, как знал Агафонкин, были мертвые.

Сцена на кухне,

в которой затрагиваются некоторые аспекты коллекционирования бабочек и прочих членистоногих

Алина Горелова не задумывалась о загадке миграции леммингов. Она, поверьте, никогда не задавалась вопросом, почему эти пушистые арктические грызуны совершают массовые миграции через тундру, не опасаясь волков, лисиц, песцов и – даже – полярных белых сов. Алина не мучилась вопросом, отчего проснувшиеся по весне черно-рыжеватые хомячки выползают из подземных нор и устремляются через пустынное, только начавшее оттаивать от долгой северной зимы пространство, не замечая опасности, не пытаясь спастись от хищников, заполняя собой редкие дороги дальних скандинавских поселков, где их забивают палками любознательные дети, давят машинами спешащие по делам взрослые и рвут на части большие лохматые собаки. Когда лемминги на своем пути упираются в море или реку, задние животные просто выталкивают тех, что спереди, в воду, и они тонут, продолжая стремиться неведомо куда, непонятно зачем, неизвестно для чего. Грустно, трагично, таинственно, но никогда, никогда не думала об этом Алина Горелова. А могла бы и задуматься.

Вместо леммингов и их неясной, тревожной судьбы Алина думала о женском счастье. О том, что некоторым женщинам везло в жизни. Когда Алина Горелова думала об этом, она, конечно, имела в виду, что этим женщинам везло с мужчинами: они у них были. Как, к примеру, у ее подруги Кати Никольской.

Во-первых, у Кати был замечательный, солидный, на хорошей должности и ничем не мешающий ее личной жизни муж Александр Михайлович. Во-вторых, у Кати была эта самая личная жизнь. В-третьих, первых двух факторов было совершенно достаточно для счастья. А, сказать по правде, хватило бы и одного.

У Алины же не было ни мужа, ни достойной упоминания личной жизни. Кажется, свободен человек, вот бы и задуматься о миграции леммингов? Так нет: ни разу, ни полраза не озадачилась Алина Горелова этой тайной. Удивительное равнодушие.

К слову сказать, шансов разрешить загадку бегства пестрых пушистых грызунов у Алины было немного: ученые до сих пор не могут прийти к единому мнению. Некоторые полагают, что массовые миграции леммингов “навстречу гибели” напрямую зависят от весенней солнечной активности. Другие же рассматривают миграции животных как коллективные безумства, связанные с нарушением равновесия нейроэндокринной системы: многие обменные процессы в организме контролируются надпочечниками, в которых у животных в период размножения и миграций происходят резкие изменения. Отсюда и вызванное стрессом безумие. Да и понятно: размножаться в тундре – нелегкое дело. Особенно если ты маленькая мышь, которую все хотят съесть. Побежишь куда угодно.

Ни о чем подобном, как сказано выше, не думала Алина Горелова, стоя на лестничной клетке четвертого этажа дома номер 9 по улице Стромынка и нажимая подушечкой тонкого указательного пальца на круглую лакированную кнопочку дверного звонка квартиры 53. Ее подруга (и предмет зависти) Катя Никольская позвонила час назад в слезах, и Алина, сидя у маленького расшатанного столика в коридоре, прижимала трубку к уху, чтобы соседка Черепанова, позвавшая Алину к общему телефону и продолжавшая стоять рядом без видимых причин, не слышала Катиных рыданий. Катя толком не объяснила, что случилось, лишь повторяла: “Он ушел, ушел, не попрощался даже” и плакала, плакала, плакала. Алина пыталась ее успокоить, но быстро осознала, что по телефону это невозможно, и согласилась приехать. Кроме того, она хотела знать подробности.

Главное, не без радости поняла Алина Горелова, счастливые тоже плачут.

Они сели на просторной кухне; Катя – поверх застеленной Глашиной кушетки, подобрав под себя длинные тонкие ноги, кутаясь в перламутрового цвета халат, Алина – на табурете, с кружкой остывающего, пахнущего чужим солнцем индийского чая с медленно оседающими на дно черными мелкими чаинками. От переполненной пепельницы на столе удушливо пахло мертвыми окурками. Катя говорила, иногда принимаясь плакать, и Алина слушала ее сбивчивую речь о женском горе.

Ранний осенний вечер выпил свет из воздуха за окном, залив двор серой густой полутьмой. Приоткрытая форточка пропускала звуки чужой жизни – торопливые шаги спешащих домой людей, смех выпивающих в беседке мужиков и одинокий скрип детских качелей. Стукнул металл о металл – кто-то выносил помойное ведро. Алина Горелова смотрела на заплаканное Катино лицо и думала, что той идут слезы. Вот так одним все, а другим… другим остается только завидовать.

– Я заснула, понимаешь, – всхлипывала Катя. – Заснула, ну… после… – Она чуть улыбнулась – больше глазами, взглянув на подругу – понимает ли та. Алина кивнула: понимает. Она представила себе, после чего заснула Катя, и тут же перестала ее жалеть.

– Ну? – спросила Алина. – Заснула, и?

Катя сморщила лицо (даже так ей хорошо, решила Алина) и заплакала. Слезы текли по щекам, срываясь с подбородка – капли дождя. Алина вздохнула: вот оно, женское счастье. Оно же и горе.

– Ну, хватит тебе, Кать, – сказала Алина. – Объясни, что случилось. Куда он ушел?

– Не знаю, – продолжала плакать Катя. – Я проснулась, темно, а его нет. И ничего не сказал. Не попрощался…

– Может, ему на работу нужно? Может, скоро вернется?

– В воскресенье вечером? – вскинулась Катя. – В воскресенье вечером на работу? Да он вообще в отпуске, сам говорил.

Она зарыдала всерьез, навзрыд, упав лицом на жесткое Глашино одеяло. Алина встала из-за стола и села рядом, обняв Катю за плечи и чуть покачивая ее, как маленькую. Алина вспомнила, что ее саму так качала мама в комнате, где она до сих пор жила – одна. Алина проглотила подступившие от жалости к себе слезы и, нагнувшись, поцеловала Катю в мягкие шелковистые волосы. Та всхлипнула и затихла.

Наплакавшись, Катя села на кушетке, просушила глаза, помахав перед ними раскрытой ладонью (тереть нельзя – растянешь кожу и останутся мешки), закурила и принялась рассказывать.

Она и Алеша заснули после, и когда она проснулась, его не было рядом. Он ушел, не оставив записки, не попрощавшись, не поцеловав (она бы почувствовала, проснулась бы), хотя обещал провести с нею три дня и три ночи. В этом месте Катя снова начала плакать, глотая папиросный дым вперемешку со слезами, горюя о потерянном счастье, представляя безжалостный ночной скрип часовых стрелок, отмеряющих ее одиночество: тик-так, одна, тик-так, одна, тик-так, одна.

Тик-так.

– Линка, – Катя отпила чаю из предложенной Алиной кружки, – я дура, да? Дура, что так из-за него убиваюсь?

– Дура, дура, – подтвердила Алина Горелова. – Я же говорила, ты о нем ничего не знаешь: кто он, что он. Где работает, где живет. Может, он вообще какой-нибудь… – Алина повертела ладонью в воздухе, считая этот жест достаточным пояснением.

– Я тебе главное не сказала, – сквозь всхлипы призналась Катя. – Он женат.

– Женат? Сам рассказал?

Катя повернулась, достала что-то из-под Глашиной подушки в подсиненной и накрахмаленной наволочке и протянула Алине:

– Вот.

На Катиной ладони, завалившись набок, лежала маленькая, раскрашенная в три цвета юла. Непонятно, деревянная или из латуни. Хотя какая разница. Алина посмотрела на Катю, ожидая пояснений.

– Это юла, – сказала Катя. – Я на диване нашла. Ну, где мы с ним были.

Она сморщила лицо, собравшись снова заплакать, но Алина ее остановила:

– И что? Я понимаю, если бы ты кольцо нашла. При чем тут юла?

– Как же ты не понимаешь, Линка? – удивилась Катя. – Это – юла. Детская игрушка. Значит, у него дети. А если дети, – вздохнула Катя, – значит, женат.

Она бросила юлу на одеяло и, забыв потушить продолжающую дымить на краю пепельницы папиросу, уткнулась лицом в накрахмаленную наволочку. Слез больше не было, только горе – темный туман, сквозь который мерцали огоньки воспоминаний о недолгом счастье. Иногда в тумане начинал светить слабый предательский свет надежды – вернется, вернется. Кате хотелось верить, что вернется. Она знала, что нет.

Алина решила было сказать, что ничего это не значит, что, может, просто носит мужчина в кармане юлу или, к примеру, идет к родственникам с детьми – несет подарок, но понимала, как неубедительно это прозвучит. “Женат, конечно, – согласилась она в мыслях с подругой. – Все они женаты, – вздохнула Алина, вспоминая случавшихся в ее жизни мужчин”.

Она взяла юлу.

Алина стояла в глухом лесу. Неба не видно – сиреневые кроны сиреневых деревьев над головой. Под ногами что-то шевельнулось и поползло сквозь листья, шурша, вороша, ворожа. Алина задержала дыхание; она решила не смотреть вниз.

На ближнюю длинную, провисшую полукругом под своей тяжестью ветку села Синяя Птица без крыльев – цилиндрик с клювом. Она строго взглянула на Алину единственным треугольным выпуклым желтым глазом и сказала мелодичным высоким голосом:

– Что, Горелова, явилась? Сколько тебя ждать можно?

Алине стало стыдно: она не любила заставлять себя ждать. Она хотела заверить Синюю Птицу, что обычно не опаздывает и на репетиции приходит первой, не то что Никонова – строит из себя примадонну: отдельная гримерная и на гастролях живет одна в номере, а все остальные по трое – и уже открыла рот все это сказать…

– На себя посмотри, – остановила ее Синяя Птица. – Когда будешь петь, как Никонова, тоже свою гримерную дадут. Звание сперва получи, а потом завидуй.

Алине стало стыдно. Сверху подул горячий ветер, словно там не прячущееся за сиреневые кроны небо, а пустыня Сахара – раскаленный песок, барханы, верблюды, сухой зной и марево миражей. Алина прикрыла глаза ладонью, чтобы не сжечь.

– Хватит прохлаждаться, Горелова. – Синяя Птица склюнула бежавшего по ветке паука с мохнатыми кроличьими ушками и прочистила горлышко. – Пора.

Алину окутало чем-то пушистым, на мгновение зной отступил, и она раскрыла глаза.

Вокруг ничего не было. Пустота. Но светло. Если б что-то было, она бы увидела. Не было ничего. Совсем ничего.

– Не сюда, – сказал голос Синей Птицы. – Ошибочка вышла. Сюда тебе пока не время.

Пошел дождь, холодный, неласковый – поздняя осень – и смыл пустоту. Из-под нее проступили тени. Тени висели в дожде, и было неясно, чьи это тени. Они разговаривали между собой, не обращая на Алину внимания.

Она не могла понять, что они говорят, хотя было хорошо слышно.

Одна из теней придвинулась к Алине и обернулась Синей Птицей. Только эта Синяя Птица была другой. Алина это ясно видела, но не знала, как объяснить: обе птицы выглядели одинаково.

Синяя Птица внимательно ее рассматривала. Алина заметила, что Птица прозрачна, и внутри нее – там, где должно быть сердце, – быстро крутится волчок трехцветной юлы. Синяя Птица висела в дымке после прошедшего дождя совсем близко, и Алина протянула руку, чтобы потрогать юлу. Рука не нашла ничего в мокром воздухе, заполненном тенями.

– Не время, Горелова, – строго сказала Синяя Птица. – Тебя ждут.

Птица чирикнула, и юла, на секунду замерев, закрутилась еще быстрее, чуть наклонившись, но отчего-то не падая набок. Алина смотрела, завороженная расплывающейся сменой цветов. Она почувствовала, как ее взгляд наматывается на юлу, и вслед за взглядом потянуло ее саму. Алина Горелова, словно пролетающий за окном спешащего поезда пейзаж, растянулась, стала длиннее, разрывнее и начала наматываться на юлу, будто шерсть на клубок. Она становилась все мягче, все податливее – не человек, а тень.

Тень от свечи падала на раскрытую книгу – роман Поля де Кока “La Femme, le mari et l’amant”, страницы разрезаны до середины толстого тома. Алина закрыла глаза – устали от чтения при свече – и чуть расправила кринолин, сбившийся от долгого сидения в глубоком кресле. Обруча по причине беременности Алина не носила, надевая под кринолин три нижние юбки, как делали ее бабушки.

Она и без беременности не любила стальные обручи – сложно проходить в узкие двери да и в бричке сидеть неудобно, хороши разве что для балов. А в ее положении какие балы?

Поздние вечерние мухи неуверенно жужжали в матовой кисее, которой было затянуто окно малой гостиной усадебного дома Назаровых. Лето стремилось к концу, устав от назойливых мух, дорожной пыли, скрипучих полов и ленивой ругани дворовых. Алина тоже ждала конца лета – вернуться в Тамбов; их просторный городской особняк на Дворцовой, внимательный, смешно коверкающий русские слова доктор Гогенцоллерн, лучшая подруга княжна По́ли Гагарина и удобный, налаженный быт большого провинциального города, знакомый с детства. Алина вздохнула и решила позвонить девушке, принести холодного кваса – жарко.

В дальнем конце двора, у людского входа, звонко смеялись бабы, пришедшие с молоком от вечерней дойки. Одна из них громко взвизгнула – ее, должно быть, ущипнул повар Филимон, привезенный из города. Глупо, бессмысленно, безнадежно лаяла привязанная у конюшни собака. Алина потянула шнурок звонка и принялась ждать.

Летом Назаровы ужинали поздно – садились к восьми: жарко есть раньше. Алина лениво подумала, что нужно распорядиться насчет соуса к телятине, но мысль эта испарилась сама собой, как дым от свечи. Не хотелось читать про французские супружеские измены, не хотелось заботиться о соусах, не хотелось одеваться к ужину – лечь бы в заново отстроенной купальне на овальном пруду и чтобы вода ласково укутала, убаюкала, вода-покрывало.

В гостиную вбежал сын Петенька.

– Maman, maman! – Он поскользнулся на пороге. – Мы с господином Блэйром поймали бабочку!

Блэйр, британский гувернер, стоял в дверях с большой банкой в руках. Алина не могла видеть, что в банке – в коридоре темно, и, собственно, был виден не сам господин Блэйр, а его контур, словно в проеме стояла, ожидая приглашение войти, его тень. Алина подумала, что нужно что-то сказать, но было лень. Особенно лень было говорить по-английски в этот жаркий, душный и пыльный русский деревенский вечер. Она решила не говорить по-английски.

– Oui, c’est charmant, cher Pierre, – почему так долго не приходит девушка хочется кваса – le petit papillon. Je voudrai le regarde s’il-tu-plait.

Она попробовала притянуть сына к себе – поцеловать, но он увернулся и нахмурил лоб, не отрывая глаз от стеклянной банки в руках мистера Блэйра.

Дверь с противоположной стороны малой гостиной открылась, и в комнату со своей половины вошел муж Алины – в шлафроке и широких светлых штанах.

– Это ты, Петр Васильевич… – Алина прикрыла книгу на маленьком столике широким веером – муж не одобрял Поля де Кока. – А Петенька с господином Блэйром поймали мотылька.

Назаров – с широким, высоким лбом, сливавшимся с ранней лысиной, – остановился у ее кресла, кивнул темной тени британца в дверном проеме и, не слушая жену, заговорил о мерзавце приказчике Егоре Ильиче, который совершенно определенно задался целью пустить их по миру. Алине было неудобно, что Петр Васильевич говорит о таких предметах перед Петенькой; Блэйра можно было не принимать во внимание – он не понимал по-русски.

– Петр Васильевич, – остановила мужа Алина, – Петенька хочет нам показать мотылька.

Петр Васильевич удивленно посмотрел на жену, затем на сына; он вздохнул, поняв, что нужно проявить внимание к ребенку.

– Конечно, Мари́, – торопливо сказал Петр Васильевич. – Mais bien sur. – Он повернулся к британцу: – Well Mr Blair let us see the beautiful butterfly that you and Peter managed to have caught.

Он улыбнулся жене, спрашивая глазами, хороший ли он теперь отец. Алина качнула ресницами – хороший.

“Мари́? – без особого, впрочем, интереса думала Алина. —

Я – Мари́? Разве я – не Алина Горелова?”

Мистер Блэйр вошел в комнату, приблизился к Назаровым и молча, без улыбки, протянул Алине банку с пойманной бабочкой. В проходе появилась другая тень – меньше ростом. “Девушка с кухни, – лениво, словно ее это не касалось, отметила Алина. – Зачем она? Разве я звала?” Она посмотрела на бабочку в банке, которая, почувствовав движение, забила крыльями трех цветов, начала кружиться за толстым стеклом, превращаясь в неразличимую спираль волчка, запущенную невидимыми руками юлу – быстрее быстрее быстрее

“Быстрее, – стучала кровь у Алины в висках. – Беги быстрее!”

Ее босые черные ноги опережали мысли. Алина понимала, что лучше оставаться среди высоких стеблей сахарного тростника на Дальнем Поле плантации Кэмпбеллов, чем пытаться добежать до линии пальмовых деревьев у реки. От края поля до воды лежало ярдов двести открытого пространства, и ее могли заметить. Она остановилась, слушая глухой лай булл-мастифов, потерявших след.

Ей нужно было перебраться через реку. Хайянари – красная, мутная, быстрая Хайянари, Хайянари, рубеж спасения, – отделяла Алину от мира свободы. Алина знала, что поисковая команда, посланная на ее поимку, не решится перейти Хайянари. Они побоятся не живущих в реке крокодилов и пираний; они побоятся тех, кто живет за рекой.

Дальнее Поле было тем самым – дальним полем. Здесь кончалась земля Кэмпбеллов, владеющих шестью плантациями в Британской Гвиане, и Хайянари-плантэйшн была самой большой. Алина жила здесь четыре года – с девяти лет, хотя и не знала, что ей сейчас тринадцать: она не знала, как считать годы, а если бы и знала, то не стала бы – зачем? Жизнь не станет лучше, если знаешь, сколько прожила.

Ей было девять, когда корабль с рабами из Кейп-Кост вошел в широкое устье Демерара-ривер и встал на причал в порту Линден. Из семисот тридцати двух рабов, отгруженных в Британскую Гвиану губернатором африканского Золотого Берега Джоном Коупом, до Южной Америки добрался четыреста шестьдесят один. Вернее, четыреста шестьдесят и одна. Одна – Алина Горелова, девяти лет, из народа мфантсе – заклятых врагов племени ашанти, Алина Горелова, сидящая на корточках среди высоких бурых ломких стеблей, прислушивающаяся к лаю булл-мастифов, утерявших ее след, Алина Горелова, убежавшая с плантации, чтобы перейти красную реку и стать свободной.

Она боялась спугнуть шуршащих в тростнике черных крыс.

Собаки не могли ее учуять: перед тем как бежать, Алина собрала влажный свиной помет на скотном дворе и обмазалась им – старая уловка беглых рабов. Собаки, однако, могли учуять смятение крыс среди высоких, недвижных стеблей, и надсмотрщики догадались бы, кто их спугнул. Алина Горелова знала, что делают с беглыми. Видела много раз. За первый побег отрубали полступни, за второй – ногу ниже колена. В третий раз мало кто бежал.

Жизнь на Хайянари-плантэйшн была такой же, как везде на плантациях: Главная команда, состоящая из самых сильных мужчин, работала три акра тростника в день, Вторая команда, из мужчин послабее и молодых женщин, работала два акра в день, Третья команда – один акр, и Свиная команда, из стариков и детей до двенадцати лет, кормила и поила скот, чистила хлев, собирала батат и бананы, обеспечивая работающих на тростнике едой.

Резать тростник несложно; главное – следить, чтобы тебе не отрубило ногу мачете. Тяжело тростник сажать: выкапываешь лунку шести дюймов глубиной и три фута длиной, втыкаешь три отростка срезанного трубчатого тростника и засыпаешь лунку землей. Норма – сто пятьдесят лунок в день на ребенка, триста на взрослого. Не выполняешь норму – бьют длинным кнутом. Бьют столько раз, сколько лунок не докопала за день.

Алине повезло: она больше не работала на плантации. Ее забрали прислуживать в дом управляющего Кэмпбеллов мистера Блэйра.

мистер блэйр тихий голос мистер блэйр белые сорочки мистер блэйр не бивший негров мистер блэйр толстая черная книга с тисненым крестом по вечерам мистер блэйр чай на высокой террасе опоясывавшей дом когда спадает дневная жара мистер блэйр охотник за бабочками распластанные крылья в плоских коробках узкие цилиндрики проколотые длинными булавками за тонким стеклом это thysania agrippina это тизания агриппина посмотрите миссис кэмпбелл я поймал ее живая здесь в банке самая большая бабочка в мире размах крыльев до двенадцати дюймов завтра капну хлороформ и она заснет тизания агриппина светло-серые крылья узор из темных мазков мечется в большой банке завязанной кисеей жужжат мухи откуда это там не было мух запутались в кисее где-то еще

Утром, пока дом спал, Алина Горелова, маленькая рабыня из народа мфантсе, пробралась в кабинет мистера Блэйра, неслышно ступая босыми ногами по широким доскам пола из полированного красного дерева махогани, чтобы посмотреть на тизанию агриппину, пока ту не накололи на булавку. Бабочка тихо сидела в банке, сложив самые большие в мире крылья, ожидая, когда придет мистер Блэйр и капнет хлороформ.

Алина смотрела на бабочку, бабочка смотрела на Алину. Затем Алина услышала ее слова – мелкие, дробные, но понятные. Алина не удивилась: она часто слышала, как говорят животные и птицы, бабочки и цветы, вот только рыб в Хайянари-ривер не могла слышать. Алина кивнула – хорошо – и распустила заткнутую под бечевку кисею, выпуская тизанию агриппину в быстро наливающийся тропической сыростью утренний воздух. Бабочка доползла до края банки, перебирая четырьмя тонкими ножками, и уселась на стеклянном ободке. Алина подошла к окну и распахнула деревянные жалюзи, защищающие полутемную комнату от утреннего солнца.

Алина почувствовала шаги раньше, чем их услышала. Ей не нужно было оглядываться: она знала, кто стоит на пороге.

белая сорочка тихий голос непонятные слова

Лучше бы бил или приходил ночью, как надсмотрщик Агропо, которого теперь звали Густавус.

Алина забеременела от него в прошлом году и не могла понять, что с ней творится. Она пошла к старой Мерани, что жила при кухне, та послушала ее рассказ, велела раздвинуть ноги и долго ковыряла в ней черным сухим грязным пальцем. Затем Мерани обтерла палец о платье и сказала прийти вечером – она даст Алине отвар и все пройдет. Так и случилось: все прошло, все ушло, все вышло вместе с кровью, болью и большими мягкими красными сгустками, которые Алина долго разглядывала, пытаясь рассмотреть в них своего неродившегося ребенка. Она болела три дня, и Густавус-Агропо – толстый, веселый, пахнущий ромом и потом – не трогал ее. Густавус-Агропо пах как возившие воду большие черные мулы.

Мистер Блэйр ничего не сказал. Он не смотрел на Алину; он смотрел на светло-серую бабочку с самым большим в мире размахом крыльев, размахнувшую свои самые большие в мире крылья. Тизания агриппина, задержавшись у темного шкафа с книгами, словно хотела посмотреть названия на корешках, медленно, не торопясь вылетела в открытое Алиной окно.

Ее было хорошо видно в прозрачном утреннем воздухе. Хорошо, но недолго.

Теперь мистер Блэйр посмотрел на Алину. Он смотрел, словно прикидывал, является ли она полноценной заменой уплывшей от него бабочки и стоит ли посадить ее в банку и капнуть хлороформ, а потом наколоть на булавку. Алина слышала и понимала его мысли, хотя мистер Блэйр думал по-английски. Его мысли пахли чаем.

Алина решила не ждать, пока мистер Блэйр откроет склянку с хлороформом. Она выпрыгнула в окно вслед за бабочкой и побежала на скотный двор за свиным пометом, срывая на ходу старое заношенное платье. Она жалела, что не могла летать.

Лай собак стих, удаляясь, став приглушенным гулом у ближних полей. Алина осторожно поднялась, ощущая мурашки, бегающие вдоль ее гладких, словно полированных черных ног. Она могла видеть красную воду реки сквозь стебли тростника и желтоватые чешуйчатые стволы дальних пальм. Она решила подождать, пока лай стихнет, и добежать до воды.

Там, вдали за рекой – откуда эти странные знакомые слова другой жизни – там, за рекой, жили мароны. Беглые рабы. Алина надеялась найти их в джунглях и поселиться с ними. Она надеялась, что они ее примут. Дадут поесть.

Алина тихонько отломила кусочек стебля сахарного тростника и пососала – сладкий густой сок. Ей нужны были силы, чтобы перебраться через реку и найти поселок маронов, о которых рабы на плантации пели по вечерам долгие протяжные песни:

А-абла ечч-а а-абла ечч-а

Мва марон де нигер

А-абла

Рабы пели на мфантсе, на ашанти – сидя рядом – смертельные враги – лежа рядом, работая рядом, рожая друг от друга детей, становясь одним народом и понимая, кто настоящий враг.

А-абла ечч-а а-абла ечч-а

Кет-мва-асафо

Кет-мва-асафо

Мва марон де нигер

А-абла

Мы – одна семья. Мы – одна семья. Мароны и рабы. Одна семья. А-абла ечч-а. Кет-мва-асафо.

Алина шептала слова песни вперемешку со сладким густым тростниковым соком, текущим по подбородку, по шее, по вздернутым соскам. Она пела самой себе, легкому ветру, высокому тростнику, не выдавшим ее черным крысам и реке, что должна была ее пропустить. За рекой, на низком поросшем джунглями берегу Алину ждала свобода. Она раскинула руки – самый большой в мире размах – и, сминая тростник, пошла к воде. Она не сразу почувствовала боль от удара кнутом.

– Глэдис, – Густавус-Агропо – веселый, потный, в старой шляпе с оторванными полями, подаренной мистером Блэйром, – я ждал тебя, Глэдис…

“Глэдис? – удивилась Алина. – Кто Глэдис? Неужели я? Ведь я – Алина Горелова? Из народа мфантсе”.

Кровь с рассеченного лба заливала глаз. “Будет длинный шрам, – подумала Алина. – Красивый длинный шрам”. Кнут – сухой щелчок – обжег кожу, обвив тонкие щиколотки. Густавус-Агропо, хотевший, чтобы его звали только Густавус, Агропо – имя для нигеров, дернул кнут на себя, и она упала на землю, слыша приближающийся вой булл-мастифов.

Алина лежала, разглядывая свои голые узкие ступни, гадая, какую из них сегодня отрубят. Густавус-Агропо стоял над ней, улыбаясь. Густавус-Агропо, пахнувший, как вспотевший мул. Он всегда кусал ее за плечи, когда кончал. Утром она натирала укусы разрезанным мясистым листом агавы, чтобы не начало гнить.

Над головой Густавуса-Агропо, родившись из луча высоко стоявшего в небе красного солнца, закружилась бабочка. Это была не тизания агриппина. Тизания агриппина была светло-серой, а эта бабочка была трехцветной – красной, зеленой, желтой. Она кружилась, теряясь, пропадая в солнечном свете, появляясь вновь, оборачиваясь вокруг себя – будто волчок, будто юла.

не различить где какой цвет все сливается в одно нет сливается в три разве можно сливаться в три чьи это крылья мои

Алина кружилась, кружилась так быстро, что еле могла разглядеть свои крылья. “Зачем? – думала Алина. – Все равно не выбраться”. Она продолжала биться о толстое стекло.

Женщина в кринолине отодвинулась от банки в руках мистера Блэйра. “Я – как эта бабочка, – думала женщина. – Так же поймана в свою семью – с нелюбимым мужем, неласковым сыном, ненужной жизнью”. Она вспомнила кавалергарда Николиньку Одоевцева и как он сжимал ее кисть в кружевной белой перчатке во время бала у Смушевских – когда? шесть лет назад – и ей стало себя жаль. “Почему? – думала женщина. – Почему я вышла замуж за Петра Васильевича? Из-за заложенного имения папеньки? Из-за долгов брата Бориса? Из-за…” Она не могла найти другие причины и посмотрела на мужа, затем на сына.

– Пьер, cheri, mais pour quoi… – Она запнулась. – Разве тебе не жаль мотылька, Пьер? Он хочет полететь домой.

– Non, Maman, jamais! – радостно закричал Петенька. – Он мой. Мистер Блэйр m’a dit que мы начнем собирать коллекцию. Мы будем их усыплять и накалывать на булавки. We will, won’t we Mr Blair? – спросил Петенька гувернера. – This is just our first catch, we’ll try for more butterflies, won’t we Mr Blair? To start a proper collection? Won’t we Mr Blair?

Мистер Блэйр кивнул, подтверждая их план. “Нет, – подумала женщина. – Не отпустят. Усыпят и насадят на булавку”.

Алина слушала мысли женщины. Они приходили к ней, как дальний плачущий дождь. Ее удивляло, что женщина думала, будто она Алина Горелова. Это было смешно: Алина Горелова знала, кто Алина Горелова. Алина сложила крылья и перестала биться в банке: она начала говорить с женщиной.

– Можно мне подержать мотылька, Петенька? – спросила женщина в кринолине. – Посмотреть на него, пока… May I please hold the jar Mr Blair?

“А что? – думала Алина, покачиваясь вместе с банкой. – Может, она – тоже Алина Горелова? Хотя я никогда так не выглядела. Может быть, существует больше, чем одна Алина Горелова?” Она пошевелила усиками, помогая себе думать.

Женщина, осторожно выпятив живот и выгнув спину, неловко встала, оправила широкую юбку и понесла банку к окну, к свету – рассмотреть получше. “Все мы – пойманные бабочки, – думала женщина. – Я, Алина Горелова, которую Петр Васильевич отчего-то зовет Мари́, этот мотылек и другие – все сидим в банке. Ждем, пока нас усыпят и наколют на булавку”.

Ей было жаль себя, жаль красивую бабочку, расправившую крылья в банке и упрямо ползущую по скользкому стеклу к широкому горлышку, затянутому плотной бумагой с проделанными для воздуха дырками.

“Ну же, – думала Алина, задевая за стекло шпорами на голенях тонких ножек и упорно продвигаясь наверх. – Только не забудь отдернуть кисею, чтобы я могла улететь”.

Мария Ильинична отодвинула кисею, впуская в малую гостиную пропитанный солнцем и летней пылью тускнеющий свет вечера. Мухи загудели, зажужжали и черными комками поползли по белесой матовой ткани, словно сотканной из утреннего тумана над водой.

– Est-que vous l’aimez Maman? – голос Петеньки – звонкий, упругий. – Мы поймаем еще – это только первая. У меня будет целая коллекция – самые разные. Mr Blair m’a promis.

Мария Ильинична посмотрела на Алину Горелову в банке. Алина Горелова посмотрела на Марию Ильиничну.

– Je l’aime cheri, – сказала Мария Ильинична, отдавая банку Петеньке. – Je l’aime beaucoup. Покажи мне, когда поймаешь других.

Бабочка, покрутившись в луче, села на порванную шляпу веселого надсмотрщика. Алина опустила ресницы, защищая глаза от красного шара, низко висящего в хмельном от влажности небе. “Отрубят левую, – думала Алина. – Почему-то всегда в первый раз отрубают левую ступню. Или отдадут мистеру Блэйру, он посадит меня в банку и будет показывать гостям? А потом капнет хлороформ, и я засну?” Захотелось спать – и чтобы все пропало – Густавус-Агропо с его кнутом, мистер Блэйр, бурый сахарный тростник, желтое от солнца небо, красная мутная река, темно-зеленые джунгли, желтое небо, красная река, зеленые джунгли, желтое, красное, зеленое, желтое красное зеленое желтое-красное-зеленое желтоекрасноезеленое желтокраснозеленое. Алина смотрела на три цвета, сливающиеся в один. Бока крутящейся юлы мелькали – вертясь, переливаясь, сливаясь под мягким летним солнцем. Играла знакомая музыка, под которую хотелось запеть.

Парк Пушкина был заполнен воскресным народом; люди толпились у большого белого фонтана, ожидая знакомых, надеясь познакомиться. Чуть дальше – перед летней эстрадой – отдыхающие стояли в несколько рядов, и за ними – над ними – высилась пирамида гимнастов. Оркестр на эстраде, уходящей полукругом в тенистую глубину – загадка, обещание, – блестел духовыми, в чьей меди отсвечивало ласковое солнце. День перевалил за половину, и воздух, пропитанный тем особым украинским медленным светом, от которого речь становится певучей и смешной для русского слуха, был прозрачен.

Алина плохо видела гимнастов: взрослые были много выше ее, и она видела только спины загораживающих эстраду людей. Она поправила сползшую на лоб светло-кремовую панамку, одернула матроску и накрыла вертящийся волчок юлы ладошкой.

Откуда взялась эта юла? Ниоткуда: просто была. И вертелась.

Любовь нечаянно нагрянет,

Когда ее совсем не ждешь…

– заполнила киевский Парк Пушкина музыка из еще не вышедшего на экраны страны кинофильма. Алине, впрочем, было все равно. Она поднялась с корточек, зажав в руке юлу, и пошла к выходу: нужно было найти поселок маронов, пока ее не поймали.

– Девочка, – услышала она голос у себя за спиной, – девочка, какая у тебя красивая юла.

“Густавус-Агропо? – подумала Алина. – Мистер Блэйр с сачком?” Она захотела расправить самые большие в мире крылья и улететь. Алина вспомнила, что уже не бабочка и не может летать, хотя до конца не была уверена – ведь мы никогда не перестаем быть бабочками are we mr blair? Алина обернулась.

– Красивая у тебя юла, – повторил высокий зеленоглазый мужчина. – Я видел, как ты ее запускала. Долго вертится.

Алина смотрела мимо Агафонкина – не прячется ли за ним Густавус-Агропо. Потом на него – не прячется ли кто-нибудь в нем. Нет, он был, кто он был: высокий, стройный, широкоплечий зеленоглазый красавец с кольцами каштановых кудрей. Ничего интересного. Алина улыбнулась.

– Хотите повертеть? – спросила Алина.

Киевское солнце неожиданно перестало быть ласковым и из желтого стало пунцовым, наливаясь тревожным цветом, чернея по краям. Мужчина медлил с ответом.

– Хочу, – признался Агафонкин. – А можно?

Алина протянула юлу.

Когда мужчина пропал, закрутившись, закружившись, завертевшись в трехцветье волчка и смешавшись с теплым летним воздухом выходного дня, Алина подняла юлу с земли. Гладкие бока холодили ладони.

Алина смотрела на юлу. Катя продолжала всхлипывать в подсиненную наволочку Глашиной подушки, и от недокуренной папиросы в пепельнице на кухонном столе вился умирающий удушливый дымок, теряясь в желтом мареве круглой лампы под потолком.

“О чем она плачет? – пыталась вспомнить Алина. – О чем ей плакать? Это мне нужно плакать”. Она понимала, что ей показали возможное будущее: или отрубят ноги, или посадят в стеклянную банку, а затем усыпят и наколют на булавку. Алина Горелова не хотела такого будущего.

Ей показали и спасение – юла. Закрутить и унестись в Сиреневый мир Синей Птицы. Пустота, шорох теней.

Она тронула Катю за плечо.

– Катерина, – Алина показала глазами на юлу у себя в руках. – Что ты чувствуешь, когда ее держишь?

– Что? – спросила переставшая всхлипывать Катя Никольская. – Ты про что? – Она посмотрела на юлу. – Про это?

Алина кивнула. Бока юлы чуть вибрировали у нее в ладонях, словно хотели продолжить бег на месте, бег вокруг оси – как земной шар.

– Ничего. – Катя пожала плечами. Она выбила новую папиросу из коробки “Северной Пальмиры” на кухонном столе и прикурила, прищурившись от поплывшего в глаза дыма. – Это же юла, игрушка: что тут можно чувствовать?

Сцена у костра,

в которой обсуждаются титулы императора и цены на овец

ТЕТРАДЬ ОЛОНИЦЫНА

Старый Ганжуур умер через два года после зимовья в Долине Озер – у него что-то лопнуло внутри. Утром Ганжуур поднялся с вытертой, душно пахнущей кошмы и вышел из юрты помочиться. Он приспустил ватные штаны, посмотрел на холодное раннее солнце и вдруг сел на землю. Он не кричал, просто сидел и тяжело дышал. Когда сыновья его подняли и понесли в юрту, одежда Ганжуура была склизкая от крови, смешанной с калом и мочой. Он жил еще два дня: в сознании, молча, глядя в одну точку перед собой. К вечеру второго дня старый Ганжуур перестал глядеть в одну точку.

Той весной их кочевье стояло в широкой долине в отрогах Хэнтэйских гор. Ближе к лету Ганжуур планировал подняться по реке Онон на север – к священной горе Бурхан-Халдун, у которой родился Чингисхан. Он ходил к Ивовой Горе каждые пять лет – поклониться и подумать о светлом боге Тенгри, боге-небе, что всегда над головой. Ганжуур размышлял о трех мирах, что создал Тенгри, и выкладывал на земле маленькими белыми гладкими камешками его имя .

После смерти Ганжуура его сыновья решили повернуть на юг – к реке Керулен. Они хотели держаться хороших пастбищ для скота и позже, к осени, пойти на Ургу продать набравших вес овец. Буряты, шедшие на север к великой реке Сэлэнгэ, рассказали им, будто Император и Светлейший Владыка Богдо гэгээн VIII, лишь три года назад восстановленный на монгольском троне прогнавшим китайцев русским бароном Унгерном фон Штернбергом, умер. Скорее всего, сказали буряты, Богдо гэгээна, полный титул которого был Шашны мандуулагч, амьтны жаргуулагч Жэвзyндамбахутагт Богдо гэгээн, что означало Светлейший, Возвышающий Веру, Осчастлививший Живущих, Святой Владыка, убили красные комиссары, пришедшие в Ургу из России и установившие после его смерти Народную Республику. Сыновья Ганжуура хотели понять, как теперь жить. И какие при Народной Республике будут цены на овец.

Атаман Канин не пошел на Ургу: ему были не интересны цены на скот и не хотелось встречать красных комиссаров. Оттого на девятое утро после смерти старого Ганжуура Семен Канин забрал выделенную ему пятую часть овечьего стада, шесть верблюдов, три большие юрты и ушел вверх по Онону – закончить паломничество Ганжуура к священной горе Бурхан-Халдун. Он считал это долгом перед стариком. Или перед самим собой. Хотя и не знал, что станет делать у священной горы.

Кроме овец и верблюдов он забрал с собой жену Бадамцэцэг, дочь Сугар и двенадцать низких монгольских лошадей.

Атаман Канин не любил лошадей. Семен Егорович прослужил в кавалерии всю полковую службу, но лошадей не полюбил. Он в них понимал и понимал их – стать, норов, повадки, только любви не было.

Так случается: понимаешь, но не любишь. Часто не любишь, оттого что понимаешь. Или понимаешь, оттого что не любишь. А бывает, и не любишь, и не понимаешь. Как у Канина с было с женой – маленькой шестипалой Бадамцэцэг.

Первый год Канин пытался ее узнать: что ценит, чего хочет. Чего не хочет. Бадамцэцэг не разговаривала, и Канин не мог разобрать – то ли немая, то ли просто молчит. Она все слышала и понимала, но не произносила слов. Сперва атаман думал, это от стеснения, но ночи в юрте убедили его в обратном: маленькая Бадамцэцэг – сколько лет ей было? двенадцать? тринадцать? – не знала застенчивости, как не знают ее животные и дети. Любовь была для нее удовольствием – как жирный бараний суп или почесывание старых комариных укусов. Она не связывала физическое наслаждение с чувствами; ее любовь была сведена к ощущениям. Бадамцэцэг набрасывалась на Канина каждую ночь, исследуя его тело губами, пальцами, языком, поражая атамана любопытством маленького зверька, обнюхивающего и лижущего добычу перед тем как съесть. Позже Канин понял: Бадамцэцэг просто не знала, что ей положено стесняться. Ей никто этого не сказал.

Опустошив Канина и убедившись, что, сколько бы она ни пыталась, объект стараний не крепнет, наливаясь кровью под ее короткими нетерпеливыми пальчиками и упругим языком, а вяло валится набок, Бадамцэцэг оставляла атамана в покое и начинала ласкать себя. Она не скрывала, что трогает себя между ног, теребит, стонет, вжимаясь в спальную лавку, застеленную толстыми стегаными расшитыми одеялами с въевшимися запахами пота, жирной еды и старой нестираной одежды.

Канин лежал в войлочной темноте юрты и стыдился. Первые месяцы он делал вид, что спит, но со временем привык к вибрирующему маленькому телу рядом и думал о ближайших делах: стрижке овец, процеживании шурбата – кефира из верблюжьего молока – и починке конских сбруй, пока жена любила себя. Прерывистое всхлипывание девочки, будто ей не хватает воздуха и оттого она плачет, поначалу заставляло атамана крепко сжимать ресницы, словно наступившаяпод веками ночь могла заглушить воспитанное в нем чувство стыда: ведь наслаждение есть грех и оттого должно совершаться втайне. Вскоре, однако, Канин привык и начал улавливать ритм приближающегося оргазма Бадамцэцэг как нарастающий гул поезда – ближе, громче, слышнее. Он научился различать смену фаз в дрожи ее тела, в сладости ее стонов, как умелый слушатель задолго различает начало крещендо в музыке. Канин представлял происходящее внутри жадно заглатывающей жарким ртом воздух его маленькой девочки-жены как музыкальную тему, набирающую все большую силу, заполняющую звуковое пространство, завладевающую, овладевающую миром вокруг.

Однажды, прислушиваясь к растущей и все учащающейся вибрации тела Бадамцэцэг, Канин вспомнил уроки музыки в шацкой гимназии, на которых глупый хохол Полтораненко объяснял, что крещендо обозначается в нотной грамоте знаком <; этот значок выглядел как расширяющийся раструб, в который всасывался мир. Диминуэндо, обратный процесс – постепенное уменьшение звука, обозначалось зеркальным крещендо знаком >.

С тех пор Канин представлял самоласкание Бадамцэцэг графически – <>: сначала ее раструб расширялся – ненасытная воронка, старающаяся засосать мир, затем наступал пик, взрыв, обрыв, и – после вскрика, как от удара камчой, – раструб начинал сходиться вновь, его края словно искали друг друга, и звук, наполнивший ночь, постепенно соединялся сам с собой в одной точке, откуда вышел, как Большой взрыв, образовавший Вселенную, запустивший космическое крещендо, пока – сколько еще ждать? – края Вселенной не начнут искать друг друга, и мир закончится, как заканчивалась ночная любовь Бадамцэцэг. Канин не знал про Большой взрыв: британский астроном Фрэд Хойл придумал термин в 1949-м, когда Канин давно перестал кочевать по аймакам Монголии и начал новое, совсем иное кочевье.

Ночь любовь

Не хватает дыханья

Рассвет не наступит

Юрты поставили у маленькой речки, впадающей в Онон, в расстеленном широком плоскогорье Северного Хэнтэя. До Бурхан-Халдун оставался день перехода, и Канин хотел подготовиться к встрече со священной Ивовой Горой. Он решил помыться и надеть чистую нательную рубаху. Как перед боем. Или перед причастием. Семен Канин не знал других ритуалов.

Он напоил скот в реке и согнал овец ближе к юртам под охрану банхаров – больших косматых монгольских пастушьих собак, ночью стерегущих скот от волков. Бадамцэцэг, тяжелая от новой беременности – Канин надеялся, что будет мальчик, – доила сизую, облезшую клочьями шерсти верблюдицу, отталкивая от матери смешно дрожащего двухмесячного верблюжонка. Канин выкопал яму с северной стороны юрты, обращенной к дальним горам, и разжег в ней огонь.

Было светло: день только пошел на убыль. Солнце поблескивало в речной воде, рябило мокрое серебро, словно прощаясь перед тем как умереть до утра. Атаман Канин ждал, пока нагреется вода в большом казане, и курил трубку старого Ганжуура с измельченными листьями куур-чи; табак давно кончился.

Он не понял, почему оглянулся.

Перед ним стояла Карета.

Она была рядом, совсем близко – голубое яйцо с золотой каймой по ободку, опущенная трехступенчатая подножка – приглашение. Овал Кареты чуть заострялся кверху – луковка русской церкви, только вместо креста недвижно сидела маленькая трехцветная юла. Средняя часть Кареты была стеклянной – сплошное круговое окно, завешенное полупрозрачной шторкой. Шторка отодвинулась, словно кто-то украдкой разглядывал атамана. Канин подождал несколько секунд – не пропадет ли, не сгинет ли – кочевой мираж. Он закрыл глаза и еще до того, как открыл вновь, знал: Карета его ждет.

Так и было.

Рядом с Каретой пробежала маленькая Сугар, почти задев и не заметив ее. Теперь Канин убедился, что Карета появилась для него одного: время начинать новое кочевье. Время проснуться в новом сне.

Семен Егорович посмотрел на воду в казане – закипела ли. Огонь весело щелкал, поедая сухое дерево в яме, но вода, принявшаяся радостно булькать минуту назад, затянула казан голубоватым льдом. Канин знал: этот лед не растопит никакой жар.

“Не успел помыться, – подумал Канин. – И рубаху не поменял”.

Он причесался как мог, растопыренной грязной пятерней, надел старую полковую фуражку и шагнул от костра. Шторка задернулась, и подножка, словно живая, поднялась и втянулась в удобно сделанный паз. Атаман Канин улыбнулся и, не оглянувшись на жену и дочь, пошел к пустому месту кучера на высоком, защищенном легким кожаным навесом, сиденье.

Сцена в небытии,

в которой обсуждаются некоторые мысли Георга Вильгельма Фридриха и Карла Густава

Агафонкин не дышал: было не нужно. Тьма из прозрачной стала шершавой – воздух в пупырышках, как кожа после купания в холодной воде.

Снова пламя свечи вдалеке – зовет.

туда?

Погасло.

Темнота, но все видно. Только не на что смотреть.

Рядом с Агафонкиным кто-то был – большой, страшный, тяжелый. Настолько тяжелый, что его масса выдавливала пупырышки из воздуха. Кто это? Агафонкин хотел обернуться и не смог: у него не было тела. Он состоял из пузырчатого воздуха, окружавшего его, был одним с воздухом и в то же время был отдельно. “Спокойно, – решил Агафонкин. – Cogito ergo sum. Как-то я существую. Существую, как мыслящие воздушные пупырышки”.

Ему казалось, он приклеен к чему-то тяжелому, что держит его, не дает отделиться, не дает дышать. Это что-то забрало у него тело, сделав воздухом, способным мыслить. “Я способен мыслить, – думал Агафонкин, – значит, я способен представлять. Я могу представить свое тело, и оно появится, как результат моих мыслей. Попробуем по Гегелю – тождество мышления и бытия. Что там писал Георг Вильгельм Фридрих?”

В детстве Матвей Никанорович часто мучил Агафонкина требованиями проанализировать, например, противопоставление Гегелем принципа диалектического развития сознания основам шеллинговской натурфилософии. Агафонкин послушно читал нудную “Phänomenologie des Geistes”, сравнивая постулаты Гегеля с шеллинговскими идеями, изложенными в “Philosophische Untersuchungen über das Wesen der menschlichen Freiheit und die damit zusammenhängenden Gegenstände”, и пытаясь понять, как человек может мысленно снять противоположность субъекта и объекта. Теперь предстояло выяснить это на практике.

“Все определения мысли развертываются из нее самой”, – вспомнил гегелевскую формулу Агафонкин. – Так бог создал мир. Вот и развернем. Создадим хотя бы самих себя. Будем, как боги”.

Он начал представлять свое тело: руки, ноги, туловище. Голову, лицо. Агафонкин рисовал себя в воздухе – объемно, отдельно, осмысленно.

Он хорошо помнил свое лицо: зеленые глаза, тонкий нос, линию рта, волнистые каштановые, спадающие на высокий лоб, кудри. Выяснилось, однако, что Агафонкин не помнит, как выглядят руки: их строение, рельеф мышц, длину. Сетку морщин на ладонях, складки на сгибе локтей – всего этого не помнил Агафонкин, оттого что никогда не смотрел внимательно.

Ноги он не помнил совсем. А ведь еще оставались спина, ягодицы, затылок. Этого Агафонкин не мог и представить. Как часто мы смотрим на свой затылок? Как хорошо его помним? А спина? Агафонкин, конечно, мог представить спину вообще, но эта спина будет абстракцией, и, стало быть, он воссоздаст не конкретного себя, а некого гибрида с абстрактной спиной.

А органы внутри? Селезенка, печень, желчный пузырь. А сто триллионов клеток, из которых лишь десятая часть человеческая, а девяносто процентов состоят из различных бактерий? Матвей Никанорович удивил его в детстве, рассказав, что люди на девяносто процентов состоят из бактерий. Как представить себе населяющие его девяносто триллионов клеток бактерий, причем не абстрактных бактерий, а живущих в нем, Алексее Агафонкине?

И пытаться не стоит.

Он был слишком сложен. И слишком плохо себя знал. Гегель не выдержал испытания практикой. Агафонкин не мог быть богом. Богом мог быть только бог.

Оставалось ждать.

Представление Агафонкина о себе повисло в пузырчатой тьме контуром, абрисом, пунктиром. Он не мог сделать его сплошным. Контур не наливался массой и оттого не мог двигаться.

Легкий смешок рядом. Совсем рядом – слева. Нет, справа. Сверху. Снизу. В пространстве перед Агафонкиным распахнули еще одно пространство – прозрачный квадрат. Словно подняли занавес в театре. Представление начинается.

– Представление начинается, – впорхнул в образовавшийся квадрат голос Гога. – Но, заметьте, Алексей Дмитриевич, начинается не для всех. Нет – не для всех. Для некоторых оно, возможно, подходит к концу.

“Где он? – думал Агафонкин. – Где он прячется?”

– Загадки, загадки, загадки, – веселился Гог. – Где я? Где? Где? Прошу не рифмовать.

Агафонкин и не думал. Он попытался ответить, но безо рта говорить было затруднительно.

В прозрачном квадрате появилась черная тень: длинный халат, контур цилиндра, тонкие ноги в женских туфлях на высоких каблуках. Тень была словно нарисована тонким грифелем и не имела объема. Тень была плоской – детский рисунок карандашом.

– Глядите, глядите! – заголосил Гог – ручки-палочки взметнулись в притворном удивлении. – К нам приехал, к нам приехал… М-да, пей до дна, пей до дна, пей до дна! – Он поднял к щели рта воображаемый бокал с шампанским. И воображаемо выпил.

Отчего-то Агафонкин знал, что это шампанское.

– Кто же к нам приехал? – спросил Гог. – Кто это? Алексей Агафонкин? Товарищ Курьер? Венец творенья? Его Величество Человек? Отчего же мы не двигаемся, не ведем любезную уху беседу, как приличествует случаю, а висим в пустоте пунктирной линией, болтаемся в вакууме, словно – как сказал бы мой грубый, но наблюдательный друг Магог, – говно в проруби?

– Говно и есть. – Густой, интеллигентный баритон сверху: – Только без проруби.

– Ах, милый Магог, – заломил проволочки рук расстроенный Гог, – к чему, к чему эти ужасные выражения? Эта вовсе не подобающая торжественной оказии вульгарная лексика? Не принижайте, не принижайте момента.

– Хули тут принижать? – поинтересовался Магог. – Мы ж его сейчас…

– Безусловно, – прервал друга Гог. – Но сделаем это торжественно. Я бы сказал – мистериально.

Он взмахнул рукой и, чуть поклонившись, взвизгнул:

– Представление начинается!

Рядом с ним в квадрате возник Магог. Вернее, не Магог, а контур – высокий человек в сером пальто и серой кепке. “Здесь нет цветов. Как я знаю, что он серый? – подумал Агафонкин. – Мозг дорисовывает, основываясь на прежнем опыте? Может, в действительности все выглядит не так, как мы видим? А мы видим то, что нас приучили видеть?”

– О, дурная бесконечность размышлений! – процитировал Гегеля веселый, милый Гог. – О, игры рассудка, отрицающего единство конечного и бесконечного, и вся прочая галиматья высоких рассуждений, которые наш друг Георг Вильгельм Фридрих обдумывал в Гейдельберге, пока его незаконнорожденный сын, маленький Людвиг, томился в приюте. Что нам Людвиг? Неинтересен. А вот бесконечность игр ума нам интересна. Абсолютная истина нам интересна. Наука логика нам интересна. Wissenschaft der Logik. Ну-ка, помните, Алексей Дмитриевич, основной вывод гегелевской “Науки логики”?

Агафонкин помнил и хотел ответить, но не мог. Он начинал злиться.

– Что такое, дорогуша? – заботливо поинтересовался Гог. – Отчего молчим? Невежливо, право невежливо, Алексей Дмитриевич. Ведь невежливо, друг мой Магог?

– Рта у них нету, – объяснил всеведущий Магог. – Им без рота говорить несподручно.

– Ай, беда! – всполошился Гог. – Как же это получилось? Недоглядели. Ничего, ничего, любезнейший, рот – дело поправимое.

Он кивнул Магогу, и тот нарисовал пальцем в воздухе карикатурный полумесяц рта. Уголки висящего в пустоте рта задвигались, тонкие – а вовсе не агафонкинские пухлые чувственные – губы разомкнулись, пытаясь схватить пустоту.

– Чур, не дышать! – весело выкрикнул Гог. – Такого уговора не было. Говорить – пожалуйста. Дышать – нихт.

– По-немецки значит “нет”, – пояснил Агафонкину полиглот Магог. – Не положено.

Гог довольно рассмеялся, чуть взлетел, завис над нижней линией квадрата и посоветовал другу:

– Я, поверьте, уважаемый Магог, не хочу вмешиваться не в свое дело, только, кажется мне, нашему гостю, может статься, затруднительно говорить без языка. Я, безусловно, не прошу вас создавать настоящий язык, творить, так сказать, поперечно-полосатую мышечную ткань, но хотя бы малым штрихом, пунктиром – сойдет для наших целей. – Он потер плоские ладошки и добавил: – Очень уж хочется послушать вывод Гегеля в интерпретации Алексея Дмитриевича.

Магог длинным указательным пальцем пририсовал висящему в воздухе рту язык. Язык шевельнулся, спрятался за щелку губ. Агафонкин понял, что может говорить через этот отдельный от него рот. Только не знал, стоит ли.

– Итак, любезнейший Алексей Дмитриевич, продолжал Гог, – revenons а nos moutons. То бишь к гегелевскому выводу. Ласкаво просимо.

– Гегель считал, – сказал агафонкинский, хотя и отдельный от него, рот, – что конечное продолжает существовать как посюстороннее, а бесконечное – как потустороннее, вне которого находится конечное.

– Какова мысль, а?! – восхитился Гог. – Нет, право, согласитесь, какова глубина проникновения?! Конечное – это, понимаете ли, посюстороннее, а бесконечное, видите ли, – потустороннее. И одно, заметьте, находится вне другого. Ай да Гегель, ай да сукин сын!

Гог хлопнул в ладоши и неожиданно из контурного детского рисунка стал настоящим Гогом – объемным, плотским, живым. Он запахнул толстый полосатый халат, разошедшийся посередине, и туго подвязал длинным поясом. Агафонкин мог видеть меняющийся цвет его лица, бегающий вдоль лба нос, сползающий на шею рот и появившийся между широко поставленных маленьких глаз небольшой острый рог. Он был рад видеть Гога во плоти: это давало надежду.

Магог – все еще штриховой набросок – посмотрел на друга.

– Мне тоже, что ли? – спросил Магог. – Или подождать?

– Отчего же, дорогуша? – Гог приветственно взмахнул рукой в широком рукаве. – Добро пожаловать в посюстороннее. Обретите конечность.

Магог помедлил, затем чихнул. Абрис начал наливаться серостью, распиравшей контур, придававший ему объем. Через секунду он стал живым – трехмерным равнодушным высоким серым человеком в кепке. Магог достал из воздуха стул и уселся, заложив ногу за ногу.

– А что же вы, Алексей Дмитриевич? – поинтересовался Гог. – Отчего не присоединяетесь к посюстороннему? Отчего не преступаете грань между бытием и небытием? Аль не любо вам снова дышать? – Он шумно потянул воздух прыгнувшим на место ртом: – Сладко пить и есть?

– Они не могут, – охотно пояснил другу Магог. – Они ж не настоящие. Они теперь тень.

“Тень? – подумал Агафонкин. – Они сделали меня тенью?” Он собрался поразмышлять о том, что это может для него означать, но громкий, странный скрежещущий звук, начавший набирать силу внутри Гога, отвлек его.

С Гогом происходило нечто странное.

Его узбекский халат словно покрылся глазурью, которой обмазывают пирожные, – ровная блестящая масса, превратившая одежду в панцирь. Глазурь поползла вверх по тонкой шее к меняющемуся лицу Гога, облив кожу блеском. Она слилась с низко посаженным на лоб цилиндром, сделав Гога сплошным, цельнолитым: Гог – памятник самому себе. На секунду все замерло – вакуум, прозрачное ничто, и – будто сняли слепок – глазурный слой отделился от Гога и повис в темном воздухе. Слепок Гога посветлел и стал его тенью.

Гог – живой, со скачущим туда-сюда носом, со ртом, тут же сползшим на длинную худую шею, Гог – почти человек – протянул руку к Гогу-тени. Тень шарахнулась – испуганный дворовый щенок – и наотмашь ударила Гога по лицу. Гог добродушно рассмеялся.

– Вот, – сказал Гог, – как тут не поверить Юнгу, что Тень – это темная сторона личности, свойственная человеку. Я, конечно, голубь вы наш, не человек, – тут же поправился Гог, – но и моя тень, видно, не очень добра. Ах, мрак бессознательного, ах, живущие в нас силы зла, которые мы отказываемся признать, узнать, познать.

– Я не отказываюсь, – заверил присутствующих Магог. Он достал из кармана пальто вышивальные пяльцы с воткнутой в них иголкой и принялся вышивать крестиком. – Я всегда готов позволить живущим во мне силам зла вырваться наружу.

– Вот откуда ваше завидное душевное здоровье, милый Магог, – восхитился Гог. – И правильно: что в себе держать… – Он запнулся. – Как писал Карл Густав? “Негативные характеристики, моральные изъяны, наделенные эмоциональной природой и обладающие автономией” и тому подобное, и прочее плохое, далее везде. Вот как писал Карл Густав Юнг про Тень.

– Во мне изъянов нету, – возразил Магог. Он достал из кармана бумажку с рисунком и повесил перед собой в воздухе. Магог посчитал крестики на рисунке, сверил их количество с вышивкой. Он удовлетворенно хмыкнул и продолжил: – Вот он я – целехонький. Руки, ноги. Зубы. Все на месте.

– Я вообще-то говорил про моральные изъяны, – миролюбиво заметил Гог. – Но не суть, не суть. Руки-ноги тоже сойдут. – Гог обернулся к пытающейся карабкаться по воздуху куда-то вверх тени, которая все время срывалась с невидимой стены и соскальзывала. – Прошу внимания, Алексей Дмитриевич. Шоу-тайм.

Он хлопнул в ладоши, и тень наделась на Гога, словно лайковая перчатка. Или презерватив. Взамен ползущей наверх тени Агафонкин увидел себя – живого – в квадрате прозрачной пустоты рядом с Гогом. Он, другой, был настоящий, но и Агафонкин-пунктир, висящий в воздухе, был настоящий. Живой Агафонкин огляделся и, казалось, ничего не увидел.

– Итак, – сказал Гог, – шутки в сторону. Вы, милейший, теперь собственная тень. Вы остались в потустороннем – бесконечное ничто – и остались там навсегда. Ваш удел отныне – существование без сенсорных ощущений – сгусток полутьмы в пустоте. Насупившаяся вечность.

– Никаких баб, – прокомментировал ситуацию Магог. – Сдрочить и то не сможете. – Магог подождал и, неуверенный в аналитических способностях Агафонкина, разъяснил: – Потому как нечем.

– Именно, – согласился Гог. Он вздохнул, жалея Агафонкина: – Ни тебе аванса, ни пивной. Понятно?

– Понятно, – сказал нарисованный рот агафонкинским голосом. – А зачем?

– Как – зачем? – удивился Гог. – Для вас же стараемся, голубь вы мой. Для вашего душевного созревания и повзросления. Если Тень – это концентрация всего темного в вашей личности, то, как утверждал Юнг, “встреча с самим собой означает прежде всего встречу с собственной Тенью”. Вот, друг мой, загляните в сокровенные уголки подсознания и станьте лучше.

“За что?” – подумал Агафонкин.

– Как за что? – заорал Магог, отбросив мгновенно растаявшие в воздухе пяльцы. – А юлу кто потерял, сука? – Он очутился рядом с живым Агафонкиным и разорвал его поперек надвое, словно тот был бумажный. – Ты что думал – шутить с тобой будут, ублюдок? Ты что – вообще не понимаешь, что наделал, мразь, блевота, тварь поганая? – Он посмотрел на шевелящиеся у его ног куски агафонкинского тела и сплюнул на них. Разорванная плоть, секунду назад бывшая Агафонкиным, зашипела, как горячие угли, и растаяла – легкая дымка.

– Ну, полно вам, дорогуша, – поморщился Гог. – Дело молодое – ну, потерял человек Объект Выемки. Случается. Мы Алексея Дмитриевича и наказали – обрекли, так сказать, на муки вечные. Жизнь без жизни. Жизнь как тень.

– Да какая на хуй тень? – продолжал орать Магог, отряхивая налипшие на пальто ошметки окровавленной агафонкинской плоти – он был чистюля. – Что мне от его тени – юла появится? Я ему сейчас покажу, продемонстрирую, что дальше будет!

Магог щелкнул пальцами и пропал. Зато откуда-то сбоку выпорхнули его вышивальные пяльцы и повисли в воздухе. Агафонкин отчетливо увидел, как невидимая игла строчит на белом полотне женскую фигуру. Он узнал Катю. Полотно раздвинулось и заполнило собой пространство, стало пространством, экран в кинотеатре, мир на пяльцах – представление начинается пообещал гог вот и началось – и Катя, вышитая крестиком, ожила, задвигалась, задышала. За ее спиной появился Магог. Он заулыбался и задвигал челюстью, словно собирался жевать.

Вокруг них текла московская жизнь – люди, машины, огни в блеске дождя. Агафонкин узнал место: служебная проходная Театра оперетты. Катя озиралась, словно искала кого-то глазами. Агафонкин знал кого. Он должен был встретить ее после дневной репетиции. Он знал и день: 11 ноября 56-го года. Ее муж уехал в командировку (как анекдот – муж уехал в командировку, а жена…), и они собирались провести три дня у Кати дома.

Магог заурчал и распахнул длинное серое пальто.

“Не надо, – мысленно попросил Агафонкин. – Я сделаю, что нужно”.

Магог остановился. Вопросительно взглянул на Гога.

– Думайте громче, – посоветовал Гог. – А то за криками плохо слышно. А вы, милейший, повремените, полно вам зверствовать, – обратился он к товарищу, высившемуся над Катей в другой реальности. – Алексей Дмитриевич предлагают нам свою помощь. Так ведь, Алексей Дмитриевич?

“Так и есть. Сделаю, что нужно”, – подумал Агафонкин.

– Вот и славно, – решил Гог. – А то я, признаться, эксцессов этих не одобряю. Вы, надеюсь, понимаете, бриллиантовый наш, – доверительно спросил Гог, – что это была репетиция? Дать вам, так сказать, представление о предстоящем? Что – когда дело дойдет до дела – нашего друга, – он кивнул в сторону Магога, – нашего дорогого друга так легко не остановишь? Он, признаюсь вам, дорогуша, горит желанием нанести визит очаровательной Катерине Аркадиевне. Свести, так сказать, близкое знакомство. Compranez vous? Firschtein? Capiche?

Агафонкин понимал. Он думал, что сделает с Магогом, когда представится возможность. Думал как можно громче.

– Ах, молодость, молодость, – посетовал Гог. Он хлопнул в ладоши, и полотно московской жизни пропало. Зато рядом с Гогом, в квадрате, снова оказался живой, растерянно улыбающийся Агафонкин.

– Вы, любезнейший, – Гог потер ладони, – наломали дров – нужно исправлять. Вы, судя по всему, не понимаете значения юлы, не так ли? – Гог не дал Агафонкину времени обдумать ответ и продолжил: – Юла – это веретено времени. Она регулирует Линии Событий. И позволяет их менять. Юла крутится и создает пряжу судеб. Кто владеет юлой, владеет способностью менять судьбы людей. Менять мир. Важнейший Объект Выемки. Важнейший предмет во Вселенной.

Он вздохнул.

– А вы ее потеряли. – Помолчал, дал фразе повисеть в воздухе и налиться смыслом, тяжестью, словно заполнил форму литьем, затем добавил: – Уж постарайтесь, дружок, отыскать юлу. Приложите усилия.

Гог улыбнулся и протянул, словно в мольбе, руки в сторону висящего в пустоте агафонкинского контура. Его ладони засветились, и Агафонкин подивился, что ладони Гога были гладкие, словно у пластмассовой куклы. И тут же на протянутых к нему, будто в мольбе, ладонях проступили чуть заметные трещинки-линии. Они становились все глубже, все отчетливей, пересекаясь друг с другом под прямым углом, образуя сеть квадратных ячеек.

Сеть отделилась от ладоней Гога и повисла в воздухе. Закрутилась одинарным винтом – разделенная надвое спираль ДНК – и окутала контур Агафонкина чем-то жестким, будто чешуйчатая кольчуга. Спираль подхватила тень Агафонкина и повлекла ее к живому Агафонкину, озирающемуся в квадрате пространства внутри темноты. Обхватила обоих и закрутила, притягивая тень и человека друг к другу – ближе, ближе, ближе. Дальше – мокрый шлепок, словно ударили деревянным молотком по куску мяса.

Все исчезло, пропало.

Холодная аллея Михайловского сада была пуста. Агафонкин озирался, выискивая прохожих – потенциальных Носителей. Тщетно: рядом были лишь Гог и Магог.

Небо потемнело – ранние ноябрьские балтийские сумерки. А может, и что другое. Магог, стоявший справа и чуть поодаль от Агафонкина, достал из кармана пальто голого плачущего младенца и откусил ему голову. Но есть не стал. Подержал во рту и выплюнул в занесенные снегом голые кусты. Затем сунул маленькое безголовое тельце обратно в карман.

Было тихо в пустой аллее.

– Это, дорогуша, он не со зла, а так – для острастки, – заверил Гог Агафонкина. – Чтоб не забывали, с кем имеете дело. Потому как если забудете, то мы ведь и напомним. Поможем вам, милейший, заглянуть в лицо абсолютного зла.

Агафонкин старался на них не смотреть. Он ждал, когда сможет выбраться из этого События, чтобы обдумать случившееся и выстроить защиту от этих двоих. Агафонкин знал, что шутки кончились.

– Ах, какой вы, право, необщительный, – вздохнул Гог. – Ну да ладно: насильно мил не будешь. Жаль, конечно: я, признаться, надеялся на взаимную симпатию. А вы, милый Магог, – обратился он к своему другу, – вы надеялись на взаимную симпатию с Алексеем Дмитриевичем?

Магог серьезно, не торопясь, обдумал вопрос и отрицательно покачал головой.

– Что ж, – расстроенно сказал Гог, – видно, я здесь один такой душевный.

Он повернулся к Агафонкину и засветился оранжевым сиянием. Его лицо перестало двигаться, застыло и стало строгой маской. Сквозь цилиндр из головы Гога проросла колючая ветка с длинными шипами. От нее тут же отпочковалась еще одна ветка, затем еще, и вскоре на голове Гога выросло небольшое, похожее на японское декоративное, деревце с колючками. Гог потрогал его шершавый ствол короткими мягкими пальцами.

– Вот, – покачал он головой. – Omnia mea mecum porto. Все свое ношу с собой. Только зачем?

Он вздохнул и с надеждой посмотрел на Агафонкина, будто ожидая от того ответа. Агафонкин молчал.

– Ладно, может быть, потом пригодится, – оптимистично заметил Гог. – Итак, Алексей Дмитриевич, – обратился он к Агафонкину, – сегодня вам была продемонстрирована – и, надеюсь, убедительно – разница между посюсторонним и потусторонним. Так вот: не принесете юлу – превратим вас, милейший, в тень и отправим обратно по принадлежности – в Мир теней. Насколько? Навсегда. Что вас там ожидает? Ничто. Вечное ничто. Тьма внешняя и скрежет зубовный. Только без скрежета.

– Все там будем, – философски заметил Магог. Он достал из внутреннего кармана пальто небольшую лейку с водой и полил деревце на голове Гога. Затем отпил из носика и спрятал лейку обратно.

– Спасибо, друг, – прочувствованно поблагодарил Гог. – Вот, дорогуша, истинная забота о ближнем, – кивнул он Агафонкину. – Вас же я не прошу ни о чем личном – просто найдите и принесите юлу. И поактивнее – не как в прошлый раз. А мы на всякий случай – вдруг помощь нужна? – тоже навестим Первопрестольную, а то давно не были, так ведь, милый Магог? В музеи сходим, в театры. – Он заговорщически подмигнул Агафонкину: – Вот Магог, например, ба-а-а-льшой ценитель оперетты. Любит, знаете ли, дежурить у актерских проходных.

Магог осклабился и кивнул в подтверждение своей любви к театру.

– Где мне ее искать? – спросил Агафонкин. – Я уже несколько раз пытался пройти Тропу, на которой ее потерял, и все время одно и то же – просыпаюсь дома, в Квартире, без юлы. Пропала, и все. Я после этого ее и не видел. Что мне – еще раз там же искать?

– Нет, – согласился Гог, – там, где вы юлу не видели, искать не стоит. Искать, друг мой, стоит там, где вы ее видели.

– Да я ее нигде после не видел, – начал Агафонкин и замолчал. Замолчал, потому что вспомнил: видел. Видел.

Агафонкин вспомнил, где видел юлу.

