Песнь любви

Рассказ о царе Шахрияре и его брате

Слава Аллаху, господу миров!

Благословение и почтение господину посланных, господину и владыке нашему Мухаммеду! Да благословит его Аллах и да наградит своей милостью вечной, длящейся до судного дня!

Воистину, сказания о первых поколениях всегда были назиданием для последующих, чтобы видел человек, какие события произошли с предками, и учился на их опыте, чтобы, постигая предания о минувших народах, воздерживался от греха.

Хвала же тому, кто сделал сказания о древних уроком для народов последующих! Повествуют в них о том, что было, прошло и давно минуло (а Аллах более сведущ в неведомом, и премудр, и преславен, и более всех щедр, и преблагосклонен, и милостив!). Повествуют, что в древние времена, в минувшие века и столетия властвовал на землях Индии и Китая царь из царей рода Сасана[1], повелитель войск, стражи, челяди и слуг. И было у него два сына: один взрослый — Шахрияр, другой юный — Шахземан. И оба были витязи-храбрецы, но старший превосходил младшего доблестью.

Воцарился Шахрияр после отца в своей стране, справедливо управлял подданными, и жители этих славных земель полюбили нового царя. Шахземан же властвовал в Самарканде персидском. Оба они пребывали в своих владениях, жили в полнейшем довольстве и радости, и каждый у себя в царстве был справедливым судьей в течение двадцати лет. Так продолжалось, до тех пор пока старший царь не пожелал видеть своего младшего брата и не повелел своему визирю[2] поехать да привезти его. Визирь исполнил приказание — отправился и ехал, до тех пор пока благополучно не прибыл в Самарканд. Он вошел к Шахземану, передал приветствия от царствующего родственника и сообщил, что брат по нему стосковался и желает, чтобы тот его посетил. Шахземан отвечал согласием и снарядился в путь. Он велел вынести свои шатры, снарядить верблюдов, мулов, слуг и телохранителей, поставил своего визиря правителем в стране, а сам направился в земли брата. Но когда настала полночь, вспомнил вдруг Шахземан об одной вещи, которую забыл во дворце, а, вернувшись, вошел и увидел, что жена его лежит в постели, обнявшись с черным рабом.

И когда Шахземан увидел такое, все почернело перед глазами его, и он сказал себе: «Если это случилось, когда я еще города не оставил, каково же будет поведение этой проклятой, если я надолго отлучусь к брату!». И вытащил он меч, и ударил обоих, лежащих в постели, а потом в тот же час и минуту вернулся и приказал отъезжать. Ехал Шахземан, пока не достиг города своего брата, а приблизившись, послал к нему гонцов с вестью о своем прибытии. И вышел Шахрияр брату навстречу и приветствовал его, до крайности обрадованный. Он украсил город в честь дорогого гостя и сидел с ним, разговаривая и веселясь. Шахземан же вспомнил, что было с его женой, и почувствовал великую грусть, тогда лицо его стало желтым, а тело ослабло. Заметил это брат и подумал, что причиной тому разлука со страною и царством, но расспрашивать ни о чем не стал. А в какой-то день не стерпел и спросил: «О брат мой, я вижу, твое тело ослабло и лицо пожелтело». Шахземан отвечал ему: «Брат мой, внутри меня язва», — и не рассказал, что испытал от жены. Тогда Шахрияр сказал: «Я хочу, чтобы ты поехал со мной на охоту и ловлю — может быть, твое сердце развеселится». Но брат отказался, и тот поехал на охоту один.

В царском дворце были окна, выходившие в сад. Взглянул в них Шахземан и вдруг увидел: двери дворца открываются, а оттуда выходят двадцать невольниц и двадцать рабов, жена его брата идет среди них, выделяясь редкостной красотой и прелестью. Они подошли к фонтану, сняли одежду и сели вместе с рабами, тут жена царя вдруг крикнула: «О, Масуд!». Черный раб подошел к ней, она обняла его, и он лег с нею. Другие рабы сделали то же. И они целовались и обнимались, ласкались и забавлялись, пока день не повернул на закат.

Увидев это, царь Шахземан сказал себе: «Клянусь Аллахом, моя беда легче, чем это бедствие! — и его ревность и грусть рассеялись. — Это больше того, что случилось со мною!» — воскликнул он и перестал отказываться от питья и пищи. Когда же брат его возвратился с охоты и они приветствовали друг друга, царь Шахрияр посмотрел на своего брата, царя Шахземана, и увидел, что прежние краски вернулись к нему и лицо его зарумянилось и что ест он, не переводя духа, хотя раньше ел мало и без особой охоты. Тогда спросил он его:

— О брат мой, я видел тебя с пожелтевшим лицом, а теперь румянец к тебе возвратился. Расскажи же мне, что с тобою?

— Что до перемены моего вида, то о ней я тебе расскажу, но избавь меня от рассказа о том, почему ко мне вернулся румянец, — отвечал Шахземан.

— Расскажи сначала, отчего ты изменился и видом ослаб, а я послушаю, — так решил царь Шахрияр.

— Знай, о брат мой, — заговорил Шахземан, — что, когда ты прислал ко мне визиря с приглашением в края твои славные, я снарядился и уже вышел за город, но потом вдруг вспомнил, что во дворце осталась жемчужина, которую я приготовил тебе в дар. А возвратившись во дворец, нашел свою жену с черным рабом в моей постели. Я убил их и приехал к тебе в печали, размышляя об этом. Вот причина моей слабости и бледного вида; что же до того, как ко мне вернулся румянец, позволь не говорить об этом.

Но, услышав ответ своего брата, Шахрияр воскликнул:

— Заклинаю тебя Аллахом, расскажи мне, почему возвратился к тебе румянец!

И Шахземан рассказал ему обо всем, что видел. Тогда брат ответил: «Хочу увидеть все своими глазами!». И тот посоветовал: «Сделай вид, будто едешь на охоту и ловлю, а сам спрячься у меня, тогда увидишь и убедишься воочию».

Тотчас же был дан клич о выезде, и войска с палатками выступили за город. Царь тоже вышел, но потом сел в палатке и сказал своим слугам: «Пусть не входит ко мне никто!». Затем изменил обличье и украдкой прошел во дворец к своему брату, а там стал ждать у окошка, которое выходило в сад. Вдруг появились невольницы и их госпожа вместе с рабами, и все произошло так, как рассказывал Шахземан, — до призыва к послеполуденной молитве. Когда царь Шахрияр увидел это, ум улетел у него из головы, и он сказал брату Шахземану: «Вставай, уйдем тотчас же, не нужно нам царской власти, пока не увидим кого-нибудь, с кем случилось то же, что с нами! А иначе — смерть для нас лучше, чем жизнь!».

Они вышли через потайную дверь и странствовали дни и ночи, пока не подошли к высокому дереву, росшему посреди лужайки у ручья возле соленого моря. Они напились из источника и сели отдыхать. Прошел час дневного времени, и море вдруг заволновалось: из него поднялся черный столб, возвысившийся до неба, и направился к месту, где расположились братья. Увидев это, оба испугались и взобрались на самую верхушку дерева и стали ждать, что будет дальше. И возник перед ними джинн[3] — могучий, высокий, с широкой грудью и большой головой, на которой у него стоял сундук. Он вышел на сушу, расположился под деревом, отпер сундук и вынул из него ларец. А когда открыл ларец, оттуда вышла молодая женщина со стройным станом, сияющая, подобная светлому солнцу, как сказал, и отлично сказал, поэт Атыйя:

Засияла во тьме она — день блистает.

И сверкают стволов верхи ее светом.

Она блещет, как много солнц на восходе.

Сняв покровы, смутит она звезды ночи.

Все творенья пред нею ниц упадают,

Коль, явившись, сорвет она с них покровы.

Если же в гневе сверкнет она жаром молний,

Льются слезы дождей тогда безудержно.

Джинн взглянул на эту женщину и сказал: «О владычица благородных! О ты, кого я похитил в ночь свадьбы, я хочу немного поспать!» — и, положив голову ей на колени, заснул. Она же вскинула свой взгляд наверх и увидела двух царей, сидевших на дереве. Тогда она переложила голову джинна на землю и, вставши под дерево, знаками показала братьям: «Слезайте, не бойтесь ифрита». Они ответили ей: «Заклинаем тебя Аллахом, избавь нас от этого!». Но женщина пригрозила: «Если не спуститесь, я разбужу ифрита и он умертвит вас злой смертью». Братья испугались и спустились к женщине, а она легла перед ними и приказала: «Вонзите, да покрепче, или я разбужу ифрита». Царь Шахрияр испугался и обратился к брату, царю Шахземану: «О брат мой, сделай то, что она велела!». Но Шахземан ответил: «Не сделаю! Сделай ты раньше меня!». И они принялись знаками подзадоривать друг друга, но женщина воскликнула: «Что это? Я вижу, вы перемигиваетесь! Если не подойдете и не сделаете этого, я разбужу ифрита!».

От страха перед джинном оба брата исполнили приказание, а когда они кончили, она повелела: «Очнитесь!» — и, вынув из-за пазухи кошель, извлекла оттуда ожерелье из пятисот семидесяти перстней. «Знаете ли вы, что это за перстни?» — спросила она. Братья ответили: «Не знаем!». И женщина поведала: «Владельцы всех этих перстней имели со мной дело на рогах этого ифрита. Дайте же и вы мне по перстню». Цари дали ей два перстня со своих рук, а она призналась: «Этот ифрит похитил меня в ночь моей свадьбы и положил в ларец, а ларец — в сундук. Он навесил на сундук семь блестящих замков и опустил меня на самое дно ревущего моря, где бушует ветер и бьются волны, но не знал он, что если женщина чего-нибудь захочет, ее не одолеет никто. Как сказал один из поэтов:

Не будь доверчив к женщинам,

Не верь обетам и клятвам их.

Прощенье, как и злоба их,

С одной лишь похотью связаны.

Любовь являют притворную,

Обман таится в одеждах их.

Учись на жизни Иосифа[4], —

И там найдете вы обманы их.

Ведь знаешь ты, и твой отец Адам

Из-за них уйти тоже должен был.

А другой сказал:

О, несчастный, сильней от брани любимый!

Мой проступок не столь велик, как ты хочешь.

Полюбивший, свершил я этим лишь то же,

Что и прежде мужи давно совершали.

Удивления великого тот достоин,

Кто от женских остался чар невредимым…»

Рассказ о Быке с Ослом

Один купец обладал богатством и стадами скота, были у него жена и дети, а Аллах Великий даровал ему знание языка и наречий всех животных и птиц. Жил этот купец в деревне, и были у него при доме бык и осел. Однажды бык вошел в стойло осла и увидел, что оно подметено да побрызгано, а в кормушке — просеянный ячмень да отборная солома, а сам осел лежит и отдыхает. Только иногда хозяин ездит на нем, если случится какое-нибудь дело, да тотчас же возвращается. В какой-то день купец услышал, как бык жаловался ослу: «На здоровье тебе! Я устаю, а ты отдыхаешь и ешь ячмень просеянный, и за тобою ухаживают, только иногда хозяин ездит на тебе и скоро возвращается, а я должен вечно пахать и вертеть жернов». Осел же ему отвечал: «Когда ты выйдешь в поле и тебе наденут на шею ярмо, ложись и не поднимайся, даже если будут бить, встань и ложись опять. А когда приведут назад и дадут бобов, не ешь их, словно ты больной, и не касайся пищи да питья день, два или три — тогда отдохнешь от трудов и тягот». Весь этот разговор купец услышал. Вечером принесли быку корм, тот съел самую малость, а наутро погонщик, пришедший, чтобы отвести быка на пашню, нашел его больным. Опечалился тогда погонщик и сказал: «Вот почему бык не мог вчера работать!» — а потом пошел к купцу и пожаловался: «О господин мой, бык не годен для работы: он не съел вчера вечером корм и ничего не взял в рот». Но купец-то знал, в чем дело, и приказал: «Иди возьми осла и паши на нем вместо быка, целый день».

Когда к вечеру осел вернулся после целого дня работы в поле, бык поблагодарил его за милость, избавившую его на этот день от труда, но тот ничего не отвечал и сильно раскаивался. На следующий день земледелец пришел и снова взял осла — и пахал на нем до вечера, тогда осел вернулся с ободранной шеей, едва живой от усталости. И бык, оглядев осла, стал возносить ему хвалы и благодарности, а тот воскликнул: «Я лежал развалившись, но болтливость мне повредила! Послушай меня, искреннего советчика, — добавил он, — сегодня я слышал, как наш хозяин говорил: “Если бык не встанет с места, отдайте его мяснику, пусть он порежет его на мясо, а шкуру пустит на куски”. И я боюсь за тебя, поэтому предупреждаю. Вот и все!».

Бык, услыхав такие слова, снова поблагодарил осла и сказал: «Завтра я пойду с ними работать!» — потом съел весь свой корм и даже вылизал языком ясли. Хозяин, конечно, слышал весь разговор. Когда же настал день, купец с женой вышли к коровнику и сели, погонщик пришел, взял быка и вывел его. При виде своего господина бык задрал хвост, пустил ветры и поскакал, а купец засмеялся так, что упал навзничь.

— Чему ты смеешься? — спросила хозяина жена.

А тот отвечал:

— Я видел и слышал тайну, но не могу ее открыть — иначе тогда умру.

— Ты непременно должен рассказать мне о ней и о причине твоего смеха, даже если умрешь! — возразила жена.

Но купец ответил:

— Я не могу открыть тайну, ведь я очень боюсь смерти.

Тогда она воскликнула:

— Ты, наверное, смеешься надо мной!

И до тех пор жена приставала и надоедала ему, пока он не покорился ей. Расстроился купец оттого, что должен с жизнью распрощаться, а прожил к тому времени уже сто двадцать лет. И тогда созвал своих детей и послал за судьей да свидетелями, желая составить завещание и открыть жене тайну (была она дочерью его дяди и матерью его детей). Затем купец велел созвать всех родственников и всех женщин на его улице и объявил, что когда скажет свою тайну, тотчас же испустит дух. И все, кто присутствовал, бросились к его жене: «Заклинаем тебя Аллахом, возьми свои слова обратно, чтобы не умер твой муж, отец твоих детей». Но она воскликнула: «Не отстану от него, пока не скажет! Пусть умирает!». И все замолчали. Тогда купец поднялся и пошел к стойлу, чтобы совершить омовение, а, вернувшись, рассказать и умереть.

Был в хозяйстве у купца еще и петух, а с ним пятьдесят кур, да и собака еще была. И вот услышал он, как собака кричит и ругает петуха, говоря ему:

— Ты вот живешь и радуешься, а наш хозяин умирать собирается.

— Как это? — удивился петух, а услышав от пса всю повесть, воскликнул: — Клянусь Аллахом, мало ума у нашего господина! У меня вот пятьдесят жен — то с одной помирюсь, то к другой подлажусь! А у хозяина одна жена, и он не знает, как с ней обращаться. Взять бы ему тутовых прутьев, пойти в чулан и бить жену, пока она не умрет или не закается впредь ни о чем его не спрашивать.

Торговец услышал эти слова и подумал: «А сделаю-ка я с тобой то, о чем петух говорил».

Наломав тутовых прутьев, он спрятал их в чулан и привел туда свою жену, говоря: «Подойди сюда, я тебе все скажу в чулане и умру здесь, чтобы никто на меня не смотрел», И когда она вошла с ним в чулан, запер тогда купец дверь и принялся так бить свою жену, что она, едва не лишившись чувств, закричала в сердцах: «Я раскаиваюсь!». А потом поцеловала мужу руки и ноги и покаялась, и вышла вместе с ним. Тогда ее родные и все собравшиеся обрадовались, и все продолжили жить приятнейшей жизнью до самой смерти.

Рассказ о носильщике и трех девушках

Был в городе Багдаде человек, работал носильщиком и был холостой. В один из дней, когда стоял он на рынке, облокотившись на свою корзину, вдруг остановилась возле него женщина, закутанная в шелковый мосульский изар[5]. Ноги ее были в расшитых туфлях, отороченных золотым шитьем, с развевающимися лентами. Она остановилась и подняла свое покрывало, из-под него показались глаза, ресницы и веки — женщина была нежна очертаниями и совершенна по красоте. Обратившись к носильщику, она сказала мягким и ясным голосом: «Бери свою корзину и следуй за мной». Носильщик ушам своим не поверил, но, едва удостоверился, что сказанное было обращено к нему, поспешно взял корзину и воскликнул: «О, день счастья! О, день помощи!» — и следовал за женщиной, пока она не остановилась у ворот одного дома и не постучала в ворота. Какой-то христианин спустился вниз. Прекрасная незнакомка дала ему динар и взяла у него бутылку оливкового цвета, а, положив ее в корзину, сказала носильщику: «Неси и следуй за мной!».

«Клянусь Аллахом, вот день благословенный, день счастливого успеха!» — воскликнул носильщик и понес корзину за женщиной. Она же остановилась у лавки зеленщика и купила у него сирийских яблок, турецкой айвы, персиков из Омана, жасмина, дамасских кувшинок, осенних огурцов, египетских лимонов, султанийских апельсинов, благовонной митры, хенны, ромашек, анемонов, фиалок, гранатов и душистого шиповника. Все это она положила в корзину носильщика и сказала: «Неси!».

Тот пошел за ней следом, неся Все купленное. Возле лавки мясника девушка снова остановилась и сказала: «Отрежь десять ритлей[6] мяса»… Он отрезал, она заплатила и, завернув мясо в лист банана, положила его в корзину, приказав: «Неси, носильщик!». И юноша понес вслед за нею. Потом женщина остановилась у лавки бакалейщика, взяв у него очищенных фисташек для закуски, тихамского изюма и очищенного миндаля, и снова велела носильщику: «Неси и следуй за мной!».

Носильщик послушно поднял корзину и последовал за девушкой, а та остановилась у лавки торговца сладостями и купила поднос, на который наложила всего, что было у него: плетеных пирожных и пряженцев, начиненных мускусом, и пастилы, и пряников с лимоном, и марципанов, и гребешков Зейнаб, и пальцев, и глотков кади, и разных других сладостей. Сложив их на поднос, она положила его в корзину. Тогда носильщик заметил: «Если бы ты дала мне знать, я привел бы с собою осленка, чтобы нагрузить на него эти припасы». Женщина лишь улыбнулась и, шлепнув его рукой по затылку, сказала: «Ускорь шаг и не разговаривай много! Твоя плата тебе достанется, если захочет Аллах Великий».

А потом женщина остановилась возле москательщика и взяла у него воду десяти сортов: розовую воду, померанцевую, сок кувшинок и ивовый сок… Взяла еще две головы сахару, обрызгиватель с розовой водой с мускусом, и крупинки ладана, и алоэ, и амбру, и мускус, и александрийские свечи — все это она положила в корзину и снова велела: «Возьми корзину и следуй за мной!». Носильщик повиновался и следовал за женщиной.

Так подошли они к красивому дому с высокими колоннами. Пред ним расстилался широкий двор, а ворота с двумя створами из черного дерева были выложены полосками из червонного золота. Женщина остановилась у ворот и, откинув с лица покрывало, тихонько постучала, носильщик же стоял позади и непрестанно размышлял о ее красоте и прелести. Вдруг распахнулись оба створа, носильщик взглянул, кто открыл ворота, и увидел вдруг привратницу: высокую ростом, с выпуклой грудью, красивую, прелестную, блестящую и совершенную, стройную и соразмерную, с сияющим лбом и румяным лицом, с глазами, напоминающими серн и газелей, и бровями, подобными луку новой луны в шабан[7]. Ее щеки были как анемоны, рот — как соломонова печать[8], алые губки — как коралл, зубки — будто стройно нанизанный жемчуг или цветы ромашки. А шея как у газели, и грудь словно мраморный бассейн с сосками, подобными гранату, и прекрасный живот, и пупок, вмещающий унцию орехового масла. О такой поэт сказал:

Посмотри на солнце дворцов роскошных и месяц их,

На цветок лаванды и дивный блеск красоты его!

Не увидит глаз столь прекрасного единения

Черного с белым, как лицо ее и цвет локонов.

Лицом румяна, красой своей говорит она

О своем призванье, хоть и нет в нем свойств ее прекрасных.

Изгибается, и смеюсь я громко над бедрами,

Изумляясь им, но готов я слезы над станом лить.

И когда носильщик взглянул на нее, его ум и сердце были похищены, а корзина чуть не упала с головы. «В жизни моей не было дня благословеннее этого!» — воскликнул он, а женщина-привратница сказала пришедшей: «Входи и сними тяжесть с этого бедного носильщика!». И та вошла. Привратница и носильщик последовали за ней, покуда не достигли просторного двора с колоннадой, пристройками, сводами, беседками и скамьями, чуланами и кладовыми, над которыми опускались занавеси. Посреди двора был большой водоем, а в нем — челнок. А на возвышении располагалось ложе из можжевельника, выложенное драгоценными камнями, над которым приспускался полог из красного атласа с жемчужными застежками величиной с орех и больше. Вдруг из-за него показалась молодая женщина сияющей внешности — с дивными чертами, луноликая, с глазами чарующими и изогнутым луком бровей. Ее стан походил на букву алиф[9], и дыхание благоухало амброй. Коралловые уста ее казались такими сладостными, а лицо своим светом смущало сияющее солнце. Она была словно одна из вышних звезд или купол, возведенный из золота, или арабский курдюк, или же невеста, с которой сняли покрывало. О такой поэт сказал:

Смеясь, она как будто являет нам

Нить жемчуга, иль ряд градин, иль ромашек.

И прядь волос, как мрак ночной, спущена,

И блеск ее сиянье утра смущает.

И поднялась эта женщина с ложа, не спеша подошла к сестрам и сказала: «Чего вы стоите? Спустите тяжесть с головы этого бедного носильщика!». И покупавшая зашла спереди, а привратница сзади, и третья помогла им, и они сняли корзину с носильщика, и вынули то, что было в корзине, и разложили все по местам, и дали носильщику два динара, и сказали: «Отправляйся, носильщик!». Но тот мог лишь смотреть на девушек — таких красивых и прекрасных, каких он еще не видел в своей жизни. А мужчин между тем у них не было. Носильщик глядел на напитки, плоды, благовония и прочее, что было у них, и, удивленный до крайности, медлил уходить. «Что с тобой, почему же ты не идешь? — спросила его женщина. — Ты как будто находишь плату слишком малой? — и, обратившись к своей сестре, велела: — Дай ему еще динар».

Но носильщик воскликнул: «О госпожа, я не нахожу, что мне заплатили мало! Моя плата не составит и двух дирхемов, но мое сердце и ум заняты вами: почему вы здесь одни, и возле вас нет мужчин, и никто вас не развлекает? Вы знаете, что минарет стоит не иначе, как на четырех подпорах, а у вас нет четвертого. Женщинам хорошо играть лишь с мужчинами, ведь сказано:

Не видишь — четверо здесь для радости собраны!

И лютня, и арфа, и цитра, и флейта.

Четыре цветка тому вполне соответствуют!

Гвоздика и анемон, и мирта, и роза.

Четыре нужны еще, чтоб было прекрасно все:

Вино и цветущий сад, динар и любимый!

А вас трое! Вам нужен четвертый, который был бы мужем разумным, проницательным и острым, хранителем тайн».

Слова носильщика девушкам понравились, они засмеялись и спросили: «Кто же будет для нас таким? Мы — девушки, и боимся доверить тайны тому, кто не сохранит их. Ведь читали мы в преданиях ибн ас-Сумам:

Храни свою тайну, ее не вверяй;

Доверивший тайну тем губит ее.

Ведь если ты сам свои тайны в груди

Не сможешь вместить, как вместить их другим?

Об этом же сказал, и отлично сказал, Абу-Новас[10]:

Кто людям поведает тайну свою —

Достоин тот знака позора на лбу».

Услышав эти слова, носильщик воскликнул: «Клянусь вашей жизнью, я человек разумный и достойный доверия! И читал книги, и изучал летописи. Я проявляю хорошее и скрываю скверное, ведь поэт говорит:

Лишь тот может тайну скрыть, кто верен останется,

И тайна сокрытою у лучших лишь будет;

И тайну в груди храню, как в доме с запорами,

К которым потерян ключ, а дверь — за печатью».

Услышав столь искусно нанизанные стихи, девушки сказали носильщику: «Ты знаешь, что мы потратили на трапезу много денег; есть ли у тебя что-нибудь, чтобы возместить нам? Мы не позволим тебе трапезничать с нами и глядеть на наши прекрасные светлые лица, пока ты не заплатишь сколько-нибудь денег. Разве не слышал ты пословицу: любовь без гроша не стоит и зернышка?». А привратница добавила: «Если есть у тебя что-нибудь, о мой любимый, тогда ты сам — что-нибудь, а если нет ничего — и иди без ничего!».

«О сестрицы, — сказала тогда девушка, с которой носильщик пришел в дом, — оставьте его! Клянусь Аллахом, он сегодня ничем не погрешил перед нами, и любой другой не был бы так терпелив. Что ни придется с этого юноши, я заплачу за него». Носильщик обрадовался, поцеловал землю и поблагодарил девушку. Тогда та, что была на ложе, сказала: «Клянусь Аллахом, мы оставим тебя сидеть у нас только с одним условием: не спрашивай о том, что тебя не касается, а станешь болтать лишнее, будешь бит». — «Я согласен, о, госпожа! — отвечал носильщик. — На голове и на глазах! Вот я уже без языка!»

Девушка, приведшая носильщика в дом, встала, затянув пояс, расставила кружки и процедила вино. Она расположила зелень около кувшина, принесла все, что было нужно, а потом села вместе с сестрами. Юноша расположился между ними, чувствуя себя, будто во сне. Молодая женщина взяла флягу с вином и, наполнив первый кубок, выпила его, за ним — второй и третий, а после наполнила другой кубок и подала носильщику со словами:

Пей во здравье, радостью наслаждаясь!

Вот напиток, что болезни лечит.

Носильщик взял чашу в руку, поклонился, поблагодарил и произнес:

Не должно нам кубок пить иначе, как с верными,

Чей род благородно чист и к предкам возводится,

С ветрами сравню вино: над садом летя, несут

Они благовоние, над трупами — вонь одну.

И еще произнес:

Вино ты бери из рук газели изнеженной,

Что нежностью свойств тебе и винам подобна.

Потом носильщик поцеловал женщинам руки и выпил — опьянел, и закачался, и сказал:

Кровь любую запретно пить по закону,

Кроме крови лозы одной винограда.

Напои же, о лань, меня — тогда отдам я

И богатство, и жизнь мою, и наследство!

После этого женщина наполнила чашу и подала средней сестре. Та взяла чашу у нее из рук, поблагодарила и выпила, а затем наполнила снова и подала возлежавшей на ложе. И та выпила, а после налила другую чашу и протянула носильщику, который поцеловал перед ней землю, поблагодарил и выпил, произнеся слова поэта:

Дай же, дай, молю Аллахом,

Мне вино ты в чашах полных!

Дай мне чашу его выпить!

Это, право, вода жизни!

Потом подошел к госпоже жилища и сказал: «О госпожа моя, я твой раб и невольник, и слуга!» — и произнес:

Здесь раб у дверей стоит, один из рабов твоих;

Щедроты и милости твои всегда помнит он.

Войти ли, красавица, ему, чтоб он видеть мог

Твою красоту? Клянусь любовью, останусь я!

И она сказала: «Будь спокоен, пей на здоровье, да пойдешь ты по пути благоденствия!». Тогда носильщик взял чашу и, поцеловав руку девушки, произнес:

Я подал ей древнее, ланитам подобное,

И чистое; блеск его, как утро, сияет.

К губам поднося его, смеясь, она молвила:

«Ланиты людей в питье ты людям подносишь».

И молвил в ответ я: «Пей — то слезы мои, и кровь

Их красными сделала; сварили их вздохи».

А она в ответ ему сказала такой стих:

Коль плакал по мне, мой друг, ты кровью, так дай сюда,

Дай выпить ее скорей! Тебе повинуюсь!

И женщина взяла чашу и выпила ее, и сошла с ложа к своей сестре. И они вместе с носильщиком не переставали пить, плясать, смеяться, петь и произносить стихи и строфы. Носильщик стал с ними возиться, целоваться, кусаться, и гладил их, и щипал, и хватал, и повесничал, а они — одна его покормит, другая ударит, та даст пощечину, а эта поднесет цветы. Так он проводил с ними время приятнейшим образом, словно в раю среди большеглазых гурий.

И продолжалось это, пока вино не заиграло в их головах и умах; а когда напиток взял власть над ними, привратница встала, сняла одежды и, оставшись обнаженной, распустила волосы покровом да бросилась в водоем. Она стала играть в воде и плескалась, и плевалась, и, набрав воды в рот, брызгала на носильщика, потом вымыла свои члены и то, что между бедрами, вышла из воды, бросилась носильщику на колени и спросила: «О господин мой, о любимый, как называется вот это?» — и показала на свой фардж. «Твоя матка», — отвечал носильщик. Но она воскликнула: «Ой, и тебе не стыдно?» — и, взяв его за шею, надавала ему подзатыльников. Тогда носильщик сказал: «Твой фардж», — но она еще раз ударила его по затылку и воскликнула: «Ай, ай, как гадко! Тебе не стыдно?» — «Твой кусс!» — воскликнул носильщик, но женщина сказала: «Ой, и тебе не совестно за твою честь?» — и ударила его рукой. «Твоя оса!» — закричал носильщик, и старшая принялась бить его, приговаривая: «Не говори так!». И всякий раз, как носильщик говорил какое-нибудь название, они смеялись над ним и прибавляли ударов, так что затылок его растаял от затрещин… «Как же это, по-вашему, называется?» — взмолился он наконец, и привратница сказала: «Базилика храбреца!». И тогда носильщик воскликнул: «Слава Аллаху за спасение! Хорошо, о базилика храбреца!».

Потом они пустили чашу в круг, и встала вторая женщина. Сняв с себя одежды, она бросилась носильщику на колени и спросила, указывая на свой хирр: «О свет глаз моих, как это называется?» — «Твой фардж», — ответил он, но она воскликнула: «Как тебе не гадко? — и отвесила носильщику такую затрещину, от которой зазвенело все в помещении. — Ой, ой, как ты не стыдишься?». «Базилика храбреца!» — закричал носильщик, но она воскликнула: «Нет!» — и удары и затрещины посыпались ему на затылок, а он только успевал перебирать: «Твоя матка, твой кусс, твой фардж, твоя срамота!». Но они отвечали: «Нет, нет!» Тогда носильщик опять закричал: «Базилика храбреца!» — и все три так засмеялись, что опрокинулись навзничь, а потом снова принялись бить его по шее, повторяя: «Нет, это не так называется!». «Как же это называется, о сестрицы?» — воскликнул он, и девушка ответила: «Очищенный кунжут!» — затем надела свою одежду и села беседовать рядом со всеми. Только носильщик охал от боли в шее и плечах.

Некоторое время чаша ходила между веселящимися, после чего старшая красавица поднялась и сняла с себя одежды, тогда носильщик схватился руками за шею, потер ее, воскликнул: «Моя шея и плечи потерпят еще на пути Аллаха!». А обнаженная женщина бросилась в водоем и нырнула, и поиграла, и вымылась, а носильщик смотрел на нее, прекрасную, похожую на отрезок месяца, с лицом, подобным луне, появляющейся ранним сияющим утром. Он обвел взглядом ее стан и грудь и тяжкие подрагивающие бедра — она была нагая, как создал ее Аллах — и воскликнул: «Ах! Ах!» — и произнес, обращаясь к ней:

Когда бы тебя сравнил я с веткой зеленою,

Взвалил бы на сердце и горе, и тяжесть.

Ведь ветку находим мы прекрасней одетою,

Тебя же находим прекрасней нагою.

И, услышав эти стихи, женщина вышла из водоема и, подойдя к носильщику, села ему на колени. Указав на свой фардж, она спросила его: «О господин мой, как это называется?» — «Базилика храбреца», — ответил носильщик, но женщина лишь покачала головой: «Ай! Ай!». И он вскричал: «Очищенный кунжут!». Но она воскликнула: «Ох!» «Твоя матка», — сказал тогда носильщик, но та не удержалась и вскричала: «Ой, ой, не стыдно тебе?» — и ударила его по затылку. И всякий раз, как он говорил ей: «Это называется так-то», — она била его и отвечала: «Нет! нет!» — пока, наконец, носильщик не спросил: «О сестрица, как же это называется?» — «Хан[11] Абу-Мансура», — отвечала она, и тот воскликнул: «Слава Аллаху за спасение! Ха-ха! О хан Абу-Мансура!».

Женщина встала и надела свои одежды, и они вновь принялись за прежнее, и чаши некоторое время ходили между ними. Потом носильщик поднялся и, сняв с себя одежду, сошел в водоем, и они увидели его плывущим в воде. Он вымыл у себя под бородой и под мышками, и там, где вымыли женщины, а потом вышел, бросился на колени их госпожи и закинул руки на колени привратницы, а ноги — на колени покупавшей припасы. Показав на свой зебб, носильщик спросил: «О госпожи мои, как это называется?» — и все так засмеялись его словам, что упали навзничь, а одна из них сказала: «Твой зебб», — но он ответил: «Нет» — и укусил каждую из них по разу. «Твой аир», — сказали они, но он ответил: «Нет!» — и по разу обнял их.