Часть третья

Юла

К последнему морю

ТЕТРАДЬ ОЛОНИЦЫНА

Надобно помнить, что тайчиутов с нами меньше, чем джаджиратов. Если я об этом забуду, Джамуха не забудет: джаджираты – его народ. Мой побратим, мой анда, он помнит все. Ждет, когда ошибусь. Хотя сам пока не знает. Но я внимательно читал историю наших отношений и оттого должен быть осторожен.

Да и не все тайчиуты мне преданны: на кого рассчитывать? Борджигины, мой клан, родная кровь. Кто еще? Боорчу и его люди; они со мной до конца жизни. Джелме и его нукеры. Кто еще? Кто еще?

Ах, Агафонкин, Агафонкин, что ты наделал? Как же это случилось?

Бесцельный вопрос: смысл жизни – ветер в степи. Просвистал, ударил по щекам, как нагайкой, и понесся дальше.

Думал ли я, что снова заговорю на монгольском – самбайно-баяртэ? Здравствуйте-до свиданья. Му-сайн. Плохо-хорошо. Хан-хаша. Где-куда.

Но сейчас главное слово для меня – цак.

Время.

Маму звали Хонгорзул. По-монгольски – Тюльпан. Мама окончила мединститут в Иркутске и оттого хорошо говорила по-русски. Со мной она говорила только по-монгольски. Отец говорил со мной по-русски, переходя на якутский, когда сердился. В детстве я часто путался в языках.

Я начал забывать монгольский, когда нас с отцом увезли в Аhаабыт Заимката – Заимку Прокаженных.

Хордогой – хорошее место у воды.

Мама работала врачом в санчасти на Чойр-2. В 1981-м командование 246-й истребительной авиационной дивизии 23-й Воздушной армии ВВС СССР приняло решение о приеме местного медицинского персонала на работу в размещенные в Монголии части: своих медиков не хватало – угнали в Афганистан. Моя мама, доктор Тюльпан, устроилась в медсанчасть на военный аэродром и встретила моего папу – летчика-истребителя Романа Олоницына. Они тогда не знали, что ее дед, атаман Канин, расстрелял его деда, фельдшера Макария.

Мы жили посреди монгольской степи, где раз в год солнце становилось любовницей ветра. Я знаю: мне рассказывала старая бабушка Сугар. Солнце ложилось спать с ветром зимой, поэтому наступали холод и темнота. Потом у солнца рождалась весна – лучшее время в степи: пряные травы по пояс, цветы без края, синее яркое выспавшееся небо, в которое с нашего аэродрома улетали узкие МиГ-23. Мама выходила из медсанчасти и, приложив козырек ладони ко лбу, следила за папиным истребителем. Пока сухим майским утром за ней не пришли.

Голоса за пологом юрты: нукеры меняют стражу. Или Джамуха решил перейти на сторону меркитов? Нет, это позже, позже; сейчас мы братья, анда.

Рассвет

Нукеры седлают коней

Ищут смерти

Смерть ищет их

Встреча назначена в поле

Надо перестать думать о себе, как о нем. Надо думать о нем, как о себе. Шизофрения. Надо думать, как бы он думал. А он бы думал, на кого можно рассчитывать завтра в бою.

Повезло, что я хорошо держусь в седле. Когда в шестнадцать лет я ушел из лепрозория, то устроился ездить с геологами по экспедициям – все на лошадях. Никто в Вилюйске не хотел брать меня на работу – я был аhаабатэр. Проказный. Несмотря на справку, что абсолютно здоров.

И повезло, что в детстве много стрелял из лука.

Жилые корпуса офицерского состава Узла наведения авиации на Чойр-2 – обычные советские блочные дома. Трехэтажки. Мы жили на втором этаже – две комнаты, кухня. Раздельный санузел. Мама привезла из становья, где выросла, приданое: ковры на стены и стеганые одеяла с монгольским орнаментом, которыми был застелен мой диван в большой комнате. Я проспал на этом диване первые шесть лет жизни. Он казался мне очень большим.

Из окна кухни был виден двор с беседкой, качелями и большой клумбой. За клумбой тянулся высокий цементный забор, ограждавший аэродром, на заборе яркой красной краской было выведено: “Да здравствует советско-монгольская дружба!” С двух сторон от надписи взлетали нарисованные истребители МиГ-23 – залог дружбы.

Каждый год медицинский персонал части проходил проверку. Мама и старший врач Нина Николаевна уезжали на диспансеризацию в командование полка в Улан-Батор и возвращались на следующий день на поезде, приходящем в полдень на станцию 18-й разъезд. Мама рассказывала смешные истории про начальника медицинской службы майора Хрулева – он пил отведенный для стерилизации спирт, не разбавляя и не закусывая. Мама и Нина Николаевна возвращались с сумками, полными продуктов, купленных в полковом магазине офицерского состава. Считалось, что служащие должны питаться в зависимости от звания.

Агафонкин посоветовал говорить поменьше. “Отдавайте приказания, Иннокентий. Все-таки этот монгольский отличается от вашего монгольского”. Отличается, но не очень.

Я иду прямо – би шот явна.

Я хочу пить – би ухмаар байна.

Я хочу спать – би унтмаар байна.

Сколько это стоит? – Ин ямар ун теве? Эта фраза мне, возможно, и не нужна. Она для другого мира. А вот эта, боюсь, будет нужна часто: “Би ойлгохгуй байна”. “Я не понимаю”.

Что еще? Ах, да – “Иньювэ? Иньювэ?”

Иньювэ? – Что это? Мама продолжала повторять “Иньювэ?”, когда за ней пришли ранним майским утром. Прошла неделя после диспансеризации в Улан-Баторе, и в нашу дверь на втором этаже постучали. Папы не было – он дежурил по части, составлял график учебных полетов. На лестничной клетке стояли лейтенант медицинской службы и два солдата. Они были в хирургических масках и резиновых перчатках. Лейтенант поздоровался и дал маме бумажку. Она посмотрела и, казалось, не поняла.

Иньювэ?

Ей велели надеть такие же маску и перчатки. Маме не разрешили взять ее вещи, и она ушла в домашнем халате и тапочках. Я не видел ее лица из-за маски – только глаза. Она не плакала, хотя ей не позволили меня поцеловать. Почему? Что это могло изменить? Она целовала меня каждый день на протяжении шести лет.

Би митх гуи.

Я не знаю.

Меня заперли одного в квартире, на лестничной клетке перед дверью поставили солдата. Через полчаса дверь открыли, солдат вручил мне маску, перчатки и знаками велел надеть. Возможно, думал, что я не говорю по-русски. Я вышел, солдат запер за мной дверь и опечатал ее желтой лентой.

Мы спустились вниз, где у подъезда стоял военный газик. Заднюю дверь открыли, и я увидел папу. Он сидел на лавке в кузове, отгороженном решеткой от водительского сиденья. Папа был в полевой форме, без фуражки. И без пилотки. Зато в белой маске и резиновых перчатках. Маска ему шла: оттеняла желтоватый цвет лица. Я забрался в газик, и мы отправились в новую жизнь. Оба в масках, будто ехали на карнавал.

Больше я маму не видел: она умерла в лепрозории в соймоне Сэргэлэн аймака Дорнод. Мы получили письмо, когда мне было тринадцать. Папа хранил его в тумбочке, и когда он сам умер два года спустя, я забрал письмо. Оно было отпечатано по-монгольски, на официальном бланке. К письму был приложен русский перевод – вторая копия на машинке. Интересно, кому отдали первую?

Мама умерла не от проказы: она умерла от воспаления легких. Папа тоже умер не от проказы. Он умер от пьянства. Проказу ни у него, ни у меня так и не нашли.

Проказа. Иньювэ?

Из памятки вилюйского лепрозория, висевшей над столом с лекарствами у поста медсестры:

Лепра – хроническая инфекционная болезнь, поражающая преимущественно кожу и нервную систему, реже внутренние органы. Микробактерии лепры, которые являются возбудителями болезни, открыл в 1873–1874 гг. норвежский врач Герхард Хансен (поэтому бактерии лепры называют палочками Хансена, а сам недуг – болезнью Хансена). У лепры очень длительный инкубационный период: 7–10, а в редких случаях и 25 лет. Четверть века человек может носить в себе бациллу и не знать, что он заражен. За все эти годы явные внешние признаки болезни могут не проявиться. Кроме того, лепрологи называют лепру “великим имитатором”, потому что она может скопировать почти любую кожную болезнь. Во врачебной практике были случаи, когда людей годами лечили от тяжелого дерматита или экземы, а потом выяснялось, что они инфицированы палочкой Хансена. Поэтому, если имеется хоть малейшее подозрение потенциального инфицирования, врачи рекомендуют обследоваться на лепру.

Вот нас и обследовали.

Полог юрты отвели в сторону – треугольник тьмы. Джамуха, мой анда. Он пришел обсудить атаку на рассвете. Джелме ударит по меркитам в лоб, а мы, два побратима, зайдем с флангов. Он смеется, пьет хмельной кумыс.

Завтра мы разобьем меркитов, и я отниму у них мою любимую жену. Мы женаты два года. Я ее никогда не видел.

Джамуха, анда. Ты сидишь и веселишься в моей юрте, взволнованный скорым боем, и не знаешь, что через двадцать лет мои нукеры сломают тебе позвоночник на тележном колесе. Ты сам выберешь эту казнь: нам двоим станет тесно в степи.

Как странно знать. Как страшно знать.

Смейся. Этой ночью мы – братья.

Утро. Четверг. В Доме ветеранов сцены на Шоссе Энтузиастов сегодня на завтрак пшенка.

* * *

Николаев не любил кока-колу. Николаев не любил также пепси и фанту и вообще никакие напитки с газом. Он не мог понять, отчего они называются “сода”. Сода, по мнению Николаева, была белым порошком с кислинкой в баночке из-под зеленого горошка, хранившейся в покосившемся от хозяйского недосмотра шкафчике на кухне. Соду нужно было пить с похмелья, когда мучила изжога и мужика мутило, застилая свет чем-то белым, клочковатым, словно хлопья грязного снега. И при чем тут коричневая, приторно сладкая кока-кола? Шибает в нос, а пользы ноль. Лишь бы деньги драть. Америкосовские штучки.

Николаев вставал рано, но не оттого что спешил на работу: он давно нигде не работал и никуда не спешил. Жил он тем, что сдавал трем таджикам комнату в квартире, где прожил с мамой всю жизнь, после того как в 68-м они переехали из Ленинграда в Москву. Таджики торговали чем-то съедобным в палатке у станции метро “Парк культуры” и спали на матрасах в большой комнате, где когда-то спал Николаев. Теперь он спал в маминой комнате, а мама спала на Востряковском кладбище.

Рано Николаев вставал от того, что не мог спать при свете. Рассветало – первый свет заливался в грязные окна, проникая через ветхую “летнюю” занавеску, и Николаев просыпался – с ясной головой, всегда выспавшийся. Только продолжалось это состояние удивительного физического благополучия недолго – пока не открывал глаза. Как только Николаев их открывал, мир наваливался страшной, неподъемной тяжестью, словно на голову положили блочную плиту (Николаев видел такие плиты, когда ходил смотреть, как строили новый дом за Плющихой). Внизу живота тяжелело, будто заставили проглотить пудовую гантель, и от нее вверх медленно, заполняя желудок, поднимались жжение и горькая желчь – изжога.

Нужно было подниматься, идти на кухню и размешивать соду.

Сегодня Николаев обнаружил, что сода закончилась. На дне банки лежало несколько белых кристалликов – не хватит и на кончик чайной ложки. Николаев потряс банку, словно от этого кристаллики могли разрастись.

Николаев оставил банку рядом с грязной, заляпанной жиром плитой и открыл холодильник. Сам не знал зачем: еды он там не держал. Тут Николаев и увидел три красные банки кока-колы. От них исходили здоровье, бодрый холод и обещание, что все будет хорошо.

Кока-колу принесли, понятно, таджики – взяли из палатки, где торговали. Горлышки банок были оплетены пластмассовой сеткой с круглыми ячейками; три гнезда пустовали, сквозь их дыры на Николаева глядела открытая кастрюлька с чем-то съестным на полке ниже. Чем-то вроде густого супа с кусками мяса и макаронами. От кастрюльки, несмотря на мороз в холодильнике, шел густой дух сытной пищи. Николаева замутило. Нужно было срочно “поправиться”, но для начала остановить похмелье.

Николаев не любил брать чужое. Боялся, что побьют. Или чего похуже. Однажды, когда было совсем плохо, он зашел в комнату к таджикам и отыскал запрятанные в носках деньги. Он взял из свернутой, обмотанной толстой резинкой пачки триста рублей, мысленно пообещав, что вечером признается и попросит таджиков вычесть их из квартплаты.

Он “поправился” у местного ларька, поговорил с мужиками во дворе, а потом все забылось само собой. День получился хороший, легкий, и позже – к полудню – ему удалось отогнать местных старух от помойки, куда из соседнего дома вынесли три ящика с пустыми бутылками. Николаев сдал бутылки в приемном пункте за супермаркетом и “поправился” еще раз. Он не помнил, что было потом.

На следующий день Николаев проснулся от утреннего света, полежал, привыкая к новому миру, хотел повернуться от окна к стене – там потемнее, но не смог. Он был привязан толстой бечевкой к металлическим спинкам маминой кровати. За руки и за ноги. Николаев подергался, пытаясь освободить себя для утренней жизни, но бечевка лишь больнее впилась в запястья и щиколотки.

Николаев лежал на грязном матрасе до вечера, мучаясь от света снаружи и заполняющей его мутной горечи внутри. Его вырвало на подушку, и ему удалось не захлебнуться рвотой, повернув голову набок. Он трижды мочился под себя и в какой-то момент перестал чувствовать запахи. Во второй половине дня Николаев смог немного поспать и проснулся с легкой головой, опустевший внутри, и не сразу вспомнил, что привязан. Изжога не возвращалась, и Николаев чувствовал себя хорошо. Дневной свет ушел, вокруг было темно.

Старший у таджиков был худой лысоватый Бехруз. Придя вечером с работы, он молча развязал Николаева, не морщась от сладковато-тошнотворных запахов рвоты и мочи, и сказал пойти помыться. Когда Николаев вернулся из ванной, где кухонной губкой оттер свою рубашку и поменял штаны, Бехруз дал ему чистую тряпку и ведро с водой.

– Почисти кровать, – велел Бехруз. – Ты зачем себя привязал? Больше не привязывай – опасно. Привяжешь, а Ибрахим наш станет утром курить на кухне, забудет сигарету потушить, мы на работу уйдем, а ты сгоришь вместе с квартирой. Нехорошо будет.

Николаев все понял – был не дурак – и больше денег не брал. Жил он с таджиками мирно, они угощали едой, но много Николаев есть не мог: мутило. Так, перехватит чего-нибудь закусить раз в день, и довольно. Да и не хотелось ему есть.

Ему хотелось пить.

Николаев смотрел на запотевшую от холода кока-колу и не мог решиться. “Не деньги небось, – думал Николаев. – За одну баночку не привяжут. Скажу вечером, что взял, и предложу денег отдать”. Откуда он возьмет деньги за кока-колу, Николаев не знал. День, однако, лишь начинался, и будущее представлялось полным возможностей.

Николаев потрогал банку подушечками пальцев. Мягкое железо холодило кожу. Он вздохнул, чуть потянул банку на себя, и она сама – ей-богу, сама – вывернулась из пластикового гнезда, уютно оставшись в ладони.

Кока-кола ему не понравилась. В животе все раздулось, и изжога не опустилась вниз, где растворенная в теплой воде сода ее обычно быстро съедала, а поднялась наверх, пенясь кока-кольными пузырьками. И напиться не напился, и изжогу не вылечил. Что оставалось? Только “поправиться”.

Он решил пойти к соседу-татарину сверху. Они часто выпивали вместе.

Николаев вышел на лестничную клетку, проверив ключ в кармане – как потом зайдешь домой? – и постоял, раздумывая, ждать ли лифт. Он решил пойти по лестнице и заодно проверить, не вынес ли кто к мусоропроводу пустые бутылки, хотя и не сильно надеялся.

Он медленно поднялся по стертым ступенькам и остановился подышать у перил, устав от усилия. В это время ему показалось, что слева будто проскользнула тень.

Его тронули за плечо.

Николаев обернулся: за его спиной слева стоял молодой сосед татарина, живший в той же квартире. Алеша Агафонкин.

– Дядь Валь, – сказал Агафонкин. – К нам собрался? Мансура навестить?

Николаев кивнул: было сложно разговаривать “насухую”.

– Нет его, – улыбнулся Агафонкин. – Уехал к родне.

Желчь метнулась вверх испуганным комком страха: как нет? Где ж тогда “поправиться”? Николаев взялся за перила.

– Уехал, уехал, – заверил Агафонкин. – И вернется не скоро. – Он внимательно посмотрел на Николаева: – Ты, дядь Валь, опять болеешь?

Николаев кивнул.

Агафонкин покачал головой и достал из кармана купюру. Положил в мокрую ладонь Николаева:

– Полечись, – сказал Агафонкин. – Не болей больше.

Николаев проклокотал что-то благодарственное. Только внизу, у подъездной двери, он разжал кулак посмотреть, сколько Алеша дал денег. Посмотрел и не поверил. Николаев зажмурился и посмотрел снова: Петр Первый, корабль с парусами. Сиреневое счастье. Пятьсот рублей.

Николаева перестало мутить. День – неожиданно – выдался хороший. Славный день.

* * *

Питерская Тропа в 65-й была легкой – с одним Носителем. Агафонкин, оставив Гога и Магога в пустой аллее, направился в сторону Михайловского замка. Дождь грозился темнотой вдоль края неба, и Агафонкин спешил: нужно было застать своего Носителя, пока того не уведут из парка. Дорожка расширилась, и в просвете голых деревьев Агафонкин увидел молодую женщину, державшую за руку пятилетнего мальчика. Маленький Валя Николаев, их сосед снизу – алкоголик дядя Валя. Агафонкин свернул направо и, когда мать и мальчик поравнялись с ним, дотронулся до рукава детского теплого пальто с вышитым синим якорем.

Тропа. Дорога домой.

* * *

Агафонкин подождал, пока Николаев хлопнул дверью подъезда внизу, и открыл Квартиру. Ему был нужен Мансур.

Пустота бывает разной. Звенящей, как после колокольного звона, когда зовущий долгий звук кончился, угас, уплыл вслед самому себе и растворился вдали, оставив прозрачный вакуум. Или глухой, как в темной и душной комнате, где и движение, и звук, и само колебание воздуха тонут в окружившей мир тьме, где нет ни очертаний предметов, ни ясности линий, ни малых шорохов, а есть все впитывающая пустота. А бывает тревожная пустота – пустота-ожидание, когда хочется обернуться, посмотреть, нет ли кого за спиной.

Такая пустота ждала Агафонкина в Квартире.

Он остановился у раскрытой двери большой комнаты. На месте детского манежа осталось пустое прямоугольное пятно чуть светлее остального паркета. Митек забрал манеж Матвея Никаноровича в Огарево – новый что ль покупать, а также его любимые погремушки и пару книжек германских философов Фихте и Фейербаха; Агафонкин помнил, как в огаревском коттедже Матвей Никанорович насупленно читал по-немецки “Сущность христианства”, в которой Фейербах утверждал, что “не Бог создал человека, а человек создал Бога”. Дискутировать об этом было не с кем, и он молчал целыми днями, пряча книгу от охраны: боялся, что как феномена его отправят на изучение в специальный институт. Вопрос, кто кого создал, остался нерешенным.

Дверь в комнату Митька была закрыта, и Агафонкин решил не открывать – что там смотреть? Повернул налево в коридорный отсек, где находились кухня, ванная и – в самом конце, где коридор упирался в стену с подвешенным велосипедом, – комната Мансура. Здесь Агафонкин еще сильнее ощутил тревожность пустого пространства Квартиры: она ждала Агафонкина, нет, не ждала – поджидала.

Агафонкин смотрел на желтую полоску света из-под мансуровской двери и хотел повернуть назад. Он хотел в свою прежнюю жизнь, где не было будущего – лишь настоящее, и оттого не было и ожидания беды. Он знал, что этого не случится, и знал, что сам виноват.

Агафонкин усмехнулся и, подойдя к двери мансуровской комнаты, отворил ее без стука.

Он не сразу понял, что случилось: в глаза ударил яркий свет, и на мгновение Агафонкин ослеп, оглушенный больно хлестнувшим в лицо колючим ветром. Ветер бил, толкал, выгонял Агафонкина из своего пространства. Агафонкин зажмурил глаза, закрыл лицо ладонью и попытался схватиться за ручку двери – только не за что было хвататься: не было ни ручки, ни двери, ни самой Квартиры, лишь ветер и пустота да затопивший мир пронзительный белый свет.

Агафонкин стоял посреди утренней степи.

Он знал, что апрель. Кое-где на почти оттаявшей по весне земле лежали пятна оледеневшего снега – скользкие слюдяные белые блюдца. Солнце светило, слепило с востока в васильковом небе, и ранние степные цветы тянули к нему разноцветные чашечки лепестков. Слева от Агафонкина паслась лошадь, терпеливо выискивая молодую, сочную, недавно проросшую траву. Справа стояла войлочная юрта, из круглого отверстия которой вился почти прозрачный дым.

Агафонкин пошел к юрте, держась к ветру боком и прикрывая ладонью лицо.

Мансур лежал на большой косматой кошме и курил короткую черную трубку. Сладкий, приторный запах мешался с дымом от открытого очага в центре юрты. Мансур взглянул на Агафонкина без интереса, затянулся и прикрыл глаза.

Агафонкин сел на сундук из кованого железа в углу и потянул ноздрями воздух.

– Гашиш? – кивнул Агафонкин на сладковатый дымок от трубки.

– Бухарский, – ответил Мансур, не открывая глаз. – Будешь?

– Нет, спасибо, – поблагодарил Агафонкин. – Может, попозже. – Он осмотрелся: пустая юрта кочевника. Поискал глазами оружие – на всякий случай.

– Зачем пришел? – спросил Мансур. – Здесь мой мир. Я тебя не звал.

– Мы ж соседи, Мансур, – приветливо сказал Агафонкин. – Вот, зашел в твой мир по-соседски.

Еще раз огляделся – без особой надежды и, не найдя что искал, решился спросить напрямую.

– Я за юлой, Мансур. Отдай мою юлу.

Мансур открыл глаза и посмотрел на дым. Дунул, дым закрутился и стал белесой сладкой юлой. Были хорошо видны полосы на боках, только были они без цвета – пустые ленты, опоясывающие пустоту.

– Вот твоя юла, урус, – сказал Мансур. – Бери, если хочешь. Другой у меня нет.

Агафонкин покачал головой: он не любил неправды.

Он встал.

– Мансур, я знаю, что ты взял юлу. – Агафонкин потянул тяжелую крышку сундука, но она не поддалась, не шевельнулась. Он провел пальцами, пытаясь найти зазор. – Я видел юлу у тебя в интервенции. В Священной Ставке Хана. На Павелецком вокзале.

Пальцы ничего не нашли, и Агафонкин нагнулся посмотреть, как открывается сундук. Нагнулся и не поверил: сундук был сплошной, цельный – кованый прямоугольник с декоративным замком. Он повернулся к Мансуру: тот сидел на кошме, опершись на руку, и с интересом смотрел на Агафонкина.

– Не открыл, урус? – Мансур затянулся, пустил струю дыма вверх, к просвету яркого неба в круглом отверстии юрты. – И не откроешь. И я не открою. Потому что сундук не настоящий.

– Тогда для чего он тебе? – спросил Агафонкин. – Если ты не можешь в нем хранить вещи.

– Хранить могу, – возразил Мансур. – Открыть – не могу.

Агафонкин решил не спорить и не любопытствовать. Ему хватало забот.

– Мне нужна моя юла, Мансур, – напомнил Агафонкин.

– Это не твоя юла. – Мансур посмотрел куда-то справа от Агафонкина и, не найдя там, судя по всему, ничего достойного внимания, глубоко вздохнул: – Это – моя юла. Она у меня сколько себя помню. Мама дала.

Агафонкин знал, что Мансур не врет. Он знал, когда люди врут: его часто пытались обмануть.

Он обдумывал ситуацию.

– Значит, – спросил Агафонкин, – ты не брал у меня юлу? Когда я спал в своей комнате?

– Я даже не знал, что она у тебя, – сказал Мансур. – Я всегда думал, что один знаю про юлу и про то, что она может делать.

– И что она может делать?

Мансур засмеялся – глубокий, прокуренный смех счастливого человека. Обычно переходящий в кашель. Но не в этот раз.

– Что юла может делать? – переспросил Мансур. – Может взять тебя в другие миры. Или вызвать Карету.

* * *

До середины 70-х прошлого века поезда, приходившие на Ленинградский вокзал столицы, загоняли на дебаркадер, где пассажиры сходили, сгружали багаж и откуда устремлялись на простор Комсомольской площади, где, проследовав мимо здания Центральных железнодорожных касс, либо вливались в поток спешащих к станции метро “Комсомольская”, либо – кто побогаче – вставали в длинную сварливую очередь на такси.

С той поры все изменилось.

Во-первых, ликвидировали дебаркадер и в 1977-м на его месте выстроили Большой зал Ленинградского вокзала. Во-вторых, Центральные железнодорожные кассы переименовали в Московское железнодорожное агентство обслуживания пассажиров. В-третьих, на площади построили фонтан со скульптурой Георгия Победоносца. Да и самого Ленинграда, в честь которого вокзал был переименован в памятном 1937-м из Октябрьского, больше нет: он теперь вновь Санкт-Петербург. И названный в честь несуществующего города Ленинградский вокзал в скором времени, возможно, опять станет Николаевским, каким и был со дня открытия в 1855-м до 1923-го. Все возвращается на круги своя. А что не может вернуться на круги, возвращается на другие геометрические формы.

О возвращении на круги своя и думал Ибрахим Гафуров, поджидающий пассажиров в старой разбитой “шестерке” далеко позади линии лицензированных такси у Ленинградского вокзала: он знал, что не имел права “бомбить” на площади – здесь все контролировалось таксистской мафией. Дядя Бехруз объяснил, что если подойдут и спросят, почему здесь стоит, Ибрахим должен ответить: “Жду брата с поезда”. И не спорить: велят уезжать – уехать. А то побьют и, главное, покалечат машину.

Дядя Бехруз – Бехруз-амак – был не совсем дядя: он был братом мужа старшей сестры Ибрахима, и его полагалось слушаться. Бехруз-амак привез Ибрахима и своего среднего сына Анзура из Курган-Тюбе в Москву, где его свояк толстый Идрис доверил им торговать в палатке у станции метро “Парк культуры”. Они сняли комнату у старого алкоголика Николаева на 3-м Неопалимовском и принялись торговать.

Особенно хорошо продавались чипсы, пиво и контрабандные украинские конфеты Roshen. Когда освоились и прикупили местную милицию, то в ночную смену – палатка работала круглосуточно – стали осторожно торговать дешевой водкой, которую завозил Идрис. Место было бойкое, и дела у палатки шли хорошо. Дагестанцы, контролировавшие точку, имели дело напрямую с Идрисом и ничем не беспокоили Бехруза и его людей; раз в неделю подъезжали на стареньком BMW и спрашивали, нет ли проблем. Иногда предлагали помочь выгрузить товар. Проблем не было, товар Ибрахим и Анзур выгружали сами, но за помощь благодарили и совали дагестанцам ненужные тем пакеты чипсов и коробки с кока-колой. Дагестанцы смеялись, качали головами и брали.

Теперь, после трех лет в Москве, Бехруз-амак решил, что пришла пора начать свой бизнес – извоз. Он купил на сэкономленные деньги старенькую “шестерку” и отрядил Ибрахима “бомбить” у вокзалов – “джихад-такси”.

Половину суммы одолжил толстый Идрис – под двадцать процентов. Ибрахиму это не нравилось: Идрис, как мусульманин, не имел права ссужать деньги под проценты, тем более своим, но он смолчал. Бехруз-амак и Идрис-амак были старшими, и Ибрахим не решался делать замечания старшим.

Кроме того, он был рад снова сесть за руль: дома, в Курган-Тюбе, Ибрахим работал на грузовике. Он соскучился по рулю, по ощущению контроля над машиной, по запаху бензина и масла, по дороге, по ветру из открытого окна. В Москве, правда, езда была сложным, почти самоубийственным делом, но Ибрахиму нравилась непрестанная игра движения: скакание из полосы в полосу, выискивание дырок в потоке машин и ощущение хоть малой, но победы, если ты оказался впереди иномарки, что не успела или побоялась втиснуться в наметившийся проем между нетерпеливым московским автотранспортом. Он снова сидел за рулем: все вернулось на круги своя.

Даже московские пробки нравились Ибрахиму: он мог слушать каввали.

каввали – суфийское пение мужские голоса тянут звук в разных тональностях вьются змейками струйками гашишного дыма под жалобу индийской гармоники хлопанье в ладоши и гулкий ритм табла – большого индийского цилиндрического барабана – та-та-та та-та-та та-та та-та та-та-та вибрация голосов и инструментов совпадает звучит в унисон как марширующая колонна на мосту – если не сбить ногу мост рухнет но в каввали это и нужно – мост должен рухнуть и потом или вниз или вверх к небесам – состояние ваджд – особое состояние экстаза транса когда ощущаешь единение с аллахом ключ к небытию

Ибрахим надеялся достигнуть ваджд и оттого, ожидая пассажиров, слушал каввали – он привез в Москву шесть кассет, чуть раскачиваясь и подпевая вслед звукам высокого, с хрипотцой, голоса великого Нусрата Фатеха Али Хана, исполняющего кафи Султана Баху из пенджабских суфиев.

Кафи, признаться, не был его любимым жанром каввали; Ибрахим больше любил газели с их мистикой, с их намеком на любовный подтекст, с их скрытым суфийским смыслом, что нужно разгадать, как нужно разгадать взгляд девушки из-под платка – зовет она тебя глазами или просто случайно на тебя посмотрела. Возможно, впрочем, Ибрахим любил газели потому, что они большей частью исполнялись на родном ему фарси и оттого были понятнее, чем ваи или кафи, исполняемые на урду. А, может, просто потому, что Ибрахим Гафуров был молод и все еще искал в жизни любовь и тайну. Теперь, однако, мы никогда не узнаем истинных причин.

И вот почему.

Ибрахим глядел на поток людей, выливавшийся из шести дверей вокзала, и они казались ему большой жадной гусеницей. “Почему эти люди так похожи на гусеницу? – думал Ибрахим. – Почему они сливаются в одну длинную гусеницу и перестают быть людьми?” Где-то – среди ста миллиардов клеток его мозга – мелькнула верткой змейкой мысль, что дагестанец Гаджи продал ему дурной гашиш, превращающий людей в гигантскую гусеницу, мелькнула – и пропала, уползла, оставив после себя лишь блеск чешуи – память о чем-то мимолетном и скользком.

Ибрахим продолжал смотреть на пассажиров, сошедших с поезда № 269А, следовавшего из Санкт-Петербурга через Москву в Севастополь (все три, кстати, города-герои), с любопытством отмечая, как выползшая из вокзала гусеница разваливается на отдельных людей, озирающихся в поисках нужного направления и соответствующих транспортных средств. Тут бы Ибрахиму и почуять беду, уехать подальше, попроситься обратно в палатку к Бехруз-амаку, засесть среди коробок с чипсами, картонок с кока-колой и ящиков с пивом, ан нет: Ибрахим Гафуров остался на месте, надеясь на пассажиров с “севастопольского” поезда, пришедшего, кстати, в тот теплый майский день ровно по расписанию – в 13:29. Редкий случай. Как и все, что случилось в тот день.

Ибрахим следил за покидающей вокзал толпой и не заметил, как у его “шестерки” возникли двое странного вида: один пониже, толстенький, в кумачовой, длинной, ниже бедер, косоворотке и плисовых шароварах, закатанных до середины голеней. Поверх косоворотки толстенький надел что-то среднее между женским лифом и коротенькой жилеткой лилового цвета на белых кнопках. Он был обут в кокетливые пушистые тапочки на невысоком каблучке с острым носком – на босу ногу. На голове сидел чуть съехавший набок детский бумажный колпак на врезающейся в подбородок резинке. На колпаке нарисованы клоуны с накрашенными щеками. Если присмотреться, можно было увидеть, что клоуны двигаются, хлопают накрашенными ресницами, томно прикрывая глаза, и фальшиво улыбаются жирными ртами. Но кто, скажите, кто присматривается к нарисованным клоунам?

Второй, высокий, был, несмотря на теплый день, одет в длинное серое пальто, серый шарф и серую в мелкую клетку кепку, в руке – серая трость с набалдашником в форме детской юлы. Высокий смотрел на часы башни Ленинградского вокзала. Он потер набалдашник-юлу, и стрелки часов скакнули на пять минут назад. Высокий посмотрел наверх и одобрительно кивнул московскому солнцу.

– Свободен, командир? – улыбаясь, спросил толстенький. – Вот и хорошо, – подтвердил он самому себе, не дожидаясь ответа, и полез на переднее сиденье. Высокий молча сел на заднее, поставив трость между длинных ног в серых брюках.

“Как я их не увидел? – удивлялся Ибрахим. – Заслушался. – Он выключил магнитофон. – Должно быть, сунулись к такси, узнали тариф и пошли к частникам”. Вслух он сказал, стараясь ясно произносить русские слова:

– Из Питера? На час двадцать девять который? Который Севастополь идет?

– На час двадцать девять? Поезд на Севастополь? – переспросил толстенький. Задумался: – Пожалуй, что на нем. Скорее всего на нем, хотя, признаюсь, не могу, не могу, знаете ли, утверждать: мы с коллегой сошли в Москве, а куда отправится этот поезд – кто знает? Но абсолютно точно, что из Питера. Год, правда, был другой, но город – город тот же. Так что из Питера. Могу поручиться. Не так ли, друг мой Магог?

– Можно и поручиться, – согласился Магог. – А потом отказаться от своих слов. Если нужно.

Ибрахим не совсем понял, но решил не переспрашивать. Он старался не коситься на бумажный колпак, чтобы не показаться невежливым; и не такое видел в Москве за три года.

– Вам куда поезжать? – спросил Ибрахим. – Улиц какой?

– Какой улиц? – обрадовался толстенький (это, надобно признаться, был Гог). – Понимаю, понимаю, дорогой кормчий, – вы ведь наш кормчий, не так ли? – и, поверьте, ценю ваше новаторство в согласовании родов: улиц какой. О, грамматическая смелость! О, свобода языкового волеизъявления! Бурлюк и Крученых позавидовали бы, доведись им услышать.

Ибрахим повернулся к Гогу, думая, что, если будет видеть говорящего, лучше поймет. И сразу пожалел, потому что при виде лица пассажира у Ибрахима внутри будто плеснули холодным, которое принялось тяжело ворочаться и мутить сознание.

Нос толстенького, словно испугавшись взгляда Ибрахима, сполз к левому уху, а глаза забежали высоко на лоб, пытаясь спрятаться под бумажный колпак с мигающими клоунами. Верхняя и нижняя губа Гога менялись местами, будто играли в чехарду. “Гаджи, собака, что-то в гашиш подсыпал, – решил Ибрахим. – Больше сегодня курить нельзя”. Он тряхнул головой и на секунду закрыл глаза. Открыл и решил смотреть только вперед.

– Куда же мы поедем? – продолжал Гог. – Раз уж мы начинаем наше путешествие по Первопрестольной от бывшего и, возможно, будущего Николаевского вокзала, не устроить ли нам тур имени Александра Логиновича Торлецкого, который его построил? Посетим, так сказать, памятные места, связанные с его светлым именем? Если, конечно, друг Магог, – обернулся он к высокому на заднем сиденье, – у вас не имеется возражений?

– Отнюдь, – отозвался невозмутимый Магог. – Можно и тур имени Торлецкого. Отменная был сволочь покойный.

– Ах, дражайший вы мой… – Гог прижал пухленькие ручки к кумачовой груди, словно пытаясь защитить свои хорошие воспоминания о Торлецком. – К чему, к чему подобная резкость в суждениях?! Ну, крал человек, а кто без греха? Кто бы мог сказать себе “нет”, когда казна определила на строительство бюджет в полтора миллиона рублей серебром, то есть, по нынешним меркам, миллиардов так около двадцати североамериканских долларов? Вот Александр Логинович бюджет и освоил. Кое-что, конечно, – а как без того? – прилипло к рукам, но ведь все же построили? Построили? И до сих пор, – Гог обвел рукой в широком красном рукаве Комсомольскую площадь, призывая слушателей удостовериться в правоте его утверждения, – до сих самых пор, заметьте, стоит и работает.

Ибрахим посмотрел, куда показывал Гог: там был вокзал. Он стоял и работал.

– Да по мне пусть бы и не работал, – отозвался Магог. – Мне поезда ни к чему. Я и без них управляюсь.

Он достал из кармана пальто маникюрные ножницы и несмятый лист белой бумаги и принялся что-то вырезать.

Г г торжествующе взглянул на Ибрахима и сказал:

– Мой юный друг, – надеюсь, вы не возражаете против подобной к вам адресации? – уж не обессудьте, уважьте старика – раз решение провести тур имени Торлецкого принято, так сказать, коллегиально, предлагаю посетить и другие построенные Александром Логиновичем здания. Хотя мы и не всех спросили, – вдруг спохватился Гог. Он вскинул нос к самому лбу, так что его сделавшийся зеленым кончик коснулся колпака, и спросил: – Вы как, господа? Не возражаете?

Нарисованные клоуны согласно закивали головами в таких же колпаках и восторженно захлопали в ладоши. Их хлопки звучали не звонко, как обычно звучат хлопки, а глуховато, словно сквозь слой ваты. Или густой туман.

“Гаджи – поганый ишак, – думал Ибрахим, – я же машину вести не смогу”. Вслух он сказал:

– Куда? Улиц называй, пожалуйста.

– Называю, называю, наш доблестный рулевой, – радостно согласился Гог. – Итак, Торлецкий, освоив бюджет, пустил сэкономленные и, признаться, положенные в карман суммы на строительство доходных зданий в Москве, что стоят и приносят доход – хотя и не ему, не ему – до сей поры. Начнем, скажем, – он на секунду задумался, – начнем с Пушечной улицы. Дом 9.

Ибрахим кивнул и, лавируя среди хаотично двигающихся по Комсомольской площади машин и людей, поехал в сторону проспекта Академика Сахарова. Отчего-то сделалось легко и прозрачно внутри, и он решил, что дело не в гашише, выкуренном на голодный желудок, а в том, что он долго сидел без движения. Ибрахим успокоился, но все равно старался не смотреть на веселого пассажира.

Магог тем временем ловко вырезал ножницами человеческий профиль, все больше и больше напоминающий лицо Ибрахима. Он не смотрел по сторонам, не смотрел он и на то, что вырезал, а сидел с закрытыми глазами, словно спал. И, что удивительно, ни разу не порезался.

Остановившись на светофоре напротив здания Тюменской нефтяной компании, Ибрахим неожиданно осознал, что знает куда ехать. Осознал и не удивился, хотя он не только никогда не был на Пушечной улице, но до сегодняшнего дня даже не слышал ее названия.

– В командировка в Москва? – спросил Ибрахим. Он знал, что командировочные любят рассказывать о своих делах. – Какой ваш работа?

– Грабить, убивать, – отозвался с заднего сиденья Магог.

“Ну да, – решил Ибрахим, – они же питерские”.

Машина пересекла Садовое кольцо и двинулась по направлению к бульварам. Солнце прыгало на капоте “шестерки”, вычерчивая желтыми лучами по грязной краске арабские витые буквы. Ибрахим понял, что это знак. Он покосился на Гога и спросил:

– Если музыка играть, не мешает?

– О, милый друг, – воодушевленно воскликнул, подпрыгнув на сиденье Гог, и нарисованные клоуны дружно захлопали в ладоши. – Кому, скажите, уважаемый Ибрахим сын Файзуллаха, может помешать блаженство суфийской мелодии каввали? Быстрее, милейший, быстрее же наполните пространство этими божественными звуками, и мы, как призывал досточтимый Абу Талиб аль-Макки в трактате “Кут аль-кулуб”, отрешимся от мирской суеты и воспарим, воспарим над негативными качествами своей природы. Встанем на путь аскезы.

– Я не встану. И не воспарю, – возразил упрямый Магог. – Мне и с негативными качествами неплохо.

Ибрахима отчего-то не удивило, что толстенький знает не только его имя, но и имя его отца. Он включил магнитофон, повернул на бульвары в сторону Лубянки и сказал:

– Вы знакомы с учением суфиев?

Сказал и удивился, как гладко получилось по-русски.

– Знаком ли я с учением суфиев, дражайший? – переспросил Гог. – Не я ли провел долгие часы в дискуссиях с почтенным Абу Бакр аль-Калабази, когда он писал свой “Китаб ат-таарруф”, в котором объяснены основные понятия суфизма? Не я ли, – вам здесь лучше через Большую Никитскую на Газетный переулок проехать, – посоветовал Гог заслушавшемуся Ибрахиму, – не я ли воспринял всей душой цель суфизма – инсан камиль – воспитание совершенного человека? И продолжаю, заметьте, воспитывать данного человека по сей день. Вношу, так сказать, посильную лепту в общее дело победы духа над материей.

Ибрахим неожиданно понял, почему он так хорошо понимает каждое слово: толстенький говорил по-таджикски. “Интересно, – подумал, не особенно, впрочем, удивившись, Ибрахим, – откуда он знает наш язык?”

Заполнившая его прозрачность, казалось, вытеснила способность удивляться. Он чувствовал себя пустым и легким, словно сушеная тыква. Будто из него все внутри вырезали. Что-то подобное он испытал один раз, когда попробовал кокаин и потом не спал три дня, сохраняя полную ясность ума и ощущение отделенности сознания от тела.

– Вы – таджик? – спросил он толстенького, хотя тот мало походил на таджика. Как, впрочем, и на нетаджика.

– Таджик ли я? – обрадовался Гог, потирая ладоши. – Ах, какая, право, прелесть! Обратите внимание, милый Магог, на напрашивающуюся параллель с вопросом поэта Бездомного к нашему повелителю в бессмертном романе Михаила Афанасьевича: “Вы – немец?” Налицо, налицо преемственность. – Он приосанился и подкрутил мгновенно выросшие поверх прыгающих туда-сюда губ усы. – Отвечу в духе великого Мессира: – Я-то? Да, пожалуй, таджик… А вы, друг мой, – обратился Гог к Ибрахиму, – вы, любезнейший, случайно не поэт? Каковым был Иван Бездомный.

– Он не поэт, – ответил за Ибрахима Магог. – Но уже бездомный.

Он открыл глаза и посмотрел на бумажный профиль Ибрахима. Профиль дернулся и попытался открыть рот. Но не смог.

– Почему я бездомный? – поинтересовался Ибрахим, останавливаясь на светофоре перед тем как повернуть с Театрального проезда на Большую Лубянку. – Я с Бехруз-амаком и его сыном Анзуром снимаю комнату у алкоголика Николаева. У нас за три месяца вперед уплачено.

– Комната больше не понадобится, – пояснил честный Магог. Он раздвинул ножницы и легко воткнул их острые концы в голову профиля. – Ты туда не вернешься.

Радость пронзила Ибрахима – светлый миг счастья. Словно через него продернули легкую иглу и прошили ниткой осознания своей миссии в жизни – подчиняться Гогу и Магогу. Он испытал сладость и дрожь по всему телу, какие не испытывал даже, когда мастурбировал, рассматривая фотографии малоодетых девушек в журнале “Флирт”, запершись в грязной ванной комнате убогой квартиры Николаева.

– Я знаю, кто вы, великие господа, – торжественно воскликнул Ибрахим, свернув с Большой Лубянки на Пушечную и подъехав к большому красивому особняку. – Вы – джинны. Только хорошие.

– Плохие, – возразил искренний Магог. – Очень.

– Да, пожалуй, что и джинны, – согласился с Ибрахимом Гог. – В каком-то, так сказать, смысле. Плохие ли, хорошие ли – это, знаете ли, дело вкуса. Как суфию, милейший, вам должна быть близка наша миссия, ибо не совпадает ли она с сокровенной сутью суфизма, изложенной в Суре Аль-Ахзаб 33:21 Святого Корана? – И Гог с чувством продекламировал по-арабски:

Был вам в посланнике Аллаха

Пример хороший тем,

Кто возложил свои надежды на Аллаха

И на Последний День Его Суда.

– Вот, – продолжил Гог, – на “Последний День Его Суда”. Судный день, так сказать. И мы тут как тут. Как и положено знамениям.

– Что делать, хозяин? – спросил Ибрахим, наполняясь чувством великого предстоящего.

– Как что? – удивился Магог. – Я ж сказал: грабить, убивать.

– Яволь, мон женераль! – непонятно для самого себя воскликнул Ибрахим и выскочил из машины.

Гог и Магог тоже вышли, и все трое неспешно направились к входу под массивным портиком с колоннами в дом, в котором, как знает каждый москвич, располагается Центральный дом муз.

* * *

Агафонкин продолжал возить письма Путина самому себе до окончания тем юридического факультета ЛГУ в 75-м. То есть, возможно, Агафонкин продолжал возить письма и дальше, просто пока об этом не знал. Обычное дело для человека без прошлого и будущего. Время – сплошное настоящее, скользкая лента настоящего, где никогда не наступит завтра.

Он эту жизнь не выбирал; выбрали за него. Кто, почему, за что – Агафонкин перестал задумываться давно: жил меж временами, как люди живут между разными городами, находясь в частых командировках. Он доставлял и забирал предметы согласно Назначениям В, иногда, если становилось интересно или встречалась понравившаяся женщина, подолгу задерживаясь в разных пространствах-временах. Агафонкин не особенно заботился о последствиях своих действий, оттого что знал (Митек объяснил в детстве): измененное им Событие не меняет Линию Событий, а всего лишь становится никуда не ведущим, не имеющим продолжения вариантом случившегося. Висит рядом с основной, единственной Линией Событий – пустой временной пузырь. Все, что случилось, уже случилось и продолжает случаться. Если Агафонкин завел в подвернувшемся Событии роман или поучаствовал в чужой войне, это ничего не поменяет, поскольку на Линии Событий этого не было. Как не было на ней и самого Агафонкина.

Главное – не нарушать Правило Курьера: не раскрывать людям их судьбу. Их завтрашнее сегодня. Пусть думают, что у них есть завтра.

Сейчас, однако, слушая рассказ Мансура в пустой холодной юрте, за войлочной стенкой которой пьяный степной ветер буянил, пытаясь заполнить собою мир, Агафонкин первый раз в жизни в этом засомневался. Выходило, что завтра все-таки может наступить.

Наступает.

Наступит.

– Мне было три года, когда мама подарила юлу. – Мансур выбил потухшую трубку в огонь под узкой железной бочкой-плитой посреди юрты. Поставил на плиту котелок с водой – для чая. – Я родился в день смерти Сталина – 5 марта 53-го года. Старый я, – засмеялся Мансур, – седьмой десяток пошел. Полжизни прождал из-за этой юлы. Полжизни пропустил.

Агафонкин молчал: его дело слушать. Вода в котелке медленно набирала силу от огня, наполняясь легким, чуть слышным гулом. А может, это ветер выл снаружи, просился внутрь, хотел обогреться.

– Отец говорил, что родиться в день смерти великого человека – знак судьбы. Незавершенное в жизни этого человека переходит к тебе, становится твоим делом. Он все время это повторял, боялся, я не запомню. Забуду свое предназначение. Мог бы и не бояться: я и так знал, что мне предстоит сделать. – Мансур взглянул на Агафонкина. – Понимаешь почему, Алеша? Почему знал?

– Нет, – признался Агафонкин. У него мерзли ноги – по полу сильно тянуло холодом. – Не понимаю.

– Юла рассказала. – Мансур вынул из-под кошмы кожаный мешок, распустил стянутое шнуром горлышко и бросил в закипевшую воду кусочки высушенного бараньего курдючного жира. – Извини, кунак, молока нет: у меня жеребец, не доится. Невкусный чай будет.

– Потерплю, – согласился Агафонкин. – Расскажи про юлу, Мансур. Я видел ее у тебя в интервенции, думал, ты взял у меня. А ты, оказывается, с ней вырос. Как так? И при чем тут Карета?

Мансур достал из широкого рукава войлочного халата другой кожаный мешочек, поменьше, и щедро отсыпал черной листовой заварки в мелкокипящую воду с белесыми пятнами жира. Он помешал чай черенком пустой трубки и присел рядом с огнем на корточки, будто хотел послушать потрескивание сухой колючки, которой топилась печь. Он не смотрел на Агафонкина, словно был один и говорил для себя.

– Ничего не случалось до шести лет, – тихо сказал Мансур (Агафонкин до конца не был уверен, что тот это сказал). – До шести лет я играл с юлой, как с юлой: крутил, вертел… Смотрел, как вращается, и боялся, что ее отнимут большие ребята во дворе. Потому играл только дома.

Мы с родителями жили в полуподвале – одна комната, небольшой круглый стол, два стула. У дальней стенки высокий старый трехстворчатый шкаф, который нам отдали жильцы с пятого этажа: купили новый, а этот собрались выбрасывать. Позвали отца вынести шкаф из квартиры, он его разобрал, по частям перенес в подвал и снова собрал. Шкаф стоял не вплотную к стене, между некрашеной фанерной спинкой и стеной оставалось метра полтора. В этих полутора метрах я и жил. Вырос за шкафом. Жил там до института. Спал на раскладушке – одеяло поверх брезента, сверху еще одно. Играл с юлой.

Он замолчал, задумался. Агафонкин не хотел его торопить и тоже молчал. Ждал.

Мансур достал из-под кошмы что-то завернутое в промасленную тряпку. “Юла”, – дрогнуло внутри у Агафонкина. Мансур развернул тряпку и вынул две маленькие, с опоясывающими их лентами цветного орнамента, пиалы. Спрятал кисти рук в широкие толстые рукава халата, чтобы не обжечься, и, приподняв небольшой котелок с чаем, аккуратно, не расплескивая, разлил густую мутную сытную жидкость в пиалы.

– Угощайся, эне, – предложил Мансур. – Ты ведь мой младший брат – эне. Или лучше племянник – бертуганнынг улы. Смотря что тебе больше нравится.

– Улы хочет юлы, – попробовал пошутить Агафонкин и понял – не получилось: даже ветер за пологом юрты не стал смеяться. Только завыл, заплакал, заныл о чем-то тоньше, надрывнее и понесся по пустой степи вдаль, туда, где, должно быть, люди шутили смешнее.

– Юла. – Мансур осторожно хлебнул горячий чай, поморщился – обжег язык. – Юла.

Я был счастлив в подвале и никуда не хотел. В узкое окошко чуть выше мостовой проникало мало света, и мне нравилась всегдашняя полутьма нашей комнаты – словно время ложиться спать, а я не сплю. У меня было три игрушки: деревянный пистолет – вырезал отец, маленький мячик – с ним не разрешалось играть внутри, и юла. Мячик и пистолет я брал во двор. С юлой играл дома.

Я хорошо запомнил тот день: был четверг. Я сидел один в комнате и смотрел, как тени проходят вдоль окна. Тени прохожих шли в другую жизнь, забегая к нам в подвал, удлиняясь, растягиваясь, проскальзывая по потолку, исчезая за переплетом окошка. Словно там, на улице, был другой мир – Мир теней, который прятался, когда я выходил во двор, скрывался от меня за обликом вещей, но на самом деле был сутью этого мира. А то, что мы видели, наоборот, было тенями.

Он взглянул на Агафонкина – понимает ли тот. Агафонкин кивнул – что тут не понять.

– Я решил попасть в Мир теней. – Мансур отпил чай, подержал горячую жидкость во рту, проглотил. – Я пошел за шкаф, взял юлу и закрутил. Смотрел, как она вертится, наматывая на себя мои мысли. Что я думал? Я думал: “Юла, возьми меня в Мир теней”.

Он замолчал, вспоминая тот четверг. Агафонкин тоже молчал. Ему не нравился вкус чая, и он подносил пиалу ко рту, делая вид, что пьет. Пиала грела замерзшие руки, дым от огня уходил столбом вверх – хорошая тяга.

По юрте поползли тени, словно пришли послушать рассказ Мансура о самих себе.

– Юла, возьми меня в Мир теней, – тихо повторил Мансур. Посмотрел на Агафонкина.

– Взяла? – спросил Агафонкин: он понимал, что должен что-то сказать.

– Взяла, эне, взяла, – улыбнулся Мансур. – Я поехал туда в Карете.

ТЕТРАДЬ ОЛОНИЦЫНА

Чикой дзам хан байна? Чикой дзам хан байна?

Где дорога на Чикой?

Потерялась в степи. С той дорогой потерялся и я.

Бой с меркитами начался затемно, когда ночной ветер стих и солнце – зимняя любовница ветра – чуть подсветило небо с востока. Нукеры Джелме седлали коней в предрассветье – тени людей. Я украдкой – когда в юрте никого не было – достал из покрытого красным лаком китайского сундука свои часы, которые Агафонкин велел мне спрятать вместе с прежней одеждой, – начало первого ночи. Электронный циферблат, время московское, разница пять часов; значит, здесь-сейчас начало шестого. Тоорил-хан – мой покровитель, вождь кереитов, обещал, что до меркитской стоянки на слиянии рек Чикоя и Хилок, где держат мою жену, не больше часа галопом. Будем на месте к шести.

Хорошо: в степи к тому времени рассветет, станет видно, куда стрелять. Лучнику нужен свет.

Меркиты – нынешние буряты. Думал ли я, что буду воевать с бурятами? Братьями по России? Живут себе в Улан-Удэ, никого не трогают. Ах, Агафонкин, Агафонкин. Ну, да что теперь. Теперь поздно.

Мне принесли хатангу-дегель – кожаный панцирь с приклепанными с изнанки металлическими пластинами. Я надел его поверх длинной шерстяной рубахи, но пластины все равно терли. Хатангу-дегель был мне короток: оно и понятно – это его панцирь, а я чуть выше. Не намного, но выше. Результат хорошего питания в медицинском учреждении, где я провел детство.

В лепрозории хорошо кормили. Там вообще было неплохо.

Аhаабыт Заимката стояла в двенадцати километрах от Вилюйска – дорога через светлую сосновую тайгу. Почва – песок, грязи никогда не бывает: вода после дождя и снега легко впитывается и уходит под землю. Старые бараки, сложенные в потай из бревен, пожертвованных купцами Расторгуевыми по просьбе вилюйского урядника Антоновича, пришли в негодность в 70-х, прослужив более восьмидесяти лет. Было решено их сломать и построить новые корпуса для больных.

Новые-то построили, а старые разрушить не удалось.

Когда нас с отцом привезли, стены старых бараков без крыш чернели по дороге к большому овальному озеру – бревенчатые остовы памяти. Я любил играть в их открытых ветру и дождю клетях разной формы – длинные коридоры, примыкавшие к ним коробки палат, тесные чуланы, пустой квадрат кухни. Доски пола прогнили, и сквозь дыры пророслитрава и маленькие кривые деревца. Я знал, что со временем тайга поглотит бараки, заметет песком, занесет землей, и на их месте поднимутся невысокие холмы, заросшие кустарником и лесной ягодой. Другие, новые люди станут приходить на эти холмы и смотреть вдаль – за гладкое озеро, где растут березы, сосны и красный кедр. Эти новые люди не будут помнить о прокаженных, однажды живших в этих краях, оттого что память о них также заметет песком и не останется ничего, кроме холмов и ветра с озера. А что может рассказать ветер? Ветер – плохой рассказчик: всегда спешит.

Мужики, посланные ломать старые бараки, остановили работы через месяц, успев снести только крыши. Все они потом рассказывали приехавшему из района начальству одно и то же: по ночам им снились кошмары – будто из-под досок бараков к ним тянутся изъеденные проказой руки без пальцев, пытаясь схватить и утащить в другой мир – туун сырыылаах – мир мертвых. Там, под бараками, поясняли мужики, осмелев от выпитой водки, вход в Аллараа дойду – Подземное царство. Прокаженные, умершие в бараках, теперь поставлены охранять этот вход, и оттого живые из Орто дойду, Наземного царства, не могут тронуть бараки. Ломать бараки мужики не отказывались; они отказывались ломать их при жизни. “Когда помрем – сломаем, – поясняли они райкомовским. – Тогда не страшно будет. А сейчас – никак: утащат живыми в туун сырыылаах. Вот где беда”.

Райкомовские спорить не стали – сами были якуты – и порешили оставить бараки как есть: стены без крыш.

Там всегда было светло, и я часами бродил по пустым коридорам, осторожно ступая по прогнившему полу, сквозь который росли высокая жесткая трава и скользкие прутья тальника. Я заглядывал в пустоту бывших палат и мысленно населял их жившими здесь когда-то людьми, придумывая им имена, жизни, судьбы. Я жил меж двух миров – окружавшим меня лепрозорием 90-х и прежними больными, созданными воображением. Оба мира казались равно реальными, и я часто забывал, в каком из них нахожусь.

Тронул небо рукой

Потолок

Трава под ногами

Пол

Напридумывал стены

Дом готов

Как запереть дверь?

Мой друг, Эрхан, старше меня на два года, жил в третьей от входа палате в дальнем бараке без крыши, с оторванными досками в стенах. Он жил с матерью и отцом – счастливая семья, и, как и я, он был здоров. Его мать тоже была здорова, а вот отец болел проказой, и через какое-то время я разрешил ему умереть. Надоело смотреть, как семья мучается.

Эрхана и его мать Кунэй я оставил жить в лепрозории. В любом случае, им некуда было идти, потому что единственный другой мир, который я знал, был советский военный аэродром в Монголии – Чойр-2. Не мог же я их туда отпустить? Мне был нужен друг и была нужна мать. Кунэй любила меня как сына и часто готовила нам с Эрханом кюэрчэх – якутское блюдо из сметаны с ягодами и сахаром. В лепрозории давали кюэрчэх на Ысыыах – летний праздник, но Кунэй делала его вкуснее.

Я играл с Эрханом каждый день, пока не встретил Л. После этого я его отпустил: позволил уйти, исчезнуть – или ушел сам? Еще долго потом – перед сном – я смотрел из окна комнаты, где мы жили с отцом, на черные стены пустого барака и желал Эрхану спокойной ночи.

Спокойной ночи, Эрхан. Учугэй туун.

Я привык жить меж двух миров, меж трех языков, меж реальных и придуманных людей, так что здесь-сейчас, в степном междуречье Сэлэнгинского среднегорья 1184 года – за почтивосемьсот лет до моего рождения – мне не должно быть страшно. А мне страшно.

Чикой дзам хан байна? Где дорога на Чикой?

Потерялась. И я вместе с ней.

Мой фланг атаки был слева – обойти становье меркитов ближе к быстрой воде реки Хилок и напасть оттуда, вытесняя их к Чикою. Джелме ударил в лоб, мой побратим Джамуха зашел справа – не дать меркитам бежать через Чикой. Я ехал во втором ряду – под защитой батыров родного клана борджигинов, ехал налегке: три лука, четыре колчана стрел – саадак, комплект лучника. Было неудобно сидеть в смазанном овечьим салом седле: слишком короткие стременные ремни – монгольская посадка. На голове – железный шлем с шишаком и личиной – подвижным легким забралом.

Бой начался затемно – скудное солнце белого месяца Цаган-сар только поднялось над степью, когда нукеры Джелме выпустили первые стрелы по легким юртам меркитов. Те, что успели сесть на коней, приняли бой в центре. Джелме оттянул их на себя, позволив нам с Джамухой обойти становье с флангов. Моя лошадь – коренастая лохматая кобыла – вынесла меня прямо на сторожевой пост меркитов, охранявших лагерь со стороны Хилок. Я не успел снять лук с плеча, как маленький меркит – мальчишка лет тринадцати – запустил в меня тяжелой палицей – должно быть, от страха. Сбил шлем с головы.

Субудэй-багатур – мой охранник, мой будущий верный полководец – застрелил двух других часовых, дважды натянув тетиву, и умчался, рассыпая вокруг смерть – тонкий свист каленых стрел. Остальные нукеры придержали коней, ожидая, как я накажу мальчишку-меркита.

Я плохо видел – кровь из раны заливала глаза, и сам удивился, когда сумел разрубить его коротко остриженную голову наискось длинным палашом с первого удара. Он не пробовал закрыться руками и, умерев, не сразу упал: постоял, чуть качаясь, – без лица, затем сложился и рухнул вперед. У негобольше не было лица, но мне отчего-то казалось, что он выглядел как Эрхан – мой выдуманный друг из вилюйского больничного детства.

Нукеры ускакали вперед – к становью меркитов, где шел главный бой – им хотелось славы, а я остался с мертвыми. Солнце взошло и встало невысоко в светлеющем, словно оттаявшем небе, слепило, не давало найти дорогу. Я снял лук с плеча, положил на тетиву стрелу – быть готовым – и поехал, как мне казалось, к лагерю меркитов. В сторону реки Чикой.

Вокруг лежала пустая степь – ни юрт, ни нукеров, ни телег с добычей. Где дорога на Чикой? Я потерялся в степи, ослепленный солнцем и ранней утренней смертью. Кровь на лбу засохла, и голова начала болеть, кружиться, возможно, от голода – я не ел перед боем.

Степь как море: если не знаешь, где берег, легко уплыть вслед за солнцем и затеряться средь волн. Степь поглотит, проглотит, не выпустит, оттого вдали от караванных дорог так много белых гладких костей. Я ехал по степи и думал, что и мои кости будут лежать среди цветов и трав, и не надеялся увидеть людей. Смешно, но я думал о том, что подведу Агафонкина. Что все было напрасно.

И совсем не думал о мальчишке-мерките, лежавшем в степи без лица.

Женщина стояла у ручья, бьющего из-под большого черного камня, – видно, только что пила холодную воду, зачерпывая пригоршней. Молодая – меньше тридцати, в длинном дээл – байковом красном халате, подбитом мехом по зимнему времени. На голове бархатный круглый табарган, но волосы, черные блестящие волосы, распущены по плечам. Монголки носят косы, заплетая лентами. У нее было полуазиатское лицо.

Я остановил лошадь чуть поодаль, чтобы не напугать. Женщина смотрела мне в глаза, хотя по правилам должна была упасть на колени и закрыть лицо руками. Странная женщина. Возможно, у меркитов все иначе.

Понимает ли она по-монгольски? Оставалось узнать. Оставалось спросить, где дорога на Чикой.

– Кухэн, женщина, – спросил я – будущий повелитель мира, – кухэн, Чикой дзам хан байна?

Она покачала головой, словно не верила моим словам. Помолчала.

– Ты… – Женщина соединила маленькие ладони перед грудью, будто собралась молиться. – Я тебя нашла, – сказала она.

По-русски.

* * *

Они были в Квартире. Агафонкин не понял, как это случилось: продернули перед глазами белую марлю, и вот она – комната Мансура. Он посмотрел на свою пустую руку, в которой – секунду назад – держал пиалу с монгольским чаем, заправленным курдючным жиром и гашишным дымом. Где пиала? Где согревавший юрту огонь? И где юрта?

– Где юрта, Мансур? – спросил Агафонкин, на всякий случай еще раз оглядевшись.

– Где юрте и положено быть – в степи, – рассмеялся Мансур. – Где еще быть юрте?

Мансур сидел на кровати – в обычной одежде: старые черные брюки с отвисшими коленями, тапочки на босу ногу и полинявшая футболка с надписью на груди: “Чем больше выпьет комсомолец, тем меньше выпьет хулиган”. Ее Мансуру подарил Агафонкин.

– Странно. – Агафонкин покачал головой, словно не соглашаясь с мгновенной переменой реальности. – Только пил чай в юрте, и вдруг здесь. Дома.

– Не переживай, урус. – Мансур встал, потянулся. – Чай мы и дома попьем.

Пустота в Квартире изменилась: больше не было притаивавшегося за прикрытыми дверьми ожидания. Где оно? Осталось в выметенной ветром степи? Сторожит Агафонкина возле юрты? Ждет, пока он выйдет и отвяжет коня, чтобы накинуться и поймать, запереть в прозрачный вакуум, как бабочку в банке с формалином? Только Агафонкина там нет: он – здесь, дома. На кухне. Бедная пустота: осталась ни с чем. Как и положено пустоте.

Мансур заварил чай в толстом темно-синем чайнике. Агафонкину достался высокий стакан в массивном металлическом подстаканнике, на котором были выгравированы спешащие в противоположные стороны локомотивы поверх нелепой, но привычной железнодорожной эмблемы – разлетающихся крылышек. Сверху компактным полукругом бежала припаянная надпись: “Красноярская железная дорога”.

Из этого стакана с подстаканником чай пил только Митек. Агафонкин часто приставал к нему, откуда у того подстаканник.

– Из поезда унес? В Красноярск ездил?

– Может, и ездил, – охотно соглашался Митек. – Дело-то давнее, Алеша, я и не помню… Но вряд ли на поезде, – поправлялся он, – вроде на санях ехали. Там тогда и рельсов еще не клали. – Он задумывался: – Точно, на санях ехали. Да только не в Красноярск.

– Это митьковский, Мансур, – отодвинул стакан в подстаканнике Агафонкин. – Он всегда из него пил.

– Так нет же его, – пожал плечами Мансур.

Он открыл маленькую круглую крышку заварочного чайника, посмотрел внутрь и – по одному ему известным признакам – решил, что чай настоялся недостаточно. Нужно подождать.

– Ты знаешь, что с ними случилось? – спросил Агафонкин.

– Знаю. – Мансур достал из шкафчика над раковиной коробку с печеньем, поставил на стол. – Их забрали прямо на лестнице, когда Митек повез Матвея гулять. Дали полчаса на сборы, посадили в черный микроавтобус с затемненными окнами и увезли. Нашли все-таки. – Мансур откусил печенье, поморщился: не понравилось. – Я из окна видел.

– Митек сказал, тебя дома не было, – удивился Агафонкин. – А ты, значит, был. Как же тебя не забрали?

– Они мою дверь не нашли, – пояснил Мансур. – У меня с вечера еще похмелье не прошло – только встал, хотел у Митька денег просить. Когда этих двух на лестнице взяли, я воды из-под крана попил – водку вчерашнюю в животе развести, чтобы пьянее быть, – и дверь в свою комнату спрятал. Эти, когда Квартиру обыскивали, видели стену вместо двери.

Он засмеялся и добавил:

– С обоями. Вот и все, что они видели. Я даже дверь не закрыл: стоял, смотрел, как они по Квартире ходят, ищут. И что искали?

Агафонкин не знал. Но подозревал: юлу.

– Где юла, Мансур? – спросил Агафонкин. – И как она оказалась в твоей галлюцинации? Я ее там видел.

Мансур взглянул на Агафонкина с удивлением – о чем тот? Понял, улыбнулся. Покачал головой.

– Это была не юла, Алеша, – пояснил Мансур. – Это так – химера юлы. Слабый двойник, творящий временную реальность. Такую юлу я тебе в любой момент сооружу: она ни на что не годится. Только для миражей. Ею Карету не вызовешь.

Мансур увидел, что Агафонкин не понял, и вздохнул:

– Не спеши, все узнаешь. – Мансур отпил чай. – Ты – первый, кому я рассказываю про юлу.

Тени пробегали по потолку – вытянутые гротескные фигуры шедших с работы людей. Маленький Мансур сидел на полу в пространстве за шкафом и смотрел, как тени прохожих за срезанным тротуаром окном их подвальной комнаты накручивались на сливающиеся в сплошное разноцветье бока запущенной юлы. Словно юла раскручивала тени, запускала их быстрый Серый мир – шорохи движенья. Тени – плоские приглушенные звуки. Мир смешался: звуки были видны, а не слышны. У Мансура закружилась голова от верчения юлы. Он зажмурился, открыл глаза и увидел Карету.

Она стояла посреди их маленькой – неполных шестнадцать метров – комнаты и каким-то неясным образом умещалась в этом пространстве, не раздвинув его, не сделав просторнее. Все осталось на месте – родительский диван-кровать, маленький щербатый стол, застеленный красной скатертью, которую мать покрывала клеенкой, когда садились есть, трехстворчатый чужой шкаф из квартиры с пятого этажа: мебель стояла на своих местах, и посреди мебели – Карета. Голубое яйцо с золотым ободком, сходящаяся овалом крыша, на которой – королевским гербом – крутилась его юла.

Он обошел Карету между тумбочкой у родительской кровати и маленькой этажеркой с разнокалиберной посудой. Ближний к нему высокий каурый жеребец покосился на мальчика из-под опущенных шор, но не шарахнулся, не понес: остался стоять. Другой – белый, с заплетенной цветными ремешками гривой – вздрогнул и ударил себя по крупу длинным хвостом. Мансур дернулся, отступил назад.

На ко́злах – никого: вожжи намотаны на передок облучка. Мансур подождал, протянул руку и дотронулся до мягкой, словно сырой, кожи поводьев.

Он стоял посреди пустого поля, через которое лежала протоптанная кем-то тропинка. Небо было исчерчено тенями – разных форм, размеров, значений. Небо – повисшая над полем серая простыня – без солнца, без звезд, без света. Мансур не мог видеть линии горизонта, потому что небо нигде не кончалось. И нигде не начиналось. Как и плоская темная земля.

Вокруг лежала вязкая полутьма, но тропинка, тропинка светилась, будто под ней зажжены лампочки. Тропинка начиналась в том месте, где стоял Мансур: у его ног в прохудившихся войлочных тапочках – в подвале, где они жили, было зябко, и маленький Мансур носил теплые тапочки даже летом. Он знал, что за спиной тропинки не было, можно и не оглядываться. Светящаяся лента приглашала его только вперед.

Было не страшно, а скорее тревожно – словно должен будешь кого-то о чем-то попросить и заранее знаешь, что откажут. Вокруг носились тени – безмолвные контуры тьмы в еще большей тьме. “Вот он, Мир теней, – думал Мансур. – Я попросил юлу взять меня сюда, и она взяла. Что я буду здесь делать?” Он помнил, что нужно вернуться домой, что его ждут, но где дом и кто ждет – вспомнить не мог. Его заполнила серая пустота, вытеснив память о жизни.

Мансур ощущал парящую легкость, прозрачность, словно его надули гелием и он – воздушный шарик; у него был такой шарик – принес отец, и он долго с ним играл, перебрасывая с ладони на ладонь. Шарик был желтый – маленькое солнце. Мансур вынес его во двор – похвастать, и Женька Синицын из шестого подъезда попросил поиграть. Женька подкинул желтый шарик в хмурое небо сокольнического двора, обмотав длинную нитку вокруг пальца. Еще и еще… Мансур начал беспокоиться. Каждый раз, когда Женька подбрасывал шарик, он смотрел на Мансура и улыбался. Мансур улыбался в ответ, хотя и не знал, что здесь смешного. На пятый раз Женька улыбнулся еще шире и позволил нитке размотаться. “Держи! – закричал Мансур, – улетит!” Он даже подпрыгнул, стараясь поймать уплывающую вверх нитку. Женька начал смеяться, и остальные ребята начали смеяться, а Мансур все смотрел вслед желтому шарику, пытаясь не плакать. Шарик стал не виден, и Мансур не выдержал и расплакался – со слезами и текущим носом. Его потом долго дразнили.

Сейчас – посреди поля – Мансур знал, что может летать. Подумал было взлететь и стать тенью – подружиться с тенями вокруг. Поиграть. “Или улететь высоко-высоко и найти шарик?” – думал Мансур. Жизнь в Мире теней была полна возможностей.

Перед ним в сером воздухе – на ничто – села Синяя Птица без крыльев. Она была синей, хотя в мире вокруг не существовало цветов. Синяя Птица посмотрела на Мансура и глубоко вздохнула, как вздыхают старые люди и очень большие собаки. Над маленьким острым клювом у Синей Птицы светился единственный глаз.

Мансур решил до нее дотронуться. Он не пытался ее поймать – хотел потрогать. Он протянул руку.

– Нет, – сказала Птица. – Не сейчас. Рано.

Птица обернулась вокруг своей оси, словно решила схватить клювом длинный хвост с торчащими на конце в разные стороны перьями, и завертелась – быстрее, быстрее, быстрее. Она вертелась так быстро, что у Мансура закружилась голова, и он на секунду зажмурился. И открыл глаза.

Мансур сидел за шкафом рядом с раскладушкой, и перед ним крутилась юла. Мансур накрыл ее ладонью – остановил. Лег на пол и сразу заснул.

Свет под потолком кухни мигнул, стал жиже, тускнее, затем снова выправился, накалив лампочку желтизной. “Как мансуровский желтый шарик, – подумал Агафонкин. – А шарик вернулся. И стал лампочкой на кухне”.

– Я не трогал юлу целый год: боялся, – продолжал Мансур. – Не знал, куда она меня утащит. Догадывался, что юла может взять меня в разные места – другие миры и что она вызывает Карету. Конечно, в шесть лет я не понимал, как это работает. Или что это. До сих пор не понимаю. Хотя потом – много позже – догадался, что юла не просто берет тебя в другие миры: она их создает.

“Это не совсем то, что мне рассказывал Гог”, – подумал Агафонкин.

– Мне говорили, – осторожно заметил он, – будто юла раскручивает новые Линии Событий. Регулирует время.

Мансур смотрел на него с удивлением. Агафонкин решил пояснить.

– Помнишь про пространство Минковского? – спросил Агафонкин. – Матвей и Платон рассказывали.

Мансур кивнул, но как-то неопределенно.

– Любое событие можно представить как точку на Линии Событий, – сказал Агафонкин. – Просто нужно к координатам трехмерного пространства – высоте, ширине и длине – добавить время События. Тогда пространство становится четырехмерным. Это и есть пространство Минковского.

Мансур придвинул к Агафонкину коробку с невкусным печеньем и посмотрел в окно кухни, за которым уже погас дневной городской свет, уступив место желтым огням загоревшихся окон.

– Алеша, – сказал Мансур, – все эти теории ученые придумали у себя в голове: мир, как они думают… даже и не как он есть, а как мог бы быть. Гипотезы, твою мать. Варианты возможного. А я тебе рассказываю, что сам испытал. Я с юлой тридцать лет жил. Использовал. То, что я рассказываю, это личный опыт, а не умозаключения, построенные на еще чьих-то умозаключениях. Понапишут формул и думают, это и есть действительность. А я с юлой путешествовал в разные миры, в разные времена и страны, и если бы… – Он замолчал и уставился в кружку.

Агафонкин тоже молчал: в такие моменты нельзя торопить – спугнешь. Сам расскажет.

Подождал, выдержал паузу.

И не ошибся.

– Жаль, выпить нечего. – Мансур вопросительно взглянул на Агафонкина, и тот спокойно встретил его взгляд непониманием своих больших красивых зеленых глаз – выпить? что это?

Мансур понял, что не получит от Агафонкина денег, и глубоко вздохнул – искренне, не пытаясь давить на жалость (и правильно: какая жалость у Агафонкина?). Подумал и решительно взял из коробки непонравившееся ему печенье. Но есть не стал.

– Что такое юла, я не знаю и вряд ли узнаю. Как она работает – тоже неясно. Но что она делает, Алеша, я знаю. – Мансур смотрел Агафонкину в глаза не мигая, как смотрят люди, когда либо уверены в своих словах, либо хотят таковыми казаться. – Юла может брать человека в другие миры или измерения – зови как хочешь. Это миры твоих возможных жизней, хотя часто ты в этих жизнях другой. – Он прищурился, словно был не уверен, понимает ли Агафонкин. – Ты в тех мирах можешь выглядеть по-другому – не как выглядишь в этой жизни, но это все равно ты. Понимаешь?

Агафонкин кивнул. Он не совсем понимал, но его это не беспокоило: он ждал главного – рассказа, куда Мансур дел юлу. Другой ли ты в мирах юлы, тот же – Агафонкин не тревожился: он привык быть другим, оставаясь собой. Ничего нового.

– И куда ты путешествовал? – осторожно не спугнуть

– Куда я только не путешествовал, – сказал Мансур. Он весело, задиристо взглянул на Агафонкина, будто ожидая, что тот тоже обрадуется мансуровской свободе путешествий в разные измерения. Подождал агафонкинскую радость: не дождался. Качнул головой: – Существует бесчисленное множество вариантов нашей жизни. И нас самих. Причем в каждом варианте я – Мансур Гатауллин, хотя выглядеть могу по-другому. Ощущаешь себя собой, а не кем-то другим. Но просить бесполезно, – вздохнул Мансур. – Попросишь юлу взять тебя куда-нибудь – и ничего. Крутишь, вертишь, а ничего не происходит.

– Почему? – спросил Агафонкин: это было интересно. Он путешествовал вдоль Линии Событий, меняя координаты пространства-времени, и всегда попадал куда было нужно. Или куда хотел. У Тропы не было своей воли: она подчинялась воле Агафонкина. Был бы подходящий Носитель.

– Не знаю, – пожал плечами Мансур. – Я много думал об этом. Возможно, существуют варианты… или миры, где нас нет. Или куда нельзя. Не положено. Вот юла меня туда и не пускала.

Агафонкин кивнул: похоже, так и было. Может, и к лучшему.

– А где тебе было хорошо, Мансур? – поинтересовался Агафонкин: ну говори же проговаривайся

– Хорошо, Алеша, где нас нет, – подмигнул ему Мансур.

не вышло

– Мансур, для чего тебе юла? – решил узнать Агафонкин. – Ты и так можешь создавать мир вариантов – свои интервенции. Галлюцинации. И не только сам можешь туда попасть, но и других взять.

– Что ты! – замахал руками Мансур. – Ничего я не мог до юлы. Я – как ты называешь – интервенции – смог создавать только когда отдал юлу. И то мне для этого нужно быть пьяным.

– А раньше не мог? – удивился Агафонкин. Он думал, что Мансур обладал своим даром с рождения, как Агафонкин – своим. “Может, – мелькнула у Агафонкина мысль, – и я не всегда мог брать Тропу? Путешествовать вдоль Линии Событий? Просто не помню того времени, когда не мог?” Агафонкин эту мысль прогнал: он был особенный. Ему не нужна была юла.

Ему, впрочем, были нужны Носители.

– И не мог и не надо было, – вздохнул Мансур. – У меня ж была юла. Интервенции – так, слепки, жалкое подобие Миров юлы. И притом временное – держится, пока пьяный. Протрезвел, и все.

Он замолчал. Затем тихо добавил:

– Протрезвел, и снова жизнь. Как она есть. А совсем не как хочешь, чтоб она была.

– Может, наша здешняя жизнь – тоже один из вариантов возможного, – примирительно предложил Агафонкин. – Мы просто не помним, что одновременно живем в других вариантах. И они – для нас в них – такие же реальные, как этот – для нас в нем.

– Не знаю про твою здешнюю жизнь, – сказал Мансур, – а моя – это не вариант возможного. Моя – вариант невозможного. Невозможно ее дальше терпеть.

– Что ж ты не остался там, где нравилось? – спросил Агафонкин.

если не проговорится но может хоть намекнет а дальше мы уж как-нибудь сами

Улыбка собрала морщинки в уголках мансуровских коричневых глубоких глаз в расходящиеся веером лучики. Несмотря на эти морщинки, он стал моложе.

– Я хотел, – признался Мансур. – Не раз пытался, особенно пока был молод.

Он замолчал. Агафонкин тоже молчал: он и сам знал это ощущение, когда находишь свое место и время – место-время и понимаешь, что здесь-сейчас ты хотел бы остаться. Для Агафонкина таким местом-временем было Удольное.

Турецкий пост, на который наткнулся отряд поручика Назарова, ждал их внутри прохода Гурджи-Богаз – ровно посередине узкого ущелья между вздыбившимся острыми скалами нагорья Карга-Базар и почти отвесным хребтом Гяур-дага – Собачьих Гор. Было темно и холодно.

Турки, потом решил Агафонкин, засекли их движение раньше – на подходе к ущелью. Стрелять, однако, не стали: подождали, пока русская разведка – шесть гренадеров и два офицера, Назаров и Агафонкин, – пройдут глубже в проход. Подождали и заперли, принялись обстреливать в спину из снайдеров – стандартного стрелкового оружия османской армии. Это сзади. Спереди же русских ждал турецкий снайперский расчет, вооруженный длинноствольными Пибоди – Мартини. Хорошая американская винтовка. Жаль, что в руках у врага.

Агафонкин не отстреливался – не хотел обнаруживать свою позицию. Он сразу понял, что назаровская разведка не выберется из засады, и ждал, пока турки дальним огнем перебьют отряд и подойдут ближе – добить раненых штыками и обыскать трупы на предмет поживы. “Подойдет турок поближе, я до него дотронусь и возьму Тропу”, – думал Агафонкин, слушая дробную, рассыпную стрельбу снайдеров и неторопливый, выборочный огонь Пибоди – Мартини. Изредка русские отзывались руганью винтовок Бердана номер два: оружие неплохое, надежное, но против Пибоди и калибр поменьше, и точность похуже. Зато два штыка четырехгранных. На них и была русская надежда: пуля, пусть и калибра 11.43 мм из Пибоди – Мартини, – а все же дура; штык – молодец.

Только до штыков не дошло.

Агафонкин прислушивался к огню, пытаясь сквозь винтовочный треск различить глухой низкий звук Смит-Вессона – шестизарядного американского револьвера, которым к войне оснастили русских офицеров. Он знал, что у Назарова был такой. Агафонкин надеялся, что Назаров не вступит в перестрелку, хотя понимал, что надеялся зря: у того в отличие от Агафонкина не было возможности убежать. Ему оставалось только драться.

Агафонкин не любил войну. Всякий раз, глядя на серые кишки, тянущиеся из разорванных животов убитых, на слепые лица без глаз, на скользко блестящие мозги во взломанных снарядами черепах – лакомство птиц, Агафонкин обещал себе, что этот бой – последний. Всякий раз, смотря на убитых детей и воющих над ними матерей, Агафонкин повторял, что справедливых войн не бывает, что ему здесь делать нечего и что вообще нечестно такому, как он, воевать: он в отличие от других знал, что бессмертен, и оттого не боялся. Повторял, говорил и шел на войну.

Что за сила тянула туда Агафонкина? Должно быть, не верил в свое бессмертие до конца и каждый раз хотел удостовериться, что может в любой момент встать на Тропу и очутиться в другом Событии.

Жизнь по Минковскому. Жизнь без смерти.

“Где Назаров? – думал Агафонкин, лежа за острым выступом скалы и радуясь, что здесь слишком узко – не осветит его убежище предательская луна. – Не слышу револьвера. Молодец, не хочет себя обнаруживать”.

Похвалил и накликал беду: темное пятно метрах в ста – поближе к турецкому снайперскому расчету – вдруг вытянулось (должно быть, Назаров лежал, свернувшись калачиком, чтобы казаться не человеком, а камнем – умно) и встало, подняв тень правой руки и прокричав назаровским голосом: – Братцы! За Россию! За госуда́ря! Вперед! Вперед!

“Куда, дурак! – мысленно крикнул Агафонкин (не вслух – выдержка уберегла). – Лежать!” Он рванулся вперед, но присел обратно за выступ, остановленный винтовочным огнем с двух сторон. Назаров, однако, не сразу упал, подкошенный пулями, а стоял еще секунд пять, продолжая кричать дурацкое “За Россию! Вперед!”. Затем рухнул лицом в землю.

Огонь прекратился. Агафонкин чуть подождал и быстро пополз к Назарову. Он слышал, как тот хрипел.

Агафонкин осторожно перевернул Назарова на спину. Тот смотрел на Агафонкина одним глазом; другой стал развороченной дыркой. Говорить он не мог, только улыбался. Агафонкин лег рядом и просунул ладонь под назаровский затылок – думал, тому так легче дышать. Он чувствовал, как ладонь стала мокрой и липкой. Агафонкин слушал назаровский хрип и думал, что делать: утащить Назарова с собой он не мог и оставить не хотел. Он чувствовал, что Назаров в сознании, и это было хуже всего. Сколько тот будет мучиться? Агафонкин провел ладонью по назаровскому животу – кровь. Плохая смерть.

Агафонкин знал, что должен сделать. Оставалось сделать.

Он накрыл назаровское лицо ладонью – осторожно, словно хотел защитить от холодного ветра в ночном ущелье. Назаров дернулся, пытаясь вдохнуть, но воздуха не было: вместо воздуха была тяжелая ладонь Агафонкина.

– Потерпи, Петя, – попросил Агафонкин. – Потом легче будет.

Назаров скосил оставшийся живой глаз на Агафонкина, словно хотел спросить: “За что?” А может, поблагодарить. Агафонкин чувствовал, что Назаров его узнал. Он также чувствовал, что тот старается не дышать, помогая Агафонкину убить себя побыстрее.

– Она с ним останется, – соврал Агафонкин на ухо своему другу. – Анна Каренина. Выйдет замуж за Вронского. У них все хорошо закончится.

Он хотел добавить что-нибудь еще, но не знал что. Назаров продолжал косить на него тускнеющим глазом, и Агафонкин чувствовал, как жизнь уходит из лежащего рядом человека. Был человек – стало тело.

Агафонкин почувствовал, что губы под ладонью перестали дергаться, и прыгнул во время Назарова, особенно не заботясь куда-когда – разберется на Тропе. Заскользил вдоль назаровской короткой Линии Событий, ее неполных двадцати шести лет.

Агафонкин вынырнул где посветлее. И подальше от прохода Гурджи-Богаз.

Он зажмурился от блеклого утреннего света. Рядом с кустами, в которых стоял Агафонкин, лежал разбитый тележный путь, на котором стоял вместительный крытый тарантас на длинных дрогах. На ко́злах сидел мужик в драном армяке и курил в кулак. Иногда он сплевывал в дорожную пыль.

Утро. Март 1861 года. Мещерский уезд. 8 часов 36 минут.

Россия.

Агафонкин вдохнул, потянул в себя легкий русский воздух – пыль, запах травы и голого леса вдали. Его тронули за рукав шинели.

Рядом стоял мальчик с круглой головой и широким лицом под гимназической фуражкой. “Сколько ему сейчас? – прикинул Агафонкин. – Лет восемь, должно быть”. Он отпустил плечо мальчика, за которое все еще держался.

– Бонжур, господин офицер, – сказал маленький Назаров. – Простите, я вас не заметил.

Сказал и покраснел, уставившись в землю. “Боится, что я видел, как он писал в кустах, – понял Агафонкин. – Бедный, бедный мой Назаров”.

– Pierre, cheri, – позвал женский голос из тарантаса, – пора уж ехать, а то не успеем к обеду.

– Мы в Тамбов, в гимназию, с маменькой, – пояснил Петя Назаров. – После лета из Чирков – из имения возвращаемся.

Улыбнулся – счастливый, не ведающий. Агафонкин тоже улыбнулся.

– А мы с господином Блэйром поймали в имении бабочку, – сказал маленький Назаров. – Для коллекции.

Агафонкин кивнул.

– А вы… – Мальчик замялся, потом осмелился: – А вы, господин офицер, были на войне?

Агафонкин посмотрел на пятна крови на своем рваном кителе. Вздохнул и ничего не ответил.

– Петя, пора! – снова позвал женский голос.

– С Богом, милый, – перекрестил его Агафонкин. – Иди, а то и вправду опоздаешь к обеду.

Мальчик коротко поклонился и пошел к тарантасу. Он забрался на подножку и сел рядом с беременной матерью. Тарантас качнулся и поехал в Тамбов.

– Отчего так долго? – спросила сына Мария Ильинична.

Тот не ответил, лишь мотнул головой.

Тарантас мягко качался, убаюкивая Петю Назарова, но перед тем как заснуть, Петя решил, что, когда вырастет, станет не ловцом бабочек – решение, принятое им в усадьбе, а пойдет в военную службу. Как высокий красивый господин офицер.

Агафонкин подождал, пока тарантас, переваливаясь в колдобинах, станет неровным черным пятном на горизонте, и вышел на большак.

Он ждал недолго: через час показалась крестьянская телега с тощим и по-утреннему несильно пьяным мужиком – Гаврилой Пантелеймоновым. Гаврила остановил телегу, завидев барина, и снял шапку.

– Здравия желаем! – заорал Пантелеймонов. – А где экипаж-то, ваше высокобродие? Отчего пешим ходом?

– Перевернулся, – коротко ответил Агафонкин, пресекая расспросы. – Обратно в Тамбов чинить увезли. А я, видишь, поранился.

Гаврила кивнул, цокая на агафонкинскую рваную форму и кровь на руках.

– Сильно зашиблись, барин? – поинтересовался Гаврила. – Можа, к лекарю, в Семеновское, отвезть?

– Обойдется, – отказался Агафонкин. – Скажи лучше, братец, ты куда едешь?

– В Удольное, – сообщил Гаврила. – Домой.

“Домой”, – подумал Агафонкин. Он хотел домой.

– А вы, случа́ем, не новый управляющий будете? – решился спросить Пантелеймонов. – А то дворовые сказывали, будто ожидают управляющего из города. Словно как вы, барин: из военных охфицеров.

Он для чего-то причмокнул и натянул вожжи, хотя костлявый мерин и так никуда не рвался – стоял на месте, отмахиваясь куцым хвостом от ранней мошки.

– Я и есть, – неожиданно для себя самого сказал Агафонкин. – Я – ваш новый управляющий. Хорошо, что ты меня встретил, братец: с тобой и поеду. Вези домой.

* * *

Было ли у Мансура свое Удольное? Место, куда он возвращался, хотел вернуться? И где, должно быть, хранил юлу?

Оставалось узнать.

– Что ж ты там не остался, Мансур? – спросил Агафонкин. – Где тебе понравилось.

Мансур посмотрел с удивлением: не понимаешь? или притворяешься, что не понимаешь?

– Алеша, – наставительно – ну чем не матвей никанорович? – сказал Мансур. – Я же объяснил: юлу бесполезно просить взять тебя в какое-то определенное место: она сама решает, куда тебя взять. И какой из вариантов твоей жизни тебе показать. И сама решает, когда остановиться и вернуть тебя обратно. Ты – пассажир, а не машинист. Понятно?

Кухню затопило молчание – стоячая тишина, вода в непроточном пруду. Только холодильник продолжал ворчать в углу, словно ему не нравилась беседа, да изредка всхлипывал, вторил ему старый кран, гулко роняя тяжелые капли в раковину – шлеп-шлеп-шлеп. Митек все грозился сменить прокладку, но руки, видать, не дошли.

– Единственное, как можно попасть куда хочешь, – сказал Мансур, – когда вызываешь Карету.

Агафонкин помнил Карету и ее чудесный Сиреневый мир. Воздух, пронизанный радостью, птицы без крыльев и странные большие умные жуки. Он хотел попасть туда еще раз.

– Как ее вызвать? – спросил Агафонкин.

Мансур засмеялся и, захлебнувшись от собственного смеха, закашлялся. Покачал головой.

– Кабы знать, Алеша, я б здесь не сидел. – Он осторожно запил кашель чаем. – Когда я отдал юлу… – Мансур помолчал, тряхнул головой, будто пытаясь что-то забыть, – когда я отдал юлу, мне только и осталось, что напиваться пьяным и придумывать миры самому. Миры эти – временные, долго не держатся – так, трюкачество. Зато, – горько улыбнулся Мансур, – я могу показать их другим. Моя плата за годы с юлой. Или за то, что я ее отдал.

– Кому ты отдал юлу? – нечего ждать можно и напрямую скажет так скажет

Мансур не ответил; сидел, уставившись в одну точку, видел что-то вдали. Агафонкин знал, что тот может сидеть так часами, приклеившись взглядом к невидимому месту в пространстве, глухой к окружающему миру – не здесь и не сейчас.

У Агафонкина не было такой точки. Она ему, впрочем, была не нужна.

– Мои детские путешествия пробудили во мне интерес к истории, – неожиданно сказал Мансур. – Было ли то, что пишут, что было, на самом деле? И, главное, могло ли на его месте быть что-либо иное? Потому что если существует множество вариантов жизни отдельного человека, должны – логично ведь? – существовать и варианты человеческой истории. Понимаешь?

Агафонкин кивнул, но постарался сделать это как можно неопределеннее: вроде понимает, но лучше объяснить еще. Глядишь, и расскажет, куда дел юлу.

– Представь, – продолжал Мансур, – что есть мир, где Гитлера в 1909-м приняли в Венскую художественную академию. Он, как и хотел, стал архитектором – и, судя по всему, неплохим. Строит дома внутри Рингштрассе для богатых венских евреев и тихонько ворчит, что могли бы платить и побольше. И никакой тебе в том мире Второй мировой. Представляешь такое?

Агафонкин хотел сказать, что все имеет право на существование в мире возможного, но промолчал. Второстепенное замечание. А ему нужно не упустить главное.

– Ты увлекся историей, – напомнил он Мансуру.

– Увлекся, – согласился Мансур. – И после школы поступил в Историко-архивный.

Ему не хватило трех баллов для истфака МГУ. Когда Мансур забирал из приемной комиссии документы, ожидая, пока его вызовут по фамилии, он, расстроенный провалом, не заметил коренастого, скуластого парня, стоявшего в той же очереди. Потому удивился, когда скуластый догнал его в коридоре.

– Гатауллин! – окликнул его скуластый. – Сəлам.

татарин

– Сəлам, – ответил Мансур. Скуластый был старше года на три: бедно одет – вытертая до ниток белая рубашка и блестящие от старости темные брюки. На коротко стриженой голове – несмотря на конец июня – аккуратно сидела черная кепка. В руках держал папку из кожзаменителя с гербом СССР.

– Га тарихи? – спросил скуластый.

– Да, на исторический, – подтвердил Мансур и добавил по-татарски – из вежливости: – эйе, га тарихи. Только я не прошел – баллов не хватило.

Он говорил по-русски: не хотел привлекать к чужой речи внимания окружающих – сновавших по коридору абитуриентов. Дома родители говорили по-татарски, оттого Мансур хорошо понимал язык и мог поддержать беседу, но стыдился говорить на публике: татарский выделял его из толпы как чужого, а он хотел быть своим. Быть чужим – опасно. Мансур знал это по жизни двора.

Скуластый улыбнулся – отчего он в помещении в кепке? – и хлопнул Мансура по плечу.

– Юк бэла, бягыр, – весело сказал скуластый. – Юк бэла.

ага не беда может для него и не беда поступил наверное а для меня беда в армию загремлю теперь и какой я ему “дорогой”?

– А ты? – спросил Мансур.

– Мин тагын, – кивнул скуластый, не замечая мансуровских попыток поменять язык, – тагын тарихи.

тоже не поступил и тоже на исторический? чего ж он тогда веселится?

Скуластый протянул руку:

– Ринат. Ринат Кашафутдинов. Из Нижнекамска.

Ринат вернулся после армии и тоже хотел быть историком. И тоже не прошел в МГУ.

– Нам не баллов не хватило, – объяснял он Мансуру, стоя за круглым высоким столиком в маленькой пивной, где они тянули горькое пиво из скрипевшего и недоливавшего автомата. – Нам не хватило национальности. Не хотят брать татар на исторический: боятся, мы узнаем правду про то, что было на самом деле. Что это – наша земля.

Ринат уговорил Мансура идти вместе подавать документы в Историко-архивный. Их приняли без экзаменов – хватило баллов, набранных в МГУ. Родители Мансура не поняли даже, что произошло: МГУ, не МГУ – не важно. Главное, сын – первый в роду – поступил в институт и будет работать в учреждении. Одеваться на работу “по-чистому” – носить костюм с галстуком. Его будут называть по имени-отчеству. Они гордились и пытались не шуметь по утрам, когда вставали затемно убирать двор. Пусть поспит их мальчик. Их эркек-бала.

Мансуру, однако, было не до сна. На первом курсе Ринат принес Мансуру бледные машинописные копии не запрещенной, но и не разрешенной книги Николая Трубецкого “Европа и человечество” в большой картонной папке, завязанной длинными тесемками, и велел никому не показывать.

Прочитав Трубецкого, а после и перепечатанную на тонкой бумаге книгу Петра Савицкого “Россия – особый географический мир”, Мансур перестал спать по ночам: лежал на раскладушке за шкафом и думал, думал, думал, пока перед глазами скакали тюркские всадники в острых шлемах и легких кольчугах. За спиной – два лука наперекрест: малый и большой – для дальнего боя. Они скакали завоевать свое пространство. Или сделать его своим.

Из книг выходило, что российское пространство было не просто русским, где наследники татарских кочевников считались чужими, а их собственным – евразийским. Мансур читал принесенную Ринатом книгу Льва Гумилева “Древние тюрки” и гордился, прислушиваясь, как в нем спешит, торопится, стучит густая степная кровь.

Он стал чувствовать себя увереннее в метро и в магазинах. Он был здесь по праву – его земля.

Мансур не решался рассказать Ринату Кашафутдинову про юлу. Юла была его секретом, тайным миром, куда другим вход был закрыт. Раньше Мансур путешествовал без цели, без смысла, без назначения. Он был одиноким воином, скачущим через Миры юлы, несомый чужой волей.

Теперь его ждал иной мир – мир завоеванной тюрками лесостепи. Мансур хотел стать частью орды, частью тьмы – тумен, десять тысяч всадников – и чувствовать проникающий в кровь ритм копыт, отбивающих марш кочевой победы, тюркского триумфа, по покоренной земле. Он нашел с кем скакать в ритм. Только его братья скакали в другом пространстве-времени, отделенные от Мансура Гатауллина столетьями прошедшего, уплывшего времени.

Юк бэла – не беда.

Юк бэла – была б юла.

Юла у него была.

По ночам Мансур вынимал юлу из коробки под раскладушкой и подолгу держал в руках, словно выигранный спортивный кубок. Мансур представлял кочевую армию без конца и края и надеялся, что юла увидит этот образ, найдет искомый им мир среди мириад раскручиваемых ею миров и возьмет туда. Он сидел и ждал, пытаясь ощутить толчок от юлы, толчок-команду: поняла закручивай

Иногда ему казалось, что он чувствует вибрацию юлы в ладонях, и Мансур осторожно – не спугнуть бы – ставил юлу на покрытый покорябанным линолеумом пол и закручивал. Закрывал глаза и ждал.

Ничего не случалось. Бывало, что юла брала его в другие миры, но никогда, никогда не брала туда, куда хотел он.

– Ринат ушел на третьем курсе… – Мансур стоял к Агафонкину спиной, мастеря им обоим знаменитую митьковскую яичницу – “болтушку”: в маленькую кастрюльку выбивалось шесть яиц и резалось все, что попадалось: колбаса, сосиски, помидоры и даже плавленый сырок “Дружба”. Все это перемешивалось, взбалтывалось и выливалось на раскаленную, шипящую сливочным маслом сковороду. Масса холестерина и удовольствия. – Я так и не узнал, почему он ушел. Он стал все реже посещать институт, затем прекратил совсем. Я думал, он работал – стипендии не хватало и денег у Рината не было: жил на двух бубликах в день и чае, а то и просто пил кипяток. Я ходил к нему в общежитие, но он не открыл, хотя был в комнате: сказали соседи. Я постучал, подождал и ушел. Думал, не хочет со мной говорить.

Ринат ждал Мансура недалеко от института: на углу Никольской и Большого Черкасского. На плече висела темно-синяя спортивная сумка с надписью “Динамо”.

Ринат казался выше от того, что стал худее и бледнее, словно Москва съела, растворила его желтоватый загар. Поздний октябрь окутывал спешащих московских людей ясным прозрачным холодом, но Ринат в легкой черной кепке (он никогда ее не снимал) и клеенчатой куртке на толстой байке, казалось, не чувствовал, что прозрачный холод уже начал густиться в мелкий колючий снег.

– Энем, – сказал Ринат по-татарски, – я ухожу из института. Только что документы забрал.

Энем – братишка. Младший брат. Ринат часто его так звал.

Мансур молчал. Понимал, что Ринат не переводится в другой институт и не уезжает домой: уходит.

– Возьми книги. – Ринат снял сумку и повесил на плечо Мансуру. – Мне больше нельзя много вещей.

Мансур кивнул. Сумка была тяжелой, и плечо скоро заныло. Он снял сумку и поставил на холодный грязный асфальт.

– Деньги нужны? – спросил Мансур.

– Нужны, конечно, – улыбнулся Ринат. – Не надо: обойдусь. Сбереги для себя.

Они постояли молча, не закуривая. Мимо торопилась чужая жизнь.

– Что делать будешь? – спросил Мансур.

– А, – беззаботно махнул рукой в сторону Ринат. – Что ты делать будешь, энем?

что делать? учиться конечно и искать путь к своим в орду Он ничего не сказал.

– Знаешь, где мы стоим? – спросил Ринат.

Мансур знал: на углу Большого Черкасского переулка. Он показал на табличку на ближнем доме.

– Вот-вот, – кивнул Ринат. – Назван в честь князя Черкасского, который здесь имел дом. Князь был Черкасский, потому что из черкасов. А черкасы – тюркский народ гузов, кочевавших в причерноморских степях в X–XIII веках. Чингисхан определил их во владение Джучи – своему старшему сыну. Улус Джучи – Алтын-Орда. Золотая Орда. Россия.

Мансур покачал головой: он этого не знал.

– Вот, – снова сказал Ринат. – Стоим с тобой, два татарина, в Улусе Джучи и стесняемся говорить по-татарски. На своей земле стоим, бягыр. Нашей кровью завоеванной.

– А ты знаешь, Алеша, почему Улус Джучи развалился? Почему русские цари смогли Орду одолеть? – Мансур разделил расплывшуюся яичницу на две неровные части. Подвинул Агафонкину тарелку. Взял длинный нож и нарезал черствого белого хлеба – макать в желтую жижицу.

– Тамерлан? – вспомнил Агафонкин уроки Платона Ашотовича и Матвея Никаноровича. – Разбил хана Тохтамыша и разрушил Сарай-Бату, столицу Орды?

– Молодец, урус, – улыбнулся Мансур. – Но это – результат. Результат того, что остальные чингизиды – потомки сыновей Чингисхана – не пришли Орде на помощь. И знаешь почему?

– Почему? – спросил Агафонкин. Он чувствовал, знал, что сейчас Мансур проговорится, что разгадка юлы близка.

– Потому что Улус Джучи был для монголов не важен. Плевали они на Улус Джучи. На Евразию. На Россию.

– Почему?

горячо горячо

– Да потому, что на Великом Курултае 1206 года Темуджин объявил, что путь монголов – на юго-восток, в Землю Цзинь. В Китай. А благодарные монголы в ответ на это откровение провозгласили его Великим Ханом. Чингисханом.

– И что? – спросил Агафонкин. – Какие выводы?

– Выводы? – улыбнулся Мансур. – Вывод я сделал быстро: я был единственный человек, который мог изменить судьбу своего народа. Ход истории. Сохранить великую евразийскую империю. Создать свой вариант возможного.

– Что ты сделал, Мансур? – вот так напрямую ждать нечего скажет так скажет

– Что? – Мансур засмеялся, вспоминая момент своего величия. – Единственное, что было нужно сделать: отдал юлу Чингисхану.

* * *

Двери оказались закрыты. Гог еще раз потряс массивную кованую ручку и удивленно пожал круглыми пухлыми плечами в атласной косоворотке:

– Закрыто. Коллеги – надеюсь, вы оба не возражаете против такого обращения? – согласитесь, что странно. Ведь парадный вход.

Они стояли перед Центральным домом муз. Слева на фасаде светилась надпись “Аптека 24”. Проходивший мимо сухонький старичок с пластиковой сумкой, набитой чем-то съестным и лекарственным, остановился, наблюдая, как Гог пытается открыть большую дверь старого особняка.

– Товарищ, – двадцать лет нового мира не выбили из старичка (звали его, кстати, Александр Первомаевич Старописемский, и в лучшие годы он служил по ведомству городского хозяйства, оттого и квартира в центре, на которую ныне претендовали неблагодарная дочь Вера и ее никчемный муж-прихлебатель из иногородних), так вот: двадцать лет нового капиталистического мира не выбили усвоенную за долгую советскую жизнь манеру обращения, – товарищ, вы в ЦДМ, что ли?

Гог обернулся к Александру Первомаевичу и ответил не сразу. Сделал мелкий шажок к старичку, взял того под руку и проникновенно, чуть более низким, чем обычно, голосом подтвердил предположение последнего:

– Именно, дорогой товарищ. Направляемся, как видите, с коллегами в Центральный дом муз. Сами, знаете ли, не чужды… э-э… музам.

Он указал на спутников, представляя их Александру Первомаевичу:

– Вот Магог Магогович, например, заслуженный труженик по этой части. Отражает, так сказать, действительность в разных приличествующих предмету формах.

– Художник, что ли, будете? – спросил любопытный Александр Первомаевич. – По портретам или по природе специализируетесь? Я слыхал, по портретам сейчас выгоднее. Вроде у богатых снова в моде заказывать.

– Магог Магогович скорее скульптор: работает резцом, – улыбаясь, сообщил Гог. – Предпочитает, понимаете ли, отсекать лишнее, ненужное. Подре́зать, вы́резать…

– Заре́зать, зарубить, – поучаствовал в беседе величественный Магог. – Можно и резцом. Хотя шашкой удобнее.

– Шашкой, хе-хе, – дробненько засмеялся Гог, – шашкой! Ах, шутник, шутник. Но, заметьте, он у нас заслуженный работник в своей творческой отрасли.

Александр Первомаевич с уважением взглянул на высокого в сером пальто: он ценил звания. “Надбавку, поди, получает, – подумал Старописемский. – Хотя какие нынче надбавки”.

– А Ибрахим Файзуллахович, они будут по музыкальной части, – продолжал откровенничать Гог. – Творят, понимаете ли, в области звуков. Сейчас они заняты фундаментальным произведением – симфонией “Звучи, страна родная”. – Он нагнулся к старичку и доверительно сообщил: – На создание симфонии, кстати, выделен бюджет Минкультуры. – Гог заговорщически подмигнул Александру Первомаевичу – понимаете как с госбюджетом-то творить сами человек опытный государственный

Александр Первомаевич компетентно поджал губы, опустив их морщинистые уголки, и кивнул веселому товарищу в косоворотке. “Из националистов, видать, – думал Александр Первомаевич. – То-то косоворотка на нем и колпак какой-то… народный. С Петрушками. Но вроде не из каза́ков. Интересно, что он с этим… чучмеком. Тоже мне, кому доверили государственную симфонию писать”.

Словно услышав его мысли (а так и было), Гог осклабился, сжал тощенькую ручку Старописемского и, понизив голос до громкого шепота, сказал на ухо:

– Сами понимаете, товарищ, политика: Россия для россиян. Чтобы все, так сказать, проживающие в ней народы чувствовали себя равными. И друг степей калмык, – указал он на Ибрахима. – Пар-то, Александр Первомаевич, пар-то выпускать надо.

“Откуда он знает мое имя?” – подивился Старописемский. Он открыл рот, но сказать ничего не успел.

– А как же, – развел руками, широко улыбаясь, Гог, – кто ж вас, голуба моя, не знает?! Такого человека.

И он вытащил из-под тугой, в обтяжку, жилетки желтоватую газету “Коммунальное хозяйство Москвы” за 1979 год. Александр Первомаевич сразу узнал ноябрьский выпуск: у него самого хранилось дома пять экземпляров.

– Вот. – Гог ткнул пальцем в третью страницу. – Отдел коммунального хозяйства города сумел в сроки подготовить отопительную систему к зимнему сезону. И кого благодарят? Кого?

Вопрос, понятно, был риторический: Александр Первомаевич хорошо помнил свое имя, набранное типографским шрифтом: горсовет благодарил его, Старописемского. И еще двенадцать других. Часто, вечерами, он вынимал из шкафа со старой одеждой эту газету и читал благодарность самому себе вслух. До этого читал жене, но теперь ее не было; остались лишь гадкая дочь Вера и паскудник-зять. Старописемский с ними не разговаривал.

Одно было странно: откуда у этого в косоворотке старая газета? Александр Первомаевич был уверен – нет, знал доподлинно: номера сохранились только у него, да еще две копии в Госархиве. Хотел удивиться, но странный сизый туман заполнил голову, вытеснив удивление, и Старописемский в одночасье забыл, чему, собственно, собрался удивляться. Он ощутил во всем теле пустоту, словно из него вынули внутренности и оставили ничем не заполненный каркас, внутри которого теперь звучала чужая мелодия.

Он потряс головой, прогоняя туман.

– А вы… сами, – только и мог сказать Александр Первомаевич, – по какой творческой профессии специализируетесь?

– Я-то? – приосанился Гог. – Я, душа-человек, больше, знаете ли, по административной части. – Он значительно посмотрел на разом оробевшего Старописемского. – Творческие люди – они ж как дети. За ними присмотр нужен. – И, глядя старичку в выцветшие от долгого созерцания мира глаза, явственно, выговаривая каждый слог, добавил: – Со стороны соответствующей госструктуры.

“Фээсбэшник, – догадался Александр Первомаевич. – Не иначе по поводу скандала в ЦДМ пожаловал”. Он смутно помнил, что ЦДМ хотели захватить, но не знал подробностей.

– Я, товарищ, хочу сказать, – Старописемский подался вперед, показывая готовность услужить, – что вход этот – с улицы – давно закрыт. Вам надобно б в арочку пройти, рядом с метро, а там уже в новое здание. Оттудова все и ходят.

Он мелко моргнул – слезились глаза – и осторожно, пробуя почву, добавил:

– Уж какой год. Вы, должно быть, давно не бывали.

– Давно, давненько, – согласился Гог. – Еще шельма Торлецкий и доходный дом свой не построил, да и Николаевского вокзала, признаться, не было, когда мы с Магогом Магоговичем посещали столицу. Кстати, – заметил он, – тогда Москва и не была даже столицей: Петербург был.

– Они из Питера приехали, – поделился Ибрахим с Александром Первомаевичем, – на час двадцать девять который.

Старописемский понял из сказанного не все, но одно усвоил: товарищи были питерские. “Самого люди, – внутренне ахнул Старописемский, – Владим Владимыча. Под себя ЦДМ забирают”.

Сердце сладостно екнуло, Старописемский любил проявления власти. За московских он давно не обижался: все, с кем раньше работал, умерли, разбрелись по пенсиям, а новые были ему такие же чужие, как и питерские. А может, и чужее.

– Вам бы в арочку пройти, – кланяясь, начал Александр Первомаевич, – тут-то закрыто у них. – Он для чего-то указал свободной от пластиковой сумки рукой на запертые двери и добавил: – Двери закрыты.

– Закрытых дверей не бывает, – баритонисто произнес Магог.

– Ах, как сказано! – подпрыгнул и – показалось Александру Первомаевичу – ненадолго повис в воздухе словоохотливый товарищ в косоворотке. – Ах, милый, милый Магог, как это, право, в духе классика: “Рукописи не горят”. Закрытых дверей не бывает. Продолжайте, пожалуйста, продолжайте. – Он повернулся к подобравшемуся старичку и доверительно поделился: – Обожаю, знаете ли, преемственность в культуре.

Александр Первомаевич согласился с косовороточным подобострастным кивком. Магог протянул руку к запертым дверям и щелкнул пальцами. Двери распахнулись, открыв сырое темное узкое пространство подъезда.

“Аппарат, должно быть, специальный, – успел подумать Старописемский. – Оснащают для захватов. А как же. Ну все, пиши пропал ЦДМ”. Он прижал к груди пластиковую сумку с полученными в аптеке со скидкой по пенсионному удостоверению лекарствами. В груди сладко ныло от причастности к чему-то большому и важному – типа строительства новой канализационной системы в Новогирееве в 70-е. Ох, он там поучаствовал.

– Спасибо, друг, – поблагодарил Магога административный товарищ. – Как-то с парадного входа сподручнее входить в храм искусства.

Они проследовали в темный небольшой холл, Александр Первомаевич робко в конце – за Ибрахимом. “Не прогонят – останусь, – решил Александр Первомаевич. – Может, в конце награду дадут… за пособничество. Или попросить, чтобы зятя из квартиры выписали… Им такое раз плюнуть: питерские. Власть”. Он вспомнил, как высокий в сером пальто ловко открыл, казалось, навсегда запертые двери. Как же, скульптор.

Холлом, в котором они теперь находились, давно не пользовались, и оттого в нем стоял состарившийся неподвижный воздух, в котором умерло все – даже тление. Впереди темнела большая парадная мраморная лестница, расходившаяся на две стороны от первого пролета. Вдоль стен грудилась ненужная более мебель – столы с тремя ножками, стулья с двумя и пара кресел с порванными сиденьями. Бывший центральный вход доходного дома Александра Логиновича Торлецкого превратился в склад выброшенного имущества. Новая жизнь входила с нового входа – через арочку.

– М-да, – оглядевшись вокруг, сказал Гог, – вот парадный подъезд. По торжественным дням. А день-то у нас, коллеги, как нельзя более торжественный. Что скажете? Какие первые впечатления?

– Назови мне такую обитель, – нараспев попросил Ибрахим Гафуров. – Я такого угла не видал. – Он больше не удивлялся своей правильной, без акцента, русской речи.

Магог, единственный из присутствующих, не проявлял к окружающему запустению никакого любопытства (а мог бы, хотя бы из вежливости). Он пошарил в бездонном кармане пальто, что-то там нащупал, но не вынул. Ждал, должно быть, подходящего случая.

Ибрахим заметил малое движение – скорее шевеление, чем движение – вдоль высокого полуосыпавшегося лепного карниза. Что-то там оживало с приходом гостей. Он хотел присмотреться, но в холле было темно и под его сводчатым потолком казалось еще темнее: тени, что ли, ложились гуще.

Гог тем временем направился к просторной лестнице, остальные последовали за ним. Здесь от потертого мрамора широких ступеней было посветлее. Александр Первомаевич старался не отстать, озираясь по сторонам: ему, как и Ибрахиму, чудилось, что в его периферийном зрении что-то шмыгает, юркает – беззвучные шорохи, не тени даже, а тени теней. Впрочем, это так: чудилось. Он, однако, покрепче прижал к себе пластиковую сумку с полученными льготным образом лекарствами и ряженкой “Домик в деревне”.

Гог остановился перед лестницей и задрал голову. Ибрахим и Старописемский последовали его примеру. Магог не интересовался темным, сходящимся в слабый овал, потолком и обширной лепниной на его сводах и вдоль карнизов.

А зря: чего здесь только не было!

По периметру холла – под осыпавшимися бордюрами гипса – шли медальоны со строгими львиными головами в обрамлении каких-то изогнутых ветвей вперемежку с распускающимися в разные стороны бутонами стилизованных цветов. На потолке томно лежали, раскинувшись в привольных позах, голые пухленькие дети-ангелы с обломанными местами крылышками и приоткрытыми покрошившимися губками – радость педофила. Их пустые глаза были обращены к приподнятому конусом центру потолка, где красовался сложный, сходящийся концентрическими, с облупившейся позолотой, кругами узор – лепной орнамент вокруг пустого места, откуда торчал толстый, обмотанный истрепавшейся черной изолентой, кабель – все, что осталось от роскошной люстры, когда-то спускавшейся каскадом белого света – хрустальный водопад.

У Александра Первомаевича чуть кружилась запрокинутая голова. Он уже думал опустить взгляд долу, когда милый однорукий ангелочек (вторая рука осыпалась до локтя) шевельнулся, перебрав по потолку толстенькими ножками. На одной ступне у ангела осталось три пальца, другая же сохранилась полностью.

“Показалось, – мелькнула в недрах мозга старого хозяйственника-эксплуатационника испуганная мысль – шальная мышка и спряталась поглубже, забилась в тесный уголок сознания, устрашившись себя самой. – Нужно голову опустить”. Но голову опустить он не мог, словно кто-то сильный жестко держал его за одрябший подбородок, задирая кверху.

Ангелочек почесал оставшейся рукой у себя в паху и перевернулся набок. Он – без особого любопытства – поглядел на окаменевшего Александра Первомаевича и подпер курчавую, в гипсовых завитках головку обрубком второй руки. “Тазепам нужно принять”, – безнадежно подумал Старописемский и вспомнил, что тазепам по пенсионному удостоверению не отпускают: надобно платить. Он, впрочем, уже понял, что тазепам не поможет.

Лепнина вокруг темного холла шевелилась, оживала, стряхивая прошедшее время, будто шелуху от семечек. Львы в медальонах под карнизом раскрывали пасти, то ли зевая, то ли грозясь проглотить. Две полуодетые кариатиды с задранными руками, поддерживающие дорические антаблементы по обеим сторонам лестницы, задвигались, опустили руки и принялись их встряхивать, как спортсменки на разминке. Даже цветы и те затрепетали алебастровыми лепестками, потянулись к центру зала – под потолок, где когда-то висела хрустальная люстра.

Ибрахим смотрел на ожившую лепнину без тревоги: так угодно господам джиннам. Они, понимал Ибрахим, могут и не такое. Внутри Ибрахима трепетала струна покорности и счастья от обретенного смысла жизни, струна, игравшая нескончаемый суфийский мотив, что был одновременно и хамдом – молитвой Аллаху, и наатом – молитвой Пророку, и любимой Ибрахимом газелью – всем вместе и сразу. Как и положено настоящей музыке.

Старописемский, забыв удивиться, что уже как минуты три перестал дышать, боялся, что его стошнит от залившего горло прогорклого страха. “Пиджак жалко, – подумал он о ненужном, глупом, вовсе неподобающем моменту. – Пиджак потом в чистку сдавать”.

Однорукий ангелочек скривил губы и сплюнул гипсовый крошкой Старописемскому на лоб. Жидко-белое потекло по челу Александра Первомаевича, залившись в уголок и без того слезящегося правого глаза. Он моргнул.

– Ах, дети-дети, – понимающе закивал Гог. – Вечно шалят. Впрочем, мы и сами когда-то были маленькими…

– Не были, – возразил Магог. Он поправил серую в клеточку кепку, осадив ее чуть глубже на высокий аристократический лоб. – Ни вы, ни я.

– И верно, – согласился Гог. – Нас с вами, уважаемый друг, детство, увы, минуло. Обошло. А так, знаете ли, хочется иногда пошалить, побаловаться.

Ангелочки дружно закивали и зашумели простуженными сиплыми голосами, каких Старописемский от них не ожидал.

– Побаловаться б, оно конечно, – сказал однорукий. Он сплюнул еще раз, целясь Старописемскому в левый глаз, но промахнулся.

– Тебе только и делать, что баловаться, – укорил его другой, с отколотым носом. – А мы тут порядок во Вселенной поддерживай. Создавай гармонию.

– Пошел на хуй, – ласково сказал ему однорукий. – Без тебя разберемся.

– А не кажется ли вам, дорогие коллеги, – обратился к присутствующим Гог, – что на потолке у нас чего-то не хватает? Самсинг миссинг, выражаясь языком стратегического противника. Что бы это могло быть?

– Люстру украли, – поделился наблюдениями приметливый Магог.

– Спиздили, – подтвердил охрипшим, пропитым басом однорукий ангелочек. – Уже какой год в темноте.

– Прискорбно, – вздохнул Гог. – Торлецкий, конечно, понял бы – по-человечески, так сказать, ибо сам был не чужд – отнюдь, но мы-то, коллеги, мы-то с вами не одобряем. Лепнина посыпалась, света нет, дырка в потолке. Что будем делать?

“Меры нужно принять”, – подумал Старописемский.

– Верно, дорогой Александр Первомаевич, – одобрил мысль старичка Гог. – Какие предложения? Смелее, смелее.

– Дыру заделать, – сказал Магог.

“Освещение восстановить”, – мысленно поддакнул Старописемский. Шею начало сводить от напряжения, словно ее загипсовали.

– Итак, поступили предложения заделать дыру и восстановить освещение. Предложения приняты единогласно, – подытожил Гог. – Ответственными за исполнение назначаются лица, подавшие предложения, – Александр Первомаевич и Магог Магогович. За работу, товарищи!

Магог вынул из кармана нож с длинным узким лезвием и двумя быстрыми точными движениями отсек Старописемскому уши. Взглянул наверх, где темнела дыра от люстры, причмокнул и отрезал старичку нос. Снова посмотрел наверх.

– Так войдет, – удовлетворенно кивнул Магог. – У них голова небольшая.

Он убрал нож в карман и легко подкинул обливающегося горячей липкой кровью Александра Первомаевича к потолку – навстречу ожидающему того черному отверстию. Старописемский полетел наверх, окруженный лиловым столпом света, и попал окровавленной головой точно в дыру из-под люстры. Он плотно вошел в дыру, как пробка в узкое горлышко бутылки, и повис, мелко суча в воздухе старческими ногами с узором синеватых вен, скрытых ветхими брюками. В левой руке Старописемский продолжал сжимать пластиковую сумку с ненужными более льготными лекарствами и кисломолочным продуктом.

– Что ж, дыру заделали, – удовлетворенно констатировал Гог. – Теперь восстановим освещение.

Он хлопнул в ладоши, и черный кабель, вмятый головой старика в дыру, зашевелился, зашипел, как змея, метнулся и – одним броском – проник Старописемскому в горло, ломая по пути хрупкие старческие зубы. Александр Первомаевич почувствовал, как кабель ползет, извиваясь, вниз по глотке, оттуда в пищевод – глубже, глубже, страшный черный зонд, пока его оголенный конец не уткнулся во что-то мягкое, влажное, ожидающее торчащие острые проводки. Проводки обмотались вокруг каких-то отростков внутри Старописемского и больно их стянули.

– Свет! – негромко потребовал Магог.

Свисающее с потолка тело Александра Первомаевича начало светиться – сперва слабо, затем сильнее, постепенно накаляясь, как вольфрамовая нить – ярче, ярче, ярче. Александр Первомаевич чувствовал нестерпимое жжение, бегущее по его телу, словно в нем горели нервы, но не мог даже стонать.

– Славная работа, – одобрил светящегося Старописемского Гог. – Лампочка Первомаича. Так – с освещением – безусловно торжественнее. Жаль, любезнейший, вы не можете видеть! – крикнул он висящему под потолком безголовому телу Старописемского. – Но уж поверьте на слово, голубчик: хорошо получилось. И без ненужных расходов.

“За что они меня? Я ж ничего такого…” – звучало в пылающем мозгу Старописемского. Он почувствовал, что тело облили чем-то влажным и жестким, быстро костенеющим, но не мог видеть чем: голова крепко сидела в дыре, и вокруг нее возились, шебурша в темноте, растревоженные мыши, живущие в потолочном пространстве.

– Ну почему обязательно за что-то? – досадливо воскликнул Гог, наблюдая, как тело старика покрывается прозрачным тонким стеклом. – Почему нельзя просто так? Мы же в Доме муз, в храме искусства в конце концов, а искусство – иррационально. Искусству свойственны интуиция, инстинкт, коли хотите, а не сухая выверенная логика, удушающий детерминизм. Почитайте Кьеркегора, что ли… Шпенглера почитайте.

– Шопенгауэр высказывался в пользу иррационализма, – поддакнул знаток философии Ибрахим Гафуров. – Бергсон также – Теория интуитивизма.

– Именно, – закончил дискуссию Гог. – Так что подумайте, дружище, время у вас теперь имеется – вечность.

Он засмеялся и звонко крикнул сучившему в воздухе ногами Старописемскому:

– Время обаятельной нечистой силы, “что вечно хочет зла и вечно совершает благо”, прошло, милейший; безвозвратно прошло. Нынче другие времена: хотим зла и совершаем зло. Что, согласитесь, по крайней мере последовательно.

– Вот-вот, – поддержал товарища Магог. Он задрал голову и пробаритонил: – Прости, отец. Не мы такие – жизнь такая.

И троица отправилась на второй этаж по широкой мраморной лестнице, освещенной дергающимся от боли под ослепительной хрустальной оболочкой Александром Первомаевичем Старописемским.

ТЕТРАДЬ ОЛОНИЦЫНА

Какой сейчас месяц? Хурам-сар: низкий порывистый влажный ветер с востока.

Все двенадцать монгольских месяцев обозначены числительными: месяц первый, месяц второй, месяц шестой. Удобно.

Хурам-сар – седьмой месяц. В колофоне “Сокровенного сказания” – “Монголын нууц товчоо” – сказано: “В седьмой месяц – Хурам-сар – день девятый произошло великое событие”. Это сегодня.

Хурам-сар. Восемнадцать лет назад, когда я сюда попал, был Цаган-сар. Белый месяц. Не перепутать бы.

Месяц – не так важно; главное, помнить годы: они быстро летят. Нужно помнить, в какой из них я что совершил. И совершить.

Если забуду – у меня имеется книга: там записана моя жизнь. Все, что случится. Например, сегодня: месяц Хурам-сар, день девятый, год 1202-й. Что у нас сегодня? Великое событие: казним татарских детей. Тех, что выше тележного колеса.

Смешно: знал бы Мансур. Или знал? Надеялся на что-то другое? Новая история? Он, однако, ничего не сказал нам с Агафонкиным про татар. А зря: больше всего я воюю с татарами – мог бы и предупредить.

Новая история.

Мне понравилась Квартира: ее наполненность пустотой. Ее обычность. Обыкновенность. Обыденность. Даже доехали мы туда обыденно: на метро. В переходе станции “Новогиреево” я остановился перед ларьком канцтоваров и купил бордовую тетрадь, в которую теперь записываю свою жизнь. Купил, чтобы писать в ней стихи, и радовался выгодной покупке: за 199 рублей и тетрадь, и приклеенный к ней скотчем пакетик с пятью шариковыми ручками.

На внутренней стороне задней обложки была напечатана типографская информация: кто, где, когда. Чуть ниже стояло: “Безопасно при использовании по назначению (для записей). Срок годности не ограничен”.

Использую по назначению. Из соображений безопасности. И надеюсь, что срока годности хватит.

Когда Агафонкин уговорил меня пойти с ним, когда я ему поверил, мне казалось, я попаду в сказочный замок, в Страну чудес: огнедышащие драконы, говорящие деревья, заколдованные принцессы. Вместо этого – просторная старая московская квартира без евроремонта. Все чисто, подновлено, но по-домашнему: видно, что полы циклевали сами, что обои поклеены неровно и кое-где пузырятся от того, что плохо разгладили по стене и попал воздух. Кран в кухне тек, капли шлепали в потрескавшуюся эмалированную раковину, но не равномерно – через равные промежутки времени, как положено каплям, а рвано, хаотично, спонтанно. Пожалуй, это было самым необыкновенным в Квартире.

Хотя заколдованная принцесса тоже случилась. Потом.

Мы с Бортэ живем хорошо – повезло. Как бы я жил с настоящей Бортэ? Кто знает. Я и видел-то ее полчаса. Джелме удавил ее арапником в знак уважения к беременности: смерть без крови. Оставшимся в живых после боя меркитам я предложил присоединиться к моему отряду. Согласились трое – хромой Чилед, высокий Тохтоа и меткий лучник Чильгир. Остальных мои нукеры выстроили в ряд и проскакали вдоль линии безымянных спин, соревнуясь, кто срубит голову с первого удара. Игра в кегли.

Новая история?

Агафонкин пришел в Дом ветеранов сцены морозной февральской ночью – не в свое дежурство. Мы дежурили в разные смены – сутки он, сутки я, сутки Валентина Петровна. Потом опять он. У меня выходило больше денег, потому что я также оформился уборщиком на полставки – делил с Валентиной. Получалось почти семнадцать тысяч: двенадцать как санитару и четыре пятьсот за уборку. То есть оклад санитара был шесть тысяч, но директор Дома Хазович доплачивал сто процентов за “напряжение” – работа с лежачими. Хотя лежачих было не так много.

Сто процентов за “напряженку”. Неплохо.

Я жил в ДВС бесплатно, питался со старухами, почти не тратил денег. Только по выходным. В выходные завтракал в общей столовой, садился на 20-й автобус или маршрутное такси 587 и ехал до станции метро “Новогиреево” – желтая ветка. На грязно-серых колоннах из мрамора – красные звезды в синем орнаменте по периметру. Как погоны моего отца: звезды на синем фоне. Только его звезды были золотыми.

Мне казалось, звезды на синем фоне – тайный знак, отзвук моего прошлого, подтверждающий, что в Новогирееве я на правильном месте. Мы, якуты, – суеверный народ.

Тогда я не знал, что настоящим знаком был мой обычный маршрут по выходным: желтая ветка до “Третьяковской”, затем переход на оранжевую “Новокузнецкую”, осторожно двери закрываются, следующая остановка “Китай-город”. Мой путь лежал в Китай. Тогда я не знал. А и знал бы – что б это поменяло? Можно ли вообще что-то поменять?

Мансур верил, что можно.

Мы сидели в большой комнате – в углу, на коричневой тумбочке, старый телевизор. В картонном ящике под круглым столом, застеленным клеенкой, сложены игрушки. Я постеснялся спросить чьи: возможно, Агафонкин был раньше женат, и жена покинула его, забрав ребенка. Агафонкин не рассказывал про свою жизнь ничего, кроме того что путешествовал во времени. И этого хватало.

Мне не нравились московские зимы: сырость, грязь, снег серыми клочками – старая вата – вдоль тротуаров. Пар от людей в метро. То ли дело зима в Якутии: чистый, вымороженный до синей пустоты, до звенящей хрупкости воздух: тронешь – сломается. Пустая тайга – снег выше пояса, пройти можно только на снегоступах – коротких широких округлых плетенках из ивовых прутьев. Прикрепляешь к валенкам на резинках – и пошел по любому снегу. Охотники покупали снегоступы из пластика: дольше служат. Но я не охотник, да и денег у меня не было: мы с отцом жили на его пенсию.

Мои снегоступы смастерил дядя Дормидонт. У него не было ног ниже колен: съела проказа. Он ездил по длинному, узкому, застеленному порванным сизым линолеумом коридору нашего барака на маленькой деревянной платформе с колесиками, которую сделал сам. На улицу его выносили только летом – когда растает. И то на крыльцо или рядом: тяжело нести. Сажали на тележку лицом к впадающей в озеро протоке, и он сидел на своих обрубках, мотая головой из стороны в сторону и слушая текущую внизу воду.

Ранней весной, пока ива по берегам протоки не поросла длинным острым узким листом, с обрыва можно было видеть бурулган: омут, вертящийся у места, где скорая протока впадала в медленное течение Вилюя. Если пройти к большому камню и, забравшись на него, встать прямо над бурулганом и смотреть вниз, не отрываясь и не моргая, протока могла показать твою будущую жизнь. Меня научила этому Л.

Я никогда не смог увидеть будущую жизнь, хотя подолгу стоял на шершавом, поросшем мхом камне, смотря на бешено крутящийся внизу бурулган. Возможно, я моргал. Или что-то еще. Что мешало мне увидеть будущую жизнь.

В снегоступах, кстати, есть неудобство: они не прокладывают лыжню. Ступаешь по снегу, скользишь, где можешь, но лыжни не остается: слишком большая площадь давления. Поэтому трудно возвращаться, найти дорогу домой. Так и я: ушел в снегоступах по времени, по чужой Линии Событий – не вернуться.

Да и зачем: мой дом здесь. Здесь и сейчас. Как говорил Агафонкин – здесь-сейчас.

Пространство Минковского.

Агафонкин пришел в Дом ветеранов сцены морозной февральской ночью. Я удивился – что ему нужно на работе в мое дежурство? – но ничего не сказал. Предложил чаю, он согласился, пить, однако, не стал. Долго сидел молча, держа кружку и разглядывая меня, щурясь, словно от яркого света, хотя голая матовая лампочка под потолком освещала дежурку слабо. – Иннокентий, – наконец спросил Агафонкин, – еще не забыли монгольский?

Проговорили всю ночь. Агафонкин объяснял существо времени – бесконечная лента настоящего, однажды запущенный ролик, – я слушал и пил чай с бергамотом. Этот чай я покупал на свои деньги: большая коробка – сто пакетиков, 225 рублей. Уходило за месяц: мы, якуты, пьем много чая.

Я плохо понял агафонкинское объяснение и поначалу испугался, что он сумасшедший. Или наркоман – нанюхался, обкололся и рассказывает про свои глюки.

Меня убедило, что он знал про меня все. Все. Словно прожил мою жизнь – невидимая тень, всегда за спиной: обернешься и не увидишь, потому что опять за спиной. Словно бегал со мною по поселку офицеров в Чойр-2, качался на качелях с Леной Голубевой (что с ней стало?) и сидел рядом на жесткой лавке с белой маской на лице в “уазике” санитарной службы 243-й авиационной дивизии 23-й Воздушной армии Забайкальского военного округа, когда сержант Целенко вез нас с отцом к поезду с закрытым вагоном особого назначения. Будто прожил со мною девять лет в Аhаабыт Заимката и слушал по вечерам, как старый Михай из большой – на десять человек – палаты в конце коридора играет на хомусе и тянет, подпевает, подвывает вибрирующей варганной мелодии:

Уруннуурэ дьиэлэрбэр

Урумэччи боуолларбын

Харалыыра дьиэлэрбэр

Харангаччы боуолларбын

– Что это за песня? – спросил Агафонкин. – Я, когда смотрел вашу Линию Событий, прослушал ее множество раз, но смысла, конечно, не понял. О чем пел Михай?

О чем пел Михай? “Уруннуурэ дьиэлэрбэр” – женская песня. Девушка обещает любимому:

В белом-светлом доме моем

Бабочкой бы стала я,

В черном-черном доме моем

Ласточкой бы стала я.

То есть какой бы ни был дом, не удержишь – улечу. Обычная женская история. Мне ли не знать.

Уруннуурэ дьиэлэрбэр…

– Зачем я вам нужен, Алексей?

В белом-светлом доме моем…

Агафонкин засмеялся. Он был похож на молодого Брэда Питта с вьющимися каштановыми волосами и влажными зелеными глазами.

– Иннокентий, – сказал Агафонкин, – как правило, мне удается объясниться с людьми в разных эпохах даже при отсутствии общего языка. Потому что они меня ожидают: хранят предметы – Объекты Выемки, данные им либо их предкам, и знают, что однажды за ними придут. И расплатятся за службу. Или ожидают Доставку. Одно из двух. В этом же случае мне нужно забрать Объект Выемки – юлу – у человека, который ничего не ожидает: с ним не было уговора на хранение. К нему пришел посторонний человек – Мансур – и дал юлу. Теперь являюсь я и требую ее отдать. Сложная ситуация; поэтому я предпочитаю иметь рядом кого-то, кто и выглядит, и говорит привычно для нынешнего хранителя юлы. Вы – моя страховка. Поможете объясниться, заберем юлу и обратно. Вернемся в тот же момент, откуда отправились. Никто и не заметит.

Врал? Знал? Планировал? Очень даже может статься. Я теперь никому не верю. Кроме Бортэ.

– А как с ним объяснился Мансур?

Харалыыра дьиэлэрбэр…

– Мансур? – Агафонкин отпил чай и поставил кружку на место – не понравилось? – А почему бы вам не спросить его самого? – Он обрадовался своей мысли, хотя, конечно, обдумал все заранее: – Приходите в гости, Иннокентий. Посидим, поговорим.

В черном-черном доме моем…

Мне понравилась Квартира: пустая тишина, простор, мало мебели. Мансур – в старых спортивных, лоснящихся от заношенности штанах и неподходящей к ним клетчатой рубашке – долго молчал, рассматривая меня, затем позвал Агафонкина на кухню и что-то ему сказал. Я услышал обрывок фразы “…как вариант”.

Может, тогда у Агафонкина и родился план?

Бабочкой бы стала я. Ласточкой бы стала я.

Не стану: отращивать крылья – для женщин. Наше дело – строить им дома, из которых они потом улетят.

Мансур поздоровался и спросил, хочу ли пить, есть. Я не хотел, но знал, что отказываться невежливо.

– Черный, без сахара.

– Сахара все равно нет, – грустно сказал Мансур. – Раньше Митек закупал, а теперь Алексей ни о чем не заботится. И денег не дает на хозяйство.

Кто такой Митек?

– Тебе дай, – покачал головой Агафонкин. – Ни сахара потом, ни чая. Ни тебя. Сам куплю, когда будет время. – Онвзял мою облепленную снегом куртку и повесил на вешалку в темноватой, с неровными стенами прихожей. У шкафа с раздвижными дверьми, где, должно быть, висела одежда хозяев, стояли высокие кавалерийские сапоги, какие я видел в кино про старую – досоветскую – жизнь. Агафонкин заметил мой взгляд, но ничего не сказал.

Мы сели в большой комнате: Мансур у застеленного клеенкой стола, я на диване. Агафонкин остался стоять, переводя взгляд с меня на Мансура и обратно. Все молчали. Квартира тоже молчала, только кран в кухне – кап. Кап-кап. Кап-кап-кап-кап. Кап. Было неудобно держать в руках чашку с чаем, а поставить – не на что. Так и сидел с чашкой в руках.

– Мансур, – попросил Агафонкин, – Иннокентий готов помочь нам забрать юлу. Он, однако, не совсем – и понятно, как еще? – верит моим словам. Сам понимаешь: путешествие во времени – нечто из области фантастики. Поэтому прошу тебя рассказать Иннокентию, что ты сделал с юлой. Что ты рассказывал мне.

Мансур ничего не ответил, словно не слышал. Сидел, глядя перед собой, чуть поверх моей головы, высматривая что-то, видимое ему одному, в грязных московских сумерках. Затем улыбнулся.

– Лучше один раз увидеть, – сказал Мансур. – Так быстрее поверит.

– Согласен, – кивнул Агафонкин. Он подошел к шкафчику между ослепшим телевизором и столом, открыл нижнюю дверцу и достал запечатанную бутылку водки. Поставил на стол. – Я подготовился.

Мансур весь подтянулся, напрягся, вытянул шею, словно пойнтер, делающий стойку на болотную птицу. Он смотрел на бутылку не отрываясь.

– Закусишь? – спросил Агафонкин.

– Можно. – Мансур открыл водку, понюхал бесцветный воздух у горлышка, поморщился. – Хотя так быстрее заберет.

Агафонкин вышел, постучал какими-то дверцами на кухне и вернулся с тарелкой, на которой лежала нарезанная подсохшая колбаса.

– Хлеб кончился, – сказал Агафонкин, поставив тарелку на стол рядом с Мансуром. Тот не ответил и как-то странно затих.

– Ты уверен, Мансур, что хочешь это делать? – спросил Агафонкин.

– Выпить-то? – Мансур засмеялся. – Уверен. А остальное – по необходимости.

Мансур допил чай из кружки и не торопясь налил ее до краев водкой. Выпил, обхватив пятерней, как стакан, и странно причмокнул влажными губами. Повертел кусочек колбасы в коротких, покрытых мелкими морщинками, пальцах, есть не стал, положил на тарелку.

– Значит, так, – сказал Мансур. – Жил-был мальчик. И звали его Темуджин.

* * *

Он не сразу нашел болото. Солнце слепило – запущенный в прозрачное низкое степное небо маленький оранжевый шар. Темуджин однажды видел такой – в отцовском становье на Сэлэнгэ. Ему было шесть зим.

Шар принесли странствующие чжуржэньские фокусники. У них были войлочные шапочки с кисточками и длинные, подбитые войлоком, халаты. Чжуржэни ели свою еду. Они хранили огненный шар в большой железной шкатулке с китайскими иероглифами, ползущими – причудливые пустынные ящерицы – сверху вниз. Или снизу вверх. У китайцев не разберешь.

За один малый балыш чжуржэни открывали шкатулку, и внутри – без кизяка и сухих веток – горел шар. Он горел сам по себе, день и ночь, освещая темноту в шкатулке – не для кого-то: горел для себя. Темуджин мог смотреть на горящий шар бесконечно, но у него не было денег: два малых балыша – мелкие серебряные монетки весом в три мискаля – он отдал чжуржэням в первый же день.

На третий день маленький Темуджин проснулся ночью, будто толкнули. Лежал с закрытыми глазами, пытаясь понять, что его разбудило. Было тихо, только младший брат Хачиун иногда плакал во сне. Хачиуну снились плохие сны, и мать привязывала ему на лоб горькую траву айтын – прогнать злых духов, навещавших Хачиуна в ночное время. Трава оставляла желтое неровное пятно на лбу и не помогала.

Темуджин знал, почему не спит: хотел видеть шар. Холодный свет забрался под веки и звал к себе. Он уже дважды ходил к чжуржэням и просил показать шар в долг, но старший, с длинным лицом и белыми волосами, только покачал головой:

– Сын Есугэя, – сказал старый чжуржэнь, – найди малый балыш и приходи.