Не переставая, они говорили носильщику: «Твой аир, твой зебб, твой кол», — а тот целовал, кусал и обнимал, пока его сердце не насытилось ими, а они смеялись и, наконец, спросили его: «Как же это называется, о брат наш?» — «Вы не знаете имени этого?» — воскликнул носильщик, и те ответили: «Нет». Тогда он сказал: «Это всесокрушающий мул, что пасется на базилике храбреца, кормится очищенным кунжутом и ночует в хане Абу-Мансура!».

Девушки так засмеялись, что опрокинулись навзничь, а затем снова принялись беседовать, и это продолжалось, пока не подошла ночь. Тогда они сказали носильщику: «Во имя Аллаха, о господин, встань, надень башмаки и отправляйся! Покажи нам ширину твоих плеч». Но тот воскликнул: «Клянусь Аллахом, мне легче, чтобы вышел мой дух, чем самому уйти от вас! Давайте доведем ночь до дня, а завтра каждый из нас пойдет своей дорогой». И та, что делала покупки, стала упрашивать сестер: «Заклинаю вас жизнью, оставьте его здесь, он нас повеселит! Кто доживет до того, чтобы еще раз встретиться с таким, как этот носильщик? Он ведь весельчаки остряк!». И те ответили: «Ты проведешь у нас ночь с условием, что подчинишься власти и не станешь спрашивать ни о чем, что бы ни увидел, и о причине этого». Носильщик охотно согласился, и тогда женщины велели: «Встань, прочти, что написано на дверях».

Он поднялся и, увидев на двери надпись золотыми чернилами «Кто станет говорить о том, что его не касается, услышит то, что ему не понравится», воскликнул: «Будьте свидетелями, я не стану говорить о том, что меня не касается!» После этого женщина, приведшая носильщика в дом, встала и приготовила ему еду. Они поели, потом зажгли свечи и светильники, подсыпав в них амбру и алоэ. Все четверо сидели и пили, вспоминая любимых. Потом пересели на другое место, поставили свежие плоды и напитки и продолжили беседу, выпивая и закусывая, смеясь и повесничая.

Вдруг в дверь постучали. Одна из женщин пошла открыть, а затем вернулась и сказала: «Наше веселье сегодня стало полным». — «Почему же?» — спросили ее, и она ответила: «У двери три чужеземца — календеры[12] с выбритыми подбородками, головами и бровями, и все трое кривы на правый глаз, и это удивительное совпадение. Они похожи на возвратившихся из путешествия. Они прибыли в Багдад и впервые вступили в наш город. А постучали в дверь они потому, что не нашли места, где провести ночь, и подумали: «Может быть, хозяин этого дома даст нам ключ от стойла или хижины, где мы сегодня переночуем». Их застиг вечер, а они чужестранцы и не знают никого, у кого бы приютиться. О сестрицы, у них у всех смешной вид…». И до тех пор она подлаживалась к сестрам, пока те не уступили: «Пусть входят, но поставь им условие, чтоб не говорили о том, что их не касается, а иначе услышат то, что им не понравится!».

И женщина обрадовалась, пошла и вернулась с тремя кривыми, с обритыми подбородками и усами. Они поздоровались, поклонились и отошли назад, а женщины поднялись им навстречу, и приветствовали их, и поздравляли с благополучием, и усаживали их. Календеры увидели нарядное помещение и чисто убранную трапезу, уставленную зеленью, горящими свечами и дымящимися курильницами, и закусками, и плодами, и вином, и трех невинных девушек, да воскликнули вместе: «Клянемся Аллахом, хорошо!». Потом обернулись к носильщику и нашли, что он весел, устал и пьян, и сочли его одним из своих же, сказав: «Он календер, как и мы. Видно, чужестранец или кочевник». Когда же носильщик услышал эти слова, он встал и, вперив в них взор, воскликнул: «Сидите и не болтайте! Разве вы не прочли то, что на двери? Вы вовсе не факиры[13]! Вы пришли к нам и распускаете о нас языки!». И календеры ответили: «Просим прощения у Аллаха, о факир! Наши головы перед тобою». Женщины засмеялись и, поднявшись, помирили календеров с носильщиком, а затем подали им еду. И те ели и беседовали, а привратница поила их. И пока чаша ходила между календерами, носильщик спросил: «А нет ли у вас, о братья, какой-нибудь диковинной истории, чтобы рассказать нам?». От питья жар разлился по их телам, и они потребовали музыкальные инструменты. Привратница принесла гостям бубен, лютню и персидскую арфу. Календеры встали и настроили инструменты, один из них взял бубен, другой — лютню, а третий — арфу. И заиграли и запели, а девушки возрадовались так, что поднялся большой шум. И пока они так развлекались, снова постучали в дверь. Тогда привратница встала, чтобы посмотреть, кто ожидает у входа.

А постучали, потому что в эту ночь халиф Харун ар-Рашид[14] вместе со своим визирем Джафаром и палачом его мести Масруром вышел пройтись и послушать, не произошло ли чего-нибудь нового. По таким случаям халиф имел обычай переодеваться в одежды купцов. И когда они вышли этой ночью и пересекли город, их путь пришелся мимо дома, где остановились носильщик и календеры. Услыхав пение и искусную игру на инструментах, халиф сказал Джафару: «Я хочу войти в этот дом, послушать эту музыку и увидеть, кто так сладостно поет». — «О повелитель правоверных! — воскликнул визирь. — Это люди, которых забрал хмель, и я боюсь, что нас от них постигнет зло». Но халиф непреклонно настаивал: «Я непременно войду туда! И хочу, чтобы ты придумал, как нам проникнуть внутрь». Тогда Джафар отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» — затем подошел и постучал в дверь. Привратница вышла и открыла ставни, Джафар выступил вперед, облобызал землю и сказал: «О госпожа, мы купцы из Табарии[15]. В Багдаде уже десять дней, продали свои товары, а стоим в хане купцов. Один купец пригласил нас сегодня в свой дом, мы пришли к нему, и он предложил нам поесть, и мы поели, а потом некоторое время беседовали с ним. Когда же он разрешил нам удалиться, мы, чужеземцы, вышли, по темноте сбились с дороги к хану, где стоим. Может быть, вы будете милостивы и позволите войти к вам и переночевать сегодня ночью, а вам будет небесная награда?». Привратница посмотрела на пришедших, которые были одеты как купцы и имели почтенный вид, и, вернувшись к сестрам, передала рассказ Джафара. Сестры опечалились и сказали: «Пусть войдут».

Девушка вернулась к пришедшим и открыла им дверь, они же спросили: «Входить ли нам с твоего разрешения?». «Входите», — ответила привратница, и халиф с Джафаром и Масруром переступили порог. Увидев прибывших гостей, девушки поднялись им навстречу и усадили рядом, но, оказывая почтение, сказали: «Простор и уют гостям, однако у нас есть для вас условие». — «Какое же?» — спросили пришедшие и в ответ услышали: «Не говорите о том, что вас не касается, а не то услышите то, что вам не понравится». И те согласились: «Хорошо!». Потом сели пить и беседовать. Халиф посмотрел на трех календеров, увидел, что они кривые на правый глаз, и изумился этому, а, взглянув на девушек, столь красивых и прекрасных, пришел в недоумение и удивился. Когда начались беседы и разговоры, халифу предложили: «Пей!», — но он ответил: «Я намереваюсь совершить паломничество»[16]. Тогда привратница встала, принесла скатерть, шитую золотом, поставила на нее фарфоровую кружку, а в нее влила ивового соку и положила ложку снегу да кусок сахару. Халиф поблагодарил ее и подумал про себя: «Клянусь Аллахом, я непременно вознагражу ее завтра за ее благой поступок!».

И они занялись беседой, и, когда вино взяло власть, госпожа дома встала и поклонилась им, а потом взяла за руку одну из женщин и сказала: «О сестрицы, исполним наш долг». Сестры ответили согласием, после чего привратница встала, прибрала помещение, выбросила очистки, переменила куренья и вытерла середину покоя. Она посадила календеров на скамью у возвышения, а халифа, Джафара и Масрура — на скамью в другом конце покоя, носильщику же крикнула: «Как ничтожна твоя любовь! Ты ведь не чужой, а из обитателей дома!». Носильщик встал и, затянув пояс, спросил: «Что тебе нужно?». И та ответила: «Стой на месте!». Потом поднялась третья женщина, она поставила посреди покоя скамеечку, а затем открыла чуланчик и сказала носильщику: «Помоги мне!». Тот увидал там двух черных собак с цепями на шее. Женщина указала на них и сказала: «Возьми». Носильщик повиновался и вышел с ними на середину помещения.

Тогда хозяйка дома обнажила руки до локтя, взяла бич и велела ему: «Выведи одну из них на середину! И тот потащил собаку за цепь, а она завыла и потянулась головой к хозяйке. И тут принялась женщина бить животину по голове… А та выла и скулила, но женщина не унималась, до тех пор пока у нее не устали руки. И когда она бросила бич, то прижала собаку к груди, вытерла ей слезы и поцеловала в голову, а затем сказала носильщику: «Возьми ее и подай вторую». И носильщик привел, и женщина сделала с ней то же, что с первой.

Сердце халифа обеспокоилось, и грудь его стеснилась. Не терпелось ему узнать, в чем провинились эти несчастные собаки. Он подмигнул Джафару, но тот повернулся к нему и знаком велел: «Молчи!».

Затем госпожа обратилась к привратнице и сказала ей: «Вставай и исполни то, что тебе надлежит», — и та ответила: «Хорошо!». Потом хозяйка поднялась на своем ложе, выстеленном из можжевельника и выложенным полосками золота и серебра, и велела сестрам: «Подайте, что есть у вас!». Тогда привратница поднялась и села возле нее, а третья женщина на мгновение удалилась и вернулась, неся чехол из атласа с зелеными лентами и двумя солнцами из золота. Остановившись перед госпожой, она распустила чехол и вынула оттуда лютню для пения. Затем настроила струны, подтянула колки и, наладив лютню как следует, произнесла такие стихи:

Вы — цель моя и желанье!

И близость к вам, любимые,

В ней вечное блаженство,

А даль от вас — огонь.

Безумен я из-за вас же,

И в вас всю жизнь влюблен,

И если вас люблю я,

Позора нет на мне.

Слетели с меня покровы

Как только я влюбился в вас;

Любовь всегда покровы

Срывает со стыдом.

Оделся я в изнуренье,

И ясно — не виновен я,

И сердце только вами

В любви и смущено.

Бегут, изливаясь слезы,

И тайна всем ясна моя,

Все тайны открываются

Благодаря слезам.

Лечите мои недуги:

Ведь вы — лекарство и болезнь.

А чье лекарство с вами —

Всегда в несчастье тот.

Свет глаз твоих изнуряет,

И меч любви мне смерть несет;

А сколько мечом страсти

Повержено людей!

Любовь свою не оставлю,

Утешиться не склонен я:

Любовь — мой путь, лекарство

И тайная краса.

О счастье глаз, что довольны

И радостны, смотря на вас!

О да, и ныне сердце

Любовью смущено!

Госпожа жилища, услышав эту касыду[17], воскликнула: «Ах, ах, ах!» — и упала на землю без памяти, разорвав на себе одежды. Тогда халиф увидел на ней следы от переломов и ударов бичами и крайне этому удивился. Привратница встала и брызнула водой ей в лицо, затем, принеся драгоценную одежду, одела ее. Все собравшиеся увидели это, и сердца их смутились, ведь никто не понимал, в чем дело и что произошло. В это мгновение халиф склонился к Джафару и сказал: «Не видишь разве эту женщину и следы ударов на ней? Я не могу больше молчать, пока не узнаю, что случилось с ней и теми черными собаками!» — «О, господин мой, — сказал Джафар, — они поставили нам условие, чтобы мы не говорили о том, что нас не касается! Иначе услышим то, что нам не понравится».

Затем госпожа воскликнула: «Ради Аллаха, сестрица, исполни свой долг передо мной и подойди ко мне!». И вторая женщина ответила: «С любовью и охотой!» — а после этих слов взяла лютню, прислонила ее к груди и, ущипнув струны пальцами, произнесла:

На разлуку жалуясь вам, что мы скажем?

А когда до тоски дойдем — где же путь наш?

Иль пошлем мы гонца за нас с изъяснением?

Но не может излить гонец жалоб страсти.

Иль стерпеть нам? Но будет жить возлюбленная,

Потерявшая любимого, лишь немного.

Будет жить она в тоске одной и печали,

И ланиты зальет свои слезами.

О сокрытый от глаз моих и ушедший,

Но живущий в душе моей неизменно!

Тебя встречу ль? И помнишь ли ты обет мой,

Что продлится, пока текут эти годы?

Иль забыл ты вдали уже о влюбленной,

Что довольно уж слез пролила, изнуренная?

Ах! И если сведет любовь нас обоих,

Будут длиться упреки наши немало.

И, услышав вторую касыду, госпожа жилища закричала: «Клянусь Аллахом, хорошо!» — и опустила руку, и разорвала свои одежды, как в первый раз, и упала на землю без памяти. А исполнившая стихи брызнула на нее водой и надела на нее вторую одежду, после чего госпожа поднялась и сказала своей сестре: «Прибавь мне и уплати мой долг сполна. Осталась только эта мелодия». И та снова взяла лютню и произнесла такие стихи:

До каких же пор отдален ты будешь и груб со мной?

Не довольно ль слез пролилось моих уж до сей поры?

До каких же пор ты продлишь разлуку умышленно?

Коль завистнику ты добра желал — исцелится он.

Коль коварный рок справедлив бы был ко влюбленному,

Никогда б ночей он не знал без сна, страстью мучимый.

Пожалей меня! Я измучена твоей грубостью;

Не пора ль тебе, повелитель мой, благосклонней стать?

О, убийца мой! Расскажу кому о любви своей,

Как обманут тот, кто печалится, коль любовь мала!

Моя страсть все больше, и слез моих все сильнее ток,

И разлуки дни, что текут, сменяясь, так тянутся!

Правоверные! За влюбленного отомстите вы,

Друга бдения. Уж терпенья стан опустел совсем.

Дозволяет ли, о желанный мой, то любви за сон,

Чтоб далек был я, а другой высок в единенье стал?

И могу ли я наслаждаться миром вблизи него?

О, доколь любимый стараться будет терзать меня?

И когда женщина услышала третью касыду, она вскрикнула, разорвала свою одежду и упала на землю без памяти в третий раз, а гостям вновь стали видны следы ударов бичами. Тогда календеры воскликнули: «Что бы нам не входить в этот дом и переночевать на свалке! Наша трапеза расстроена тем, от чего разрывается сердце». И халиф обратился к ним, спрашивая: «Почему это происходит?» — и они ответили: «Наши сердца сжимаются от увиденного». «Разве вы не из здешнего дома?» — удивился халиф. «Нет, — отвечали календеры, — мы впервые находимся в этом месте». Тогда халиф взглянул на носильщика и воскликнул: «Тот человек, что подле вас, знает их дело!» — и подмигнув ему, спросил обо всем произошедшем, но тот ответил: «Клянусь Аллахом, все мы в любви одинаковы! Я вырос в Багдаде, но в жизни не входил в этот дом до сегодняшнего дня, и мое пребывание у них — диво!». «Мы считали, клянемся Аллахом, что ты принадлежишь к ним, а теперь видим, что ты такой же, как мы», — сказали календеры. И халиф вскричал: «Нас семеро мужчин, а их трое женщин, и у них нет четвертого! Спросите их, что происходит, и если они не ответят по доброй воле, то ответят насильно». С этими словами все согласилась, но Джафар молвил: «Мое мнение иное! Оставьте этих женщин — мы у них гости, и они поставили нам условие, которое мы приняли, как вы знаете. Предпочтительней молчать об этом деле. Ночи осталось уже немного, и каждый из нас пойдет своею дорогою». Он подмигнул халифу и добавил: «Осталось не больше часу, а завтра ты их призовешь пред лицо свое и спросишь их». Но халиф вскинул на него свой гневный взгляд и возмутился: «Мне не терпится больше. Пусть календеры их спросят!». «Мое мнение иное», — сказал Джафар. И они вновь стали друг с другом переговариваться, кто же спросит женщин раньше. Наконец, халиф решил: «Носильщик!».

Хозяйка жилища заметила волнение своих гостей и обратилась к ним: «О люди, о чем вы шепчетесь?». Носильщик поднялся и сказал: «О госпожа моя, эти люди хотят, чтобы ты рассказала им историю собак: отчего ты их мучаешь, а потом плачешь и целуешь их? И чтобы ты поведала о своей сестре: почему ее били бичами, как мужчину? Вот что хотели бы знать эти люди».

И хозяйка спросила гостей: «Правда ли то, что он говорит про вас?». И все отвечали: «Да», — кроме Джафара, который промолчал. Услышав эти слова, она воскликнула: «Поистине, о гости, вы обидели меня великой обидой! Ведь мы раньше условились с вами, что те, кто станут говорить о том, что их не касается, услышат то, что им не понравится! Недостаточно ли того, что мы приняли вас в нашем доме и накормили своей пищей? Но вина не на вас! Вина на том, кто привел вас сюда». Затем она обнажила руки, ударила три раза об пол и воскликнула: «Поторопитесь!».

Мгновения не прошло, как открылась дверь чулана и оттуда вышли семь рабов с обнаженными мечами в руках. «Скрутите этих многоречивых и привяжите их друг к другу!» — повелела им женщина. Рабы повиновались и спросили: «О почтенная госпожа, прикажи нам снять с них головы». — «Дайте им ненадолго отсрочку, пока я не узнаю о том, кто они», — ответила хозяйка.

И носильщик воскликнул: «О, покров Аллаха! О госпожа моя, не убивай меня по вине других! Все они погрешили и сделали преступление, кроме меня. Клянусь Аллахом, наша ночь была бы хороша, если бы мы избежали этих календеров! Ведь, войди они в населенный город, непременно превратили бы его в развалины. Ведь говорит же поэт:

Прекрасно прощенье от властных всегда,

Особенно тем, кто защиты лишен.

Прошу я во имя взаимной любви:

Одних за других ты не вздумай убить».

И когда носильщик кончил говорить, женщина засмеялась — засмеялась от гнева! — и, обратившись ко всем, сказала: «Расскажите мне свою историю. Вашей жизни остался только час. Если бы вы не были знатными вельможами своего народа или судьями, вы, наверно, не осмелились бы на это».

«Горе тебе, о Джафар, — сказал тогда халиф, — осведоми ее о нашем положении, чтобы нас не убили по ошибке. И говори с ней разумно, иначе нас постигнет несчастье». И Джафар отвечал: «Это лишь часть того, что ты заслуживаешь». Слова визиря так возмутили халифа, что тот закричал на него: «Для шуток свое время, а для дела — свое!».

Между тем женщина подошла к календерам и спросила их: «Вы братья?». И те ответили: «Нет, клянемся Аллахом, мы только факиры и чужеземцы».

«Ты родился кривым?» — спросила она одного из них, и тот ответил: «Нет, клянусь Аллахом! Со мной случилась изумительная история… Диковинное дело — у меня вырвали глаз! А повесть такова, что, будь она написана иглами в уголках глаза, она стала бы назиданием для поучающихся». И она спросила второго и третьего, и они ответили то же, что первый, и сказали: «Клянемся Аллахом, о госпожа, все мы из разных стран, и мы сыновья царей и правителей над землями и рабами». И тогда она обратилась к гостям со словами: «Пусть каждый из вас расскажет свою историю и причину прихода в наш дом, а потом пригладит голову и отправится своей дорогой».

И носильщик выступил первым и сказал: «О госпожа моя, я носильщик, меня нагрузила эта закупщица и пошла со мной от дома виноторговца к лавке мясника, а от лавки мясника к торговцу плодами, а от него к бакалейщику, а от бакалейщика к продавцу сладостей и москательщику, от них же сюда, и у меня случилось с вами то, что случилось. И вот весь мой рассказ, и конец!». И женщина засмеялась и сказала: «Пригладь свою голову и иди!» — но носильщик воскликнул: «Не уйду, пока не услышу рассказ моих товарищей!»

Тогда выступил вперед первый календер и сказал ей: «Знай, о госпожа моя: причина того, что у меня обрит подбородок и выбит глаз, вот какая».

История первого календера

Мой отец был царем, и у него был брат, царствовавший в другом городе. Совпало так, что моя мать родила меня в тот же день, как родился сын моего дяди. Прошли многие годы и дни, и оба мы выросли. Я приезжал к дяде и жил у него многие месяцы, и сын его оказывал мне крайнее уважение: и резал для меня скот, и процеживал вино… А однажды, когда напиток взял власть над нами, он сказал мне: «О брат, у меня к тебе большая просьба, и я хочу, чтобы ты мне не прекословил в моем намерении». «С любовью и охотой», — ответил я ему.

Великими клятвами заручился он от меня, в тот же час и минуту встал и, ненадолго скрывшись, возвратился с женщиной, покрытой изаром, надушенной и украшенной драгоценностями, которые стоили больших денег. Брат обернулся ко мне и велел: «Возьми эту женщину и пойди впереди меня на такое-то кладбище (а кладбище он описал, и я узнал его). Пойди к такой-то гробнице и жди меня там». Я уже поклялся и не мог прекословить и не был властен отказать ему, поэтому взял женщину и отправился в путь. А спустя некоторое время после того как мы с этой женщиной подошли к гробнице и присели, пришел сын моего дяди с чашкой воды и мешком, в котором был цемент и кирка. Он взял кирку и, подойдя к одной могиле, вскрыл ее, потом перенес камни в сторону и стал рыть землю. А когда открыл могильную плиту из железа величиной с маленькую дверь и поднял ее, под ней обнаружилась сводчатая лестница. После этого он обратился к женщине и сказал: «Перед тобой то, что ты избираешь». И женщина спустилась по этой лестнице, а он обернулся ко мне и сказал: «О брат, доверши твою милость. Когда я спущусь, опусти надо мной дверь и насыпь на нее землю, как было до нашего прихода, и это будет завершением милости. А цемент, что остался в мешке, и воду в чашке, замеси и вмажь в камни вокруг могилы, как раньше, чтобы никто не мог сказать: «Эту старую могилу недавно открывали». Я уже целый год над этим работаю, и об этом никто не знает, кроме Аллаха. Вот в чем моя просьба». Потом он воскликнул: «Не дай, Аллах, тосковать по тебе, о сын моего дяди!» — и спустился по лестнице вниз.

Когда он скрылся с глаз, я опустил плиту и сделал то, что было велено. И скоро могила стала такой же, как была, а я был словно пьяный. Вернувшись во дворец дяди (а тот был на охоте и ловле), я проспал эту ночь, а когда наступило утро, стал размышлять о произошедшем, о том, что случилось с моим двоюродным братом, и раскаялся. Но раскаяние было бесполезно, и чем больше я думал о том, что послушался его и сделал это с ними, тем больше мне казалось, что это был сон. И тогда я стал спрашивать о дядином сыне, но никто ничего не сообщил мне о нем. И я вышел на кладбище к могилам и принялся разыскивать ту гробницу, но не узнал ее. Пока не подошла ночь, я непрестанно кружил от гробницы к гробнице, от могилы к могиле, но не мог найти к ней дороги. Поэтому вернулся в замок и не ел, и не пил, и мое сердце обеспокоилось о двоюродном брате, так как я не знал, что с ним. Великим огорчением наполнилась душа моя, и я провел всю ночь до утра в заботе, а потом второй раз пошел на кладбище, думая о том, что же сделал с сыном моего дяди, в великом сожалении, что послушал его. Я обошел все могилы, но не узнал ни одной из них и почувствовал раскаяние. И длилось мое отчаяние семь дней, и увеличивалось беспокойство так, что я едва не сошел с ума.

Облегчение виделось мне лишь в том, чтобы уехать домой. Но в тот час, когда я достиг родного города, у городских ворот поднялась толпа людей. Они скрутили меня, и это было так странно и необъяснимо, ведь я был сыном правителя города, а они — слугами моего отца, моими прислужниками… И меня охватил великий страх, так что мрачная мысль проскользнула в голове моей: «Что же случилось с отцом?». Я спросил тех, кто схватил меня, в чем причина, но они не дали мне ответа. А через некоторое время один из них (он был моим слугою) сказал: «Твоего отца обманула судьба, войска восстали против него, визирь убил его и сел на его место. А мы подстерегали тебя по его приказу».

Эти вести лишили меня сознания, и я предстал перед визирем. А между ним и мною была старая вражда, и причиной ее было вот что. Я очень любил стрелять из самострела, и когда однажды, стоя на крыше своего дворца, целился в птицу, сидевшую на крыше дворца визиря, моя стрела пролетела мимо и попала в глаз визирю, который тоже стоял там. Случилось это по воле судьбы и рока, подобно тому, как говорится в одном древнем изречении:

Мы шли по тропе, назначенной нам судьбою.

Начертан кому судьбой его путь — пройдет им?

Кому суждено в одной из земель погибнуть,

Не встретит тот смерть в земле другой, наверно.

И когда у визиря был выбит глаз, — продолжал календер, — он не мог осудить меня, так как мой отец был царем города. Такова причина вражды между ним и мной. И когда я стал перед ним со скрученными руками, он велел отрубить мне голову, и я спросил его: «За какой грех ты меня убиваешь?». Визирь ответил: «Какой грех больше этого?» — и показал на свой выбитый глаз. «Я сделал это нечаянно», — попытался я оправдаться, но он воскликнул: «Если ты сделал это нечаянно, то я сделаю это нарочно!». Потом велел: «Подведите его!» — и, когда меня подвели к нему, он протянул палец к моему правому глазу и вырвал его. С того времени я стал кривым, как вы меня видите. А после велел сковать мои ноги и положить в сундук, сказав палачу: «Возьми его и отправляйся за город, а там обнажи свой меч и убей его. Пусть его съедят звери и птицы!». Этот палач служил еще при моем отце, и тот оказывал ему милости. Он вывез меня из города в пустыню, вынул из сундука и стал готовиться порешить мою жизнь. Мои руки были скручены, и ноги мои были скованы. Палач хотел завязать мне глаза и после того убить, но я горько заплакал и, посмотрев на него, сказал такие стихи:

Считал я кольчугой вас, надеждой в защиту мне

От вражеских стрел; но вы лишь были концами их.

А я-то рассчитывал при всякой беде на вас,

Когда не могла помочь деснице шуйца моя.

Оставьте вдали вы то, что скажут хулители,

И не дайте врагам моим метать в меня стрелами.

А если не станете от них охранять меня,

Молчите, не действуйте им в пользу иль мне во вред.

И произнес:

Немало друзей считал для себя щитом я.

И были они, но только врагам, щитами.

И думалось мне, что меткие стрелы это.

И были они, но только во мне, стрелами.

А, услышав мои стихи, палач воскликнул: «О господин мой, как же мне сделать, я ведь подневольный раб!» — потом помолчал и добавил: — «Спасай свою жизнь и не возвращайся в эту землю, не то погибнешь сам и меня погубишь, подобно тому как сказал поэт:

Спасай свою жизнь, когда поражен ты горем,

И плачет пусть дом о том, кто его построил.

Ты можешь найти страну для себя другую,

Но душу себе другую найти не можешь.

Дивлюсь я тому, кто в доме живет позора,

Коль земли творца в равнинах своих просторны.

По важным делам гонца посылать не стоит:

Сама лишь душа добра для себя желает.

И шея у львов крепка потому лишь стала,

Что сами они все нужное им свершают».

Я поцеловал палачу руку, не веря в спасение. Потеря глаза показалась мне пустяком по сравнению с тем, что я спасся от смерти. И отправился я в путь, и достиг города своего дяди, и сообщил ему о том, что случилось с моим отцом и со мною, когда мне вырвали глаз. Тогда дядя горько заплакал и воскликнул: «Ты прибавил заботу к моей заботе и горе к моему горю: твой двоюродный брат пропал, и я уже несколько дней не знаю, что с ним случилось. Никто и ничего мне не сообщает о нем», — и так заплакал, что лишился чувств. Великой печалью о нем наполнилось сердце мое. Он хотел приложить к моему глазу лекарство, но увидел, что глаз стал пустой впадиной, и воскликнул: «О дитя мое, ты заплатил глазом, но не душой!». И мне было невозможно смолчать о двоюродном брате, который был его сыном, так что я рассказал обо всем, что случилось, и мой дядя очень обрадовался тому, что я сказал, услышав весть о своем сыне. «Покажи мне гробницу», — сказал он, а я ответил: «Клянусь Аллахом, о дядя, я не знаю, в каком она месте! Я ходил после этого несколько раз и искал ее, но не мог найти, где она находится».

И мы пошли вместе с дядей на кладбище, я посмотрел направо и налево и узнал гробницу. И сильно обрадовался, и дядя — тоже. Убрав землю и подняв плиту, мы спустились вниз на пятьдесят ступенек, а когда достигли конца лестницы, на нас вдруг пошел дым и затемнил нам зрение. Тогда дядя произнес слова, которые может произнести лишь тот, кто не привык отступать: «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, Высокого, Великого!». И мы продолжили путь, и скоро вошли в помещение, наполненное мукою, крупами, съестными припасами и прочим, а посреди покоя была занавеска, спущенная над ложем. И, посмотрев на ложе, мой дядя увидел своего сына и женщину, спустившуюся с ним: они лежали, обнявшись и они превратились в черный уголь, словно были брошены в ров с огнем. И, увидя это, мой дядя плюнул в лицо своему сыну и воскликнул: «Ты заслужил это, о кабан! Таково наказание в здешней жизни, но остается наказание и в жизни будущей, и оно сильней и мучительней…».

Потом дядя ударил своего сына башмаком, — продолжал календер, — и я удивился его поступку, печалясь о судьбе двоюродного брата, ведь он вместе с женщиной превратился в черные угли. И я сказал: «Ради Аллаха, о дядя, облегчи скорбь твоего сердца! Мое сердце и ум обеспокоены, и я скорблю о том, что случилось с твоим сыном, который сгорел заживо вместе с этой женщиной. Не довольно ли того, что сталось с ними?! Зачем ты еще бьешь его башмаком?».

«О, дорогой племяник, — отвечал дядя, — мой сын с самого детства был влюблен в свою сестру. Я запрещал ему быть с нею, и говорил в душе: “Они еще маленькие!”. Когда же дети выросли, между ними случилась мерзость. Я услышал об этом и не поверил, но все же взял и накричал на него как следует, сказав: “Остерегайся таких мерзких поступков, которых никто не совершал ни до тебя, ни после тебя, а иначе мы будем опозорены и опорочены среди царей до самой смерти, и весть о нас разгласится путешественниками! Берегись совершить подобный поступок! Я разгневаюсь и убью тебя!”. Потом я отделил его от сестры, и сестру отделил от него, но проклятая любила его сильной любовью! Дьявол взял над ними власть и украсил в их глазах их поступки. Не смирившись с моей волей, сын вырыл под землей это помещение и выровнял его, и перенес туда, как видишь, съестные припасы. Он обманул мою бдительность и, когда я был на охоте, пришел в это место. Но Преистинный возревновал к ним и сжег. Ждет их в будущей жизни наказание еще сильнее и мучительней».

Дядя заплакал, и я заплакал вместе с ним, тогда он посмотрел на меня и сказал: «Ты мой сын вместо него!». И я стал размышлять о жизни и ее превратностях, о том, как визирь убил моего отца и, сев на его место, вырвал мне глаз, о тех диковинных событиях, что случились с моим двоюродным братом… Я заплакал, и мой дядя заплакал вместе со мной.

Затем мы поднялись наверх и опустили плиту, и насыпали землю на место, и сделали могилу такой, как она была прежде, после чего возвратились в наше жилище. Но даже сесть не успели, как услышали звуки барабанов, труб и литавр, и бряцание оружия храбрецов, и крики людей, и лязг удил, и конское ржание, и мир покрылся мраком и пылью из-под копыт коней. И наш ум смутился, и мы не знали, в чем дело, а когда спросили, что случилось, нам ответили, будто визирь, который захватил царство моего отца, собрал солдат, нанял кочевых арабов и пришел к нам с войском, многочисленным, как пески, которого не счесть и не одолеть никому. Они ворвались в город внезапно, и жители не могли устоять против них и отдали город.

И мой дядя погиб, а я убежал в конец города с единственной мыслью: «Если я попаду визирю в руки, он убьет меня!». И печали мои умножились и возобновились. Размышляя о событиях, происшедших с моим отцом и дядей, и о том, что теперь делать, я сказал себе: «Если я появлюсь на людях, жители города и войска моего отца узнают меня, и будет мне смерть и гибель. И спасение нашел лишь в том, что обрил усы и бороду и, переменив платье, вышел из города в надежде, что встречу кого-нибудь, кто проведет меня к повелителю правоверных, наместнику бога на земле, которому я мог бы рассказать и изложить свое дело и то, что случилось со мной.

Я достиг этого города в сегодняшний вечер и остановился, недоумевая, куда идти. Увидев этого календера, я приветствовал его и сказал: «Чужеземец». И он отвечал: «И я тоже чужеземец!». А вскоре подошел вот этот третий и поздоровался с нами, и сказал: «Чужеземец!» — и мы ответили: «И мы тоже чужеземцы». Так мы пошли вместе, но мрак налетел на нас, и судьба привела нас к вам. Вот какова моя история.

«Пригладь свою голову и иди», — сказала ему женщина, но календер воскликнул: «Не уйду, пока не услышу рассказы других!».

Все удивились его истории, и халиф сказал Джафару: «Клянусь Аллахом, я не видел и не слышал чего-либо подобного тому, что случилось с этим календером!»

Тогда выступил вперед второй календер и поцеловал землю, и сказал: «О госпожа моя, я не родился кривым, и со мной случилась удивительная история, которая, будь она написана иглами в уголках глаз, послужила бы назиданием для поучающихся».

История второго календера

Я был царем, сыном царя, и читал Коран согласно семи чтениям[18], и читал книги, и излагал их старейшинам наук, и изучал науку о звездах и слова поэтов, и усердствовал во всех науках, пока не превзошел людей моего времени, и почерк мой был лучше почерка всех писцов. Так что слава обо мне распространилась по всем областям и странам, дойдя до всех царей.

Услышал обо мне и царь Индии. И послал к моему отцу с подарками и редкостями, подходящими для царей, чтобы тот отправил меня к нему. И отец снарядил меня с шестью кораблями, и мы плыли по морю целый месяц и, достигши берегов, вывели коней, которые были с нами на корабле, нагрузили подарками десять верблюдов и двинулись в путь по суше, но немного прошли. Вдруг я вижу, поднялась и взвилась пыль, так что застлала края земли, и через час дневного времени пыль рассеялась, а из-за нее появились пятьдесят всадников — хмурые львы, одетые в железо. И мы всмотрелись в них и поняли, что это кочевники, разбойники на дороге. Увидев, что нас мало и с нами десять верблюдов, нагруженных подарками для царя Индии, они ринулись вперед и выставили перед нами острия своих копий. Знаками мы сообщили: «Сам великий царь Индии пригласил нас, не делайте нам зла!». Но они ответили: «Мы не на его земле и не под его властью», — и убили часть слуг. Остальные бежали, и я бежал, после того как был тяжело ранен. Кочевники отобрали у нас деньги и подарки, приготовленные отцом, а я не знал, куда направиться. Я был велик и вдруг сделался низким. Я шел, пока не пришел к вершине горы, а там приютился в пещере до наступления дня и потом продолжал идти, пока не достиг города, безопасного и укрепленного, от которого отвернулся холод зимы и к которому обратилась весна с ее прекрасными цветущими розами. И растения в нем пышно росли, и реки разливались, и птицы щебетали. Описывая этот город, поэт сказал о нем:

Во граде том для живущих нет ужаса,

И дружбою безопасность с ним связана,

И сходен он с дивным садом разубранным,

И жителям очевидна красота его.

Я обрадовался, что достиг этого города, так как утомился от ходьбы, меня одолели тяготы, я пожелтел, и мое состояние расстроилось. Куда идти, я тоже не знал. А проходя мимо лавки портного, я приветствовал хозяина, и он ответил на мое приветствие, сказав: «Добро пожаловать!». Он был со мною очень добр и, когда спросил, почему я оказался на чужбине, я поведал ему обо всем, что со мной случилось, с начала до конца. Портной огорчился за меня и сказал: «О, юноша, не открывай того, что с тобою! Я боюсь для тебя зла от царя этого города: он величайший враг твоего отца и имеет повод мстить ему».

Потом портной принес еду и напитки, и мы поели, и я беседовал с ним весь вечер. Он отвел мне место рядом со своей лавкой, принеся нужную постель и одеяло. Так я провел у него три дня. Однажды он спросил: «Не знаешь ли ты ремесла, чтобы им зарабатывать?» — и я ответил, что изучал законы и иные ученые книги, владею искусством счета и письма, но портной сказал: «На твое ремесло нет спроса в наших землях, и в целом городе нашем нет никого, кто бы знал грамоту или иную науку кроме наживы». «Клянусь Аллахом, — ответил я, — что ничего не знаю сверх того, о чем уже сказал». Тогда портной велел: «Затяни пояс, возьми топор и веревку да руби дрова на равнине. Кормись этим, пока Аллах не облегчит твою участь, и не дай им узнать, кто ты, иначе тебя убьют». Он купил мне топор и веревку и отдал одному из дровосеков, поручив заботиться обо мне. И я вышел с дровосеками и рубил дрова целый день, потом приносил на рынок вязанку на голове, продавал за полдинара, и часть проедал, а часть оставлял. Так и прожил целый год.

А однажды я пришел, по своему обычаю, на равнину, углубился в нее и увидел рощу, где было много дров. Найдя в этой роще толстый корень, стал его окапывать. И едва удалил с него землю, как топор наткнулся на медное кольцо. Очистив его от земли, я вдруг увидел, что оно приделано к деревянной опускной двери! Под этой дверью оказалась лестница, и я сошел по ней вниз, пока не очутился у двери, которая была входом во дворец, прекрасно построенный, с высокими колоннами. Во дворце я нашел молодую женщину, подобную драгоценной жемчужине, разгоняющую в сердце горе, заботу или печаль. Ее речи утоляют скорби и делают безумным всякого умного и рассудительного! Она высока ростом, с крепкой грудью, нежными щеками, благородным обликом и сияющим цветом лица, и лик ее светил в ночи ее локонов, а уста ее блистали над выпуклостью груди, подобно тому как сказал о ней поэт:

Черны ее локоны, и втянут живот ее,

а бедра — холмы песку, и стан — точно ивы ветвь!

И еще:

Четыре тут для того лишь подобраны,

Чтоб сердце мне в кровь изранить и кровь пролить.

Чела ее свет блестящий и пряди ночь,

И розы ланит прелестных, и тела блеск.

Взглянув на эту женщину, я пал ниц перед ее творцом, создавшим ее столь красивой и прелестной, а она взглянула на меня и сказала: «Ты кто будешь: человек или джинн?». Я ответил: «Человек», — и она спросила: «А кто привел тебя в это место, где я провела уже двадцать пять лет и никогда не видела человека?». Слова ее были сладостными, и она захватила целиком мое сердце. Я ответил: «О госпожа моя, меня привели сюда звезды, для того чтобы рассеять мою скорбь и заботу», — и рассказал обо всем, что со мною случилось, от начала до конца. Она выслушала и огорчилась моим положением, и заплакала, и сказала: «Я тоже расскажу тебе свою историю. Знай, что я дочь царя Эфитамуса, владыки Эбеновых островов. Он выдал меня за сына моего дяди, и в ночь, когда меня провожали к жениху, ифрит по имени Джирджис ибн Раджмус, внук тетки Иблиса[19], похитил меня и улетел, и опустился в этом месте. Он перенес сюда все, что мне было нужно из одежд, украшений, материй, утвари, кушаний и напитков и прочего. Каждые десять дней ифрит приходит ко мне и спит здесь одну ночь, а потом уходит своей дорогой, ведь взял он меня без согласия своих родных. Мы условились, что, если мне понадобится что-либо ночью или днем, я коснусь рукою этих двух строчек, написанных на нише, и не успею убрать руку, как увижу его подле себя. Сегодня четыре дня, как он приходил. До следующего раза — еще шесть дней. Не хочешь ли ты погостить у меня это время, а за день до его прихода соберешься и пойдешь своей дорогой?» — «Хорошо, — сказал я, — прекрасно будет, если оправдаются грезы!» И она обрадовалась, и поднялась на ноги, и, взяв меня за руку, провела через сводчатую дверь в баню, нарядную и красивую. Я вошел внутрь и снял с себя одежду, и женщина тоже сняла, и я вымылся и вышел, а она села на скамью и посадила меня рядом с собою. Потом она принесла мне сахарной воды с мускусом и напоила меня, и подала еды. Мы поели и поговорили, а потом она сказала: «Ляг и отдохни, ты ведь устал». Я лег и забыл о том, что со мной случилось, и поблагодарил ее, а, проснувшись, увидел, что она растирает мне нош, и помолился за нее, и мы сели и немного поговорили. Тогда она сказала: «Клянусь Аллахом, моя грудь была стеснена, пока я жила одна здесь, под землёй! Двадцать пять лет я никого не видела и ни с кем не могла поговорить. Хвала Аллаху, который послал тебя ко мне! О юноша, не хочешь ли ты вина?» — и я сказал. «Подавай!». Тогда женщина направилась в кладовую и вынесла старого запечатанного вина. Она расставила зелень и проговорила:

Если б ведом приход ваш был, мы б устлали

Кровью сердца ваш путь и глаз чернотою.

И постлали б ланиты вам мы встречу,

Чтоб лежала дорога ваша по векам.

Когда она кончила стихи, я поблагодарил ее, и любовь к ней овладела моим сердцем. Грусть и заботы покинули меня, и мы просидели за беседой до ночи, а потом я провел с нею ночь, равной которой не было в моей жизни.

Утром мы проснулись и прибавляли радость к радости до полудня, и я напился до того, что перестал сознавать себя. Тогда я встал, покачиваясь направо и налево, и сказал этой женщине: «О красавица, пойдем, я тебя выведу из-под земли и избавлю от этого джинна!». Но она лишь засмеялась и воскликнула: «Будь доволен и молчи! Из каждых десяти дней день будет ифриту, а девять будут твои». И тогда, покоренный опьянением, я воскликнул: «Я сию минуту сломаю эту нишу, на которой вырезана надпись, и пусть ифрит приходит, чтобы я убил его! Я привык убивать ифритов!».

Услышав эти слова, женщина побледнела и воскликнула: «Ради Аллаха, не делай этого!» — а потом добавила:

Если дело несет тебе злую гибель,

Воздержаться от дел таких будет лучше.

И продолжила такими стихами:

К разлуке стремящийся, потише! —

Ведь конь ее резв и чистой крови.

Терпи! Ведь судьба всегда обманет,

И дружбы конец — всегда разлука.

Едва она окончила стихи, я, даже не разобрав толком ее слов, сильно ударил ногою о нишу. И когда это случилось, не успел я очнуться, как везде потемнело, и загремело, и заблистало, и земля затряслась, и небо покрыло землю, и хмель улетел у меня из головы, и я спросил: «Что случилось?». А женщина воскликнула: «Ифрит пришел к нам! Не предостерегала ли я тебя от этого? Клянусь Аллахом, ты погубил меня! Спасай свою душу и поднимись туда, откуда ты пришел!».

От жуткого страха я забыл свой топор и башмаки, а когда поднялся на две ступеньки и оглянулся, чтобы найти и взять их, земля вдруг разверзлась, из-под нее появился ифрит гнусного вида и бросился к девушке со словами: «Что это за сотрясение, которым ты меня встревожила? Что с тобой случилось?». А она отвечала ему: «Со мной не случилось ничего. Только печаль стеснила мою грудь, и мне захотелось выпить вина, чтобы стало светлее на душе. И я выпила немного и встала за нуждой, но голова была так тяжела, что я упала на нишу». «Ты лжешь, блудница!» — воскликнул ифрит и осмотрелся в комнате направо и налево, а увидев топор и башмаки, воскликнул: «Это явно принадлежит человеку! Кто к тебе приходил?». А женщина ответила: «Я только сейчас увидела это! Они, вероятно, зацепились за тебя». Но ифрит был непреклонен: «Это бессмысленные речи, и ими меня не проведешь, о неверная!» — и с этими словами сорвал с нее одежду, растянул несчастную между четырех кольев и принялся ее мучить и выпытывать, что произошло.

И мне было нелегко слышать ее плач. Я поднимался по лестнице, дрожа от страха, а добравшись до верха, опустил дверь, как она была, и прикрыл ее землею. До крайности я раскаивался в том, что сделал, и вспоминал эту женщину, и ее красоту, и то, как ее мучил этот проклятый, с которым она провела уже двадцать пять лет, и что с ней случилось из-за меня одного. И размышлял о моем отце и его царстве, и о том, как я стал дровосеком, и как после ясных дней моя жизнь замутилась. Я заплакал и произнес такой стих:

И если судьба тебя поразит, то знай:

Сегодня легко тебе, а завтра труднее жить.

В раздумьях этих я пришел к портному и увидел, что, ожидая меня, он мучается, как на горячих сковородках. «Вчерашнюю ночь мое сердце было с тобою, — говорил он, — и я боялся, что тебя постигла беда от дикого зверя или чего другого. Слава Аллаху за твое спасение!» Я поблагодарил его за заботливость и пошел в свою комнату, все размышляя о случившемся и упрекая себя за болтливость и горячность, за то, что толкнул ту нишу ногой.

И пока я мучился в мыслях этих, мой друг — портной — вошел ко мне и сказал: «О юноша, на наш двор зашел старик персиянин. Он принес твой топор и башмаки и спрашивает тебя. Говорит, что принес их дровосекам со словами: “Я вышел, когда муэдзин[20] призывал на утреннюю молитву, и по пути наткнулся на эти вещи. Может быть, вы укажете мне, где их владелец?”. И дровосеки указали на тебя, узнав твой топор. Старик сидит в моей лавке. Выйди же к нему, поблагодари и возьми свой топор и башмаки».

Мой взгляд за уста мои вещает, и ясно вам,

И страсть объявляет то, что в сердце скрываю я.

Когда же мы встретились, и слезы лились мои,

Безгласен я сделался, но взор мой о вас вещал.

Услышав эти слова, я побледнел и расстроился, а в это время земля в моей келье вдруг разломилась, и появился ифрит, который представился портному персиянином. Он пытал ту женщину крайней пыткой, но она ни в чем не призналась, тогда он взял мои вещи и воскликнул: «Если я Джирджис из потомства Иблиса, то приведу владельца этого топора!». И с такой уловкой пришел он к дровосекам, и вошел ко мне, и, не дав ни минуты, похитил меня, и полетел, и поднялся, и опустился, и погрузился под землю, а я не сознавал самого себя. Потом он вошел со мной в тот дворец, где я был, и очам моим предстала та женщина — она лежала обнаженная, растянутая между кольями, и кровь стекала с ее боков. Из глаз моих полились слезы, а ифрит взял эту женщину и сказал ей: «О развратница, не это ли твой возлюбленный?». Но она лишь посмотрела на меня и прошептала: «Я его не знаю и не видела раньше этой минуты». «И после такой пытки ты не признаешься?!» — воскликнул ифрит. И женщина упрямо отвечала: «Я в жизни его не видела, и Аллах не позволяет мне солгать на него!». Тогда ифрит сказал: «Если ты его не знаешь, возьми этот меч и сбей ему голову». Она взяла меч и подошла ко мне, и встала у меня в головах, а я сделал ей знак бровью, и слезы потекли у меня по щекам. Женщина все поняла и мигнула мне, сказав: «Все это ты с нами сделал!». А я ответил знаком: «Сейчас время прощения», — и язык моего положения говорил:

Она указала мне, и понял я речи глаз,

И пальцем я дал ей знак, и был он понятен ей.

И все, что нам надобно, бровями мы делаем;

Молчим мы, и лишь любовь за нас говорит одна.

И когда я окончил стихи, девушка выронила из рук меч и воскликнула: «Как я отрублю голову тому, кого не знаю и кто не сделал мне зла? Моя вера мне не позволяет этого!» — и отошла назад, а ифрит сказал: «Тебе нелегко убить твоего возлюбленного, ведь он проспал с тобой ночь! Ты терпишь такую пытку и не хочешь признаться! Но лишь сходное сочувствует сходному!». После этого ифрит обратился ко мне со словами: «О человек, а ты не знаешь эту женщину?» — «А кто она такая? — сказал я. — Я совершенно ее не видел до этого времени». — «Так возьми меч и скинь ей голову, и я дам тебе уйти, и не стану тебя мучить, и удостоверюсь, что ты ее совершенно не знаешь», — сказал ифрит. «Хорошо», — ответил я и, взяв меч, с живостью выступил вперед и поднял руку. И женщина сказала мне бровью: «Я не погрешила перед тобой, — так ли ты воздашь мне?». И я понял, что она сказала, и сделал ей знак, означающий: «Я выкуплю тебя своей душой». А язык нашего положения написал:

Как часто влюбленные взором своим

Любимой о тайнах души говорят.

И взоры их глаз говорят им: «Теперь

Узнал я о том, что случилось с тобой».

Как дивны те взгляды любимой в лицо,

Как чудно хорош изъясняющий взор!

Вот веками пишет один, а другой

Зрачками читает посланье его.

И из моих глаз полились слезы, и я бросил из рук меч и сказал: «О сильный ифрит и могучий храбрец! Если женщина, которой недостает ума и веры, не сочла дозволенным скинуть мне голову, как может быть дозволено мне обезглавить ее? Ведь я ее в жизни не видел! Я не сделаю этого никогда, хотя бы мне пришлось выпить чашу смерти и гибели». И вскричал ифрит: «Вы знаете, что между вами было дело! И я покажу вам последствия ваших дел!». После этих слов он схватил меч, ударил женщину по руке и отрубил ее. А затем ударил по другой… Так отсек он ей четыре конечности четырьмя ударами, а я смотрел и был убежден, что умру. Женщина сделала мне знак глазами, как бы прощаясь, а ифрит воскликнул: «Ты прелюбодействуешь глазами!» — и, ударив в последний раз, отмахнул ей голову. После этого он обратился ко мне и сказал: «О человек, по нашему закону, если женщина совершила блуд, нам дозволено ее убить, а я похитил эту женщину в ночь ее свадьбы, когда ей было двенадцать лет, и она не знала никого кроме меня. Каждые десять дней я на одну ночь приходил к ней и являлся в образе персиянина. Сегодня, убедившись, что она меня обманула, я убил ее. А что до тебя, то я не уверен, что ты обманул меня с нею, но я никак не могу оставить тебя невредимым. Выскажи же мне свое желание».

И я обрадовался до крайности и спросил: «Чего же мне пожелать от тебя?», — а ифрит ответил: «Выбирай, в какое животное тебя обратить: в собаку, осла или обезьяну?». И я искренне признался, что жажду прощения: «Клянусь Аллахом, если ты меня простишь, Аллах вознаградит тебя за то, что ты простил мусульманина, который не сделал тебе зла». И я умолял его горячей мольбой, и плакал перед ним, и уверял его в том, что я несправедливо обижен. Но ифрит воскликнул: «Не затягивай со мною твои речи! Я недалек от того, чтобы убить тебя, но предоставляю тебе выбор». Тогда я сказал: «О ифрит, тебе более подобает меня простить. Прости, как внушивший зависть простил завистнику». И спросил ифрит: «А как это было?».

И повел я рассказ.

Сказка о завистнике и внушившем зависть

Рассказывали, о ифрит, что в одном городе два человека жили в смежных домах с общим простенком, и один из них завидовал другому и поражал его глазом, и всячески силился повредить ему. Все время он ему завидовал, и его зависть так усилилась, что он стал вкушать мало пищи и сладости сна, а у того, кому он завидовал, добра только прибавлялось. Всякий раз, как сосед старался повредить, благосостояние этого человека увеличивалось, росло и процветало. Но внушивший зависть узнал, что сосед завидует ему и вредит, и уехал от соседства с ним, и удалился от его земли, сказав: «Клянусь Аллахом, я покину мир из-за него!». Поселился он в другом городе — купил себе землю, на которой был старый оросительный колодец, построил у колодца келью и, купив себе все, что нужно, стал поклоняться Аллаху Великому, предаваясь молитве с чистым сердцем.

Со всех сторон приходили к нему за помощью нуждающиеся и бедные, и слух о нем распространился в этом городе, и скоро весть дошла до его соседа-завистника. А тот, узнав о благе, которого достиг внушивший зависть, и о том, что вельможи города ходят к нему, приехал к соседу, ставшему монахом, вошел к нему в келью и нашел его крайне приветливым и доброжелательным. С пожеланием простора и уюта тот оказал своему гостю крайнее уважение. И завистник сказал: «У меня с тобой будет разговор, и в нем причина моего путешествия к тебе. Я хочу тебя порадовать. Встань же и пройдись со мною по этой келье». И тот поднялся и взял завистника за руку, и они прошли до конца кельи, тогда завистник сказал: «Вели твоим факирам, чтобы они пошли в свои кельи. Я скажу тебе только втайне, чтобы никто не слышал нас». Монах велел факирам: «Войдите в свои кельи», — и они повиновались, а тот прошел немного со своим гостем и, когда они приблизились к колодцу, завистник толкнул внушившего зависть и сбросил его в колодец, думая, что незаметно для всех убил его. А после пошел своей дорогой.

Но в колодце жили джинны. Они подхватили монаха, мало-помалу спустили его в самый низ и посадили на камень. Тогда один джинн спросил остальных: «Знаете ли вы, кто это?». «Нет», — ответили те, и он стал рассказывать: «Этот человек когда-то внушил зависть своему соседу, а потом бежал от завистника и поселился в нашем городе. Он воздвиг эту келью и развлекал нас своими молитвами и чтением Корана, но завистник пришел к нему и ухитрился сбросить его к нам. А весть об этом монахе дошла в сегодняшний вечер до султана нашего города, и он решил завтра посетить его келью ради своей дочери». Тогда один из джиннов спросил: «А что же с дочерью султана?» — и говоривший продолжил: «Она одержимая; в нее влюбился джинн Маймун ибн Дамдам, и если бы монах знал для нее лекарство, он бы, наверное, ее исцелил. А лекарство это — самая пустая вещь». И джинны спрашивали: «А какое же?» — и тот ответил им: «У черного кота, что живет в келье монаха, есть на конце хвоста белая точка величиною с дирхем. Надо взять лишь семь волосков из этой белой точки и окурить ими царевну, тогда марид уйдет у нее из головы и никогда не воротится к ней. Так она тотчас же вылечится».

И все это происходило, а человек, внушивший зависть, слушал. Когда же настало утро и заря заблистала у горизонта, нищие пришли к монаху и увидели, что он поднимается из колодца и стал оттого он великим в их глазах. Запомнил монах суть лекарства, и взял он из белой точки, что у кота на хвосте, семь волосков да спрятал у себя. А едва взошло солнце, в келью прибыл царь со своими вельможами. Всей свите приказал стоять у ворот, а сам вошел к монаху. И тот приветствовал его словами: «Добро пожаловать!» — и, велев подойти ближе, спросил: «Хочешь, я открою тебе, для чего ты ко мне прибыл?». «Хорошо», — ответил царь. Тогда человек сказал: «Ты прибыл ко мне помолиться, но в душе желаешь спросить о своей дочери». «Да, о праведный!» — воскликнул царь. И внушивший зависть сказал: «Пошли кого-нибудь привести ее, и я надеюсь, что, если захочет Аллах великий, она сию же минуту исцелится».

И царь обрадовался и послал своих телохранителей, и они принесли царевну со скрученными руками, закованную в цепи. Монах усадил ее, накрыл покрывалом и, вынув волосы, окурил ими. Тогда тот, кто был над ее головой, испустил крик и покинул ее, а девушка пришла в разум, закрыта себе лицо и спросила: «Что происходит, и кто привел меня в это место?». И султан обрадовался радостью, которой нет сильнее, и поцеловал ее в глаза, и поцеловал руки монаху, а после обернулся к вельможам своего царства и спросил: «Что скажете? Чего заслуживает тот, кто исцелил мою дочь?». И они отвечали: «Жениться на ней». И царь воскликнул: «Вы сказали правду!» — потом выдал дочь замуж за человека, внушившего зависть, и тот сделался зятем царя. А спустя немного времени умер визирь, и царь спросил: «Кого сделаем визирем?» — и вельможи советовали: «Твоего зятя», — и сделали его визирем. А спустя еще немного умер султан, и решили тогда сделать визиря султаном. Так он вскоре стал царем и правителем.

Однажды завистник проходил по его дороге и увидел вдруг, что тот, кому он завидовал, пребывает ныне в царственном великолепии, среди эмиров, визирей и вельмож! И взор царя упал на завистника. Тогда повернулся он и сказал одному из своих визирей: «Приведи ко мне этого человека и не устрашай его». Визирь повиновался и привел завистника к царю, а тот повелел: «Дайте ему тысячу мискалей[21] из моей казны, и принесите ему двадцать тюков товаров, и пошлите с ним стражника, чтобы он доставил его в город». После этого султан простился с завистником и уехал, не наказавши его ни за какие злодеяния.

Посмотри же, ифрит, как возбудивший зависть простил завистника! Ведь тот сначала завидовал ему, причинял ему вред и дошел до того, что приехал к нему и сбросил в колодец, желая убить, но монах не воздал ему за зло умышленное, а простил и отпустил».

И я заплакал перед ифритом горьким плачем, которого нет сильнее, и произнес:

Отпускай преступным: всегда мужи разумные

Одаряли злого прощением за дела его нечистые.

Я объял проступки все полностью и свершил их все,

Обойми же ты все виды прощенья — будь милостив,

И пусть тот, кто ждет себе милости от высшего,

Отпускает низшим проступки их и прощает нас.

«Чтобы тебя убить или простить, — сказал ифрит, это нет! Я непременно заколдую тебя!» — и он оторвал меня от земли, и взлетел со мною на воздух, так что я увидел под собой землю, как чашку посреди воды. Потом поставил меня на гору и, взяв немного земли, побормотал над нею, поколдовал и, осыпав меня ею, воскликнул: «Перемени этот образ на образ обезьяны!».

С того времени я сделался обезьяной столетнего возраста. И, увидев себя в этом гадком образе, заплакал по самому себе, но все же решил быть стойким против несправедливости судьбы, ибо знал, что время не благоволит никому. И я спустился с горы вниз, и увидел широкую равнину, и шел до конца месяца, и путь мой привел меня к берегу соленого моря. Там простоял я некоторое время и увидел корабль посреди моря. Ветер благоприятствовал ему, и он шел к берегу. Укрывшись за камнем на краю берега, я подождал, пока тот не достиг берега, и взошел на него. Но один из едущих воскликнул: «Уведите от нас этого злосчастного!», — и капитан ответил: «Мы его убьем». А тот, другой, вскричал: «Я убью его вот этим мечом!».

И испугался я так, что схватил капитана за полу и заплакал горько, и мои слезы потекли, и капитан сжалился надо мною, сказав: «О купцы, эта обезьяна прибегла к моей защите, я не дам убить ее. Отныне она под моим покровительством, и пусть никто ее не беспокоит и не досаждает ей». Так капитан стал обращаться со мной милостиво, и, что бы он ни говорил мне, я понимал и исполнял все приказания его. И я служил на корабле, и капитан полюбил меня. Ветер благоприятствовал кораблю пятьдесят дней, пока мы не пристали к большому городу, где было множество людей, число которых может счесть только Аллах. И в тот час, когда корабль наш остановился, к нам явились подданные царя города и поднялись на наше судно, и поздравили купцов с благополучием, и сказали: «Наш царь поздравляет вас с благополучием и посылает вам этот свиток бумаги. Пусть каждый из вас напишет на нем одну строчку».

А дело было в том, что у царя умер визирь-чистописец, и султан поклялся великими клятвами, что сделает визирем лишь того, кто напишет таким же почерком, как почивший чистописец. И они подали купцам бумажный свиток длиной в десять локтей и шириной в локоть, и каждый, кто умел писать, написал, до последнего. Тогда и я поднялся, будучи в образе обезьяны, и вырвал свиток у них из рук, а они испугались, что я порву его, и стали меня гнать криками, но я сделал знак, что умею писать! И капитан повелел своим людям: «Пусть пишет; если станет царапать, мы его прогоним от нас, а если напишет хорошо, я сделаю его своим сыном. Истинно, я не видел обезьяны понятливее, чем эта». Тогда я взял калам[22] и, набрав чернил из чернильницы, написал почерком рика такое двустишие:

Судьбою записаны милости знатных,

Твоя ж не написана милость досель.

Так пусть же Аллах не лишит нас тебя —

Ведь милостей всех ты и мать, и отец.

И я написал почерком рейхани:

Перо его милостью объемлет все области,

И все охватил миры своею он щедростью.

Нельзя Нил египетский сравнить с твоей милостью,

Что тянется к странам всем рукой с пятью пальцами.

И почерком судье я написал:

Всяк пишущий когда-нибудь погибнет,

Но все, что пишут руки его, то вечно.

Не вздумай же ты своею писать рукою

Другого, чем то, что рад ты, воскреснув, видеть.

И еще я написал почерком несхи:

И когда пришла о разлуке весть, нам назначенной

Переменой дней и судьбой, всегда превратной,

Обратились мы к устам чернильницы, чтоб сетовать

На разлуки тяжесть концами острых перьев.

И дальше я написал почерком тумар:

Халифат не вечен для правящих, поистине,

А коль споришь ты, скажи мне, где первые?

Благих поступков сажай посевы в делах своих;

Коль низложен будешь, посевы эти останутся.

И почерком мухажик я написал:

Открывши чернильницы величья и милостей,

Налей в них чернила ты щедрот и достойных дел.

Пиши же всегда добром, когда только можешь ты,

Тогда вознесешься ты высоко пером своим.

Потом я подал им свиток, и они написали каждый по строчке, а после этого невольники взяли свиток и отнесли к дарю. И султан посмотрел на свиток, ничей почерк ему не понравился, кроме моего, тогда сказал он присутствующим: «Отправляйтесь к обладателю этого почерка, посадите его на мула и доставьте его с музыкой. Наденьте на него драгоценную одежду и приведите его ко мне». Услышав эти слова, все улыбнулись, а царь разгневался и закричал: «О проклятые, я отдаю вам приказание, а вы надо мной смеетесь!» Тогда подданные отвечали: «О царь, нашему смеху есть причина». «Какая же?» — спросил он, и те ответили: «О царь, ты велел нам доставить к тебе того, кто написал этим почерком, но дело в том, что так написала обезьяна, а не человек, и она у капитана корабля». «Правда ли то, что вы говорите?» — спросил царь, и подданные ответили: «Да, клянемся твоей милостью!». И царь удивился их словам, и затрясся от восторга, и воскликнул: «Я хочу купить эту обезьяну у капитана!».

Потом он послал на корабль гонца, а с ним мула, одежду и музыку, — и сказал: «Непременно наденьте на него эту одежду, посадите на мула и доставьте его с корабля!». И те повиновались и взяли меня у капитана. И люди оторопели, и город перевернулся из-за меня вверх дном, и все стали на меня смотреть.

А когда меня привели к царю, и он меня встретил, я поцеловал трижды землю меж его рук. Он приказал мне сесть, и я присел на колени, и все присутствующие люди удивились моей вежливости, а больше всех изумился царь. Потом царь приказал народу уйти, и все удалились. Остался только я, его величество царь, евнухи и маленький невольник. Царь отдал приказание, и тотчас подали скатерть кушаний, и было на ней все, что скачет, летает и спаривается в гнездах: куропатки, перепелки и прочие виды птиц. Султан сделал мне знак, чтобы я ел с ним, и я поднялся и поцеловал перед ним землю, а потом сел и принялся есть. Затем скатерть убрали, я семь раз вымыл руки и, взяв чернильницу и калам, написал такие стихи:

Постой хоть недолго ты у табора мисок,

И плачь об утрате ты жаркого и дичи.

Поплачь о ката[23] со мной, — о них вечно плачу я —

О жареных курочках с размолотым мясом!

О, горесть души моей о двух рыбных кушаньях!

Я ел на лепешке их из плотного теста.

Аллаха достоин вид жаркого! Прекрасен он,

Когда обмакнешь ты жир в разбавленный уксус,

Коль голод трясет меня, всегда поглощаю я

С почтеньем пирог мясной — изделье искусных.

Когда развлекаюсь я и ем, я смущен всегда

Убранством и семенами столов и посуды.

Терпенье, душа! Судьба приносит диковины,

И если стеснит она, то даст облегченье.

Потом я поднялся и сел поодаль. Царь посмотрел на то, что я написал, и, прочтя, удивился, и воскликнул: «О, диво! У этой обезьяны такое красноречие и почерк! Клянусь Аллахом, это самое диковинное диво!». Затем царю подали особый напиток в стеклянном сосуде, он сделал глоток из него и протянул мне, и я поцеловал землю и выпил, и написал на сосуде:

Был огнями сжигаем я на допросе,

Но в несчастье нашли меня терпеливым.

Потому-то всегда в руках меня носят

И прекрасных уста меня лобызают.

И еще:

Похищает свет утра мрак, дай же выпить

Мне напитка, что ум людей отнимает.

Я не знаю — так ясен он и прозрачен, —

Он ли в кубке, иль кубок в нем пребывает.

И царь прочитал стихи, и вздохнул, и воскликнул: «Если б подобная образованность была у человека, он, верно, превзошел бы людей своего века и времени!» — потом пододвинул ко мне шахматную доску и спросил: «Не хочешь ли сыграть со мной?». И я сделал головой знак: «Да», — а подойдя, расставил шахматы и сыграл с царем два раза, и победил его, отчего ум царя смутился. После я взял чернильницу и калам и написал на доске такое двустишие:

Целый день два войска в бою жестоком сражаются,

И сраженье их все сильней кипит и жарче.

Но лишь только мрак пеленой своей их окутает,

На одной постели заснут они вместе.

И когда царь прочитал написанное, то изумился и пришел в восторг так, что его охватила оторопь, и он сказал евнуху: «Пойди к твоей госпоже Ситт-аль-Хусн и скажи, что царь желает, чтобы она пришла и посмотрела на эту удивительную обезьяну». И евнух скрылся, а скоро вернулся вместе с царевной. Она же, посмотрев на меня, закрыла лицо и сказала: «О батюшка, как могло быть приятно твоему сердцу прислать за мной, чтобы показать меня мужчинам?».