Его звали Джианю – Построение Вселенной. Хорошее имя для фокусника.

Темуджин лежал в мохнатой темноте отцовской юрты и знал, что не может не увидеть шар. Поднялся и босым вышел в степь. Ночь потрепала его по волосам, коснулась глаз сухим холодом, и он стал лучше видеть. Луна – желтый ущербный диск – криво висела над землей его отца – землей борджигинов. Его землей.

Темуджин скользнул в чжуржэньский шатер и замер: все спали, ровное дыхание здоровых людей. Огонь в обложенной камнями яме беззвучно горел, и от него шел душный запах сухого кизяка. Темуджин помнил, где стояла шкатулка с иероглифами: на красном китайском сундуке с другой стороны печи. Он подошел к шкатулке и погладил холодную дверцу, ощупав металлические китайские знаки, ползущие вверх-вниз. Он подумал, что иероглифы могут превратиться в ядовитых змей и ужалить его. “Пусть жалят, – решил Темуджин. – Пусть жалят, но покажут шар”. Он прижал ладонь к холодному металлу и закрыл глаза.

Иероглифы не ужалили. Темуджин открыл глаза и потянул дверцу на себя.

От шара не шло тепло: только свет. Он горел холодным огнем. Темуджин стоял, застыв, замерев, не отрывая взгляда от ровного свечения. Показалось, что внутри шара шевельнулся кто-то маленький, черный – точка, словно пролетела весенняя муха. Он сощурил глаза, пытаясь разглядеть, кто прячется в шаре. Черное снова мелькнуло, и Темуджин вздрогнул. Его тронули за плечо.

Джианю смотрел не на Темуджина, а на огонь в шкатулке. Какое-то время они стояли молча, затем старый чжуржэнь закрыл дверцу. Он вывел Темуджина из шатра с пришитыми косыми тибетскими флагами. Сел на деревянное верблюжье седло, лежавшее на земле. Темуджин остался стоять.

– Сын Есугэя, ты принес плату – малый балыш? – спросил Джианю.

Темуджин покачал головой. Он думал о том, что сделает отец, когда фокусник расскажет ему утром, как Темуджин забрался в чужую юрту. Побьет камчой? Отдаст в рабство чжуржэням?

– Я должен был видеть шар, – сказал Темуджин. – Я отработаю, овгон-гуай: буду ходить за твоими верблюдами. Чистить шатер. Носить твои вещи.

Джианю засмеялся. У него был молодой смех, похожий на лунный свет.

– Сын Есугэя, – Джианю взял с холодной земли камешек и бросил его в воздух: – слушай.

Темуджин слушал: ночь ворошила высокую летнюю траву да тихо ржали кони на ночном выпасе. Ничего.

– Где камень? – спросил Джианю.

Темуджин понял, что не слышал шлепка камня о землю. Словно тот взлетел в темное небо и не вернулся. Темуджину стало страшно: он много раз бросал камни и знал, что они всегда падают вниз.

– Где камень, овгон-гуай? – тихо спросил Темуджин.

Джианю показал на небо. Темуджин поднял голову, и его пробрал холод от сияющих в степном небе ярких низких звезд. Небо состояло из холодных огней, глядящих на Темуджина. Каждый из огней был маленьким шаром, вроде того, что жил в чжуржэньской шкатулке. Огни нельзя было сосчитать, но Темуджин знал, что звезд теперь на одну больше.

– Свет шара – холодный свет, – сказал Джианю. – Наши желания горят, манят, зовут холодным светом, но не греют. Мы можем им следовать, и нам будет казаться, что мы взлетели на небо и стали звездой, но мы, – Джианю щелкнул пальцами, – мы останемся камнем.

Темуджин почувствовал шелест воздуха у щеки и затем услышал шлепок о твердую промерзшую землю. Он нагнулся и потрогал маленький холодный камешек, откатившийся к его босой ноге.

– Воля важнее желаний, – сказал Джианю. – Она творит мир.

Старый фокусник поднялся и пошел в шатер. Он закрыл полог, оставив Темуджина под холодным светом низких звезд. Их было на одну меньше.

Сейчас, вспоминая ту ночь и жмурясь на оранжевый диск в небе, Темуджин думал, что солнце – не огненный шар из шкатулки: солнце греет. Солнце для всех. Впрочем, до конца он не был уверен.

Темуджин хотел есть. Он не ел два дня: с тех пор как бежал. Последний раз он пил вчера на закате, когда набрел на чахлый ручеек в роще с кривыми низкорослыми степными деревьями. Темуджин лег прямо в воду, погрузив лицо до губ, и долго, осторожно пил, всасывая грязную влагу через рваный рукав старого дээла, чтобы в рот не попали легкая речная взбаламученная земля и лиственная крошка. Пить иначе он не мог: мешала колодка.

Колодку – два куска дерева, стянутые на шее, – повелел надеть хан Таргутай-Кирилтух, державший его в плену. Первый год плена Темуджин жил без колодки, и на него не обращали внимания – мальчишка, тринадцать лет. Его хорошо кормили, если он хорошо работал. Если работал плохо, били камчой и не кормили. В такие дни, по вечерам, старый безносый сельдуз, живший с ним в юрте, тайком приносил кислое кобылье молоко и бараний жир, прилипший к осклизлым стенкам казана, в котором варили чай. Темуджин ел мало – хватало.

Отца, Есугэя, отравили татары. Позвали на пир в свое стойбище в Церцерской степи и подмешали плохой травы в его хар-шол – черный суп из баранины. Отец тоже почернел после смерти, как высохший саксаул; Темуджин видел такой саксаул в дальнем южном кочевье три года назад.

Он привык к плену. Темуджин не знал, жива ли мать, Оэлун: ее не было в становье Таргутая: он не взял ее в наложницы. Старая, не нужна. Возможно, она пряталась в поросшем лесом нагорье реки Онон вместе с его младшими братьями Хасаром, Хачиуном и Темугэ. Или умерла. Он не знал и вспоминал ее все меньше и меньше. Даже олхонутские песни, что она пела ему маленькому, больше не помнил. Темуджин привык быть рабом и потихоньку забывал жизнь до плена: она подернулась пеплом – догоревший костер. Будет тлеть потихоньку, пока ночной холод не приморозит прячущиеся в остывшей золе угольки.

Получилось иначе: налетел свежий ветер и разжег угли. Разметал – степной пожар. Новая жизнь.

В тот день Темуджин чистил копыта лошадям. Работа несложная: становишься спиной к голове лошади, поднимаешь копыто и вычищаешь коротким железным крюком набившуюся в стрельчатые углубления грязь, мелкие камушки, обломки веток. Обтираешь старым мягким войлоком – и следующее копыто. Он почти закончил, когда подвели гнедого жеребца хана Таргутая. Великая честь.

Темуджин не сразу заметил человека – тот стоял за маленькой юртой, в которой жили рабы. Чужой и одет странно: длинный сельдузский халат, голова не покрыта. На ногах не сапоги, а что-то диковинное: обувь на тесемках.

Человек был не монгол. И без оружия.

Темуджин слышал, что далеко на западе – к северу от великой Сэлэнгэ за Землей Хэнтэй – живут люди с круглыми глазами. Сам не видел и не особо верил. Теперь он смотрел на круглоглазого человека. Тот кивнул, улыбнулся.

Темуджин наклонил голову: взрослый человек. Рваный, грязный, круглоглазый, но взрослый. Требует уважения.

– Сайн байна уу, овгон-гуай.

– Сайн байна, миний хуу, – медленно, со странным акцентом ответил круглоглазый. – Я вижу, Темуджин, сын Есугэй-багатура, чистит копыта жеребцу хана Таргутая, захватившего земли его отца?

Он сказал это по-тюркски. Его речь была понятна, но другая, чем у татар, от которых Темуджин выучил тюркский. “Уйгур? – подумал Темуджин. – Не уйгур: не выглядит, как уйгур, и говорит иначе. Кто он? Откуда?”

Темуджин наклонил голову и ничего не сказал. Что тут скажешь.

– Темуджин, – человек подошел ближе. – Твоя мать жива. Твои братья живы. Я могу тебя к ним взять. Если хочешь стать ханом, как твой отец. Если нет, оставайся и чисти копыта лошадям нукеров Таргутай-Кирилтуха. Будешь хорошо работать – дадут остатки еды. Как пастушьим собакам.

Темуджин не ответил. Он смотрел вниз, на копыто гнедого жеребца у себя в руке. Затем поднял глаза: круглоглазого уже не было. Дым от кизяка, которым топили в юрте, висел в небе – белесый человек без лица.

“Показалось”, – подумал Темуджин. Он смотрел, как бьется тонкая жилка на голени жеребца, чувствуя ее движение, ток крови у себя в руке. Жеребец был не монгольских кровей, а обмененный – пригнали пуштуны, шедшие караваном из Нангархара в Китай. Высокий – выше местных мохнатых лошадок, с тонкими сухожилиями и узким крупом. “Потому так быстро скачет, – подумал Темуджин. – Мало веса сзади – легко нести”. Он любил этого коня.

Темуджин воткнул в бьющуюся под пальцем жилку железный крюк и рванул на себя. Кровь, подкожное мясо. Не будет больше скакать.

Почему он это сделал? И не хотел – конь-то при чем…

Его долго били, привязав к поставленному на камень седлу: сначала камчой, потом постромками, резавшими кожу и мышцы спины. Темуджин кричал, пока мог кричать, потом стих и только хрипел – тоненько, как ветер в узкой щели. Затем перестал.

Он смутно – словно сквозь пустынное марево – видел, что Таргутай-Кирилтух подошел к нему и вынул короткий нож. “Зарежет”, – понял Темуджин и обрадовался: можно заснуть и не чувствовать боли. Таргутай взвесил нож на ладони, словно собирался его обменять, и взял мальчика за подбородок, задирая голову и открывая мягкое грязное горло – перерезать.

Темуджин понял не все, что сказал подошедший Жамьянмядаг – командир нукеров хана. Он то и дело проваливался в вязкую теплую грязь, какая остается от высохшей воды под твердой земляной коркой, в грязь, впитывавшую его боль, и хотел провалиться в нее навсегда. Он, однако, понял, почему его нельзя убивать: убьют – начнется война с побратимом его отца, вождем кэрэитов Тоорил-ханом. Пока он жив, Тоорил-хан не нападет на Таргутая: Темуджин – заложник. Великий Хан прав: борджигинский щенок заслужил смерть, но убьет его Таргутай – жди кэрэитских нукеров. А с ними и джаджиратов. Жаль жеребца. Но завоеванные в боях земли жаль еще больше. Мы одни по эту сторону Сэлэнгэ: кидани далеко, меркиты еще дальше. На татар надежды нет: пообещают подмогу, а сами подождут конца битвы и добьют проигравших. А потом и ослабших от боя победителей. Заберут добычу и продадут в Землю Цзинь.

– Его жизнь – твоя, – сказал Жамьянмядаг. – Ты – большой хан. Поступай как хочешь. Убьешь – война. Оставишь жить – обменяем на мир с Тоорилом и табун лошадей.

Таргутай-Кирилтух выслушал нукера молча. Вложил нож в кожаный чехол на поясе из звонких китайских монет и, подняв голову Темуджина еще выше, плюнул ему в лицо.

Темуджина снова стали пороть постромками, и он ускользнул в теплую грязь, где не было боли – только тьма.

Темуджин проснулся ночью от холода и не сразу вспомнил, что случилось. Было неудобно лежать на животе, что-то жесткое врезалось в сломанные ребра. Он хотел встать и не смог: был привязан к жесткому деревянному седлу посреди становья. Спину словно облили огнем. Темуджин не стал плакать: боялся, услышат и снова примутся бить.

Ночь пахла холодом. Темуджин потянул воздух и почувствовал сладковатый теплый запах. Запах шел от его одежды: он помочился в штаны, когда пороли. Или когда спал. Все равно. Он снова заснул.

Утром Темуджина разбудили и одели на шею деревянную колодку. Теперь он не мог поднять руки к лицу. Не мог сам есть, пить или смыть засохшую грязь. Его кормил старик-сельдуз.

Спина превратилась в кровавые струпья, к которым нельзя прикоснуться. В струпьях завелись белые личинки, и Темуджин чувствовал, как они его едят. Темуджин плакал от боли, когда никто не видел. Старый сельдуз обложил его спину короткими мясистыми листьями, вымоченными в кобыльем молоке. Стало болеть еще больше.

Темуджин хотел умереть. Убить себя мешала колодка: он боялся не попасть ножом в сердце, а до горла дотянуться не мог. Резать живот не решался: не раз видел, как собаки ели кишки, вывалившиеся у еще живых нукеров с распоротыми в бою животами: долгая, плохая смерть.

Круглоглазый появился на третий день – ждал у ручья, откуда носили воду. Он вышел из-за большого, поросшего мхом камня на северной стороне ручья: старый сельдуз уверял Темуджина, что в камне спит абааhы – злой дух. Сельдуз считал, что у камня нужно поставить столб-сэргэ и построить обоо тахилга – святилище, где можно приносить жертвы Хухэ Мунхэ Тэнгэр – Божеству – Создателю мира. А то абааhы проснется.

Темуджин оглянулся: их никто не видел. Он решил не заговаривать с круглоглазым первый: если тому нужно, пусть говорит. Думал, что старик – степной дух, эжин; сам скажет, что нужно.

– Темуджин, минии хуу. – Круглоглазый оперся на камень, в котором спал абааhы. – Темуджин, мальчик, время стать мужчиной. Время жить свою судьбу.

Темуджин понимал не все, что тот говорил: у него была странная речь – как у татар и уйгуров, но по-другому. Он, однако, понял, что ему предлагают бежать.

– Уходи сегодня ночью, – велел человек. – Иди в темное время – днем хоронись в траве. Держись против солнца. В двух переходах на восток – болото. Буду там тебя ждать.

– Кто ты, овгон-гуай? – спросил Темуджин. – Отчего мне помогаешь? Тебя прислал Тоорил-хан?

Круглоглазый засмеялся.

– Я – бог Тенгри, – сказал человек. – Я – Хухэ Мунхэ Тэнгэр. Беги к болоту, и я сделаю тебя Великим Ханом – повелителем мира. Дам во владение землю от Сэлэнгэ до большой соленой воды, где заходит солнце. И землю чжурчжэней Цзинь тоже дам. Твои враги будут пугать твоим именем детей. Твой народ присвоит тебе новое имя: Великий Хан – Чингисхан. Страшный воин. Обещаю: это наш с тобой завет.

Он повернулся и зашел за камень. Темуджин за ним не пошел: нужно было поить овец.

Он бежал в ту же ночь.

– Он бежал в ту же ночь. – Мансур посмотрел в пустую кружку, откусил маленький кусочек колбасы, медленно прожевал и проглотил. Взял еще один. – Я ждал Темуджина у болота, но он не пришел в назначенный день – опоздал. Когда я вернулся утром, он уже сидел в болоте всю ночь, прячась от нукеров Таргутая, – они обскакали гнилую воду стороной, не заметив его: он дышал под водой через камыш.

Агафонкин включил свет в комнате – три рожка старой люстры. Горели только две лампочки – два желтых круга, рассеивающих мягкий свет по беленому с синькой потолку. “Нужно поменять, – лениво подумал Агафонкин. – Митек бы уже поменял”.

Ему было странно заботиться о Квартире: Митек незаметно, без слов, устраивал их жизнь. Они – Матвей, Мансур и Агафонкин – привыкли к этой устроенности быта, к обслуженности и не замечали митьковской заботы. Лампочки горели, обед ждал на кухне, продукты – в холодильнике. Теперь все нужно самому.

– Как он нас не видел? – спросил Иннокентий. – Мы же стояли там, рядом. Как он нас не видел?

Олоницын, бледный, теребя острую жидкую бородку, смотрел на Мансура. “Пробрало, – подумал Агафонкин. – Он никогда раньше не испытывал интервенцию. И я не предупредил. Нужно объяснить”.

– Это не по-настоящему. То есть по-настоящему, но не как вы думаете. – Он обернулся к Мансуру: – Скажи ему.

– Это по-настоящему, – сказал Мансур. – Вы там были, Иннокентий. Но где там? Вы были в моем воспоминании о том, как я – тридцать лет назад – нашел Темуджина. Или девятьсот лет назад, в зависимости от точки зрения. Нашел и убедил бежать из плена.

“Так вот что такое интервенции, – удивился Агафонкин. – Как, оказывается, просто. А Матвей и Платон все спорили – настоящее-ненастоящее. Все оказалось по-другому”.

– Какое воспоминание? – Олоницын потряс головой, пытаясь избавиться от стоящей перед глазами картинки. – Я там был. Когда мальчика били вожжами, на меня летела его кровь – я близко стоял.

Он вытянул сжатые в кулаки руки и осмотрел рукава серого дешевого свитера, ожидая найти кровь Темуджина.

Он был растерян, потерян, не понимал, что произошло. Агафонкину стало его жалко.

– Мансур, не томи человека. Расскажи как есть, – попросил Агафонкин.

– А как же тайна, урус? – засмеялся Мансур. – Непознаваемое? Суть реальности? Как говорил наш мудрец Платон? Иллюзорность реальности и реальность иллюзии. Вот. Что такое интервенция, Мансур? О, мудрейший, откуда я знаю – я, темный татарин. Мне бы выпить и забыться. Заснуть. И видеть сны, быть может. А-а, это сны Мансура, не так ли, Матвей Никанорович? Ни в коем случае, уважаемый Платон, это скорее его представления о других формах реальности, не так ли? Не могу, не могу согласиться, уважаемый Матвей Никанорович, поскольку эти представления имеют материальное воплощение: они остаются и после того, как он трезвеет. Это – массовая галлюцинация, не так ли? Вы удивляете меня, Платон: материальная галлюцинация? Это, думается мне, скорее проекция других измерений, не так ли? – Мансур хрипло рассмеялся: – Нет, не так.

“Эк его, – удивился Агафонкин. – А я думал, он не слушал их споры. Слушал. И очень внимательно”.

– Довольно, – сказал он вслух. – Объясни Иннокентию, что это было.

Мансур налил себе полкружки водки и быстро выпил, словно его мучила жажда. Достал из кармана пачку сигарет “Астра”, вынул одну, размял мягкий конец без фильтра, закурил.

“При Митьке не курил бы в Квартире, – подумал Агафонкин. – Митек на лестницу выгонял”. Он хотел сказать Мансуру потушить сигарету, но было лень спорить. Лучше потом открыть форточку – проветрить.

– Пока была юла, я мог путешествовать в разные варианты возможного, – начал Мансур. – Если, конечно, юла соглашалась меня туда взять. Я отдал юлу, но сохранил способность воссоздавать свои путешествия для других. Брать их туда, где уже бывал. Как зрителей.

– Стало быть, то, что мы называли “интервенции”, – сохраненные компьютерные файлы, – предположил Агафонкин. – Или видео. И ты можешь их показать.

– Именно, – подтвердил Мансур. – Показать могу, изменить – нет. Так сказать, без права пересъемки. Посмотреть – пожалуйста, руками не трогать. И – опять же – нужен алкоголь.

– Я там был, – тихо сказал Олоницын. – Я видел. Стоял рядом с одноглазым, который порол Темуджина вожжами.

– Постромками, – поправил Агафонкин. – Вожжи – часть упряжи, чтобы править лошадью. А постромки передают тягу с хомута на валки повозки. Темуджина били постромками.

Он, как-никак, служил в кавалерии.

Мансур затушил сигарету о тарелку с колбасой, засыпав круглые кусочки пеплом. “Это уж слишком, – возмутился Агафонкин. – Нужно прекратить безобразие”. Он ничего не сказал.

– Я помог Темуджину выбраться из болота и снял с шеи колодку. – Мансур подавил, проглотил кашель – глухой рокот в горле. – Только рассвело – было раннее утро. Развел костер из сырых листьев – маленький огонь, и дым не так видно: утро – туман над степью. Рассказал, где найти мать и братьев. Велел не идти к Бортэ, невесте: его будут искать в кочевье ее отца Дэй-сечена. Мы подождали, пока его друг – старый безносый раб-сельдуз Сорган-Шира будет проезжать мимо с телегой, как я велел, и спрятали Темуджина под настриженной овечьей шерстью. Они уехали, и я вернулся обратно.

– Почему он тебя слушал? – спросил Агафонкин.

– Как? – удивился Мансур. – Я же бог Тенгри. Создатель всего сущего, реальность, у которой нет начала и конца. Я – Вечно Синее Небо, дарующее жизнь и охраняющее человеческий род. Как же ему меня не слушать? Меня – Хухэ Мунхэ Тенгер?

– Это понятно, – поморщился Агафонкин. – Я спрашиваю, как ты его убедил, что ты – бог Тенгри.

Мансур засмеялся. Сунул руку в карман и достал дешевую пластиковую зажигалку красного цвета. Чиркнул колесиком – маленький прерывистый огонек.

– Я разжег костер без огня, – сказал Мансур. – Вернее, протянул руку – нет, божественную длань – к охапке сырых листьев, коснулся и послал в нее огонь. Чудо, достойное божества. Кто осмелится ослушаться бога, командующего огнем? Особенно когда тебе четырнадцать и бог только что снял с твоей натертой шеи колодку. Накормил и отправил к семье. И, главное, вместо жизни раба дал тебе новую жизнь, великую миссию: завоевать мир. Подарил в помощь священное веретено.

– Священное веретено? – Олоницын потер виски. – Что вы ему дали?

– Как что? Юлу, конечно. Я наказал Темуджину отвоевать обратно земли Есугэя, собрать армию и идти на запад, а не в Китай. Объяснил, что если солнце каждый день стремится на запад, значит, и он должен стремиться на запад. Солнце показывает путь. Если он будет ему следовать, станет как солнце – человек-бог. Небесный воин. Властитель мира. И прочая хуйня.

Он с улыбкой посмотрел на Агафонкина, затем на Олоницына. Снова чиркнул зажигалкой, прищурился на огонь.

– Властитель мира. Кто ж этого не хочет? Особенно в четырнадцать. И все, что нужно, во время похода на запад – закрутить юлу. Священное Веретено Судеб. Дар Тенгри.

Мансур рассмеялся и добавил:

– Сегодня – раб с колодкой на шее, завтра – повелитель Вселенной. Кто был ничем, тот станет всем. Нам ли не знать, урус.

– Зачем? – спросил Олоницын. – Я, возможно, не очень понимаю… Не так хорошо знаю историю… Почему на запад? Они ведь и так пришли на Россию. Триста лет ига.

Мансур удивленно посмотрел на Олоницына. Он вскочил со стула – потертый жизнью испитой человечек с желтыми пятнами никотина на пальцах. Агафонкин никогда не видел его таким оживленным.

– Подумайте, Иннокентий, герой Земли Русской, святой защитник Руси Александр Невский от кого ее защищал? От татар? Ни в коем случае: он защищал Русь-матушку от Ливонского Ордена и от тевтонских рыцарей. И кто ему помогал? Хан Батый! От тевтонов, от ливонцев, от любимой вами Европы! А вовсе не от Орды. Вот вам и иго!

Мансур взъерошил жесткие короткие волосы, снова вытащил сигареты, но курить не стал.

– Задача, которую я поставил перед Чингисханом, – не покорить Россию. Задача – уничтожить Европу. Чтоб Европы не было. Совсем. Ее, по сути, и нет: так, окраина Азии, спрятавшаяся от нас за горами и проливами. А не будет Европы, не будет и европейского лобби на Руси. Подумайте: одна азиатская империя – не евразийская, нет! – азиатская, и чтобы никакого раздвоения, ничего сборного, составного, никаких двух корней: не Евразия – Европа и Азия, нет! Азия! Азия! – Он стукнул ладонью по столу и посмотрел на Агафонкина и Олоницына – согласны ли.

Те молчали.

– Представьте Улус Джучи, – мечтательно сказал Мансур, – ставший не окраиной, а центром монгольской империи. Столица Сарай-Бату, но не у Астрахани на могучей реке Ахтубе, а, скажем, на месте Марселя. Или Барселоны. А Каракорум – восточный фланг: контроль над Китаем и Средней Азией. Империя от Атлантического до Тихого океана. Как Америка.

Агафонкина мало интересовала судьба Европы, тем более что она, насколько он знал, осталась на месте. Его интересовало, почему у Мансура не получилось: он ведь оставил Темуджину юлу. Но спросил – пока – о другом.

– Не страшно тебе брать на себя такую ответственность: менять миллионы судеб? Переписывать историю?

– Ну и хуй с ней, – засмеялся Мансур. – Будет новая история: только лучше.

– Возможно. Но так – известно, что случилось, а с новой историей мы не знаем, что произойдет с человечеством.

– Ты прав, урус, – охотно согласился Мансур. – Мы не знаем, что будет с новой историей. Зато знаем, что со старой историей мы в говне.

* * *

Свет, пропитанный поздним, тягучим, как мед, временем ленивого утра, заполнил собой конец сна, залил, затопил молочным облаком, и все, что случилось во сне, утонуло в белесом тумане. Призраки людей, населявших Катин сон, растворились, расплылись – дымка, таявшая во все явственнее проступающей, наступающей реальности дня. Катя потянулась под одеялом и сжала веки покрепче, но уже знала: пришло время проснуться. Она вздохнула, открыла глаза, улыбнулась новому дню и не сразу вспомнила, что ее сердце разбито.

Одна. Осталась одна. Катя решила не умываться.

Кухня встретила ее, словно все было как прежде, словно Катина жизнь не разрушена, не сметена на старый грязный совок и выброшена в помойное ведро – мусор, ненужная шелуха прежнего. Все в кухне отрицало случившееся, врало, убаюкивало: жизнь продолжается, жизнь продолжается, хотя ничего не продолжалось – все закончилось, и навсегда. Она знала, что Алеша не вернется. Не вернется и муж Саша.

Одна.

Катя поставила на плиту большой, натертый заботливой Глашей до блеска чайник и зажгла конфорку. Глаша любым домашним чистящим средствам предпочитала зубной порошок “Мятный”, оттого парамоновская металлическая утварь пахла свежестью и утром. Запах этот проникал в борщ с сахарной косточкой, так любимый Александром Михайловичем, и в кисло-сладкое жаркое с черносливом, и даже в утреннюю яичницу-глазунью, вкусный сытный аромат которой был способен, казалось, перебить все другие запахи. Парамоновы привыкли и не возражали. Их домашняя жизнь пахла свежей мятой, что не так уж плохо: ведь Глаша могла чистить посуду, например, уксусом, и тогда жизнь Парамоновых была бы пропитана неприятной тревожной кислинкой.

Спичка не хотела зажигаться, и Катя, забрав назад длинные волосы, осторожно прикурила от огня на плите. Затянулась – первый дым натощак – о как сильно – и позволила смолистому теплу проникнуть в горло и легкие, раствориться внутри. Она задержала наполненное табачным дымом дыхание, дождавшись легкого, приятного головокружения, и медленно – узкой длинной струйкой – выдохнула дым. Провела упругим розовым языком по нёбу, слизывая остатки никотинового вкуса – как варенье, как нерастаявшее мороженое. Закрыла глаза.

Курение производило на Катю оргазмический эффект, и оттого она не думала бросать, хотя знала: плохо для горла. Певцы не должны курить. Как и певицы. Впрочем, Катя делала многое, что не должна была делать, и не сильно тревожилась.

Она заварила засыпанную в синий с красными цветами чайник черную стружку грузинского чая “Экстра” и уселась на Глашину кушетку, подобрав под себя ноги. Катя затянулась и стала думать о будущем.

Она была беременна. Катя не знала точный срок, но подозревала, что больше шести недель. Она знала, что беременна от Алеши: они с мужем жили пять лет, и Катя не беременела ни разу ни от мужа, ни от других случавшихся в ее жизни мужчин. Она начала подозревать, что не может забеременеть, но не слишком переживала: Катя не то чтобы не хотела детей, а просто не думала об этом. Хотя время шло: ей исполнилось двадцать шесть, и – как говорила тетя Вера – часики-то тикают.

Тетя Вера.

Часики действительно тикали, вернее, не часики, а большие напольные часы в шкафчике из темно-орехового дерева со стеклянной дверцей. Часы стояли в столовой их дома в поселке художников Сокол – напоминание о прежней жизни, что закончилась навсегда. Тетя звала их “буржуйские” и уверяла, что если бы в 36-м, когда кооперативное строительство в стране было свернуто и дома поселка художников перешли в собственность города, к ним бы пришли с обыском, их бы обязательно – не-пре-мен-но катрин – посадили. По признаку классовой чуждости.

– Тогда многих, многих в поселке сажали, Катрин, – рассказывала тетя Вера, накладывая Кате смородиновое варенье в маленькую розетку с хрустальными гранями-рубчиками. – Ты не помнишь: тебе было шесть.

Катя, однако, помнила – сквозь туман времени, – как выбежала утром в маленький, заросший сад, покрутилась, повертелась и увидела закрытые ставни соседнего дома. В этом доме жила семья художника Янека. У Янеков не было детей, только овчарка Пират и две кошки, оттого Катя часто бегала к ним играть. Теперь дом стоял пустой, лишь одна из кошек лениво облизывала себя на застекленной веранде. Кошка не расстраивалась из-за пропажи хозяев: она верила, что в ее жизнь придет кто-то новый и нальет в блюдце свежее молоко.

“Я как эта кошка, – подумала Катя, запивая папиросный дым горячим чаем. – Оближусь, приглажу шерстку и подожду другого хозяина”.

Она заплакала, неожиданно для себя, и поперхнулась дымом. Сунула папиросу в большую хрустальную пепельницу, не затушив до конца, и бросилась на кушетку, зарыдав – некрасиво, взахлеб, растирая глаза до красноты мягким рукавом шелкового халата. “Красная вся, наверное, – подумалось Кате сквозь плач. – И из носа течет. Видел бы меня сейчас Алеша, точно б не вернулся”. Ей стало смешно, а затем еще горше, еще жальче себя, и Катя заплакала сильнее, не надеясь ни на чье сочувствие: ведь никого, кроме нее, в квартире и не было. Она была одна – кошка на веранде пустого дома. Оставалось найти новый дом. Или охотиться самой.

Дом Янеков простоял пустой всю осень – слепые окна не отражали солнечный свет, словно боялись, что это запрещено. Муж тети Веры – художник Милослав Никольский, рисовавший портреты ответственных партийных работников, выходя в сад, старался не замечать запертого соседнего дома. Каждое утро – тетя Вера и Катя еще спали – он уходил наверх – в светлый мезонин, в мастерскую, и писал маслом советских вождей. Пару раз в неделю приезжала большая черная машина, дядя Милослав грузил мольберт, папку с набросками, холст, краски и отправлялся рисовать с натуры: кто-то из вождей находил время попозировать. Когда дядя Милослав возвращался домой, он ничего не рассказывал: уходил к себе в мастерскую наверх и закрывал дверь. Тетя Вера делала большие глаза, показывая на потолок, и шепотом – хотя от кого было прятаться? – говорила маленькой Кате:

– Творит. Этих пишет. Бессмертное искусство. – Она вздыхала и добавляла: – А часики, часики-то тикают.

Первый год, когда ее привезли в поселок Сокол, Катя спрашивала про родителей, но вскоре перестала: тетя повторяла одно и то же: уехали по работе. Надолго. Давай поиграем. Давай почитаем. Давай погуляем. Куда, почему, зачем? Оставили одну? Бросили? Впрочем, об этом Катя в шесть лет не думала, не думала и потом: она выросла в доме Никольских, все реже вспоминая жизнь с родителями – вечно занятого партработника-отца и красивую, высокую мать – младшую сестру тети Веры. Она перестала ждать, что родители ее заберут, и позже, привыкнув к жизни у Никольских, начала этого бояться. Ей казалось, ее жизнь в Москве была много лучше, интереснее, чем прежде, и Никольские любили ее больше. Дядя и тетя ее баловали, разрешали поздно ложиться спать, да и сами ложились поздно. К ним часто приходили гости – тоже художники. Они много смеялись и пили легкие, хмельные грузинские вина, иногда – когда она стала старше и грудь округлилась под кофточкой, – давая попробовать ей, – вера ради бога это же сок просто сок – и Катина жизнь в поселке Сокол текла, заполненная весельем, шумом, вкусом ранней смородины и ранних влюбленностей, запахом красок и духов. Когда она пошла в школу, все удивлялись, что они живут в отдельном деревянном доме: все в классе делили коммунальные квартиры с длинными общими коридорами, заставленными не вошедшими в комнаты чужими вещами.

Что родителей расстреляли, Катя узнала после школы, когда пришло время поступать в институт. Нужно было заполнить анкету, и графу о родителях нельзя было оставить пустой. Тетя Вера долго смотрела на анкету, выданную Кате в Гнесинке, словно надеялась, что графа о родителях исчезнет под ее взглядом.

“Тете Вере позвонить? – подумала Катя, запивая слезы горячим сладким чаем. – Что я ей скажу? Что беременна от любовника, а он меня бросил? Что все рассказала мужу, и он тоже ушел?”

Катя зажгла очередную папиросу, затянулась и вспомнила, что ничего тете Вере не скажет, поскольку тетя умерла три года назад по дороге домой от метро. Шла по улице Алабяна, вдруг села на землю и умерла. Но сумку не выпустила.

Часики дотикали.

Катя проглотила дым и решила, что нужно вымыть голову и накраситься. Она помнила о дневной репетиции и вечернем спектакле и о том, что занята в обоих актах. Жизнь все-таки продолжалась: волосы грязнились, спектакли игрались, папиросы заканчивались, и осознание этого ритма неожиданно успокоило Катю, убедив в нерушимости мира, как, должно быть, наших предков успокаивала раз и навсегда заведенная смена сезонов: конец одного означал начало следующего.

Катя любила новое: оно могло быть лучше прежнего. Она потушила папиросу, открыла форточку и, оставив недопитый чай на столе, пошла в ванную – продолжать жизнь.

Дверь в Сашин кабинет была, как обычно, закрыта. Катя попробовала: не заперта. Катя решила зайти: вдруг он оставил записку? Если оставил – любую – значит, есть надежда на продолжение отношений. “Зачем рассказала? Могла бы промолчать, дура. Дура”. Она вздохнула – поздно – и вошла в кабинет мужа.

Там было светло и просторно, как бывает в чисто вымытых больничных палатах, после того как оттуда унесли покойника. Катя подошла к большому, обтянутому зеленым сукном столу, расположившемуся массивной буквой “П” перед высоким окном, и села на неудобный жесткий стул. “Почему он не купит что-нибудь помягче? – удивилась в который раз Катя. – Говорит, что твердое лучше для спины”. Она вздохнула: все-таки они с Сашей такие разные: Катя считала, что лучше то, что приятнее. А не полезнее.

Александр Михайлович приехал из командировки вчера к вечеру – свежевыбритый, приветливый, заботливый. Катя спала на диване в большой комнате, обняв подушку, словно это Алеша. Она проснулась от того, что ее накрыли пледом, и сразу решила снова заснуть, но не смогла: сон смешался с явью, и Катя – алеша вернулся! – сказала, не успев открыть глаза: “Алеша, любимый, вернулся… Не пугай меня так больше”. Открыла глаза и увидела внимательно смотрящего на нее мужа. Катя закрыла глаза, прогоняя неудавшийся сон, но по твердости мира вокруг, по неуступчивости воздуха поняла: это – не сон; это – жизнь.

– Кто Алеша? – спросил Александр Михайлович. Он сел в кресло рядом с диваном и приготовился слушать.

Тут бы и соврать: приснилось не знаю ерунда какая-то ты приехал как хорошо я скучала наверное голодный пойдем на кухню – увести, закружить, заговорить, заласкать и утопить сомнения в притворной, привычно сыгранной радости – ведь делала же так много раз ничего особенного мужчин легко обмануть они не замечают деталей – но ничего этого Катя не сделала. Она заплакала, уткнувшись мягким от сна лицом в вышитую золотой нитью бархатную подушку дивана, заплакала и – от обиды на себя, на Агафонкина, на мир – рассказала мужу все. А кому ей было еще рассказать? Муж – ее ближайший родственник. Старший друг. Защитник. Была бы жива тетя Вера, рассказала бы ей.

Александр Михайлович слушал Катю, как он всегда слушал: внимательно, не перебивая, не сводя светлых серых глаз. Он начал лысеть, и казалось, его и без того высокий лоб поднимается все выше, выше, захватывая кожу головы, освобождая ее от сухих, ломких волос. Свет от торшера блестел на этой, уходившей острым клином вверх, голой коже, словно там намазали подсолнечным маслом.

– Значит, ты любишь другого? – спокойным, ровным, глуховатым голосом спросил Александр Михайлович. – И ждешь от него ребенка?

Как ему объяснить? При чем тут “любишь”? Она принадлежала Алеше с той секунды, как его увидела, но, по правде, и раньше: ждала всю жизнь. Такой мужчина бывает у каждой женщины, если повезет: ты ему принадлежишь, пойдешь за ним, побежишь – без обещаний, без будущего, без надежд. А мужу она не принадлежала: это он принадлежал ей. Он был ее, а она его не была. Она была Алешина. Так просто. Но мужчине не объяснишь.

– Да, – сказала Катя, – люблю. – Она хотела добавить, что и Сашу любит, но смолчала. Не знала, как сказать.

На столе в кабинете зазвонил телефон. И сразу, опоздав на два коротких гудка, зазвонил телефон в коридоре. Они были соединены, на одной линии, но Сашин всегда звонил раньше. Катя подняла трубку и ничего не сказала. Сердце остановилось – испуганный зайчик: вдруг Алеша?

– Катя? Катя? – Сашин глухой голос в проводе толкался в ухо, щекотал. Затем ненужное: – Это я.

простил? вернется? все как прежде?

“Не буду его больше обманывать, – тут же решила Катя. – Он – прекрасный. Он – лучше всех. Что мне еще надо?” Она знала, что ей еще надо, и знала, что ее верность продлится недолго. Но не хотела об этом думать: сейчас было сейчас. А что случится потом – случится потом. Тогда и подумаем.

– Саша, Сашенька… – Катя собралась заплакать, но остановила себя. – Прости меня, Саша. Прости. Приезжай домой.

Она хотела добавить, что любит, но решила подождать: скажу, если не приедет. Если нужно будет уговаривать.

В трубке молчали. Даже дыхание не было слышно. Словно там никого не было. Только щелчки на линии и шелест чужих голосов: ведомственный телефон.

– Катя… – Александр Михайлович звучал ровно, обычно – не сердится? простил? неужели так просто? – Катя, сберкнижка в третьем томе Толстого. Алексея, не Льва. Она на нас обоих, так что можешь снимать деньги. Там достаточно, на пока. На первый год. Должно хватить.

– Саша, пожалуйста, – заплакала Катя, – пожалуйста, прости меня. Я никогда больше, никогда!

– Катя, – сказал муж, – мне прощать тебя не за что: ты же не виновата, что полюбила другого.

– Виновата, виновата, – плакала Катя, размазывая слезы, – только бы не положил трубку уговорю уговорю – виновата, прости меня. Я дура, дура! Плохая, но я никогда больше! Я все для тебя, все, что скажешь! Что хочешь! Только вернись!

“Он позвонил, не из-за сберкнижки же позвонил. Хочет вернуться, хочет, чтобы я его уговорила. Уговорю”. Катю пугало, что Александр Михайлович был так спокоен, словно ничего не произошло: лучше бы кричал. Или побил. Ей вдруг захотелось, чтобы он ворвался в квартиру и побил, потаскал за волосы, а она бы его обнимала, прижималась бы, целовала бы руки, и он бы кинул ее на диван – нет лучше прямо на пол – развел бы ноги – сама б развела – и взял ее – как наказание: грубо, властно, утопив в ней свое горе. Она попыталась представить себе это, но вместо мужа видела склонившееся над ней лицо Алеши: зеленые влажные глаза, полные полураскрытые губы, кольца упавших на щеки кудрей. Катя тряхнула головой – прогнать видение: она ведь решила быть хорошей. По крайней мере на какое-то время.

– Не волнуйся, – посоветовал Александр Михайлович. – В твоем положении вредно волноваться.

Он повесил трубку, не простившись. Катя подождала, послушала пустоту, затем – длинное долгое гудение. Осторожно положила трубку на рычаг, словно боялась разбить.

“Оба бросили, – думала Катя, – и тот, и другой. И пусть. Рожу и сама воспитаю”. Она гадала, где сейчас Алеша, как его найти; о муже она больше не думала, поняв, что потеряла его: он не сердился, не горевал, не винил и, стало быть, не оставил ей шанса его вернуть. Он простил, действительно простил. Простил… и отпустил. Возвращаются не те, кто простил раз и навсегда: возвращаются те, кому нужно прощать каждый день.

Катя встала, оправила задравшийся от сидения халат и почувствовала что-то выпуклое в правом кармане. Она сунула в карман руку и достала юлу. “Алешина, – вспомнила Катя, – он забыл. На диване выпала, когда мы…” Она вспомнила, что происходило на диване, его влажные горячие губы на внутренней стороне своих бедер, и выше, выше, его открывающий ее язык – самым кончиком осторожно медленно да здесь здесь еще медленнее мед-лен-не-е м-е-д-л-е-н-н-е-е помучай меня Алеша вот так так – ее тающий голос, сама сейчас растает, и мурашки поползли вверх по ногам – туда, где он целовал. Соски напряглись, вытянулись, готовые к мужским губам, просто готовые, и Катя потрогала под халатом между ног. “Сделать себе? – мелькнула горячая, влажная – как Алешин язык – мысль. – Прямо здесь, в его кабинете?” Ей почему-то казалось, что если она поласкает себя в кабинете мужа, то тем самым накажет его, хотя за что, в чем он виноват, Катя не знала. В ее голове, однако, мгновенно сложилось, установилось, что виноват во всем Александр Михайлович: не понял. Не простил. Не вернулся.

Она сжала юлу и вдруг поняла, что виноват вовсе не Александр Михайлович, а Алеша: бросил одну, беременную – не знал что беременная не успела сказать ну и что должен был почувствовать, рассорил с мужем – виноват, виноват. Любовное настроение прошло так же быстро, как нахлынуло, прокатилось по ней, томление между ног исчезло, и Катя, мгновенно передумав, как часто с ней бывало, решила избавиться от юлы. Ей казалось, что, расставшись с юлой, она расстанется с памятью об Алеше, и ей станет легче прижиться в новом, одиноком мире. “Юлу нужно выбросить, – решила Катя. – Выброшу прямо сейчас”. Она, как была, в халате, открыла дверь на лестничную клетку и пошла наверх, где между этажами стоял большой мусорный бак, закрытый тяжелой металлической крышкой от крыс.

Лестница была влажной – только помыли. На следующем лестничном пролете по серым каменным ступенькам возила влажной, намотанной на швабру тряпкой молодая жена их дворника Галипа – Назафат. Она увидела Катю, улыбнулась и поправила сползший на глаза красный платок.

– Здравствуйте, – сказала Катя; она не помнила, как звали татарку.

– Задарствуйте будешь, – чуть поклонилась Назафат. Она знала, что артистку зовут Катерина Аркадиевна, но находила сложным произносить ее имя.

Назафат жила в Москве пять лет и плохо говорила по-русски. Она выросла в маленьком татарском селе, откуда хромой, контуженный на фронте Галип увез ее в Москву. Она боялась и любила его, и часто, оставшись одна, плакала, что недостаточно для него хороша. Он был старше и воевал три года – пока не ранили. Его первая жена и грудная дочь умерли от тифа в войну.

Он любил ее каждую ночь – кроме месячных, заполняя, наполняя, вдавливая в пружины старого матраса, заставляя зажимать рот, чтобы не разбудить спящего в той же комнате ребенка, и кусать губы от счастья. Потом Галип уходил к окну курить, и Назафат шла к раковине – подмыться из ковшика. Этот ковшик и специальное полотенце она прятала в сером мешочке за шкафчиком, оттого что считала их, как и все, что относилось к ее телесным надобностям, постыдными. Она стирала свое “постыдное” полотенце отдельно, подолгу замачивая в тазике с наструганным хозяйственным мылом. Подмывшись, чистая Назафат возвращалась к мужу и засыпала, прижавшись к его большому, худому телу, обняв – чтоб никуда не ушел.

– Я вам натопчу, – сказала Катя, – вы ж только помыли. Я просто выбросить. – Она показала Назафат юлу. – Можно пройти?

– Я сама будешь, зачем ты по мокрый будешь туда-сюда. – Назафат сошла вниз, отерла о синюю телогрейку руку. – Давай я сама будешь.

Катя отдала юлу, поблагодарила, постояла немного, думая, что нехорошо уходить сразу, но не могла придумать, что бы еще сказать, о чем спросить. Кроме того, от Назафат пахло лестницей, мусором и чем-то острым, чем пахнут вымокшие под дождем мелкие животные. Катя улыбнулась и пошла к себе – в новую жизнь. Подойдя к двери, она услышала, как в квартире звонко, требовательно звонит телефон.

Назафат посмотрела Кате вслед, подождала, пока та торопливо закрыла тяжелую, обитую черным кожзаменителем дверь, и сунула юлу в карман. Она и не думала ее выбрасывать: зачем? Хорошая вещь, игрушка. Пусть ее маленький сынок поиграет.

Маленький Мансурка.

ТЕТРАДЬ ОЛОНИЦЫНА

В книге обо мне, оставленной Агафонкиным, сказано, что я дал монголам Ясу как закон на Великом Курултае холодным весенним днем 1206 года. Так и сделаем: это сегодня. Мы с Бортэ уже все написали.

Великая Яса – по-монгольски Их засаг хууль, Закон Великой Власти. В классическом монгольском не было такого термина: его придумала Бортэ. Слово “засаг”, Яса, существовало в ойратском диалекте монгольского, на котором говорила ее мать – комсомольский работник. Означает “Конституция”. Закон нашей жизни.

Провести Курултай здесь – у истоков реки Онон – тоже идея из книги. Там сказано: “ Темуджин решил созвать Великий Курултай на месте своего рождения, в родном урочище Делуун-Болдог”. Хотя на самом деле я родился далеко к югу – в маленьком госпитале на 18-м разъезде в аймаке Туве, куда шла с востока пыльная пустая дорога Дархан-Зам. Здесь находился советский Узел наведения авиации Чойр-2. Я хотел бы устроить Великий Курултай в месте, где через почти восемьсот лет построят военный аэродром, на котором прошло – пройдет? – мое детство, но с историей не поспоришь. Особенно когда сам ее пишешь.

Бортэ хорошо знала советскую Конституцию 36-го года: при Сталине школьники учили ее чуть ли не наизусть. Закон их жизни был незыблем, как и сама жизнь – на века. Я же вырос во время перемен, когда судьба страны менялась, перекраивалась и память о прежнем стиралась, чтобы исчезнуть под мокрой тряпкой надвигающейся новой истории – пройденный урок. Я не знал Конституции – ни советской, ни российской и оттого жил без закона и вне закона.

И хорошо: поэтам не нужен закон.

Ночь остудила землю

Вышло солнце

Тепло

Отдало

Новый день

Свет начинается с тьмы

Бабочек ждут цветы

И весь закон.

Л. думала так же. Я рассказал жене об Л. – я рассказываю ей все, – и она не разговаривала со мной целую неделю. Глупая, к чему ревнует? Л. – воспоминание, шорох во тьме, свист выпущенной стрелы, сон, висящий легким туманом в рассветном утре, когда только проснулся и не знаешь, что настоящее, а что сон. Мое настоящее – это Бортэ, Бортэ-учджин, моя первая жена, мать моих сыновей – Джучи, Чагатая, Угэдэя и Толу я.

Монголы не считают дочерей: у нас с Бортэ их пять. Моя любимая – третья, Алагай-беги. Мой любимый сын, Угэдэй, тоже третий. Совпадение. Люди принимают случайности за судьбу. А они, как любил говорить Агафонкин, просто случайности.

Жизнь – череда случайностей. Так – случайно – я встретил Л. Интересно, случайно ли я ее потерял?

Сентябрь наступил сразу после моего дня рождения в июле, словно не было августа. Мне исполнилось пятнадцать, пришла осень, и дни стали начинаться позже, не спеша из уюта тьмы. Я начал привыкать к смерти отца: прошло два года.

В лепрозории меня кормили, раз в год выдавали новую одежду и не требовали ничего взамен. Считалось, что в шестнадцать, после месяца окончательных проверок, меня выпустят, лишь неясно – куда. Мать умерла в Монголии, родных у меня не было, но старшая медсестра Капитолина Панкратиевна уверяла, что главный врач Аржакова напишет в органы опеки и меня обеспечат жильем. “Положено, – говорила Капитолина Панкратиевна, – тøгyрyк тулаайах – сирота: получишь комнату в общежитии. А может, по льготе возьмут учиться на заводскую профессию. Повезет – поедешь в Якутск. Не волнуйся”. Я не волновался: мне было хорошо в лепрозории. Я не хотел уходить.

Когда Л. узнала, что через год меня выпустят, она стала смеяться и прыгать вокруг по маленькой поляне, где в летнеевремя средь острой травы тайно росла земляника. Она хлопала в ладоши и смеялась – худенькая, большеглазая, с длинными черными косами. Сколько лет ей было? Тринадцать? Больше? Меньше? Ее зеленые глаза – редкость среди якутов – смеялись, искрили – зеленые бенгальские огни. Откуда у нее были такие глаза? Мать, должно быть, знала откуда.

Мы сидели на камне над бурулганом и смотрели на крутящуюся пену воды, пытаясь разглядеть свою будущую жизнь. Дальше открывался Вилюй – спокойный, широкий, медленно несущий свинцовую воду на восток – к Лене. У города – вниз по течению – река замедлялась, словно решила остановиться, пытаясь подмыть высокий песчаный берег, на котором когда-то стоял острог. Посреди Вилюя лежал маленький остров, поросший кустарником и чахлой березой. Еще дальше по течению осеннее небо сливалось с речной водой.

– Ты не можешь уйти, – сказала Л. Она забралась ко мне на колени и обняла за шею, прижалась. – Ты не должен уйти, когда тебя отпустят.

Мне было лестно, что она не хочет со мной расставаться. Как мало я ее понимал.

– Я буду приходить. А потом, когда устроюсь, заберу тебя.

Л. отстранилась и посмотрела на меня, прищурившись, будто от солнца, хотя никакого солнца не было: тучи принялись затягивать горизонт, и дальняя тайга потемнела, словно ее подкрасили темно-синим. Собирался дождь.

– Нет. – Л. покачала головой. – Ты не понял: ты не должен уйти, когда тебя отпустят. Потому что тебя от-пус-тят. Ты должен бежать. Только тогда это будет считаться.

Бежать? Зачем? Меня и так выпустят меньше чем через год.

– Кунду, любимый, – Л. взъерошила мне волосы, – тебя сюда привезли и заперли. Если ты уйдешь, когда тебя выпустят, это не считается: это они тебя выпустят. Ты должен уйти сам: убежать.

Как? Куда? Она мне все объяснила.

Потом я решил, что план у Л. сложился давно, с ранних лет, когда она прибегала к высокому, поросшему бархатным мхом камню у слияния протоки и Вилюя. Она сидела – еще без меня, до меня, смотрела на воронку крутящейся внизу воды и видела свое бегство. Почему она не решилась бежать одна? Была слишком маленькой? Почему вообще бежать? Меня никто не держал: я был здоров и в шестнадцать мог уйти сам. После комиссии. Мне была положена комната от органов опеки и социального обеспечения. Нет, сказала Л., это не будет считаться: тогда я всю жизнь буду ждать, что меня будут опекать и обеспечивать. Нужно бежать. Даже если мне в лепрозории хорошо. Особенно если хорошо.

Мы положили бежать на мой день рождения – в следующем июле. Перед комиссией. Почему? “Чтоб они знали, – сказала Л., – что тебе не нужно их разрешение. Никогда и ни на что”.

Как бы все обернулось, останься она со мной? Если Агафонкин прав, где-то существует Линия Событий, где я живу с Л. Где мы приходим к нашему камню, приводим детей и смотрим на вертящуюся пену воды, пытаясь разглядеть свое будущее. Хотя Л. всегда знала свое будущее: ей для этого бурулган был не нужен.

Как бы я прожил жизнь с Л.? Как бы я прожил жизнь с настоящей Бортэ? Она была очень красивой: красивее Л. Красивее моей Бортэ. Мы выехали к лагерю меркитов, где остатки врагов, окруженные нукерами Джелме, ждали моего слова. Бортэ – другая, его Бортэ – стояла поодаль, с группой женщин, которых нукеры отобрали себе. Она взглянула на меня, и удивление, испуг промелькнул и спрятался в ее глазах. Она поняла, что я – это я. Не он. Возможно, она поняла, потому что у меня за спиной сидела другая женщина.

– Моя жена спасена. – Я говорил медленно, стараясь правильно произносить слова. – Я спас ее от меркитов, отбил из плена. Она сидит на моем коне.

Джамуха посмотрел на другую Бортэ, затем на Джелме. Он видел Бортэ много раз. Он знал.

– Темуджин, мой анда, ты больше не хочешь свою женщину? – спросил Джамуха. – Она с ребенком. Родит тебе сына.

Новая Бортэ сжала мои бедра и шепнула по-русски:

– Реши сейчас. Если хочешь быть со мной, реши сейчас.

– Моя жена сидит на моем коне, Джамуха. А эта женщина, – я указал на молчащую, не спускающую с меня глаз настоящую Бортэ, – эта женщина – ведьма, меркитская колдунья. Она украла лицо моей жены, но она – не Бортэ: она – оборотень.

Все молчали. Только раненый меркитский ребенок с отрубленной рукой стонал, зажимая меховой шапкой кровящий обрубок. Джелме подошел к нему и короткой секирой раскроил коротко остриженный череп. Его мать, стоявшая рядом, закрыла глаза. Стало тихо.

– Темуджин, – поклонился Джелме, – ты лучше знаешь, кто твоя жена. Если та, другая, – колдунья, с ней должно поступить как с колдуньей. Это ли твоя воля?

Умный Джелме. Верный Джелме. Через тридцать пять лет он первым войдет в Хорезм во главе армии моего сына Толуя. Так написано в книге о моей жизни.

– Моя воля – следовать закону предков, Джелме, – кивнул я. Он встретился со мной глазами, но ненадолго.

Умный.

Джелме быстро, умело удавил настоящую Бортэ: затянул арапник и нажал коленом на шею, сломав позвонки. Не думаю, что она сильно мучилась. Она так ничего и не сказала, только продолжала глядеть на меня черными матовыми глазами.

Если верить Агафонкину, она продолжает жить в других Событиях: стоит и смотрит на меня, пытаясь понять, кто я. Где ее муж. Продолжает жить в той ночи, где он, отвалившись, довольный, смотрел, как она улыбается в темноте юрты, чувствуя его семя внутри: с ребенком. Где-то его Бортэ продолжает ждать мужа в меркитском плену и затем молча глядит на незнакомца, осудившего ее на смерть. Не бойся, Бортэ, смерти нет: мы не умираем по-настоящему. Продолжаем жить в других Событиях вдоль Линии Событий. Если Агафонкин прав. Однажды мне предстоит это выяснить.

Я сделал правильный выбор: моя Бортэ – настоящая Бортэ. А я – настоящий он. Иногда я думаю, что я – лучше он, чем был бы он. Ведь у него не было книги о себе.

Как говорил Мансур? Наш мир – один из вариантов возможного. Закручиваешь юлу, и она, если хочет, берет тебя в другие варианты. Я живу свой вариант возможного. Хотя меня сюда взяла не юла.

Нас с Агафонкиным привез Сорган-Шира.

Время – ударили в гонг. Меня ждут. В центре Курултая поставили большую раму с девятью гонгами – от гигантского, глухо гудящего диска размером с коня до маленького – не больше ладони, звонкого, как девичий голос. Заиграла ятугцитра – двадцать три струны. Ждут меня. Ждут Великий Закон Власти – Ясу Чингисхана.

Сегодня – почти конец пути. Меня изберут правителем всех монголов и присвоят титул – Великий Хан. Чингисхан. Многие не дожили до этого дня: Джамуху, моего побратима, я казнил два года назад: нам двоим стало тесно в степи. Сорган-Шира тоже не дожил: был старый. Но его сын, Чилаун, здесь: стоит следом за моими сыновьями. Смотрит на платформу, застеленную хайгаратскими коврами, на которой поставили мой украшенный китайской резьбой красный лакированный трон. Косые треугольные стяги флажков на копьях.

Что это внизу, в траве у платформы? Зеленый кузнечик – ожил в молодой весенней траве. Что он хочет?

Все ждут.

Я смотрю на кузнечика – согнутые под острым углом проволочки ног, длинные усики-антенны. Он смотрит на меня выпуклыми стеклянными глазами-линзами. В них что-то отражается, но я не могу видеть что. Возможно, в них отражаюсь я сам. Или настоящая Бортэ – как она смотрела на меня в тот день. Или что-то другое.

Все ждут. Кузнечик ждет.

Начинаю.

Когда мы с женой думали над будущим законом, она предложила разбить его на разделы наподобие сталинской Конституции: государственное устройство, права и обязанности граждан, государственная символика – флаг, герб, гимн. Мы долго обсуждали, спорили – шепотом, по-русски – одни в большой ханской юрте и решили, что нужно начать с декларации единовластия. Почему я – единый, единственный владыка монголов? Потому, сказала моя умная жена, что на небе только один бог, а на земле только один хан. Оттого первый закон Ясы гласит:

“Приказано верить, что есть только один бог, создатель неба и земли, что творит жизнь и смерть, богатство и бедность, как угодно ему, и обладающий высшею властью”.

Приказано верить. Знали б эту формулу, гляди, сохранили бы СССР. Умница Бортэ: недаром ее мама была идеологическим работником. А моя мама была просто врачом. Мы с женой решили увековечить их память во втором законе Ясы: “Служители культа, врачи и омыватели тел освобождаются от всяких податей”.

Жалко – нельзя читать, пришлось учить наизусть. Я ведь не умею читать и писать. Яса – устный закон и останется таковым, пока мой китайский советник Елюй Чуцай не запишет его после моей смерти. Монголы будут учить мое слово и жить по нему. Сейчас, на Курултае, после каждого объявленного мною закона гудят на разные лады девять священных гонгов и звенят большие цитры, музыканты щиплют струны, и тонкий звук – вот-вот оборвется – улетает в прозрачный холодный воздух родного урочища Делуун-Болдог.

Обязанности граждан. Важный раздел.

“Женщины должны заниматься собственностью и хозяйством. Мужчины должны заниматься только охотой и войной. Все мужчины, не участвующие в войне, должны бесплатно работать на империю определенное время”.

А как еще: кто не работает, тот не ест. Нам ли не знать.

Государство не живет без символов. Если мы решили из разрозненных кочевых орд создать империю, нам нужна госсимволика, сказала Бортэ. Гимн, герб. Флаг.

Гимн мы сочинить не смогли. Но флаг я придумал: помогла прежняя жизнь.

Я любил московское метро: в нем продолжала жить советская империя. Мрамор, мозаика, величие. Я часами ходил по центральным станциям, ощущая себя в подземном дворце. Метро было памятью об обещанном, завещанном будущем, которое так и не наступило, но однажды ощущалось как настоящее. Там – под землей – продолжался СССР, с его гербами и символикой прежнего, с его обернувшейся крушением грандиозностью – поезд, который ждали, а он не пришел.

Я хорошо помнил схему метро: Кольцевая с расходящимися в разные стороны линиями – тропы городской экспансии. Моей веткой была желтая: каждый выходной я спускался в метро на ближайшей к Дому ветеранов станции “Новогиреево” и ехал из новой России в СССР. Ехал в свое детство, которого у меня не было. Метро стало для меня и симулякром неслучившегося прошлого, и обещанием будущего. Пространством, которое предстояло завоевать. Достойный символ для растущей империи.

Я взял схему московского метро и превратил ее в желтый флаг Чингисхана. Желтый – на память о родной новогиреевской ветке.

Следующий вопрос – миссия: империя не может без миссии. Нужна цель, лучше долговременная, чтобы было куда стремиться. Для чего жертвовать. Чему служить.

Моя жена сказала, что в сталинской Конституции не было ничего о миссии, о цели советского государства: она простоописывала систему устройства и жизнь граждан. Сталин, должно быть, решил не делиться с народом целями страны. Было достаточно, что он знал их сам.

Я родился во время другой Конституции, но ее не читал. Страна, законом которой она являлась, распалась, когда я был слишком мал. А когда вырос, этой страны уже не было.

Единственное, что я знал о последней советской Конституции, было написано на огромном плакате, висевшем на заборе в поселке Чойр-2, мимо которого нас водили в детский сад: “Высшая цель Советского государства – построение бесклассового коммунистического общества, в котором получит развитие общественное коммунистическое самоуправление”.

И ниже, золотыми буквами: “Конституция СССР”.

Это была наша миссия. Интересно, как все обернулось. Строили, строили бесклассовое общество, и чем закончилось? Моя жена все еще не может поверить, что Союза больше нет: когда я рассказал ей о перестройке, о новой России, об олигархах, она плакала. По-настоящему. Люди в сталинское время были более сентиментальны. Или больше чувствовали себя частью страны.

Какая миссия может быть у моей империи? Бесклассовое общество? Смешно. Демократия? Еще смешнее. Мы долго думали – какую цель дать средневековым монгольским кочевникам, и не могли придумать.

– Иннокентий. – Она продолжает звать меня моим настоящим именем, когда мы вдвоем. – Ты – император. Властитель. Абсолютный владыка. Чего ты хочешь, то и будет. Чего ты хочешь?

Чего хочу? Обратно в лепрозорий? Увидеть Л.? Вернуться в Москву 2014-го и работать санитаром в Доме ветеранов сцены на Шоссе Энтузиастов? Ездить в метро по выходным? Пить чай с бергамотом в тесной дежурке и писать стихи? Поздно, мне уже пятьдесят: какие стихи? Я болен, ранен и по утрам долго лежу на кошме, заставляя себя жить заново.

Хочу отдохнуть.

– Если б мы вернулись, если б мы жили там – как раньше, я бы хотел отдохнуть. Помнишь, как люди уходили в отпуск?

– Конечно, – улыбнулась Бортэ. – Копили весь год, чтобы поехать к морю.

Я вырос на маленькой узкой протоке посреди тайги. Никогда не видел моря. Никогда.

– Хочу к морю, – решил я. – Я хотел бы к морю.

Слушай, империя. Слушайте, монголы. Слушай, мой любимый сын Угэдэй: наша миссия – дойти до моря. До последнего моря.

Наша миссия – отпуск. Отпуск Чингисхана.

Гудят, гремят гонги, плачут струны, кричат нукеры, одобряя мое слово. Славный день – Великий Курултай.

Я посмотрел вниз: где кузнечик? Где глаза-линзы, в которых пряталось мое отражение? Или в них прятался настоящий я, а этот Великий Хан на застеленном дорогими коврами троне и есть отражение? Одно из отражений?

Ответь, кузнечик.

Пусто – примятая копытами коней трава. Ничего не остается от жизни – лишь следы промчавшихся конских копыт. Ничего не осталось от жизней, которые я взял, – сотни тысяч: враги, друзья, женщины, дети.

Жалко ль мне их? Глупый вопрос: их жизни – примятая трава в степи. Трава отдохнет, распрямится, и ничего не останется. Кроме кузнечика по весне.

Ничего не останется и от моей жизни.

Я проживу еще восемнадцать лет, если книга, оставленная Агафонкиным, говорит правду. Или это – один из вариантов возможного? Одно из отражений? Можно ли это изменить?

Нельзя: я умру в 1227-м, так сказано в “Монголын нууц товчо” – Сокровенном сказании монголов. Мне ли не знать: я сам его написал.

Где ты, кузнечик?

* * *

Шум голосов – гул, словно забыли снять с плиты чайник со свистком, и он, потеряв звонкость, охрип – поднимался и опускался глухой децибельной дугой за закрытыми дверьми концертного зала ЦДМ. Гог остановился, прислушался и обратился к спутникам:

– Друзья, соратники, сподвижники – как иначе вас назовешь? – вношу предложение: посетить собрание нового Правления Центрального дома муз, происходящее за этими дверьми. Принято единогласно.

Магог величественно кивнул, не особенно, впрочем, интересуясь. Он сдвинул набок кепку в мелкую серую клетку, вынул из кармана серый шарф и элегантно завязал его, сложив пополам, обернув вокруг шеи и продев концы в образовавшуюся петлю.

– Французский узел, – поделился Магог с Ибрахимом Гафуровым, глядящим на него с любопытством. – Красиво, тепло и шея закрыта. Петля скользит, что удобно, если нужно кого-нибудь удавить. Причем не обязательно француза.

Ибрахим улыбнулся, думая о новой, открывшейся ему жизни. Она расстилалась перед ним – зовя, маня, обещая чудесные перемены. Прошлое казалось зыбкой дымкой, чередой возможностей – полузабытые кадры давно просмотренного фильма. Ибрахим ощущал, как в нем поднимается новое знание, заполняет его, словно он – пустой сосуд, в который льют воду. Ему казалось, что это знание жило в нем и раньше, пряталось, вернее, что в нем жил другой, незнакомый ему Ибрахим, который – вылупившийся цыпленок – расколол скорлупку яйца и проклюнулся наружу. Он улыбнулся.

– Верую, – произнес Ибрахим, – верую в богооставленность и принимаю ответственность за свой выбор. Я существую, стало быть, мир есть.

– Вот и славно, – согласился Гог. Он взглянул на закрытые тяжелые дубовые двери и торжественно сказал: – Как говорит уважаемый Магог? Закрытых дверей не бывает.

Гог дунул, и двери послушно распахнулись, пропуская их в зал.

В зале тем временем кипела схватка между сторонниками многолетней директрисы ЦДМ Элисы Георгиевны Пореловой, отказавшейся согласиться с передачей нового, пристроенного к дому Торлецкого, здания на баланс Москомимущества, и противниками такого решения. Присутствующие были настолько увлечены происходящим, что лишь сидящие в задних рядах оглянулись, с недоумением отметив появление нашей троицы, и вновь повернулись к сцене, обратившись в слух и взгляд. Там и вправду было что послушать и на что поглядеть.

– Я, возможно, не понимаю, – медленно, чеканя слова, говорил стоящий у сцены старый человек, потрясывая большой головой в обрамлении пуха легких, прозрачных седых волос, – но прежнее Правление, членом которого я являлся, приняло решение о передаче данного здания городским властям Москвы. По сути дела, это была единственная возможность сохранить помещение, нуждающееся в капитальном ремонте, и обеспечить его будущее. Потому что Москва могла это финансировать, а администрация ЦДМ нет.

Гог заметил удивленный взгляд Ибрахима и шепотом пояснил:

– Это ваш брат-композитор, бывший член Правления. Он, должно быть, противник директрисы. Не делайте скоропалительных выводов, о, достойнейший из Ибрахимов, – предостерег он Гафурова. – Тут трудно разобраться, кто прав, кто нет. Да оно и не важно.

– Повторяю, – продолжал композитор, – дело шло к капитальному ремонту и к привлечению молодой команды руководителей. Но все кончилось сохранением прежнего директора при полной смене курса. Объясните, Элиса Георгиевна. – Он повернулся к седой стройной даме в сером костюме, сидящей на сцене за столом Правления. – Почему вы решили отсудить здание у Московской мэрии? Мы столько лет добивались, обивали пороги, чтобы Москва нас взяла под свою опеку. И вдруг?! Не понимаю.

Элиса Георгиевна улыбнулась кроткой улыбкой человека, привыкшего к непониманию окружающих. Она наклонилась к стоящему перед ней микрофону:

– Я хотела бы напомнить уважаемому Евгению Дмитриевичу… подожди, Марк, я сама, – остановила она сидящего рядом и рвущегося вступить в дискуссию пожилого человека в очках, – хотела бы напомнить, что новое здание ЦДМ возводилось на средства профсоюза работников культуры. И затем – без согласования с администрацией и профсоюзом – его передали городу. Должно быть, – вздохнула Элиса Георгиевна, – кому-то очень хочется захватить эти площади в самом центре Москвы и устроить здесь очередной торговый центр или элитный ресторан. А вас, людей искусства, оставить без своего дома.

– Вот как, – закивал головой Гог. – Сдается мне, что бывшему доходному дому Торлецкого снова суждено стать доходным. Не для всех, не для всех – выборочно, так сказать, доходным.

Магог, не обращая внимания на происходящее, подошел к широкому подоконнику, достал из кармана пальто пластиковые кирпичики “Лего” и принялся собирать что-то невразумительное и трудно-отгадываемое. Ибрахим пытался понять, что это будет, но, вскоре отчаявшись, повернулся к сцене.

Микрофоном завладел сидящий рядом с Пореловой седой человек в очках – Марк.

– Я хочу попросить присутствующих воздержаться от необоснованных обвинений в адрес Элисы Георгиевны. Мы знаем Элису Георгиевну как кристально чистого человека, полностью посвятившего себя нашему любимому дому. Она здесь работает с 79-го года…

– С 69-го, – поправила его Элиса Георгиевна, – а директором с 96-го.

– Вот и достаточно, – опять выкрикнули из зала. – Пора уступить место молодым.

Шум поднялся необыкновенный, равно, впрочем, поделенный на одобрение и возмущение зала. Седой Марк пытался перекричать гул голосов, но его не слушали, лишь толстый лысый мужчина, сидящий в переднем ряду, громко требовал: “Дайте, дайте Лозовскому сказать!” Некто тонкоголосый и невидимый кричал: “Не смейте обвинять Элису Георгиевну!”, вступая в спор с глухим, покашливающим голосом, требующим отдать директрису под суд.

Люди в зале кричали, многие повскакивали – особенно певцы и певицы, хорошо знавшие, что диафрагма лучше раскрыта, когда они стоят, и оттого звук их голосов будет громче и чище.

– Господин Великий Джинн, – поинтересовался Ибрахим у Гога, – отчего наблюдаемое несогласие мнений?

– Ах, милый друг, – покачал головой Гог, – важно ли это? Существенно ли? Большинства этих людей через несколько минут не будет ни в этом здании, из-за судьбы которого они так пылко спорят, ни на этой земле, а вместе с ними пропадут и их мнения. Рябь на воде. Утренний туман. Жужжание пролетевшего шмеля.

Оставшись довольным своей поэтичностью и глубиной метафор, Гог весело засмеялся звонким, почти детским смехом. Он щелкнул пальцами, и – зародившись в их кончиках – вверх взметнулась струя светлого холодного огня. Струя не дошла до потолка, вспыхнув ярким оранжевым пламенем и рассыпавшись длинными искрами. Ее краткосрочный эффект привлек, однако, внимание столичных деятелей культуры. Половина зала обернулась посмотреть, что случилось.

– Друзья, коллеги, – обратился к залу Гог, – мы хотели бы вас поприветствовать и выразить искреннюю благодарность за оказанную нам, скромным провинциальным труженикам культуры, высокую честь быть приглашенными на собрание Правления Центрального дома муз. – Он поклонился, дотронувшись до своего бумажного колпака с весело танцующими клоунами.

Седой человек в очках – Марк Лозовский – повернулся к Элисе Георгиевне и что-то спросил. Та удивленно пожала плечами. Лозовский постучал по стоявшему перед ним стакану с водой длинным карандашом и, подождав пока шум в зале стихнет, обратился к Гогу:

– Вы приглашены на собрание Правления? От какой инстанции?

– Как? – искренне удивился Гог. – Помилуйте, Марк Григорьевич, мы же в программу собрания включены. – Он извлек из кармана своего лилового женского жилета сложенный книжечкой листок и раскрыл. – Прошу ознакомиться – пункт шестой.

Большинство присутствующих зашелестели бумагой, отыскивая пункт шестой повестки Правления. Лозовский пошарил на столе, затем по карманам и программу собрания не нашел. Сидящая рядом Элиса Георгиевна тем временем открыла свой листок и водила по нему пальцем. Она удивленно взглянула на гостей, на Лозовского и покачала головой. Элиса Георгиевна подвинула листок программы к Лозовскому, показав нужное место. Тот взял программу и прочел чуть глуховатым от разносящей его слова по залу вибрации микрофона голосом:

– Создание ревизионной комиссии… нет, не это… А, вот: пункт шестой: “Искусство встречает жизнь: перформанс. Исполнители: Группа ГМИ имени Торлецкого”. – Марк Лозовский взглянул на улыбающегося Гога, затем снова в программу. – Не понимаю, – сказал Лозовский, – когда это добавили, Элиса Георгиевна?

Порелова покачала головой, словно не соглашалась на встречу искусства с жизнью. Она встала, одернула серый жакет и мягким, чуть картавым от интеллигентности голосом обратилась к Гогу:

– Я не могу припомнить этот пункт программы, и со мною он согласован не был. Я не знаю, кто вас приглашал на собрание Правления и в каком качестве…

– Позвольте, – обиженно воскликнул Гог, – у нас имеется подписанное вами, уважаемая Элиса Георгиевна, приглашение! – Он достал из кармана смятый листок и помахал им в воздухе. – С печатью и подписью.

– Группа ГМИ? – удивленно переспросил Лозовский. – Что за группа? Никогда не слышал.

– Группа ГМИ, – скромно наклонив голову в колпаке, подтвердил Гог: – Гог, Магог, Ибрахим. Прошу любить и жаловать.

– Вы цирковые? – неожиданно обрадовался Лозовский. Он повернулся к сидящему в зале председателю Циркового клуба ЦДМ Масарову: – Сережа, это твои?

Прежде чем тот смог ответить, Гог хлопнул в ладоши и сверху по стенам заструились разноцветные ленты. Из стоящих по углам сцены динамиков зазвучали духовые и скрипки, наполняя зал оптимистическими, жизнеутверждающими звуками выходного марша Дунаевского. Зал, узнав знакомую музыку, одобрительно закивал.

– Цирковые, цирковые, – радостно согласился Гог. – Конечно же, цирковые. – Он обернулся к Магогу: – Здравствуй, Бим!

Магог поставил собранную из пластиковых деталей “Лего” модель подъемного крана со стрелой на пол. Достал из кармана ниточку, на конце которой висел маленький металлический шарик, и привязал ее к стреле. Затем глубоким баритоном ответил товарищу:

– Здравствуй, Бом.

Пластиковая модель крана – чуть выше метра – вздрогнула и начала расти. Металлический шарик качнулся и, вторя звуку голоса Магога, прозвучал протяжным колокольным звоном: бом-бом.

– Бим! Как я рад тебя видеть! – радостно закричал Гог.

– А я еще больше рад! – приветствовал его Магог. – Здравствуй, Бом!

– Здравствуй, Бим!

– Здравствуй, Бом!

“Бом-бом” отозвался металлический шарик – нет, уже шар, выросший до размеров большой собаки – скажем, шотландской овчарки. Кран рос, устремляясь к потолку, и вместе с ним удлинялись и стрела, и превратившаяся в толстую цепь нитка, на которой раскачивался шар. Зал затих, зачарованно наблюдая, как искусство встречает жизнь.

– Послушайте, – откашлявшись, сказал Марк Лозовский, – это, безусловно, интересно, но мы сегодня собрались не для…

– Гидравлика, – прервал его вставший со своего места, чтобы лучше видеть, председатель Циркового клуба Масаров. – Кран на гидравлике, управляется с пульта. Интересный номер, – одобрил он. – Оригинальный.

– Точно – гидравлика! – радостно согласился Гог. – Угадали. – Он повернулся к Магогу: – Бим, а ведь мы с тобой что-то позабыли.

– Я ничего не забыл, – обиженно возразил Магог. – У меня все готово.

– Ах, нет, любезный друг, я не о том, – поморщился Гог. – Мы забыли поздороваться с ребятами.

– Ай-ай-ай, – покачал головой Магог. – Как же мы так?!

Оба солиста Группы ГМИ обернулись к залу и громко, звонко выкрикнули:

– Здравствуйте, ребята!

Некоторые участники собрания засмеялись и закричали в ответ:

– Здравствуйте, здравствуйте!

Кран тем временем почти достиг потолка. Амплитуда выросшего до двух метров в диаметре шара увеличилась, приближаясь к стенам зала. Сидящие в задних рядах пугливо нагибали головы, когда шар пролетал рядом, и нервно посмеивались.

Первой отреагировала Элиса Георгиевна: она наклонилась к микрофону и сказала:

– Спасибо за выступление, но, мне кажется, у нас сегодня не так много времени. Кроме того, – добавила она, следуя глазами за качающимся в опасной близости от стен шаром, – пора остановить ваше… э-э… оборудование, пока оно не нанесло ущерб зданию. У нас здесь не специализированное помещение…

– Понимаю, понимаю, дорогая Элиса Георгиевна, – сочувственно закивал Гог, – но, признаться, ничего не могу поделать: это искусство можно остановить, а жизнь нельзя. Она, голуба моя, нам неподвластна: у нее свои законы. Жизнь, знаете ли, невозможно повернуть назад…

– И время ни на миг не остановишь, – поддержал товарища Магог, покрепче затянув шарф. – Бом!

И тут же, послушный его голосу, шар отозвался “бом-бом” и ударил блестящим металлическим боком в стену. Посыпались куски штукатурки, полетели осколки кирпича. В зале закричали женщины.

– Вы что? – крикнул режиссер Лозовский. – Остановите немедленно! Где охрана? Где вахтер?

– Где, где вахтер? – тут же поддержал режиссера Гог, принимающий, судя по всему, чужие заботы близко к сердцу. – Что? Опять спит? А подать его сюда!

И сразу из открытых дверей в зал вплыли и повисли в воздухе старый облупленный стол из потрескавшегося ДСП и некогда бордового цвета продавленное кресло, в котором сидел и действительно спал бессменный вахтер ЦДМ Петр Михайлович Березкин. Он работал (и спал) в ЦДМ так долго, что никто и не помнил времени, когда, пройдя мимо ныне повисшего под потолком Петра Михайловича, можно было увидеть его неспящим. Петр Михайлович находился на посту всегда; возможно, он давно умер и его просто забыли вынести.

– Вахтер спящий! – торжественно объявил притихшим работникам культуры Гог. – Концептуальная инсталляция. Искусство встречает жизнь. – Он поклонился, и клоуны на колпаке поклонились вместе с ним.

Гог повернулся к Магогу:

– Маэстро, ваш выход.

– Да хули там, – величественно сказал Магог. – Он сложил левый кулак пистолетиком, направил длинный указательный палец вверх и пробасил: – Пиф-паф.

Петра Михайловича разорвало на куски.

Зал закричал, заголосил истошными, режущими уши воплями. Кто-то вскочил и вопил стоя, другие, наоборот, сползли со своих сидений на пол, пытаясь спрятаться. Гог тем временем суетился, бегая от ряда к ряду, и ободряюще кричал что-то невразумительно-отрывочное типа “А как еще, братцы? Только так Россию и разбудишь” или “Новое время – новая образность” и прочую чепуху.

Ибрахим стоял рядом с Магогом, задумчиво глядевшим в окно на осень, подкрасившую город неприятным мышиным цветом, поблескивавшую нечистыми лужами на неровно положенном асфальте и затянувшую бледное столичное небо дымкой никак не могущего начаться дождя.

– Хороший город, – неожиданно похвалил Москву Магог. – Много серого.

Он повернулся к залу, где Марк Лозовский – в отличие от других не поддавшийся истерике – шел между кресел к притворно ломающему руки кривляке Гогу. За ним, продолжая на ходу оправлять не нуждающийся в этом жакет, спешила директриса Порелова. Гог, заметив направляющегося к нему режиссера, остановился и громко крикнул:

– Но вы-то, вы-то, Марк Григорьевич, меня должны понимать! Как собрат по искусству. Как, наконец, режиссер зрелища!

– Вы что делаете? – спросил Лозовский. – Вы что сделали с нашим вахтером? Я вызываю милицию!

– Ах, грустно, ах, прискорбно! – пригорюнился Гог. – И вы, даже вы не осознали всего новаторства, всей авангардной, я бы сказал, сути нашего перформанса. Какое разочарование – быть неоцененным. Видать, друг Магог, – обратился он к стоявшему у окна товарищу, – искусству не удастся встретить жизнь. По крайней мере в этих стенах. Узки, узки эти стены для принципиально нового подхода. Что делать?

– Расширить стены, – предложил практичный Магог. – Жизнь невозможно повернуть назад.

– Как верно! – восхитился мудростью друга Гог. – Как, не побоюсь этого слова, кон-цеп-ту-аль-но. Еще идут старинные часы. Расширяем стены. Бом-бом?

– Бом-бом, – согласился Магог.

Шар на цепи качнулся и глухо ударил в левую стену, затем в правую. В образовавшийся проем в обрамлении обсыпанных, раскрошенных кирпичей в Дом муз заглянула Москва.

– Прекратите! – закричал Лозовский. – Немедленно перестаньте!

– Стойте! – закричала директриса Порелова. – Вы разрушаете здание! Остановитесь немедленно!

– Никак нельзя, хозяюшка, – с глупой пародийной простонародностью, заискивающе мелко кланяясь и тряся колпаком, зауверял ее Гог. – Как тут остановишь, барыня? Старинные часы еще идут: бом-бом.

И металлический шар – страшный маятник жизни – бом в левую стену! Бом – в правую! Бом – в левую! Бом – в правую! Стены начали рушиться, и потолок – на секунду повиснув в воздухе без опор – рухнул глыбами штукатурки и гнилых деревянных перекрытий. Вместе со щебенкой и другой строительной шелухой вниз посыпались жившие в перекрытиях крысы. Люди кричали, плакали, но никто – ни один человек – не попытался бежать: они закрывались от падающих сверху блоков штукатурки, летящего из разрушаемых стен кирпича и обезумевших крыс, но оставались на месте.

– Почему они не бегут, господин? – спросил Ибрахим. – Ведь двери открыты?

– Привыкли, милый друг, – пояснил Гог. – И не такое видали: в России живут. Да и куда? Здесь их дом. – Он повернулся к стоявшему у окна Магогу и скомандовал: – Алле – о-о-оп!

Магог хлопнул в ладоши без линий, и шар остановился на полпути к стене, замерев в воздухе. Магог цокнул раздвоенным, как у гадюки, языком, и шар раскрылся, образовав две неожиданно пустые полусферы. Магог сложил губы трубочкой и потянул воздух.

Ибрахим явственно увидел, что воздух в зале тоже собрался, скрутился трубочкой, и решивших посетить собрание Правления Центрального дома муз начало засасывать в открывшиеся полусферы матового металлического шара. Вслед за людьми полетели и визжащие от ужаса черные крысы. Шар всасывал в себя крупных деятелей отечественной культуры и мелких городских грызунов – равнодушный к их стонам, глухой к мольбам, слепой к слезам, как и положено металлическому шару, предназначенному для слома домов. Тем более домов муз.

Магог хлопнул в ладоши, и половинки шара, следуя его приказу, захлопнулись. Поверхность шара стала матово-прозрачной, и можно было видеть внутри металлической сферы мелькающие и исчезающие среди изломанной и сочащейся кровью человеческой массы руки, ноги, лица.

– За что? – спросил Лозовский. – За что вы нас?

– Не за что, а почему, – поправил его Гог. – Потому что можем. Потому что – власть, – улыбнулся Гог режиссеру. – Шоу-то, сами знаете, голубчик, маст гоу он. – Не расстраивайтесь, впрочем, – попросил Лозовского Гог и с чувством продекламировал: – Ах, Марк Григорьевич, ах, Марк Григорьевич, все пустяки, все пустяки.

Он легко поднялся в воздух и, зависнув в метре от пола, оглядел разрушенный зал ЦДМ с зияющими вместо стен дырами и полуобвалившимся потолком. Его нос бегал по постоянно меняющемуся лицу, словно стрелка компаса в поисках севера. Глаза закатились под лоб, замерли и, поразмышляв, поменялись местами, решив попробовать новую жизнь. Клоуны на бумажном колпаке Гога также осмотрели произведенное разрушение и звонко зааплодировали. Гог скромно улыбнулся и поклонился, повиснув в воздухе.

– Неплохо, неплохо, – констатировал Гог. – Однако негоже почивать на лаврах, останавливаться на достигнутом. Нас зовут новые свершения, новые горизонты, новые, не побоюсь этого слова, высоты. – Он приземлился на платформе крана рядом с кабиной и махнул рукой Ибрахиму и Магогу, приглашая присоединиться: – Пора, друзья: тур имени Торлецкого продолжается.

Ибрахим обошел кран в поисках лесенки, прикрепленной рядом с огромными, страшными, больше человеческого роста, колесами и забрался наверх. Магог шагнул прямо от окна и оказался на платформе. Он поправил кепку и потуже затянул шарф.

– Продует еще, – пояснил Магог. – Я склонен к простудам. – Он прошел в застекленную кабину и уселся на черное сиденье рядом с водительским.

– А я, знаете ли, друг мой, – доверительно сообщил Ибрахиму Гог, – отличаюсь отменным здоровьем. Так что, пожалуй, останусь снаружи. А вас попрошу занять свое место. Место, я бы сказал, кормчего.

– Спасибо, Великий Господин, – поблагодарил Ибрахим. – Я этот кран знаю: “Юргинец”, КС-5871. Двадцатипятитонник.

– Он и есть, – подтвердил из кабины слабый здоровьем Магог. – Кран самоходный стреловой. Улучшенной конструкции. Мною улучшенной, – скромно добавил он.

– А что вы, Великий Джинн, в нем улучшили? – поинтересовался Ибрахим. – У него и так двигатель дизельный мощнейший – сто восемьдесят лошадиных сил, высота подъема с удлинителем – двадцать семь и пять десятых метра. До трех тонн на крюке перевозит. – Он прошел в кабину и сел рядом с Магогом. – Что тут было улучшать?

– Я стекла сделал пуленепробиваемыми, – сообщил Магог. – Это нам теперь будет поважнее грузоподъемности.

Ибрахим тронул длинную ручку управления, и они выехали в дыру в стене, давя и сминая ряды кресел. Прохожие, спешащие по Пушечной, шарахались от неторопливо продвигающегося крана. Гудели, сигналя, машины. Ибрахим доехал до поворота на Лубянский проезд и остановился на светофоре.

– Вперед, вперед, милый друг Ибрахим ибн Файзуллах! – крикнул взлетевший на кабину Гог. – Время не ждет. Перформанс продолжается.

– Красный свет, – пояснил Ибрахим. Он подумал, что Великий Джинн, возможно, не знаком с правилами дорожного движения. – Мы и так нарушаем: грузовой транспорт в центре не разрешен. И стрела у нас не сложена.

– Ах, оставьте, прошу вас, оставьте, – заломил руки Гог. – Красный, зеленый, сложена, не сложена – к чему эти условности? Вперед, вперед – через преграды, через запреты! Искусство встречает жизнь! Шоу маст гоу он!

– Тут встречное движение, – попытался возразить Ибрахим. Ему все-таки было немного страшно. – Мы против движения едем.

– А как еще, голуба моя? – удивился Гог. – Только так, только так. Вперед! Вперед!

И кран, послушный его посылу, двинулся вперед без помощи Ибрахима. Они смяли встречный поток машин, прокладывая дорогу по заполненному автотранспортом Лубянскому проезду. Машины гудели, кричали раздавленные люди, и тонкими струйками понеслись в пропитанный газовыми выхлопами московский воздух свистки постовых.

– Ах, славно, славно! – кричал пляшущий на крыше Гог. – Буря, скоро грянет буря! Парад алле – о-о-оп!

Услышав команду, клоуны, нарисованные на бумажном колпаке, попрыгали с него и – плоские, одномерные – побежали вверх по раскачивающейся стреле крана, словно матросы по вантам большого парусника. Они уцепились за стрелу и повисли на ней, размахивая в воздухе собственными колпаками, с которых также попрыгали нарисованные клоуны меньшего размера и побежали еще выше – туда, где раскачивался заполненный окровавленной, но все еще живой человеческо-крысиной плотью металлический шар.

Кран, судя по всему, хорошо знавший маршрут, повернул на Ильинку и поехал вниз по улице. Из Ипатьевского переулка вылетела полицейская машина и, отчаянно сигналя, преградила им путь. Полицейские выскочили из машины и, на ходу вытаскивая застрявшие в форменных кобурах пистолеты, побежали наперерез крану.

– Наконец-то, – удовлетворенно кивнул дотоле молчавший Магог. – А то шляются черт знает где. Службу забыли.

– Ай-да городовые! – поприветствовал задравших головы полицейских пляшущий в воздухе над кабиной Гог. – Перформанс продолжается! Здравствуйте, ребята! Еще идут старинные часы!

– Бом-бом, – согласился Магог.

И шар, внутри которого уже начали стихать стоны столичных работников культуры, качнулся и ударил в преградившую им путь полицейскую машину, сминая непрочное железо. Было слышно, как внутри шара закричали оставшиеся в живых люди.

– Вот, – удовлетворенно сказал Гог: – Искусство встречает жизнь. Наконец-то!

Кран двинулся и переехал искореженную полицейскую машину, раздавив не успевшего выбраться старшего сержанта Нифонтова. Послышались сухие щелчки выстрелов, отскакивавших от улучшенных предусмотрительным Магогом стекол кабины. Уцепившиеся за стрелу бумажные клоуны выхватили из карманов хлопушки и синхронно выдернули петельки. Из раскрашенных цилиндриков вместо конфетти выпрыгнуло пламя. Клоуны размахнулись и кинули хлопушки в преследователей.

Ибрахим оглянулся: улица Ильинка пылала, горела красивым сизым огнем. Горели здания с обеих сторон, горели, съеживаясь, как пластиковые фигурки, кричащие от боли люди, и разноцветное пламя бежало вдоль улицы, сопровождая кран – веселый праздничный эскорт. Он повернулся к Магогу:

– Куда, хозяин?

– Как – куда? – удивился Магог. – Это же твое новое джихад-такси: вперед – на Кремль.

* * *

ХХ съезд КПСС изменил жизни многих. Нина Николаевна Никонова была одной из этих многих. Съезд коснулся, опалил ее судьбу ярким пламенем борьбы за идеологическую верность идеям Ленина (и за места членов Политбюро), оставив ожог. И до съезда Нина Николаевна ощущала неотъемлемую причастность к жизни советской родины, ее могучему ритму – биению державного сердца Союза свободных республик, а после – что и говорить: повернул, повернул съезд партии судьбу Нины Николаевны. Переиначил.

Кто-то, возможно, решит, что Нина Николаевна, узнав о разоблачении культа личности вождя народов, разочаровалась в идеях социализма, в достижениях Страны Советов и ее победах, завоеванных ценою нарушений соцзаконности. Мнение это, хотя и обоснованное, логичное мнение, тем не менее ошибочно: Нина Николаевна, признаться, была не столь уж сильно удручена критикой товарища Сталина, ибо обладала цепким, практичным умом выползшего на охоту насекомого. Вождь народов уже три года как умер, почил, а жизнь, жизнь продолжалась, и в этой жизни нужно было плести паутину, замирать, ожидая глупых мошек, быстро и ловко выбрасывать длинный клейкий язык, чтобы съесть зазевавшихся, пока не съели тебя. Разоблачили и разоблачили: горюй не горюй – хлеб с маслом на столе от этого не появится.

Будем честны: ни разоблачение культа личности, ни провозглашенный министром торговли Микояном новый курс на мирное сосуществование с капитализмом, из которого – крамола! – следовало, что насильственные потрясения более не являются необходимым этапом пути к новой общественной формации – социализму, ни даже критика тем же Анастасом Ивановичем сталинского “Краткого курса истории ВКП(б)” не разбили стойкое сердце Нины Николаевны. Не плакала она длинными, одинокими стародевичьими ночами от того, что ныне стали возможны условия для проведения мирным путем коренных политических и экономических преобразований в братских странах Азии и Африки. Не страдала, рассматривая портреты однажды репрессированных, а ныне подлежащих реабилитации видных партийных и советских деятелей. Не рвала на себе черной накладной косы в результате откровений Центральной Ревизионной комиссии КПСС, оглашенных ее председателем Петром Георгиевичем Москатовым (а там, поверьте, было чему подивиться).

Как они ни старались, но ни Хрущеву, ни Микояну, ни Москатову не удалось затронуть, уж тем более пошатнуть завидное спокойствие, непоколебимое ощущение жизненной устойчивости и отменное душевное здоровье, присущие Нине Николаевне.

Чем же ее задел ХХ съезд? Как поворотный момент Страны Советов отразился на ее отдельной жизни? Что стало решающим фактором, повернувшим ее судьбу?

Очень просто: в Советском Союзе перестали производить паровозы.

Мало кто помнит об этом судьбоносном решении, принятом (единогласно) на знаменитом съезде Компартии – результат доклада председателя Совмина Николая Александровича Булганина. А зря: съезд постановил прекратить строительство паровозов и начать массовое внедрение на советских железных дорогах тепловозной и электровозной видов тяги. Так ХХ съезд поменял жизнь Нины Николаевны, что в результате почти сошла с рельсов, словно потерявший управление поезд.

С ранней юности Нина Николаевна была влюблена в паровоз. Паровозы в 30-е годы, когда молодая Нина Никонова, только окончившая курсы секретарш-машинисток, заступила на службу в Наркомат путей сообщения, носились по просторам решительно вступившей на путь индустриализации страны, наполняя ее необъятные земли мощью требовательных гудков и клубами черного, от сожженного в топках угля, дыма. Здесь, кстати, приличествует отметить, что паровозы в отличие от сменивших их тепловозов, работающих на дизеле, были всеядны: их основным преимуществом была многотопливность. Они могли работать как на угле, так и на дровах, торфе, мазуте и отходах производства – строительной щепе, опилках, макулатуре и даже зерновой шелухе. Надобно сказать, что при топке зерновой шелухой тяговые возможности паровоза существенно снижались, но зато какая экономия! Обеспечь машинистов мешками с семечками и заставь безостановочно щелкать, и на тебе – готовое топливо для котла.

Все, все без исключения советские люди любили паровозы. Да и как было не любить стальных неукротимых красавцев – величавость, мощь и какая-то непобедимая степная сила таились в огромных машинах. Гудел котел, ходил поршень, двигались огромные колеса – тайна, загадка преобразования зерновой шелухи в тягу. Было в паровозах нечто неизбывно сексуальное, нечто сродни тайне зачатия: поршень-фаллос, топка – вместилище, мистерия погружения и превращения энергии в нечто иное – движение. И как в разрывающемся от страсти сердце внутри котла клокотал огонь.

С первой минуты, когда молоденькая Нина Никонова покинула родное село, спрятавшееся (безуспешно) от продразверстки в орловской лесостепи, Нина полюбила паровоз. Она стояла на продуваемом теплым ветром полустанке, ожидая состав, и он, как добрый молодец, обещанный сказками бабушки Аксиньи, умершей в прошлый год от живота, появился, трубя о своем приближении – трубя и требуя, трубя и требуя, требуя, требуя. Паровоз звал ее, Нину, он приехал за ней, и напуганное горячими грезами девичье сердце послушно забилось в унисон с возвратно-поступательным движением поршня парового котла – тук-тук, тук-тук, тук-тук. Она всматривалась в несущийся к ней стальной цилиндр, неостановимый, мощный, извергающий черный дым индустриальный фаллос, и горячая слабость охватила Нину – от перехваченной матерчатым пояском тонкой талии вниз. Она узнала свою судьбу, распознала своего суженого – двухцилиндровый тендерный паровоз. Он был нетерпелив, неукротим, неистов, и Нина Никонова отдалась ему, прыгнув в омут страсти, как в раскаленную, пылающую мазутным жаром топку.

Жизнь ее решилась на том полустанке: Нина Николаевна принадлежала паровозу и осталась ему верна. Доехав до Москвы, она устроилась на курсы секретарш-машинисток, не зная толком, чему будет учиться, влекомая чудесным словом “машинистка”, напоминающим о ее стальном, кипящим угарной похотью женихе. В общежитии совслужащих, где она получила койку в комнате с шестью другими девчатами, Нина прятала под комковатой подушкой фотографию красавца-паровоза ИС20–8. Уже ходили по стране новомодельные ИС20–16 с обтекаемым, закрытым для большей аэродинамичности кожухом, но Нина оставалась верна традиционному цилиндрическому ИС20–8 с открытым осево-приводным механизмом, позволяющим видеть вращение больших черных колес. Ей нравилось его открытость, откровенность, выставленная напоказ мощь. Таким Нина увидела его на полустанке и осталась верна навсегда.

Первая любовь – самая крепкая.

“ИС”, кстати, обозначало серию локомотивов “Иосиф Сталин”. Флагман советского паровозостроения. Как такому откажешь?

Ему и только ему Нина Николаевна хранила верность всю жизнь. Она отвергала неловкие ухаживания сослуживцев по Наркомату путей сообщения, а также притязания отдельных красноармейцев, пытавшихся заговорить с нею на улицах Москвы. Тоненькая, сухенькая, со вздернутым подбородком, в черном костюме с поддетой под него белой блузкой, Нина Николаевна провела жизнь в грезах о несущемся к ней на всех парах в клубах черного дыма ИС20–8. Придя после работы в полученную после войны комнату в большой коммунальной квартире на Солянке, Нина Николаевна грела на общей кухне сготовленный в воскресенье на всю неделю суп, уносила горячую тарелку к себе, нежадно ела и, аккуратно обтерев рот, доставала альбом с вклеенными в него фотографиями дорогой ее сердцу стальной машины. Она глядела на снимки, вырезанные по большей части из газет и журналов, и сладкая истома охватывала Нину Николаевну – окутывала, топила в себе, подчиняла. Голова ее начинала кружиться, ей становилось жарко, мелкие мурашки принимались бегать по низу живота, и Нина Николаевна откладывала альбом: ее взор мутился, и она не могла видеть ясно. Отдельные, рваные образы спешащей, стучащей, гудящей машины перемежались в ее голове с чем-то темным, запретным, и появись сейчас паровоз в ее комнатке, она бы не задумываясь бросилась под его стучащие колеса – требующая жертвы колесница Джаганнатха. Эротика гибели под неостановимым вращением колеса, отголоски индуистских культов – родовое сознание общих для нас индоевропейских корней, Анна Каренина, наконец, – все это звало Нину Николаевну соединиться, совокупиться с ИС20–8.

Часто по выходным она шла в паровозное депо “Круглое” на Комсомольской площади, построенное, кстати, архитектором Константином Андреевичем Тоном по заказу уже хорошо известного нам Александра Логиновича Торлецкого, и подолгу простаивала на платформе, глядя на мужественные цилиндрические лица паровозов. Ей хотелось их поцеловать.

И вот, в одночасье, ХХ съезд лишил ее предмета любви.

Сумел, сумел Николай Александрович Булганин поменять, поломать жизнь простой советской женщины (и не только). Умел нагадить. Видать, недаром прошел долгий трудный путь от рядового бойца охраны Растяпинского завода взрывчатых веществ в Нижегородской губернии до председателя Совета Министров СССР. Женское сердце, однако, мстительно, и никогда, повторяю – ни-ко-гда – Нина Николаевна не простила товарищу Булганину этого злодейства. Она думала о нем недобро, и оттого, должно быть, через два года он был лишен звания Маршала Советского Союза, снят со всех правительственных постов и отправлен в Ставрополь на незавидную должность председателя совнархоза.

И поделом: нельзя шутить с женской любовью.

Пока же, 14 ноября 1956 года, Николай Александрович оставался на своей должности, а Нина Николаевна на своей – секретаршей начальника главка в Министерстве общего машиностроения, куда она попросилась из Министерства путей сообщения – прежнего Наркомата, как только съезд партии решил остановить строительство паровозов. Нина Николаевна согласилась на меньшую зарплату – в МПС она уже дослужилась до должности старшей секретарши одного из заместителей министра, оттого что не хотела больше соприкасаться по службе с железнодорожным транспортом. Все на старом месте было пропитано ее любовью, которую загубил новый виток индустриального прогресса. Что оставалось? Дожить жизнь и умереть, предварительно прописав в комнате племянника Дмитрия из деревни.

Новая служба не трогала ее остывшее сердце. Начальник – молодой, перспективный, на подъеме – не требовал полной отдачи и оттого не мешал монотонности проживанию рабочих часов. Нина Николаевна добросовестно выполняла несложные обязанности, оставаясь равнодушной к сути: так, общее машиностроение не стало для нее общим делом.

“Долго на телефоне, – косилась Нина Николаевна на красный огонек аппарата у себя на столе, показывающий, что телефон начальника занят. – По семейному вопросу”. Она знала, что начальник попросил набрать домашний номер и разговаривает с женой. В приемной никого не было, и, теоретически, гипотетически Нина Николаевна могла бы, подняв трубку и задержав дыхание, послушать – подслушать, – о чем начальник говорил с молодой красивой женой, чью фотографию хранил в нижнем ящике длинного чиновничьего стола, на котором одиноко – часовой революции – нес службу маленький бюст Ленина. Ей, впрочем, не было до этого дела: ее сердце омертвело, подернулось пеплом, словно потухшая топка паровоза.

Она заметила, что красный огонек погас и зажегся зеленый: начальник закончил разговор. Нина Николаевна проверила ежедневник с его расписанием, отметив, что к 11 утра должны прибыть первые посетители – главный инженер и начальник КБ Алма-Атинского ЗТМ. Рядом с записью о времени встречи и фамилий посетителей для заказа пропусков стояла пометка: “Цифры по экспорту волочильных станов 1/650, 1/750 и 6/350 – Угольников”. Нина Николаевна не знала, для чего нужны волочильные станы, тем более на экспорт, но знала, где добыть информацию. Она поставила галочку рядом с записью и набрала по внутренней связи номер отдела загранпоставок, которым руководил Николай Марленович Угольников.

– Клава, это Нина от Парамонова, нам к 10:30 нужны цифры по экспорту волочильных…

В кабинете начальника сухим, негромким хлопком – словно откупорили банку – шлепнул выстрел. Нина Николаевна замерла: она знала этот звук – слышала, и не раз, в конце тридцатых, когда, не выдержав ожидания ареста, стрелялись часто сменяющие друг друга начальники в Наркомате путей сообщения. Она подождала – не ошиблась ли? – и по изменению в тишине поняла: не ошиблась. Нина Николаевна не могла объяснить, но могла чувствовать, как меняется тишина после смерти: словно воздух пропитали черной бархатной пылью, подавившей, приглушившей, задушившей обычные, привычные звуки – скрип рассохшихся половиц, шелест ветра за неплотно заклеенной рамой окна, гриппозное дыхание казенной мебели. Смерть окутывала пространство покоем, уютом опустившегося занавеса: представление закончилось, пора по домам.

– Перезвоню, – буркнула Нина Николаевна в трубку. Она нажала кнопку связи с кабинетом начальника и долго, осторожно слушала гудки за плотно закрытой дверью.

Нина Николаевна вздохнула и набрала телефон первого отдела – 01. Коротко доложила ситуацию, повесила трубку и принялась ждать особистов: она хорошо знала процедуру – не открывать дверь кабинета, ничего не трогать, подготовить запись всех разговоров и встреч, предшествующих происшествию. Родственников не уведомлять – этим займутся компетентные товарищи.

“Квартира у Парамонова служебная, – думала Нина Николаевна, – фифу его, артисточку, теперь оттуда погонят. Интересно, кому квартиру дадут?” Ей, впрочем, это было неинтересно: ее мысли, как часто случалось, когда жизнь огорчала ее неприятным, заполнились образом нетерпеливо гудящего, спешащего под клубами черного дыма паровоза ИС20–8.

Он спешил к ней.

* * *

Катя улыбнулась Назафат и пошла вниз по лестнице к своей полуоткрытой двери. “Не захлопнулась бы, – мелькнула тревожная мысль, – ключ-то я не взяла – дура. Это Саша меня расстроил”. Она заторопилась, перешагивая через две ступеньки, и уже спустилась на лестничную клетку, когда в ожидающей ее глубине квартиры зазвонил телефон.

* * *

Грива лошади – низкорослой монгольской кобылки – уже отросла и нужно было стричь заново: Сорган-Шира придерживался сельдузского обычая стричь гривы у подседельных коней. Строго говоря, эта адуу была не подседельной, а тягловой, но все одно: не свободная лошадь в табуне – лошадь в работе. Стало быть, гриву нужно состричь. Сорган-Шира посмотрел на мерно качающуюся впереди телеги опущенную голову лошади и пожалел, что грива отросла мало – не хватит волоса для перетяжки юрты. Он решил, что возьмет нужные нити из длинного лошадиного хвоста.

Сорган-Шира жалел лошадь: она жила, как он сам, – в неволе. Сельдузы – надежные, покладистые рабы, и Сорган-Шира давно привык к несвободе, но лошадь жалел. Он представлял, как могла она носиться по открытой степи, развевая хвост и гриву вслед ветру, а вместо этого тянет тяжелую, груженную шерстью арбу. У него осталась семья, у лошади же не было никого. Хотя не знаешь, что лучше, когда живешь в неволе.

Редкая лиственная тайга закончилась, и арба выехала на широкую урт зам – наезженную степную дорогу. Отсюда до места, где Сорган-Шира должен был найти мальчика, оставалось полдня тележного пути. Верхом вмиг доскакал бы, только он ехал не верхом: старик вез телегу с шерстью, что люди Таргутай-Кирилтуха велели доставить в татарское становье за малым притоком великой Сэлэнгэ – узкой, петляющей, спешащей в меркитские земли реки Джида.

Он боялся. Не за себя – старый, свое пожил, – боялся за сына Чилауна, оставшегося в сельдузском кочевье у гладкого длинного озера Хубсугул. Узнает Таргутай, что старик осмелился сделать, вырежет семью. Дочерей не так жаль: от них мало прока – хороший калым за них все одно не выручишь, а Чилауна – младшего – Сорган-Шира жалел. Тот и не жил толком – рано умирать. Сорган-Шира боялся и ехал.

Абааhы объяснил, что сбежавший борджигинский мальчишка прячется в затянутом тиной озерке, заснувшем среди кривых, низких деревьев джугатай, в двух днях пути против солнца. “Держись на синие горы, – велел абааhы. – Не ошибешься”. Он не знал названия гор – Хангай – и говорил по-тюркски, но как-то странно, не как говорят татары или уйгуры. Так, должно быть, решил Сорган-Шира, говорят по-тюркски абааhы – злые духи. Особенно те, что спят в больших, поросших шершавым мягким мхом камнях у проточной воды.

Он ругал себя, что раньше не построил у камня святилище – обоо тахилга; все откладывал. Абааhы проснулся, вышел из камня, когда Сорган-Шира пришел набрать воды на чай, и велел найти сбежавшего борджигина. Сорган-Шира не стал спорить, хотя знал, что Темуджин наверняка уже умер: с колодкой на шее один в степи долго не проживешь. Темуджин сам не мог даже есть. Он бежал без оружия – глупый, напуганный ребенок, который так и не станет мужчиной. Умрет в степи, и беркут с загнутым вниз клювом выклюет ему глаза. Сорган-Шира за свою жизнь видел много лиц без глаз.

Дух, спавший в камне, думал иначе. Он считал, что Темуджин жив, и Сорган-Шира должен его отыскать, укрыть в шерсти и отвезти к семье в дальние Хэнтэйские горы, где прятались его мать и братья. Сорган-Шира поклонился духу, пошептал сельдузские заклинания и через две ночи – темные, холодные степные ночи, когда воздух к утру становится острым, как наточенный топор, – поехал искать борджигинского мальчика. Хотя и знал, что бесполезно: тот уже лежал в дальней траве с кровавыми дырками вместо глаз.

Ослушаться, однако, было нельзя: страшен Таргутай-Кирилтух, но абааhы страшнее. Сорган-Шира подстегнул лошадку и запел старую сельдузскую песню о заснувшем в степи воине-багатуре. Воин заснул навсегда. У него не было глаз. Молодая девушка в дальнем становье зря его ждала. Солнце над головой дернулось, услышав песню, и медленно повернулось на запад: день перешел середину и пустился вслед за оранжевым шаром в небе – на запад, за темную воду быстрой реки Эгийн-Гол.

ТЕТРАДЬ ОЛОНИЦЫНА

Китай-город. Я ездил туда каждый выходной – семь остановок на метро из Новогиреева. Бродил от двухарочных Воскресенских ворот до Казанского собора на Никольской, вокруг Церкви Троицы в Никитниках и вниз – мимо ГУМа к массивному зданию Администрации Президента РФ. Китай-город, где не было китайцев. Из всего китайского там был только клуб-ресторан “Китайский летчик Джао Да”; я туда не заходил – дорого.

Сейчас от моей ставки в Хэнтэйских горах до Китая тоже семь остановок – семь дней конного похода. И там полно китайцев.

Агафонкин принял решение мгновенно. Возможно, он все продумал заранее, иначе для чего бы он взял с собой книгу? Я гляжу на эту книгу – один в юрте, можно не прятать от чужих глаз в кованый киданьский сундук, и думаю, как я прожил жизнь. Вся моя жизнь – в этой книге. Я не отступил от написанного.

Разве что с Бортэ; хотя, возможно, Василий Ян просто не знал, откуда на самом деле взялась Бортэ. Я старался воссоздать жизнь моей жены по его книге. Или книга была написана по ее жизни? Не разберешь, что настоящее, а что стало настоящим.

Как говорил Мансур? Варианты возможного.

– Миры юлы – варианты возможного, – говорил Мансур. – Бесконечное множество вариантов наших жизней. Закрутил, и юла решает, в какой из них тебя взять.

Начало светлеть – сереть; наступал предрассветный час, и утро принялось вытеснять ночную тьму из города. В домах напротив – через прямоугольник пустого двора, где всю ночь мокрый ветер катался на старых скрипучих качелях – зажглись первые окна. Спать не хотелось: хотелось есть, но Агафонкин предупредил, что еды в Квартире не было.

– Нужно подождать, пока откроется кафе “Андеграунд” – рядом в подвале, пойдем позавтракаем или могу в магазин на Бурденко сбегать, – предложил Агафонкин. – Они с семи утра.

Мансур был не голоден: он допил бутылку водки и вздохами намекал Агафонкину, что начинает трезветь.

– Подумал бы, Алеша, – морщился Мансур, – сам знаешь: от меня трезвого толку мало. Как я – трезвый – покажу тебе посещенные мною варианты возможного? Мои воспоминания о посещениях возможного?

Агафонкин молчал – сосредоточен, в себе.

– Если Миры юлы – варианты возможного, – сказал наконец Агафонкин, – что тогда отличает их от Линий Событий? Я могу путешествовать вдоль одной Линии Событиймногих людей, а юла позволяет путешествовать вдоль многих Линий Событий одного человека. Так ведь?

– Не знаю, я же сказал, что не знаю, как работает юла. Или что она такое.

– Подожди, Мансур, потерпи, я понимаю – ты хочешь выпить. А я хочу понять, являются ли твои интервенции посещением разных Линий Событий.

– Зачем? – удивился Мансур. – Для чего тебе знать?

– Потому что если это так, я могу по ним передвигаться, – сказал Агафонкин.

– Что? – не понял Мансур. – Передвигаться по моим интервенциям?

Я тоже не сразу понял, о чем говорил Агафонкин. Я, правда, и не очень старался: ум мой был заполнен увиденным – худенький Темуджин, дергающийся под хлесткими ударами постромков, гордый конь хана Таргутая с порванным острым крюком сухожилием, высокий немой нукер, режущий длинным узким ножом косящему мокрым глазом коню горло по приказу хана, алкоголик Мансур – бог Тенгри, бог Хухэ Мунхэ Тенгер. Картинки чужой жизни – жизни, ставшей моей, – кружились, менялись, заполняли желтый воздух большой комнаты агафонкинской Квартиры со сложенными под столом игрушками. Ум отказывался верить в реальность увиденного, в реальность происходящего, но я уже знал, что это ничего не меняло: нереальное происходило помимо меня, вихрилось, крутилось, как бурулган на протоке рядом с Колонией прокаженных. И я должен был бежать через это нереальное, как я бежал через тот бурулган. Как хотела Л.

Откуда она знала про любовь? Был ли я первым? Вторым? Двадцать вторым? Мы никогда об этом не говорили. Мне исполнилось пятнадцать, ей – кто знает? Тринадцать? Меньше? Спрашивать было бесполезно.

Л. знала о любви все, что может знать женщина. И чему она может научить мужчину. Она и учила.

Летом можно было нарвать пласты сухого мха в тайге, накрыть им мягкие сосновые ветки – и готово, только маленькие черные муравьи мешали любви. Л. натирала себя и меня растущей в лесу дикой мятой – ее запах отпугивал комаров и мошку, но от муравьев не спасал. Наша любовь вскакивала на теле красными пупырышками муравьиных укусов. Наша любовь впрыскивалась под кожу муравьиной кислотой. Л. смеялась и уверяла, что это полезно.

– Любимый, кунду, – она всегда говорила по-якутски, – муравьи накусают тебя за лето – всю зиму не будешь болеть.

Я и так не болел. Без муравьев.

Где бы мы любились зимой? Не знаю, наша любовь не дожила до зимы: мы бежали осенью – ранним сентябрем, перед тем как встала река. Вечерний холод уже начинал густиться мелким снегом, заполняя прозрачную таежную ночь белым редким крошевом, которое таяло, упав на все еще теплую от коротких летних месяцев землю. Солнце стало меньше греть – видно, ленилось, собиралось спать на зиму. В небе становилось все больше и больше луны – мягкий, холодный серебряный свет заполнял мир, отблескивая в морозной воде протоки. Мы сидели на нашем камне над бурулганом, прощаясь с лесом вокруг, с Аhаабыт Заимката, с жизнью у этой узкой воды, кроме которой мы ничего не знали. Близился мой день рождения – шестнадцать, и я мог уйти в новый мир, но Л. сказала “нет”. Нет, кунду, ты не можешь уйти: ты должен бежать.

Лодка – старый каяк-долбленка из цельного дерева – была ничья. Она осталась с прежних времен, возможно, еще с того времени, когда мой прадед шаман Яков показывал английской сестре милосердия Кэйт Марсден эти места. Хотя скорее всего каяк выдолбили больные во время войны: их тогда в лепрозории набралось много – прятались от армии.

Лодку нашел Партизан Коля. Партизан Коля не был болен проказой: он вообще не был болен. Его привезли в лепрозорий лет двадцать назад: он не разговаривал и часами сидел не двигаясь, глядя в одну точку, не мигая. Работать он не мог – даже самую простую работу: если посадить его клеить коробки, то Партизан Коля сосредоточенно вертел в коротких крепких пальцах картонки, затем вставал и шел прочь. Или замирал, уставившись в стену, уйдя в принадлежащую лишь ему пустоту.

В лепрозорий его привезли родители. Ему исполнилось шестнадцать, и нужно было оформлять инвалидность по отсталости – для пособия. Это требовало поездки в Якутск, прохождения комиссий – дорого, да и дадут ли? Его семья жила в дальнем алаасе у длинного песчаного крутояра Кысыл-Сыыр Борогон, где темная тайга обступала черной хвоей маленькие, бегущие к Вилюю речки, открываясь просветами овальных долин, усыпанных мелкими мутными озерками.

Дальше к северу – за каменистыми перекатами извилистой, быстрой Мунхаарымы – железная гора Тимирдээх. Руду в тех местах больше не роют – дорого вывозить, оттого тамошние люди живут тайгой. Коля для такой жизни не годился, и потому родители свезли его в лепрозорий, где дали фельдшеру Куприянову немного денег и барсучьего сала; Куприянов оформил Колю на обследование, записав в приемном диагнозе: “Подозрение на туберколоидную форму проказы. Нуждается в наблюдении”. У туберколоидной проказы срок инкубации до тридцати лет, вот Колю и наблюдали: вдруг подозрение подтвердится? Он вырос в худого нескладного мужика с чуть опухшим лицом, словно только проснулся. Партизаном его прозвали больные, поскольку он не мог говорить: молчал, как партизан.

Мне кажется, ему нравилось в лепрозории: нас хорошо кормили, и после ужина дежурная медсестра включала телевизор в столовой. Партизан Коля садился поближе к мерцающему монитору и сидел не шевелясь, завороженный чужой дальней жизнью из кинескопа. Часто он словно просыпался, вставал посреди фильма и шел в коридор, где, подойдя вплотную к стене, замирал, уставившись в потрескавшуюся побелку поверх дурно положенной штукатурки, будто там продолжалось недосмотренное кино. Что он видел в трещинах отошедшей краски? Что за мир открывался ему? Он не мог рассказать, поскольку не разговаривал. Молчал, как партизан.

Он нашел старый каяк в кустах тальника, росшего на берегу большого гладкого озера, у которого стояла Колония Прокаженных. Из озера вытекала протока, впадавшая в Вилюй. Там, где протока вливалась в широкую серую реку, кипел бурулган.

Партизан Коля не знал, что делать с лодкой, но, как многие люди, нашедшие бесполезные для них предметы, полюбил ее и дорожил ею сверх меры. После завтрака он спускался к озеру, садился в вытащенный на берег каяк и часами сидел, порой вовсе не двигаясь, иногда мерно раскачиваясь, будто в такт мелким волнам, плещущим у песчаной кромки. По этой кромке можно было обойти озеро вокруг, но местами из-под песка били мелкие холодные проточные ручейки, и здесь песок был зыбкий, проваливался, топя ноги до щиколотки, мешая идти. Нужно было искать полосу крепкой мокрой прибойной гальки, чтобы перейти эти промоины.

Партизан Коля не ходил вокруг озера: он сидел в найденной им лодке-долбленке на берегу – недвижный, счастливый, немой. Возможно, ему казалось, что он куда-то плывет. Так он сидел, пока мы с Л. не забрали его лодку.

Когда мы пришли – ленивые, тихие от долгой дневной любви на мягком мху, распаренные близостью, пахнущие друг другом, когда мы пришли осмотреть его лодку, Партизан Коля сидел внутри маленького каяка и спал с открытыми глазами. Он не шевельнулся, не показал, что нас видит.

– Кунду, – сказала Л., – мы можем взять его с собой. Если хочешь.

На следующий день мы набрали в тайге сырого мха и проконопатили щели. Нужно было подождать два дня, пока мох высохнет и заполнит собою пустоту трещин. Затем мы залили проконопаченные щели пластмассой, расплавленной на костре в украденной мною на кухне кастрюле.

Партизан Коля смотрел на наши старания без любопытства. Он смотрел без любопытства, как мы затыкали щели мхом, как резали пластиковые бутылки на кусочки и затем варили на костре, как заливали щели и ждали, пока пластик схватится поверх мха. Он смотрел без любопытства, как мы, найдя свилеватый сушняк, выпилили из него новые уключины для весел. Он смотрел без любопытства, как мы целовались, – Л. у меня на коленях, мои ладони под рваным красным свитером гладили ее длинные соски. Ладоням было щекотно.

Партизан Коля смотрел мимо нас, сквозь нас, на видимую лишь ему точку в пространстве, где шло его нескончаемое кино. Он очнулся только, когда Л. решила проверить нашу работу и потащила каяк к воде. Сперва он следил за ней немигающими глазами, затем принялся мотать головой, словно не верил, что каяк может плыть. Каяк покачивался, подталкиваемый к берегу слабой озерной водой, и вокруг него собиралась мелкая рябая плотва. Л. шагнула через низкий борт долбленки и, балансируя, села на дно. Лодка осела, но осталась на плаву.

– Подождем, посмотрим, потонет или нет, – решила Л. – Иди ко мне, кунду.

Я осторожно сел в лодку. Она опустилась еще больше, но уверенно держалась поверх гладкой воды. Нас чуть качало, словно озеро укладывало нас спать. Партизан Коля шагнул к воде, но остановился: он продолжал мотать головой из стороны в сторону, затем протянул к нам руки и замычал. Он хотел свою лодку.

– Давай возьмем его с собой, – предложила Л. – А то начнет кричать, и прибегут люди.

Партизан Коля не мог кричать: мог только мычать, и то негромко.

– Нет, – решил я. – Он большой, лодка потонет.

Мы взяли его с собой.

Мы завели Партизана Колю в холодное озеро и усадили на дно лодки, затем сели сами. Партизан Коля сидел не шелохнувшись, не двигаясь, смотря перед собой, не заботясь, куда и зачем мы плывем. Мне кажется, он до конца не осознавал, что лодкой управляем мы.

Посередине озера лежал поросший ивой и мелким, скользким кустарником песчаный остров. Он находился ближе к дальнему берегу, окаймленному темной высокой сосной. Л. хотела поплыть на остров, посмотреть, дойдет ли лодка. Если выдержит туда и обратно, сказала Л., можно идти через бурулган.

Я догреб до острова; лодка почти не текла. Л. выпрыгнула на мокрый от прибоя берег и держала веревку, пока я за руку тащил Партизана Колю за собой. Он не двигался – не моргая, не сопротивляясь, но был слишком сильным, слишком тяжелым, и я не мог его сдвинуть. Мы привязали лодку к наклонившемуся над водой дереву и пошли осмотреть остров. Партизан Коля остался сидеть на дне маленького каяка, положив руки на колени: часовой, сторожащий свое неучастие в мире.

Небо заполнено небом

Место для одного

За горизонтом

Не ищет

Никто

Никого

Мы отошли от берега, и Л. обняла меня, прижалась, подавшись вперед узкими бедрами. Потерлась. Она целовала меня в шею, привстала и нашла губами мочку уха, залезла кончиком языка внутрь ушной раковины. Л. прижалась еще сильнее – убедиться, что ее ласки работают. Улыбнулась – довольная.

– Потом, кунду, – шепнула Л. – дразнилась. – Когда проплывешь через бурулган.

Она легко отстранилась и пошла в редкий лесок, где летали стрекозы. Они охотились за комарами. В узких прогалинах росли полынь и ромашка. Л. нарвала длинной травы, похожей на тимьян, и обобрала плоды – коробочки с темно-бурыми орешками. Она завернула их в мягкие листья дикой черной смородины, растущей кругом, и мы закурили, глотая горький, пряный дым. Ничего не произошло. Затем меня начали трясти, но я не мог открыть глаза: их залепило тьмой.

– Посмотри на меня, кунду, – просила Л. – Посмотри.

Я слышал ее голос, но не мог ее видеть: она пропала, смешавшись с озерным воздухом. Только голос – серебряный звук луны, отблеск ушедшей, уплывшей за облака чужой музыки – звал, звал, не давал заснуть.

– Кунду, посмотри на меня, – требовал голос. – Открой глаза или никогда не проснешься. Уплывешь в сон. Открой глаза, любимый.

Я не мог. Не хотел – зачем? Мне было хорошо – тепло и покойно – в плывущей в никуда тьме. Голос замолк, утонул в окружающей меня мягкой вате, затем – боль. Мокрая боль в щеке.

Я открыл глаза. На меня смотрело чужое лицо. Это была Л., но другая. Я хотел закрыть глаза, но боль в щеке мешала.

– Прости, кунду, – сказало голосом Л. чужое лицо. – Я тебя укусила. Чтобы ты не утонул в своем сне.

Я размазал по щеке кровь – темное пятно на ладони. Смотрел на руку и никак не мог понять, сколько у меня пальцев. Это было неважно. Я хотел закрыть глаза, но чужое лицо моей Л. повисло надо мною как предупреждение – нет. Нельзя.

Л. помогла мне сесть. Я старался подняться медленно, но меня все равно замутило – словно внутри тела взболтали вязкий озерный ил. Л. взяла мое лицо в ладони и принялась тереть виски длинными тонкими пальцами. Стало лучше.

Мир вокруг начал приобретать линии, пределы, очертания, перестал плыть неясным маревом – речной туман жарким летом. Деревья вокруг снова стали деревьями – ветки, стволы, желто-красная, готовая умереть, листва. Было еще светло, но день уже согласился свернуться, погаснуть, и вечер темным валиком подминал под себя небо с востока, окрашивая его фиолетовым цветом скорой ночи. Птицы кричали в мокрых от предсумеречной росы кустах – прощались с дневным светом. Только комары зудели, будто не знали, что пора на покой.

– Что ты видел, кунду? – спросила Л. – Что тебе показал ныырчан?

Ныырчан?

– Трава, ныырчан. Помнишь, мы курили траву?

Я помнил, но неясно. Было трудно стоять и держать голову прямо. Казалось, что нижняя часть тела намного легче верхней, и меня может в любой момент перевернуть головой вниз – Ванька-встанька наоборот.

– Ныырчан показывает, что тебя ждет. Что он показал тебе, кунду?

– Ничего. Я спал. Я ничего не видел.

Л. покачала головой, облизала губы тонким розовым языком. Она держала меня за плечи, чтобы я не шатался. Или не перевернулся головой вниз.

– Ты видел, кунду. Просто не хочешь вспомнить. Нужно вспомнить.

Я не помнил ничего, кроме темноты сна. Сон был пустой – черный ящик с тяжелой крышкой. Нечего помнить.

Л. кивнула, отошла к кустам и, поискав в траве, сорвала широкий лист, покрытый мохнатыми ворсинками. Она поскребла его поверхность ногтями, добравшись до зеленой влажной сукровицы, и приложила лист к моей щеке. Кожу вокруг раны от ее укуса сразу свело – натянуло тугим, будто провели куском льда.

– Быстрее заживет. – Л. потянула меня к воде. – Пошли. Темнеет.

Мы вышли к берегу. Партизан Коля сидел в лодке, глядя перед собой, ладони на коленях. Он не заметил нашего возвращения: мы не были частью его пустоты.

Л. помогла мне забраться в лодку, отвязала веревку и села на весла. Мы пошли к берегу. Я хотел закрыть глаза, но боялся, что соскользну в воду. Л. гребла спиной к окаймляющей озеро полосе песка, и я мог видеть ее лицо: постепенно оно становилось прежним. Мир тоже становился прежним. Только я никак не мог стать прежним: часть меня осталась в темном ящике моего сна.

Я старался не смотреть на воду: ее движение – неостановимая рябь – проникало внутрь, заливалось в меня и убаюкивало, затягивало глаза липкой, как целлофан, пеленой. Я смотрел на туго натянутое небо, где кружились сапсаны. Желто-коричневые, с темными вертикальными штрихами вдоль хвоста, они кружились над лодкой, будто провожая нас, спускаясь ниже, затем снова поднимаясь и вертикально падая к воде на следующем витке.

Я смотрел на парящих в небе сапсанов и пропустил момент, когда Л. повернула в протоку. Я не сразу понял, что она делает. Когда понял, было поздно: протока несла нас на каменный перекат, и Л. не столько гребла, сколько отталкивалась веслами от выступавших из-под воды черных камней.

– Куда?! К берегу, к берегу! – закричал я. – Греби к берегу!

– Нельзя, кунду! – Л. стояла в лодке, нацелившись веслом на большой камень слева. – Ты должен пройти через бурулган.

Партизан Коля сидел на дне, не двигаясь и не обращая внимания на наши крики. Он смотрел прямо перед собой.

Л. оттолкнулась от блестящего мокрого каменного выступа и вдруг, бросив весло на дно лодки, легко прыгнула на камень. Покачалась, удерживая баланс, и осталась на месте. Лодка проплыла мимо, и мне показалось, что Л. потянулась ко мне – поцеловать на ходу.

– Куда ты? – Я привстал, держась за низкие края долбленки. – Куда?

– Мне нельзя, кунду! – крикнула Л. – Ты должен пройти через бурулган сам. Сам!

Я понял: ей это показал ныырчан.

Лодку несло на крутящийся, вертящийся ошметками пены, бурулган. Привстав, я мог видеть затянутые в его воронку листья и ветки, которые, описав несколько быстрых кругов, ныряли в темную воду и пропадали навсегда. Так же, как этот таежный мусор, должен был скоро пропасть и я.

Л. уже не было на каменной косе: она бежала по правому берегу протоки, следуя за лодкой. Партизан Коля сидел, не обращая внимания на воронку черной воды впереди.

Я схватил его за плечо:

– Прыгай! Прыгай в воду!

Он не шевельнулся – далеко в своем мире, где не было бурулганов. Я встал в лодке, оглянулся на Л.

Она стояла у повисшей к воде ивы, подавшись вперед, держась за ветки, чтобы не упасть в протоку. Она помахала мне – тонкая рука в красном свитере. Ветер смешал длинные черные блестящие волосы, и Л. пыталась убрать их нити с лица.

– Ты пройдешь, кунду! – крикнула Л. – Я видела – ты пройдешь через бурулган. Ты должен пройти сам.

Я посмотрел на растущую воронку черной воды. Тяжесть в голове испарилась, остался только страх: ясный, холодный, прозрачный, как раннее январское утро. Я потряс Партизана Колю за плечо, но он остался недвижен. Бурулган несся на нас, и казалось, что воронка воды не закручивается к уходящему вниз центру, а, наоборот, раскручивается, стараясь захватить всю протоку.

Я обернулся к корме и прыгнул в ледяную темную воду.

Холод, залившийся в меня, когда я нырнул в ту протоку, не прошел никогда.

Эту ночь мне было холодно – до утра. Сейчас жарко – горю. От горла к сердцу разлили кипящую медь. Или это расплавленная пластмасса, которой мы с Л. заливали трещины в лодке? Голоса у полога юрты: привели послов из дальних земель. Зачем? Я болен: всю ночь плавал в липком, вязком жару, и китайский лекарь в красной шапочке сидел у моей кошмы, стараясь влить в старческие губы Великого Хана горький отвар зинь-янг-чи. Не до послов: сегодня мы должны взять тангутскую столицу Чжун-син. В книге о моей жизни написано, что я умер под стенами этого города.

Бортэ, Бортэ… Почему я ее пережил? Зачем? Зачем мне Чжун-син? Ах, да – дорога к восточному морю, большой соленой воде, которой кончается мир. Тихий океан. Что за ним? Америку откроют лишь через двести шестьдесят пять лет. Могли бы и не спешить.

Бортэ – смешной ойратский говор, так говорила ее семья на донском хуторе Мокрая Эльмута. Для монгольского уха это как украинский для русских: забавный, понятный, но не совсем настоящий язык. Та, другая Бортэ, должно быть, говорила, как говорят унгираты – ее клан: с длинными, твердыми звуками, чуть щелкая на согласных. Я не слышал, как она говорила: она молчала, пытаясь заглянуть мне в глаза. Она молчала, когда Джелме ломал ей шею. И молчала потом.

Мой последний поход – на восток. Прошлой весной я приказал перейти границу тангутских земель в низовьях реки Эгийн-Гол и к зиме, когда перевалы Хонгора заволокло снегом, дошел до Линчжоу. Путь на Чжун-син был открыт. В книге, оставленной Агафонкиным, написано, что я умер в 1227 году при осаде Чжун-сина. Похоже на правду.

Бедный Мансур: все зря. Весь его план. Он согласился добросить нас сюда – в Монголию Темуджина, потому, что его план не сработал. Хотел выяснить – почему. Почему Темуджин не выполнил завет бога Тенгри.

Агафонкин все-таки сходил в продуктовый на Бурденко и принес хлеба, молока и яиц. Он также купил медовый кекс “Столичный”, срок годности пятнадцать суток. Тогдая не знал, что через пятнадцать суток буду праздновать победу над меркитами в ставке моего покровителя Тоорил-хана в Темном Бору на реке Толе́. Я думал, что через пятнадцать суток буду доедать медовый кекс.

– Иннокентий, – заверил меня Агафонкин, – это ненадолго. Мы вернемся в тот же момент, откуда отправились. Или в другой момент, если захотите.

Интервенции Мансура – те же Линии Событий, решил Агафонкин. Стало быть, он может по ним путешествовать. Главное, оказаться в нужной интервенции, сказал он. А там доберемся. Найдем подходящих Носителей и доберемся куда нужно.

Нужно было в 1184 год, месяц Цаган-сар. Белый месяц.

– Я оставил Темуджину юлу и приказал, когда он вернет свой улус – улус Есугэя, идти на запад – на землю руссов. – Мансур снова курил, и душный табачный дым мешался с запахом омлета, над которым – часовой на посту – стоял Агафонкин, раздумывая, досолить или нет.

Кухня при утреннем свете выглядела не так уютно, как вечером, возможно, от того, что желтизна лампочки под потолком окрашивала белесый, марлевый свет осеннего утра, придавая ему больничный оттенок.

– На запад, – повторил Мансур. – Я сказал Темуджину, что путь монголов лежит на запад. Это – его земля обетованная, завет Хухэ Мунхэ Тенгер. А он отправил туда Джучи.

– Может, он пытался, и не получилось? – Я не собирался защищать Темуджина, просто нужно было что-то сказать. – Не всегда выходит как стараешься.

Мне ли не знать.

– Вот и посмо́трите с Алешей, – кивнул Мансур. Он затушил сигарету, потянулся. – Выясните, почему он не изменил ход истории.

– Выясним, – пообещал Агафонкин. Он снял омлет с огня и поставил дымящуюся сытным яичным духом сковородкуна деревянную подставку посреди стола. Положил рядом длинный нож. – Нужно понять, куда ты можешь нас добросить.

– Когда я вернулся обратно, – продолжал Мансур, – я ожидал, что вернусь в монгольско-тюркскую империю. А вернулся – все то же: 88-й год, перестройка, гласность. И никаких монголов. Ничего не сделал, поганец. Зачем я ему только юлу оставлял? Помогал из плена бежать?

– Почему в 1184-й? – спросил Агафонкин. Он разрезал толстый омлет на три части и, подцепив бо́льшую, положил на мою тарелку. Подвинул ко мне дощечку с хлебом. – Чем такое особенное время, Мансур?

– Переломный момент для Темуджина, – пояснил Мансур. – В том году кэрэитский вождь Тоорил-хан помог ему отвоевать похищенную меркитами жену, и в благодарность Темуджин принес присягу на верность. А Тоорил-хан, между прочим, был вассалом китайской династии Цзинь. Оттого Темуджин и взял курс на Китай как самую важную для монголов землю. Если попадете в 1184-й, сможете все изменить. Развернуть монгольскую империю на запад.

– Не обещаю, – вздохнул Агафонкин.

– Черт с ним, – сказал Мансур. – Выясните хотя бы что произошло. Почему он не попытался. Я этим вопросом двадцать пят лет мучаюсь. И юлу заберите: она мне досталась от мамы.

Он прожевал горячий кусок омлета, заел хлебом. Его жесткие темные волосы облепили большую голову, пытаясь закрыть большой влажный лоб. Ему было жарко. Он хотел водки.

– В 1184-й я вас не доброшу, – сказал Мансур. – Я сам там не был. Но знаю человека, который оказался в лагере Темуджина в ту пору. И к этому человеку могу вас добросить.

– Спасибо, – поблагодарил Агафонкин. – Если моя теория верна, мы используем твоего знакомого как Носителя: возьмем его Тропу и попадем в 1184-й. А там, – улыбнулся мне Агафонкин своей красивой улыбкой, – Иннокентий поможет мне уговорить Чингисхана отдать юлу.

– Он еще не Чингисхан, – возразил Мансур. – Он стал Чингисханом только в 1206-м, на Великом Курултае.

– Хорошо, – миролюбиво согласился Агафонкин. Он налил крепкого, почти черного чая из большого чайника с надколотым носиком, отпил. – Кстати, а как ты вернулся обратно? Без юлы?

– Я вызвал Карету, – сказал Мансур.

Агафонкин долго молчал, странно глядя на Мансура, словно не веря его словам. Тот доедал омлет, не обращая на нас внимания.

Агафонкин встал, вышел из кухни и вернулся с новой бутылкой водки. Мансур посмотрел на бутылку, на Агафонкина.

– Эх, евразийство, – вздохнул Мансур. – Пропадай мечта! Жаль, мне с вами нельзя.

– Почему? – не понял я. – Почему вы вообще, пока ждали другой истории двадцать пять лет, не вызвали Карету снова? Посмотреть, что произошло.

– Нельзя, – покачал головой Мансур. – Карета вызывается один раз.

* * *

Алина Горелова надеялась на “Поцелуй Чаниты”. Ей не давали петь главные партии – из-за внешности. Она пела не хуже Шмыги, а диапазон у нее был даже шире. Правда, в отличие от Шмыги Алина не была женой главного режиссера Театра оперетты Владимира Аркадиевича Канделаки. Она вообще не была ничьей женой.

Пока Театр оперетты возглавлял Туманов, у Алины оставалась надежда вырваться на главные роли: Иосиф Михайлович ценил не звезд, а актерский ансамбль, а в ансамбле – голоса. Голос же у Алины был удивительный: она свободно покрывала диапазон от ля малой октавы до ля третьей октавы, что позволяло исполнять партии и для сопрано, и для меццо-сопрано.

Был и секрет, которым Алина не делилась ни с кем, только раз показала Кате Никольской: она, чуть посадив диафрагму, могла взять фа второй октавы и таким образом претендовать на легкие партии для контральто. Ниже – темнее – по регистру ни на первую, ни на малую октаву Алина спуститься не могла: оставалась в диапазоне меццо-сопрано и сопрано, но в этом диапазоне могла петь все. И уж, конечно, могла петь Чаниту или хотя бы Анжелу в глупой, искрящейся бездумным весельем, оперетте Милютина, которую Канделаки запустил в репетиции после возвращения театра с гастролей. А ей дали маленькую роль – нет, не роль – ролишку посудомойки Аниты. Там и петь нечего.

“Внешность, – думала Алина. – Внешность”. Понятно, что на Тоню в “Белой акации” Дунаевского она не могла претендовать: Шмыга с ее мягким лирическим сопрано и такой же мягкой европейской красотой подходила для роли идеально. Но Чана, Чана – экзотическая черноволосая красавица – то ли южная итальянка, то ли испанка, то ли вообще бразильянка, тут чуть подгримироваться, чуть округлить длинные узкие азиатские глаза – и вполне, вполне Алина Горелова могла ее спеть.

Хотя, признаться, итальянка и даже бразильянка – это не калмычка. Алина же была калмычка. Наполовину.

Ее мама Джиргал называла себя Женя и работала инструктором райкома комсомола в Москве. Мама Женя-Джиргал родилась на донском хуторе Мокрая Эльмута, откуда калмыков после Гражданской войны переселили в степи и полупустыни между Кумо-Манычской впадиной и Прикаспийской низменностью. Сюда, на озеро Маныч-Гудило, Алину каждое лето отправляли из пыльной жаркой Москвы к бабушке Кермен. Здесь, в окружавших озеро солончаковых лугах, по которым бродили тощие овцы, Алина выучилась говорить по-калмыцки. И петь.

Над озером Маныч-Гудило кружились бесконечные птицы. Бабушка Кермен научила Алину, кто из них краснозобая казарка, а кто колпица, но более других Алина полюбила кудрявых пеликанов. Светлые, с витками перьев на длинной шее, огромные птицы висели в темной воде, иногда ныряя острыми клювами за мелкой озерной рыбой, после бившейся у них в зобном мешке – еще живая, но уже ставшая пищей. Алина подолгу сидела на берегу среди высокого острого камыша, наблюдая за кудрявыми пеликанами, и все ждала, когда они, распахнув гигантские крылья, поднимутся в небо и улетят в Африку. Отчего в Африку? Она была уверена, что там их родина (и, кстати, ошибалась, поскольку их родиной являются теплые плавни Южной Месопотамии).

Ее любовь исключительно к пеликанам была до некоторой степени несправедлива: на озере Маныч-Гудило жило множество другой, не менее интересной птицы: гусь белолобый, чайка серебристая, голубок морской, а также шилоклювка, ходулочник, каравайка и, конечно же, малая белая цапля.

Ну как, скажите, не полюбить малую белую цаплю?

Сердце Алины, однако, оставалось верно кудрявым пеликанам. Женская привязанность – тайна, загадка. Даже в Москве Алина вспоминала своих любимцев. Ей казалось, что порой она видит их в московских парках, где светло-серые птицы прячутся от чужих глаз в мелких холодных прудах, притворившись камнями, застыв у коряг, спрятав длинные желтые клювы под косые крылья. Алина удивлялась и радовалась, что, кроме нее, пеликанов никто не видит. В жизни оказалось много необъяснимого. Кто бы, например, мог подумать, что когда-то она была бабочкой?

Придя домой от Кати Никольской, Алина долго лежала на кровати, глядя в потолок. Она вспоминала свои жизни и как бабочка, и как маленькая чернокожая Глэдис. Алина не могла решить, о какой из них хочется думать больше.