«О Ситт-аль-Хусн, — сказал царь, — со мною никого нет, кроме маленького невольника и евнуха, который воспитал тебя, а я — твой отец. От кого же ты закрываешь свое лицо?». И она отвечала: «Эта обезьяна — юноша, сын царя, и отца его зовут Эфтимарус, владыка Эбеновых островов. Его заколдовал ифрит Джирджис из рода Иблиса, убивший его жену, дочь царя Эфитамуса. И тот, про кого ты говоришь, что он обезьяна, на самом деле муж, ученый и разумный». Царь удивился словам своей дочери и посмотрел на меня, и спросил: «Правда ли то, что она говорит про тебя?» — и я кивнул головою: «Да», — и заплакал. «Откуда же ты узнала, что он заколдован?» — спросил царь свою дочь, и та рассказала: «Когда я была маленькая, со мной рядом жила одна старуха, хитрая колдунья, которая научила меня искусству колдовать, и я его хорошо запомнила и усвоила. Я заучила сто семьдесят способов из способов колдовства, и малейшим из этих способов могу перенести камни твоего города на гору Каф и превратить его в полноводное море, а обитателей его обратить в рыб посреди него». Услышав такие слова, царь воскликнул: «О дочь моя, заклинаю тебя жизнью, освободи этого юношу, и я сделаю его своим визирем, ибо это юноша умный и проницательный», а царевна отвечала: «С любовью и охотой».

И взяла она в руку нож, на котором были написаны еврейские имена, и начертила им круг посреди залы, а внутри написала имена и заклинания, и поколдовала, читая слова понятные и слова непонятные, и через минуту покрылся мир над нами мраком. А потом спустился к нам ифрит в своем виде и обличье, и руки у него были как вилы, а ноги — как мачта, и глаза — как две огненные искры. И мы испугались его, а царевна воскликнула: «Нет ни приюта тебе, ни уюта!». Тогда ифрит принял образ льва и закричал ей: «О обманщица, ты нарушила клятву и обет! Разве мы не поклялись друг другу, что не будем мешать один другому?».

«О проклятый, и для подобного тебе у меня будет клятва?» — отвечала царевна. И ифрит вскричал: «Получи то, что пришло к тебе!» — и разинул свою львиную пасть и ринулся на девушку. Но она поспешно взяла волосок из своих волос, потрясла его в руке и пошевелила над ним губами, и волос превратился в острый меч. Тогда ударила она льва, и он разделился на две части. И голова его превратилась в скорпиона, а женщина обратилась в большую змею и ринулась на этого проклятого, и между ними завязался жестокий бой. Потом скорпион превратился в орла, а змея — в ястреба, и полетел ястреб за орлом, и преследовал его некоторое время, но орел сделался черным котом, и девушка превратилась в полосатого волка, и бились они долго во дворце.

И увидел кот, что он побежден, и превратился в большой красивый гранат, и упал в середину водоема, бывшего во дворце. А когда волк подошел к нему, гранат взвился в воздух и упал на плиты дворца, и разбился, и все зернышки рассыпались по одному так, что земля во дворце стала полна зернышек граната. Встряхнулся волк и превратился в петуха, который стал склевывать зернышки и почти ни одного не оставил, но по предопределенному велению одно все же притаилось у края водоема. И петух принялся кричать и хлопать крыльями, и делал нам знаки клювом, но мы не понимали, что он говорит, а потом закричал на нас криком, от которого нам показалось, что дворец опрокинулся на нас, и стал кружить по всему полу дворца. Увидев зернышко, притаившееся у края водоема, он ринулся на него, чтобы склевать, но зернышко вдруг метнулось в воду и, обратившись в рыбу, скрылось в глубине воды. Тогда петух принял вид огромной рыбы и нырнул за рыбкою, и скрылся на некоторое время, а потом мы услышали крики, вопли, и перепугались сильно.

И появился ифрит, подобный языку пламени, и разевал он рот, из которого выходил огонь, и из глаз и носа его шли огонь и дым. Девушка же вышла, подобная громадному огненному углю, и она сражалась с ним некоторое время, и огонь сомкнулся над ними, и дворец наполнился дымом. Мы скрылись в дыму и хотели погрузиться в воду, опасаясь сгореть и погибнуть. Тогда царь воскликнул: «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, Высокого, Великого! Поистине, мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся! О, если бы мы не возложили на нее подобного ради освобождения этой обезьяны, не было горя этого великого! Небывалой тяготой обременили мы душу ее этой битвой с проклятым ифритом! Не одолеть его всем ифритам, существующим на земле! О, если бы мы не знали этой обезьяны! Да не благословит Аллах ее и час ее появления! Мы хотели сделать добро ради Великого Аллаха и освободить этого несчастного от чар, и нас постигло сердечное мучение!».

А что до меня, то язык был у меня связан, и я не мог ничего сказать царю. Но не успели мы очнуться, как ифрит закричал из-под огня и оказался подле нас в зале. Он дунул нам в лицо огнем, но девушка настигла его и подула ему в лицо, и в нас попали искры от них. Те, что были от нее, не повредили нам, а одна из его искр попала мне в глаз и выжгла его. И царю в лицо попала искра из его искр и сожгла ему половину лица и бороду, и нижнюю челюсть, и вырвала нижний рад зубов. А еще одна искра ифрита попала евнуху в грудь и сожгла его, умертвив его в тот же час и минуту, и мы убедились, что погибнем, и потеряли надежду на жизнь.

Но сквозь отчаяние свое мы вдруг услышали, как кто-то восклицает: «Аллах велик! Аллах велик! Он помог и поддержал, и покинул того, кто не принял веру Мухаммеда, месяца веры!». Оказалось, царевна сожгла ифрита, и он стал кучей пепла. И она подошла к нам и сказала: «Принесите мне чашку воды!». И ей принесли чашку, и она проговорила что-то, чего мы не поняли, а потом брызнула на меня водой и сказала: «Освободись, заклинаю тебя истиною истинного и величайшим именем Аллаха, и прими свой первоначальный образ».

Я встряхнулся и вдруг вижу, что стал человеком, каким был прежде, но только мой глаз пропал, а девушка воскликнула: «Огонь, огонь! О батюшка, я уже не буду жить! Я не привыкла биться с джиннами, а будь он из людей, я бы давно убила его. Силы покинули меня тогда, когда гранат рассыпался, и я подбирала зерна, но не нашла того зернышка, в котором был дух джинна. О, если бы я отыскала его сразу, он тотчас же умер бы. Но по воле судьбы и рока я не знала этого. И явился он, и у меня с ним был жестокий бой под землею, в воде и в воздухе. Всякий раз, как я открывала над ним врата колдовства, он тоже открывал врата надо мною, покуда не открыл врат огня, а мало кто спасается, когда открываются над ним врата огня. Сама судьба помогла мне против него, и я сожгла его раньше себя, предложив ему прежде принять веру ислама. А что до меня, я умираю, и да будет Аллах для вас моим преемником».

И она стала взывать к Аллаху о помощи, непрестанно призывая огонь на помощь, и вдруг темные искры поднялись к ее груди и распространились до лица. Тогда она заплакала и воскликнула: «Свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха, и что Мухаммед — посланник Аллаха!». Мы смотрели на нее и вдруг увидели, что стала она кучею пепла рядом с пеплом от ифрита. И мы опечалились о ней. О как мне хотелось быть на ее месте, чтобы не видеть, как это прекрасное лицо, сделавшее мне такое благо, превратилось в пепел! Но приговор Аллаха неотвратим.

И когда царь увидел, что его дочь обратилась в пепел, он вытащил остаток своей бороды, стал бить себя по лицу и разорвал на себе одежды от горя. И я сделал так же, как он, и мы заплакали о девушке. И подошли придворные и вельможи царства и увидели султана в состоянии небытия, а рядом — две кучи пепла. И они удивились и походили немного вокруг, а царь, когда очнулся, рассказал им, что случилось с его дочерью и ифритом. И стало это для них великим несчастьем. И закричали женщины и девушки во всем городе. И оплакивали царевну семь дней.

Царь приказал выстроить над прахом своей дочери большой купол, и под ним зажгли свечи и светильники, а пепел ифрита развеяли по воздуху, чтобы проклял его Аллах. После событий этих горестных царь заболел болезнью, от которой был близок к смерти, и его болезнь продолжалась месяц. Но потом поправился, и борода его снова выросла, и он призвал меня, говоря: «О юноша, мы проводили время в приятнейшей жизни, в безопасности от превратностей судьбы, пока ты к нам не явился. О если бы мы не видели тебя и не видели твоей гадкой наружности! Из-за тебя мы претерпели лишения жестокие: я лишился моей дочери, которая стоила сотни мужчин, и со мной случилось от огня то, что случилось — я лишился своих зубов, и евнух мой умер… А ни раньше, ни после этого мы ничего от тебя не видели. Но все от Аллаха — и нам, и тебе! Слава же Аллаху за то, что моя дочь освободила тебя и сама себя погубила! Но уходи, дитя мое, из моего города, достаточно того, что из-за тебя случилось. Все это было предопределено — и мне, и тебе. Так уходи же с миром, а если я еще раз увижу тебя, то убью без сожаления всякого».

И он закричал на меня, и я вышел от него, не веря в спасение и не зная, куда идти. Вспомнил я в сердце своем все, что случилось со мной: как разбойники оставили меня на дороге, как я от них спасся и как шел целый месяц и вошел в город чужеземцем, и встретился с портным и с женщиной под землею, и как спасся от ифрита, когда он нашел меня и вознамерился убить. И я вспомнил обо всем, что прошло в моем сердце, с начала до конца, и восхвалил Аллаха, и воскликнул: «Ценою глаза, но не души!».

А прежде чем выйти из города, сходил в баню, обрил себе бороду, надел черную власяницу и пошел наугад. Каждый день я плакал и размышлял о бедствиях, случившихся со мною, и о потере глаза. И всякий раз говорил такие стихи:

Всемилостивым клянусь, смущенья, сомненья нет,

Печали, не знаю как, меня окружили вдруг.

Я буду терпеть, пока терпенье само не сдаст;

Стерплю я, пока Аллах судьбы не решит моей.

Стерплю, побежденный, я без стонов и жалобы,

Как терпит возжаждавший в долине в полдневный зной.

И буду терпеть, пока узнает терпение,

Что вытерпеть горшее, чем мирра, я в силах был.

Ничто ведь не горько так, как мирра, но будет ведь

Еще более горько мне, коль стойкость предаст меня.

И тайна души моей — толмач моих тайных дум,

И тайное тайн моих — о вас мысли тайные.

И горы б рассыпались, коль бремя мое несли б,

И ветер не стал бы дуть, и пламя потухло бы.

И если кто скажет мне, что жизнь иногда сладка,

Скажу я: «Наступит день, что горше, чем мирры вкус».

И я скитался по странам, и приходил в города, и направился в Обитель Мира — Багдад, надеясь дойти до повелителя правоверных и рассказать ему, что со мной случилось. И пришел в Багдад сегодня вечером, и нашел моего первого брата стоящим в недоумении, и сказал ему: «Мир с тобой!». Мы побеседовали, а вскоре подошел к нам третий брат и сказал: «Мир с вами, я чужеземец», — и мы отвечали: «Мы тоже чужеземцы и пришли сюда в эту благословенную ночь». С той минуты мы пошли втроем, и никто из нас не знал истории другого. Судьба привела нас к этой двери, и мы вошли к вам. Вот какова моя история.

«Поистине, рассказ твой удивителен, — сказала госпожа жилища. — Пригладь себе голову и уходи своей дорогой». Но календер сказал: «Я не уйду, пока не услышу истории моих товарищей».

И тогда выступил вперед третий календер и сказал: «О благородная госпожа, моя история не такова, как история этих двоих! Нет! Моя история удивительнее и диковиннее. Из-за нее я обрил себе бороду и потерял глаз. Этих двоих поразила судьба и рок, я же своей рукой навлек на себя удар судьбы и заботу».

История третьего календера

Был я царем, сыном царя. И когда отец скончался, я взял власть после него и управлял, и был справедлив и милостив к подданным.

И была у меня любовь к путешествиям по морю на корабле, а город наш лежал посреди обширного моря, и вокруг были острова, большие и многочисленные. И было у меня пятьдесят кораблей торговых и пятьдесят кораблей поменьше, для прогулок, а также сто пятьдесят судов, снаряженных для боя и священной войны. Захотел я однажды посмотреть на острова, и вышел с десятью кораблями, взяв запасов на целый месяц, и ехал двадцать дней, а когда наступила одна из ночей, на нас подул столь сильный ветер, что на море поднялись большие волны, которые бились одна о другую. И мы отчаялись в жизни, утратили надежду на спасение, и покрыл нас густой мрак, и я воскликнул: «Недостоин похвалы подвергающийся опасности, даже если он спасется!». И мы стали взывать к Аллаху Великому, умоляя его о пощаде, а ветер все дул против нас, и волны бились, пока не показалась заря. Лишь тогда море успокоилось, а скоро засияло солнце. И мы приблизились к острову, и вышли на сушу, и приготовили себе поесть, и поели, а затем отдохнули два дня и еще двадцать дней держали путь по морю.

Но воды смешались перед нами и перед капитаном так, что он перестал узнавать места вокруг, и дозорному было велено: «Поднимись на мачту и осмотри море». И он повиновался, и влез на мачту и, посмотрев, сказал капитану. «О капитан, я видел справа от меня рыбу на поверхности воды, а на середине моря — то, что по временам кажется то черным, то белым». И, услышав слова дозорного, капитан ударил чалмой о землю и стал рвать себе бороду, восклицая: «Знайте, что мы все погибли, и никто из нас не спасется!».

И слезы потекли из глаз его, и все мы заплакали о себе. Тогда я спросил: «О капитан, расскажи нам, что видел дозорный». И отвечал капитан: «Знай, о господин мой, мы сбились с дороги в тот день, когда против нас поднялись волны. Ветер успокоился лишь на следующий день утром, и мы простояли два дня и заблудились в море, и с той ночи прошел уже двадцать один день, но нет ветра, который бы снова пригнал нас на верный путь. Завтра к концу дня мы достигнем горы из черного камня, которую называют Магнитная гора, потому что вода насильно влечет нас к ее подножию. Тогда наш корабль распадется на части, а все гвозди, которыми он сколочен, полетят к этой горе и пристанут к ней, ведь Аллах Великий вложил в магнитный камень тайну, отчего стремится теперь к нему все железное. Много железа в этой горе, а сколько — знает только Аллах Великий, потому что с древних времен об нее разбилось много кораблей. Там на горе вблизи моря стоит купол из желтой меди, утвержденный на десяти столбах, а на нем — статуя медная: восседает на коне всадник с медным копьем в руке и свинцовой доской на груди, на которой вырезаны имена и заклинания. И губит людей, о царь, — говорил капитан, — тот самый всадник, сидящий на коне. И освобождение наступит только тогда, когда всадник будет повержен с него».

Потом капитан заплакал горьким плачем, и мы убедились, что погибаем несомненно. И каждый из нас простился со своими друзьями и сделал завещание. В ту ночь не заснул никто, а когда настало утро, мы стали стремительно приближаться к этой горе, и воды силой влекли нас к ней. А когда корабль оказался у самого подножия её, то распался на доски, оттого что все железо и гвозди, бывшие в нем, вылетели и, устремившись к магнитному камню, застряли в нем. До самой ночи кружило нас вокруг горы, и некоторые утонули, а другие спаслись, но большинство погибло, и даже спасшиеся не знали друг о друге, так как волны и ветер жестокий унесли всех в разные стороны.

Что до меня, то Аллах Великий возжелал, чтобы я нашел спасение, ибо угодны были ему мои несчастья, пытки и испытания. Когда корабль разлетелся, я поймал одну доску и плыл на ней, пока ветер не прибил меня к горе вплотную. Там я нашел дорогу, пробитую в камне наподобие лестницы, ведущей к самой вершине. И тогда я произнес имя Аллаха Великого, и воззвал к нему, и умолял его, и цеплялся за выбоины в горе, а когда немного поднялся, Аллах соизволил, чтобы ветер утих в тот же час, и помог мне достичь вершины целым и невредимым. Путь у меня был только один — к куполу, и я был крайне обрадован своему спасению.

Войдя под купол, я совершил омовение и молитву в два раката[24], благодаря Аллаха за спасение от смерти. А потом, уставший, я задремал под куполом и услышал сквозь сон, как кто-то говорит: «О ибн Хадыб, когда проснешься от сна, копай у себя под ногами: найдешь лук из меди и три свинцовые стрелы с написанными на них заклинаниями. Возьми их и стреляй во всадника, который на куполе! Избавь людей от этого великого бедствия! Когда ты метнешь стрелу во всадника, он низвергнется в море, а лук его упадет около тебя, тогда возьми его и зарой в том месте, где стоит конь. И помни, едва ты сделаешь это, море выступит из берегов и поднимется, и станет вровень с горой, а на нем появится челнок, в котором будет ждать тебя человек из меди, но не тот, что восседал на коне. Он подъедет к тебе с веслом в руке. Садись в челнок и не произноси имени Великого Аллаха, покуда он будет везти тебя. А медный человек станет грести и проедет десять дней, пока не доставит тебя в Море Безопасности. Там ты сможешь отыскать кого-нибудь, кто приведет тебя в твою страну. И все это тебе удастся, если ты не назовешь имени Аллаха».

И потом я пробудился от сна, с живостью встал и сделал так, как велел голос. И выстрелил во всадника, и сбросил его в море, и его лук упал возле меня, и я взял лук и зарыл его. Тогда море взволновалось и поднялось, и встало вровень с горой, и сравнялось со мною. Не прошло и минуты, как посреди моря показался челнок, который шел ко мне — и я восхвалил Великого Аллаха. Когда же челнок доплыл до меня, я увидал человека из меди, на груди которого была свинцовая доска с вырезанными на ней именами и заклинаниями. И я вошел в челнок молча, не говоря ничего. А человек греб первый день и другой, и третий, и до конца десяти дней, пока я не увидел Острова Спасения. Великая радость заполнила мне сердце, и оттого я помянул Аллаха, восклицая: «Во имя Аллаха! Нет бога, кроме Аллаха! Аллах велик!».

И едва я сделал это, медный человек выбросил меня в море, а потом возвратился и повернул обратно. И я продолжил свой путь вплавь, и плыл весь этот день до ночи. И руки мои утомились, и плечи устали, и я обессилел, ведь к тому же все время был в опасности. Тогда произнес я исповедание веры и убедился, что умру, но в то мгновение море заволновалось от ветра, и ко мне подошла волна великая, словно большая крепость, и подняла меня и выкинула, так что я оказался на суше, ибо Аллаху было так угодно. И я поднялся, и выжал свою одежду, и высушил ее, и разостлал на земле, и проспал ночь, а когда наступило утро, встал и осмотрелся, куда мне пойти. Я увидел рощу и обошел ее вокруг и поперек. Оказалось, что место, где я нахожусь — небольшой остров, и море окружает его. И я воскликнул: «Всякий раз, как спасусь от беды, попадаю в еще большую!».

И пока я раздумывал о своем деле, желая смерти, на горизонте показался корабль с людьми, который направлялся к острову, куда выкинула меня волна судьбы. Тогда я поднялся и залез на дерево, а корабль пристал вплотную к берегу, и с него сошли десять рабов с заступами. Дойдя до середины острова, они разрыли землю, откопали опускную дверь и, подняв ее, открыли вход в подземелье, а после вернулись на корабль и стали переносить оттуда хлеб, муку, масло, мед, скотину и утварь, необходимую для жилья. До тех пор рабы ходили на судно и обратно, перенося припасы с корабля в подземелье, пока не перенесли туда все, что только было на корабле, а после сошли на берег, неся с собою одежды что ни на есть лучшие. И был посреди них старик, который прожил сколько прожил, и судьба потрепала его, но пощадила. И был он точно мертвый и брошенный, в голубой тряпке, которую продували ветры с запада и востока, как сказал о нем поэт:

Потряс меня рок и как потряс-то! —

Ведь року присуща мощь и сила.

Я раньше ходил, не утомляясь,

Теперь не хожу и утомлен я.

И руку старца держал в своей руке прекрасный юноша, вылитый в форме красоты и блеска, и совершенства, так что прелесть его вошла в поговорку. И он был подобен свежей ветке, и чаровал все сердца своей красотой, а умы похищал своей нежностью, как сказал о нем поэт:

Когда красу привели бы, чтоб с ним сравнить,

В смущенье бы опустила краса главу.

И если б ее спросили: «Видала ли ты

Подобного?» — то сказала бы: «Такого? Нет!»

И до тех пор они шли, пока не достигли двери в подземелье, и скрылись все в нем на час или больше. А потом наверх поднялись рабы и старик, но юноши не было среди них. И рабы опустили дверь, как было до прихода их, и вместе со старцем сошли на судно и исчезли с моих глаз. Когда же корабль отчалит от берега, я спустился с дерева, и, подойдя к тому месту, стал разрывать землю и переносить ее в сторону от заваленной двери. Я терпеливо трудился, пока не очистил дверь, и оказалось, что она деревянная, шириной с камень мельничного жернова. И я поднял ее, и под нею оказалась каменная сводчатая лестница. Это удивило меня, и я решил спуститься вниз, а когда дошел до конца ее, увидел помещение, чистое и устланное всевозможными коврами и шелковыми подстилками. Тот юноша сидел на высоком седалище, опершись на круглую подушку, в руках у него было опахало, и перед ним стояли благовония и цветы. Был он один.

При виде меня лицо юноши пожелтело, а я приветствовал его и сказал: «Успокой свою душу и умерь свой страх: тебе не будет вреда! Я человек, как и ты, и сын царя, и судьба привела меня к тебе, чтобы я развлек тебя в твоем одиночестве. Какова твоя история, что произошло с тобой, отчего ты поселился под землею один?».

Убедившись, что я из его породы, юноша обрадовался, и краска возвратилась к лицу его. Он велел мне приблизиться и сказал: «О брат, история моя удивительна! Мой отец торговец драгоценными камнями. Есть у него и товары, и рабы, и невольники-торговцы, которые ездят для него на кораблях с товарами в самые отдаленные страны. Есть у него и караваны верблюдов, и большие деньги. Но мой отец никогда не имел ребенка. А однажды увидал во сне, что у него родится сын, но жизнь его будет короткой. И он проснулся, крича и плача, а на следующую ночь моя мать понесла, и отец отметил время зачатия. Когда дни беременности кончились, она родила меня. И отец обрадовался, и устроил пиры, и стал кормить бедных и нуждающихся, так как я был послан ему в конце его жизни. Беспокоясь о судьбе моей, он собрал звездочетов, и времяисчислителей, и мудрецов того времени, и знатоков рождений и гороскопов, и они исследовали положение звезд в день моего рождения, и сказали отцу: «Твой сын проживет пятнадцать лет, и ему угрожают опасности, но если он от них спасется, то будет жить долго. А причина поджидающей его смерти в том, что в Море Гибели есть магнитная гора, на которой стоит конь и всадник из меди, а на груди всадника свинцовая доска. И когда всадник упадет с коня, твой сын умрет через пятьдесят дней после этого от руки того, кто собьет всадника. И это царь, и зовут его Аджиб ибн Хадыб».

И мой отец сильно огорчился. Он воспитывал меня наилучшим образом, пока я не достиг пятнадцати лет, а десять дней тому назад до него дошла весть, что всадник упал в море и что повергшего его в пучину морскую зовут Аджиб, сын царя Хадыба. Мой отец испугался, что я буду убит, и перевез меня в это место. Вот моя история и причина моего одиночества».

Услышав эту историю, я изумился и сказал про себя: «Это все я сделал! Но клянусь Аллахом, я никогда его не убью», — и уверил его: «О господин мой, да избавишься ты от болезни и гибели! Если захочет Аллах Великий, ты не увидишь заботы, огорчения и расстройства. Я буду жить у тебя, и прислуживать тебе, а потом возвращусь своей дорогой, после того как пробуду с тобой эти дни».

И мы просидели за беседой до ночи, а потом я встал, зажег большую свечу и заправил светильник, и мы сидели, поставив сначала кое-какую еду. Потом я встал и поставил сладости, и мы лакомились и сидели, беседуя друг с другом, пока не прошла большая часть ночи. Тогда юноша лег, я укрыл его и сам тоже лег, а наутро поднялся и нагрел немного воды, и осторожно разбудил юношу, а едва он проснулся, я принес ему горячую воду. Он вымыл лицо и сказал: «Да воздастся тебе за это благом, о юноша! Клянусь Аллахом, когда я спасусь от того, чье имя Аджиб ибн Хадыб, я заставлю моего отца вознаградить тебя. Если же я умру, мир тебе от меня».

«Да не наступит день, когда тебя поразит зло, и да назначит Аллах мой день раньше твоего дня!» — ответил я и подал еды. И мы поели, и я зажег ему куренья, и он надушился, а после этого я сделал для него триктрак, и мы стали играть. Потом поели сладкого и продолжили играть до ночи, а тогда я зажег свечи и подал ему, и сидел подле него, беседуя с ним, пока от ночи осталось мало. Юноша лег, я укрыл его и тоже лег. И так продолжалось дни и ночи. В сердце моем возникла любовь к юноше, и я забыл свою заботу и сказал в душе: «Солгали звездочеты! Клянусь Аллахом, никогда не убью его».

Так я служил ему, и разделял его трапезы, и беседовал с ним до истечения тридцати девяти дней, а в ночь на сороковой день юноша обрадовался и сказал: «О брат мой, слава Аллаху, который спас меня от смерти, и это случилось по твоему благоволению и по благословению твоего прихода. Я прошу Аллаха, чтобы он вознаградил тебя и твою землю! Прошу тебя, о брат мой, нагрей мне воды, я умоюсь и вымою себе тело». «С любовью и охотой», — ответил я и нагрел ему воды в большом количестве, и внес ее к юноше, и хорошо вымыл ему тело мукой волчьих бобов, и натер его, и прислуживал ему, и переменил ему одежду, и постлал для него высокую постель. Тогда юноша подошел и кинулся на постель, сказав: «О брат мой, отрежь нам арбуза и полей его соком сахарного тростника».

Я вошел в кладовую и нашел хороший арбуз, который лежал на блюде. Нужно было разрезать его, и я спросил юношу: «О господин мой, нет ли у тебя ножа?» — а тот ответил: «Вот он, над моей головой, на той верхней полке». И я торопливо встал и взял нож, схватив его за конец, а, когда стал спускаться назад, моя нога споткнулась, и я свалился на юношу с ножом в руке. И сообразно тому, как было написано в безначальности, нож вонзился юноше в сердце, и он тотчас же умер.

И когда он закончил свой срок, я понял, что убил его, и испустил громкий крик, стал бить себя по лицу и разорвал на себе одежду и воскликнул: «Поистине, мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся!». О мусульмане, одна только ночь оставалась этому юноше до истечения опасного срока, о котором говорили звездочеты и мудрецы, и предел жизни этого красавца должен был наступить от моей руки! О, если бы мне не резать этого арбуза! Это поистине бедствие и печаль! Но пусть Аллах свершает дело, которое решено!

Когда я осознал, что убил его, то встал и поднялся по лестнице, и насыпал обратно землю, и окинул глазами море, и увидел корабль, рассекавший море и направлявшийся к берегу. Я испугался и сказал: «Сейчас они придут и найдут их дитя убитым. Эти люди узнают, что я убил его, и убьют меня несомненно!». Тогда я подошел к высокому дереву и влез на него, и закрылся его листьями, но едва успел усесться на верхушке, как появились рабы и с ними дряхлый старик, отец юноши. Они подошли к тому месту и, сняв землю, нашли дверь и спустились, и увидели, что юноша лежит, и его лицо сияет после бани, и одет он в чистое платье, и нож воткнут ему в грудь. И они закричали, и заплакали, и стали бить себя по лицу, и взывать о горе и бедствии. На долгий час старец лишился сознания, и, рабы подумали, что после своего сына он не будет жить.

Они завернули юношу в его одежды и накинули на него шелковый плащ, затем вышли к кораблю, и старец шел позади них. Увидав своего сына лежащим, он упал на землю и в отчаянье посыпал голову прахом, и бил себя по лицу, и вырвал себе бороду. Он подумал о смерти своего сына и заплакал еще сильнее, а вскоре лишился чувств. Тогда один из рабов поднялся и принес кусок шелковой материи, и старика положили на скамью и сели у него в головах. Все это время я сидел на дереве над их головой и смотрел, что происходит. И сердце мое поседело, прежде чем стала седою моя голова, из-за забот и печалей, перенесенных мною. И я произнес:

Велики блага тайные Аллаха,

Что скрыты от ума мужей разумных.

Как много дел тебе противны утром,

А вечером они приносят радость!

Как часто нам легко вслед за мученьем!

Так облегчи же грусть больного сердца!

И старец оставался без сознания, пока не приблизился закат. А потом он очнулся, и, увидев своего сына, с которым случилось то, чего все опасались, он стал бить себя по лицу и по голове, произнося:

Разлукой с любимыми все сердце истерзано,

И слезы из глаз моих струятся потоками.

Далеко желанное ушло, о печаль моя,

Что ныне придумаю? Скажу что? Что сделаю?

О, если б не видел я ни разу возлюбленных!

Владыки мои, как быть? — Стеснились пути мои,

И как мне утешиться утехой, когда взыграл

Огонь страсти в душе моей и ярко пылает там?

О, если бы с ними я искал своей гибели!

Меж мною и ими связь, которую нельзя порвать.

Аллахом молю тебя, доносчик, помягче будь!

И пусть единение меж нами продлится век.

Как было прекрасно нам, когда единил нас дом,

И жили в блаженстве мы четой неразлучною,

Пока не сразила нас стрела расставания.

А кто может вынести стрелу расставания?

Когда поразило нас в любимом несчастие,

В едином во дни его, исполненном прелести,

Сказал я, а речь судьба уж раньше промолвила:

«О, если б, дитя мое, не кончился жизни срок!»

Каким бы путем тебя мне встретить немедленно?

Душой я бы выкупил тебя, если б приняла.

И если скажу: «Он солнце», — солнце заходит ведь.

А если скажу: «Луна», — луна ведь зашла уж.

О, грусть по тебе моя! О, горе от рока мне!

Нет жизни мне без тебя, так что ж развлечет меня?

В тоске по тебе отец погиб твой; с тех пор как ты

Повергнут кончиною, стеснились пути мои.

И взоры завистников упали на нас в сей день.

Пусть тем же воздастся им! Как скверны поступки их!

Он издал крик, от которого дух его расстался с телом, и рабы закричали: «Увы, наш господин!» — и посыпали себе головы землей, и еще сильнее заплакали. И они положили своего господина на корабле рядом с сыном и, распустив на судне паруса, скрылись с моих глаз. Тогда я слез с дерева и спустился в подземелье, и стал думать о юноше. Мой взгляд упал на некоторые из его вещей, и я произнес такое стихотворение:

Я таю в тоске, увидев слезы любимых,

На родине их потоками лью я слезы.

Прошу я того, кто с ними судил расстаться,

Чтоб мне даровал когда-нибудь он свидание.

Потом я вышел из подземелья и днем ходил по острову, а ночью спускался в помещение. И прожил на острове таким образом с месяц, глядя на тот его конец, что лежал к западу. И всякий раз, как проходил день, море становилось мельче, пока на западной стороне не стало мало воды и прилив ее не прекратился. Когда же месяц прошел до конца, море с той стороны высохло, и я обрадовался и убедился в спасении. И, войдя в оставшуюся воду, я вышел на берег материка и нашел там кучи песка, в котором ноги верблюда погрузились бы по колено. Укрепив молитвами свою душу, я пересек эти пески и увидел огонь, блестевший издалека ярким пламенем. И путь мой устремился туда, и, надеясь там найти облегчение, я произнес:

Надеюсь, что, может быть, судьба повернет узду

И благо доставит мне — изменчиво время! —

И помощь в надеждах даст и нужды свершит мои,

Ведь вечно случаются дела за делами.

Я пошел на огонь, и, подойдя чуть ближе, обнаружил, что это дворец. Ворота его были из желтой меди, и, когда над ними засияло солнце, дворец засветился издали, и мне показалось, что это огонь.

И обрадовался я, увидев его, и сел напротив ворот, но даже не успел расположиться, как появились десять юношей, одетых в роскошные платья, а с ними седой и древний старик. И я подивился их виду и тому, что все были одинаково кривы на правый глаз. Встретив меня, юноши пожелали мне мира и спросили, что со мной случилось и какова моя история. И я рассказал им, какие бедствия исполнились в жизни моей. Они изумились моему рассказу и позвали с собой, и привели во дворец. Я увидел внутри десять лож, расположенных вокруг, а постель и одеяло на каждом из них были голубые. Посередине стояло небольшое ложе, на котором, подобно остальным, все тоже было голубое. Мы вошли, и юноши поднялись на свои ложа, а старец взошел на то маленькое, стоявшее посередине, и сказал: «О юноша, живи в этом дворце и не спрашивай о том, что с нами и почему у каждого из нас нет правого глаза». Потом старец поднялся и подал каждому еду в особом сосуде и питье в отдельном кубке, и мне — в том числе, а после они сидели и расспрашивали меня об испытаниях, выпавших на мою долю, о том, что случилось со мной, и я рассказывал, покуда не прошла большая часть ночи.