“Что сказала Синяя Птица? Есть другой мир, куда мне еще нельзя. А я хочу во все миры сразу, но нужно выбрать, выбрать”. Алина была уверена, что если выберет себе жизнь, сможет туда попасть. Она ругала себя, что не забрала у Кати юлу.

Алина встала с кровати и пошла на кухню – поставить чайник. В коридоре, как обычно, горел свет над столиком с телефоном, и соседка Черепанова, заслышав шаги, тут же высунула голову из двери своей комнаты – бывшего кабинета Алининого отца. Она хотела подслушать и подсмотреть, но было нечего. Черепанова оценила обстановку, спряталась обратно в комнату, оставив, однако, дверь приоткрытой.

А вдруг?

Общая кухня, которую Алина делила с тремя соседскими семьями, пахла чужой едой и мокрыми тряпками. Алина поискала спички и не нашла: спички либо кончились либо кто-то их взял. “Что мне спички? Я вообще бабочка”, – подумала Алина, но огонь от этой мысли не загорелся. Она открыла посудный ящик семьи Погудовых, взяла большой коробок с надписью “Довольно пьянства!” и зажгла конфорку. Поставила на плиту большой – много больше, чем нужно одинокой женщине – чайник и принялась ждать.

Чайник, набрав от пламени силу, пустился пыхтеть, клокотать, словно был болен опасным респираторным заболеванием, и его хрипы напомнили Алине, что она забыла заварку в комнате, где хранила ее с той поры, как на кухне начали пропадать чай, соль и сахар (Черепанова, не иначе: ни Погудовы, ни Хвостиковы не возьмут). Алина вздохнула, ругая себя за забывчивость, и пошла обратно.

Она взяла со стола коробку байхового чая “Букет Грузии”, вступила в коридор и остановилась, словно ее окликнули. Длинный, узкий, тускло освещенный маленькой лампочкой под подгоревшим с одной стороны желтым абажуром прямоугольник коридора был заполнен ожиданием. Алина посмотрела вокруг: никого. Ничего. Плохо, равнодушно вымытая пустота общего пространства коммунальной квартиры.

“Показалось, – мотнула головой Алина. – Или зовут из тех жизней?” Она посмотрела вокруг, будто надеялась найти ответ на выцветших обоях, но не увидела ничего, кроме всадников с копьями, скакавших неведомо куда, возможно, в соседнюю квартиру. Впереди на большом черном коне ехал – чуть больше других – ее воин-жених в шлеме. Он глядел на Алину длинными азиатскими глазами.

– Забери меня, – попросила Алина. – Увези меня в свой мир.

Всадник кивнул и натянул поводья, чуть приподнявшись в стременах. Пространство на обоях углубилось, сделавшись из плоского перспективным, и из образовавшейся глубины, из уходящей вдаль бесконечным туннелем объемности выехала Карета. Она была похожа на голубое яйцо, обрамленное золотым ободком. На сходящемся овале купола лениво крутилась юла.

Карета висела перед Алиной в полутемном коридоре, чуть отделившись от обоев – в полную величину, но при этом не занимая места. Словно атомы и молекулы пространства раздвинулись, стали менее плотно соединены друг с другом, и в этом, более легком, воздухе стало возможно уместить что угодно. Пропорции коридора остались прежними, ничего не изменилось, только два жеребца, белый и каурый, мотали шеями под потолком, пытаясь скинуть упряжь и убежать, улететь, ускакать. Сидевший на облучке грузный мужчина в старой офицерской фуражке царской армии потянул вожжи на себя и причмокнул.

– Ну, ба́луй, – прикрикнул на жеребцов кучер. – Садитесь, Алина Степановна: время.

Подножка ступеньки из кованого железа выдвинулась и опустилась, словно кто-то нажал кнопку. От нее разложилась еще одна ступенька, повисшая сантиметрах в десяти над полом перед Алиной.

– Едем? – спросила Алина. – Прямо сейчас? А я собралась чай пить.

Она показала кучеру железную коробку грузинского чая, будто это посадочный талон.

– Дома попьете, – сказал кучер. – У нас окно небольшое, надобно успеть. Садитесь, милая барышня. Время.

Алина обернулась на скрип: соседка Черепанова высунулась в коридор и смотрела на нее с интересом, прислушиваясь к разговору.

– Чего вам? – холодно поинтересовалась Алина. – Опять подслушиваете?

– Ничего не подслушиваю, – возразила Черепанова (хотя, конечно, подслушивала: заняться-то нечем, так и сидела целый день в комнате, уставившись в стену). – Просто услышала, как вы, Алина Степановна, с кем-то говорите, и хотела посмотреть – не ко мне ли пришли.

– Не к вам, – сказала Алина. Она повернулась к кучеру: – Она вас не видит?

– Не видит, – подтвердил кучер. – Не ее время: ваше.

Алина кивнула и поднялась в Карету. Уселась на тугом кожаном диванчике цвета густого красного вина и с удовольствием оглядела салон, обитый золотым шелком в разводах. В Карете стоял мягкий свет степного полудня. Маленький квадрат окошка впереди заполнился спиной кучера.

– Ну, с Богом, Алина Степановна, – услышала она его хрипловатый густой голос, – нам в свое окно успеть надобно.

Алина не ощутила движения: ей казалось, что Карета осталась на месте. Она хотела посмотреть на дорогу и отодвинула шторку, но стекло опоясывающего Карету окна налилось чернотой, отказываясь пропускать свет, не позволяя увидеть наружный мир. Внутри Кареты было по-прежнему светло.

– Я ничего не вижу, – сказала Алина. – Не могу ничего разглядеть.

– А там ничего и нет, Алина Степановна, – отозвался кучер. – И смотреть не на что.

– Как вас зовут? – спросила Алина. – А то неудобно без имени.

– Семен Егорович, – сказал кучер. – Семен Егорович Канин. Гвардии штаб-ротмистр.

Алина прижалась носом к стеклу, но виднее от этого не стало: за окном лежала безвоздушная темнота, будто из воздуха выкачали свет и легкость, не оставив ничего, кроме плотной пластилиновой тьмы.

– Семен Егорович, – позвала Алина, – а как вы знаете, куда мне ехать? Вы же не поинтересовались.

– Как не знать, милая, – рассмеялся Канин. – Вы ж сами попросили. Вызвали Карету. Вот я вас и везу.

– Я про Карету не знала, – удивилась Алина. – Я просто хотела быть с ним. Со своим всадником. Он – мой жених. Я хочу к нему. Вот я и попросила.

– Осознанное желание, – объяснил Канин. – Вы ж юлу закручивали, не так ли?

– Закручивала, – призналась Алина. – Там были мои другие жизни.

– Раз юлу закручивали, имеете право на вызов Кареты, – сообщил Канин. – Когда Карета вызывается неосознанным желанием увидеть другой мир – незнамо что, лишь бы отсюда, то приходит без кучера. Потому что непонятно, куда везти. А если вызывающий знает, куда хочет, – если желание осознанное, Карета приходит с кучером и везет куда пожелали, – пояснил Канин. – Главное – успеть в свое окно.

– Мы успеем? – затревожилась Алина. – Успеваем?

– Уж почти прибыли, барышня, – успокоил ее Канин. – Вот она, степь.

Дверца Кареты открылась, и оттуда хлынул утренний свет – белый, яркий, прозрачный. Канин стоял у подножки. Он подал Алине руку, приглашая сойти.

– Пожалуйте, Алина Степановна, – сказал Канин. – Прибыли.

Алина сошла, опираясь на широкую ладонь. Вокруг лежала пустая плоская земля, поросшая невысокой бурой травой. Далеко на восток, отблескивая металлической резью в глазах, блестела чужая река.

– Чикой, – пояснил атаман Канин. – Он посмотрел на приклеенное к высокому небу солнце и добавил: – Вам, Алина Степановна, к реке. Поспешите: бой, должно быть, закончился.

– Вдруг я потеряюсь? – испугалась Алина. – Заблужусь? Не найду своего всадника? Я же не знаю, куда идти.

– Никак невозможно, – рассмеялся Канин. – Здесь никто не теряется: здесь все только находятся.

Он достал с облучка холщовый мешок и вынул красный байковый азиатский халат, подбитый мехом, и маленькую бархатную шапочку. Протянул Алине.

– Оденьтесь по-здешнему, – предложил атаман Канин. – Да и холодно в степи, не приведи Бог, застудитесь.

– Семен Егорович, – сказала Алина, – может, чаю возьмете? Я дома собралась заварить, а здесь вроде и негде. А вы попьете.

– Благодарствуем, – поклонился Канин. Он повертел металлическую коробочку в руках, улыбнулся: – Я такого и не пробовал.

Канин улыбнулся Алине и пропал. Вместе с ним пропали Карета и непослушные жеребцы. Алина осталась одна.

Она надела халат дээл и шапочку табарган и пошла к дальней реке. Солнце начало нагревать легкий воздух, светя в глаза, окрашивая желтым недавно проснувшийся мир. Высоко в небе парили большекрылые коричневые птицы. Алина пожалела, что они не кудрявые пеликаны.

Она дошла до прозрачного чистого ручья, бьющего из-под большого черного камня, и остановилась зачерпнуть холодной воды. Напилась, распрямилась и прислушалась к приближающемуся топоту неподкованных лошадиных копыт – глухой, шлепающий звук по сухой земле.

Из степи к ней скакал ее всадник.

Он подъехал и придержал коня, оглядывая Алину сверху. “Не узнает? – испугалась Алина. – Он же видел меня с обоев, смотрел на меня всю жизнь. Неужели не признает? Все зря?”

Алина встретила внимательный взгляд его раскосых глаз. На левой щеке всадника белел полукруглый неровный шрам. Лицо было залито кровью из ссадины на высоком лбу.

– Кухэн, Чикой дзам хан байна? – спросил всадник.

Алина слушала забытые монгольские слова. Она понимала, что всадник спрашивает путь к реке Чикой, но говорил он не так, как говорила бабушка Кермен. Хотя и похоже.

Алина покачала головой: она знала дорогу на Чикой. Дорога лежала за спиной ее суженого, слева от разгорающегося диска желтого солнца. Она сложила руки на груди, словно в молитве. Бабушкина песня зазвучала, повисла перед ней:

– Ты, – сказала Алина по-русски, – я тебя нашла.

* * *

Он смотрел, как огонь съедает душный твердый кизяк, превращая его в чистый прозрачный жар. Огонь владел тайной, освобождавшей полезное, нужное, ценное из остатков, обломков, отходов. Можно было собрать высохшую траву, сухую степную колючку или спекшийся под солнцем овечий помет, сложить, поджечь, и что шло на выброс, становилось пламенем: согревало, варило еду, охраняло от дикого зверя. Как это происходило, Сорган-Шира не знал и узнать не пытался, оттого что людям такое знание не дано: знает лишь галын бурхан – божество огня.

Сорган-Шира протянул ладони к костру, будто хотел потрогать рвущееся кверху пламя, и терпел, пока приятное тепло не стало болью. Затем накрыл горячими, туго натянутыми жаром ладонями старые больные глаза и попросил у Хухэ Мунхэ Тенгер прощения.

Сорган-Шира знал свой грех: он помог демонам.

Эти демоны были не какие-то безвредные лусы, живущие в маленьких речках и озерках, или, скажем, савдаги, прячущиеся в кривых деревьях и больших степных животных, потому как тех можно было прогнать, прочитав тарни, и они испарялись от заклинания, как дым от костра. Эти же были чутгуры – великие злые демоны, пришедшие на землю из Нижнего мира – Аллараа Дойду. И он, Сорган-Шира, помог им забрать Темуджина в Подземное царство.

“Теперь Темуджин тоже станет чутгуром, – горевал Сорган-Шира. – Станет как демон”. Или его съедят, вздохнул старик. Хотя вряд ли, решил он: если чутгуры хотели его съесть, съели бы здесь, на земле; не для чего возиться и тащить с собою в Нижний мир.

Сорган-Шира подвесил на рогулину над костром маленький котелок с густой массой, заполнившей его до краев, и стал ждать. Он послушал степную ночь, надеясь на знак спасения, но в темно-синей тьме не было ничего, кроме холодного гудения ветра с далеких Хэнтэйских гор. Ветер что-то сказал, но Сорган-Шира не понял. Или ветер говорил не с ним?

Сам виноват, думал старик: день начался хорошо – славный день. Он посмотрел, что черная смола в котелке начала согреваться, размягчаясь от жара огня, светлея от щелкающего синими искрами пламени. Его старая лошадь чмокала вислыми губами, пасясь невдалеке, держась у костра, и Сорган-Шира пожалел, что не сможет взять ее с собой. “Останется одна – волки съедят, – подумал Сорган-Шира. – Зря пасется, глупая”. Он покачал наголо бритой головой и отер лоб от жара.

День и вправду начался хорошо: он поднялся поить овец затемно и долго стоял у ручья за кочевьем, ожидая восхода. Солнце не спешило вставать – осень.

Сорган-Шира напился чая со сладкими кусочками бараньего жира и густым кобыльим молоком, оседлал лошадку и поехал за Хилок в ставку молодого борджигинского хана – навестить сына: Чилаун прислал весточку, что Темуджин двинулся от своего улуса на Сэлэнгэ к востоку, преследуя меркитов, укравших жену. Чилаун служил сыну Есугэй-багатура уже пять лет: благодарность Темуджина за то, что Сорган-Шира спас его из болота, где он сидел с колодкой на шее и ждал смерти.

Старик помнил тот день: он нашел Темуджина в камышах у затянутого тиной и ряской озерца-болотца. Мальчик, казалось, спал: Сорган-Шира приложил ухо к лиловым от холода губам борджигина и долго ждал, пока уловил легкий шепот – струйку слабого дыхания. В руке Темуджин сжимал детскую игрушку – волчок.

Сорган-Шира, как велел абааhы, живший в большом черном камне у становья Таргутай-Кирилтуха, замотал мальчика в кошму и спрятал в овечьей шерсти – отогреться. Темуджин пролежал целый день не двигаясь, только пил. К вечеру они остановились в маленькой роще, и Темуджин поел вяленой баранины, но говорить не стал: сидел молча, глядя в ночную темь, словно ждал, что за ним оттуда придут.

Абааhы не соврал: Темуджин был жив и ждал его, где сказано. После трех дней пути они нашли кочевье матери мальчика Оэлун за рекой Онон. Сорган-Шира никому не рассказал, как абааhы вышел из камня и послал его на помощь Темуджину: людям такое лучше не знать. Он скоро заболел от черного бараньего супа хар-шол и терпкого кумыса – не привык к обильной еде, а борджигины продолжали его угощать, благодарные за спасение молодого хана.

Через пять дней Сорган-Шира выехал обратно – в тайчиутскую землю. Он мог не бояться наказания Таргутая: тот, испугавшись борджигинской мести, ушел на север за Сэлэнгэ – в меркитские земли.

Демоны ждали у болота, где он нашел Темуджина. Их было трое: круглоглазый старый абааhы, пославший его за мальчиком, другой круглоглазый – молодой, высокий, с крупными кудрями до плеч и глазами цвета весенней полевой травы, и худой монгол с полукруглым шрамом на левой щеке. Он напоминал кого-то знакомого, но Сорган-Шира не мог вспомнить кого. Кого-то, кого Сорган-Шира видел недавно.

Демоны были одеты в длинные черные дээл, без шапок и без оружия. “Убьют, – подумал Сорган-Шира. – Заберут в Аллараа Дойду и там съедят”. Он решил сделать вид, что их не видит, и подстегнул старую облезшую по весне лошадку – вдруг пронесет.

– Сорган-Шира акх, – уважительно позвал демон-монгол. – Остановись для беседы.

Он говорил по-монгольски, но странно, медленно выговаривая слова, будто забыл, что хотел сказать, и силился вспомнить. Сорган-Шира натянул поводья, придержав лошадь. Он сидел к чутгурам боком, стараясь на них не смотреть: а то выпьют глаза.

– Иннокентий, – попросил Агафонкин, – нам нужно подойти, чтобы я мог до него дотронуться. Скажите ему что-нибудь успокаивающее. Расположите к себе.

– Да никуда он не денется, – рассмеялся Мансур. – Он же думает, что я – бог Тенгри. Посмотри лучше, Алеша, видишь ли ты на его Линии Событий поездку в лагерь Темуджина у слияния Чикоя и Хилок в 1184-м: вам нужно туда.

Агафонкин прищурил глаза и чуть осел, внимательно глядя на старого сельдуза. Затем хмыкнул и кивнул головой:

– Он там был – перед боем. Ездил навещать сына.

– Вот, – удовлетворенно сказал Мансур, – а говорят, нельзя доверять древним источникам – проблема компиляции, подтасовки, интерпретации. Вот, пожалуйте: “Мэн-да бэй-лу”, хроника древних монголов, утверждает, что Сорган-Шира приехал в лагерь Темуджина перед боем с меркитами повидать сына. Был встречен с почестями, имел беседу с молодым ханом, но в ночь неожиданно уехал и пропал в степи. Вот она, ваша Тропа в 1184-й, – засмеялся Мансур. – Не врут, не врут летописи.

– Врут, – вздохнул Агафонкин: ему ли не знать.

Сорган-Шира нашел на земле тонкую веточку и обмакнул ее кончик в начавшую закипать смолу. Смола облепила хрупкое дерево, растянулась и потянулась за веточкой, когда он вынул ее из котелка. Он подставил ладонь под ленточку горячей смолы и ждал, когда она оторвется – густая, тягучая, черная – и обожжет кожу. Поморщился, прислушиваясь к шипению прожигающей до мяса темной капли. Смола быстро застыла черным бугорком на ладони: рано. Пусть еще покипит.

Из степи принесло ночной разговор шакалов, и ветер отозвался протяжным воем. Где-то в траве хриплым клекотом прокричала ночная птица, словно хотела ему что-то сказать. Он слушал звуки темного мира вокруг, стараясь их разобрать, как тогда у болота слушал неясный разговор демонов-чутгуров на их подземной речи, гадая, как решится его судьба.

Он думал, что, должно быть, его не съедят: нужен зачем-то. Может, старый, невкусный. Скорее возьмут в рабство, как взял Таргутай-Кирилтух, и он будет жить в их нижнем становье, пася тени овец в зыбком мире Аллараа Дойду. “Что у них за еда? – думал Сорган-Шира. – Варят ли харшол? Пьют ли чай?”

Ему стало жаль, что больше не увидит сына и свою отару, не споет сельдузские песни, и тут чутгур-монгол снова его позвал:

– Сорган-Шира акх, миний нэр Иннокентий гэдэг, – представился чутгур. – Не бойся нас: мы твои друзья.

“Он назвал свое имя, чтобы я знал, кому буду служить”, – понял Сорган-Шира. Он ничего не сказал, лишь закрыл глаза, подтверждая, что услышал. Лицо демона-монгола залезло под прикрытые веки, дразня: кто я? Где ты меня видел? Откуда знаешь?

– Мы хотим ехать с тобой, Сорган-Шира акх, – продолжал монгол. – Мы подойдем к тебе и поедем с тобой. Не бойся.

Сорган-Шира кивнул: бойся, не бойся – что толку. Сделают как хотят.

Агафонкин нагнулся и сорвал длинный листок с растущего у воды куста. По краям листка бежали ворсистые зазубринки.

– Пора вам, – сказал Мансур. – Тяжело держать интервенцию: трезвею.

– Неужели мы действительно здесь? – спросил Иннокентий. – Мы же вот они – сидим на кухне в Квартире: вот сковородка, чайник, плита. И тут же болото, телега, этот старик. Как мы одновременно в двух местах? Что случится с нами здесь – в 2014-м, если мы возьмем Тропу в интервенции: пропадем? Исчезнем? Останемся на кухне? Кто же тогда будет путешествовать?

– Иннокентий, – мягкий успокаивающий баритон Агафонкина, – ваше “здесь” в 2014-м – не более “здесь”, чем в интервенции Мансура. И тут “здесь”, и там “здесь”. Привыкайте.

– Где же настоящее? – спросил Иннокентий. – Настоящая, реальная жизнь?

– Там, где вы решите, – улыбнулся Агафонкин. – Тетрадку свою не забудьте, а то мы скорее всего вернемся не в Квартиру, а прямо в Дом ветеранов. И куртку возьмите. Ну все, пора.

Он обернулся к Мансуру:

– Спасибо. Прибери, пожалуйста, на кухне, когда проснешься. И посуду помой.

– Только мне и дел, – сказал Мансур. – Сам помоешь, когда вернешься.

Сорган-Шира приоткрыл глаза, чуть разлепив веки. Абааhы, пославший его за Темуджином, начал бледнеть, словно был соткан из болотного тумана. Он таял, исчезая из Наземного царства людей Орто Дойду, возвращаясь к себе домой – в Нижний мир. “Все, – понял Сорган-Шира, – сейчас заберут”. Он видел боковым зрением, как двое других демонов подходят к телеге, и зажмурил глаза, шепча заклинание-тарни о спасении – без особой надежды.

– Иннокентий, – попросил Агафонкин, – велите ему открыть глаза и посмотреть на листок.

Олоницын перевел. Сорган-Шира не посмел ослушаться: открыл глаза и посмотрел на длинный узкий листочек в руке у стоящего рядом молодого круглоглазого чутгура.

– Пусть запомнит этот листок, – продолжал Агафонкин. – Пусть запомнит во всех деталях.

Он проткнул гладкую зеленую поверхность листка указательным пальцем и показал старику рваную дырку. По ее краям ползла красноватая букашка.

– Запомнил, акх? – спросил Олоницын.

Сорган-Шира кивнул и закрыл глаза. Он почувствовал легкое прикосновение к рукаву халата и шелест теплого ветра.

Тишина.

Сорган-Шира долго сидел с закрытыми глазами, ожидая смерти. Он думал, что должен сначала умереть в Орто Дойду, чтобы перенестись в Нижний мир. “Умер уж, наверное, – решил наконец Сорган-Шира. – И не почувствовал даже”. Он прислушивался к звукам царства демонов, но не слышал ни их тягучих голосов, ни страшных криков, ни рычанья людоедов-шолмосов, населявших Аллараа Дойду. Сорган-Шира набрался мужества и открыл один глаз.

Озерцо-болото, камыш и напившаяся плохой, нечистой воды влажная осока. Его лошадка потянула арбу вбок, наклонившись, хватая рваными губами траву, чмокая и присвистывая от захваченного с травой воздуха. Над болотцем пролетела рябая выпь и, решив не оставаться в этих местах, пропала за рощей. У подернутой цветной ряской воды кружилась мошка.

Он был один: демоны ушли в Нижний мир. Или это и был Нижний мир – зеркальное отражение Наземного царства? Где же тогда чутгуры? Обернулись камнями? Спрятались в деревья? Укрылись в степном ветре? Сорган-Шира еще раз огляделся.

Он добрался до сельдузского кочевья поздней ночью, распряг уставшую лошадку, напоил ее и пустил пастись. Старшие дочери проснулись и принялись варить чай, Чилаун продолжал спать, зарывшись в косматую кошму. Сорган-Шира смотрел, как девочки возятся у огня в центре юрты, и никак не мог решить, настоящие они или тени. Он не был уверен, в каком он мире.

Долго после того дня Сорган-Шира ждал, что однажды жизнь вокруг подернется зыбкой рябью, как стоячая вода под ветром, и он увидит, что живет в Нижнем мире, что его овцы – лишь тени овец, а сын Чилаун – мираж, чутгурский обман. Он часто трогал сына – убедиться, что настоящий.

Время шло, и постепенно Сорган-Шира начал верить, что живет в Орто Дойду и чутгуры навсегда ушли в Нижний мир, не забрав его с собой. Так и было – до сегодняшнего дня.

Смола кипела крупными пузырями, собираясь густой пеной по краям котелка. Далеко к востоку – за извилистой рекой Хилок, спешащей домой к озеру Иргень – веселилась гроза: небо в той стороне отблескивало алыми сполохами, горело костром. Или это чутгуры праздновали возвращение в Наземное царство?

Он почти подъехал к лагерю Темуджина, когда остановился в степи помочиться. Сорган-Шира встал за телегой, думая о том, как его встретит молодой хан: они не виделись почти пять лет. Ветер нес, подбрасывал желтые капли, Сорган-Шира обтер руки о халат и тут понял, что не один: воздух чуть закрутился теплой воронкой, стал плотнее, и слева от него – за спиной – сгустилась тень. Он обернулся и увидел чутгуров.

Их было двое, старые знакомые: молодой круглоглазый и монгол со шрамом. Они были в тех же черных дээл, как и девять лет назад – у болота. И сами были те же.

Кругоглазый улыбался. Он крутил в пальцах узкий длинный листок с дыркой посередине. Круглоглазый протянул листок Сорган-Шира.

– Скажите ему, это тот же листок, что я сорвал тогда у болота, – сказал Агафонкин. – Что мы – повелители времени. Хозяева вечности.

Олоницын перевел. Сорган-Шира смотрел на красноватую букашку, ползшую по краям ворсистой дырки. Букашка расправила невидимые крылья, поднялась в воздух и пропала в полуденной синеве. Сорган-Шира кивнул.

Он сделал все, как велели чутгуры: довез их до лагеря молодого борджигинского хана и заверил сторожащих ставку нукеров, что с ним приехали важные гости. Оба чутгура замотали лица цветными тряпками: были видны только глаза. Монгол объяснил, что никто, кроме Темуджина, не может видеть их лиц. Нукеры выслушали и посадили гостей у костра пить чай: хан был занят приготовлением к утреннему бою.

Их провели в большую, застеленную хайндарскими коврами юрту, когда воздух стал гуще от неожиданно вылившейся в день тьмы, как суп становится черней, если в него добавить баранью кровь. Молодой хан сидел на кошме, глядя в огонь. Перед ним на приступке стояла нетронутая пиала с кисло пахнущим айраном.

Чутгуры размотали тряпки, открыв лица, и Сорган-Шира вздрогнул: демон-монгол выглядел как повторение Темуджина – его двойник. Если б не белый рваный шрам на левой щеке чутгура, нельзя было бы сказать, кто из них сын Есугэя.

“Оборотень, – понял Сорган-Шира. – Взял себе лицо Темуджина. Зачем?”

Он поклонился хану борджигинов и сказал, как велели:

– Темуджин, сын Есугэй-багатура, пришедшие со мной – посланники Хухэ Мунхэ Тенгер, Великого Повелителя Неба, освободившего тебя из плена. Они пришли с миром.

Сорган-Шира закрыл глаза, ожидая, что сейчас Тенгри его убьет – за ложь: пришедшие были чутгуры, он был в этом уверен, но боялся сказать. Струсил, предал дружбу Темуджина.

– Иннокентий, – попросил Агафонкин, – спросите, где юла, которую ему доверил Хухэ Мунхэ Тенгер. Пока не говорите, что мы пришли ее забрать.

Он решил не морочиться с процедурой Выемки: спрашивать Темуджина его имя и прочее. В конце концов его сюда послал не В, и формально он не был обязан следовать процедуре: в этом Событии Агафонкин был не Курьер, а просто Агафонкин. Посланец хмельного бога Тенгри, Повелителя Неба и проч.

– Алексей, – Олоницын кивнул на Темуджина, – вы видите, как мы с ним… Что мы с ним…

– Вижу, – улыбнулся Агафонкин. – Близнецы-братья. Как Ленин и партия. Сейчас посмотрим, кто более матери-истории ценен.

Олоницын собрался, подыскивая нужные монгольские слова. Он не помнил, как будет “юла”.

– Великий Хан, – сказал Олоницын, – мы пришли от Властителя Неба – Бир Тенгер. – Он старался говорить короткими фразами – так было меньше вероятности ошибиться. – Бир Тенгер – Единый Бог. Он хочет знать, где его подарок. Он дал тебе подарок у воды.

Темуджин слушал молча, не кивая и не моргая. Он потрогал рукоять короткого меча, лежащего перед ним на кошме. Посмотрел на высокого демона со странным круглоглазым лицом и длинными волосами. Он решил, что круглоглазый – главный, а второй, выглядевший как монгол, его помощник.

– Посланник Великого Отца, – обратился Темуджин к Агафонкину, – голоден ли ты и твой слуга? Можете ли вы есть пищу Наземного царства или она для вас слишком груба? Я прикажу заколоть барана и поставить варить хар-шол.

– Не нужно, – остановил его демон-монгол. – Мы пришли на короткое время. Скажи, где подарок Тенгри.

“Не слуга? – усомнился Темуджин. – Говорит без разрешения. Может, я ошибся? Вдруг прогневается и возьмет мою жизнь?”

Он встал и пошел к киданьскому сундуку из тяжелого кованого железа – подарок побратима Джамухи. Темуджин открыл сундук и достал завернутую в кусок мягкой овечьей шкуры юлу.

– Спросите, почему он ее не использовал, – попросил Агафонкин. – Почему не пошел вслед за солнцем, как велел Тенгри.

– Зачем? Давайте заберем юлу и отправимся, – пожал плечами Иннокентий. – А то мне странно на него смотреть: будто смотришь в зеркало. Смотришь на самого себя.

– Ладно, что-нибудь придумаем для Мансура, – согласился Агафонкин. – Скажем, что наш друг был занят неотложными делами. Но завет Тенгри не забыл и собирался исполнить.

Он посмотрел Темуджину в глаза; тот побледнел, но не посмел отвести взгляд.

– Велите ему отдать юлу, – попросил Агафонкин. – Скажите, что Тенгри забирает подарок.

Темуджин выслушал Олоницына и покачал головой – нет.

– Нет? – переспросил Агафонкин. – Что значит “нет”? Это же приказ бога. Ему вообще юлу дали на время.

– Посланники Великого Небесного Отца, – сказал Темуджин, – Бин Тенгер доверил мне эту вещь и оставил наказ. Я не выполнил его слово и перед ним виноват. Я готов отдать дар Тенгри ему самому и держать ответ.

Он склонил голову.

– Не нужно, – решил Агафонкин, выслушав перевод Олоницына, – мы на словах передадим. Скажите ему, что Хухэ Мунхэ Тенгер не сердится и просил передать привет. Что-нибудь в этом духе.

Он чувствовал, что Выемка задерживается, и украдкой отдернув длинный рукав ватного халата, посмотрел на светящийся циферблат часов: после Контакта прошло больше, чем нужно. Это была не стандартная Выемка, но все же не стоило шутить с процедурой. Еще попадут в Сдвоение.

– Я отдам дар Тенгри только Тенгри, – упрямо повторял Темуджин. – Я должен его видеть. Я объясню, почему не пошел за солнцем. Хан борджигинов не бежит от ответа.

– Черт с ним, – сказал Агафонкин. – Иннокентий, сделаем так: вы останетесь здесь, пока я свожу его к Мансуру, заберу юлу и вернусь за вами. Я вернусь в тот же момент, так что и не заметите. Отдохнете пока.

– А если кто-то придет? – спросил Олоницын. – Что я скажу?

– Не страшно, – успокоил его Агафонкин, – вы же с ним близнецы. Никто и не поймет, что это не Темуджин. Говорите поменьше, – посоветовал он, – и все будет хорошо.

Он улыбнулся, похлопал Олоницына по плечу.

– Кстати, – сказал Агафонкин, – почти забыл: я – пока готовился к этой Выемке – почитал кое-что про нашего друга, подготовился. – Он вытащил из-под халата небольшую книжку в твердом переплете. Над монгольским лицом в шлеме на обложке крупными буквами было напечатано: “Чингисхан”. Чуть выше, шрифтом помельче, стояло имя автора – Василий Ян. – Посмотрите, может, пригодится, – посоветовал Агафонкин. – Будете знать, кем побывали.

Он повернулся к Темуджину:

– Скажите ему, что я беру его к богу Тенгри. И он сам отдаст юлу Небесному Отцу. Как только тот протрезвеет.

Агафонкин подождал, пока Олоницын закончил переводить, протянул руку и дотронулся до расшитого рукава халата Темуджина.

Сорган-Шира мерз, хотя и сидел близко к костру. Смола кипела вовсю – кольца пузырей бежали по черной поверхности, лопаясь, возникая вновь. От котла шел черный душный вязкий пар, мешаясь с горьким дымом сгоревшего кизяка, улетая в ночь.

Пора.

Дым собрался в темное пятно, сквозь которое на него смотрело лицо Темуджина. Сорган-Шира закрыл глаза и снова – в который раз – увидел, как круглоглазый чутгур прикоснулся к молодому хану, и оба пропали в теплом воздухе юрты: круглоглазый забрал борджигина в Нижний мир. Сорган-Шира остался с демоном, укравшим лицо Темуджина. Кто из двоих сейчас смотрел на него из черной степной тьмы?

Пора.

– Прости меня, Великий Хухэ Мунхэ Тенгер, – попросил старик. – Прости меня, сын Чилаун. Прости, хан Темуджин.

Он опустил ветку в пламя, умевшее превращать плохое и ненужное в хорошее и полезное. Ветка занялась, и Сорган-Шира поднес ее к кипящей смоле. Черное варево загорелось жидким многоцветным весельем.

Сорган-Шира снял обжигающий ладони котелок с рогулины, морщась от боли, поднял его над головой, закрыл глаза и облил себя кипящей, горящей смолой.

Сорган-Шира стал огнем.

ТЕТРАДЬ ОЛОНИЦЫНА

Я не умер под Чжун-сином. Василий Ян ошибся: под Чжунсином умер другой.

Ян пишет, что я умер от внезапной болезни, когда жители тангутской столицы начали сдаваться в плен в надежде спастись. В то время я был далеко на севере – в широких долинах поросшего густой высокой тайгой Хэнтэйского нагорья.

Я ехал к последнему морю.

Я держался рек.

Вниз по Сэлэнгэ мы дошли до Байкала. Мы потерялись в ее широкой дельте, где река превращается в тысячи синих, запутанных, искрящихся на солнце лент, спешащих к великой воде, и уже хотели обогнуть озеро с юга и пересечь Ангару у Шаман-камня, когда Чилаун заболел. Мы остановились в селенье тофаларов, и следующие шесть лун они лечили его горькой травой хкан-чир.

Чилаун выжил. Я рад, что взял его с собой.

Пять человек – пять нукеров – ушли со мной из-под Чжунсина. Вот их имена: Баатаржаргал, Очир, Цогтгэрэл и Данжуур. Пятым был Чилаун, сын старого сельдуза-раба, когда-то привезшего меня в другую жизнь на своей старой арбе. Как его звали? Не помню.

Я решил, что не умру там, где сказано, что я встретил смерть. И так более сорока лет жил по чужой книге. Оттого я решил бежать из-под Чжун-сина и из чужой жизни – в свою.

Если не прожил свою жизнь, хотя бы умру своей смертью.

Жар спал к утру – китайский лекарь-евнух утыкал меня остро заточенными деревянными иглами и всю ночь поил горькой дрянью, от которой рвало едкой желчью. Я лежал весь следующий день в юрте – слабый, пустой, прислушиваясь к голосам нукеров, ржанию лошадей и хлопанью осадных катапульт, обстреливающих стены Чжун-сина тяжелыми глиняными ядрами – придумка хитрых чжуржэней: ядра разбивались при ударе, нанеся урон, но осажденные не могли их собрать и использовать против осаждавших. Катапульты назывались “хуйхуйлао”, и я улыбался всякий раз, услышав это слово. О, великий и могучий…

Я решил не умирать под Чжун-сином.

Чилаун выслушал мой план и не задал вопросов: сельдузы – хорошие рабы. Он отобрал в путь четырех нукеров и десять лошадей. В ночь перед выездом Чилаун принес в мою юрту большую кошму: в ней было завернуто тело старого кузнеца-тайчиута, который выкашлял свое горло темными комками крови предыдущим днем. Он начал кашлять, когда поел бараньего жира, которым его угостил Чилаун.

Мы одели кузнеца в мою одежду и положили на ложе из ковров. Он не был похож на меня, но мы были одного роста. И одного возраста. Его лицо опухло и потемнело от яда, и трудно было узнать, кем он был при жизни – мною ли, собой ли. Я и сам не знал, кем был при жизни.

Чилаун распустил в лагере слух, что Великий Хан умер, заразившись чумой от цзиньской наложницы, взятой под Линчжоу. Это должно было отпугнуть желающих попрощаться со мной подойти близко. Мое тело отдали рабам – приготовить для похорон. Потом их казнили, чтобы не разнесли заразу.

Да и не до меня было: Великий Хан умер – время делить империю.

Мы ушли из лагеря днем – у всех на виду. В суматохе осады, где более двадцати тысяч человек уже три месяца жили под стенами тангутской столицы, никто не заметил исчезновения четырех нукеров и старика-кузнеца. Чилаун догнал нас через неделю у Булганского хребта: он с другими вождями ездил хоронить меня в родовом урочище у горы Бурхан-Халдунна слиянии Керлена и Бручи. Мы пили айран в моей походной юранге, и Чилаун рассказывал, как меня хоронили. И как делили созданную мною империю между моими сыновьями согласно моему завещанию.

Я не оставлял никакого завещания. Кто его написал?

Я пил хмельной кефир и дивился, отчего мне не интересно слушать про свою смерть. Июнь – лучший месяц в горах – кружил теплым воздухом и звал забыть прошлое и начать все сначала. Местные мелкие птицы спешили допеть, пока не опустилась прозрачная летняя ночь, и я слушал рассказ сельдузского нукера о своих похоронах, и жалел, что не уехал раньше. Радовался, что все-таки уехал.

Ночь

Остановка в пути

Утром

Постараюсь дойти

Жизнь

Почти прошла

Чья

Она

Была?

Тетрадь “Attache Сиам”, купленная в переходе у станции метро “Новогиреево” за 199 рублей, почти закончилась: осталось несколько листов. Буду писать о главном.

Нас вывел к переправе через Байкал проводник-кайсот, взявший за знание пути киданьский боевой топор с зазубринами. Он предложил моим нукерам своих маленьких сыновей для ночных забав, сетуя, что дочка умерла прошлой весной от черной лихорадки. Он хотел за мальчиков совсем немного.

Югдинцы, жившие в дельте, вязали тяжелые плоты, на которых ходили через Байкал. Они перевезли нас через тихую летнюю воду, мы расплатились соболиными шкурками и пустились в путь на север вдоль порожистой реки Улькан к длинной, забывающей, куда течет, Каренге. Эти места были пусты – кедровая тайга с негустым подлесьем, и нукеры каждый день охотились на непуганого местного зверя – маленьких косуль с ласковыми глазами и лесную кабаргу с круглыми мохнатыми ушками. Мы двигались вдоль воды, следуя поворотам Каренги, пока не вышли к тяжелой темно-синей Лене у тунгусского становья Оччунгуй. Летнее солнце наполнило дневной свет густым теплом, и было славно сидеть у костра среди бедных юрт наших хозяев, глядя на медленно текущую реку, слушая тунгусскую речь и крики детей. Чилаун хотел вырезать людей в становье, чтобы о нас не осталось памяти, но я велел их не трогать: мы были никто – чужеземцы с юга, пришедшие с миром и небогатыми дарами. Потом о нас сложат песни-алгысы, и черноглазые юные матери с плоскими лицами будут петь о нукерах в железных панцирях, что пришли ниоткуда по пути в никуда, наполнив их животы своим потомством.

Ранней осенью мы пересекли усыпанное опавшим листом и сосновой иглой Приленское плато, плутая среди обрывов, песчаных треугольных холмов, покрытых известняками выбросов, и вышли к свинцовой воде реки Вилюй. Река текла на восток, и мы, отдохнув и настреляв жирных уток, отправились вслед за ней.

Я повторял путь своего прадеда атамана Канина, только в обратном направлении: из Монголии – в Якутию.

Я был дома.

Мы успели до того, как лед сковал воду, иначе пришлось бы зимовать в тайге. У нас оставалось шесть лошадей: две утонули при переправе через Лену, когда плыли за легкими тунгусскими лодками, перевозившими нас через широкую холодную реку, одна сломала ногу, оступившись с узкого обрыва, и еще одна – каурая кобыла – пропала однажды утром в лесу. Стояла, уже оседланная, ожидая дневного перехода, вдруг встрепенулась и пустилась прочь – в тайгу. Словно кто-то позвал. И, как эта лошадь, я шел на зов – к последнему морю.

Мы вышли к озеру уже затемно, но я узнал высокий берег, на который через почти семьсот лет мой прадед шаман Яков приведет английскую сестру милосердия Кэйт Марсден из лондонского пригорода Тоттенхэм. Мы дошли до Хорошего Места у Воды.

Я оставил нукеров вырубать жидкий лесок и ставить юранги, а сам пошел обойти родные места. Тайга была гуще, да больше лесной дичи летало меж тяжелых сосновых веток. Я нашел плоский выступ, где стояли полуразрушенные бараки и где я играл с Эрханом, придуманным другом детства. Или он был настоящий и придумал меня? Кто разберет.

Протока вытекала из озера, как и через много лет, когда мы с Л. приходили к большому камню, с которого можно было видеть Вилюй. Протока была шире, чем прежде, словно потом ее пологие берега сдвинули, чтобы Л. было удобно бегать ко мне на свиданья. Я дошел до конца заполненной водой ложбины и чуть не заплакал: бурулган, старый друг, крутился, вертелся, плевался пеной, как и раньше – в будущем. Я сел на наш черный камень и долго глядел на вихрящуюся внизу воронку, в которой дробилось отраженье неба, пока протока не унесла меня в тот, далекий день, который еще не случился. В мое прошлое-будущее, когда я прыгнул в эту воду с лодки-долбленки, в которой остался Партизан Коля.

Берег, скользкий от ила, был совсем рядом, и я проплыл почти все расстояние до него под водой. Я выбрался на землю – немой от ожога холодом – и обернулся: Л. стояла на высоком правом берегу напротив и смотрела на меня. Затем она повернулась и побежала вдоль берега к бурулгану. Я побежал за ней – по своему берегу.

Лодку крутило в черной дыре, захлебывающейся от злости мутной пеной. Нос лодки уже зачерпывал воду, словно старался рассмотреть что-то на дне. Партизан Коля сидел недвижно, положив ладони на колени. Он прикрыл глаза и негромко мычал.

– Коля! – крикнул я. – Коля, прыгай в воду! Плыви к берегу – здесь мелко!

Я знал – бесполезно: Партизан Коля не мог меня понять.

Было холодно: одежда налипла ледяной коркой, стала схватываться морозом, будто снежный наст. Словно внутрь меня налили холодную воду.

Л. смотрела со своего берега молча. Она смотрела на лодку, словно чего-то ждала. Над лодкой кружились сапсаны, спускаясь ниже и ниже. Возможно, они думали, что Партизан Коля – подходящая добыча. Или хотели посмотреть, что случится дальше.

Вдруг лодку дернули вниз, будто кто-то под водой потянул за веревку – пора. Корма поднялась, задралась, и на мгновение – на долю мгновения – бурулган остановился. Я видел, как вода прекратила крутиться, как листья и ветки, захваченные водоворотом, застыли в пенной недвижности и всплыли наверх.

Воздух над рекой перестал быть прозрачным и стал ломким, как лед. Затем лодку выбросило из воронки в расширяющуюся протоку. Ее развернуло кормой к равнодушно текущей мимо реке Вилюй и понесло в широкую серую воду. Партизан Коля сидел к нам лицом – недвижный, спокойный. Он открыл глаза, будто проснулся. Затем снова закрыл, вернувшись в свою пустоту.

Я бежал за лодкой, крича, зовя, требуя вернуться. Л. бежала по своему берегу – параллельно, и так мы бежали, пока земля не кончилась и впереди осталась лишь сизая гладь широкой реки, куда вниз по течению уносило лодку с Партизаном Колей. Над лодкой – крылатый конвой – парили сапсаны.

Мы долго стояли на берегу – каждый на своем, следя за теряющейся точкой на быстро сливающейся с горизонтом реке. Затем Л. повернулась и шагнула в темную хвою тайги. Она мгновенно пропала за колючими ветками, и только мой голос, повторяющий ее имя, зовущий, просящий вернуться, висел над холодной водой протоки.

Я искал ее три года. Л. пропала, словно ее никогда не было. Словно привиделась мне, как мой друг Эрхан из старых, несломанных бараков. Словно не было ее зеленых смеющихся глаз, мягких влажных губ, быстрых ласковых пальцев, маленьких острых сосков, щекотавших ладони. Тайга спрятала, забрала, укрыла ее, и остался лишь белый полукруглый шрам на левой щеке от укуса. Он скоро зажил, но его полоску – словно приподнятая бровь – было хорошо видно на смуглой коже.

Я потрогал шрам старыми пальцами с бугорками кожи, наросшей от натягивания тетивы, и пошел к нукерам, ожидавшим у костра. Они настреляли уток, плававших по озеру маленькими стайками и не боявшихся людей. Ели молча: все знали, что это – конец пути.

Мы ждали два дня. Ждали полнолуния: Данжуур, выросший у озера Хубсугул, наш главный мастер, сказал, что валить дерево для лодки нужно при полной луне. Он обошел окрестный лес и выбрал невысокую лиственницу. Сосна или кедр были бы лучше, прочнее, но я объяснил, что мне нужен каяк на одно плавание.

Данжуур померил диаметр ствола, обхватив обеими руками – оставалось три ладони. Он кивнул, отступил, сделал топором надсечку и протянул мне. Я – старый, высохший от долгого пути, просыпающийся по утрам в жару, поднял топор и неумело ударил по бурому стволу. Топор отскочил, вырвавшись из моих слабых рук, лишь брызнули мелкие щепки. Нукеры наклонили головы, словно не видели немощи Великого Хана.

Вчера Данжуур закончил лодку. Нос заострили топором, корму обрубили по стволу – ровный срез. Дно стесали меж краев от кормы к носу: получилась мелкая, узкая полость, неудобно сидеть, но мне достаточно: я не собираюсь далеко путешествовать. Мне только доплыть до последнего моря.

Я решил спрятать эту тетрадь в железном ларце, где мой китайский лекарь хранил горькие травы. Сегодня утром я закопаю ларец на высоком берегу будущего Озера Прокаженных – там, где через много лет поставят бараки. Затем попрощаюсь с нукерами и сяду в узкую неустойчивую лодку. Нукеры, почетный караул, выстроятся вдоль протоки, глядя, как могучий повелитель мира Чингисхан – жалкий старик – поплывет к вертящемуся клочьями пены бурулгану.

Там, у последнего моря, – на выступе утеса при впадении протоки в широкий Вилюй – меня ждет большеглазая худенькая девочка в рваном свитере.

КОНЕЦ ТЕТРАДИ ОЛОНИЦЫНА

Путч

Мебели в комнате было немного – овальный полированный стол темного дерева да четыре стула, два из которых сейчас пустовали. В двух других располагались Сурков и Агафонкин.

Сурков пил зеленый чай с мятой. Агафонкин ничего не пил, хотя ему и предложили. Он глядел в окно, выходившее во внутреннее пространство Кремля. Комната, в которой они сидели, находилась напротив Комендантской башни, и чуть дальше был виден обновленный желтый фасад Потешного дворца.

Агафонкин знал это место: западная стена Кремля. Он гостил в здании Потешного дворца еще в те времена, когда там жил боярин Илья Данилович Милославский, предпочитавший померанских собак и настойку на бруснике. Да и в самом Кремле Агафонкин сидел не первый раз, хотя и не думал, что его пригласят сюда при нынешней власти.

Его и не приглашали: привезли без приглашения. И без согласия.

Возвратиться с Темуджином в 2014-й оказалось несложно. Сложности начались, когда вернулись.

Агафонкин до конца не был уверен, как он переместит человека вдоль Линии Событий. За Тропу туда он особенно не беспокоился от того, что они с Олоницыным шагнули в Событие того пространства-времени из мансуровской интервенции, и, стало быть, не его это забота. Если мансуровские интервенции – те же путешествия, но не вертикально – вдоль одной Линии Событий разных людей, а горизонтально – сквозь разные Линии Событий одного человека, в них действуют те же законы, что и на обычной Тропе. Он не раз их видел – Миры Мансура и понимал, что если они видны другим, значит, такую Тропу могут использовать сразу несколько человек. И уж точно – двое.

Вопрос – как обратно: как доставить Темуджина в 2014-й, где его ждал пьяный бог Хухэ Мунхэ Тенгер – Мансур Галипович Гатауллин. Агафонкин был Курьер и возил Объекты Доставки и Выемки, людей же не возил никогда. Потому, перед тем как отправиться в дорогу, Агафонкин решил посоветоваться с единственным человеком, который мог знать ответ: с Митьком.

Тот, последний, день в Огареве начался с неузнавания пространства вокруг: где я? – дивился Агафонкин, проснувшись и оглядывая комнату, отведенную ему до завершения путинского Назначения. Затем вспомнил и подумал было взять Тропу куда-нибудь подальше. Вздохнул и остался.

Когда Агафонкин появился на кухне, Митек ворчал, что молочная смесь, принесенная огаревской охраной для Матвея Никаноровича, вовсе не та, что просил. Он снял вкусно пахнущую сковородку с огня и принялся корить Агафонкина за растяпистость. И продолжал после завтрака.

– Простое дело, Алеша, Выемка: там забрал, сюда принес. Ну что тут сложного? Первый раз, что ли? – натирая богатый паркет столовой их коттеджа в Огареве восковой мастикой, оставлявшей легкий, но хорошо ощутимый запах этилацетата, ругал Митек Агафонкина, виновато стоявшего в дверном проеме с Матвеем Никаноровичем на руках. Матвей Никанорович сосредоточенно сосал большой палец, думая о важном.

– Сам не пойму, как эта юла потерялась, – врал Агафонкин (он, конечно, прекрасно понимал, как и где потерялась юла). – Была в кармане все время, а проснулся утром в Квартире – ее нет.

Митек поднял глаза от паркета, по которому аккуратно, не пропуская широких половиц, водил валиком, и посмотрел Агафонкину в глаза. Агафонкину стало стыдно, и он рассказал Митьку правду о том, где потерял юлу и как она оказалась у Мансура. И кому Мансур ее отдал.

– Есть человек, – успокаивающим, ложно-уверенным тоном заверял Митька Агафонкин. – Работает санитаром в Доме ветеранов. Говорит по-монгольски и согласен помочь объясниться с Темуджином. Я думаю взять его туда через интервенцию – если моя теория правильная.

– Теория – это система идей или принципов, являющаяся совокупностью обобщенных положений, – поправил Агафонкина всеведущий Матвей Никанорович. – А у тебя, Алеша, гипотеза, то есть догадка, требующая доказательства.

Агафонкину захотелось – случайно – его уронить. Вместо этого он поправил на голове младенца сползший набок чепчик и согласно кивнул:

– Конечно, Матвей Никанорович. Вот я и хочу доказать свою догадку. Что думаешь, Митек?

– Что думаю? – Митек оставил работу и оперся на древко валика, которым натирал пол. – Думаю, юлу найти нужно. – Он обвел рукой, включив в образовавшийся полукруг жеста их несвободу и связанные с ней неудобства. – Это – ничто. Мелочь. А вот если юла попадет в чужие руки… – Он не договорил и принялся тщательно натирать пол, в котором отражались и он сам, и светлая финская мебель, и слепившее глаза весеннее раннее солнце московского пригорода за чисто вымытыми высокими окнами.

День выдался славный: светлый, теплый, с мягким ветром, чуть тревожащим волосы, словно ласково гладят по голове. В такой день обрадовавшиеся хорошей погоде девушки спешат надеть короткие юбки.

В Огареве, однако, девушек не было – беда.

Агафонкин подождал, пока Митек стал натирать пол чуть менее тщательно – уже не так сердится, и решился спросить:

– Думаешь, смогу я обратно привезти человека? Туда, предположим, нас доставит Мансур. А обратно – по обычной Тропе? Я же Иннокентия там не брошу.

Ах, не знал Агафонкин, что готовит судьба. Впрочем, может, судьба и сама не знала.

Митек остановился и посмотрел на Агафонкина. Тому сделалось страшно: взгляд Митька был как туннель, втягивающий Агафонкина на Тропу. Словно Агафонкин мог шагнуть в этот взгляд. Словно Митек был бесконечным туннелем.

– Если с юлой будете возвращаться, вернетесь оба, – сказал наконец Митек. – Юла довезет.

Агафонкин возвращался с юлой. Он тщательно подготовил Тропу из События ДолинаРекиЧикой-ДеньШестойМесяцЦарганСарГод1184 – восемьсот тридцать лет, семнадцать смежных Носителей. Тропа выглядела сложной, но реалистичной: в одном месте, правда, – при смене Носителей в Золотой Орде начала XIV века – Агафонкин немного сомневался, но надеялся на удачу.

А на что ему было надеяться?

Семнадцать Носителей не понадобились. Не понадобилось ни одного: только Агафонкин прикоснулся к рукаву халата молодого борджигинского хана, чтобы взять Тропу, как его втянул туннель – словно был он не Курьер, а Объект Доставки, и его самого доставлял кто-то другой.

Он не знал, с ним ли Темуджин, нет ли, пока не вынырнул из туннеля Тропы во дворе своего дома: вплотную запаркованные машины, облезлые двери подъездов, весенняя мокрая грязь. Агафонкин оглянулся – понять, через кого он вернулся, но не нашел Вячеслава Владимировича Пругина, работника проектного бюро, находящегося в соседнем здании, который – по расчету Агафонкина – должен был служить их последним Носителем на этой Тропе: его не было рядом. Рядом не было никого, кроме Темуджина в длинном черном расшитом дээл, державшего завернутую в кусок овечьей шкуры юлу.

“Такого пустого двора я никогда не видел”, – удивился Агафонкин.

И тут же пространство перед подъездом наполнилось людьми. Они выскочили из запаркованных машин, из-за мусорных баков и откуда-то еще, где и не спрячешься, и окружили Агафонкина, отделив от Темуджина. Двое крепко держали молодого борджигинского хана за локти. Овчинка съехала, и был виден разноцветный бок юлы.

К Агафонкину не подходили: держались поодаль – кольцом.

Агафонкин видел, как невысоко над овалом двора поднялись встревоженные сизые голуби, покружили и сели подальше от плечистых, коротко стриженных мужчин. Он заметил, что в обеих арках, ведущих из двора в переулок, тоже стоят люди, и подивился, к чему вся эта суматоха. Оставалось спросить.

– В чем, собственно, дело? – спросил Агафонкин. – Я живу в этом подъезде.

Мужчина с чуть сбитым набок носом вместо ответа ловко вырвал у Темуджина юлу и отступил назад. Темуджин дернулся, но ему заломили руки за спину. Он смотрел на Агафонкина, ожидая помощи. Или хотел удостовериться, что тот его предал.

– В машину, – кивнул на Темуджина кривоносый. Он повернулся к Агафонкину: – Алексей Дмитриевич, в ваших интересах поехать с нами. Добровольно.

– Я без него не поеду, – сказал Агафонкин.

– Относительно гражданина не беспокойтесь, – заверил кривоносый, пока Темуджина сажали в черный джип неотечественного производства. – Его велено транспортировать отдельно. А относительно вас, Алексей Дмитриевич, сами понимаете, – улыбнулся он Агафонкину желтозубой улыбкой курильщика, – раз велено доставить – доставим. Но не хотелось бы применять силу: надеемся на вашу сознательность.

Кривоносому явно нравилось слово “велено”.

Агафонкин осмотрелся: он мог убежать – при посадке дотронулся до ближайшего человека и соскользнул в его Линию Событий, делов-то. Он, однако, не хотел оставлять юлу без присмотра. И понимал, что больше шансов найти и вызволить Темуджина, если он поедет с этими людьми.

Человек с юлой сел в маленький BMW, Агафонкина посадили в микроавтобус с затемненными стеклами окон. Машины тронулись, выезжая из молчавшего, притаившегося двора.

Куда? Оказалось, в Кремль.

Его ждал Сурков.

Он коротко извинился перед Агафонкиным и высказал надежду, что доставившие его сотрудники (чьи сотрудники?) вели себя корректно.

– Я был с… приятелем, – сказал Агафонкин. – Я хочу его видеть. Не буду ничего рассказывать, пока его не приведут.

– Так я вас ни о чем и не спрашиваю, – улыбнулся Сурков.

“Неплохо, – мысленно похвалил Агафонкин. – Один – ноль. Ведет команда Путина”.

– Где мой друг? – спросил Агафонкин.

– Отдыхает, – сказал Сурков. – Отдыхает с дороги.

Агафонкин решил больше не спрашивать: решил подождать.

Они помолчали, каждый в своей тишине.

– Еще раз, Алексей, – Сурков отпил чай, – я сожалею, что пришлось применить подобные меры: мне, поверьте, они не по душе. Просто у людей, принимавших решение, не было уверенности, что вы примете наше приглашение… э-э… добровольно.

– Это произвол, – сказал Агафонкин. – Посреди бела дня хватают на улице, кидают в машину…

Он не закончил, дав словам повисеть в комнате, стать зрительным образом – для наглядности.

– Это не произвол, – возразил Сурков. – Это – проявление государственной воли, без которой в России нельзя. Такая страна.

– Требует произвола?

Сурков вздохнул, словно говорил с младенцем:

– Россия, Алексей, – административное пространство, требующее ЧДВ.

– ЧДВ?

– ЧДВ – Человек Длинной Воли, – пояснил Сурков. – Так древние монголы называли вождей, бравших власть во время очередного кризиса цивилизационного цикла. Как сейчас. Оттого стране и необходим Человек Длинной Воли.

– И Владимир Владимирович как раз такой человек? – спросил Агафонкин.

– И Владимир Владимирович как раз такой человек, – подтвердил Сурков. – И оттого я с ним, поскольку он – правильный для страны человек. На данном отрезке.

– Это вы про особый путь России? – поинтересовался Агафонкин. – Мол, что европейцу, как, например, гражданское общество, хорошо, то русскому смерть? Вы про это? Про особенности российской истории?

– Я не про историю, – сказал Сурков. – Я про геологию. – Он переждал удивленный взгляд Агафонкина и продолжал: – Геология определяет наличие или отсутствие у территории ресурсов и ее ландшафт – степь, лес, пустыня. Моря и реки. Горы. Ресурсы и ландшафт, в свою очередь, формируют экономический, хозяйственный уклад территории, а через экономику и систему административного управления – ее политику и – в более широком смысле – ее историю. Так что история вторична по отношению к геологии. К ландшафту. А российский ландшафт, – вздохнул Сурков, – в кризисные моменты требует ЧДВ.

– В какие, например? – поинтересовался Агафонкин.

– Когда изживший себя старый порядок не в силах сопротивляться нарастающему хаосу, – ответил Сурков. – Закон энтропии. Лев Гумилев, знаете ли, об этом много писал.

– И ваш ЧДВ, – спросил Агафонкин, – должен защитить этот обветшавший порядок от хаоса? Консервация стагнации? Это и есть ваша хваленая стабилизация?

– Нет, конечно, – удивился Сурков. – Старый порядок нужно трансформировать, реформировать, не позволив при этом хаосу разрушить исторически сложившееся геокультурное административное образование – страну. Нацию. Этнос. Реформировать изнутри, а не под давлением извне. Не под диктовку. Без цветных революций. И в России это возможно, поскольку ЧДВ как тип госдеятеля работает только в этом ландшафте. Словно само пространство Европы не терпит подобный тип политика.

– А Россия терпит? – спросил Агафонкин.

– Россия требует такой тип политика, – заверил его Сурков. – Взгляните сами: Владимир Мономах, Дмитрий Донской, Иван Грозный, Петр Первый, Сталин наконец – все преуспели. Все завершили свои реформы и умерли, кстати, в своей постели и на своем посту, а не где-нибудь на острове в изгнании, как Наполеон. И в бункере не стрелялись, как Гитлер. Потому что России необходимы люди длинной воли, а Европе они, судя по всему, ни к чему.

– Да уж, – сказал Агафонкин. – Что и говорить. Нуждаемся в сильной руке. В державной длани. Особый у нас путь. Особый взгляд.

Сурков посмотрел в окно на кремлевскую стену с бегущими по ней зубцами в виде ласточкиных хвостов.

– Алексей, – Сурков показал на стену, – обратите внимание, что большинство зубцов имеет бойницы – узкие щелевидные отверстия. Видите?

Агафонкин кивнул.

– Вот, – сказал Сурков, – это и есть наш взгляд из Кремля: смотрим на мир через амбразуры.

– Не узко? – спросил Агафонкин. – Видимость не ограничивает?

– Зато зрение фокусирует, – засмеялся Сурков. – Что касается особого пути… Джон Джэй, один из американских отцов-основателей, как-то сказал про Америку: “Этой страной должны управлять те, кто ею владеет”. Это, Алексей, капитализм. А у нас, в России, знаете как?

– Как?

– У нас наоборот, – пояснил Сурков. – Те, кто управляет страной, должны ею и владеть. Это, понимаете, как называется?

– Бандитизм? – предложил Агафонкин свой вариант государственного устройства России.

– Бог с вами, – улыбнулся Сурков. – Это – суверенная демократия.

Он посмотрел на пустой чайник, потянулся к зеленой кнопке вызова на селекторной коробке, помедлил и передумал. Агафонкин подвинул ему свой нетронутый чайник и ящичек с разными видами заварки.

– Угощайтесь, Владислав Юрьевич, – сказал Агафонкин. – Я не буду.

Сурков поблагодарил, но агафонкинский чай брать не стал. Взглянул на часы, на полированную поверхность стола. “Ждет кого-то, – подумал Агафонкин. – Или чего-то. Зачем им юла?”

– Зачем вам юла? – спросил Агафонкин.

Сурков удивился:

– Как же, Алексей? Представьте, что каждая страна – как видеоигра. Со своей стори-лайн. Понимаете?

– И какая игра Россия? Шутер? – поинтересовался Агафонкин. – Убиваем побольше – набираем очки?

– От нас зависит, – ответил Сурков. – Теперь мы сможем эту стори-лайн переписать.

– Так вы, Владислав Юрьевич, эту стори-лайн и так пишете, – сказал Агафонкин. – Вместе со своим ЧДВ-ВВП.

– Если бы, – покачал головой Сурков. – Мы, Алексей, пока персонажи в чужой стори-лайн. А теперь появилась возможность стать авторами.

Дверь комнаты открылась, и из освещенного коридора вошел Путин.

Он был не один: за ним, вытянув руки, стоял наставник агафонкинского детства, математик и эрудит Платон Тер-Меликян.

Платон Ашотович держал юлу.

* * *

Болезнь почек мучила Поликарпова, изводила и портила жизнь. Он старался пить меньше жидкости – подчас не пил и стакан воды за день и все одно каждый час бегал по малой нужде. Только в случае Поликарпова эта нужда была не малая: за раз из него выходило по литру, а то и больше, темно-желтой, густой, дурно пахнущей мочи.

Поликарпов выучил от врачей, что его болезнь называется полиурия. “Звучит красиво, да только ссаться все время некрасиво, – горевал Поликарпов. – В придачу и хлопотно”.

Полиурия мешала работе: работал бы Поликарпов, скажем, в кабинете, в офисных условиях, где захотел по нужде – вышел, прошелся по теплому коридору в туалет, и нет проблем. Его же служба требовала ненормированного рабочего дня и постоянной смены объектов: то в помещении, а то часами на улице, и все время – каждую секунду – в полной боевой готовности. В полной боевой.

Капитан Поликарпов охранял Президента России. Обеспечивал его безопасность в местах постоянного и временного пребывания и на трассах проезда.

Это называлось задача номер один согласно Положению о Федеральной службе охраны. В Положении перечислялось еще десять задач, но эта была самая важная.

С обеспечением безопасности в местах постоянного пребывания Президента Поликарпов проблем не видел: в этих местах были туалеты. Кроме того, кто-нибудь из коллег всегда мог его подменить. Лучше, конечно, не злоупотреблять, а то пойдут разговоры и отправят на внеочередное медосвидетельствование, которое – с такой-то болезнью – признает его негодным к службе. Поликарпов же службой дорожил.

“Хоть бы болезнь другая, – мучился Поликарпов, – колит там или гастрит”. Многие в службе болели желудком: примут таблетку, перетерпят, но остаются на месте – на посту, а не ищут где б отлить. Дело-то серьезное, государственное – Самого охраняем, а тут только и думаешь, будет на объекте поссать или нет. Одно расстройство.

Вот и сейчас ему было нужно. Их машина двигалась в беспорядочном автопотоке Щелковского шоссе по направлению к Лосиному Острову. Слева и справа не было ни деревца, ни кусточка – лишь бегущая полоса дороги: негде встать.

“Сука Кедров, – злился Поликарпов. Он оглянулся на чучмека в длинном черном грязном халате, сидевшего рядом с лейтенантом Спиридоновым на заднем сиденье. – Ну, почему я должен его везти хер знает куда. Сам-то поехал на Первый пост, выслужиться. Самолично доставить объект задержания”.

Кривоносый Кедров руководил операцией по задержанию Агафонкина и изъятию юлы. Поликарпов понимал, что, доставив обоих лично, Кедров заработает дополнительные очки по службе, лишний раз засветившись перед Самим. Ему же выпало везти чурку, оказавшегося с Агафонкиным. Его вообще никто не ожидал: о нем ничего не говорилось в оперативной разработке.

– Чего с ним делать? – спросил Поликарпов Кедрова, пока Агафонкина сажали в микроавтобус. – Куда его?

– Принимай решение по ситуации, Михалыч, – сказал Кедров ждущему указаний Поликарпову. – Мысли оперативно.

Поликарпов понял, что Кедров не хочет брать на себя ответственность. Оставалось брать ответственность на себя.

Чурка не говорил по-русски, не имел документов и – после быстрой проверки по базе данных – не проходил ни по одному розыскному списку. Он был никто и никто его не искал. Никому не нужный чучмек.

“Будем действовать в соответствии с законом”, – решил Поликарпов. Он набрал номер Федеральной миграционной службы, представился и попросил старшего по дежурству. Коротко объяснил ситуацию – нелегальный мигрант, оказавшийся в зоне выполнения спецоперации, – и получил согласование ФМС.

– Куда его? – спросил водитель.

– В Гольяново, – сказал Поликарпов. – В лагерь мигрантов.

В Гольяново – путь неблизкий. Оттого и мучился сейчас Поликарпов, думая, где б отлить.

Темуджин смотрел на затылок сидящего перед ним круглоглазого демона и гадал, почему вместо Небесного царства бога Тенгри его отправили в Аллараа Дойду – Нижний мир, которым правил злой Эрлик-хан и его прислужники – демоны елчи. Круглоглазые елчи схватили и посадили его в диковинную арбу с окнами – дом на колесах. Арба шумела, рычала ровным, глухим рыком и ехала сама собой. Вокруг было множество таких же странных повозок без лошадей и ослов.

“Хотя, – думал Темуджин, – старый шаман Оюунгэрэл говорил, будто у неба девяносто девять слоев. Может, я и на небе – только на низшем слое – и должен заслужить подняться к Хухэ Мунхэ Тенгер, заработать эту честь”. Он принялся гадать, сколько лет будет длиться его служба, пока не выпадет предстать перед Небесным Отцом и объяснить, почему не выполнил его завет – идти на запад. Мужчины из клана борджигинов не бежали от ответа: они держали ответ.

“Я скажу ему, что сначала хотел идти на восток – в Землю чжуржэней, – думал Темуджин. – Он поймет, когда я ему объясню”.

Через темные окна самодвижущейся арбы проглянуло бледное солнце, и Темуджин решил, что это хороший знак: ведь он собирался идти на восток за своим солнцем – за оранжевым шаром, который странствующие чжуржэньские фокусники прятали в старом ларце.

Он должен был его отыскать.

Поликарпов не мог больше терпеть. Его распирало, давило на низ живота, и он сжимал колени, не давая моче вырваться, политься наружу. Он думал, подходит ли эта ситуация под задачу номер 11 Положения о Федеральной службе охраны. Согласно Положению последней, одиннадцатой, задачей сотрудников ФСО являлось обеспечение собственной безопасности. Поликарпов чувствовал, что заполняющая его моча угрожает его безопасности. И тем самым ослабляет оперативную готовность, что ставит под угрозу выполнение задания. Стало быть, подходит.

– Андрей, тормозни здесь, – сказал он водителю. – Выйти нужно.

– Есть, товарищ капитан, – машинально ответил водитель и тут же, осознав слова Поликарпова, поправился: – Константин Михалыч, здесь встать негде.

– Маяк включи и встанешь, – сжав зубы, приказал Поликарпов.

* * *

Агафонкин любил грибы. Больше всего любил жареные опята с картошкой и чтобы сбоку – на краю тарелки, на ободке – крепкий, с пупырышками, пахнущий чесноком и укропом соленый огурец. У Агафонкина был простой вкус в еде: Митек особо не баловал.

“Зона комфорта, – думал Агафонкин. – Непонятное, необъяснимое – и сразу хочется успокоить себя приятным и знакомым: опят с картошкой поесть”.

Он понимал, что Платон не пропадет, не испарится, не исчезнет, сколько бы грибов он, Агафонкин, не съел, но поделать ничего не мог: тарелка с хрустящей, покрытой коричневой корочкой картошкой и масляно блестящими опятами стояла перед глазами, манила, звала вкуснейшим запахом, сворачивала полость рта голодной слюной. Как дополнительная издевка, картошка с грибами была посыпана мелко порезанным зеленым луком.

– Приветствую, Алексей. – Путин прошел к столу и сел спиной к бегущему за окном краю кремлевской стены. – Чаи, вижу, с Владиславом Юрьевичем распиваете?

– Алексей Дмитриевич отказывается, – покачал головой Сурков. – Не удается, Владимир Владимирович, проявить гостеприимство.

– Что так? – удивился Путин. – Может, печенья? – Он указал на поднос в центре стола. – Это вот финское, без сахара. На ксилите.

– Спасибо, не голоден, – сказал Агафонкин.

– Ну и хорошо, – согласился Путин. – Тогда давайте к делу. – Он повернулся и кивнул на Платона, вошедшего в комнату, но продолжающего стоять у закрытой двери с юлой в руках. – Платона Ашотовича представлять не нужно: вы – старые знакомые.

Агафонкин ничего не ответил. Он смотрел на Платона, Платон смотрел мимо Агафонкина.

– Присаживайтесь, Платон Ашотович, – пригласил Путин. – Разговор у нас долгий, устанете стоять.