А тогда юноши сказали: «О старец, не принесешь ли то, что нам назначено? Время уже пришло». Старец отвечал: «С любовью и охотой», и, поднявшись, вышел в кладовую, а возвратился, неся на голове десять блюд, каждое из которых было накрыто голубым покрывалом. Он подал блюдо каждому из юношей, затем зажег десять свечей и поставил их перед каждым, а после снял покрывала, под которыми оказался пепел, толченый уголь и сажа от котлов. И все юноши обнажили руки и заплакали, и застонали, и вычернили себе лица, и разорвали на себе одежду, и стали бить себя по лицу, и ударять себя в грудь, говоря: «Мы сидели, развалившись, но болтливость нам навредила!». И они продолжали это, пока не приблизилось утро. А тогда старец поднялся и нагрел воды, юноши вымыли себе лица и надели другие одежды, чем прежде.

И когда я увидел это, мой ум пропал, и мысли мои смутились, и мое сердце обеспокоилось, и я забыл о том, что случилось со мной, но не был в состоянии молчать, а сразу же заговорил с ними, спрашивая: «Зачем это, после того как мы веселились и устали? Вы, слава Великому Аллаху, в полном уме, а такие дела творят только одержимые. Заклинаю вас самым дорогим для вас, не расскажете ли вы, что случилось с вами и почему вы потеряли глаза и черните себе лица пеплом и сажей?»

Но они обернулись и сказали: «О юноша, пусть не обманывает тебя твоя молодость! Откажись от твоего вопроса», — а после поднялись, и я поднялся вместе с ними. Старец подал кое-какой еды, и, когда мы поели и блюда были убраны, они просидели, разговаривая, пока не приблизилась ночь.

Тогда старец поднялся и зажег свечи и светильники, и подана была еда и питье, и, окончив есть, мы просидели за разговорами и застольной беседой до полуночи, после чего юноши сказали старцу: «Подай то, что нам назначено, ибо пришло время». И тот поднялся и принес подносы с черным песком, и все было так же, как в первую ночь.

И я прожил у них в течение месяца, и каждую ночь они чернили себе лица пеплом, и мыли их, и меняли одежду, а я дивился этому, и мое беспокойство до того увеличилось, что я отказался от еды и питья. И сказал им: «О юноши, неужели вы не прекратите мои заботы и не расскажете, почему черните себе лица?». Но те ответили: «Сокрытие нашей тайны правильней». И я остался в недоуменье о делах их и не мог принимать ни еду, ни воду.

«Вы непременно должны рассказать мне о причине этого», — сказал я им, но они ответили: «В этом будет для тебя горе, так как ты станешь подобен нам». И я настаивал: «Это неизбежно должно быть, а не то пустите меня, я уеду от вас к моим родным и не стану смотреть на это. Ведь пословица говорит: “Быть вдали от вас лучше мне и прекрасней: не видит глаз — не печалится сердце”».

Тогда они зарезали барана, и ободрали его, и сказали мне: «Возьми эту шкуру с собой, залезь в нее и зашей на себе. К тебе прилетит птица, которую называют Рухх, и поднимет тебя, и положит на гору. А ты порви шкуру и выйди из нее, и тогда птица тебя испугается, и улетит, и оставит тебя. Потом пройди полдня, и увидишь перед собою дворец, диковинный видом. Войдя в него, ты достигнешь того, чего хочешь, ибо потому что мы вошли в этот дворец, мы и черним себе лица и потеряли глаз. А если станем тебе лишь рассказывать, то сказ затянется, ведь с каждым из нас случилась странная история, из-за которой был вырван правый глаз».

Я обрадовался, и они сделали со мной так, как сказали, и птица понесла меня и опустилась со мной на гору, и я вышел из шкуры и шел, пока не достиг дворца диковинного. В нем я увидел сорок невольниц, подобных лунам, смотрящий на которые не насытится. И, увидав меня, все они сказали: «Привет тебе и уют! Добро пожаловать, о владыка наш, мы уже целый месяц ожидаем тебя! Слава же Аллаху, который привел к нам того, кто достоин нас и кого мы достойны». Потом усадили меня на высокое седалище и сказали: «От сего дня ты наш господин и судья над нами, а мы твои невольницы и послушны тебе! Приказывай нам по твоему усмотрению».

И я удивился всему этому, а девушки принесли мне еды, и я поел с ними. Затем они подали вино и собрались вокруг меня. И пятеро из них встали и постлали циновку, и расставили вокруг нее много цветов и плодов, и закусок, а потом принесли к этому вина. Мы сели пить, и девушки взяли лютню да стали петь под нее, и чаша и блюда заходили между нами. Тогда меня охватила такая радость, что я забыл о заботах жизни земной и воскликнул: «Вот она, настоящая жизнь!».

И я пробыл с ними, пока не пришло время сна, тогда они сказали мне: «Возьми, кого выберешь из нас, чтобы спать возле тебя». И я взял одну из них, красивую лицом, с насурьмленными глазами и черными волосами, и слегка раскрытыми устами, и сходящимися бровями. Была она совершенна по красоте и походила на нежную ветвь или стебель базилика, и ошеломляла и смущала ум, подобно тому как поэт сказал о ней:

Сравнили мы с веткою ее лишь по глупости,

И свойства сравнить ее нельзя с газеленком нам.

Откуда возьмет газель прекрасная стан ее,

Откуда напиток тот медовый? Как чуден он!

И очи громадные, в любви смертоносные,

Влюбленных что в плен берут, убитых, измученных?

Люблю я любимую любовью язычества

Не диво, что любящий ведет как дитя себя.

И я повторил ей слова сказавшего:

На красоту лишь вашу взирает око мое теперь,

И ничто другое в душе моей не проносится.

Госпожа моя, лишь о страсти к вам ныне думаю,

И влюбленным в вас и скончаюсь я, и воскресну вновь!

И я проспал с нею ночь, лучше которой не видал. А утром она сводила меня в баню и вымыла меня, и одела в лучшие одежды. Потом другие девушки подали нам еду и напитки. Мы поели и попили, и чаши ходили между нами до ночи. А потом я выбрал другую из них, красивую чертами и с нежными боками, как сказал о ней поэт:

На персях возлюбленной я вижу шкатулки две

С печатью из мускуса — мешают обнять они.

Стрелами очей она охраняет их,

И всех, кто враждебен им, стрелою разит она.

И я проспал с ней прекраснейшую ночь до утра. Говоря кратко, целый год прожил я у них в приятнейшей жизни. А в начале следующего года девушки сказали мне: «О, если бы мы тебя не знали! Если ты нас послушаешь, в этом будет твое благополучие» — а после этих слов принялись плакать так, что я удивился и спросил: «Что случилось?» И они ответили: «Мы дочери царей, и живем здесь вместе уже много лет. Мы отлучаемся на сорок дней, после которых проводим целый год за едой, питьем, наслаждениями и удовольствиями, а потом снова отлучаемся. Таков наш обычай, и мы опасаемся, что когда нас не будет, ты ослушаешься нашего приказания. Вот, мы отдаем тебе ключи от дворца: в нем сорок сокровищниц; открой тридцать девять дверей, но берегись открыть сороковую, иначе расстанешься с нами». И я ответил: «Если в этом разлука с вами, то я никогда ее не открою».

Тогда одна из девушек подошла и обняла меня, и заплакала, и произнесла:

Клянусь я, когда бы мы, расставшись, сошлись опять.

Судьбы б улыбнулось нам лицо всегда мрачное.

И если глаза мои могли б посмотреть на вас.

Судьбе извинял бы я грехи ее прошлые.

И произнесла еще:

Когда подошла она проститься, душа ее

В союзе была в тот день со страстью и нежностью.

И горько заплакала она свежим жемчугом,

Моя же слеза — коралл, а все — ожерелье ей.

И, увидев, что она плачет, я воскликнул: «Клянусь Аллахом, я ни за что не открою дверь!» — и простился с нею, и они вышли и улетели, а я остался сидеть во дворце один.

Когда же подошел вечер, я открыл первый покой и вошел в него, и увидел там помещение, подобное раю, и в нем был сад с зеленеющими деревьями и спелыми плодами. Птицы в нем перекликались, и воды разливались. И мое сердце возвеселилось, и я стал ходить между деревьями и вдыхать запах цветов, и слушать пение птиц, прославлявших единого, могучего. И я увидел яблоки всех оттенков, от алеющих до желтоватых, как сказал поэт:

Это яблоко как бы двух цветов одновременно:

Цвета щек любимых и цвета тех, кого мучит страсть.

И я взглянул на айву и вдохнул ее аромат, издевающийся над запахом мускуса и амбры, и она была такова, как сказал поэт:

В айве заключаются для мира все радости,

И выше плодов она других, как известно,

По вкусу — вино она, как мускус — по запаху,

И цветом — как золото, кругла же — как месяц.

Потом посмотрел на абрикос, подобный отшлифованному яхонту, красота которого восхищает взор, а после вышел из этого покоя и запер дверь сокровищницы, как было. А назавтра открыл другую сокровищницу и, войдя в нее, увидел обширную площадь, где были большие пальмы и бежал поток, по краям которого стлались кусты роз, жасмина, майорана, душистого шиповника, нарцисса и гвоздики. И ветры веяли над этими цветами, и благоухание их разносилось направо и налево. Полное блаженство охватило меня, и я наслаждался до конца дня, а потом вышел и запер дверь сокровищницы, как было.

После этого я открыл дверь третьей сокровищницы и увидел там большую залу, выстланную разноцветным мрамором, драгоценными самоцветами и роскошными камнями. Были в ней клетки из райского дерева и сандала, в которых пели птицы: соловьи, голуби, дрозды, горлицы и певчие нубийки. И мое сердце возвеселилось, и забота моя рассеялась, и я проспал в этом месте до утра.

А потом я открыл дверь четвертой сокровищницы и очутился в большом помещении, где было сорок кладовых, наполненных камнями драгоценными: яхонты, топазы, изумруды и такие, которых не описать языком. И ум мой был ошеломлен, и я воскликнул: «Думаю, что таких вещей не найти даже в казне величайшего царя!». И тогда мое сердце возрадовалось, и забота моя прекратилась, и я воскликнул: «Теперь я царь своего века, и эти богатства, по милости Аллаха, принадлежат мне! И под моей властью сорок девушек, у которых нет, кроме меня, никого».

Так я не переставал ходить из помещения в помещение, пока не прошло тридцать девять дней. За это время я открыл все сокровищницы, кроме той, куда мне запретили входить.

А мое сердце тем не менее было занято этой сокровищницей. Ведь была она последней из сорока, и сатана, на мое несчастье, судил ее открыть. Недостало у меня терпения удержаться от этого, а ведь до условного срока оставался лишь один день. И я подошел к упомянутой сокровищнице и открыл дверь в нее, и вошел, и почувствовал благоухание, подобного которому никогда не вдыхал. И этот запах опьянил мой ум, и я упал и пролежал в обмороке с час. Но потом я укрепил свое сердце и вошел в сокровищницу, а там увидел, что пол усыпан шафраном и повсюду расставлены золотые светильники и цветы, пылающие светом и распространяющие запах мускуса и амбры. Там же я увидел две большие курильницы, каждая из которых была наполнена алоэ и амброй с медом, так что помещение пропиталось их ароматом. А еще я увидел, вороного коня, подобного мраку ночи, когда она стемнеет. Перед ним стояли две кормушки: одна из белого хрусталя с очищенным кунжутом, а другая, такая же, полная розовой воды с мускусом. И конь был оседлан и взнуздан, и седло его было из червонного золота. Увидев его, я подивился и сказал про себя: «За этим непременно должно быть скрыто великое дело!».

Сбил с пути меня сатана: и я вывел коня и сел на него, но он не тронулся с места, тогда я толкнул его ногой, но он по-прежнему не двинулся. И взял я плеть и ударил ею коня, и тот разом встал на дыбы, заржал и издал крик, подобный грохочущему грому, а потом, распахнув два крыла, полетел со мной и скрылся на некоторое время от взоров в выси небес. И он опустился со мною на крышу и сбросил меня, хлестнув по лицу своим хвостом и выбив тем самым мой правый глаз, который вытек мне на щеку.

Конь улетел от меня, а я спустился с крыши и нашел тех десять кривых юношей, которые теперь говорили мне: «Ни простора тебе, ни уюта!». И я ответил им: «Вот и стал я таким же, как вы; подайте и мне блюдо с сажей, чтобы я мог бы вычернить себе лицо, и позвольте мне сидеть с вами». Но они не приняли меня: «Клянемся Аллахом, ты не будешь сидеть у нас, уходи отсюда!» — вот с какими словами они прогнали меня. И мое положение стеснилось, и я стал размышлять о том, что произошло над моей головой.

Вышел от них я с печальным сердцем и плачущими глазами и говорил украдкой: «Я сидел, развалившись, но болтливость мне повредила!». И я обрил себе бороду и усы и пустился бродить по землям Аллаха, и Аллах предначертал мне благополучие, пока я не прибыл в Багдад, в сегодняшний вечер.

А здесь я нашел этих двоих, стоявших в недоумении, и поздоровался с ними и сказал: «Я чужеземец!». И они ответили: «Мы тоже чужеземцы!». И нас сошлось трое календеров, кривых на правый глаз.

Вот, о госпожа, моя история.

«Пригладь свою голову и уходи!» — сказала женщина, но календер воскликнул: «Не уйду, пока не услышу рассказа вот этих!» — и указал на халифа и его спутников. Тогда женщина обратилась к халифу, Джафару и Масруру, сказав им: «Рассказывайте нам вашу историю».

И Джафар выступил вперед и повторил ту историю, которую рассказал привратнице у входа, и, услышав этот рассказ, женщина сказала: «Я дарю вас друг другу».

И все вышли, и когда оказались в переулке, халиф спросил календеров: «О люди, куда вы теперь направитесь, когда заря еще не заблистала?». А те отвечали: «Клянемся Аллахом, о господин наш, мы не знаем, куда пойти». Тогда халиф предложил: «Идите переночуйте у нас!» — и повелел Джафару: «Возьми их и приведи ко мне завтра — мы запишем то, что случилось». И визирь повиновался, а халиф поднялся к себе во дворец, но сон не брал его в эту ночь. Лишь когда наступило утро, он сел на престол власти и после того как явились вельможи царства, обратился к Джафару с приказанием: «Приведи ко мне этих трех женщин, и собак, и календеров».

И Джафар исполнил и привел их пред лицо халифа. Когда женщины зашли за занавеску, визирь обратился к ним и сказал: «Мы простили вас за милость, которую вы оказали нам раньше, не зная вас, но теперь я вас осведомлю. Вы пред лицом пятого халифа из потомков аль-Аббаса[25], Харуна ар-Рашида, брата Мусы-аль-Хади, сына аль-Махди Мухаммеда, сына Абу-Джафара аль-Майсура, сына Мухаммеда, и брата Ас-Саффаха, сына Мухаммеда. Рассказывайте же одну только правду!».

И когда женщины услышали, что говорил Джафар от имени повелителя правоверных, старшая выступила вперед и сказала: «О повелитель правоверных, со мной была удивительная история. Вот она».

История первой девушки

Эта история, наверное, если бы написать ее иглами в уголках глаз, стала бы назиданием для поучающихся и наставлением для тех, кто принимает наставления.

Собаки, которых вы видели, — мои сестры. Нас было трое родных сестер по отцу и матери, а эти две девушки — от другой матери. Когда отец умер, все взяли свою долю наследства. А через несколько дней скончалась и матушка, оставив нам три тысячи динаров, так что каждая из дочерей взяла в наследство по тысяче динаров. Я была моложе их по годам, а сестры сделали приданое и вышли замуж, и они прожили некоторое время, а затем оба мужа собрали товары, каждый взял у своей жены тысячу динаров, и они все вместе уехали, бросив меня.

Их не было пять лет, и мужья их загубили деньги, и разошлись, оставив жен в чужих землях. А через пять лет старшая пришла ко мне в образе нищенки, одетая в рваное платье и грязный старый изар. Она была в гнуснейшем состоянии. И я даже не вспомнила ее сразу и не признала, но потом спросила: «Что означает это положение?». И она ответила: «О сестрица, в словах нет больше пользы! Калам[26] начертал то, что было суждено!». И я отправила ее в баню и надела на нее новую одежду, и сказала: «О сестрица, ты мне вместо матери и отца! Аллах благословил наследство, которое досталось мне с вами, и я его умножила и живу превосходно. Я и вы — одно и то же» — и оказала ей крайнюю милость. Она прожила у меня целый год, и сердца наши были в тревоге о третьей сестре. Прошло лишь немного времени, и она явилась в состоянии еще худшем, чем старшая. И я сделала ей больше, чем первой, и им достались деньги из моих денег.

Но через некоторое время они сказали мне: «О сестрица, мы хотим замуж! Нет у нас терпенья сидеть без мужа». А я ответила: «О глаза мои, нет добра в замужестве! Хорошего мужчину теперь редко найдешь, и я не вижу добра в том, что вы говорите. Вы ведь испытали замужество». Но они не приняли моих слов и снова вышли замуж без моего согласия, а я обрядила их из моих денег и покровительствовала им.

Они уехали со своими мужьями и прожили с ними небольшое время, а потом их мужья взяли то, что у них было, и уехали, оставив их. И сестры пришли ко мне униженные, извинялись и говорили мне: «Не взыщи с нас! Ты моложе нас по годам, но совершеннее по уму! Мы никогда больше не станем говорить о замужестве! Возьми нас к себе в служанки, чтобы у нас был кусок хлеба». «Добро пожаловать, о сестрицы, — ответила я, — у меня нет никого дороже вас», — и приняла их, и оказала им еще большее уважение. И так мы провели целый год.

А потом мне захотелось снарядить корабль в Басру[27], и я снарядила большой корабль, и снесла туда товары и припасы, и то, что нам было нужно на корабле, и сказала: «О сестрицы, хотите ли вы жить дома, пока я съезжу и вернусь, или вы поедете со мной?». А они отвечали: «Мы отправимся с тобой, мы не можем с тобой расстаться». И я взяла их с собою. Деньги же разделила пополам — одну половину взяла, а другую отдала на хранение, сказав: «Может быть, с кораблем что-нибудь случится, а жизнь еще будет продлена, и когда мы вернемся, мы найдем кое-что, что нам поможет».

Мы путешествовали дни и ночи, и наше судно сбилось с пути. Капитан проглядел дорогу, и корабль вошел не в то море, в которое мы хотели, но некоторое время никто не догадывался об этом. И ветер был хорош десять дней, а после них дозорный поднялся посмотреть вдаль и воскликнул: «Радуйтесь! — а, опустившись, довольный, сказал: — Я видел очертания города, и он похож на голубку».

Мы обрадовались, и не прошло часа дневного времени, как издали перед нами заблистали городские сооружения. «Как называется город, к которому мы приближаемся?» — спросили мы капитана, и он ответил: «Клянусь Аллахом, не знаю! Я никогда его не видел и в жизни не ходил по этому морю. Но все обошлось благополучно, так что вам остается только войти в этот город. Посмотрите, как будет с вашими товарами, и если случится продать — продавайте и закупайте всего, что там есть, а если продать не придется, мы отдохнем два дня, сделаем запасы и уедем». И мы пристали к городу, и капитан первый отправился туда и отсутствовал некоторое время, а потом вернулся и сказал: «Поднимитесь, идите в город и подивитесь творению Аллаха, и взывайте о спасении от гнева его!».

И мы отправились в город. Подойдя к городским воротам, я увидела людей с палками в руках, но, приблизившись к ним, разглядела, что поражены они гневом Аллаха и превратились в камень! И мы вошли в город и увидели, что все, кто там есть, поражены гневом и превратились в черный камень. Не было там ни живого человека, ни горящего огня. И мы были ошеломлены этим, и прошли по рынкам, и увидели, что товары целы, и что золото и серебро тоже осталось, как было. Это порадовало нас, но мы призадумались: «Уж не скрыто ли за этим какое-нибудь зло?!».

И мы с сестрами разошлись по улицам города, и каждая из нас забывала о других, забирая деньги и материи. Я же поднялась к крепости и увидела, что она хорошо устроена. И вошла в царский дворец и увидела, что все сосуды там из золота и серебра, и тут же увидела царя, который сидел среди своих придворных, наместников и визирей, а на нем были такие одежды, которые повергали в недоумение. Он сидел на престоле, выложенном жемчугом и драгоценными камнями, а на нем золотое платье, где каждый камешек светит, как звездочка, Вокруг него же стояло пятьдесят невольников, одетых в разные шелка, и в руках у них обнаженные мечи.

Посмотрев на это, я смутилась умом, и прошла вперед, и вошла в помещение харима с занавесками на стенах, вышитыми золотыми полосами. А царицу нашла лежащей, и она была одета в одежду, покрытую свежим жемчугом. На голове у нее был венец, окаймленный всевозможными каменьями, а на шее — бусы и ожерелья. И все бывшие на ней одежды и украшения остались в своем виде, но она от гнева Аллаха превратилась в черный камень.

И увидела я открытую дверь, и вошла в нее, а за ней оказалось помещение, возвышающееся на семь ступенек. Этот покой был вымощен мрамором и устлан коврами, шитыми золотом. И там оказалось ложе из можжевельника, выложенное жемчугом и драгоценностями, с двумя изумрудами величиной с гранат, а над ним был опущен полог, унизанный жемчугом. И тут я увидела свет, исходивший из-за полога, а, поднявшись, нашла жемчужину, размером с гусиное яйцо — она лежала на небольшой скамеечке и горела, как свеча, распространяя сияние. И на этом ложе были постланы всевозможные шелка, приводившие в смятение всякого смотрящего. Увидев все это, я изумилась. И при виде зажженных свеч я сказала: «Несомненно, кто-то зажег эти свечи».

Потом пошла дальше и оказалась в другом помещении, и принялась осматривать покои и обходить их кругом. И меня охватило такое удивление, что я забыла самое себя и погрузилась в думы.

А когда подошла ночь, я захотела выйти, но не узнала двери и заблудилась, и пришла обратно к ложу с пологом, и присела там, прикрывшись одеялом. Прочитав сначала кое-что из Корана, хотела заснуть, но не могла — мною овладела бессонница. А когда наступила полночь, я услышала чтение Корана красивым, но слабым голосом, и обрадовалась и пошла на голос, пока не дошла до одного из помещений, но дверь в него была закрытой. Когда же я смогла проникнуть внутрь, то посмотрела и увидела, что это молельня с михрабом[28]. И в ней повешены горящие светильники и две свечи, а посередине на молитвенном коврике сидел юноша, прекрасный видом, и перед ним — список священной книги, который он читал вслух. И я изумилась, как это он спасся — один из всех жителей города! И, войдя, приветствовала его, а он поднял глаза и ответил на мое приветствие.

И я сказала ему: «Прошу тебя и заклинаю тем, что ты читаешь в книге Аллаха, не ответишь ли мне на мой вопрос?». А юноша смотрел на меня, улыбаясь и говоря: «О рабыня Аллаха, расскажи мне, почему вошла ты в это помещение, и я расскажу тебе о том, что случилось со мною и с жителями этого города, и почему я спасся».

И я поведала ему свою историю, от которой он изумился, а потом спросила еще раз, что же произошло с жителями города. И юноша отвечал: «О сестрица, дай мне срок!».

Он закрыл рукопись и положил ее в атласный чехол, и велел мне сесть с ним рядом. Я посмотрела на него и увидела: он подобен сияющей луне в полнолуние и совершенен видом, с нежными боками и прекрасной внешностью, словно вылитый из сахара, и стройный станом, как сказано в таких стихах:

Наблюдал однажды ночной порой звездочет и вдруг

Увидал красавца, кичливого в одеждах.

Подарил Сатурн черноту ему его локонов

И от мускуса точки родинок на ланитах.

Яркий Марс ему подарил румянец ланит его,

А Стрелец бросал с лука век его стрелы метко.

Даровал Меркурий великую остроту ему,

А Медведица — та от взглядов злых охраняла.

И смутился тут звездочет при виде красот его,

А Луна пред ним лобызала землю покорно.

И Аллах Великий облачил его в одежду совершенства и решил ее блеском и красотой пушка его ланит, как сказал о нем поэт:

Опьяненьем век и прекрасным станом клянусь его,

И стрелами глаз, оперенными его чарами.

Клянусь мягкостью я боков его и копьем очей,

Белизной чела и волос его чернотой клянусь.

И бровями, что сон сгоняют с очей моих,

Мною властвуя запрещением и велением.

И ланит розой, миртой нежной пушка его,

И улыбкой уст, и жемчужин рядом во рту его,

И изгибом шеи и дивным станом клянусь его,

Что взрастил гранатов плоды своих на груди его.

Клянусь бедрами, что дрожат всегда, коль он движется

Иль спокоен он, клянусь нежностью я боков его.

Шелковистой кожей и живостью я клянусь его,

И красою всей, что присвоена целиком ему.

И рукой его вечно щедрою, и правдивостью

Языка его, и хорошим родом и знатностью.

Я клянусь, что мускус, дознаться коль, аромат его,

И дыханьем амбры нам веет ветер из уст его.

Точно так же солнце светящее, при сравнении с ним,

Нам напомнить может обрезок малый ногтей его.

И я взглянула на него взглядом, породившим во мне тысячу вздохов, и мое сердце прониклось любовью к нему, и я сказала: «О господин мой, расскажи о том, что я спросила». «Слушаю и повинуюсь», — ответил юноша и повел свой рассказ.

История о каменном городе

Знай, о рабыня Аллаха, что этот город — город моего отца, а он — царь, которого ты видела на престоле, превращенный в черный камень от гнева Аллаха. А царица, которую ты видела под пологом, — моя мать. И все жители города были маги, поклонявшиеся огню вместо могучего владыки, и они клялись огнем и светом, мраком и жаром, и вращающимся сводом небес. У моего отца долго не было ребенка, и я был послан ему в конце его жизни, и он воспитывал меня, пока я не вырос, и счастье шло впереди меня.

У нас жила старуха, далеко зашедшая в годах. И была она мусульманка, тайно веровавшая в Аллаха и его посланника, но внешне соглашавшаяся с моими родными. И мой отец полагался на нее, видя ее верность и чистоту, и оказывал ей уважение и все больше почитал ее, думая, что она его веры. Когда я вырос, мой отец передал меня этой старухе, наказав: «Возьми его и воспитай, и обучи его положениям нашей веры. Воспитай его как следует и ходи за ним».

И старуха взяла меня и научила вере ислама, омовению по его правилам и молитве, и заставила меня твердить Коран, повторяя: «Не поклоняйся никому, кроме Великого Аллаха». А когда я усвоит это до конца, она сказала мне: «Дитя мое, скрывай это от твоего отца и не осведомляй его об этом, чтобы он тебя не убил». И я скрыл от него и оставался в таком положении немного дней, после того как старуха умерла. А тем временем нечестие, преступность и заблуждение жителей города все увеличивались.

И люди пребывали в подобном состоянии, пока однажды не услышали глашатая, возвещающего во весь голос, подобно грохочущему грому, который слышен и ближнему, и дальнему: «О жители этого города, отвратитесь от поклонения огням и поклонитесь Аллаху, владыке милосердному!». И жителей города охватил страх, и они столпились возле отца моего, который был царем в городе, и спросили его: «Что это за устрашающий голос, который мы слышим? Мы потрясены сильным испугом!». Тогда отец ответил им: «Пусть этот голос не ужасает и не пугает вас, и не отвратит вас от вашей веры», — и сердца их склонились к словам моего отца, и они не перестали усердно поклоняться огню, еще больше углубляясь в преступление.

Прошел год с того дня, как они услышали голос впервые, и он явился им во второй раз, и его услыхали, а также и в третий. И в течение трех лет, каждый год по разу, голос раздавался над ними, призывая к истинной вере, но они не перестали поклоняться огню. И вот поразило их отмщение и ярость с небес: после восхода зари они были обращены в черные камни вместе с их вьючными животными и скотом. И никто из жителей этого города не спасся, кроме меня. С того дня, как случилось это событие, я пребываю в таком положении: молюсь, держу пост и читаю Коран. И у меня не стало терпения быть одному, никого не имея, кто бы развлек меня.

И тогда я сказала ему (а он похитил мое сердце): «О юноша, не согласишься ли ты отправиться со мной в город Багдад — посмотреть на ученых законоведов, чтобы увеличились твои знания и разумения, и мудрость? Знай, что служанка, стоящая перед тобою — госпожа своего племени и повелительница мужей, слуг и челяди. И есть у меня корабль, груженный товарами. Судьба закинула нас в этот город, и потому нам выпало на долю встретиться».

И я до тех пор уговаривала его поехать, и подлаживалась, и хитрила с ним, пока он не согласился и не соизволил это. И тогда я провела ночь у его ног, не веря самой себе от радости.

Когда же настало утро, мы поднялись и пошли в кладовые. Взяли оттуда легкое по весу и высокое по цене, спустились из крепости в город и встретили невольников с капитаном, которые уже разыскивали меня. Мы обрадовались этой удачной встрече, и я рассказала им то, что видела, и сообщила историю юноши и почему этот город навлек гнев Аллаха и что случилось с ними. Все удивились этому, и когда мои сестры, вот эти две собаки, увидали меня с этим юношей, они позавидовали мне и пришли в гнев, и замыслили козни против меня. Потом мы сошли на корабль, радуясь и едва не улетая от радости из-за того, что нажили. Но больше всего я радовалась юноше.

Мы стали ждать попутного ветра, и когда он подул, мы распустили паруса и поплыли. И мои сестры сидели с нами, и мы стали разговаривать, и они спросили меня: «О сестрица, что ты будешь делать с этим прекрасным юношей?» — а я ответила: «Я намерена взять его в мужья», — потом обернулась к юноше и произнесла: «О господин мой, я хочу тебе сказать кое-что и прошу: не перечь мне в этом. Когда прибудем в наш город Багдад, я предложу тебе себя в служанки, как жену, и ты будешь мне супругом, а я тебе супругой». И он ответил: «Слушаю и повинуюсь!». А я обратилась к сестрам и сказала им: «Достаточно с меня этого юноши, ведь то, что всякий из вас нажил, принадлежит ему». И мои сестры отвечали: «Ты хорошо сделала», — но затаили на меня зло.

И мы ехали без остановок, и ветер благоприятствовал нам, пока мы не выплыли из Моря Страха и не вступили в безопасные воды. А потом проехали еще немного дней и приблизились к городу Багдаду. Едва его стены блеснули нам, как землю настиг вечер. А когда нас охватил сон, мои сестры поднялись и взяли меня с моей постели, и бросили в море, и то же самое сделали с юношей. Он не умел хорошо плавать и утонул — Аллах предначертал ему быть в числе мучеников. Что же до меня, то лучше бы мне было утонуть вместе с ним, но Аллах предопределил мне быть среди спасшихся, и, когда я оказалась в море, он послал мне кусок дерева, и я села на него, и волны били меня, до тех пор пока не выбросили на берег острова.

Я шла по острову весь остаток ночи, а когда наступило утро, увидела протоптанную тропинку шириной в ногу человека, которая вела с острова на материк. Солнце уже взошло, и я высушила свою одежду и поела плодов, бывших на острове, и напилась там воды, а после отправилась по этой дороге и шла, до тех пор пока не приблизилась к материку. Тогда между мною и городом оставалось два часа пути.

Вдруг увидела я, как устремляется ко мне змея, толщиной с пальму, и быстро ползет, приближаясь ко мне. И я вижу, как она мечется то вправо, то влево. И вот она подползла ко мне, влачась в пыли во всю длину, и язык у нее высунулся на целую пядь. А за змеею гнался дракон, длинный и тонкий, с копье длиною, и она уползала от него, петляя из стороны в сторону. Но вот дракон схватил ее за хвост, и у нее полились слезы, и высунулся язык от погони. И меня охватила жалость к змее, и, взяв камень, я бросила его в голову дракону, и он тотчас же умер, а змея распахнула крылья и, взлетев на воздух, скрылась из глаз моих.

И я сидела, изумляясь этому, а потом почувствовала усталость и меня охватила дремота. Прямо на том месте я заснула и немного поспала, а проснувшись, нашла у своих ног девушку, растиравшую мне ноги, и с нею двух черных собак. Я застыдилась ее и села, сказав: «О сестрица, кто ты?». И она ответила: «Как же ты скоро меня позабыла! Я та, кому ты сделала добро и оказала милость, убив моего врага, — змея, которую ты освободила от дракона. Я — джинния, а тот дракон был джинном. Мы враждовали с ним долгие времена, и я спаслась от него только благодаря тебе. Когда ты убила его камнем, я взлетела на воздух и направилась к кораблю, с которого тебя выбросили твои сестры. Все, что было на корабле, я перенесла в твой дом, а корабль потопила. Что же до твоих сестер, то я сделала их черными собаками, ведь известно мне обо всем, что случилось у тебя с ними. А юноша — он утонул».

Потом понесла меня джинния на крыльях своих вместе с собаками и бросила нас на крышу моего дома. А там, посреди дома, я увидела все имущество, бывшее на моем корабле, и оттуда ничего не пропало. И после этого она сказала мне: «Заклинаю тебя надписью, вырезанной на перстне господина нашего Сулеймана (мир с ним!), если ты не станешь ежедневно давать каждой из них по триста ударов, я приду и сделаю тебя подобной им!». И я ответила: «Слушаю и повинуюсь!». С тех пор я не перестаю бить их таким боем, но жалею их, и они знают, что на мне нет вины за то, что я бью их, и принимают мое оправдание.

Вот вам история и мой рассказ, о повелитель правоверных.

И халиф изумился этому и сказал второй женщине: «А каковы причины ударов у тебя на теле?».

И она ответила: «О повелитель правоверных, есть и у меня удивительная история…» — и повела свой рассказ.

История второй девушки

Был у меня отец и, когда он скончался, оставил в наследство большие деньги. Немного времени прошло после этого, и я вышла замуж за самого счастливого человека своего времени, и пробыла с ним год. А потом он умер, и я унаследовала от него восемьдесят тысяч динаров золотом — такова была моя доля по установлению закона — и превзошла всех богатством, и слух обо мне распространился. И я сделала себе десять платьев, каждое — в тысячу динаров. А в один из дней пришла ко мне старуха с отвислыми щеками, редкими бровями, выпученными глазами, сломанными зубами, угреватым лицом, гнойными веками, пыльной головой, седеющими волосами, шелудивым телом, качающимся станом и выцветавшими красками, из носу у нее текло, и она была подобна тому, что сказано в стихах:

Старуха злая! Ей не простится юность,

И милости в день кончины она не встретит.

Ловка она так, что тысячу сможет мулов,

Когда убегут, на нитке привесть тончайшей.

Войдя ко мне, старуха произнесла слова приветствия и поцеловала передо мной землю, и сказала: «У меня дочь — сирота, и сегодня вечером я устраиваю ее свадьбу и смотрины, а мы — чужеземцы в этом городе и никого не знаем из жителей, и наши сердца разбиты. Приобрети же воздаяние и награду от Аллаха, приди на её смотрины, чтобы госпожи нашего города, когда услышат, что ты пришла, тоже пришли. Ты этим залечишь ее сердце, ведь оно у нее разбито, и нет у дочери моей никого, кроме Великого Аллаха». И она заплакала и поцеловала мне ноги, и стала говорить такие стихи:

Приходом своим почтили вы нас.

И это признать должны мы теперь.

Но скроетесь вы — и нам не найти

Преемников вам: замены вам нет.

И меня взяло сострадание и жалость, и я ответила: «Слушаю и повинуюсь!» — и добавила: «Я сделаю кое-что для твоей дочери с соизволения великого Аллаха и открою ее жениху не иначе, как в моих платьях, украшениях и драгоценностях». Тогда старуха обрадовалась и склонилась к моим ногам, лобызая их, и воскликнула: «Да воздаст тебе Аллах благом и да залечит твое сердце так, как ты залечила мое! Но не беспокой себя этой услугой сейчас, о госпожа моя! Соберись к ужину, а я приду и возьму тебя». И она ушла, поцеловав мне руки.

К вечеру я приготовилась и нарядилась, и пришла старуха в назначенное время со словами: «О госпожа моя, городские госпожи уже явились! И я рассказала им, что ты придешь, и они обрадовались, и ждут тебя, и стерегут твой приход». Тогда я поднялась, завернулась в изар и взяла с собою моих девушек, и мы отправились. И шли через переулок, подметенный и обрызганный, где веял чистый ветерок, а вскоре подошли к высоким сводчатым воротам с мраморным куполом, крепко построенным на воротах дворца, который встал из земли и зацепился за облако. А на двери были написаны такие стихи:

Я — жилище, что строилось для веселья,

Суждено мне весь век служить наслажденью.

Водоем посреди меня полноводный.

Его воды прогоняют все огорченья.

Расцветают вокруг меня анемоны,

Розы, мирты, нарцисса два и ромашки.

И когда мы подошли к двери, старуха постучала, и нам открыли, и мы вошли и оказались в прохладном зале, устланном коврами, где висели зажженные светильники и стояли рядом свечи, и были повсюду драгоценные камни и самоцветы. И мы прошли по коридору и вошли в помещение, которому не найти равного. Было оно устлано шелковыми подстилками и увешано зажженными светильниками, и свечи там были в два рада. На возвышении стояло ложе из можжевельника, выложенное жемчугом и драгоценными камнями, а на ложе был атласный полог с застежками. И не успели мы опомниться, как из полога вышла молодая женщина. Я взглянула на нее и увидела: она совершеннее луны в полнолуние, и лоб ее блестит, как сияющее утро, и подобна она тому, как поэт сказал:

Достойна ты кесарских дворцов и похожа

На скромниц, что во дворце Хосроев живали.

Румяных ланит своих являешь ты знаменья,

О, прелесть тех дивных щек, как кровь змей алых!

О, гибкая, сонная, с глазами столь томными!

Красою и прелестью ты всей обладаешь!

И, кажется, прядь волос твоих на челе твоем —

Ночь горя, сошедшая на день наслажденья.

И женщина спустилась с ложа и сказала мне: «Добро пожаловать!» — и произнесла такие стихи:

Коль ведать бы мог наш дом, кто ныне вошел в него,

Он рад бы и ног лобызать бы след.

Сказал бы язык его тогда и воскликнул бы:

«Приют и уют всем тем, кто щедр был и милостив».

Потом она села и сказала мне: «О сестрица, у меня есть брат. Этот юноша еще красивее меня. И он увидал тебя на какой-то свадьбе или на празднике, и его сердце полюбило тебя сильной любовью, так как ты обладаешь наиполнейшей долей совершенств и достоинств. Прослышал он, что ты госпожа твоего рода, а он также глава своего рода, и ему захотелось свить твою веревку со своею. На эту хитрость он пошел, чтобы я встретилась с тобою и сообщила, что брат мой желает взять тебя в жены по обычаю, установленному Аллахом и его посланником, а в дозволенном нет срама». Услышав ее слова, я увидала, что попалась в этом доме, и ответила женщине: «Слушаю и повинуюсь!».

Тогда она обрадовалась и хлопнула в ладоши — и открылась дверь, и вошел юноша, прекрасный молодостью, в чистых одеждах, стройный станом, красивый, блистающий и совершенный, нежный и изящный, с бровью, как лук стрелка, и глазами, похищающими сердца дозволенными чарами, как сказал о нем поэт:

Своим ликом, как лик луны, он сияет,

Следы счастья блестят на нем, словно жемчуг.

А также достойны Аллаха слова сказавшего:

Явился он, о прекрасный, хвала творцу!

Преславен тот, кем он создан столь стройным был!

Все прелести он присвоил один себе

И всех людей красотою ума лишил,

Начертано красотою вдоль щек его:

Свидетель я — нет красавца, опричь него!

И когда я на него посмотрела, мое сердце склонилось к нему, и я полюбила его. Он же сел около меня, и мы немного поговорили. Потом женщина хлопнула во второй раз — и открылся чуланчик, и вышли из него судья да четыре свидетеля. Они поздоровались и сели, и я написала мою брачную запись с юношей. А потом они ушли, и юноша обратился ко мне со словами: «Благословенный вечер!» — и добавил: «О госпожа моя, я поставлю тебе условие». — «О господин мой, какое условие?» — спросила я. И он поднялся, принес мне список Корана и сказал: «Поклянись, что ты ни на кого не взглянешь, кроме меня, и не будешь ни к чему иметь склонности!». И я поклялась в этом, и юноша очень обрадовался и обнял меня, и любовь к нему целиком охватила мое сердце. Нам подали накрытую скатерть, и мы ели и пили, пока не насытились. А когда пришла ночь, юноша взял меня и лег со мною на постель, и мы провели ночь до утра в поцелуях и объятиях.

Так в радости и наслаждении мы прожили целый месяц. А однажды я попросилась у него пойти на рынок купить кое-что из тканей, и он разрешил мне пойти. Я завернулась в изар и, взяв с собой ту старуху и девушку, отправилась на рынок. Возле лавки одного молодого купца старуха сказала мне: «Это молодой мальчик, у него умер отец и оставил ему много денег. Есть у него разные товары, и что ты ни спросишь, все у него найдешь. Ни у кого на рынке нет тканей лучше, чем у него», — а потом обратилась к нему и сказала: «Подай самые дорогие ткани, какие у тебя есть для этой госпожи». А купец ответил: «Слушаю и повинуюсь!».

И старуха принялась его расхваливать. Я же сказала: «Нам нет нужды в похвале купцу: мы хотим взять у него материи, какие нам нужны, и возвратиться в наше жилище. Подай нам то, что сказано, а мы выложим деньги». Но купец отказался брать деньги, сказав: «Это принадлежит вам сегодня, как моим гостям». Тогда старуха сказала: «Если он не возьмет денег, отдай ему материи». Но купец воскликнул: «Клянусь Аллахом, я ничего не возьму от тебя! Все это — мой подарок за один поцелуй. Он для меня лучше всего, что есть в моей лавке». И старуха обратилась ко мне: «Что тебе пользы от поцелуя?» — а потом промолвила: «Ты слышала, дочь моя, что сказал юноша? С тобой ничего не случится, если он получит от тебя поцелуй, а ты заберешь то, что искала». Я же ответила: «Не знаешь ты разве, что я дала клятву?» — но старуха ответила: «Дай ему поцеловать тебя, а сама молчи. Ты не будешь ни в чем виновата и возьмешь эти деньги».

Она до тех пор уговаривала меня, пока я не согласилась. Потом я закрыла глаза и прикрылась от людей концом изара, а юноша приложил рот к моей щеке и, целуя меня, укусил меня, да так сильно, что вырвал кусок мяса на щеке, и я лишилась чувств. Тогда старуха положила меня к себе на колени, а когда я пришла в себя, то увидела, что лавка заперта. Старуха сидела в печали и говорила: «Аллах пусть отвратит худшее! Пойдем домой, укрепи свою душу, чтоб не быть опозоренной, а когда придешь домой, ложись и притворись, что заболела. Накинь на себя покрывало, а я принесу тебе лекарство, и ты вылечишь этот укус и скоро выздоровеешь».

Через некоторое время я поднялась, будучи в крайнем раздумье, и меня охватил сильнейший страх. Мало-помалу я дошла до своего дома и прикинулась больной.

С наступлением ночи вошел ко мне мой муж и спросил: «Что с тобой случилось в эту прогулку, о госпожа моя?». «Я нездорова, у меня болит голова», — ответила я. Он посмотрел на меня, потом зажег свечу и приблизился ко мне, спрашивая: «Что это за рана у тебя на щеке, да еще на мягком месте?». И стала я рассказывать: «Когда отправилась сегодня на рынок купить тканей, меня прижал верблюд вязанкой дров, и одно из них поранило мою щеку, ведь дороги в этом городе узкие». «Завтра я пойду к правителю и скажу, чтобы он повесил всех дровосеков в городе!» — воскликнул мой муж. Вздрогнуло мое сердце, и я стала умолять его: «Ради Аллаха, не бери на себя греха за кого-нибудь! Я ехала на осле, он споткнулся, и я упала на землю, налетев на кусок дерева, и ободрала щеку, и поранила себя». Тогда муж вскричал: «Завтра я увижу Джафара Бармакида и расскажу ему эту историю, и он убьет всех ослятников в этом городе». Но я сказала ему: «Ты хочешь всех погубить из-за меня, но то, что случилось, было суждено мне и предопределено Аллахом». «Это неизбежно должно быть!» — гневно сказал он, и был настойчивым, и поднялся на ноги, а я рассердилась и грубо заговорила с ним.

Тогда он все понял и сказал: «Ты нарушила клятву!» — и издал громкий крик, после чего дверь распахнулась, и вошли семь черных рабов. Мой муж приказал им, и они стащили меня с постели и бросили посреди дома. Одному из них он велел взять меня за плечи и сесть в головах, и другому — схватить меня за ноги и сесть на колени, а третий подошел с мечом в руках и молвил: «О господин мой, я ударю ее мечом и разрежу пополам, тогда каждый возьмет по куску и бросит в реку Тигр, чтобы ее съели рыбы. Таково воздаяние тем, кто неверен клятвам любви!». И гнев мужа еще усилился, и он произнес такие стихи:

Коль буду делить любовь любимого с кем-нибудь,

Я душу любви лишу, хотя я погиб в тоске.

И ей, о душа, скажу: «Умри благородною!»

Нет блага в любви, когда ты делишь с другим ее.

Потом он сказал рабу: «Ударь ее, о Сад, — и когда раб услышал это, он сел на меня и сказал: «О госпожа, произнеси исповедание веры и скажи нам, какие есть у тебя желания, ведь сейчас конец твоей жизни». И я сказала ему: «О добрый раб, дай мне немного сроку, чтобы завещать тебе», — и подняла голову и посмотрела, в каком я состоянии и в каком унижении после величия. Слезы мои побежали, и я горько заплакала, и мой муж посмотрел на меня взором гнева и произнес:

Той скажи, что пресыщена и жестока,

Кто избрала других в любви, нам в замену:

«Ты наскучила раньше нам, чем тебе мы,

И довольно того уж с нас, что случилось».

И услышав это, о повелитель правоверных, я заплакала, и посмотрела на него, и произнесла такие стихи:

Решили расстаться вы с любовью моей, и вот

Сидите спокойно вы, глаза мои сна лишив.

Связали вы дружбою мой глаз и бессонницу,

Без вас не утешится душа, и не скрыть мне слез.

Ведь вы обещали мне, что верными будете,

Но лишь, овладев душой моей, обманули вы.

Ребенком влюбилась я, не зная любви еще,

Так дайте же жить вы мне — теперь научилась я.

Аллахом прошу, когда умру я, на гробовой

Доске напишите вы: «Здесь тело влюбленной».

Быть может, тоскующий, познавший любви печаль,

Пройдет близ могилы той и жалость почувствует.

И, окончив говорить, я заплакала, а мой муж, услышав стихи и видя, что я плачу, еще больше разгневался и произнес:

Любимого бросил я не от пресыщения —

Напротив, свершил он грех, приведший к разлуке нас.

В любви пожелал придать он мне сотоварища.

А вера души моей не знает товарищей.

Когда же он окончил стихи, я стала плакать еще больше и умолять его, думая про себя: «Обману его словами: может быть, он избавит меня от смерти, хотя бы даже взял все, что я имею». И я пожаловалась ему на то, что чувствую, и произнесла такие стихи:

Когда б справедлив ты был, клянусь, не убил бы ты

Меня, но разлуки суд всегда ведь пристрастен.

Заставил меня нести ты бремя любви, но я

Слаба и бессильна так, что платье ношу едва.

И я не тому дивлюсь, что гибну, — дивлюсь тому,

Как тело мое узнать возможно, когда вас нет.

И, окончив эти стихи, снова заплакала, а мой муж посмотрел на меня и стал кричать, и ругать меня, и произнес такие слова:

От нас отвлеклись совсем, сдружившись с другими вы

И явно нас бросили — не так поступили мы.

Но вот мы оставим вас, как вы нас оставили,

И будем терпеть без вас, терпели как вы без нас.

Займемся другими мы, раз вы занялись другим,

Но связи разрыв мы вам припишем, никак не нам.

И, окончив свои стихи, он закричал на раба, повелевая ему: «Разруби ее пополам и избавь нас от нее: нам нет в ней никакого проку». И пока мы спорили стихами, я была убеждена, что умру, и отчаялась остаться в живых, и вручила свое дело Аллаху Великому. Но вдруг вошла та старуха и бросилась в ноги юноше, и поцеловала их, и заплакала, говоря: «О дитя мое, ради того, что я тебя воспитала и ходила за тобой, прости эту женщину! Она не совершила проступка, который требовал бы всего этого! А ты — человек молодой, и я боюсь за тебя! Ведь, если убьешь ее, ты совершишь великий грех! Ибо сказано: всякий убийца будет убит. И что такое эта грязная женщина? Оставь ее и выкинь из ума и сердца». И она заплакала и до тех пор приставала к нему, пока он не согласился и не сказал: «Я прощаю ее, но непременно оставлю след, который был бы виден на ней всю оставшуюся жизнь».

Он приказал рабам, и те потащили меня и положили в растяжку, стащив с меня одежды, и сели на меня. А потом юноша поднялся, принес ветку айвы и стал наносить мне удары по телу. И до тех пор бил меня по спине и бокам, пока я не лишилась сознания от боли и не отчаялась остаться живой. И повелел муж рабам с наступлением ночи унести меня в мой прежний дом и взять с собою старуху, которая показала бы дорогу, и бросить меня там, где я жила раньше. И рабы сделали так, как приказал им их господин, и кинули меня в моем доме, и ушли, а я пробыла без сознания, пока не засияло утро.

Тогда стала я осторожно лечить себя мазями и лекарствами. Прошло время, и вылечила свое тело, но ребра у меня остались точно выбитые плетью, как ты видишь. И я пролежала на постели, больная и покинутая, в продолжение четырех месяцев, пока не очнулась и не поправилась. А потом я пошла к тому дому, где со мной все это случилось, и увидела, что переулок разрушен от начала до конца, и дом развалился и стал кучей мусора. И я не знала, что случилось. А потом я пришла к моей сестре, вот этой, что от моего отца, и нашла у нее этих двух черных собак. Я приветствовала ее и рассказала, что со мной произошло, а она сказала мне: «О сестрица, кто же спасся от превратностей судьбы? Слава Аллаху, что дело окончилось спасением», — и добавила:

Всегда такова судьба — так будь терпеливым к ней,

Когда пострадаешь ты в деньгах иль в делах любви.

Потом она рассказала мне о себе и о том, что случилось с ней и двумя ее сестрами, и чем это для нее кончилось. Мы стали жить вместе. А затем к нам присоединилась эта женщина. Каждый день она выходит и покупает нам те припасы, которые нам нужны на день и вечер. И жили мы так много дней до той самой ночи, что миновала.

Наша сестра вышла по обычаю кое-что купить нам, и с нами случилось то, что случилось, из-за того, что пожаловали в дом носильщик и эти трое календеров. Мы поговорили с ними и ввели их к нам, и оказали им уважение. А когда прошла лишь небольшая часть ночи, в дверь постучали три почтенных купца из Мосула, и они рассказали нам свою историю, и мы поговорили с ними, поставив условие. Но купцы нас ослушались. Однако мы хорошо отнеслись к ним и расспросили их, что с ними случилось, и они рассказали нам свою историю, и мы их простили, и они ушли от нас. А сегодня мы не успели опомниться, как оказались перед тобой. Такова наша история.

И халиф удивился этому рассказу и велел его записать и хранить его в сокровищнице, а затем обратился к первой женщине и спросил: «Есть ли у тебя сведения об ифритке, которая заколдовала твоих сестер?». «О повелитель правоверных, — отвечала женщина, — она дала мне несколько своих волос, сказав: “Когда ты захочешь, чтобы я явилась, сожги один из этих волос, и я быстро явлюсь к тебе, даже если бы я была за горой Каф”». И велел халиф: «Принеси мне волосы», — и женщина повиновалась.

Тогда халиф сжег волосок, и все услышали гуденье и треск, а потом вдруг появилась джинния. Она была мусульманка и, едва появившись, приветствовала халифа: «Мир тебе, о преемник Аллаха!». И тот отвечал: «И с вами мир и милость Аллаха и благословение его!». Тогда джинния сказала: «Знай, что эта женщина оказала мне милость, и я не могу не воздать ей за нее. Она спасла меня от смерти и убила моего врага, а я увидала, что с ней сделали сестры, и сочла нужным отомстить им, заколдовав их в собак. Поначалу я хотела убить их, но побоялась, что моей спасительнице будет тяжело пережить их смерть. А теперь, если тебе хочется освободить их, о повелитель правоверных, я выполню это в уважение тебе и ей, ведь принадлежу к мусульманской вере».

«Освободи же их, — повелел халиф, — и мы примемся за дело этой избитой женщины и расследуем ее историю. Если мне станет ясно, что она сказала правду, я отомщу за нее тому, кто ее обидел». И джинния сказала: «О повелитель правоверных, вот я освобожу их и укажу тебе, кто совершил это, и обидел ее, и взял ее деньги. Это самый близкий тебе человек».

Она взяла чашку воды, произнесла над ней заклинания и проговорила слова, которых нельзя понять, а затем брызнула собакам в морду и сказала: «Вернитесь в ваш первоначальный человеческий образ!» — и те снова приняли обличье, которое имели раньше. Тогда ифритка сказала: «О повелитель правоверных, тот, кто побил эту женщину, — твой сын аль-Амин, брат аль-Мамуна[29]. Он услыхал об ее красоте и прелести, и, расставив ловушку, взял ее в жены дозволенным образом. На нем нет вины, что побит ее, ибо поставил ей условие и взял с нее великие клятвы, что она ничего не сделает, и думал, что она нарушила клятву, поэтому хотел умертвить ее. Но убоялся великого Аллаха, и избил ее этими ударами, и вернул на то место, где жила она прежде. Истинно говорю, такова история второй девушки, а Аллах лучше знает».

Услышав слова ифритки и узнав о причине избиения женщины, халиф пришел в полное удивление и воскликнул: «Да будет прославлен Аллах Высокий, Великий, который ниспослал мне это, и освободил обеих девушек от колдовства и мучения, и даровал мне историю этой женщины! Клянусь Аллахом, я совершу такое дело, которое будет после меня записано!»

Он позвал к себе своего сына аль-Амина и спросил об истории той женщины, которую он брал себе в жены. И аль-Амин подтвердил ему все. После этого халиф призвал судей и свидетелей и велел привести трех календеров, и первую женщину, и ее двух сестер, что были заколдованы. Всех трех выдал замуж за трех календеров, которые рассказывали, что они сыновья царей, и сделал их своими придворными. Халиф дал им все, в чем они нуждались, и назначил им жалованье и поселил их в Багдадском дворце. А побитую женщину вернул своему сыну аль-Амину и возобновил его брачную запись с нею, и дал ей много денег, приказав отстроить дом еще лучше, чем он был. Сам же взял в жены закупщицу и проспал с нею ночь, а наутро отвел ей помещение и невольниц, чтобы прислуживать ей, и назначил помесячные выдачи, и предоставил ей жилище среди своих наложниц.

А после халиф велел записать все истории. И дивился народ великодушию халифа, кротости души и мудрости его.

Повесть о Тадж-аль-Мулуке

Был в минувшее время город позади гор Испаханских[30], называемый Зеленым городом, и владычествовал там царь по имени Сулейман-Шах. И был он щедр, благодетелен и справедлив, прямодушен, достоин и милостив. Отовсюду шли к нему путники, и скоро слава о нем распространилась во всех концах и странах света. Долгое время провел он, царствуя в спокойствии и величии, но только не имел потомства и жен. И был у него визирь, близкий к нему по свойствам в отношении щедрости и даров, и случилось царю в один из дней послать за своим визирем и призвать его пред лицо свое, говоря: «О визирь, поистине стеснилась моя грудь, и истомилось терпение, и ослабела моя стойкость, так как я без жены и ребенка. А ведь не таков путь царей, правящих над людьми — и эмиром, и бедняком, — ибо они радуются, оставляя потомство, и умножается ими число их и сила. Ведь сказал пророк (да благословит его Аллах!): “Женитесь, плодитесь, размножайтесь: я буду хвалиться вами перед народами в день воскресенья”. Каково же твое мнение, о визирь? Посоветуй мне какой-нибудь разумный способ».

И когда визирь услышал эти слова, слезы струями полились из глаз его, и он воскликнул: «Далеко от меня, о царь времени, чтобы заговорил я о том, что присуще всемилостивому! Или ты хочешь, чтобы я вошел в огонь из-за гнева владыки всесильного? Купи невольницу». И отвечал ему царь: «Знай, о визирь, что когда царь купит невольницу, не ведая ни рода ее, ни племени, то не может решить, низкого ли она происхождения, чтобы отстранить ее, или из почтенной среды, достойная стать его наложницей. И когда он придет к обладанию ею, она понесет от него дитя, которое окажется лицемером, притеснителем и кровопроливцем. И невольница будет подобна болотистой земле: если посадить на ней растение, оно скверно вырастет и плохо укрепится. И такое дитя подвергается гневу своего владыки, не выполняя того, что отец повелевает, и не сторонясь того, что он запрещает. И не буду я никогда этому причиной, купив невольницу, а желаю, чтобы ты посватал мне девушку из царских дочерей, род которой был бы известен и красота прославлена. Если укажешь мне знатную родом и благочестивую девушку, истинную дочь мусульманских владык, я посватаюсь и женюсь на ней в присутствии свидетелей, чтобы досталось мне благоволение господа рабов».

«Поистине Аллах исполнил твою нужду и привел тебя к желаемому, — отвечал визирь. — Знай, о царь, — продолжал он, — до меня дошло, что у царя Захр-Шаха, владыки Белой земли, есть дочь превосходной красоты, описать которую бессильны слова и речи. И не найти ей подобия в наше время, так как она совершенна до пределов — со стройным станом, насурьмленными глазами, длинными волосами, тонкими боками и тяжелыми бедрами! Приближаясь, она искушает, а отворачиваясь — убивает. И захватывает она сердце и око всякого, кто взглянет на нее. О такой сказал поэт:

О стройная! Стан ее ветвь ивы смутит всегда.

Ни солнце, ни серп луны не сходны с лицом ее.

Слюна ее — словно мед, что смешан с пьянящим был

Вином, и в устах ее жемчужин нанизан ряд.

И станом стройна она, как гурия райская,

Прекрасно лицо ее, и темны глаза ее.

И сколько убитых есть, погибших в тоске по ней!

Кто любит ее, тех путь опасен и страха поле.

Живу я — она мне смерть — назвать не хочу ее![31] —

Умру без нее, так жизнь не будет щедра ко мне».

И, окончив описание этой девушки, визирь сказал царю Сулейман-Шаху: «Мне думается, о царь, тебе следует послать к ее отцу такого посланца, который был бы понятлив, сведущ в делах и испытанный превратностями судьбы, чтобы он уговорил царя выдать ее за тебя замуж. Ибо нет ей соперниц ни в дальних землях, ни в ближних, и подлинно достанется тебе ее красивое лицо, и будет доволен тобою великий господь. Дошло ведь, что пророк (да благословит его Аллах и да приветствует!) сказал: “Нет монашества в исламе”».

И тут пришла к царю полная радость, и грудь его расширилась, и плечи расправились, и прекратились его забота и горе. Тогда обратился он к визирю и сказал: «Знай, о визирь, что никто не отправится для этого дела, кроме тебя, из-за совершенства твоего ума и твоей благовоспитанности. Пойди же в твое жилище, закончи дела свои и соберись завтра, чтобы посватать за меня эту девушку, которой ты занял мой ум. И не возвращайся ко мне иначе, как с нею!». И визирь отвечал: «Слушаю и повинуюсь!».

А затем визирь отправился в свое жилище, приказав принести подарки, подходящие для царей: дорогие камни, ценные сокровища и другое из того, что легко на вес, но тяжко по цене, а также арабских коней и давидовы кольчуги[32], и сундуки с богатствами, описать которые слова бессильны.

И нагрузили дары на мулов и верблюдов, и визирь поехал, а с ним сто белых рабов, сто черных рабов и сотня рабынь. И развернулись над его головой знамена и стяги. Повелел визирю царь приехать обратно через малый срок времени, а сам после его отъезда и ночью, и днем был как на огненных сковородках, захваченный любовью к царевне.

А визирь тем временем сбивал под собою землю в степях и пустынях, пока между ним и тем городом, куда он направился, не остался один лишь день. И тогда остановился визирь на берегу реки и, призвав одного из своих приближенных, повелел отправиться скорее к царю Захр-Шаху уведомить о его приезде.

И приближенный ответил: «Слушаю и повинуюсь!» — и поспешно отравился в тот город. А когда гонец прибыл туда, случилось так, что в то самое время царь Захр-Шах сидел в одном из мест для прогулок перед воротами города. И увидел царь гонца, и понял, что это чужеземец, и приказал привести его пред лицо свое. Явившись, посланец рассказал ему о прибытии визиря величайшего царя Сулейман-Шаха, владыки Зеленой земли и гор Испаханских. И царь Захр-Шах обрадовался и приветствовал посланного: «Добро пожаловать!» — а потом взял его и отправился во дворец, расспрашивая: «Где ты покинул визиря?». И гонец ответил: «Я покинул визиря в начале дня на берегу такой-то реки. Завтра он прибудет к тебе! Да продлит Аллах тебе навсегда свою милость и да помилует твоих родителей!». И царь Захр-Шах приказал одному из своих визирей взять большую часть его приближенных, царедворцев, наместников и вельмож и выйти навстречу прибывшему в знак уважения к царю Сулейман-Шаху, ибо приказ его исполнялся по всей земле. Вот что было с царем Захр-Шахом.

Что же до визиря, то он оставался на месте до полуночи, а потом тронулся, направляясь к городу. И, едва заблистало утро и засияло солнце над холмами и равнинами, не успел он опомниться, как визирь царя Захр-Шаха, его царедворцы, вельможи правления и избранные сановники явились и встретились с ним на расстоянии нескольких фарсахов от города. И визирь убедился, что его нужда будет исполнена, и приветствовал тех, кто встречал его. И пошли встречающие впереди него, пока не прибыли к царю. Когда же достигли седьмого прохода на пути ко дворцу, — а это было место, куда не въезжал верховой, так как оно было близко от царя, — визирь спешился и шествовал на ногах, пока не дошел до высокого портика. На возвышении под этим портиком было мраморное ложе, украшенное жемчугом и драгоценными камнями, и стояло оно на четырех ножках из слоновых клыков. И была на этом ложе атласная зеленая подушка, обшитая червонным золотом, а над ложем возвышался шатер, расшитый жемчугом и драгоценными камнями. Царь Захр-Шах восседал на этом ложе, и вельможи стояли перед ним.

Вошел к нему визирь царя Сулейман-Шаха и, оказавшись пред лицом его, укрепил свою душу и освободил язык, проявив красноречие визирей и заговорив словами велеречивых. Указал он на царя тонким указанием, произнеся такие стихи:

Он явился к нам, изгибая нежно в одеждах стан,

И росой щедрот омочил он плод и сорвавших плод.

Он чарует нас, и бессильны чары и ладанки

Против взглядов глаз, нам колдующих волшебством своим.

Не корите же — ты скажи хулящим, — поистине,

Во всю жизнь мою я любви к нему не могу забыть,

И душа моя, обманув меня, лишь ему верна,

И ночной покой тяготится мною, любя его.

Только ты, о сердце, со мной теперь из сочувствия, —

Пребывай же с ним и оставь меня в одиночестве.

Ничего ушам неохота слышать теперь моим;

Лишь хвалам Захр-Шаху стремлюсь внимать я со всех сторон.

Этот царь таков, что когда всю жизнь ты истратил бы

За один лишь взгляд на лицо его, ты богат бы был.

А когда б решил помолиться ты за царя того,

Ты увидел бы, что с тобою все говорят: «Аминь!» —

Обитатели всех земель его! Правоверными

Не сочту я тех, кто покинет их, в край другой стремясь.

Когда визирь окончил эти нанизанные стихи, царь Захр-Шах приблизил его к себе и оказал ему крайнее уважение. Он посадил его с собою рядом, улыбнулся ему в лицо и почтил его ласковыми речами. И просидели они так до утренней поры. А потом подали трапезу в том же портике, и они ели, пока не насытились. После того как трапезу убрали и все, кто был в этом покое, вышли, остались только приближенные. И тогда визирь, увидев, что покой опустел, поднялся на ноги и восхвалил царя, и поцеловал землю меж рук его, говоря: «О великий царь и грозный господин, я направился к тебе и явился ради дела, которое даст тебе мир, добро и счастье. Я пришел к тебе как посланник и сват и хочу получить твою дочь, знатную родом и племенем, для царя Сулейман-Шаха, справедливого, прямодушного, милостивого благодетеля, владыки Зеленой Земли и гор Испаханских. Царь прислал тебе многочисленные дары и дорогие редкости и желает стать твоим зятем. Стремишься ли ты также к этому?» — и умолк, ожидая ответа.

Услышав эти слова, царь Захр-Шах поднялся на ноги и облобызал чинно землю, и присутствующие удивились смирению царя перед послом, и ошеломлен был их разум. А тот восхвалил Высокого и Милостивого и сказал, продолжая стоять: «О великий визирь и благородный господин, послушай, что я скажу. Мы — подданные царя Сулейман-Шаха, и породниться с ним для нас почетно. Мы жаждем этого. Моя дочь — служанка из служанок его, и величайшее желание мое, чтобы стал он моей поддержкой и опорой», — а потом призвал судей и свидетелей, и они засвидетельствовали, что царь Сулейман-Шах уполномочил своего визиря заключить брак. И заключил царь Захр-Шах договор своей дочери, предовольный.

И утвердили судьи брачный договор, пожелав супругам успеха и удачи. Тогда визирь поднялся и велел принести доставленные им подарки и дорогие редкости, и дары — и поднес все это царю Захр-Шаху. И принялся царь снаряжать свою дочь, оказывая визирю уважение, после чего собрал на пир и великих, и низких.

И устраивал царь Захр-Шах торжества два месяца, не упустив ничего, что радует сердце и око. И когда все нужное для невесты было полностью готово, царь приказал выставить шатры.