Платон кивнул и сел, положив юлу перед собой. Агафонкин заметил, что у него дрожат руки. “Боится, – решил Агафонкин. – Или стыдится. Сейчас узнаем”.

– Владислав Юрьевич, – спросил Путин, – вы уже объяснили суть проблемы?

– Владимир Владимирович, – развел руками Сурков, – успели только затронуть предысторию вопроса. Только подобрались.

– Значит, мы вовремя, – сказал Путин. – Если предысторию обсудили, можем сразу к делу. Правильно, Алексей?

“Вербует, – понял Агафонкин. – По привычке вербует. Стандартный метод: приучить вербуемого говорить “да” – соглашаться, чтобы потом было психологически легче согласиться на сотрудничество”. Он проходил это много раз во время допросов: пространства-времена менялись, приемы оставались.

Агафонкин ничего не сказал. Он продолжал смотреть на Платона, пытаясь прочесть его состояние. “На чем его подловили? – думал Агафонкин. – Запугали? Купили? Принудили?” Он хотел знать, что Платон рассказал о Квартире.

– Речь пойдет о крайне важном деле, – не обращая внимания на молчание Агафонкина, продолжал Путин. – Не просто государственной важности, а, я бы сказал, государственной сверхважности. И в этом деле, Алексей, нам – России – нужна ваша помощь.

Он сделал паузу, ожидая вопросов Агафонкина. Агафонкин молчал: у него не было вопросов.

Сам расскажет.

Путин налил себе норвежской воды “Voss”, отпил. Он смотрел на Агафонкина, сложив губы в чуть заметной улыбке, словно тот был упрямым ребенком, которому приходится объяснять понятные взрослым вещи. В улыбке была не снисходительность, а скорее понимание.

– У нас в стране, Алексей, отчего теперь все беды? – спросил Путин и, не дожидаясь ответа, сказал: – От 90-х. – Он помолчал, дав словам утвердиться, стать фактом, и повторил, разбивая на слоги: – От де-вя-но-стых. Понимаете?

Агафонкин ничего не сказал, да и говорить было нечего. Ясное дело: от 90-х.

– У нас что произошло? – продолжал Путин. – Что произошло в 90-е? СССР потеряли? – Он загнул крепкий большой палец. – Потеряли. Национальное богатство во время приватизации разбазарили? – Указательный палец загнулся вслед за большим, ведя отсчет бедам России. – Разбазарили, – ответил самому себе Путин. – Еще как разбазарили. – Он покачал головой, жалея разбазаренное национальное добро. – Идем дальше: возникновение олигархов, пытающихся диктовать власти свою политику, допустили? Допустили, – загнулся средний палец. – Теперь: мировой престиж потеряли? Потеряли, – согласился с Путиным его безымянный палец, складываясь под грузом потери страной мирового престижа. – Вот, – покачал головой Путин, – и, наконец, образование либеральной оппозиции, действующей по указке зарубежных врагов России, допустили? – Он укоризненно посмотрел на Агафонкина, словно тот был лично ответственен за возникновение либеральной оппозиции. – Допустили, – ответил на поставленный вопрос загнувшийся мизинец. – До-пус-ти-ли.

Путин потряс перед собой сложенные в большой твердый кулак пальцы, грозя 90-м. “Не может быть, – мелькнуло у Агафонкина, – не решится. Да и невозможно это”. Он пытался перехватить взгляд Платона, подтвердить возникшую догадку, но Платон не позволил: смотрел в никуда.

– Вот, – улыбнулся Путин своей хорошей, открытой улыбкой, – и нам с вами, Алексей, предстоит все это исправить.

Агафонкину захотелось финского печенья на ксилите. Он бы сейчас и на сахаре съел.

Агафонкин смотрел на юлу, отражавшуюся в темной лакировке стола. Словно две сросшиеся юлы – сиамские близнецы. Одну можно было потрогать и закрутить, другая же оставалась недоступна – отраженье реального, мираж. Или она тоже могла крутиться – веретено Линий Событий, опоясывавших наши жизни – меридианы судьбы? Агафонкин представил две крутящиеся в разные стороны юлы.

– В чем идея? – спросил Агафонкин.

– Идея? – нагнул голову Путин, словно удивляясь его непонятливости. – Идея, Алексей, простая: отменить 90-е. То есть, – поправился он, – не совсем отменить, а в том виде, как они имели место. Идея, Алексей, исправить ошибки предшествующего руководства. Послужить России. Родине. Вот в чем идея. – Путин помолчал и заговорщически подмигнул Агафонкину: – Тем более что полдела мы с вами уже сделали. Осталось закончить.

– Мы с вами? – поинтересовался Агафонкин, пытаясь унять холодок дрожи внутри. – Не припоминаю, чтобы я соглашался.

– Как же? – развеселился Путин. – Письма-то мои возили, а это что? Это – подготовительная работа, обеспечение оперативной базы. Инструктаж.

Он улыбался Агафонкину, удивляясь, как тот не понимает простых вещей. Агафонкин и сам удивлялся.

Оставалось понять.

Признать.

– С чего начались 90-е? – спросил Путин и сразу ответил: – С августовского путча. Это и был поворотный момент, когда новая власть получила мандат. Когда народ выбрал эту власть. Ну, если и не весь народ, – поправился Путин, – то его активная часть. После путча ельцинская власть могла творить что хотела: и приватизацию, и либерализацию, и… да что угодно, – закончил Путин, рубанув ребром ладони воздух. – Пока люди не поняли, куда все идет и власть не потеряла этот мандат.

Агафонкин слушал, гадая, зачем он им нужен: у них была юла. И Платон, знавший, что такое юла.

– И что, – вслух сказал Агафонкин, – вы хотите помочь ГКЧП? Встать на их сторону?

– Помочь ГКЧП? – Путин покачал головой, не веря в бестолковость Агафонкина. – Что вы! Нет, конечно: гэкачеписты – отработанный материал. Они, конечно, искренне пытались остановить развал страны, но на этом этапе народ их не поддержит. Наоборот. – Путин доверительно наклонился к Агафонкину. – Мы, Алексей, хотим помочь победить путч. Защитить, так сказать, завоевания демократической революции. – Он засмеялся, приглашая Суркова посмеяться вместе с ним. Тот улыбнулся, внимательно следя за Агафонкиным серьезными красивыми темными глазами.

– Путч же и так победили, – сказал Агафонкин. – Без вашей помощи.

– Именно, именно, Алексей, – обрадовался Путин, – наконец-то дошло – именно: без нашей помощи. – Он снова подмигнул Агафонкину: – А нужно, чтоб с нашей. Чтобы именно наша команда защитила страну от путчистов. Понимаете?

Агафонкин начинал понимать.

– Смотрите, – продолжал Путин. – Я в этих письмах самого себя – тогдашнего – проинструктировал и других подготовил: всех своих ребят собрал к 91-му – Ротенбергов, Тимченко, Сечина, Якунина. Ковальчука. То есть они и так со мной были, – поправился Путин. – Они по жизни со мной, но теперь я поставил конкретную задачу: стратегия команды во время августовского путча. Все на местах, ждут – в том времени. И сам я, вместо того чтобы кабинет Собчака охранять, – рассмеялся Владимир Владимирович, вспоминая охрану им кабинета питерского мэра, – буду в этот раз со своими в Москве – поближе к центру. Будем охранять Президента. Бориса Николаевича.

– И? – спросил Агафонкин.

– Что “и”? – удивился Путин. – Переломный момент в жизни страны: суматоха, хаос. Запросто можно выплыть наверх. Взять власть.

– А как же Ельцин? – не понял Агафонкин. – Он же Президент.

– Ну, Ельцин, – сжал губы Путин. – Ельцин. Время-то какое было, Алексей? Опасное было время: всякое могло случиться. Тем более, – добавил он, вздохнув, – тем более Борис Николаевич был человек неосторожный: любил рисковать, на танк полезть. И это, заметьте, во время вооруженного конфликта. Лез на рожон. Так ведь, Владислав Юрьевич? – спросил он молчавшего Суркова.

Тот кивнул, соглашаясь: так и было. Опасно во время путча лазить на танки.

– В общем, Алексей, думаю, идея ясна: Борис Николаевич – национальный герой, первый Президент России, трагически погибший от рук контрреволюции. Да так и лучше, сами подумайте: останется человек в народной памяти незапятнанным, почитаемым, как… Ленин. Именно, – обрадовался Путин, – как Ленин. Символ революции. Вовремя уйти – большое дело.

“Сурков придумал, – решил Агафонкин. – Бог-Отец умер, завещав мандат Богу-Сыну. Вот он – Институт культуры, режиссура массовых театрализованных представлений. Не зря учились, Владислав Юрьевич. Не зря”.

– Но группа беззаветных защитников молодой демократии сумела подавить путч, защитить завоевания революции, пронести знамя через огонь и так далее, – продолжал Путин. – А в награду за подвиг – возьмем власть на десять лет раньше. Вы не думайте. – Он отрицательно покачал головой. – Это не мне нужно: у меня и так все в порядке. А вот миллионам россиян, миллионам советских граждан в этом случае не придется страдать от развала, раскола и разрухи 90-х. Не для себя стараюсь.

Он помолчал, потер ладони и добавил:

– Не допустим грабительской приватизации стратегических отраслей. Не позволим возникновения олигархов. Предотвратим распад великой страны – сохраним Союз. Родина-то, Алексей, она у нас одна.

Агафонкин кивнул, соглашаясь.

– Владимир Владимирович, вам, вероятно, объяснили, – Агафонкин указал на Платона, – что юла может менять Линии Событий. Но даже если вы создадите новую Линию Событий, то на этой, нынешней, в которой мы с вами сейчас беседуем, это никак не отразится: просто будет еще один вариант отдельного События. Без продолжения. – Он нагнулся вперед, стараясь донести до Путина смысл сказанного. – А главное, вы, теперешний, даже не узнаете, получилось у вас создать новую Линию или нет. – Агафонкин улыбнулся. – Если, конечно, я вам об этом не расскажу.

– Тогда и волноваться не о чем, Алексей, – весело сказал Путин, – тогда никто ничем не рискует, правильно?

– Правильно, – согласился Агафонкин; почему-то он не был так уж уверен.

– Значит, по рукам? – кивнул Путин. – Вы с нами?

– Не понимаю, для чего я вам нужен? – спросил Агафонкин. – Вот она юла – закручивайте. Отменяйте 90-е.

– Если бы было так просто, – вздохнул Путин. – Юлу должны закрутить вы.

* * *

Саша снова болел: щеки покрылись мелкой сыпью, язык красными зернышками – скарлатина. Он дышал с хрипами, пытаясь заглотить воздух, которого не хватало легким. Катя смазывала детским вазелином шелушащиеся ладони и уши ребенка, поила сладким чаем, а он лежал на раскладушке, порой заходясь в конвульсии кашля, словно хотел вывернуть горло наизнанку.

Хуже всего было по ночам: Сашин кашель будил ближних соседей по коммунальной квартире, где они снимали комнату. Старая толстая, вечно замотанная грязным платком Петровна, жившая с больной дочкой в комнате слева, ругалась, что малой не дает спать и тревожит дочку, которая, проснувшись, начинала истошно кричать, жалея свои сны.

Возможно, в этих снах она была здорова: могла и говорить, и ходить. Оттого и горевала, что разбудили.

Справа жил Гоша Бура – вор, освобожденный в амнистию по случаю сталинской смерти. Гоша не ругался: он вообще много не говорил, но каждый раз, встретив Катю в коридоре или подождав за дверью общего туалета, молча хватал ее пониже спины, а иногда лез и спереди. Так же молча Катя толкала его в грудь, но понимала, что долго не продержится: Гоша смотрел на нее бусиничными, глубоко спрятанными глазами и слизывал выступавшую в потрескавшихся уголках рта слюну. “Чего ломаешься, цыца, – незло спрашивал Гоша, – все равно дашь. Ты ж шалавая – по глазам вижу”.

После гибели мужа Кате велели освободить служебную квартиру, и она ушла, оставив прежнюю завидную жизнь. Тетя Вера умерла, и в доме в поселке художников Сокол, где Катя выросла, поселились чужие люди: некуда было идти. Профком театра написал ходатайство о комнате, ее очередь шла, тянулась и никак не наступала. Главный режиссер Театра оперетты Канделаки звонил важным людям, просил войти в положение одинокой беременной вдовы, важные люди обещали, в положение входили, но комнату не выделяли. Канделаки не сдавался и продолжал подписывать письма от театра, уходившие по инстанциям – в никуда. И он, и его жена Шмыга жалели Катю. После случившегося с ней горя ее в театре стали больше любить.

Первый год Катя жила на оставленные мужем деньги и продаже вещей, что скопила за время замужества. Вещи Катя продавала подругам по театру и их знакомым, выходило неплохо. Она хорошо и много ела – за двоих, как и полагалось женщине, ожидавшей ребенка. Вещи, однако, кончились, с ними кончились и деньги. Комнаты, что она снимала, становились все хуже – меньше, грязнее, дальше от центра, и Саша, словно заражаясь наполнявшим их воздухом несчастья, болел все больше.

Саше – названному в честь мужа – шел пятый год. Он рос красивым, но болезненным ребенком – с частыми простудами, заставлявшими ее брать больничный и пропускать репетиции. Постепенно ей стали давать меньше ролей, перевели во второй состав, и жизнь – веселая, искрящаяся, жизнь – постоянное приключение, жизнь – поиск любви, зависть подруг, прежняя Катина жизнь превратилась в сидение с нездоровым молчаливым ребенком, чьи зеленые глаза будили память о других зеленых глазах, что она старалась забыть, оттого что ничего, кроме боли, они ей не принесли.

Иногда она думала плюнуть на все и отпереть дверь ночью, ответив на дробный стук Гоши Буры – пус-ти пус-ти пус-ти. В одну из таких ночей Катя решила вести дневник.

Она купила тетрадь и, подумав, как начать, написала на первой странице:

“23 октября 56-го я познакомилась с Алешей, после репетиции, перед вечерним спектаклем. Пушкинская площадь. Так началось мое горе”.

Катя посмотрела на запись и принялась плакать: она долго не позволяла себе думать о нем, называть его имя. Назвала, записала и поняла, что любит. И будет любить.

Она знала, что никогда не расскажет сыну про Алешу: его отцом останется Александр Михайлович, застрелившийся у себя в кабинете от того, что она полюбила другого. Для сына существовала другая история: папа-герой погиб, выполняя важное задание Родины. Мальчику нужно было кем-то гордиться: не ею же.

Катя плакала тихо, давя слезы, чтобы не разбудить метавшегося в жару сына: он заснул посреди ночи, накашлявшись до мокротной хрипоты.

До утра оставалось совсем немного.

* * *

У Агафонкина не было настоящих друзей в пространстве-времени, где он рос. Ребенком его не отпускали во двор одного – чтобы не сболтнул лишнего, и он рос в Квартире с ее обитателями – Митьком и Матвеем Никаноровичем.

Эти двое друзьями не были; были скорее родителями. С Мансуром Агафонкин не дружил никогда: тот был или пьян, или с похмелья. Так что если у Агафонкина и был кто-то, хоть немного, хоть в чем-то похожий на друга, так это Платон Ашотович Тер-Меликян.

“Оттого еще больнее”, – думал Агафонкин, слушая Президента Российской Федерации Владимира Путина.

– Почему я должен закручивать юлу? – спросил Агафонкин. – Вы хотите поменять историю, отменить определенную Линию Событий, повлиять на жизни миллионов людей – вы и закручивайте. Берите на себя ответственность. Вот, – он кивнул на Платона, – у вас здесь сидит приглашенный специалист, доктор математических наук, между прочим. Пусть закручивает.

– Алексей, Алексей, – Путин выставил раскрытые ладони, словно хотел заверить Агафонкина, что ничего от него не прячет, – зря вы на Платона Ашотовича обижаетесь: он – наш давний… знакомый, еще в советские времена помогший, между прочим, – Путин одобрительно взглянул на Платона, – помогший органам обезвредить антигосударственную группировку, действовавшую в Московском университете. А мы, Алексей, своих не оставляем… не оставляем вниманием. Так что поддерживали связь… на всякий случай.

– А тут – Квартира ваша. Когда Платон Ашотович рассказал курировавшему его в то время товарищу, мы, конечно, не поняли, не осознали весь потенциал – врать не буду. – Путин вздохнул, сокрушаясь об утерянных возможностях. – Сотрудники, ответственные за контакт, оказались, прямо скажем, без воображения. Информация, однако, осталась в… – Он замялся, опасаясь сказать лишнее, – сработала выучка. – Есть, Алексей, такое понятие в оперативной деятельности: “латентная разработка”. То есть наблюдаем и ждем, пока станет ясно, что с этим делать. Как использовать. Вот вы, Алексей, и были в латентной разработке. Пока не пришло время вас активизировать. Понятно?

– В общих чертах, – кивнул Агафонкин. – То есть понятно, например, что человек, которому я доверял с детства, оказался подлец и стукач. – Он постарался поймать взгляд Платона, чтобы прочесть в нем, отозвались ли его слова болью, но не смог: Платон смотрел на юлу.

– Алексей, Алексей, – расстроенно закивал головой Путин, – позвольте заверить, что Платон Ашотович хорошо к вам относится и всегда говорит о вас – и не только о вас – с уважением. Просто он – человек, которому близки интересы государства, небезразлична его судьба. И оттого он с нами. Так ведь, Платон Ашотович? – спросил Путин.

Платон кивнул, продолжая смотреть на юлу.

– Вот, – закончил Путин, – теперь, Алексей, понимаете.

– Понимаю, – признался Агафонкин, – но только в первой части – про подлеца и стукача, как я и сказал. А вот почему я должен закручивать для вас юлу – не дошло, извините. Я и так для вас письма возил, нянчился с вами маленьким. А вы, между прочим, Владимир Владимирович, в детстве были, прямо скажем, не ахти.

Путин засмеялся, вспоминая, каким был в детстве.

– Да и детство, Алексей, было не ахти, – согласился Путин. – Разруха после войны, не отстроились еще, жили тесно, бедно. – Он помолчал, думая про те времена. Улыбнулся. – Вы, впрочем, там бывали: нечего вам рассказывать. А по поводу юлы, – сказал Путин, – почему вы должны это сделать, это лучше к Платону Ашотовичу. – Он доверительно наклонился через стол к Агафонкину: – Там столько мудреного, что я, признаюсь, сам мало понимаю. – Он обернулся к Платону: – Прошу вас, Платон Ашотович, объясните нашему гостю, почему только он может закрутить эту юлу. Так ведь?

Платон налил воды, отпил, прокашлялся, прочищая горло, и, продолжая глядеть на юлу, не поднимая глаз, начал говорить:

– Не совсем: закрутить юлу может любой. Но чтобы достичь желаемого результата, это должен сделать Алексей. Юла… – Платон замялся, подыскивая слова. – Мы, по правде, не знаем, как работает юла, как она устроена и откуда взялась, но знаем, что она делает: юла способна взять закрутившего ее человека в одну из его Линий Событий – вариант жизни. Что, кстати, – заметил Платон, – подтверждает Частную теорию относительности, описывающую пространство-время в виде псевдориманового многообразия с одним отрицательным собственным значением метрического тензора.

Путин заговорщически сделал Агафонкину большие глаза – все полез в науку – и начал что-то чертить на листке бумаги. Сурков внимательно слушал объяснение Платона: хотел понять.

– Юла, – продолжал Платон, – делает реальным использование многомерного времени, показывая оператору – закрутившему ее человеку – разные временные измерения, где он функционирует. Проблема, как я ее понимаю из практики Мансура, начинается, когда оператор хочет перенестись в один из этих вариантов, сделав его доминантным, или, – Платон оторвал взгляд от юлы, но удержался, не посмотрел на Агафонкина, – или хочет создать свою Линию Событий, свой вариант времени – еще одно ее измерение.

– Вот, – прервал его Путин, не отрываясь от своего занятия, – это, Алексей, важный момент. – Он поднял голову: – Платон Ашотович, объясните, пожалуйста, Алексею, почему создать свой вариант действительности – проблема.

– Теоретически это возможно, – пояснил Платон. – Но практически возможно только в том случае, если время меньше единицы.

Платон посмотрел на Путина, рисовавшего нечто псевдогеометрическое, тоже взял лист бумаги и крупно написал на нем:

T < 1

Показал лист присутствующим.

– При этом условии можно путешествовать не только вдоль линейной оси времени, но и между разными временными измерениями. Однако, – поспешил заметить Платон, – с точки зрения антропного принципа это невозможно, поскольку, если T, время, меньше единицы, – он указал на листок, – то протоны и электроны будут неустойчивы и начнут распадаться на более массивные частицы. Что, в свою очередь, означает, что организмы, функционирующие по известным нам физическим законам, не могут существовать в мире многомерного времени.

– Вот, – поднял голову от бумаги Путин, – поглядеть можно, а потрогать никак. Простому человеку там не выжить.

– Совершенно верно, – кивнул в сторону Президента Платон. – Утверждение верное для всех известных нам случаев физической реальности, кроме одного – Алешиного. Кроме случая, когда оператор является Неинерциальным Наблюдателем.

Агафонкин знал это объяснение: сам много лет назад в ресторане “Якорь” рассказывал Платону, что отрицательное время, позволяющее путешествовать вдоль оси Линии Событий, возможно при отрицательной массе Наблюдателя. Он вспомнил, как писал формулы на салфетке и как внимательно на них смотрел Платон. “Интересно, – подумал Агафонкин, – я тогда ему объяснял формулу отрицательного времени, которую от него же потом – что такое потом? – и выучил. Где курица, где яйцо?”

Путин смотрел на Агафонкина с уважением. Он ценил людей с особыми способностями.

– Алеша может менять свой гравитационный потенциал… непонятно как, – заметил Платон. – Хочу подчеркнуть, и говорил об этом неоднократно, – он обратился к Путину, – что механизм изменения им, в остальном, скажем, нормальным человеком гравитационного потенциала неизвестен. Что создает определенную опасность и вносит в наш… э-э… эксперимент фактор непредсказуемости. Говорил и скажу еще раз: слишком много неизвестных вводных.

– Не переживайте, Платон Ашотович, – заверил Путин. – Я вам тоже говорил и скажу еще раз: на вас никто не возлагает ответственности. Ответственность я беру на себя.

“Как и положено Президенту”, – подумал Агафонкин.

– Это все мне и так известно, – сказал он вслух. – Но я пока не понял, почему я должен закрутить юлу.

– Объясните нашему другу, – попросил Путин. – Доходчиво.

Платон Ашотович снова отпил воды. Помолчал, повертев листок в воздухе. Затем решился и взглянул на Агафонкина.

Тот не ожидал и оттого не смог сделать свой взгляд убийственно-презрительным. Обычный получился у Агафонкина взгляд. Человеческий.

Платон потер крылья носа, посмотрел в окно на желтеющий вдали кусочек фасада Потешного дворца. Агафонкин тоже посмотрел, но с его места бывшие палаты вора и мздоимца, царского тестя боярина Ильи Милославского, доведшего москвичей до Медного бунта, были плохо видны.

– Чтобы юла создала новую Линию Событий, нужен ускоритель, – сказал Платон. – Как синхротрон.

Он взглянул на Путина и Суркова и пояснил:

– Синхротрон – резонансный циклический ускоритель. Позволяет сохранить постоянный радиус орбиты пучка разгоняемых частиц, в то время как магнитное поле, определяющее этот радиус, возрастает.

Путин развел руками и кивнул Агафонкину – говорил вам мудрено

Сурков что-то пометил на лежавшем перед ним листке.

– Как синхрофазотрон? – спросил Сурков.

– Не совсем: у синхротрона в отличие от синхрофазотрона остается постоянной частота ускоряющего электрического поля. Именно это – теоретически по крайней мере, – поспешил добавить Платон, – может позволить не только создать, но и сохранить новую Линию Событий. То есть юла ее создает, а Неинерциальный Наблюдатель – с его уникальной способностью менять собственную массу на отрицательную – способен эту Линию сохранить. Алеша, судя по всему, может выполнить функцию синхротрона, закрутив юлу, разогнав новую Линию Событий.

Агафонкин вспоминал уроки Платона, обдумывая обоснование высказанной тем мысли. Если он, Агафонкин, при взятии Тропы действительно меняет свою массу на пучок ультрарелятивистских частиц, для которых период обращения определяется только длиной орбиты, то коль скоро эта длина не меняется, нет необходимости изменять частоту электрического поля. Стало быть, новая Линия Событий могла сохраниться – стать постоянной, а не распасться, исчезнуть, как случалось с Мирами Мансура.

Новая Линия Событий переставала быть зыбкой, временной интервенцией. Она становилась полноправным, постоянным вариантом реальности. Юла могла показать, предложить, но чтобы сохранить новую версию реальности, был нужен он – Агафонкин.

А что? Могло и получиться – сотворить новый мир. Будем как боги.

– Вот, Алексей, – радостно сказал Путин, – без вас – никак. Потому вы и должны закрутить юлу. Решайтесь.

– Зачем мне это? – спросил Агафонкин.

Путин перестал улыбаться. Посмотрел Агафонкину в глаза.

– Во-первых, интересно: меняете историю. Я это ощущение по себе знаю: принимаешь решение, влияющее на судьбы миллионов людей, и думаешь: ведь действительно правда ваша – был шпана дворовая, по краю прошел – мог и в колонию загреметь, а сейчас – вот что делаю. – Он помолчал. – Если б не Рахлин – тренер мой, если б не самбо с дзюдо – не знаю, чтоб со мной и случилось. А теперь – Президент России, – заметил Путин. Он улыбнулся: – И это во-первых.

– А во-вторых? – спросил Агафонкин.

– А во-вторых, – сказал Путин, – вы, Алексей, должны о семье подумать: мы им, конечно, в Огареве условия создали, но без вас-то им плохо. Скучают. А мы, пока не уговорим, вас отпустить не можем: вы здесь нужны. Сколько продлится – от вас зависит. Мы с Владиславом Юрьевичем – люди терпеливые и спешить нам некуда: нам и на этой – как вы называете? – Линии Событий неплохо. Можем и подождать, пока вы не согласитесь. А семье без вас худо: дядя ваш там один, братик маленький без вас растет. Скучает, должно быть.

“Платон им не рассказал про Матвея, – понял Агафонкин. – Только про меня и юлу. Интересно”.

Он понимал, что его не отпустят, пока не согласится. Если же сможет убежать, не отпустят Матвея с Митьком.

Он также понимал, что не отпустят его и потом: если получится, перед Путиным открывалась возможность менять События, создавать новые Линии, творить собственный мир – невиданная для человека власть.

Абсолютная.

“Власть коррумпирует, – вспомнил Агафонкин. – Абсолютная власть коррумпирует абсолютно”.

– Что нужно для консервации новой Линии Событий? – спросил Агафонкин. – Я знаю, как взять Тропу. А как создать новую Линию Событий? Просто закрутить юлу?

Он не обращался к Платону напрямую, но было ясно, что обращался к нему.

Платон нашел его взгляд и ответил не сразу. Они смотрели друг на друга, и Агафонкин почувствовал, что Платон что-то ему говорит. Только что?

– Алеша, – Платон взял в руки юлу, – чтобы создать и удержать новую Линию Событий и сделать ее доминантной, ты должен сформировать Намерение. Твое Намерение послужит аналогом постоянного радиуса орбиты разгоняемых юлой частиц новой Линии Событий: оно окружит эту новую Линию как кольцо. И определит События на этой Линии. Понял?

Агафонкин кивнул: понял.

Платон протянул ему юлу.

Юла не имела температуры: не была ни холодной, ни теплой, словно не взаимодействовала с окружающей средой. Вещь в себе и для себя.

– Отлично, – сказал Путин. – Вы, Алексей, приняли правильное решение. Давайте, формируйте Намерение.

Агафонкин кивнул и поставил юлу на острый кончик, придерживая сверху, чтоб не упала.

Он сформировал Намерение.

* * *

Лучшее место для кордона было на соединении Ильинки с Ветошным переулком: с одной стороны узкий Ветошный легко запирался бронетранспортерами, с другой лежал пустырь, оставшийся на месте гостиницы “Россия”. Сюда, на пустырь, очищенный от строительного мусора, в срочном порядке перебрасывали роты московского ОМОНа. Их предполагалось укрыть за высоким забором, чтобы обеспечить фактор внезапности при атаке.

Строительный самоходный кран продолжал двигаться по горящей Ильинке в сторону Красной площади, сметая на пути заслоны полицейских машин и – через неровные интервалы – ударяя в стены домов огромным металлическим шаром, предназначенным для слома зданий: управлявшие краном употребляли шар по назначению.

Операция по нейтрализации крана и восстановлению правопорядка была поручена оперативному полку полиции Главного управления МВД России по городу Москве. ОПП командовал полковник Томашев, которому доложили, что строительный кран модели “Юргинец” КС-5871 на собственном ходу движется по направлению к Кремлю, не подчиняясь приказам остановиться, не вступая в переговоры и нанося попавшемуся на его пути имуществу значительный урон. Кроме того, имелись значительные жертвы с фатальным исходом среди бойцов и гражданского населения.

Томашев принял решение остановить кран на Ильинке, не дав ему выйти к сердцу России – Красной площади. Деться с Ильинки “Юргинцу” было некуда: сзади напирали бронетранспортеры, державшиеся, впрочем, в некотором отдалении, поскольку два из них уже были покорежены прицельными ударами шара. Оттого и стягивались силы ОМОНа к громадному пустырю – дырке в центре столицы: предстоял бой.

“Если не остановим, вызову армию, – думал Томашев. – Пусть МВО разбирается”. По регламенту при подходе крана к Красной площади он должен был доложить генералу армии Мурову – начальнику Федеральной службы охраны, отвечавшей за охрану Кремля и высших гослиц. Томашев надеялся, что до этого не дойдет.

Его беспокоили результаты видеонаблюдения: на кадрах, снятых с полицейских машин и бронетранспортеров, были отчетливо видны люди в кабине. Один – по виду выходец из Средней Азии – управлял краном, другой же, европейской внешности, в сером пальто и кепке, сидел рядом, не обращая внимания на происходившее, словно ничего особенного и не происходило.

Ни тот ни другой не вступали в переговоры с полицией. Они изредка говорили друг с другом, но микрофоны направленного прослушивания не могли подобрать звук их речи внутри кабины. Один из слухачей утверждал, правда, будто там, внутри, играет протяжная заунывная восточная музыка.

Джихадисты? Утверждать точно пока нельзя: недостаточно оперативных данных.

Люди в кабине, однако, еще полбеды: Томашева больше тревожили странные, необъяснимые вещи относительно самого крана. После первых жертв в районе пересечения Ильинки с Ипатьевским переулком было принято решение уничтожить нарушителей, и капитан Кирисенко, руководивший атакой на месте, приказал выпустить по крану противотанковую управляемую ракету (ПТУР) М-47 – с плеча. Ракета, легко пробивавшая броню, ударила прямым попаданием в застекленную кабину, но не разорвала ее на кварцевую жаркую массу, перемешанную с кусками сидевших внутри людей, а расплющилась и стекла по гладкой поверхности кабины, как брошенное о стену яйцо. В отличие, правда, от яйца не оставив даже следа подтека.

Все последующие ракеты, попав в кабину, вели себя так же: при контакте становились жидкими и стекали по прозрачной кабине на дорогу, где, подымившись, исчезали, испарялись, словно табачный дым.

Обстрел корпуса крана тоже не дал результатов: ракеты отскакивали от его поверхности и звенели по мостовой Ильинки, как огромные пустые консервные банки. Сидевшие внутри даже не оборачивались на обстрел, словно не только его не чувствовали, но и не слышали.

Такого быть не могло: ПТУР М-47 была предназначена для поражения бронированной техники. Полковник Томашев ждал рапорта Кирисенко, которому дал задание провести визуальное обследование крана: установить тип брони, чтобы подобрать адекватные атакующие средства. Наконец, тот вышел на связь.

– Товарищ полковник…

– Ну, что там? – прервал его Томашев. – Установили материал корпуса?

Кирисенко молчал, не отвечая. “Может, связь плохая?” – подумал Томашев. Он, однако, отчетливо слышал тяжелое дыхание боевого капитана, прошедшего обе чеченские, и приглушенный ропот голосов бойцов, словно рокот волн по гальке.

– Докладывай, капитан, – приказал Томашев. – Какой тип брони? Из чего сделан корпус крана?

– Из пластмассы, товарищ полковник, – приплыл по радиочастотам глухой голос капитана Кирисенко.

– Не понял, повтори, – приказал Томашев: связь явно барахлила.

– Визуальное наблюдение и предварительный анализ показали, что корпус крана сделан из пластиковых блоков, товарищ полковник, – доложил Кирисенко.

В голоса бойцов сзади вплелась странная мелодия: будто щипали одну и ту же струну.

– Ты что, охуел там? – заорал Томашев. – Тебе что, шутки шутить? У нас чрезвычайная ситуация: бойцов потеряли, имеются гражданские жертвы! Какая, блядь, пластмасса: ты ее ПТУРами не смог разбить! Вы что там, пьяные, что ли?!

– Никак нет, товарищ полковник, – отрапортовал Кирисенко. – Трезвые. Мы, конечно, близко к “Юргинцу” не подходили, но снимки с увеличением показывают, что корпус крана не цельнометаллический, а сложен из пластиковых блоков. Словно… – Он замялся, потом решился: – Словно детский конструктор, товарищ полковник.

Кирисенко замолчал. Томашев тоже молчал, обдумывая ситуацию: Кирисенко был опытный боевой капитан, и Томашев ему верил. А вот в пластмассу или стекло, выдерживающие прямые попадания противотанковых ракет, он не верил. Нужно было выбирать между двумя.

Он посмотрел на экран видеонаблюдения, куда поступали кадры живой съемки с Ильинки: изображение было не очень четким, покрыто зернистой точкой, и казалось, что рядом со стрелой крана летают странные мелкие птицы. Без крыльев.

Томашев пожалел, что не ушел в отпуск. Или не заболел.

– Капитан, – сказал полковник Томашев, – я тут что-то разобрать не могу: кто это там кружится вокруг крана? Голуби, что ли?

– Клоуны, товарищ полковник, – доложил Кирисенко. – Это клоуны вокруг крана летают.

Томашев не сразу ответил: он пытался увеличить изображение – рассмотреть. Когда получилось, то пожалел: вокруг высокой стрелы крана и натянутых вдоль нее тросов кружились маленькие плоские человечки в шутовских колпаках. Томашев потер глаза.

– Дроны, что ли? – осторожно спросил он Кирисенко. – Беспилотники?

Кирисенко не успел ответить: в рации что-то щелкнуло, и чужой голос – тонкий, надтреснутый, словно и не голос, а мелкие камушки, – сказал:

– Ах, полковник, полковник, что вы, право?! Какие беспилотники! – Голос насмешливо дребезжал, дробился, будто состоял из морщинок. – Вам же милый, удивительный, но – признаем, признаем – несколько туповатый капитан Кирисенко ясно сказал: клоуны. Отчего вы не доверяете своим подчиненным?

– Кто это? – спросил Томашев. – Почему находитесь на радиочастоте, зарезервированной для проведения спецоперации?

– А почему нет? – примирительно спросил дробненький голос. – Радиочастоты принадлежат народу.

– Что? – не понял Томашев.

Голос вздохнул:

– Радиочастоты, Владимир Захарович, это электромагнитные колебания в диапазоне от трех килогерц до трех тысяч гигагерц, – терпеливо сказал голос. – Это, голуба моя, воздух, а воздух, как известно, общий. Принадлежит всем. Национальное достояние. Как “Газпром”.

Томашев кивнул стоявшему рядом адъютанту и, прикрыв микрофон рации, прошептал:

– Пеленгуй источник радиосвязи. Чтоб в две минуты установили. И свяжись с Кирисенко по запасному каналу.

– Нечего и устанавливать, Владимир Захарович, – сообщил голос. – Я от вас, милейший, не прячусь: вот он я. Взгляните на экран.

Томашев посмотрел на экран: оттуда глядело странное, будто составленное из ниточек лицо с бегающими – в буквальном смысле – глазами. Полковник потряс головой, прогоняя видение.

Изображение отодвинулось, и стало видно, что лицо принадлежит кругленькому, странно одетому человечку в клоунском колпаке. Человек висел в воздухе без видимой опоры, примерно в метре над кабиной крана. Вокруг него, словно мухи вокруг куска мяса, роились плоские, одномерные клоуны. У человека не было рации.

“Во что он говорит? – не понял Томашев. – Через что выходит на радиосвязь?”

– Есть многое на свете, друг Горацио, – весело ответил мыслям полковника человек. – До хера всего есть на свете.

– Кто вы? – спросил Томашев.

– Мы? – переспросил шут, и его нос свернулся трубочкой в складках, словно был сделан из гофрированной бумаги. – Ах, как, право, с моей стороны неучтиво было не представиться. Простите великодушно, полковник. – Человек прикоснулся двумя пальцами к колпаку и щелкнул каблуками высоких лаковых сапог в воздухе. – Мы – гости столицы. Прибыли для ознакомления с достопримечательностями. И вот, – Гог обвел вокруг рукой, и камера, установленная на бронетранспортере, в котором сидел Кирисенко, послушно последовала за его движением, показывая искореженные перевернутые машины, пробоины в стенах горящих домов и трупы на мостовой, – и вот, милейший Владимир Захарович, ознакамливаемся. Хотя, не скрою, не скрою, голуба моя, – вздохнул Гог, – удручены проявленным москвичами негостеприимством.

Человек висел в воздухе, ничем не прикрытый. Такую возможность было нельзя упускать.

– Группа контакта, прием, – вызвал Томашев Кирисенко по запасному каналу.

– Здесь, товарищ полковник, – отозвался капитан.

– Ты его видишь? – спросил Томашев. – Он у тебя в радиусе попадания?

– Так точно, товарищ полковник, – доложил Кирисенко.

– Приказываю открыть огонь на уничтожение, – сказал Томашев. – Из всех средств огневой мощи. Выполняй.

– Есть выполнять, товарищ полковник, – согласился Кирисенко.

А зря.

Томашев следил, как БТР-90 – гордость полка – навел на человека, висящего в воздухе, все установленные на нем средства огневой мощи.

Первой гулко ударила автоматическая 30-миллиметровая пушка 2А42, и сразу за ней с воем вырвалась граната из гранатомета АГС-17. Следом застрекотал, залопотал пулемет ПКТ калибра 7,62-мм. Затем все смолкло.

Замерло.

Снаряды и граната застыли метрах в трех от висящего в воздухе человечка. Гог уселся на невидимый стул над кабиной, закинул ногу за ногу и зааплодировал.

– Браво, капитан, браво! – воскликнул Гог. – Попробуем и мы.

Он хлопнул в ладоши, и замершие в воздухе снаряды разорвались – разноцветные фейерверки заполнили экран праздником кружащихся конфетти. Не хватало музыки и народного гулянья.

– Ах, полковник, – обратился Гог к окаменевшему Томашеву, следившему за происходящим на экране монитора. – Любезный друг мой, Владимир Захарович, позвольте и мне, старику, ответить на ваше приветствие. Дать, как сейчас принято говорить – хотя, признаться, это уже стало клише, – асимметричный ответ.

Он легко перелетел к замолкнувшей пушке бронетранспортера и, прижавшись к ее дулу складчатыми губами, дунул внутрь. Бронетранспортер стал надуваться, словно воздушный шарик, и его корпус сделался прозрачным от распирающего изнутри воздуха. Стало видно мечущихся бойцов, пытавшихся открыть крышку люка, которую – отчего-то – заклинило.

Гог вернулся на свое место над кабиной продолжавшего медленно двигаться крана. Он уселся в воздухе, и клоуны собрались над его головой в колпаке.

Бронетранспортер надулся, стал круглым – без углов – и взорвался, разлетевшись кусками металла и человеческой плоти в форме оперативного полка московской полиции. Коротко стриженная голова капитана Кирисенко поднялась высоко над Ильинкой, словно любопытствуя, где туловище, к которому были прикреплены сорок два года жизни. Да и вообще взглянуть, что происходит.

Гог щелкнул пальцами, и голова Кирисенко в защитном шлеме мягко спланировала вниз и повисла в воздухе рядом с Гогом. Бесцветные глаза капитана моргали под белесыми ресницами, щурясь от отблесков пламени, весело полыхавшего на обломках взорвавшегося БТР-90.

– Капитан, голубчик, – попросил Гог, – доложите о выполнении задания. Обожаю, знаете ли, военную дисциплину, – доверительно сообщил он непонятно кому.

– Задание не выполнено, – доложила голова капитана Кирисенко. – Атака надулась и лопнула.

– Не расстраивайтесь, капитан, – весело ободрил голову Гог. – Впереди много интересного.

И в эту секунду, будто услышав его слова, улица Ильинка, одна из древнейших улиц Москвы, что с XVI века бежала от Красной площади до Ильинских Ворот, вздрогнула, будто от окрика, и поплыла, дробясь, растворяясь, становясь сизым туманом. Стены зданий стали прозрачными, на секунду – на долю секунды – открыв свои тайны, а затем подернулись рябью и поплыли, мешаясь друг с другом, проникая друг в друга, будто полосы легкого дыма. В небе грохнуло, и волчком закрутился фиолетовый смерч – спускавшийся на город торнадо.

Воронка смерча была пронизана багровым огнем – стержень приближавшегося несчастья.

– Юла! – закричал Гог. – Повернул, повернул! Ах, Агафонкин, голубчик, милый друг! Не подвел! Закрутил, закрутил все-таки!

Он метнулся в воздухе и сам закружился – живая юла. Вокруг него – в противоположную сторону – кружились клоуны, а над ним – страшная шутовская корона – бешено вращалась хлопающая глазами голова капитана Кирисенко.

– Что это? – спросил Томашев. – Что происходит?

Гог взял голову капитана Кирисенко, крутившуюся над ним, и одним движением насадил на острие конуса своего шутовского колпака. Голова моргнула и высунула кончик языка.

– Что это? – переспросил Гог. – Конец света, любезнейший Владимир Захарович, – охотно сообщил он полковнику. – И мы, знамения, тут как тут.

* * *

Первым повозку увидел Михейка Гиреев. Он играл с отбившимся от матки поросенком у края дороги рядом с большой лужей. Холодная вода лужи морозила босые ступни мальчика, но грязь, облепившая их как лапти, согревала – не надо и сапог.

Дом Гиреевых стоял с края села: обшитая доской изба и пристроенные к ней скотник и гумно. Гиреевы были из татар, переселенных в Шацкий уезд из Астраханской губернии. Астраханские плавни Михейка не помнил, оттого что родился уже в новом месте – в Малой Алешне.

Гиреевы были “новокрещены”: татары, перешедшие в православие. Поначалу местные их не любили. Когда Гиреевы приходили в маленькую сельскую церковь на воскресную службу – а даже и на заутреню в Светлую седмицу, сельчане сторонились и перешептывались, не стесняясь обсуждать новых поселенцев. “Ишь, стараются, басурмане, – качали головами деревенские. – Видать, шибко в русскую веру хотят”. Дальше, обычно, выдвигался ряд причин, отчего татары хотят быть как русские, и всегда выходило, что за этим стоят лукавство и обман. Русские люди не верили, что иначе как за выгоду кто-то может хотеть стать, как они.

Так продолжалось, пока отец Михейки, сменивший при крещении имя Мустафа на Аристарх, не завел свиней: матку и кабанчика. Только тогда алешнинские поверили, что семья Гиреевых истинно приняла Иисуса Христа.

Матка по весне родила двух поросей, и один из них – Прошка – стал Михейкиным товарищем. Поросенок бегал за мальчиком, как собака, только что не лаял и не бросался, спутав лапы и подняв хвост, за брошенной палкой. Зато и не кусался.

Снег в Малой Алешне давно сошел: май на дворе, и скоро – в сороковой день по Воскресении Иисуса Христа, на четверг шестой седмицы после Пасхи, – должен был наступить Праздник Вознесения Господня. Стояли теплые дни. И Михейка, и поросенок Прошка радовались теплу. Сказать правду, Прошке особо не стоило радоваться быстрому бегу наполненных светом дней: Мустафа-Аристарх Гиреев собирался заколоть его на осень.

За краем села, где дорога поворачивала, скрыв лежавшие к северу большие пустые поля, как провал, как предел обитаемого мира темнел глубокий овраг. Михейка играл с поросенком и чувствовал, как из оврага несет весенней сыростью, словно там преет вода. Он не ходил в овраг до лета, пока в распадке не станет сухо и можно будет начать собирать растущую по пологим склонам ягоду. Грунтовая дорога, ведущая к селу, огибала овраг, словно обнимала его, обещая живущим в овраге чужим человеку силам, что однажды им позволят выбраться и пройти по дороге в село.

Вот на этом самом месте – из-за поворота – и показалась странная барская повозка, которую углядел Михейка Гиреев. Он замер, оставив поросенка в покое, хотя и был занят важным делом: старался задрать кверху Прошкины задние копытца – посмотреть, как тот ходит на передних.

Повозка была почти круглой – светло-голубое яйцо. Вокруг корпуса повозки бежал золотой обруч, будто кольцо на пальце. Сверху – на сходящейся куполом крыше – крутился разноцветный волчок. Михейка видел такие у цыган, приходивших на ярмарку в Новопокровское – большое село на Тамбовском большаке, куда отец брал его прошлый год.

Повозка поравнялась с притихшим Михейкой, и сидевший на козлах кучер, выглядевший не как мужик, а скорее как барин – в старой офицерской фуражке и грязном армейском кителе, – молча кивнул мальчику. Шторка отодвинулась, и из Кареты на Михейку глянуло чужое лицо. Михейка смутился, испугался и отскочил в сторону, схватив Прошку на руки. Шторка задернулась, и Карета проехала мимо.

– Мальчишка какой-то, – сказал Путин. – Грязь-то, грязь… Как они здесь проезжают.

Агафонкин кивнул, соглашаясь: грязно. И дороги плохие.

– Что случилось, Алексей? – спросил Путин. – Почему мы здесь?

– Трудно сказать, Владимир Владимирович, – вздохнул Агафонкин. – Судьба.

– Мы должны были попасть в 19 августа 91-го года, – продолжал Путин. – 1991-го, – уточнил он на всякий случай. – А попали… сюда. Промахнулись, что ли?

– Вроде того, – согласился с будущим – бывшим? – Президентом России Агафонкин. – Пропустили свою остановку.

Он не хотел вдаваться в объяснения: не время. Успеем еще.

– Платон Ашотович, – сказал Путин. – Я не понимаю: вы ведь рассчитывали, готовились, вычисляли параметры.

Платон молчал, смотря перед собой. Он потер крылья носа, отодвинул шторку Кареты со своей стороны, словно там его ждал ответ на вопрос Путина. Там, однако, его не ждало ничего, кроме разбитой русской деревенской дороги и показавшегося вдали села.

– Я предупреждал: слишком много входящих, – ответил наконец Платон. – Слишком много непредсказуемых факторов.

– И какой из них вмешался? – настаивал Путин. – Какой из факторов, по вашему мнению, нарушил намерение Алексея, так что мы вместо путча 91-го попали сюда?

– Владимир Владимирович, – Сурков перестал глядеть на дорожные выбоины и повернулся к Путину, – хорошо бы выяснить, куда “сюда”? Алексей нам пока не сообщил, где мы. Или когда.

Он смотрел на Агафонкина, ожидая ответа. Ожидая, что ответ имеется и Агафонкин сейчас объяснит, что случилось, что нарушило планы. И как все исправить.

“Что им сказать?” – думал Агафонкин. Правду он пока говорить не собирался: сами узнают. Он отодвинул шторку Кареты, глядя на знакомые места, радуясь спокойствию и пустоте пейзажа. Дальний лес, который он сдавал мужикам на вырубку, чернел за селом со стороны мелкой реки, отделявшей апраксинскую землю от деревни Ярновое, которой владел князь Тенишев. Агафонкин вспомнил, что алешнинские крестьяне жаловались, будто мужики с Ярнового рубят лесок для себя.

“Пожалуй, и рубят, – вздохнул Агафонкин. – Нужно с князем поговорить: пусть своих приструнит”.

Он знал, однако, что князь к полудню уже пьян и говорить с ним бесполезно: ярновские мужики его не слушались, а жили своим умом, потому как в России теперь была свобода.

Впереди полукольцом лежало Удольное. На секунду Агафонкину показалось, что поросший можжевельником предел усадьбы дрогнул, поплыл, закрутился – быстрее, быстрее, быстрее, удаляясь, углубляясь, а все же не двигаясь с места.

Как Кольцо Намерения, окружившее их в Кремле.

Агафонкин закрутил юлу по часовой стрелке под внимательными взглядами Путина и Суркова. Платон смотрел в окно, будто собирался путешествовать не в август 91-го, а лишь перейти кремлевский двор и выйти к Потешному дворцу – изучал дорогу.

Юла легко повернулась и, мгновенно набрав скорость, превратилась в разноцветный коловрат, в бесконечное мельканье сливающегося волчка. На нее нельзя было не смотреть.

Агафонкин скорее чувствовал, чем видел образовывающееся в пространстве вокруг юлы кольцо: словно нимб над головой святого. Кольцо повисло в воздухе комнаты и, дрогнув, начало крутиться над юлой, расширяясь, охватывая все больше и больше места. Кольцо прошло сквозь сидящих за столом людей, включив их в свое мелькание, верчение, охватив обручем разных цветов, заключив внутрь. “Пора, – решил Агафонкин. – Нужно формировать Намерение, иначе юла унесет нас, куда она сочтет нужным”. Он не мог рисковать.

Агафонкин сформировал Намерение: представил Тропу и ее конец. И вход на Тропу. Он успел все продумать, пока Платон объяснял про Намерение. А может, и всегда знал, что однажды придется такое сделать.

Он увидел Тропу – прочертившую пространство дрожавшего кольца линию, уходящий за тюрьму замкнутой окружности диаметр его воли. Дорога из чужой предопределенности.

Или нет?

Оставалось выяснить.

Найти вход его Намерения на Кольцо Юлы.

Он знал это место.

Агафонкин сидел на лавочке у Павильона Росси в Михайловском саду. Текущая внизу река Мойка впитала серо-грязный цвет ноябрьского питерского неба. Иногда принимался идти дождь, но останавливался, словно испугавшись холодного воздуха. Над голыми, будто начерченными черным грифелем деревьями сада начинало кружить мелкой белой крошкой: собирался снег.

Володя появился со стороны набережной Канала Грибоедова, где Михайловский сад заканчивался Корпусом Бенуа. Он прихрамывал на левую ногу. Правый глаз затек красно-сине-лиловым отливом, словно под кожу впрыснули разноцветный раствор. Путин, однако, был весел и насвистывал что-то неясное, но равномерное, как терпеливый несильный дождь.

– Почему опаздываем? – Агафонкин замерз и хотел звучать сурово, хотя и знал, что у него плохо получается. Ему трудно было упрекать мальчика: сам всюду опаздывал.

– В кино ходили, – поделился довольный Путин. – С пацанами.

Агафонкин вздохнул: он знал, что Володя в третий раз смотрит одно и то же кино – “Акваланги на дне”. “Хорошие оценки от этого не появятся, – думал Агафонкин. – И поведение не наладится: и так родителей в школу вызывают чуть не каждый месяц. Тринадцать лет уже, пора за ум взяться”.

Он, впрочем, решил, что теперь это не важно.

– Как секция самбо? – поинтересовался Агафонкин. – Взяли?

Кольцо – дрожь мерцающей окружности в кремлевской комнате с видом на Потешный дворец – перестало переливаться тремя цветами юлы, словно они слились в один: неясный, неопределенный, неопределяемый и при этом слепяще яркий. Стены комнаты наполнились прозрачностью, будто в них залили свет, и Агафонкин увидел коридор с тремя охранниками: один перед дверью, и еще по одному в разных концах длинного узкого пространства, бегущего вдоль закрытых дверей, черневших на фоне белых стен, будто заплатки.

“Видят ли они то, что вижу я? – думал Агафонкин. – Или это только для меня – как обычно?” Он не мог оторваться от Тропы своего Намерения, пролегшей сквозь Кольцо, чтобы посмотреть на сидящих в комнате: боялся разрушить контакт с оранжевой линией, борющейся с Кольцом Юлы. Он чувствовал, как Кольцо пружинит, не давая его Намерению войти внутрь себя.

Потом случилось. Он и сам не понял когда.

Воздух в комнате вдруг стал мягче, словно заглянуло солнце, подзолотило и выпарило своим светом холодные искры, которыми брызгало Кольцо Юлы. Оранжевая линия Намерения вплелась в мерцающую окружность и начала заматываться по крутящемуся Кольцу, будто нить пряжи на веретене. Кольцо наполнилось оранжевым цветом, смешало его со своим, ставшим матовым, свечением и завертелось медленнее, будто успокоившись и выбрав дорогу.

Мир начал меняться: двоиться, троиться, множиться бесконечным числом проекций предметов. От каждого стула в комнате отделился его дрожащий двойник – абрис стула, затем еще один и еще, и еще. Очертания проекций переплетались, плыли, удаляясь в перспективу – бесчисленное повторение одного и того же стула, стола, бутылок с водой. Агафонкин знал, что каждая проекция была не просто дублем, а отдельным предметом в отдельном мире. Он не знал, как он это знал.

Свет за окном пропал, заполнился матовой пеленой, и Агафонкин почувствовал, что его тащит в неторопливо кружившееся Кольцо Юлы, наполненное его Намерением. Он не пытался сопротивляться, и его закружило, завертело, завихрило в мерцании Кольца. Здесь мир пропал, лишь мелькание неясных теней, окруживших его и шепчущих невнятные слова. “Пора, – решил Агафонкин, – а то не выберусь”.

Он протянул руки к вращающейся юле и крикнул:

– Карету мне, Карету!

* * *

Улица Ильинка не то чтоб исчезла: стала другая. Здания, чуть приподнявшись над землей, уходили в перспективу бесчисленным множеством проекций самих себя, дрожа и вибрируя, меняя очертания, теряя очертания, обретая вновь, но иные. В воздухе стояла фиолетовая дымка и пахло озоном.

Ибрахим не удивлялся происходящему: раньше нужно было удивляться, когда сажал пассажиров у Ленинградского. Он взглянул на Магога: какие указания будут в новом мире?

Магог словно проснулся: отряхнулся всем телом и открыл дверь кабины самоходного крана. Потянул воздух носом.

– Свершилось, – сказал Магог.

– Свершилось, свершилось, друг мой, любезный товарищ, коллега и – кто еще? – ах, да – компаньон, – заверещал сверху пляшущий в пустоте над кабиной Гог. – Закрутил, закрутил!

– На пустыре – ОМОН, – сказал Магог, кивая на высокий забор. – Отряд “Зубр”. Зачем они нам?

– И вправду – к чему? – согласился Гог. – Упущение, оплошность, каюсь, каюсь. Надобно исправить. Что скажете, капитан? – Его глаза взбежали на лоб и выпучились, словно на шарнирах, косясь на голову капитана Кирисенко, нанизанную на острие его шутовского колпака. – Защитим завоевания революции?

Голова пошевелила высунутым кончиком языка и ничего не ответила: не могла.

– Что? Не слышу. – Гог приложил ладонь к свернувшемуся трубочкой уху. – Капитан, капитан, отзовитесь… Не отзывается, – сокрушенно сказал Гог. – Придется принимать решение самому. Господа, – обратился он к жужжащим вокруг него клоунам, – мы остались без военной экспертизы, так что проявим инициативу: будьте любезны, наведите беспорядок.

Клоуны – рассерженный улей – сформировали две группы и полетели в разные стороны по периметру пустыря, окружая его полукругом. С земли раздались прицельные выстрелы омоновцев по появившимся над ними клоунами; пули трассировали в воздухе – писк, визг, дым от стрельбы, – не причиняя клоунам вреда.

– Ну, что же, – улыбнулся Гог, – история повторяется. Уж позвольте старику процитировать классика: “Свистнуто, не спорю, действительно свистнуто, но, если говорить беспристрастно, свистнуто очень средне”. Как там дальше?

– А дай-кось и я попробую по старой памяти, – подсказал Ибрахим Гафуров, не зная, откуда взялись эти слова.

– Именно, голуба моя, – взвизгнул Гог. – Именно. Дай-кось и я.

Он щелкнул языком и дунул сквозь соединенные губы – словно тормозил лошадь: тпру-у-у. Клоуны, услышав звук, раскрыли рты, из которых, как из брандспойтов, на омоновцев полился жидкий огонь – напалм.

Все кончилось довольно быстро.

Крики и стоны стихли. Разлилось безмолвие. Не было слышно даже гудков машин: будто матовая дымка от сожженной плоти, плывущая над землей, придавила звуки.

Вдали – над Старым Арбатом – поднялся триумфальный гриб взрыва. И только потом раздался его грохот.

И еще один.

И еще.

И еще.

Москва начала гореть.

– Путь открыт, – торжественно пропел Гог. – Командуйте парадом, друг мой, командуйте парадом.

Магог повернулся к Ибрахиму.

– Ибрахим, – воззвал Магог, – слушай мой голос. Внемли.

– Внемлю, господин, – склонил голову Ибрахим.

– Ты – Ибрахим, – изрек Магог. – Ибрахим – Абрахам. Абрахам – Авраам. Ты – новый Авраам.

– Нью-Авраам, – пискнул кружащий над ними Гог.

– Отец народов, – уточнил Магог. – В этот день я, Магог, заключаю с тобой завет: я обещаю тебе эту землю, как Аврааму обещали землю Израилеву.

Он дотронулся до тыльной стороны кисти левой руки Ибрахима, и на ней проступила угольная буква М. И такая же буква М проступила на его ладони, словно руку прожгли насквозь.

Темно-серое клеймо завета.

– Эм, – Ибрахим провел по зигзагу линий буквы указательным пальцем правой руки. – Означает – Магог?

– Означает – Мигрант, – ответил Магог. – Пора. Зови. Брось зов Ибрахима.

И воззвал Ибрахим:

– Чужие в земле чужих, ваше время пришло!

* * *

Его потрясывало, подбрасывало, будто на ухабах плохой дороги. Движение было мерным и постоянным. Агафонкин открыл глаза.

Салон Кареты был обтянут золотым шелком, словно поверхность обивки пропиталась проникающим сквозь шторки весенним солнечным светом. Маленькое окошко между салоном и местом кучера было закрыто задвижкой.

Путин, Сурков и Платон Ашотович сидели на мягких кожаных сиденьях салона и смотрели на Агафонкина, ожидая объяснений. “Почему они здесь? Как получилось? Они же не должны были…”

Он не знал, у кого спросить. Может быть, кучер знает, отчего он здесь не один? Агафонкин потянулся вперед и открыл задвижку.

Кучер обернулся, улыбнувшись ему из-под офицерской фуражки. У кучера были голубые глаза.

– Почти прибыли, господин ротмистр, – сказал кучер.

“Армейский”, – подумал Агафонкин.

– Можно без званий, – ответил Агафонкин. – Сегодня можно без званий. – Он, однако, быстро соскользнул в привычный тон старшего командира: – Вы, голубчик, простите…

– Канин, Семен Егорович, штаб-ротмистр 5-й армии, 17-го гренадерского корпуса. Под генералом Плеве служил.

“Юго-Западный фронт, – вспомнил Агафонкин. – Галицийская битва”. Он и сам воевал в Первую мировую – дважды.

– Все еще в службе, Семен Егорович, или нынче будете отставные? – поинтересовался Агафонкин.

– Был в отставке, а теперь снова в службе, – ответил Канин. – Только не под Плеве.

Это-то понятно: какой здесь Плеве.

– Семен Егорович, – осторожно осторожно шепотом – я, признаться, хотел спросить, отчего вы забрали… – Агафонкин замялся, – остальных пассажиров. Я, помнится, просил Карету для себя одного. Предполагал путешествовать без спутников.

Канин, чуть притормозив лошадей на повороте дороги, обернулся к Агафонкину. Прищурился – краешки глаза собрались в расходящиеся лучики морщинок.

– Так, Алексей Дмитриевич, сами знаете, – весело сказал Канин. – Человек, человек-то он, конечно, предполагает…

Он отвернулся и подхлестнул лошадей.

Агафонкин закрыл задвижку, посмотрел на спутников. Путин отвернулся от окна, оставил шторку отдернутой, и, казалось, Карета стоит на месте, и мимо нее тащат бесконечную ленту засеянных яровыми полей с окаемкой темного леса вдали. Агафонкин знал эти места.

– Алексей, – спросил Путин, – что произошло? Что случилось?

– Ничего особенного, – ответил Агафонкин. – Вас не взяли в секцию по самбо: закончился набор.

– И что? – не понял Путин. – При чем тут самбо? Это когда было.

“Не взяли, и вся жизнь пошла по-другому, – думал Агафонкин, вспоминая увиденное на созданной им новой Линии Событий. – Связался со шпаной, ушел после восьмого класса к отцу на завод, дослужился до мастера. Дети, внуки. Сейчас уже на пенсии. Жизнь как жизнь”. Он решил не говорить Путину, что тот теперь голосует за ЛДПР: Путин мог расстроиться.

– Другую жизнь прожили, Владимир Владимирович, – сказал Агафонкин. – Другую свою.

Путин обдумал его слова. Взглянул на Суркова, проверяя догадку, и между ними произошел беззвучный обмен мнениями: привычка работать вместе.

– Что же получается? – спросил Путин. – В этом варианте, значит, жизнь не удалась?

– Отчего же, – не согласился Агафонкин, – удалась. Но другая.

Все молчали, мелко трясясь в унисон с движением Кареты.

– Алексей, – поинтересовался Сурков, – если версия с путчем не получилась – и я могу понять, все бывает, – давайте вернемся в первоначальный вариант. Откуда мы сюда попали.

“Не понимает, – думал Агафонкин. – Не догадывается”. Он решил объяснить, как было: Агафонкин не хотел врать.

Он не успел: за него это сделал Платон.

– Видите ли, – сказал Платон, – все варианты – первоначальные.

Они въехали в Удольное.

* * *

Двор был пуст. Оставалось подмести у входа на детскую площадку рядом с беседкой и прибрать у мусорных баков. Сардор зажал метлу под мышкой и пошел к помойке, подхватив пластиковый пакет с контейнером отравы для крыс – кумарином. Он всегда рассыпал кумарин между бачков – сюда не могли добраться ни дети, ни собаки жильцов.

Кумарин был антикоагулянт, вызывающий нарушения свертываемости крови, истончающий стенки сосудов. Крыса, наевшись бесцветного, ничем не пахнущего, смешанного с сахаром кумарина, через день начинала истекать кровью, не понимая, что с ней происходит. Сосуды больше не держали кровь, и она проникала во внутренние органы городского зверька. Сардор часто находил разбухшие от разлившейся внутри крови серые тушки у помойки, от которой несло дурным запахом гнилья, наполнявшим сырой воздух двора.

Сардор страдал от московской сырости. Зарафшан, откуда он был родом, лежал в пустыне Кызылкум, где сухой ветер нес песок, на котором ничего не росло – лишь черный саксаул. Сухая жара не допускала гниения, выпив влагу из воздуха. В воздухе не было влажности. В воздухе была радиация: урановые рудники прямо под городом. Оттого народ умирал, надышавшись сухим урановым воздухом, не понимая, что происходит – как крысы от кумарина. Да и работы в Зарафшане, кроме как на рудниках, особой не было.

Сардор прошел мимо беседки, стараясь не глядеть в ее сторону: там сидели парни и пили пиво, незлобно матеря друг друга. Один из них – красивый, в расстегнутой на груди легкой куртке – бросил в Сардора пустой банкой из-под “Клинского”. Попал. Остальные засмеялись.

Сардор сделал вид, что не заметил.

Он уже начал отворачивать крышку белого контейнера с красной надписью “ОТРАВА”, когда услышал Зов Ибрахима. Зов пришел из контейнера, словно яд говорил с ним – приказывал, велел.

Звал.

чужие в земле чужих

У него начало жечь левую ладонь.

Сардор снял рабочие брезентовые рукавицы: на ладони – словно углем – была начертана буква М.

ваше время пришло

Сардор улыбнулся. Бросил рукавицы на землю и пошел в сторону пустой в это время детской площадки. Он рассыпал бесцветный, ничем не пахнущий, сладкий кумарин на сиденья качелей, на горку и – любимое место малышей – в маленький кораблик из раскрашенного дерева. “Дети, – думал Сардор, насыпая кристаллы красивыми, затейливыми узорами, – все в рот тянут”. Аккуратно закрыл за собой калитку и пошел на Зов Ибрахима.

Из подвалов окрест на свет нового дня выходили дворники-мигранты.

Что цемент не подвезли – не их вина. Они-то на работе – на объекте, а где цемент? Валерий, подрядчик, виноват: он отвечает за материалы. А за время потерянное им никто не заплатит: платят за работу.

В Криулянах Думитру тоже работал на стройке, только работа скоро кончилась, да и пока была, платили гро́ши. Тем более что платили в леях, а молдавский лей что? Говно, а не валюта. Только подтираться.

Мирча, старый маляр, передал Думитру недокуренную сигарету – курили по половинке. Все в Москве было дорого – и курево, и жратва. Дома и девки бесплатно давали: только свистни. А здесь – свисти не свисти. Никто и не услышит. Разве что Валерий, подрядчик, что их нанял, а вовремя не платит. Живут в вагончике, зимой холодно: пей водку не пей, хуй согреешься.

Думитру затянулся, думая, что если цемент не привезут, они не успеют до темноты замешать, и день пропал. Валерий не заплатит: работу не поделали. Он и за сделанную с задержкой платил. Да еще вычитал за все, сука: Думитру три дня назад недосчитался гвоздодера, так Валерий, лысый хуй, новый купил, да и вычел сто рублей. Ему цена красная – полтинник, не больше, так нет: сотню вычел. А пятьдесят куда? Себе на карман.

Он затянулся и передал остаток сигареты пожилому маляру из Тирасполя: дома тот был школьным учителем истории. Три дочери остались. Вот бы сюда хоть одну.

Думитру услышал Зов Ибрахима.

чужие в земле чужих

Он посмотрел на левую руку: на ладони, как антрацит, как незаживший шрам, темно-серым дымилась буква М.

Он увидел, что морщинистый добрый Мирча тоже смотрит на свою левую ладонь. Думитру знал, что он там видит.

ваше время

Они поднялись и не сговариваясь пошли в ногу с захламленной строительным мусором площадки. С боков к ним подтягивались другие. Братья-мигранты.

Перед тем как занять свое место в молча формировавшейся колонне, Думитру остановился у двери вагончика, где, ожидая цемента, сидел подрядчик Валерий.

Думитру постучал и встал перед дверью, зажав в поднятой руке гвоздодер.

Он не сразу поверил. Глаза, однако, говорили разуму: люди. Люди, смертные, а не чутгуры, пришедшие за ним из Аллараа Дойду. И уж точно не тенгри, духи Верхнего мира, которые, надеялся Темуджин, вознесут его в поднебесье, где у Золотой Коновязи – Алтан Гадас – сидит Великий Отец Хухэ Мунхэ Тенгер.

Духи – злые ли, добрые ли – не мочились у обочины. Они до такого не опускались.

Темуджин смотрел, не веря себе, как огромный батыр, вылезший из странной повозки, в которой его везли, направляет золотистую струйку на залитую серым камнем землю, где струйка пузырилась и становилась темной лужицей, не впитываясь и не высыхая.

Батыр мочился и, стало быть, был человек. Смертный. А смертных, знал Темуджин, можно предать смерти.

Он взглянул на сидевшего справа плечистого круглоглазого нукера. Нукер скучал. Темуджин ощупал железные кольца, которые ему надели на запястья. Кольца были соединены толстой цепочкой – три звена. Когда их надели, Темуджин думал, что это – дар Тенгри, украшение, но отчего-то не золотое. Может, золотое пока не заслужил. Теперь он думал иначе.

На левой ладони Темуджина проступил темный знак – два устремленных вверх треугольника – М.

чужие в земле чужих

Темуджин резко выбросил правый локоть вверх, ударив сидевшего рядом охранника в подбородок. Голова круглоглазого задралась, мягко стукнувшись об изголовье сиденья, и Темуджин, чуть отведя локоть, с силой, с поворотом, воткнул его в выпяченный кадык нукера. У того что-то булькнуло в горле, и Темуджин ударил еще раз, ощущая, как под ударом взрывается бугорок кадыка.

Нукер обмяк и затих. Из уголка рта медленно, нехотя показалась и начала свой путь к белому воротнику рубашки струйка черной крови.

ваше

Сидевший впереди водитель начал оборачиваться на возню, когда Темуджин, закинув вокруг его шеи скованные руки, принялся выдавливать из трахеи воздух, сводя вместе и поворачивая запястья. Водитель пытался оторвать впивавшуюся в горло цепь, но не мог, и последнее, что увидел младший лейтенант Федеральной службы охраны Андрей Кудрявцев, был меркнущий свет московского дня. “Нужно мигалку выключить”, – успел подумать Кудрявцев и перестал тревожиться. Наступил вечный покой.

Поликарпов открыл дверцу и сел на свое место спереди. Он был доволен: теперь доедет до Гольянова – почти два литра отлил.

– Поехали, – буркнул он водителю, – чего ждешь.

Андрей Кудрявцев не ответил, как обычно: “Есть, товарищ капитан”. Поликарпов скосил глаза: водитель сполз на левый бок, прислонившись щекой к боковому стеклу. Поликарпов не мог видеть его лица.

– Заснул, что ли? – позвал Поликарпов. – Давай, подъем! Поссать отойти нельзя…

Что-то серое, железное мелькнуло перед глазами капитана и впилось узкой жесткой лентой в горло, лишив дыхания, не давая вздохнуть. И не дало.

Темуджин вылез из машины и закашлялся от пропитанного плохим, масляным запахом воздуха. Мимо проезжали повозки без лошадей или ослов. Он повернулся в сторону поднимавшихся над центром Москвы фиолетовых грибов взрывов и пошел на Зов Ибрахима.

И Олеся Божар, продавщица из маленького белорусского городка Лельчицы Гомельской области, бросила делать минет дальнобойщику Василию Колпикову в кабине его “КамАЗа” на Дмитровском шоссе и, несмотря на неполученные за услугу полторы тысячи рублей – пятьсот сверх тарифа за “без резинки”, пошла на Зов Ибрахима.