И разбили шатры вне города, и сложили материи в сундуки, и приготовили румийских невольниц и прислужниц-турчанок, а царь отослал вместе с невестой ценные сокровища и дорогие камни. И подарил он ей носилки из червонного золота, вышитые жемчугом и драгоценностями, и назначил для них двадцать мулов, чтобы везти в них невесту прекрасную. И стали эти носилки подобны горнице среди горниц, и владелица их была точно гурия из прекрасных гурий, а купол над ними напоминал светлицу из райских светлиц. И сокровища и богатства увязали в тюки тяжеловесные, и они были нагружены на мулов и верблюдов. Проехал царь Захр-Шах с отъезжающими расстояние в три фарсаха, а потом простился с визирем и с теми, кто сопровождал его, и вернулся в родной город, радостный и спокойный. Визирь же поехал с царской дочерью и непрестанно проезжал остановки и пустыни, ускоряя ход и ночью, и днем, пока между ним и его страною не осталось три дня пути. И тогда он послал человека, чтобы известить царя Сулейман-Шаха о прибытии невесты. Гонец поспешно поехал и, прибывши к царю, сообщил ему, что вернулся визирь с дочерью царя Захр-Шаха. И царь обрадовался и наградил посланца, и велел войскам выходить в великолепном шествии навстречу невесте и всем, кто с нею, в знак уважения, и чтобы встречали достойную из достойных в лучших одеяниях, развернув знамена над головами.

И войска исполнили его приказание. И глашатай закричал, чтобы в городе не оставалось ни девушки-затворницы, ни почитаемой госпожи, ни разбитой старухи, которая не вышла бы встречать невесту. Все жители царства вышли навстречу ей, и знатные среди них старались ей услужить. Они сговорились отвести ее к ночи в царский дворец, а вельможи украсили дорогу и стояли, пока невеста не проследовала мимо в сопровождении евнухов, и невольницы шли перед нею. И была она одета в платье, которое дал ей отец. И когда царевна приблизилась, войска окружили ее носилки справа и слева и двигались, до тех пор пока не достигли дворца. И никого не осталось в городе, кто не вышел бы посмотреть на нее. Начали тогда бить в барабаны, играть копьями и трубить в трубы. Вокруг веял аромат благовоний, и трепетали знамена, и кони неслись наперегонки, пока шествие не достигло ворот дворца.

Тогда слуги поднесли носилки к потайной двери, и местность осветилась блеском царевны, и во все стороны засияли драгоценности, украшавшие ее. А когда подошла ночь, евнухи открыли вход в палатку и встали вокруг входа, а потом пришла невеста в окружении рабынь, и была она, как месяц среди звезд, или бесподобная жемчужина между нанизанным жемчугом.

И вошла царевна внутрь шатра, и поставили ей там мраморное ложе, украшенное жемчугом и драгоценными камнями. Она села на это ложе, и тогда вошел к ней царь (а Аллах заронил в его сердце любовь к этой девушке) и уничтожил ее девственность. Тогда прошло его волнение и угнетенность.

Он пробыл подле нее около месяца, а она понесла от него в первую же ночь. Когда же месяц окончился, царь вышел и сел на престол своего царства и справедливо судил своих подданных, пока не истекло время ее беременности.

А в конце последней ночи девятого месяца, на заре, пришли к ней потуги, и она села на кресло разрешения. И Аллах облегчил ей роды, и родила она мальчика, на котором блестели признаки счастья. Когда услышал царь о сыне, он обрадовался великой радостью и подарил возвестившему об этом богатства несметные. А тот счастливый отправился к мальчику и поцеловал его меж глаз, радуясь чудной красоте новорожденного. И на нем оправдались слова поэта:

Крепостям величия послал Аллах в этом юноше

Льва сурового, и звезду послал небесам властей.

Его видеть рад и престол царя, и копья зубец,

И толпа людей, и войска в рядах, и лань быстрая.

Не сажай его на грудь женщины — ведь поистине

Он найдет потом спину лошади более легкою.

Отлучи его от груди ее — он найдет потом

Кровь врагов своих самым сладостным из напитков всех.

И затем няньки взяли этого младенца, обрезали ему пуповину, насурьмили ему глаза и назвали его Тадж-аль-Мулук-Харан[33]. И был он вскормлен сосцом изнеженности и воспитан в лоне счастья.

И дни беспрестанно бежали, и годы шли, пока не стало ему семь лет. Тогда царь Сулейман-Шах призвал ученых и мудрецов и повелел им обучать своего сына чистописанию, мудрости и иным знаниям. И они провели за этим несколько лет, пока мальчик не научился всему, что было нужно. И когда он освоил все, что требовал царь, тот взял его от законоведов и учителей и привел ему наставника, чтобы тот научил его ездить на коне. И наставник обучал его, пока юноше не стало четырнадцать лет. И когда выезжал царевич за каким-нибудь делом, все, кто его видели, были очарованы.

И стал сын царя Сулейман-Шаха искусен в езде на коне и превзошел людей своего времени крайней прелестью. И о нем слагали стихи, и благородные люди позорились, влюбляясь в него, такою он отличался сияющей красотой! О таком сказал поэт:

Обнялись мы с ним, и упился я его запахом:

Он — младая ветвь, что напоена ветром веющим.

Точно пьяный он, что вина не выпил, а только лишь

От пьянящей влаги слюны его охмелел вдруг.

Оказалась прелесть, вся полностью им плененная,

И поэтому все сердца пленил этот юноша.

Я клянусь Аллахом, забвение не придет на ум,

Пока жизни цепь тяготит меня, да и позже нет.

Если жив я буду — то буду жив, лишь любя его,

А умру — так смерть от любви придет, —

как прекрасна смерть!

И когда царевичу стало восемнадцать лет, зеленый пушок пополз по родинке на его румяной щеке и украсил его родимое пятно, подобное точке амбры, и юноша похищал умы и взгляды, как сказал о нем поэт:

Он преемником по красе своей стал Иосифу,

И влюбленных всех устрашает он, появившися.

О, постой со мной и взгляни, —

быть может, увидишь ты

На щеке его халифата знак — знамя черное[34].

Или, как сказал другой:

Не увидят очи твои прекраснее зрелища

Среди всех вещей, что увидеть могут люди,

Чем то пятнышко, еще юное, на щеке его

Разрумяненной, ниже глаз его столь черных.

Или, как сказал третий:

Дивлюсь я на родинку — огню она молится.

Как маг, но щеки не жжет, в неверье упорная.

Еще удивительней посланник в глазах его,

Что знаменья подтвердит, хоть, право, волшебник он.

Но вовсе не свежим пухом блещет щека его,

А желчью из лопнувших с тоски по нем печеней.

Или, как сказал еще один:

Я дивлюсь вопросам людей разумных, в какой земле

Вода жизни пьется и где течет поток ее.

Ее вижу я: на устах газели изнеженной,

Чьи так сладки губы и свеж пушок, на них выросший.

И дивлюся я, если б встретил Муса на месте том,

Этих струй поток он не вытерпел бы, наверное.

И когда юноша сделался таким и достиг возраста мужей, его красота еще увеличилась. А затем у Тадж-аль-Мулук-Харана появились любимцы и друзья, и всякий, кто стремился к нему приблизиться, надеялся, что юноша станет султаном после смерти отца, а он будет у него эмиром.

Тадж-аль-Мулук привязался к охоте и ловле и не прекращал ее ни на один час. И отец его Сулейман-Шах запрещал ему это, боясь бедствий пустыни и диких зверей, но юноша не слушался. И случилось, что он сказал своим слугам: «Возьмите корму на десять дней», — и они последовали его приказанию.

Повесть о любящем и любимом

Однажды Тадж-аль-Мулук поехал со свитой на охоту и ловлю. И они ехали пустыней непрестанно целых четыре дня, пока не приблизились к земле, покрытой зеленью. Увидели они там резвящихся зверей, деревья со спелыми плодами и полноводные ручьи. И Тадж-аль-Мулук сказал своим приближенным: «Поставьте здесь сети и растяните их широким кругом, а встреча будет у начала круга, в таком-то месте». И его приказание исполнили, расставив сети широким кругом. Тогда собралось в круг множество разных зверей и газелей, и звери кричали, ревели и бегали перед конями.

Тогда на них пустили собак, барсов и соколов и стали бить зверей стрелами, попадая в смертельные места. И еще не дошли до конца загона, как было захвачено много зверей, остальные же убежали.

После этого Тадж-аль-Мулук спешится у воды и приказал принести дичь. Разделив ее, он отобрал для своего отца Сулейман-Шаха наилучших зверей и отослал ему, а часть раздал своим вельможам.

Ночь провел он в этом месте, а когда наступило утро, к ним подошел большой караван, в котором были купцы, слуги и рабы. Караван остановился у воды и зелени. Увидев путников, Тадж-аль-Мулук сказал одному из своих приближенных: «Принеси мне сведения об этих людях и спроси, почему они остановились в этом месте». Тогда гонец отправился к ним и спросил: «Расскажите нам, кто вы, и поторопитесь дать ответ». И те говорили: «Мы купцы и остановились здесь для отдыха. Место нашего привала далеко еще, и мы расположились здесь, доверяя царю Сулейман-Шаху и его сыну. Мы знаем, что всякий, кто остановился близ его владений, находится в безопасности и может не тревожиться. С нами дорогие материи, которые мы привезли для царевича Тадж-аль-Мулука».

И посланный вернулся к своему господину и осведомил его, и передал то, что слышал от купцов. А тот повелел: «Если с ними есть что-нибудь, что они привезли для меня, то не вступлю в город и не двинусь отсюда, пока не осмотрю этого!» — а потом сел на коня и поехал к каравану в сопровождении своих невольников.

Когда же царевич приблизился к каравану, купцы поднялись перед ним и пожелали ему победы и успеха, и вечной славы, и превосходства. И в мгновение ока для него разбили палатку из краевого атласа, расшитую жемчугом и драгоценными камнями. И поставили царское сиденье на шелковом ковре, вышитом посредине изумрудами. И Тадж-аль-Мулук сел, а рабы встали перед ним. Тогда он послал к купцам и велел принести все, что у них есть. Не прошло и пяти минут, как те пришли со своими товарами. Тадж-аль-Мулук осмотрел их товары, выбрал то, что ему подходило, и заплатил купцам деньги сполна, а затем он сел на коня и хотел уехать, но его взор упал на юношу, прекрасного молодостью. Он был в чистых одеждах, с изящными чертами, и у него был блестящий лоб и лицо, как месяц, но только красота этого юноши поблекла. Бледность покрыла лицо его из-за разлуки с любимой, и умножались его стоны и рыдания, и текли из глаз слезы, и он говорил такие стихи:

В разлуке давно уж мы, и длятся тоска и страх,

И слезы из глаз моих, о друг мой, струей текут.

И с сердцем простился я, когда мы расстались с ней,

И вот я один теперь, — надежд нет и сердца нет.

О други, постойте же и дайте проститься с той,

Чья речь исцеляет вмиг мои болезни и недуги.

Когда юноша окончил свои стихи, грусть овладела им настолько, что он лишился чувств. И Тадж-аль-Мулук смотрел на него, изумляясь этому. Когда же юноша очнулся, то бросил бесстрашный взор и произнес такие стихи:

Страшитесь очей ее — волшебна ведь сила их,

И тем не спастись уже, кто стрелами глаз сражен.

Поистине, черный глаз, хоть смотрит и томно он,

Мечи рубит белые, хоть остры их лезвия.

Не будьте обмануты речей ее нежностью —

Поистине пылкость их умы опьяняет нам.

О, нежная членами! Коснись ее тела шелк,

Он кровью покрылся бы, как можешь ты видеть сам,

Далеко от ног ее в браслетах до нежных плеч.

И как запах мускуса сравнить с ее запахом?

И, закончив, юноша издал вопль отчаяния и лишился чувств. Тадж-аль-Мулук, видя, что юноша пребывает в таком горе, растерялся и подошел к нему, а тот, очнувшись от обморока и узрев перед собой царевича, поднялся на ноги и поцеловал перед ним землю.

«Почему ты не показал нам своих товаров?» спросил его Тадж-аль-Мулук, и юноша ответил: «О владыка, в моих товарах нет ничего подходящего для твоего счастливого величества». Но царевич воскликнул: «Обязательно покажи мне, какие есть у тебя товары, и расскажи мне, что с тобою. Я вижу, глаза твои льют слезы и ты печален сердцем. Если ты обижен, мы уничтожим несправедливость, а если на тебе долги лежат, мы заплатим их. Поистине мое сердце сгорело, когда я увидал тебя».

Потом Тадж-аль-Мулук велел поставить скамеечку; и ему поставили скамеечку из слоновой кости, оплетенную золотом и шелком, а перед ней постлали шелковый ковер. Царевич сел на скамейку, а юношу усадил на ковер и повелел ему: «Покажи мне свои товары». Но тот отвечал: «О владыка, не напоминай мне об этом! Мои товары для тебя не подходят». Но Тадж-аль-Мулук воскликнул: «Это неизбежно» — и отдал приказание кому-то из своих слуг принести товары молодого купца. Их принесли против воли юноши, и у того снова потекли слезы, и он застонал и стал жаловаться, испуская глубокие вздохи и произнося такие стихи:

Клянусь твоих глаз игрой, сурьмою клянусь на них,

И станом твоим клянусь, что нежен и гибок так,

Вином твоих уст клянусь и сладостью меда их

И нравом твоим клянусь, что нежен и гибок так, —

Коль призрак твой явится мне ночью, мечта моя,

Он слаще мне, чем покой от страха дрожащему.

Потом юноша развернул товары и стал показывать Тадж-аль-Мулуку кусок за куском, отрез за отрезом, и среди прочего вынул одежду из атласа, шитую золотом, которая стоила две тысячи динаров. Когда же развернул он эту одежду, из нее выпал лоскут, и юноша поспешно схватил его и положил себе под бедро. В то мгновение он забыл все познаваемое и произнес такие стихи:

Когда исцеленье дашь душе ты измученной?

Поистине мир Плеяд мне ближе любви твоей!

Разлука, тоска и страсть, любовь и томленье,

Отсрочки, оттяжки вновь — от этого гибнет жизнь.

Любовь не живит меня, в разлуке мне смерти нет,

Вдали — недалеко я, не близок и ты ко мне.

Ты чужд справедливости, и нет в тебе милости,

Не дашь ты мне помощи — бежать же мне некуда.

В любви к вам дороги все мне тесными сделались,

И ныне не знаю я, куда мне направиться.

И Тадж-аль-Мулук крайне удивился стихам, сказанным юношей, ибо не знал причины их. А когда царевич увидел, как молодой купец положил лоскут под свое бедро, то спросил: «Что это за лоскут?». И ответил юноша: «О владыка, я отказывался показать тебе мои товары только из-за этого лоскута, и потому не могу дать тебе посмотреть на него».

Тогда Тадж-аль-Мулук воскликнул: «Я непременно на него посмотрю!» — и стал настаивать, разгневавшись. И юноша вынул лоскут из-под бедра и заплакал, и застонал, и стал жаловаться, испуская многие стенания и произнося такие стихи:

Не надо корить его — от брани страдает он.

Я правду одну сказал, но слушать не хочет он.

Аллаху вручаю я в долине луну мою

Из стана; застежек свод — вот место восхода ей.

Простился с ней, но лучше б с жизнью простился я,

А с ней не прощался бы — так было б приятней мне.

Как часто в разлуке день рассвет защищал меня,

И слезы мои лились, и слезы лились ее.

Аллахом клянусь, не лгу. В разлуке разорван был

Покров оправдания, но я зачиню его.

И телу покоя нет на ложе, и также ей

Покоя на ложе нет с тех пор, как расстались мы.

Во вред нам трудился рок рукою злосчастною,

Он счастья меня лишил, и не дал он счастья ей.

Заботу без примеси лил рок, наполняя нам

Свой кубок; и пил я то, что выпить и ей пришлось.

А когда он окончил свои стихи, Тадж-аль-Мулук сказал: «Я вижу твое тяжелое состояние. Расскажи мне, отчего ты плачешь при взгляде на этот лоскут?». Тогда юноша вздохнул и ответил: «О владыка, моя история диковинна, и у меня случилось чудесное дело с этим лоскутом, его владелицей и той, что нарисовала эти рисунки и изображения», — и с этими словами он развернул лоскут. Вдруг на нем возникло изображение газели, вышитое шелком и украшенное червонным золотом, а напротив нее — изображение другой газели, которое было вышито серебром, а на шее — ожерелье из червонного золота и три продолговатых выдолбленных топаза.

Увидев это изображение и как хорошо оно исполнено, Тадж-аль-Мулук воскликнул: «Да будет превознесен Аллах, научивший человека тому, чего он не знал!» — и привязалось к сердцу его желание услышать историю этого юноши. «Расскажи мне, какая история у тебя случилась», — попросил он. И юноша стал рассказывать.

История о платке с вышитыми газелями

Знай, о владыка, что мой отец был купцом и не имел ребенка, кроме меня. А у меня была двоюродная сестра, которая воспитывалась со мной в доме моего отца, ибо ее отец умер. Перед смертью он условился с моими родителями женить меня на ней. И когда я достиг зрелости мужчин, а она — зрелости женщин, ее не отделили от меня, и меня не отделили от нее. Потом отец поговорил с матерью и сказал: «В этом году мы напишем запись Азиза и Азизы» — и, сговорившись с нею об этом деле, начал приготовлять припасы для свадебных пиршеств. А притом мы с моей двоюродной сестрой спали в одной постели и не знали, как обстоит дело, хотя она была более рассудительна, знающа и более сведуща, чем я.

И собрал мой отец все необходимое для торжества, и осталось только написать брачную запись, чтобы я мог войти к двоюродной сестре как к законной супруге. Но он пожелал сделать запись после пятничной молитвы и отправился к своим друзьям из купцов и другим приглашенным уведомить их об этом. Мать же пригласила своих подруг-женщин и позвала родственников.

Когда пришел день пятницы, комнату, где должны были сидеть гости, помыли и вымыли в ней мраморный пол, а во всем нашем доме разостлали ковры и поставили все, что было нужно, завесив сначала стены тканью, вышитой золотом. Люди сговорились прийти к нам в дом после пятничной молитвы, и, готовясь к этому, мой отец приготовил халву и блюда со сластями. Оставалось только написать запись.

Мать же отправила меня в баню и послала за мной новое платье из роскошнейших одежд. И, выйдя из бани, я нарядился в это роскошное платье. Оно было чудесно надушено, и когда я надел его, от меня повеяло благовонным ароматом, распространившимся по дороге. Я хотел пойти в мечеть, но вспомнил об одном моем товарище и вернулся пригласить его в наш дом, когда будут делать запись, и я говорил себе: «Займусь этим делом, пока не подойдет время молитвы».

И я вошел в переулок, в который никогда раньше не входил. А после бани в новой одежде меня пробил пот. И пот тек, и от меня веяло благоуханием. Я сел в начале переулка отдохнуть и разостлал под собою платок с каемкой, который был у меня, и мне стало очень жарко, и мой лоб вспотел, и пот лился мне на лицо, но я не мог обтереть его платком, так как он был разостлан подо мной.

Я хотел взять фарджию и обтереть ею щеку, но вдруг на меня сверху упал белый платок. И был он нежнее ветерка, и вид его был приятней исцеления для больного, и я схватил его рукой и поднял голову кверху, чтобы посмотреть, откуда прилетел он. И глаза мои встретились с глазами обладательницы этой газели.

Я увидел, как она высунулась из окна с медной решеткой, и мои глаза не видали ничего прекраснее ее. Она была так хороша, что мой язык бессилен ее описать. Поймав мой взгляд, она положила указательный палец в рот, а затем взяла свой средний палец и приложила его вплотную к указательному пальцу и оба пальца прижала к своему телу, между грудями, а затем убрала голову из окна, закрыла створку окошка и ушла. И в моем сердце вспыхнул огонь, и разгорелось великое пламя! И взгляд на нее оставил после себя тысячу вздохов, и я в растерянности не слышал, что она сказала, и не понял, какие она делала знаки.

А когда взглянул на окошко во второй раз, увидел, что оно захлопнуто, и прождал до захода солнца, но не услышал и звука и не увидал никого. Отчаявшись увидеть похитительницу покоя моего, я встал с места и захватил платок, а когда развернул его, на меня вдруг повеяло запахом мускуса. И такой великий восторг охватил меня от этого запаха, что я словно оказался в раю. И расстелил я этот платок перед собою, и оттуда выпал тонкий листок бумаги. Когда я развернул его, оказалось, что он пропитан благовонием и на нем написаны такие стихи:

Послал я письмо к нему, на страсть свою сетуя,

И почерк мой тонок был, — а почерков много.

Спросил он: «Мой друг, скажи, твой почерк —

что сталось с ним?

Так нежен и тонок он, едва его видно».

Я молвил: «Затем, что сам и тонок и худ я стал:

Таким-то вот почерком влюбленные пишут».

Прочитав эти стихи, я устремил взор очей на красоту платка и увидел на одной из его каемок вышитые строчки такого двустишия:

Написал пушок — о, как славен он средь писцов других —

На щеках его пару тонких строк рейханом[35]:

«О, смущение для обеих лун, коль он явится!

А согнется он — о позор ветвям смущенным!».

А на другой каемке были вышиты строки такого двустишия:

Написал пушок темной амброю на жемчужине

Пару тонких строк, как на яблоке агатом:

«Убивают нас зрачки томные, лишь взглянут на нас,

Опьяняют нас щеки нежные, не вино».

И когда я увидел, какие были на платке стихи, в моем сердце вспыхнуло пламя. А страсть и раздумья во мне тот же час увеличились. И я взял с собой платок и записку, и принес их домой, не зная хитрости, чтобы соединиться с той красавицей, и не мог я, в любви пребывая, говорить о подробностях.

До дому же добрался я только тогда, когда прошла часть ночи, и увидел, что дочь моего дяди сидит и плачет. Увидев меня, она вытерла слезы и подошла ко мне и сняла с меня одежду и спросила, отчего меня не было. И рассказала мне: «Все люди (эмиры, вельможи, купцы и другие) собрались в нашем доме, и явились судьи и свидетели, и они съели кушанья и просидели долго, ожидая твоего прихода, чтобы написать брачную запись, а когда совсем отчаялись, что ты придешь, то разошлись по домам. А отец твой, — говорила она, — сильно рассердился из-за этого и поклялся, что напишет запись только в будущем году, так как истратил на это торжество много денег. Но что было с тобой сегодня, отчего ты задержался до этого времени и случилось то, что случилось, из-за твоего отсутствия?». И я ответил: «О дочь моего дяди, не спрашивай, что со мной случилось!» — и рассказал ей про платок и все сообщил — с начала до конца. И она взяла записку и платок, а когда прочитала, что на них написано, слезы потекли по ее щекам, и она произнесла такие стихи:

Коль скажет кто: «Свободна страсть вначале», —

Ответь: «Ты лжешь: все в страсти — принужденье,

А принужденье не несет позора».

И это верно, — так гласят преданья,

Что не подделаны, коль разобрать их.

Захочешь, скажешь: сладостная пытка,

Иль боль внутри, иль сильные побои,

Иль месть, иль счастье, или вожделенье,

Что души услаждает или губит, —

Я спутался в противопоставленьях.

А вместе с тем пора любви — как праздник,

Когда уста ее смеются вечно, и веянье духов ее отменно.

Любовь прогонит все, что нас испортит, —

В сердца холопов низких не вселится.

Потом она спросила: «Что же она сказала тебе и какие сделала знаки?». И я отвечал: «Я не услышал ничего от нее, но видел только, как она положила указательный палец в рот и потом приложила к нему средний палец и прижала оба пальца к груди, а потом показала на землю, убрала голову из окна и заперла окно. После этого я ее не видел, но эта девушка взяла с собою мое сердце, и я просидел, пока не скрылось солнце, ожидая, что она выглянет из окна второй раз. Она же этого не сделала, и, отчаявшись, я ушел из того места и пришел домой. Вот моя повесть. Прошу тебя, помоги мне в моем испытании».

Азиза подняла голову и сказала: «О сын моего дяди, если бы ты потребовал мой глаз, я бы, право, вырвала его для тебя из века. Я непременно помогу тебе в твоей нужде, и ей помогу, ведь она в тебя влюблена так же, как и ты влюблен в нее». — «Но как истолковать ее знаки?» — спросил я, и Азиза ответила: «То, что она положила палец в рот, указывает, что ты в ней, как душа в ее теле, и что она вопьется в близость к тебе зубами мудрости. Платок указывает на привет от любящих возлюбленным; бумажка же обозначает, что душа ее привязалась к тебе, а прижатие двух пальцев к телу между грудями значит, что она говорит тебе: “Приходи сюда через два дня, чтобы от твоего появления прекратилась моя забота”. И знай, о сын моего дяди, что она тебя любит и доверяет тебе. Вот какое у меня толкование ее знакам, и если бы в моей власти было выходить из дома и входить обратно, я бы, наверное, свела тебя с нею в скорейшем времени и накрыла бы вас своим подолом».

Услышав такие слова от Азизы, я поблагодарил ее и сказал себе: «Потерплю два дня», — просидел два дня, не выходя из дома, не ел и не пил, а сидел лишь, положив голову на колени двоюродной сестры. Она же утешала меня и говорила: «Укрепи свою решимость и отвагу, успокой свои сердце и ум».

А когда прошло два дня, дочь моего покойного дяди сказала мне: «Успокой свою душу и прохлади глаза! Укрепи свою решимость, надень платье и отправляйся к ней, как назначено», — потом поднялась, дала мне переодеться и окурила меня.

Сестра укрепила во мне силу и ободрила мне сердце, и я вышел и шел, пока не вошел в тот переулок. Тогда же присел на лавочку и стал ждать. Вдруг окно распахнулось, и я своими глазами увидел ту женщину. От красоты ее я обмер, а, очнувшись, укрепил свою волю и ободрился сердцем, и взглянул на нее второй раз, но вновь исчез из мира. А когда пришел в себя, то увидел, что женщина держит в руке зеркало и красный платок. Она посмотрела на меня, засучила рукава и, раздвинув свои пять пальцев, ударила себя по груди всей пятерней, а затем подняла руки и выставила зеркало из окна, после чего взяла красный платок и ушла с ним. Когда же вернулась, то три раза опустила его из окна в переулок, то опуская, то поднимая его, потом скрутила его и свернула рукою и наклонила голову. А затем девушка исчезла, заперла окно и ушла, не сказав мне ни единого слова. Напротив, я остался в еще большей растерянности и не мог понять, какие она делала знаки.

Я просидел до вечерней поры, а, придя домой около полуночи, я увидел, что дочь моего дяди положила щеку на руку и глаза ее льют слезы, и говорила она такие стихи:

Что за дело мне, что хулители за тебя бранят!

Как утешиться, если строен ты, как ветвь тонкая?

О видение, что украло душу и скрылося!

Для любви узритской[36] спасенья нет от красавицы.

Как турчанки очи — глаза ее, и разят они

Сердца любящих, как не рубит меч с острым лезвием.

Ты носить меня заставляешь бремя любви к тебе,

Но рубашку я уж носить не в силах, — так слаб я стал.

И я плакал кровью, слова услышав хулителей:

«Из очей того, кого любишь ты, тебе меч грозит».

Если б сердцем был я таков, как ты! Только телом я

На твой стан похож — оно сгублено изнурением.

О, эмир! Суров красоты надсмотрщик — глаза твои,

И привратник — бровь — справедливости не желает знать,

Лгут сказавшие, что красоты все Юсуф взял себе, —

Сколько Юсуфов в красоте твоей заключается!

И стараюсь я от тебя уйти, опасаясь глаз

Соглядатаев, но доколе мне принуждать себя?

И когда я услышал ее стихи, мои заботы увеличились и горести мои умножились. Я упал в углу комнаты, а Азиза встала и перенесла меня, потом сняла с меня одежду и вытерла мое лицо рукавом, спросила, что случилось со мной.

И я рассказал ей обо всем, что испытал от той женщины, и она сказала: «О сын моего дяди, изъяснение знака ладонью и пятью пальцами таково: приходи через пять дней. А знак зеркалом и красным платком, а также то, что она высунула голову из окна, означает: сиди возле лавки красильщика, пока к тебе не придет мой посланный».

Услышав эти слова, я почувствовал, как в моем сердце загорелся огонь, и воскликнул: «Клянусь Аллахом, о дочь моего дяди, ты права в этом объяснении! Я видел в переулке красильщика-еврея!».

И снова слезы тоски стали душить меня, а дочь моего дяди сказала: «Укрепи свою решимость и будь тверд сердцем; другой охвачен любовью несколько лет и стоек против жара страсти, а ты влюблен только три дня, так почему же ты так горюешь?» — и принялась утешать меня речами. А потом принесла еду, и я взял кусочек, желая съесть его, но не смог. Так я отказался от питья и еды, и расстался со сладостью сна. А скоро мое лицо пожелтело, и красоты мои изменились, ведь я прежде не любил и впервые в жизни вкушал жар любви. И я ослаб, и дочь моего дяди ослабла из-за меня. И каждую ночь, пока я не засну, она рассказывала мне о состоянии влюбленных и любящих, чтобы меня утешить. А когда я просыпался, то находил ее не спящей из-за меня, и слезы бежали у нее по щекам.

И я жил так, пока не прошли условленные пять дней, а тогда моя двоюродная сестра нагрела мне воды и выкупала меня, и надела на меня одежду, сказав: «Отправляйся к ней. Да исполнит Аллах твою нужду и да приведет тебя к тому, чего ты хочешь от твоей любимой!».

И я пошел. И шел до, тех пор пока не приблизился к началу того переулка. А день был субботний, и я увидел, что лавка красильщика заперта, поэтому присел подле нее, пока не прокричали призыв к предзакатной молитве. И время прошло, и солнце пожелтело, и призвали к вечерней молитве. И настала ночь, а я не видел ни следа той женщины и не слышал ни звука, ни вести. Тогда я испугался, что сижу один, и поднялся и шел, точно пьяный, пока не достиг дома, а, войдя, увидел, что дочь моего дяди, Азиза, стоит, схватившись рукой за колышек, вбитый в стену, а другую руку к груди прижимает. И она испускает вздохи и говорит такие стихи:

Сильна бедуинки страсть, родными покинутой,

По иве томящейся и мирте Аравии!

Увидевши путников, огнями любви она

Костер обеспечит им, слезами бурдюк нальет, —

И все ж не сильней любви к тому, кого я люблю,

Но грешной считает он меня за любовь мою.

Окончив стихи, она обернулась и увидала меня. А тогда поспешно смахнула слезы рукавом, улыбнулась мне в лицо и сказала: «О сын моего дяди, да обратит Аллах тебе на пользу то, что он даровал тебе! Почему ты не провел ночь подле твоей любимой и не удовлетворил твое желание с нею?». Услышав ее слова, я толкнул ее ногою в грудь, и она упала на стену, ударившись лбом о косяк, а там был колышек, и он попал ей в лоб. И я посмотрел на нее и увидел, что ее лоб рассечен и течет кровь.

Она промолчала и, не сказав ни слова, тотчас же встала, оторвала лоскуток и заткнула им рану, и повязала ее повязкою, потом вытерла кровь, лившуюся на ковер, и, как ни в чем не бывало, подошла и улыбнулась мне в лицо, сказав нежным голосом: «Клянусь Аллахом, о сын моего дяди, я говорила это, не смеясь над тобою и над нею! Я мучилась головной болью, и у меня было в мыслях пустить себе кровь, а сейчас стало легче, и боль облегчилась. Расскажи мне, что с тобою было сегодня».

И я рассказал обо всем, что мне выпало из-за этой женщины, а потом заплакал, но Азиза молвила: «О сын моего дяди, радуйся успеху в твоем намерении к осуществлению твоих надежд! Поистине это знак согласия, и он состоит в том, что она скрылась от тебя, поскольку желает испытать, стоек ты, или нет, и правда ли ты любишь ее. Отправляйся завтра на прежнее место и посмотри, что она тебе укажет. О брат, ты близок к радостям, и твои печали прекратились».

Она принялась утешать меня в моем горе, а я все больше огорчался и печалился. Тогда сестра принесла мне еду, но я толкнул поднос ногою, так что все блюда разлетелись по сторонам, и воскликнул: «Все, кто влюблен, — одержимые, и они не склонны к пище и не наслаждаются сном!». Но Азиза сказала: «Клянусь Аллахом, о сын моего дяди, это признак любви!» — и у нее потекли слезы. После она подобрала черепки от блюд и остатки кушанья и стала развлекать меня рассказами, а я молил Аллаха, чтобы скорее настало утро.

Когда же утро наступило и засияло светом, и заблистало, я отправился к той женщине, спешно вошел в переулок и сел на лавочку. Вдруг окошко распахнулось, и она высунула голову из окна, смеясь, а затем скрылась и вернулась, и с ней было зеркало, кошель и горшок, полный зеленых растений, а в руках у нее был светильник. И первым делом она взяла в руки зеркало, сунула в кошель, завязала его и бросила в комнату, а затем опустила волосы на лицо и на миг приложила светильник к верхушкам растений, а после взяла с собою и ушла, заперев окно. Мое сердце разрывалось от ее игр и от ее скрытых знаков и тайных загадок. Она снова не сказала мне ни слова, и моя страсть от этого усилилась, а любовь и безумие увеличились.

Я вернулся назад с плачущим оком и печальным сердцем. И когда вошел в свой дом, то увидел, что дочь моего дяди сидит лицом к стене. Ее сердце горело от заботы, огорчений и ревности, но любовь помешала ей сказать мне что-нибудь о своей страсти, ведь она видела, что я влюблен и безумен. Я взглянул на нее и увидел на ее голове две повязки: одна из-за удара в лоб, а другая — на глазу, разболевшемся от долгого плача. Сестра была в наихудшем состоянии и в слезах говорила такие стихи:

Аллахом клянусь, друзья, владеть не могу я тем,

Что Лейле[37] Аллах судил, ни тем, что судил он мне.