чужие в земле чужих

И режиссер Анзор Джорджадзе, приехавший в Москву больше двадцати лет назад из Тбилиси и снимавший популярный сериал для ТНТ, вдруг остановился, замолк в середине скандала с генеральным продюсером канала Александром Дулерайном, требовавшим объяснить, почему съемки отстают от графика, посмотрел на свою левую ладонь, повернулся и пошел на Зов Ибрахима.

чужие в земле

И вьетнамцы Вьен и Винь, шившие на старых, плохо строчивших машинках фальшивые сумки “Louis Vuitton” в темном подвальном цехе в Бирюлеве, где ночью они стелили в узких проходах матрасы на полу и спали вповалку с тридцатью другими вьетнамскими мигрантами из провинции Биньзыонг, лежащей вдоль зеленой реки Бе, в мутных водах которой лениво плавали черные водяные буйволы, посмотрели на темно-угольный знак, проступивший на их левых ладонях, бросили недошитые сумки: Вьен – стандартную клетчатую “Keepal”, Винь – новую желтую модель “Alma” – и пошли на Зов Ибрахима.

чужие

И другие чужие по всей российской земле оставили разную работу, что делали для чужих, взглянули на клеймо Мигранта и пошли на Зов Ибрахима.

* * *

Самоходный строительный кран “Юргинец” КС-5871 (грузоподъемность – двадцать пять тонн) стоял перед Боровицкой башней Московского Кремля. С зубчатых стен по крану стреляли, над пустой Боровицкой площадью кружили боевые вертолеты Ми-8, но ни пули, ни ракеты “воздух-земля” не причиняли “Юргинцу” беспокойства.

– Ах, славно, славно, ну, право же – славно! – верещал Гог, потирая толстенькие ручки, на которых все время менялось количество пальцев. – Вот оно – сердце России. И мы, друзья, соратники, сподвижники, наконец, сейчас его остановим.

Магог – величественный, спокойный, недвижный – посмотрел на сходившиеся к стенам Кремля колонны мигрантов.

– Ибрахим, – изрек Магог, – слушай мой голос. Внемли.

– Внемлю, господин, – отозвался Ибрахим.

– Упадут, упадут стены кремлевские, – пообещал Магог, – как упали стены Иерихона.

Магог повернулся к Кремлю и дунул.

* * *

В небе, казалось, разорвали большую подушку, набитую бело-серым пером, просыпавшимся вдоль дальнего края блекло-синего свода – за враз потемневшим лесом. Облака узкими лохматыми кольями стояли на горизонте, постепенно наполняясь грядущим дождем. Был слышен приглушенный гром: за рекою шла, разрастаясь от Шацка на Малый Пролом, майская гроза.

Барский дом в Удольном – из камня, выкрашенный в тот неопределенный желтый цвет, что отчего-то любили российские помещики, – был построен просторно и бездумно: тянулся в два этажа с деревянными флигелями и пристройками, с никому ненужными мансардами, вдруг закругляясь влево, словно решил уйти в другое место или по крайней мере поменять архитектурный стиль, и, казалось, никак не мог закончиться, как не может закончиться это предложение. Парадное крыльцо кичилось высоким портиком в псевдоримском стиле, ступеньки, однако, подгнили и требовали осторожности от того, что могли и вовсе обвалиться. Агафонкину было недосуг распорядиться починить парадное крыльцо, да он им редко и пользовался, предпочитая входить через сбитый из досок боковой флигель, примыкавший к большой нетопленой пустой зале с неисправной, заполненной мышиными гнездами, роялью.

Подъезд к дому – вокруг надколотого, из сероватого мрамора, фонтана, в чаше которого лежали сопревшие зимой прошлогодние листья, был запружен деревенскими, прознавшими неведомо как, что молодой барин пожаловал, да еще и с гостями. Бабы в платках и теплых кофтах держались поодаль, щелкая семечки в ладонь, мужики же, покуривая в кулак, толпились вокруг приземистого щербатого дядьки – алешнинского старосты Федора Титова. Его дочь Варя, жившая в усадьбе, стояла на крыльце, держа в руках вышитый красными петухами рушник. Детвора бегала за собаками и от них, но присмирела при появлении экипажа: барин прибыл.

Деревенские обсуждали Карету: диковина. Мужики спорили, сколько пассажиров она берет да какие у нее рессоры, бабы же хвалили нежно-голубой цвет экипажа, хотя – по здешним дорогам – и находили его непрактичным: обляпается. Юлу, вертящуюся на крыше Кареты, никто не приметил.

Путин сошел вслед за Агафонкиным и оглядел толпу с привычным для опытного политика умением распознать главных людей. Он чуть кивнул старосте Титову, который сразу подобрался, одернул короткий рыжий кафтан и стащил с головы серый теплый картуз. Мужики тоже сняли шапки и поклонились приехавшим господам.

– Здоровы будете, Ляксей Митриевич, – сказал, не подходя близко, Титов. – С приездом вас.

Он знал, что Агафонкин “балуется” с его младшей дочкой красавицей Варей, но возражать не возражал, потому что, во-первых, кто ж из господ не балуется, и, во-вторых, Вариному замужеству это не помешает – было б справлено приданое. А нешто барин – за свой грех – не поможет с приданым?

– Здравствуй, Федор Спиридонович, – кивнул ему Агафонкин. – Здравствуйте, алешнинцы! – крикнул он толпе и получил в ответ гул приветствий, из которых только и можно было разобрать “вашество” и “…ксей Митрич батюшка”.

– А где отец Филарет? – поинтересовался Агафонкин. – Опять хворает?

– Хворает, барин, – подтвердил Федор Титов. – После Великого поста и захворал.

Это означало, что местный священник отец Филарет ушел в запой, что случалось с ним регулярно. Поп был вдов и страдал желчью, утверждая, что картофельный самогон – первое средство от этого недуга (да и вообще помогает от разной хвори). Он любил приходить к Агафонкину “для образованной беседы”, в конце которой обычно просил выделить дров на зиму.

– Кто эти люди? – негромко спросил Путин.

Сурков молчал, оглядывая сельчан, Платон же озирался вокруг, ища по обыкновению подмоги в чистом холодном деревенском воздухе.

– Алешнинцы, – пояснил Агафонкин. – Были крепостные, а теперь вольные землепашцы. Русский народ.

Путин кивнул русскому народу. Мужики поклонились пониже, бабы же зашептали свои предположения о солидном барине в странной одежде, прикрывая рты уголками платков.

Одна, побойчее, Агафья Межова – солдатка – крикнула будущему главе российского государства:

– Хлеб да соль вам, барин! Добро пожаловать!

Остальные бабы засмеялись, зажимая рты ладонями – не обиделся б.

Путин улыбнулся и помахал людям рукой.

Агафья осмелела и, взглянув из-под платка на красавца Суркова, крикнула и ему:

– И вам, барин, с приездом будете!

Бабы запрыскали и стали дергать Агафью за рукава драной кофты – стыдоба. Им, впрочем, и самим нравился красивый брюнет, стоявший у Кареты, внимательно, без улыбки, разглядывавший людей. Платон же держался ближе к лошадям, жмурясь на чистое небо.

– Алексей, – сказал Путин, – нам нужно обратно, пока не схватились. А то поднимут тревогу – пропал Президент.

“Он не понял, – осознал Агафонкин. – Не понял”.

– Сельчане, – обратился Агафонкин к алешнинцам, – у меня для вас грустная новость: графиня Апраксина велела почить в бозе, удалилась в лучший мир. Все ее наследство, включая Удольное, перешло к графскому племяннику – господину Путину. – Он показал на Путина. – Прошу любить и жаловать вашего нового помещика – Путин Владимир Владимирович.

Народ затих, замолк, даже дворовые грязные собаки перестали возиться, почувствовав важность момента. Только сельский дурачок Сенька Петрушин продолжал мотать головой, пуская слюну и цокая языком – цок-цок-цок. Стоявший рядом отец Сеньки коротко ударил его кулаком в затылок. Тот замолчал, привычно зажмурив глаза от боли, но плакать не стал. И снова зацокал.

– Вы что говорите, Алексей? – шепотом спросил Путин. – Какая графиня? Какой племянник? Зачем?

– Потом объясню, Владимир Владимирович, – пообещал Агафонкин. – Мне нужно вас с Владиславом Юрьевичем представить народу: кто вы, почему здесь.

– Зачем? – удивился Путин. – Мы же сейчас уедем. Обратно, в Россию.

– Мы – в России, – вздохнул Агафонкин: не было смысла откладывать. – И сейчас мы не уедем, потому что уезжать нам некуда: я не знаю, как вернуться в 2014-й.

Путин посмотрел на него, медленно осознавая смысл агафонкинских слов. Посмотрел на Суркова – не ошибся ли. Так ли. Сурков ничего не сказал, только стал еще бледнее и красивее.

– Вы что говорите, Алексей? – спокойным ровным страшным голосом сказал Путин. – Вы хоть понимаете, что натворили? Вы похитили Президента России. Главу государства.

– Какой сейчас год? – спросил Сурков. – Я понимаю, что раз крепостное право отменили, мы, стало быть, перешли рубеж 1861-го, но какой точно сейчас год? Это вы знаете?

Агафонкин знал: 61-й и был. Он вдруг понял, что никогда не попадал в Удольное ни в какой другой год: сколько б ни возвращался в любимую усадьбу, здесь всегда стоял реформенный 61-й, будто время решило, что этот год – рубеж российской жизни – должен длиться вечно в Шацком уезде. “А что если Удольное – это Сдвоение? – подумал Агафонкин. – Никуда не ведущий вариант Линии Событий?” Ему представилось, что вся Россия – сплошное Сдвоение, ответвление от главного вектора, бесконечно повторяющийся проигрыш одной и той же мелодии, никак не могущей взять новый аккорд, развить тему, сложить гармонию. События в Удольном случались разные – то приказчик проворуется, то мужики подерутся с соседней деревней, то плохой урожай, но год, год тянулся один и тот же – год изменений, что никак не могли наступить.

Агафонкин тряхнул головой, прогоняя эту мысль.

– 61-й, – ответил он Суркову. – Май месяц.

– Манифест об освобождении крестьян, стало быть, уже огласили – это был февраль, – сказал Путин. – Глупая реформа: и у помещиков отняли рабочую силу, и крестьянам толком землю не дали. Никчемная реформа: никому от нее хорошо не было.

– Теперь, стало быть, эти люди, – Сурков кивнул на толпившихся сельчан, – работают на вас барщину – в счет выкупа за свои наделы?

– Да, – подтвердил Агафонкин, – они теперь временнообязанные.

– То-то и оно, – вздохнул Путин, – временнообязанные. А должны быть – безвременнообязанные. – Он покачал головой: – Иначе работать не будут. Уж поверьте мне.

Свободные русские землепашцы тем временем осознали смысл слов Агафонкина. Мужики, следуя примеру старосты Титова, снова стащили шапки и перекрестились, а бабы заголосили тонким воем: “Ой, графинюшка наша, преставилась, заступница, да на кого ж ты нас оставила, матушка Лизавета Ндревна” и прочую заунывщину. Путин молчал, обдумывая, то ли как заставить вольный ныне русский народ добросовестно служить барщину, то ли как вернуться в знакомое ему пространство-время, где народ этому уже обучили.

Платон достал маленький блокнот со встроенным калькулятором и, прикрыв ладонью, что-то высчитывал, занося результаты на бумагу.

Сурков посмотрел на дом, на небо, на стоящую на крыльце Варю и улыбнулся. Варя опустила ласковые васильковые глаза, не забыв, впрочем, улыбнуться в ответ – да.

– Милая девушка, – сказал Сурков.

“Вот и хорошо, – подумал Агафонкин. – Будет ему чем заняться”.

– Алексей, – обратился к Агафонкину Путин. – Возможно, вас склонили к… этому поступку… какие-то силы. Враждебные силы. Интересно, кто стоит за планом удалить меня из России… Возможно, Алексей, вас использовали, и вы сами этого не понимаете.

– Владимир Владимирович, – заверил Президента России Агафонкин, – так получилось. Не ищите всюду злой умысел: иногда его нет.

– Вы что, думаете, без меня лучше будет? – поинтересовался Путин.

– Будет по-другому, – уклончиво ответил Агафонкин.

– Алексей, – Путин чуть понизил голос, – если возвращение обратно – вопрос денег, то, уверен, договоримся. И обещаю: никаких последствий для вас и ваших близких. Вы – человек уникальный, мы таких людей ценим. Так ведь, Владислав Юрьевич?

Сурков кивнул: ценили.

– Спасибо, Владимир Владимирович, – поблагодарил Агафонкин. – Возвращение, однако, вопрос не денег, а скорее судьбы. Юла решила взять вас сюда, и только юла может перенести вас обратно. Жизнь здесь, – попытался ободрить его Агафонкин, – тоже ваша жизнь: еще один вариант.

– А там, дома, я остался? – спросил Путин.

– Остались, остались, – заверил Агафонкин. Он подумал, что нужно сказать правду: что остался-то, конечно, Путин остался, но благодаря ему, Агафонкину, остался Путин другой: бывший рабочий Вагоностроительного завода, ныне – пенсионер, подрабатывающий в ведомственной охране, то есть, попросту говоря, – сторожем.

Он хотел было объяснить про созданную его Намерением новую Линию Событий Владимира Путина, но тот, не дождавшись ответа, снова спросил:

– И что я буду здесь делать – в этом варианте? Из крестьян недоимки вытрясать?

“Вытрясешь из них”, – вздохнул Агафонкин.

– Отчего же только недоимки? Можете, например, продвигаться по земской части. Вот у нас в губернии место предводителя дворянства свободно; можете предложить свою кандидатуру. Время-то, Владимир Владимирович, реформенное: легко наверх выплыть. Да вы и сами знаете, как в такое время бывает, – закончил Агафонкин.

– Какой предводитель дворянства? – возмутился Путин. – Мы же знаем историю, знаем, чем все закончилось и кто в конце концов выиграл. Нужно не в земские игры играть, а найти людей, которые потом взяли верх. К ним примкнуть и забрать это движение в свои руки. Желябова нужно искать, народовольцев, а вы – земство. Стратегически нужно думать.

Он покачал головой, расстроенный политической недальновидностью Агафонкина.

– Народовольцы – это только через двадцать лет, – напомнил Президенту Сурков.

– Тогда нужно начать готовить, растить людей, – не унимался Путин. – Создавать команду. Организуем тайное революционное общество, сформулируем задачи, подберем кадры. Подготовим задел на будущее. Какие цели найдут отклик у народа, Владислав Юрьевич?

– Думаю, Владимир Владимирович, – сказал Сурков, – думаю, нужно откликнуться на протестные настроения, на несбывшиеся после реформы ожидания. Реформа пообещала людям землю и волю, но ни того, ни другого они не получили. Думаю, нужно мыслить в этом ключе.

– Правильно, – согласился Путин. – Так и назовем: “Земля и Воля”. Костяк команды у нас имеется – мы вчетвером. Подтащим массы – ответим на народные чаяния.

“И вправду – Человек Длинной Воли, – восхитился Агафонкин. – Создает Линию Событий. Сам. Без юлы”.

Он вдруг вспомнил, что последний раз видел юлу в Кремле: расширяющееся дрожащее кольцо людских судеб, отходящее от крутящегося в центре стола многоцветного волчка. “Где она? – встревожился Агафонкин. – Должно быть, в Карете: выпала, завалилась за сиденье. Нужно найти”.

– Я сейчас… с возницей нашим поговорю. – главное чтобы не поняли что у него юлы нет – не показать чтобы сами не нашли а то беда закрутят – ищи их потом – Пойду, поговорю с кучером, – как можно беззаботнее сказал Агафонкин, – может, подскажет, как вернуться в 2014-й.

– Денег пообещайте, – посоветовал Путин. Он знал человеческую натуру.

– Я мигом, – кивнул Агафонкин.

Канин так и не сошел с облучка: сидел, курил длинную папиросу, иногда поглядывая в небо на приближающуюся, плывущую черной пеленой к Удольному грозу. Лошади стояли в упряжке, не двигаясь, не пощипывая молодую весеннюю траву. Принесенная дворовыми бадья с водой осталась нетронутой.

– Семен Егорович, я тут… в экипаже обронил кое-что, – весело, на ходу – ничего особенного теряют люди вещи что ж такого – бросил Агафонкин. – Хочу посмотреть.

Канин кивнул:

– Посмотрите, Алексей Дмитриевич. Если что обронили в Карете, там и есть. Взять – никто возьмет.

Он натянул старую фуражку потуже.

“Где ж она? – думал Агафонкин, шаря по мягким сиденьям из бордовой кожи. – Куда завалилась? Нужно на полу посмотреть”.

Он опустился на колени – так лучше видно, и Карета взмыла в небо.

* * *

Движение Кареты не ощущалось; скорее ощущалась ее недвижность. Агафонкин, однако, видел, что они поднимаются в небо: черные облака вокруг расступались, пропуская их в другие облака, становящиеся все более и более плотными, будто тени вещей складывались, спрессовывались в те самые вещи, чьими тенями они только что были. Воздух – был ли это воздух? – перестал кружить перьями, обрывками влажного тумана и начал куститься, становясь непроницаемым – будто смотришь сквозь свинцовую метель.

Из этой мглы, словно луч прожектора, пришел узкий столп света, и Карета загорелась, превратившись в огонь.

Агафонкин летел к невидимому небу в огненной колеснице.

Он хотел отодвинуть задвижку окна и выспросить возницу атамана Канина, долго ли им еще. Задвижка, однако, пропала, пропало и само окно: лишь стена салона горящей, но несгорающей – неопалимой – Кареты встретила ладонь Агафонкина.

Стена была холодной.

Он не мог видеть, что снаружи.

Карета остановилась.

Агафонкин понимал, что они стоят на чем-то твердом. Он прислонился к стеклу опоясывающего Карету окна: тьма. Затем пустота начала слабо светиться, и свет этот набирал силу, будто разгорающаяся лампа.

Они стояли посреди Сиреневого мира.

Агафонкин знал, помнил эти места: сиреневое урочище, что ему показали, когда он первый раз увидел Карету, путешествуя с маленьким Володей Путиным на плотах по затопленным подвалам Баскова переулка. Вокруг росли сиреневые высокие травы, сиреневые деревья шелестели полными сиреневых листьев ветками, в которых летали пушистые сиреневые зайцы. Мир светился, окутанный дымкой только начавшегося дня, но каждый маленький камешек, каждую пылинку было отчетливо видно.

Перед Каретой спустилась на землю Синяя Птица.

– С прибытием, атаман, – сказала Синяя Птица. – Можно бы и не опаздывать.

Синяя Птица недовольно покачала маленькой головкой с длинным горбатым клювом и начала расти. Она словно раздувалась, и распирающая ее сила проникала в морщинистые красноватые лапки, в гладкие перья, в клюв, и все в Синей Птице становилось больше и больше. И больше.

Еще до того, как она переросла Карету, Агафонкин понял, что перед ним никакая не птица, а ангел судьбы Ориэль.

Ориэль высился над Сиреневым миром, светящимся все сильнее, будто накаливаясь изнутри.

Он взглянул вниз и молвил:

– Канин Семен сын Егоров, срок твоей службы окончен. Возвращайся, откуда пришел.

Канин склонил голову и стал бледнеть, тая в лиловатом воздухе. Затем его не стало.

Ориэль взглянул на Агафонкина сквозь крышу продолжающей гореть сине-красным огнем Кареты: его лицо было далеко вверху – он стал огромен.

“Почему Карета полыхает, а я не сгораю? – подумал Агафонкин. – Может, холодный огонь? Навроде бенгальского?”

– Леша, Леша, ну что у тебя за глупости в голове, – удрученно сказал ангел судьбы Ориэль. – Тебе о вечном надобно думать: ты ведь сейчас предстанешь перед Владыкой. А ты? Холодный огонь? Почему не горишь? Не волнуйся: нужно будет – сгоришь.

Ориэль дотронулся длинным пальцем до полыхающей ярким пламенем Кареты, и она пропала. Агафонкин стоял на земле перед ангелом судьбы, озираясь вокруг.

Ему на плечо сел большой сиреневый жук – размером с болонку. Посидел, почесал одной из шестнадцати крючковатых лапок мохнатое ушко и снова взлетел.

Закружился, пропал в струях сиреневого воздуха.

– Здравствуй, – задрав голову, обратился к Ориэлю Агафонкин. – Теперь куда?

– Тут недалеко, – заверил его Ориэль.

* * *

– Канин Семен сын Егоров, – молвил ангел, – срок твоей службы окончен. Возвращайся, откуда пришел.

Канин склонил голову.

Перед ним кипела вода в старом казане, подвешенном на рогулине над веселым костром. Рядом пробежала маленькая Сугар – его дочь.

Семен Егорович знал, где он: на широком плоскогорье северного Хэнтэя, у маленькой речки, впадающей в могучий Онон. Здесь стояли его юрты и паслись его овцы, выделенные ему при разделе отары старого Ганжуура. Он встал тут кочевьем подготовиться к встрече со священной Ивовой Горой, высящейся над урочищем Делуун-Болдог, где погребен Чингисхан.

Оставался день перехода.

Над долиной висел лай банхаров – косматых монгольских пастушьих собак, и сквозь их рваный лай пробивалась гортанная песня его жены – маленькой Бадамцэцэг.

Холын замд найз болон

Ханилан яваа

Миний найз миний дайсан боллоо гэж YY

Канин посмотрел на разложенную поверх кошмы чистую нательную рубаху, приготовленную, чтобы надеть после мытья. “Дома, – подумал Канин. – Дома. В Монголии”.

Атаман Канин взглянул в чистое синее монгольское небо: оттуда на него смотрел фельдшер Макарий. Рядом с ним кружилась одинокая старая ворона.

С протянутых к нему рук Макария свисали бинты. Бинты спустились ниже и принялись обматываться вокруг шеи атамана.

– Прости меня, – попросил Семен Канин.

– Бог простит, барин, – сказал Макарий.

Гараас минь барилгyй

Миний найз миний дайсан боллоо гэж YY

* * *

Агафонкин знал, что когда-нибудь приведется держать ответ. Он просто не знал, что это время наступит так неожиданно и так бесповоротно.

Ориэль протянул руку к месту, где стоял Агафонкин, и на секунду перед ним снова возникла Карета, вернее, контур, абрис Кареты, прорисованный пунктиром. Овал яйца Кареты засветился синим огнем и стал вытягиваться, словно телескопическая труба – проекция за проекцией, выдвигаясь сам из себя, удлиняясь вдаль бесконечным туннелем в форме Кареты.

Внутри Кареты-туннеля горел синий свет.

Агафонкин взглянул на Ориэля:

– Туда?

– Ага, – сказал ангел судьбы. – Доигрался, Леша. – Он махнул в сторону туннеля: – Иди. Тебя ждут.

Агафонкин вступил в туннель.

Здесь было чисто – синий вакуум. Здесь вообще ничего не было, казалось, он ступает в пустоте. Туннель лежал прямо, не загибаясь, не поворачивая – овальная труба. Агафонкин шел, не касаясь стен, оттого что стен не было: лишь висящий вокруг пунктир стен. Он думал, что лучше ни к чему не прикасаться.

Туннель неожиданно закончился дверью.

“Не может быть, – подумал Агафонкин. – Не может быть”.

Он знал эту дверь.

Он не верил.

Вокруг – в ярко-синей пустоте – летали невзрачные мелкие ангелы, беспрерывно тянущие восхваление – осанну.

Я вижу, как Царь Царей

В облаках идет с огнем…

“Вот оно, – подумал Агафонкин, – и вправду доигрался”. Он знал, за что с него будет спрошено.

Перед дверью стоял невысокий крепкий ангел с огненным мечом. “Архангел Габриэль, – догадался Агафонкин. – Охраняет Престол”. Он никогда раньше не видел Габриэля и не спешил познакомиться.

Трепещет все,

Трепещет все…

– без особого энтузиазма тянули ангелы.

– Здравствуйте, Габриэль, – вежливо поздоровался Агафонкин.

– Владыка ожидает тебя, – сказал Габриэль, глядя поверх его головы. – Он решил вынести о тебе суждение, и оно будет вынесено. Готов?

– Готов, – ответил Агафонкин. А хоть бы и нет? Что это изменит?

Земля поет,

Земля поет…

Габриэль прикоснулся к знакомой Агафонкину двери горящим мечом. Дверь медленно открылась. Габриэль кивнул Агафонкину на показавшийся прямоугольник желтого света – входи.

“Не может быть, – думал Агафонкин. – Не может этого быть”.

Он прошел в знакомую ему дверь. Его провожал хор высоких ангельских голосов:

Осанна, осанна,

Осанна Богу в Вышних.

Он стоял на кухне в Квартире. Митек, хлопотавший у плиты, над которой витал вкусный пар, обернулся к Агафонкину.

– Алеша, – сказал Митек. – С дороги – голодный, поди. А я как раз макароны варю.

Часть последняя

Изгнание

1

Агафонкин оглянулся – слабая надежда, что в кухне окажется кто-то еще – настоящий Владыка. Хотя и знал, что Владыка стоит перед ним и варит макароны.

“Как же так? – думал Агафонкин. – Он жил вместе с нами”.

– Митек, – сказал Агафонкин и испугался, – не по чину – извините… – как назвать? владыка? – Он запутался и замолчал.

– Зови как звал, – предложил Митек, – только в печь не суй.

Он улыбнулся, подбадривая Агафонкина. Агафонкин смотрел на худое, скуластое, некрасивое лицо Митька и думал, что тот похож на старого Достоевского. Или скорее на дурковатого острожника Пархомку, с которым Достоевский ходил в одной связке на каторжные работы в Омском остроге, где Агафонкин его подчас навещал.

– Ты что – Бог? – решился наконец Агафонкин.

– Я-то? – сливая воду из кастрюли через старый дуршлаг, переспросил Митек, на секунду пропав за сытным сероватым макаронным паром. – Да зови как хочешь.

Одно не изменилось: от Митька по-прежнему было невозможно добиться определенного ответа.

– Как же ты, Бог, жил здесь, с нами? – спросил Агафонкин. – В Квартире?

– Чудак человек, – удивился Митек, – где ж мне жить? Я ж здесь прописан.

“И вправду, – подумал Агафонкин, – где же ему жить, как не здесь”.

Митек свалил макароны из дуршлага обратно в кастрюлю и, отрезав от пачки вологодского масла чуть меньше половины, бросил квадратный брусок в горячие макароны. Масло принялось таять, разливаясь желтым и вкусным.

– Слипнутся иначе, – пояснил Митек, – да и невкусно без масла. Я и так из цельной муки варю, – вздохнул он, – а то Матвей ругается: нездорово, один крахмал. И чего ему: он-то свое питание получает, так нет – вмешивается, следит за чужим здоровьем. Ничего, – пообещал Бог-Митек молчащему Агафонкину, – мы с тобой для вкуса сыру натрем. Копченого.

Агафонкин кивнул и достал из шкафчика посуду, привычно накрывая на стол, как делал все детство – это была его обязанность. Только детство закончилось.

– Руки помой, с дороги-то, – посоветовал Митек. – А то заразы вокруг – не оберешься.

Он натер сыра в кастрюлю и поставил ее на стол поверх деревянной доски – не испортить покрытие.

Сели есть: Агафонкин в молчаливом ожидании своей судьбы, Митек – с аппетитом. Агафонкин, впрочем, есть не мог. И терпеть больше не мог. Он положил вилку с накрученными на нее макаронами, поднял глаза на Владыку.

– Не томи, – попросил Агафонкин, – не мучай: скажи свое решение. Что со мной будет.

– Уничтожу, – охотно ответил Митек, запивая макароны сладким черным чаем – он клал в кружку четыре куска сахара. А то и больше. – Развею по ветру. Сотру память о тебе в Книге Жизней.

Он подрезал себе колбасы.

– А как же любовь? – осведомился Агафонкин. – Ты же должен нас любить.

– Да ничего я вам не должен, – возразил Митек. – Напридумывали себе всякого. Это вы мне должны.

Он пристально посмотрел в угол и присвистнул.

– Будет прятаться, – сказал Митек. – Выходи, исчадье.

Агафонкин оглянулся: стена около шкафа покрылась паутиной трещин, принявшихся складываться в знакомый Агафонкину абрис. Трещинки отошли от стены, отделились, повисли в воздухе – голограмма, фантом – и, повисев, потяжелели, становясь объемнее, набирая массу.

– Владыка, – поклонился перебирающий тонкими ниточками-ножками в пустоте Гог, – я, собственно, не решался обеспокоить, хотел подождать своей очереди, но, знаете ли, желание видеть вас, предстать, так сказать, перед ликом превозмогло природную робость и хорошие манеры…

– Будет болтать, – прервал его Митек.

Он обернулся к плите:

– А тебе что, отдельное приглашение нужно?

Агафонкин заметил сгустившуюся тень между плитой и холодильником, где хранились швабра и совок. Тень налилась угольной серостью и сложилась в длинное тяжелое пальто, из которого выросло породистое лицо Магога под серой кепкой. Он кашлянул, отделился от тени и, сохранив достоинство, низко поклонился.

– Владыка, – сказал Магог, – заранее признаю.

– Верно, верно сказано, дружище Магог, – заверещал Гог, опускаясь на потертый линолеум кухонного пола. – Признаем заранее и готовы нести полную ответственность за содеянное, не надеясь, так сказать, на верховную милость, потому как не достойны, нет: не-до-стой-ны. Отнюдь.

Закончив, Гог поклонился, сложившись втрое (или больше). Шляпа дерби когда-то черного цвета чуть качнулась, но осталась на голове. На Гоге было ситцевое летнее платье с воланами, усыпанное яркими цветами и заправленное в плисовые шаровары. Он был бос.

– Опять нашкодили? – спросил Митек. – Вам что было велено?

Он покачал головой.

– Владыка, – Гог приподнялся над полом, – нам было дано задание мотивировать Алексея Дмитриевича…

– Напугать, – пояснил правдивый Магог. – До смерти.

– То есть, конечно, не без того, не без того, – согласился Гог. – Понудить, так сказать, милого нашему сердцу Алексея Дмитриевича отыскать и вернуть юлу.

Агафонкин взглянул на Митька. Тот шумно отхлебнул чай и недовольно сказал:

– Именно – напугать. Вернуть юлу. А вы? Конец света устроили? Кто дозволил?

– Виноваты-с, – признал Гог. – Нет нам прощения. И не нужно. Об одном просим, Хозяин мира: не лишать стажа. Не обнулять.

– Просим не обнулять, – глубоким баритоном поддержал друга Магог. Он достал из кармана серые ниточки и принялся связывать их в замысловатую цепочку, имеющую одному ему понятную будущую форму.

– Отвернуться на секунду нельзя, – ворчал Митек: – Кремль порушили, ОМОН положили… Как дети малые. Кто вас просил вмешиваться? Чего вы вообще вылезли?

– Они юлу потеряли, – указал Магог на Агафонкина. – Уронили в Безвременье. Стало быть, возможность для конца света. Думали разом и порешить.

– Именно, – поддакнул Гог. – Его, его вина – Алексея Дмитриевича: юлу они затеряли-с, а это, Владыка, сами понимаете, шанс. Шанс! Конец света, и мы – тут как тут. Так что если кого и наказывать, то его, Агафонкина, – предложил свой вариант развития событий Гог. Он чуть приосанился и произнес с напускной скромностью: – Мы, признаться, Владыка, просто выполняли свой долг. В качестве, так сказать, знамений. Но награды, награды, заметьте, не требуем! Отнюдь.

Он прикрыл глаза, но они убежали к ушам, и кустистые ресницы кинулись их ловить, гоняясь за ними по его меняющемуся лицу.

– Довольно балаболить, – вздохнул Митек. – Все: кыш обратно!

Друзья-знамения послушно растаяли, оставив после себя легкую дымку и запах кислой капусты.

– Куда ты их? – спросил Агафонкин. Он надеялся, что куда бы Митек его ни отправил, это будет другое место.

– Обратно, куда ж еще, – как обычно невнятно ответил Владыка-Митек. – Им там сидеть до скончания веков. Заслужили. – Он взял свою пустую тарелку со стола, поставил в раковину и залил водой, капнув туда жидкость для мытья посуды. – Будет тебе, Алеша, о других тревожиться: поговорим о тебе. Сам знаешь, что натворил.

Агафонкин знал.

– Тебя для чего посылали в разные События? – спросил Митек.

– Выемка, Доставка, – заученно ответил Агафонкин.

Митек посмотрел на него, прищурившись, и Агафонкину показалось, что глаза Митька – два туннеля Тропы, и он мог бы войти в его взгляд и путешествовать вдоль него.

Это, понятное дело, была иллюзия: глаза – это глаза.

– Я тебе с малых лет объяснял, что на Тропе можно, чего нельзя, – продолжал Митек. – Ну, ладно б не знал: можно и простить. Хотя тоже не стоит.

– Ты не все рассказывал, – только и мог ответить Агафонкин. – Ты про юлу не рассказывал.

Это, конечно, ничего не меняло: да и не обязан Бог все рассказывать.

– Не рассказывал, потому как ни к чему, – пояснил Митек. – Что тебя с толку сбивать? Так ты знаешь: есть Линия Событий, простой, в общем, понятный линейный мир. Два направления: туда-сюда. Пространство Минковского.

– А на самом деле?

– А на самом деле, – сказал Митек, – существует бесчисленное множество Линий Событий – вариантов жизней. Параллельно. Просто каждый знает только одну жизнь и не помнит про другие. Что у него много судеб. И что в каждой из них он – другой.

– Почему?

– А чего людей путать? – удивился Бог-Митек. – Они с одной-то жизнью еле справляются. Но я по-честному, – добавил он, – даю выбор: каждому в определенный момент представляется возможность выбрать свой вариант.

– А дальше, – спросил Агафонкин, – когда выберут?

– Я ж сказал, Алеша, – удивился его непонятливости Митек, – выбрав одну, люди забывают другие Линии Событий. – Он вздохнул: – Бывает, конечно, пробивается память о других жизнях. Обычно во снах.

Агафонкина что-то тревожило в этом объяснении. Митек что-то не договаривал.

– А что происходит с другими Линиями Событий? – поинтересовался Агафонкин. – Которые не выбрали?

– Чего о них говорить? – удивился Митек. – Раз их не выбрали.

здесь здесь это и есть главное вот что нужно узнать

– Расскажи, – попросил Агафонкин. – Ты ж меня все равно потом…

– Тоже верно, – согласился Митек. Замолчал, взял было губку мыть посуду, но Агафонкин не дал ему, как обычно, скрыться, спрятаться за повседневным трудом.

– Расскажи, – настаивал Агафонкин. – Расскажи, что становится с другими Линиями Событий. С другими вариантами наших судеб.

– Вы там тоже живете, – сказал Митек.

– Другие мы? – спросил Агафонкин.

– Ну да, – кивнул Митек. – Ты что не ешь? Макароны стынут.

– Значит, – сказал Агафонкин, – каждый из нас разделен на бесконечное множество самого себя? И живет везде одновременно?

– Вроде того, – подтвердил Митек.

– И здешний ты не знаешь тамошнего себя? Тогда какой смысл выбирать один вариант?

– Да никакого, – согласился Митек. – Выбор ваш ничего не меняет. Просто забываете о других себе и других своих жизнях, а жизни-то от этого никуда не пропадают.

– А ты? – спросил Агафонкин.

– А я с вами – везде. И тут, и там. Мириады моих ипостасей, хоть я и один. Един. – Митек вздохнул. – Трудно быть Богом: надо везде поспевать.

Он капнул на губку жидкость для мытья посуды и начал сосредоточенно оттирать прилипшие к стенкам кастрюли макаронные ошметки: они плохо отходили даже в горячей воде.

– Ты с нами живешь, – повторил Агафонкин.

– Ну, да, – согласился Митек, – с каждым из вас. В каждой жизни. С кем-то как сотрудник с работы или, скажем, сосед по лестничной клетке. А бывает, – повернулся он к Агафонкину, – бывает, и как случайный человек: дворник там во дворе или, к примеру, водопроводчик из домоуправления. В общем, – закончил Митек, – где кто понезаметнее, понеказистее – это обычно я и есть.

– А В? – спросил Агафонкин. – Он тогда кто?

– Да никто, – засмеялся Митек, будто полоскал горло, – его и нет вовсе. Так, придумал, чтобы было на кого ссылаться.

– Для чего мы тебе? – решил узнать Агафонкин. – Хлопоты одни.

– И то верно, – согласился Митек, – хлопот с вами – не оберешься. Были б все такие, как Матвей – все знает, а сделать ничего не может – дите малое. Тогда, конечно, мне было бы много легче. А то только и поспевай вас от самих себя охранять.

Агафонкин ждал.

– Можно вроде и уничтожить, стереть, – будто сам с собой говорил Митек. – Выпустить этих двоих – Гогу с Магогой, и разом все закончить. Но жаль: вроде как долгосрочный проект – возился, мучился, обслуживал вас сколько времени. Кормил-поил, попы подтирал. Хотя, – вздохнул Митек, – хотя проект вроде бы и не удался.

– В чем проект-то? – спросил Агафонкин.

– Да я и забыл, – признался Бог. – Так давно его начал, что и запамятовал для чего. Но вижу, что не удался. А бросить – жалко: вдруг вспомню?

“Не скажет, – понял Агафонкин. – Может, и вправду не помнит”.

– А я для чего? – спросил Агафонкин. – Это помнишь?

– Ты – Курьер, – уверенно сказал Митек. – Курьеры возят Объекты Выемки-Доставки.

– Это что за Объекты? Для чего?

– Как же? – удивился Митек. – Объекты Выемки-Доставки – важная вещь. Они, Алеша, вроде как дверцы в другие Линии Событий – другие варианты судеб. Я ж сказал: каждому раз в жизни даю выбор, шанс – посылаю Объект. Пусть подержит у себя, может, и вспомнит, что у него имеются другие жизни. Это – Доставка. Если не использовал – не вспомнил, Объект забирается. Это – Выемка. Знаешь, – улыбнулся Митек, – каждый человек однажды находит у себя какой-нибудь с виду бесполезный предмет и смотрит на него, пытаясь вспомнить – откуда? Зачем? Вспомнит – изменит жизнь. Не вспомнит, что ж: приходит Курьер и забирает Объект. И человек об этом забывает. Вот ты для чего, Алеша, – закончил Митек. – И вот отчего Курьерам нельзя вмешиваться. А ты вмешался.

– А юла для чего?

– Ну, юла, – сказал Митек, – понятно для чего: чтоб попробовали, прикинули разные Линии Событий, разные варианты. Юла может создавать новые Линии Событий, если запустивший сформирует Намерение. Юла дается каждому, – добавил Митек. – Сам подумай: у кого в детстве не было юлы?

“У меня не было”, – хотел сказать Агафонкин. Впрочем, сейчас было не время жаловаться на детство.

– Прости, что я тебя подвел, – сказал он вместо этого.

– Не прощу, – помотал Митек лысоватой головой. – Не могу. Да и не хочу. Сам знаешь, что натворил: тебе ж говорили – не вмешиваться, а то Сдвоение может выйти. А в Сдвоении юла легко затеряется: скользнет во вновь созданную Линию Событий, и ищи потом. Затеряется, как и произошло. У тебя и сейчас ее нет.

Агафонкин вздохнул: юлы у него и вправду не было. Он, однако, знал, где она была.

– А если принесу юлу? – спросил Агафонкин. Простишь?

– Алеша, – развел мокрыми руками Митек, – ты нарушил Правило Курьера, как же я тебя прощу? Это вы, люди, друг друга прощаете, а я прощать не могу: не станет порядка. От жалости вашей – одна беда.

– А ты точно Бог? – усомнился Агафонкин. – А то, может, ты – тот… другой?

– Это только вы думаете, что нас двое, – усмехнулся Митек.

Задумался. Потом решил:

– Ладно, дам тебе послабление: принесешь юлу – без обмана, по правилам – не обнулю. Наказать – все равно накажу, но не обнулю.

– А если… не по правилам? – спросил Агафонкин.

– В этот раз ты все знаешь, – сказал Митек.

Агафонкин и вправду знал. Только боялся себе признаться.

– Давай, – кивнул Митек, – звони.

Агафонкин посмотрел на центр кухонного стола, где теперь стоял никогда не виденный им ранее зеленый телефон. Телефон походил на игрушку – без циферблата и проводов: трубка на рычажках.

– Я номера не знаю, – сказал Агафонкин.

– Я знаю, – заверил Митек.

Поднял не соединенную с базой трубку и сказал глуховатым, чуть сиплым, голосом:

– Полдень 11 ноября 56-го года. – Подумал, добавил: – Одна тысяча девятьсот. – Кашлянул: – Москва, Стромынка 9, квартира 53. Квартира Парамоновых.

Телефон засветился изнутри, в нем что-то щелкнуло, и Агафонкин услышал в трубке долгие гудки.

На другом конце провода трубку подняли, и знакомый женский голос произнес:

– Алло?

Митек протянул трубку. Агафонкин взял, помолчал.

– Алло? – снова, более нетерпеливо, спросила женщина.

– Ну? – Митек наморщил лоб. – Или ты, или она.

– Катя, – сказал Агафонкин, – Катя, это я.

– Алеша? Милый, я так соскучилась… – обрадовалась Катя, но Агафонкин ее прервал.

– Катя, слушай меня внимательно, это очень важно: никуда не ходи, жди меня дома. Я приду к часу дня.

– А репетиция? – спросила Катя растерянным голосом. – У меня дневная репетиция. Я тебе говорила. Мы же собирались встретиться вечером.

– Никуда не ходи, – повторил Агафонкин налившимся медью голосом, каким обычно командовал перед кавалерийской атакой, откуда не всем суждено вернуться. – Обещай.

Катя ответила не сразу:

– Обещаю, Алеша. Никуда не пойду и буду ждать тебя дома. – Она замолкла, и стянутое ее страхом молчание наполнило пространство-время, пролегшее между ними. – Случилось… что-то?

– Потом объясню, – пообещал Агафонкин, хотя и знал, что ничего не объяснит.

Резко повесил трубку и вдавил в рычажки посильнее, словно хотел удостовериться, что разговор окончен.

– Молодец, – похвалил Митек.

Агафонкин вдруг понял, что сжимает пустоту: телефона больше не было. Он посмотрел на Бога.

– Иди, – велел Бог, – забирай юлу.

– Носитель нужен, – сказал Агафонкин. – Туда Тропа со смежным Носителем: одна остановка. Я начну с Дома ветеранов.

– Ни к чему, – заверил Митек. – Я помогу – для скорости.

Он взглянул на Агафонкина, и Агафонкин явственно увидел – понял поверил, что глаза Митька – вовсе не глаза, а два туннеля, ведущие в любое Событие. Его чуть тряхнуло, как перед входом на Тропу, и втянуло во взгляд Владыки Мира.

Здесь было пусто и светло.

2

Он заметил, что одет по-другому: в желто-песочный летний костюм из чесучи.

Агафонкин посмотрел: на ногах – двухцветные штиблеты. Все, как первый раз. Все, как каждый раз, когда он попадал в Событие КиевПаркПушкинаБрест-Литовскоешоссе-7июля1934года15:20. Он оглянулся – понять, через кого здесь оказался. За спиной возился, подрезая кусты желтых роз, старый парковый рабочий в вышитой украинской рубахе и узбекской тюбетейке. Старик мурлыкал “Марш Буденного” братьев Покрасс “Мы – красные кавалеристы, и про нас…”. Он сильно фальшивил, перевирая мотив.

– Митек, – позвал Агафонкин.

Рабочий обернулся, и на Агафонкина глянули бесконечные пустые глаза. Глаза-туннели. Агафонкин знал, что может в них шагнуть и попасть куда угодно.

– Митек, – уверенно сказал Агафонкин.

– Ошиблись, товарищ. – Старик отвернулся и чиркнул большими садовыми ножницами, отрезав вянущую, похожую на пожухшую капусту, розу, а с нею и надежду Агафонкина на свою откровенность. – Если ищете кого, лучше будет к фонтану пройти: там отдыхающие собираются.

Он подобрал обрезанные колючие ветки с крепкими короткими шипами и теряющие шелковые лепестки бутоны, сунул в холщовый мешок и пошел вдоль длинной клумбы – старый парковый рабочий, что и по выходным дням наводил порядок. Агафонкин посмотрел вслед, повернулся и заспешил к фонтану.

В этот раз он знал, где искать нужных отдыхающих.

Духовой оркестр начал играть патриотический вальс “На сопках Маньчжурии”, под который не должно танцевать, а надобно размышлять о павших. Агафонкин – старый солдат – и сам невольно подтянулся и – того не заметив – стал мурлыкать знакомые слова:

Тихо вокруг.

Сопки покрыты мглой…

“Плохая, глупая война, – думал Агафонкин, вспоминая гибель, нет – истребление 214-го резервного Мокшанского пехотного полка, их отчаянную попытку прорвать японское окружение под Мукденом, грустное событие, которому полковой капельмейстер Илья Шатров и посвятил вальс. – А какая война хорошая?”

Агафонкин не знал ни одной.

Он увидел Отправителя.

Тот стоял невдалеке, щурясь на щедрое, жаркое, светло-оранжевое украинское солнце. Отправитель отирал пот со лба большим белым платком с синей каемкой и оглядывался по сторонам.

Вот из-за туч блеснула луна…

– лезли в голову слова вальса, и, хотя на небе горело, палило солнце, Агафонкин явственно увидел и выглянувшую на минуту маньчжурскую луну, и невысокие, поросшие чужой жесткой травой, сопки, и замолкнувших перед прорывом готовящихся к бою солдат.

Он и сам был как перед боем.

– Здравствуйте, товарищ, – сказал Агафонкин, растягивая слова, стараясь звучать по-киевски протяжно. – Жаркий выходной выдался.

Полустасов посмотрел на него мельком и отвернулся, сторонясь случайного разговора: он здесь находился по важному делу – не до болтовни с незнакомцами. Да и выглядел товарищ странно: волосы давно не стрижены. Несерьезно выглядел.

Через мгновение он, однако, осознал, что кого он ждал, прибыл, и обернулся к Агафонкину, не решаясь поверить, что перед ним и есть ожидаемый человек.

– Назовитесь, товарищ, – велел Агафонкин.

– Полустасов, Аркадий Михайлович.

– Рад знакомству, Аркадий Михайлович, – сказал Агафонкин, хотя это и была неправда.

Могилы хранят покой.

Белеют кресты…

– В командировке из Харькова, – зачем-то добавил Полустасов.

“Вот там бы и оставался, – подумал Агафонкин, понимая, что ничего не изменишь. – Что мне делать? Сбежать? Затеряться, постоянно меняя Линии Событий, не задерживаясь ни в одном пространстве-времени подолгу, не обнаруживаясь, затаившись?” Он оглянулся, ища глазами паркового рабочего в тюбетейке: того нигде не было.

Ушел? Оставил без надзора?

Перед лицом Агафонкина сверкнули большие серые острые садовые ножницы, лязгнул металл – страшный звук, и он увидел, как, срезанный, упал на землю желтый бутон.

Агафонкин моргнул: перед ним, услужливо улыбаясь, отирая пот с влажного, блестящего лица платком, стоял советский руководитель средней руки Аркадий Михайлович Полустасов, за чьей спиной на летней эстраде гремел, выдувая в ласковый киевский воздух полковую мелодию, духовой оркестр. Агафонкин снова моргнул: ножниц в воздухе не было.

“Предупреждает, – понял Агафонкин. – Чтоб и не думал”. Он вздохнул и решил внять предупреждению.

Сделаем как положено. По правилам.

“Контакт, – подумал Агафонкин. – Начинаю Выемку”. Его не радовало думать привычные слова.

Агафонкин протянул руку и не удивился, почувствовав на ладони прохладное и округлое: и не глядя он знал, что там лежит малый сердолик.

Полустасов вынул из кармана льняного пиджака завернутую в тряпицу юлу, протянул Агафонкину, а другой рукой взял у него с ладони матовый янтарный камешек, испещренный черными точками.

– Спасибо, товарищ, – поблагодарил Полустасов. – А то я уж думал, вы не придете. Я-то подождал бы, да со мной дочка маленькая: жена в больнице – в Харькове, и оставить не с кем.

Он махнул рукой по направлению к газону, и в этот раз – в отличие от первого раза – Агафонкин не оглянулся. Он и так знал, что там стоит маленькая девочка, скучает, теребит льняные косички под кремовой панамкой. В матроске и белой юбке.

Все было, как было. Разница в том, что в этот раз Агафонкин разрешал себе признаться в том, что сделал. Что сделает. Раньше он и думать боялся, скрывал, даже от себя. Вроде как не думаешь, оно и не случилось.

А оно случилось. Случится.

Случается.

Прошлого тени кружатся вновь,

О жертвах боев твердят…

Правило Курьера – не вмешиваться.

“Давай, не вмешивайся, – сказал себе Агафонкин. – Попробуй. Ты не отвечаешь за других”.

– Аркадий Михайлович, – сказал Агафонкин вслух. – Слушайте внимательно: это важно.

– Слушаю, товарищ, – подался к нему Полустасов – я человек ответственный мне можно доверять государственный я человек

– Аркадий Михайлович, – повторил Агафонкин те же слова, что и каждый раз, когда встречал Полустасова, – вас через два года арестуют и расстреляют. Не спрашивайте почему, за что – бесполезно. Просто примите, что это так. И что я не могу этого изменить.

Полустасов глядел на него, продолжая улыбаться, не понимая смысла агафонкинских слов, как он глядел всякий раз, когда Агафонкин ему это говорил. Затем перестал улыбаться.

– Товарищ… – начал Полустасов.

Агафонкин его оборвал:

– Нет времени, Аркадий Михайлович. Вас спасти нельзя, но можно попытаться спасти дочку. Вашу жену арестуют, и она в 39-м умрет в этапе на Воркуту, а дочку отправят в детский дом для детей врагов народа под Челябинском. Там она заболеет тифом. Не выживет.

Полустасов слушал не перебивая, и Агафонкин почти видел его мысли: он сразу поверил Агафонкину и теперь решал, что делать с полученной информацией. “Мужественный человек, – подумал Агафонкин. – Он-то не знает, что останется жить в других Событиях”. Агафонкин уважал людей за незнание ими своей бессмертности.

– Дочку можно спасти, – сказал Агафонкин. – Можно постараться. Спрятать.

Он сказал это и в первый раз. И после говорил. Только в отличие от прежних посещений им этого События Полустасов, обычно в этот момент замолкавший, вдруг улыбнулся и погладил Агафонкина по рукаву летнего костюма, сохранявшего прохладу, оберегающего тело от лишнего жара.

– Спасибо, товарищ. – Полустасов на секунду смежил веки и снова открыл глаза. – Дочку спрячу: отправлю в Москву к сестре жены, к Вере. Она там замужем за известным художником, он Сталина рисовал. И Кагановича.

– Катя! Катюша! – позвал он дочку. – Иди к нам!

Агафонкин смотрел, как девочка в панамке, недовольно хмурясь, но не решаясь ослушаться, идет к скучным взрослым. В ее глазах, нагретых летним солнцем, играл золотой блеск, и Агафонкин знал, что этот блеск не пропадет: помнил ее взгляд – растворенный в меду янтарь.

“Вот оно что, – вздохнул Агафонкин. – Ах, Митек…”

– Катя, – фальшиво-приветливым голосом сказал папа Полустасов, – знакомься: это… – Он замялся, взглянув на Агафонкина, не зная его имени.

– Алексей Дмитриевич, – представился Агафонкин.

– Здравствуйте, – поздоровалась маленькая Катя. Она смотрела мимо Агафонкина; ей было скучно.

“Здравствуйте, Катерина Аркадиевна, – подумал Агафонкин. – Вот и свиделись”.

Он знал, что должен сделать. Чего раньше не делал.

– Катюша, – Агафонкин присел на корточки, оказавшись одного роста с девочкой, глядя на ее красивое загорелое лицо в обрамлении льняных косичек. “Волосы потом потемнеют, станут светло-русыми”, – вспомнил Агафонкин.

Он решил об этом не думать.

Тихо вокруг,

Ветер туман унес…

– Катюша, – она же хотела чтобы я ее так называл вот и зову – ты ведь любишь играть?

Дурацкий вопрос. Особенно когда говоришь с маленькой девочкой.

Катя кивнула: кто ж не любит? Дядя был глупый.

– Катюша, – Агафонкин старался звучать беззаботно – что такого играем в парке с ребенком выемка закончена юлу-то он уже забрал может за ним больше и не смотрят – Гляди, что у меня есть.

Он достал из кармана завернутую в тряпицу юлу. Развернул. Катя взглянула на юлу без интереса – не кукла же. Волчок, у каждого во дворе был такой.

– Товарищ, – начал Полустасов, – Алексей Дмитриевич…

– Катюша, – не дал ему договорить Агафонкин, – давай поиграем: кто дольше закрутит юлу – ты или я.

– Вы – большой, – сказала Катя, – у вас силы больше. Нечестно.

“Конечно, нечестно, – согласился про себя Агафонкин. – В этом-то все и дело: честно у больших не выиграешь”.

– Я вполсилы буду вертеть, – пообещал он. – Хочешь, я первый? Чтоб ты видела, как у меня получилось.

Катя пожала плечами в матроске, пригладила воротничок. Наморщила лоб и кивнула – да.

“Вот и хорошо, – решил Агафонкин. – Главное – ни о чем не думать, пока верчу”.

Не думать Агафонкину всегда давалось легко.

Агафонкин небрежно закрутил юлу, поставив ее чуть под наклоном, и она почти сразу завалилась набок. Катя дернула себя за косичку, удивляясь его неловкости: дядя был не только глупый; он не умел делать простейшие вещи, какие умели даже самые маленькие во дворе. Она присела на корточки рядом с Агафонкиным и взяла юлу в руки.

– Алексей Дмитриевич, – тронул его за плечо Полустасов. – Нам нужно спешить – на поезд можем не успеть.

– Можете, – согласился Агафонкин. – Да, сплоховал я, – сказал он девочке. – Давай, посмотрим, как у тебя получится.

Агафонкин прищурился, как делал, когда просматривал чужие Линии Событий, и погрузнел: приготовился.

Юла в Катиных руках начала светиться. От нее стали расходиться разноцветные концентрические кольца – маленький Сатурн. Агафонкин понимал: он один это видит.

Затем услышал звук лязгнувшего металла. “Не ушел, – понял Агафонкин. – Предупреждает. Наплевать”.

– Закручивай. – Он не узнал свой голос – глухой, чужой, осипший. – Закручивай юлу, Катюша.

Катя Полустасова закрутила юлу.

От юлы расходились радужные, переливающиеся, светящиеся холодом круги, и Агафонкин увидел сквозь этот холодный свет череду Событий, приведших их в это пространство-время. Божий замысел.

Над площадью у фонтана в киевском Парке Пушкина лился медью труб духовой оркестр, скорбя о погибших воинах 214-го Мокшанского резервного пехотного полка:

На сопках маньчжурских воины спят…

Юла вертелась, крутилась, и вместе с ней крутились их судьбы, переплетаясь, проникая одна в другую. Агафонкин чувствовал, как воздух стал плотнее, словно из него выкачали кислород. Вокруг поблескивали искры, будто от плохой электропроводки.

Юла вертелась, и в ее верчении, кружении сливающихся цветов Агафонкин видел, как он не нашел Катю на лестничной клетке дома номер 9 по улице Стромынка, и оттого должен был позвонить в ее дверь, и как – следующий виток – она ждала его, потому как он велел ей ждать, хотя этого еще и не случилось – он еще не позвонил, не сказал тяжелых слов в трубку зеленого телефона без диска и проводов – следующий виток, и затем Катя нашла потерянную им юлу, которая потом оказалась у Мансура, и дальше – в Монголию XII века, куда он, Агафонкин, помчался, потащил поэта-санитара Иннокентия Олоницына, но юла снова затерялась, и опять – киевский Парк Пушкина, куда он послан забрать юлу, что разматывала, наматывала, заматывала их судьбы, и это не они ее крутили, ее всегда крутил кто-то другой, словно она была уже давно закручена – в начале времен, хотя Агафонкин, как никто другой, знал, что у времени нет начала, и так же знал, что на следующем витке снова – снова – не найдет Катю на лестничной клетке, потому что она будет ждать дома – ведь он так велел он звонил – и он потеряет юлу на мягком диване с синими пуговицами – слабый от любви, и любившая его женщина отдаст юлу милой Назафат, сын которой спустя много лет унесет ее в Монголию, куда за ней отправится Агафонкин, чтобы снова потерять и вернуться в Парк Пушкина, а затем не найти Катю Никольскую, потому что она будет ждать его дома – ведь он так велел: он звонил.

Мир кружился вместе с юлой, повторяя ее бесконечное верчение, и Линии Событий соединились в кольцо – переливающиеся круги повторяющихся судеб, потому что Бог забыл, для чего начал этот проект.

Пусть гаолян

Вам навевает сны…

Агафонкин сформировал Намерение. В этом Намерении не было его звонка.

Он знал, что делает. Что нарушает. И даже подозревал, что ему за это будет. Он также знал, что должен разорвать кольцо бесконечного радужного мерцания любой ценой. Потому что только тогда люди начнут жить свои жизни.

Кольцо дрогнуло, замерев. Агафонкин перестал видеть сидевшую перед ним на корточках девочку с косичками, перестал слышать напоминания ее отца о пятичасовом поезде на Харьков: дрожащая окружность изогнулась, пробежала волной и начала расти вверх. Агафонкин встал, поднялся в полный рост, стараясь угнаться за переливающимся контуром вырастающего из Кольца Юлы дерева.

Перед ним, уходя в чистое, нарисованное аквамарином, киевское небо, шумела яблоня.

Агафонкин протянул руку. Последнее, что он услышал, перед тем как дотронуться до круглого, нагретого солнцем, красного с желтым боком плода, был металлический лязг больших садовых ножниц.

3

Она опаздывала на репетицию и надеялась, что главный режиссер театра Владимир Аркадиевич Канделаки тоже опоздает: он часто приходил позже.

Сегодня был обычный прогон: без костюмов, без грима, и все, что ей нужно, немного времени – распеться перед выходом. “Надо голову было не мыть, – думала Катя, натягивая темно-коричневые теплые сапоги в передней. – Тогда бы не опаздывала. – Она посмотрела на себя в зеркало: – Нет, хорошо, что вымыла”, – решила Катя.

Она уже бежала вниз по чистой лестнице – никак не могла запомнить имя убиравшей подъезд молодой круглолицей жены их дворника Галипа, когда почувствовала, что за спиной кто-то был. Катя оглянулась.

Чуть выше – на одну ступеньку – стоял высокий молодой мужчина, одетый не по погоде – словно только прибыл с крымского курорта, хотя на улице стоял холодный московский ноябрь и мел мелкий колючий снег. Зеленые глаза мужчины лучились, глядя на Катю. Он молчал.

“Красивый, – подумала Катя. – Ему бы в кино. Красивый”. Она встряхнула головой, отгоняя эту мысль: Катя была замужем, и хотела быть замужем счастливо.

Мужчина был без пальто: в легком светлом костюме и двухцветных ботинках с узким носком. “Откуда он? – удивилась Катя: она никогда его не видела. – Может, к Добровольской ходит? У нее муж в отъезде”. Катя посмотрела во влажные зеленые глаза и позавидовала Добровольской.

Хотя, может, и не к Добровольской: что он тогда на нее так смотрит?

– Вы курьер? – спросила Катя.

“Откуда она знает? – испугался Агафонкин. – Не получилось. Не получилось”.

– Вы курьер? Из театра? Вы новую пьесу принесли?

Агафонкин молчал, глядя на Катю Никольскую. Она нетерпеливо встряхнула волосами – маленькая девочка в парке пушкина – и Агафонкин улыбнулся знакомому движению и знакомому золотистому блеску миндалевидных глаз.

– Нет, – заверил Катю Агафонкин, – я не курьер. Я… ошибся подъездом.

Катя подождала, скажет ли он что-нибудь еще: ей казалось, он хочет что-то сказать. Ей казалось, высокий мужчина с каштановыми кудрями вот-вот наклонится и поцелует ее. “Пусть, – решила Катя. – Один раз – можно; никто и не узнает”.

Ее ожидание – словно сквозняк – пронеслось и пропало в пролете между этажами. Ушло, растворилось в обжитом воздухе ведомственного подъезда. Она пожала плечами в каракулевой шубке и побежала вниз по лестнице: Канделаки хоть и опаздывает, но не стоит испытывать судьбу – ей в первый раз дали главную партию.

Когда она обернулась, чтобы идти вниз, ей показалось, будто зеленоглазый красавец протянул руку. Катя быстро – на ходу – взглянула назад, но лестница была пуста. Катя Никольская вздохнула о чем-то неслучившемся и поспешила в театр: ее ждала новая роль.

Эпилог

Агафонкин не сразу понял, что разговаривают с ним. Он не привык, чтобы с ним разговаривали: постоялицы Дома ветеранов сцены редко обращались к нему, поскольку он мало что знал. А что знал, не мог разъяснить.

– Молодой человек, – повторила красивая старая дама с подкрашенными голубым волосами в длинном, блестящем мягким матовым блеском пальто, – старухой такую не назовешь – молодой человек, как же нам все-таки пройти в третий корпус?

Агафонкин знал, как пройти в третий корпус, но не умел объяснить. Надо было по стеклянному переходу, где свет с улицы набегал, как морская волна, лизал гладкое стекло, просился внутрь, хотел войти, залить собою длинный туннель, потом повернуть – там стена еще неровно покрашена, и в этой щербатинке жил, прятался от людей застенчивый желтый паук, и вот он – коридор в третий корпус, но как про это скажешь? Как все это назвать? Много слов, и слова эти сложные. Он бы показал, но ему еще пол мыть в столовой.

– Мама, – высокий, полноватый мужчина лет пятидесяти погладил старую даму по рукаву красивого ворсистого пальто. – Он, кажется, не… очень, – понизил голос мужчина, – не очень соображает.

Агафонкин и сам знал, что не очень: понимать-то он почти все понимал; ответить, объяснить было сложно.

Люди думали, что мир обозначен словами. Люди договорились о том, как все назовут, и превратили мир в его названия. Только когда они договаривались, Агафонкину про это никто не сказал, и он жил в другом мире, где ничто не имело закрепленных имен. Каждый раз он видел все заново и обозначал предметы исходившим от них теплым дрожанием или холодным мерцанием, как от стекол.

Стекла, например, Агафонкин называл для себя каждый раз по-другому, потому что каждый раз в них стоял другой свет. Мир Агафонкина не был назван и оттого мертв – застывшие слова; его мир жил и менялся, поэтому и назвать, заковать в слова этот мир было нельзя. Нечего и пытаться.

– Саша, – старая дама нетерпеливо встряхнула голубоватыми волосами, – мы должны найти кого-то другого. Кто знает.

“Найдешь, как же, – подумал Агафонкин. – Старушки сейчас к ужину готовятся, прихорашиваются, а медсестры раскладывают лекарства – вечерний прием”. Он думал хорошо, гладко – словами, но произносить их не решался, оттого что пока в голове слова тоже менялись, жили, а выйдя, попав в общий воздух, становились чужими, неверными.

– Это… – Агафонкин отпустил швабру, стоявшую в красном ведре на колесиках – недавно выдали, а то раньше нужно было носить. – Это… – Он поманил красивую старую женщину и ее сына в дорогом костюме. – без пальто в машине должно быть приехал – Вы… это…

Он запутался, как обычно, когда хотел что-то сказать. Агафонкин пошел по направлению к стеклянному переходу и, повернувшись, поманил даму с красивой блестящей сумкой и сына с большим пакетом за собой: проще показать.

– Саша! Саша! Он нас туда отведет! – воскликнула дама.

– Мама, я не знаю… он, кажется… не очень понимает, – покачал головой сын Саша. – Нужно найти кого-то еще, – и он обернулся, надеясь найти знающих людей в пустом коридоре.

Его мама, однако, уже шла за Агафонкиным, стараясь не отставать и рассказывая о том, что они пришли навестить ее старую подругу по театру, – бедная алина к ней никто не ходит какая жуткая старость – но Агафонкин привычно не слушал, провалившись в пустоту без имен и названий. А если б и слушал – все равно б не запомнил: много слов.

Ему нравилось жить в Доме ветеранов: повторяющийся, раз навсегда заведенный порядок работы: с утра протереть полы влажной тряпкой, затем помочь теткам на кухне разгрузить машину с продуктами, а после обеда вымыть еще раз пол в столовой и обмести сухой тряпкой пыль с подоконников и длинных блестящих лестничных перил. Раньше с ним работал один нерусский – с узкими черными блестящими глазами и шрамом на левой щеке, но его что-то давно не было; видать, уволился – денег платили мало.

Агафонкину-то хватало: он ни на что особое не тратился.

За комнату с него вычитали из зарплаты, курить Агафонкин не курил – пробовал раз, не понравилось, – а телевизор смотрел вместе со старухами в большой комнате на втором этаже. Он, правда, мало понимал, что говорили, и быстро уставал следить за людьми, сыпавшими непонятными словами с мерцающего голубым экрана, привычно погружаясь в знакомую, уютную пустоту. Старушки вокруг смеялись произнесенным с экрана словам, и Агафонкин смеялся с ними, так и не поняв, над чем: не хотел обижать.

Часто ему снились тени.

Словно он шел, летел сквозь пустой, заполненный синим свечением туннель, и тени звали, просили сойти с пути, зайти в гости. Он слышал их голоса, их просьбы без слов и подчас решал остановиться, только каждый раз просыпался в этот момент. В комнате стояла ночь, и Агафонкин быстро засыпал, не помня, отчего проснулся.

Он довел посетителей до уходящего в глубь коридора в третий корпус и махнул рукой, указав, куда идти.

– Это… – сказал Агафонкин. – Вы… это… там…

– Спасибо, спасибо, – хорошо поставленным сильным голосом сказала голубоволосая дама. – Саша, дай ему что-нибудь.

Она скользнула по Агафонкину все еще молодыми глазами, и Агафонкин подивился пролившемуся из них золотистому свету – будто цветочный мед. Он пробовал такой один раз: приносил дядя Митя.

Дядя Митя иногда навещал Агафонкина и обычно что-нибудь приносил: то поесть вкусного, а то и теплые рукавицы. Он забирал у Агафонкина неистраченные деньги и уходил домой. Там, дома, у дяди Мити был больной ребенок – лежачий. Агафонкин знал про лежачих: в Доме ветеранов были такие старухи: нужен специальный уход.

Дядя Митя был не то чтобы дядя: Агафонкин не помнил, кем они друг другу приходились, и не очень интересовался: дядя Митя был в его жизни всегда и приносил вкусное. Или теплое.

Дяде Мите и самому жилось нелегко: денег не хватало, и он пустил на квартиру жильца-татарина, только тот, сказал дядя Митя, плохо платил. Агафонкин смутно помнил, что раньше они жили вместе, но его давно не забирали домой – навестить. Должно быть, из-за татарина: места не было. Сам бы он не доехал: сложно – на метро с пересадкой.

Он особо и не скучал.

Агафонкин посмотрел на пятидесятирублевую бумажку, сунутую ему сыном Сашей, положил в карман синего рабочего халата и нащупал там что-то гладкое и круглое. Вытащил и оглядел выкрашенную в три цвета детскую юлу.

“Откуда она? – удивился Агафонкин: он не помнил, где ее нашел. – Должно быть, навещали кого-то из старушек с малыми внуками, у тех и выпало”.

Позже, в каптерке, где он хранил новое ведро на колесиках и обе швабры, Агафонкин открыл крышку зеленого пластмассового бака, стоявшего в углу – у шкафчика с тряпками. Он складывал в бак потерянные старухами и найденные им вещи: непарный женский сапог с дыркой, потертую сумку с оторванной ручкой, старый зонтик – ненужное, негодное, забытое. Агафонкин бросил туда юлу и закрыл крышку.

Раз в месяц он выносил бак на помойку.

Content

Олег Радзинский
Агафонкин и Время

От автора

Снова от автора

Часть первая Линия Событий

Глава первая ЛенинградБасковпереулок-17мая1963года10:16

Глава первая МоскваКвартира3-йНеопалимовскийпереулок-28ноября2013года12:17

Глава первая МоскваШоссеЭнтузиастов88-22февраля2014года3:11

Глава первая КиевПаркПушкинаБрест-Литовскоешоссе-7июля1934года15:20

Глава первая МоскваСтромынка9–11ноября1956года13:14

Глава первая МоскваКвартира3-йНеопалимовскийпереулок-28декабря2013года7:36

Глава первая МоскваШоссеЭнтузиастов88-28декабря2013года8:56

Глава первая КиевПаркПушкинаБрест-Литовскоешоссе-7июля1934года15:20

Часть вторая Театр теней

Сцена где-то, в которой Агафонкину (и другим) угрожают

Сцена у памятника, в которой происходит знакомство

Сцена в читальне, в которой возникает вопрос о баяне

Сцена в постели, в которой обсуждается проблема каузальности

Сцена у вокзала, в которой подвергается сомнению параметр комптомизации эффекта Сюняева – Зельдовича

Сцена на реке, в которой опровергаются достоинства стрельбы из блочного лука

Сцена на плоту, в которой выказывается упрямство

Сцена дома, в которой проявляется неосторожность

Сцена на родине, в которой затрагивается вопрос о струнных инструментах

Сцена за столом, в которой выясняются подробности из жизни цыган

Сцена в саду, в которой строятся дворцы

Сцена в Огареве, в которой затрагивается вопрос о способности к адаптации

Сцена в Долине Озер, в которой атаман Канин находит свой дом

Сцена в разных местах, в которой обсуждаются заносчивость ангелов и польза от заседаний правительства РФ

Сцена на кухне, в которой затрагиваются некоторые аспекты коллекционирования бабочек и прочих членистоногих

Сцена у костра, в которой обсуждаются титулы императора и цены на овец

Сцена в небытии, в которой обсуждаются некоторые мысли Георга Вильгельма Фридриха и Карла Густава

Часть третья Юла

К последнему морю

Путч

Часть последняя Изгнание

1

2

3

Эпилог