Другому он дал ее, а мне к ней любовь послал;

Зачем не послал он мне другое, чем к Лейле страсть?

А окончив стихи, Азиза посмотрела и увидела меня. Тогда она вытерла слезы и поднялась ко мне, но не могла говорить, таково было ее волнение.

И, помолчав некоторое время, она сказала: «О сын моего дяди, расскажи мне, что выпало тебе в этот раз». И я рассказал ей обо всем, что случилось, а она тогда воскликнула: «Терпи, пришла пора твоей близости с нею, и ты достиг исполнения твоих надежд! То, что она показала тебе зеркало и засунула его в кошель, означает: “Когда нырнет в темноту солнце”. А опустив волосы на лицо, она сказала: “Когда придет ночь и опустится темный мрак и покроет свет дня — приходи”. А ее знак горшком с цветами говорит: “Когда придешь, войди в сад за переулком”; а знак светильником означает: “Когда войдешь в сад, отправляйся туда, где найдешь горящий свет, садись возле него и жди меня: поистине любовь к тебе меня убивает”».

Услышав слова дочери моего дяди, я воскликнул от чрезмерной страсти и сказал: «Сколько ты еще будешь обещать и я стану ходить к ней, не достигая цели? Я не вижу в твоем объяснении правильного смысла!».

И сестра засмеялась, сказав: «У тебя должно остаться терпения лишь на то, чтобы прожить остаток этого дня, пока день не повернет на закат и не придет ночь с ее мраком, ведь тогда ты насладишься единением с любимой и осуществлением надежд! И это слова истины без лжи!», — и она добавила такое двустишие:

Сих дней складки пусть расправятся,

Ты в дома забот не ставь ноги.

Сколько бед нам нелегко прожить,

Но за ними близок счастья миг.

Потом Азиза подошла ко мне и стала утешать мягкими речами, но еды принести не осмеливалась, боясь, что я на нее рассержусь. И не надеялась она, что я склонюсь к ней. Сестра хотела лишь подойти ко мне и снять с меня платье, но потом сказала: «О сын моего дяди, сядь и послушай, я расскажу тебе что-нибудь, что займет тебя до конца дня. А тогда, если захочет Аллах Великий, не придет еще ночь, как ты уже будешь подле твоей любимой».

Но я не стал смотреть на нее и принялся ждать прихода ночи, повторяя: «Господи, ускорь наступление темноты!». А когда истекло время дня, моя двоюродная сестра горько заплакала и дала мне зернышко чистого мускуса[38] со словами: «О сын моего дяди, положи это зернышко в рот; и когда ты встретишься со своей любимой, удовлетворишь с нею свою нужду и она разрешит тебе то, что ты желаешь, скажи ей такой стих:

О люди влюбленные, Аллахом молю сказать,

Что сделает молодец, коль сильно полюбит он?»

А потом поцеловала меня и заставила поклясться, что я произнесу этот стих, только когда буду выходить от этой женщины. Я же отвечал: «Слушаю и повинуюсь».

И вечерней порой я вышел из дома и шел, до тех пор пока не достиг сада. Ворота его были открыты, и прямо по дороге вдали горел свет. Я направился к нему и, дойдя до того самого света, увидел большое помещение со сводом, над которым был купол из слоновой кости и черного дерева, а прямо посреди купола был подвешен светильник. Помещение было устлано шелковыми коврами, шитыми золотом и серебром, и горела большая свеча в подсвечнике из золота, стоявшая под светильником. Посередине помещения был фонтан с разными изображениями, а рядом — скатерть, покрытая шелковой салфеткой, подле которой стояла большая фарфоровая кружка, полная вина, и хрустальный кубок, украшенный золотом. Возле всего этого стоял большой серебряный поднос с крышкой. Я открыл его и увидел всевозможные плоды: фиги, гранаты, виноград, померанцы, лимоны и апельсины, — а между ними лежали разные цветы: розы, жасмины, мирты, шиповник и нарциссы и другие благовонные растения.

И я обезумел при виде этого помещения и обрадовался крайней радостью, и моя забота и горесть прекратились, но только не нашел я там ни одной твари Аллаха Великого. Не было там ни раба, ни невольницы — никого, кто бы заботился обо всем приготовленном или сохранял эти вещи. И я сидел в этом покое, ожидая прихода любимой, пока не прошел первый час ночи, и второй, и третий — но она не приходила. Муки голода во мне усилились, ведь я столько времени голодал из-за муки любовной. Когда же я увидел это место, мне стало ясно, что сестра правильно поняла знаки моей возлюбленной: я отдохнул душою и почувствовал муки голода. И возбудили во мне желание запахи кушаний, бывших на скатерти, ведь когда я пришел в это место и душа моя успокоилась о единении с любимой, и захотелось мне поесть.

Я подошел к скатерти и поднял покрывало и увидел фарфоровое блюдо с четырьмя подрумяненными курицами, облитыми пряностями, а вокруг блюда четыре тарелки: одна с халвой, другая с гранатными зернышками, третья с баклавой[39], а четвертая с пышками. На этих тарелках было и сладкое и кислое. И я поел пышек, съел кусочек мяса и, принявшись за баклаву, съел немного и ее, а потом обратился к халве и съел ее ложку, или две, или три, или четыре — и съел немного курятины и кусок хлеба. И тогда мой живот наполнился, суставы расслабились, и я слишком размяк, чтобы не спать. Я положил голову на подушку, вымыв сначала руки, и сон одолел меня, а что случилось со мной после — не знаю.

Проснулся я только тогда, когда меня обжег жар солнца, ведь уже несколько дней я не вкушал сна. Проснувшись, я нашел у себя на животе соль и уголь — и тогда встал на ноги, и стряхнул одежду, и повернулся направо-налево, но не увидел никого. Оказалось, что я лежал на мраморных плитах, без постели. И смутился мой ум, и огорчилось мое сердце великим огорчением, и слезы побежали у меня по щекам, и я опечалился о самом себе. Поднявшись, я отправился домой, и когда пришел туда, то увидел, что дочь моего дяди ударяет рукой в грудь и плачет, проливая слезы и соперничая с облаками, что льют дождь, и говорит такие стихи:

Дует ветер из мест родных, тихо вея;

И дыханьем любовь в душе взволновал он.

Ветер с востока! Пожалуй к нам поскорее!

Всем влюбленным удел есть свой и удача.

Коль могла бы обнять тебя — обняла бы,

Как влюбленный любимой стан обнимает.

Коль не вижу я брата лик, пусть отнимет

Жизни радость совсем Аллах, и довольно.

Если бы знать мне, растаяло ль его сердце,

Как мое, от огня любви пламенея!

Увидев меня, она поспешно вытерла слезы и обратилась ко мне с мягкой речью, сказав: «О сын моего дяди, ты охвачен любовью, и Аллах был к тебе милостив, внушив той, кого ты любишь, любовь к тебе, а я в слезах и в горе из-за разлуки с тобой. Кто меня упрекнет и кто оправдает? Но Аллах да не взыщет с тебя из-за меня!».

Потом Азиза улыбнулась и, сняв с меня одежду, расправила ее со словами: «Клянусь Аллахом, это не запах того, кто наслаждался со своею любимой! Расскажи же мне, что с тобой случилось, о сын моего дяди!».

И я рассказал ей обо всем, что случилось со мною, и она второй раз улыбнулась гневной улыбкой, воскликнув: «Поистине мое сердце полно боли! Пусть не живет тот, кто делает тебя несчастным! Эта женщина сильно превозносится над тобою, и, клянусь Аллахом, о сын моего дяди, я боюсь для тебя зла от нее. Знай, о брат, объяснение соли такое: “Ты потонул во сне и похож на скверное кушанье, отвратительное для души, и тебя следует посолить, чтобы ты не был извергнут обратно. Ты объявляешь себя благородным влюбленным, а сон для влюбленных запретен, и твои притязания на любовь лживы”. Но и ее любовь к тебе тоже лживая, ведь, увидев тебя спящим, она не разбудила тебя! Если бы ее любовь была искренна, она, наверное, коснулась рукой твоих ланит и пробудила бы тебя ото сна. А что до угля, то объяснение этого знака такое: “Очерни, Аллах, твое лицо, раз ты ложно объявил себя любящим; ты — молодое дитя, и у тебя только и заботы, что поесть, попить да поспать”. Вот объяснение ее знаков. Да освободит тебя от нее великий Аллах!».

Услышав эти слова, я ударил себя рукою в грудь и воскликнул: «Клянусь Аллахом, это и есть истина, ведь я спал, а возлюбленные не спят! Я сам себе обидчик, и больше всего повредили мне сон и еда! Что теперь будет?». И я сильно заплакал, сказав сестре: «Укажи мне, что сделать, и пожалей меня — и тебя пожалеет Аллах! — иначе я умру». А Азиза любила меня великой любовью, потому ответила: «На голове и на глазах! Но только, о сын моего дяди, я много раз говорила тебе: если бы я могла входить и выходить, я бы, наверное, свела тебя с нею в ближайшее время и накрыла бы вас своим подолом, — и я поступаю с тобою так, лишь для того, чтобы ты был доволен. Если захочет Аллах Великий, я не пожалею крайних усилий, чтобы свести вас. Послушай же моих слов и повинуйся моему приказу. Иди в то самое место и сиди там, а когда будет время вечера, сядь там же, где ты сидел, и остерегайся что-нибудь съесть, так как пища навлекает сон. Берегись же заснуть! Она придет к тебе, только после того как минует четверть ночи. Да избавит Аллах тебя от ее зла!».

Услышав эти слова, я обрадовался и стал молиться Аллаху, чтобы ночь скорее прошла. А следующим вечером моя сестра проводила меня со словами: «Если встретишься с нею, скажи тот стих, когда будешь уходить». И я ответил: «На голове и на глазах!» — и направился в сад.

Едва же вошел я на то место, увидел, что помещение убрано так, как было в первый раз, и там было все из кушаний, закусок и напитков, цветов и прочего. И почувствовал я запах кушаний, и захотелось их душе моей. Я удерживал ее несколько раз, но не смог удержать и встал и, подойдя к скатерти, снял покрывало, а под ним было блюдо кур и вокруг четыре тарелки кушаний четырех сортов. И я съел по кусочку от каждого кушанья, и съел немного халвы, и кусок мяса, и выпил шафранной подливки, которая мне понравилась. И я пил ее много, черпая ложкой, пока не насытился и не наполнил себе живот. А после мои веки опустились, и, взяв подушку, я положил ее под голову, думая: «Может быть, я прилягу на нее и не засну». Но мои глаза сомкнулись, и я заснул и не проснулся раньше, чем взошло солнце на следующий день. Тогда я нашел у себя на животе игральную кость, палочку для игры в таб, финиковую косточку и семечко сладкого рожка. А во всем помещении не было никакой подстилки или чего-либо другого, и казалось, что там вообще ничего подобного не было.

И я встал, стряхнул с себя все это, и вышел рассерженный, и шел, пока не достиг собственного дома. Я увидел, что дочь моего дяди испускает глубокие вздохи и говорит такие стихи:

Худ я телом и ранено мое сердце,

И струятся вдоль щек моих слез потоки,

И любимый упорен так в обвиненьях,

Но прекрасный что сделает — то прекрасно.

О сын дяди! Наполнил ты страстью сердце, —

Мои очи от горьких слез заболели.

И я начал бранить сестру и ругать ее, и она заплакала, а потом вытерла слезы и, подойдя ко мне, поцеловала, прижимая меня к груди. Я же отстранялся от нее и укорял себя.

«О сын моего дяди, — сказала она мне, — ты, кажется, заснул сегодня ночью». И я отвечал ей: «Да, а проснувшись, нашел игральную кость, палочку для игры в таб, финиковую косточку и семечко сладкого рожка, и не знаю, почему она так сделала», — и заплакал и, обратившись к сестре, спросил: «Растолкуй мне, на что она указывает этими знаками! И скажи, что мне делать! Помоги мне в том, что со мной случилось!»

«На голове и на глазах! — сказала она. — Палочкой от таба, которую она положила тебе на живот, она указывает, что ты пришел, а твое сердце отсутствовало. Она как будто говорит тебе: “Любовь не такова, не причисляй же себя к любящим”. А косточкой финика говорит тебе: “Если бы ты был влюблен, твое сердце, наверно, горело бы от любви, и ты не вкушал бы сладости сна, ибо любовь сладка, как финик, и зажигает в душе уголь”. Рожковым семечком она тебе указывает, что сердце любимого утомилось, и говорит тебе: “Терпи разлуку с нами, как терпел Иов”».

И когда я услышал это толкование, огни вспыхнули в моей душе и горести усилились в моем сердце. Тогда я вскричал: «Аллах предопределил мне спать, так как у меня мало счастья! О дочь моего дяди, — обратился я к Азизе, — заклинаю тебя жизнью, придумай мне хитрость, чтобы я мог добраться до нее». Сестра заплакала и отвечала: «О Азиз, сын моего дяди, мое сердце полно дум, и я не могу говорить. Но иди сегодня вечером в то же место и остерегайся уснуть, тогда ты достигнешь желаемого. Вот так лучше всего поступить. И мне больше нечего сказать».

«Что ж, если захочет Аллах, я не засну и сделаю так, как ты мне велишь», — ответил я. Сестра поднялась и принесла мне пишу, говоря: «Поешь теперь вдоволь, чтобы у тебя не осталось желания» — и я поел досыта. А когда пришла ночь, она принесла мне великолепное платье и одела меня в него, и взяла с меня клятву, что скажу той женщине упомянутый стих, и всячески предостерегла меня от сна.

Потом я вышел из дома и отправился в сад, и пошел в помещение, и посмотрел на сад. Когда же наступила ночь, я стал открывать себе глаза пальцами и трясти головой. А вскоре проголодался оттого, что не спал, и на меня повеяло запахом кушаний. Тогда мой голод усилился, я направился к скатерти и, сняв покрывало, съел от каждого кушанья по кусочку. Я съел кусок мяса и, подойдя к фляге с вином, сказал себе: «Выпью кубок!», — и выпил, а потом выпил второй и третий, до десяти. И меня ударило воздухом, и я упал на землю, как убитый, и пролежал так, пока не настал день. А проснувшись, я увидал себя вне сада, и на животе у меня был острый нож и железный дирхем. Испуг поразил меня, и я поспешил домой, а когда пришел, то увидел, что сестра моя говорит: «Поистине я в этом доме бедная и печальная, нет мне помощника, кроме палача!».

Войдя, я упал во всю длину, и выронил из рук нож и дирхем, и лишился чувств; а очнувшись от обморока, рассказал Азизе о том, что со мною произошло, завершив словами: «Я не достиг желаемого!». И она сильно опечалилась за меня. Увидев, что я плачу и мучаюсь, сестра сказала: «Я уже обессилела, советуя тебе не спать, но ты не слушаешь моих советов. Мои слова тебе ничем не помогут». Тогда взмолился я: «Заклинаю тебя Аллахом, растолкуй мне, на что указывает нож и железный дирхем!». И она отвечала: «Железным дирхемом она указывает тебе на свой правый глаз и заклинает тебя им, говоря: “Клянусь господом миров и моим правым глазом, если ты вернешься другой раз и уснешь, я зарежу тебя этим ножом!”. И я боюсь для тебя зла от ее коварства, о сын моего дяди, и мое сердце полно печали о тебе, но я не могу говорить. Если ты знаешь, что, вернувшись к ней, не заснешь, то возвращайся к ней и берегись сна, тогда ты получишь то, что тебе нужно. Если же ты, зная этой слабости своей, все же пойдешь, то она тебя зарежет».

«Как же мне поступить, о сестра? Прошу тебя, ради Аллаха, помоги мне сегодня ночью!» — воскликнул я. И она сказала: «На глазах и на голове! Но только если ты послушаешься моих слов и будешь повиноваться моему приказу, нужда твоя будет исполнена».

«Я слушаю твои слова и повинуюсь твоему приказу!» — воскликнул я. Тогда она сказала: «Когда настанет время уходить, я скажу тебе», — а затем прижала меня к груди и, положив меня в постель, до тех пор растирала мне ноги, пока дремота не охватила меня. Когда же я погрузился в сон, она взяла опахало, села у изголовья и обвевала мое лицо до конца дня. Лишь под вечер она разбудила меня, и, проснувшись, я увидел, что она сидит около меня с опахалом в руках и так плачет, что слезы промочили ей одежду. Увидев, что я проснулся, она спешно вытерла слезы и принесла мне еды. Я стал отказываться, но Азиза сказала мне: «Разве я не говорила тебе слушаться меня?». И я принялся есть, не противореча ей, и она клала мне пищу в рот, а я жевал, пока не наполнился. Потом она напоила меня отваром грудной ягоды с сахаром и, вымыв мне руки, осушила их платком, а затем обрызгала меня розовой водой. И я сидел с ней в полном здоровье.

Когда же стемнело, Азиза надела на меня одежду и сказала: «О сын моего дяди, бодрствуй всю ночь и не засыпай. Она придет сегодня только в конце ночи, и если захочет Аллах, ты сегодня встретишься с нею. Но не забудь моего наставления». Я вновь увидел слезы в ее глазах, и моему сердцу стало больно, оттого что она так много плачет. «Какое же наставление?» — спросил я. И она напомнила: «Когда будешь уходить от нее, скажи ей стих, который я раньше говорила».

Я запомнил все и ушел от двоюродной сестры радостный, а придя в сад, вошел в помещение сытый, и сел, и бодрствовал до четверти ночи. Затем ночь показалась мне длинной, как год, но я сидел, бодрствуя, пока не прошло три четверти ночи. Тогда уж закричал и петухи, и я почувствовал сильный голод из-за долгого бдения. И не смог терпеть, и подошел к столику, и ел, пока не насытился, а потом голова моя отяжелела, и меня поклонило в сон. Вдруг я увидел свет, который приближался издалека. Тогда я встал, вымыл руки и рот, разбудил свою душу и через малое время увидел вдруг, как та женщина приходит с десятью девушками, и она между ними — как луна между звезд. На ней было платье из зеленого атласа, вышитое червонным золотом. О такой сказал поэт:

Кичится с любимыми, одета в зеленое,

Застежки расстегнуты и кудри распущены.

«Как имя?» — спросил ее; она мне ответила:

«Я та, что всех любящих сердца прижгла углями».

И стал я ей сетовать на то, что терпел в любви.

Она ж: «Не знаешь ты, что камню ты плачешься?» —

«Пусть камень — душа твоя, — в ответ я сказал тогда, —

Заставил ведь течь Аллах из камня воды поток».

И, увидев меня, она засмеялась и воскликнула: «Как это ты не заснул и сон не одолел тебя? Раз ты бодрствовал всю ночь, это означает, что ты — влюбленный, так как примета любящих — не спать ночью в борьбе со страстями».

Затем она обратилась к невольницам и подмигнула им. Те удалились, а она подошла ко мне и прижала к груди своей. Она поцеловала меня, а я поцеловал ее. И это была ночь радости для сердца и прохлады для взора. Как сказал о ней поэт:

Век приятнее я не видал ночей, чем такая ночь,

Когда кубок мой не стоял совсем без дела.

Разлучил я сон и глаза мои в эту ночь совсем,

Но браслет ножной я с серьгою свел надолго.

И мы легли вместе и проспали до утра, и тогда я хотел уйти, но она вдруг схватила меня и сказала: «Постой, я тебе что-то скажу». Я остановился, а она развязала платок и, вынув оттуда этот лоскут, разостлала его передо мною. И было там изображение газели вот такого вида, и я до крайности ему удивился и взял его. Тогда мы с нею условились, что буду приходить к ней каждую ночь в этот сад. Потом я ушел от нее радостный и от счастья забыл тот стих, который сестра мне поручила сказать. А женщина, давая лоскут с изображением газели, сказала: «Это работа моей сестры». «Как же зовут ее?» — спросил я. И она ответила: «Ее имя — Нураль-Худа. Храни этот лоскут». И мы простились, и удалился я радостный.

Войдя же домой, я нашел, что двоюродная сестра моя лежит и плачет. Но, увидав меня, встала, смахнула слезы, подошла, поцеловав меня в грудь, и спросила: «Сделал ли ты так, как я тебе поручила, и сказал ли стих?». «Я забыл его, и меня от него отвлекло не что иное, как изображение этой газели», — признался я, раскрыв лоскут перед Азизой. А она поднялась и села, будучи не в состоянии терпеть. И, проливая из глаз слезы, сказала она такие два стиха:

К разлуке стремящийся, потише!

Не дай обмануть тебя объятьям!

Потише! Обман ведь свойствен року,

И дружбы конец — всегда разлука.

А окончив стихи, сказала: «О сын моего дяди, подари мне этот лоскуток!». И я подарил его ей, а она взяла его и стала рассматривать, что на нем.

Когда же мне пришло время уходить, Азиза сказала: «Иди, сопровождаемый благополучием, а когда будешь уходить от нее, скажи ей тот стих, который я говорила тебе раньше». «Повтори его!» — попросил я ее. И она повторила, а после я пошел в сад и поднялся в помещение, и нашел там свою возлюбленную ожидающей. Увидев меня, она поднялась и поцеловала меня, потом уселась ко мне на колени, и мы поели и выпили, и удовлетворили свои желания, как раньше. А когда наступило утро, я сказал ей тот стих, что просила прочесть Азиза:

О, люди влюбленные, Аллахом прошу сказать,

Что делает молодец, коль сильно полюбит он?

И когда она услышала эти слова, из глаз ее пролились слезы, и она сказала:

Скрывает он страсть свою и тайну хранит свою,

И терпит во всех делах смиренно и стойко он.

А я запомнил этот стих, радуясь, что исполнил просьбу сестры. Когда же я пришел домой, то нашел Азизу лежащей. Мать моя сидела у ее изголовья и плакала о том, что с ней сталось, а увидев меня, она сказала: «Пропади ты, о двоюродный брат своей сестры! Как ты можешь оставлять ее, когда ей нехорошо, и почему не спрашиваешь о ее болезни?!».

Азиза, увидев меня, подняла голову и, сев, спросила: «О Азиз, сказал ли ты ей стих, о котором я говорила тебе?». «Да», — отвечал я ей. — Услышав его, она заплакала и сказала мне другой стих». «Скажи мне его», — попросила сестра. И, когда я его повторил, она горько заплакала и произнесла такое двустишие:

Но как же скрывать ему, коль страсть ему смерть несет

И сердце его что день, то вновь разрывается?

Стремился к терпенью он смиренно, но мог найти

Лишь боль для души своей, любовью истерзанной.

«Когда ты снова войдешь к ней, скажи ей эти два стиха, которые ты только что услышал», — просила меня сестра, а я ответил ей: «Слушаю и повинуюсь».

И в следующий раз, когда я отправился в сад и между нами было то, что было и что описать язык бессилен, я, собираясь уйти, прочел те два стиха. Услышав их, она заплакала и произнесла слова поэта:

А если он не найдет терпенья, чтобы тайну скрыть,

По-моему, только смерть пристойна тогда ему.

И я запомнил этот стих. А придя домой, увидел, что дочь моего дяди лежит без чувств, и моя мать сидит у нее в головах. Мой приход вернул ее в сознание, она открыла глаза и спросила: «О Азиз, сказал ли ты ей стихи?». «Да, — отвечал я, — и, услышав их, она ответила другими стихами». Когда я прочитал их, моя сестра вторично лишилась чувств, а очнувшись, произнесла такие два стиха:

Я слышу и слушаюсь! Умру! Передайте же

Привет от меня тому, кто счастья лишил меня.

Во здравье да будет тем, кто счастливы, счастье их,

А бедной влюбившейся лишь скорбь суждено глотать.

Когда же настала ночь, я отправился, по обыкновению, в сад и нашел ту женщину ожидающей меня. Мы сели, поели и выпили, и сделали наше дело, и проспали до утра, а собираясь уйти, я повторил ей то, что сказала моя сестра. Услышав эти стихи, она испустила громкий крик, и расстроилась, и сказала: «Ах, клянусь Аллахом, та, что сказала эти стихи, умерла!». Женщина заплакала и спросила: «Горе тебе, в каком ты родстве с той, что прочла этот стих?». «Она дочь моего дяди», — отвечал я. И женщина воскликнула: «Ты лжешь, клянусь Аллахом! Если бы она была дочерью твоего дяди, ты бы испытывал к ней такую же любовь, как и она к тебе! Это ты ее убил. Убей тебя Аллах, как ты убил ее! Клянусь Аллахом, если бы ты рассказал мне, что у тебя есть двоюродная сестра, я бы не приблизила тебя к себе!». «О, она толковала мне знаки, которые ты мне делала, и это она научила меня, как с тобою сблизиться и как поступать с тобою. Если бы не она, я не достиг бы тебя», — сказал я. «Разве она знала про нас?» — спросила женщина; и я сказал: «Да». И тогда она воскликнула: «Да погубит Аллах твою молодость, как ты погубил ее юность! Теперь иди и посмотри на нее». И я пошел с расстроенным сердцем и шел, до тех пор пока не достиг нашего переулка, а там услышал вопли и спросил, в чем дело, и мне ответили: «Мы нашли Азизу мертвой».

И я вошел в дом, и моя мать встретила меня словами: «Грех за нее на твоей совести и на твоей шее! Да не отпустит тебе Аллах ее крови! Пропади ты, о сын, двоюродный брат сестры своей!».

А потом пришел мой отец, мы обрядили Азизу и вынесли ее, и проводили носилки на кладбище, где закопали ее в могиле. Над местом ее погребения мы устроили чтение Корана и провели там целых три дня, а затем вернулись домой, и я грустил о сестре.

Однажды моя мать подошла ко мне и сказала: «Я хочу знать, что ты сделал такого с Азизой, что у нее лопнул желчный пузырь! О дитя мое, я все время спрашивала твою сестру, отчего она больна, но она ничего мне не сообщила и не рассказала мне ни о чем. Заклинаю тебя Аллахом, расскажи же мне, что ты с ней сделал, почему она умерла». «Я ничего не делал», — отвечал я. И моя мать воскликнула: «Да отомстит тебе за нее Аллах! Дочь твоего дяди ничего не сказала мне, но скрывала свое дело, пока не умерла, простив тебе! Когда она умирала, я была рядом, и она открыла глаза и сказала мне: “О жена моего дяди, да сочтет Аллах твоего сына неповинным за мою кровь и да не взыщет с него за то, что он со мной сделал! Аллах только перенес меня из преходящей обители здешней жизни в вечную обитель будущей жизни!”. Тогда я сказала ей: “О дочь моя, да сохранит он тебя и твою юность!” — и стала расспрашивать о причине болезни, но она ничего не сказала, а лишь улыбнулась и молвила: “О жена моего дяди, скажи своему сыну, когда он захочет пойти туда, куда ходит каждый день, чтобы он, уходя оттуда, сказал такие слова: “Верность прекрасна, измена дурна!” В этом моя защита для него, чтобы я была за него заступницей и при жизни и после смерти”. Потом Азиза дала мне для тебя одну вещь и заставила меня поклясться, что дам ее тебе, только если увижу, как ты плачешь о ней и рыдаешь. Эта вещь у меня, и когда я увижу тебя в таком состоянии, то отдам ее тебе».

И я попросил: «Покажи», — но мать не согласилась, а потом я отвлекся мыслью о наслаждениях и не вспоминал о смерти сестры, так как был легкомыслен и хотел проводить целые ночи и дни у моей возлюбленной. И едва стемнело на улице, я отправился в сад и нашел эту женщину точно на горячих сковородках от долгого ожидания.

Она увидела меня и поспешила броситься мне на шею, спрашивая про дочь моего дяди. Я же ответил: «Она умерла, и мы устроили по ней поминанья и чтения Корана, а после ее смерти прошло уже четыре ночи, сегодня — пятая».

И, услышав это, она закричала, заплакала и воскликнула: «Не говорила ли я тебе, что ты убил ее! Если бы ты рассказал мне о своей сестре до ее смерти, я бы, наверное, вознаградила ее за милость, которую она мне сделала. Твоя сестра сослужила мне службу и привела тебя ко мне, и если бы не она, мы бы с тобой не встретились. Я боюсь, что тебя постигнет несчастье за грех, который ты совершил с нею».

«Она сняла с меня вину Перед смертью», — ответил я и поведал женщине о том, что сообщила мне мать. И тогда она воскликнула: «Ради Аллаха, когда пойдешь к твоей матери, узнай, что у нее за вещь!». И я рассказал ей о том условии, которое поставила Азиза перед матерью, и о поручении сказать возлюбленной на прощание: «Верность прекрасна, измена дурна». И женщина, услышав это, воскликнула: «Да помилует ее Аллах Великий! Она избавила тебя от меня, а ведь я задумала причинить тебе вред. Но теперь не стану вредить тебе и расстраивать тебя!». И я удивился и спросил: «Что же ты хотела раньше со мною сделать? Ведь между нами возникла любовь!». И она отвечала: «Ты влюблен в меня, но ты молод годами и прост. В твоем сердце нет обмана, так что ты не знаешь нашего коварства и козней. Будь она жива, она, наверное, была бы тебе помощницей, ведь именно она стала виновницей твоего спасения от гибели. А теперь я дам тебе наставление: не говори, не заговаривай ни с кем из подобных нам: ни со старой, ни с молодой. Берегись и еще раз берегись: ты простак и не знаешь козней женщин и их коварства! Та, что толковала тебе знаки, умерла, и я боюсь, что теперь ты попадешь в беду, и никто отныне не спасет тебя от нас, женщин, после смерти твоей сестры. О, печаль моя по дочери твоего дяди! О, если бы я знала ее раньше, до того как смерть похитила ее, я бы воздала ей за добро, которое она мне сделала! Я навещу ее могилу! Да помилует ее Аллах Великий! Она скрыла свою тайну и не выдала того, что знала, и если бы не она, ты бы никогда не достиг меня, — сказала женщина и добавила: — Я хочу от тебя одну вещь». «Какую?» — спросил я, и она ответила: «Приведи меня к ее могиле, чтобы я могла посетить ее гробницу, где она лежит, и написать на ней стихи». «Завтра, если захочет Аллах Великий», — был мой ответ.

И мы с нею пролежали ту ночь, и она через каждый час говорила мне: «О, если бы ты рассказал мне о дочери твоего дяди раньше ее смерти!». Я же ее спрашивал: «А что значат эти слова, которые она сказала: «Верность прекрасна, измена дурна»?» но она мне не ответила. А когда настало утро, возлюбленная моя поднялась и, взяв мешок с динарами, сказала: «Встань и покажи мне ее могилу, чтобы я могла написать на ней стихи. Я построю над могилой купол и призову на Азизу милость Аллаха, а эти деньги раздам как милостыню за ее душу». И отвечал я: «Слушаю и повинуюсь».

Мы двинулись в путь, и я шел впереди нее, а она ступала вслед за мною и раздавала по дороге милостыню, приговаривая: «Это милостыня за душу Азизы, которая скрывала тайну, пока не выпила чашу гибели, но она не открыла тайны своей любви». И все время до самого кладбища она раздавала деньги из мешка, говоря: «За душу Азизы», — пока не вышло все, что было в мешке. А когда мы дошли до кладбища, женщина увидала могилу и заплакала, и бросилась на нее, затем вынула стальной резец и маленький молоточек и стала чертить тонким почерком по камню, лежавшему в изголовье гробницы. Так она вывела на камне стихи:

Могилу увидел я в саду обветшалую,

Цветов анемона семь на ней выросло.

Спросил: «Чья могила здесь?» Земля мне ответила:

«Будь вежлив! В могиле той влюбленный покоится».

Я молвил: «Храни Аллах, о жертва любви, тебя,

И дай тебе место в раю, в вышних горницах».

Несчастны влюбленные! На самых могилах их

Скопился прах низости, забыты людьми они.

Коль мог бы, вокруг тебя развел бы я пышный сад

И всходы поил бы я слезами обильными.

И потом ушла она, плача, и я последовал за нею в сад. Молвила тогда мне эта женщина: «Ради Аллаха, не удаляйся от меня никогда!». И я отвечал: «Слушаю и повинуюсь!»

Свое обещание я усердно исполнял, часто посещая ее и заходя к ней. И всякий раз, когда ночевал у нее, она была со мной добра, и оказывала мне почет, и спрашивала о словах, которые Азиза, дочь моего дяди, говорила моей матери перед смертью, а я повторял их ей. И так продолжалась моя жизнь — в достатке еды и питья, одежд изящных и объятий любимой — пока я не потолстел и не разжирел. И не было у меня ни заботы, ни печали, и скоро забыл я о своей двоюродной сестре.

И целый год длилось мое сладкое житье. А в начале года следующего отправился я в баню, и привел себя в порядок, и надел роскошное платье, а выйдя из бани, выпил кубок вина и стал нюхать благовоние моих одежд, облитых всевозможными духами. И было у меня на сердце легко, и не знал я обманчивости времени и превратностей случая. А когда пришло время ужина, захотел вдруг отправиться к той женщине, но я был пьян и не знал, куда идти. И я пошел к ней, и хмель увел меня в переулок, называемый переулком Начальника, проходя по которому я увидел старуху. Она шла и держала в одной руке горящую свечу, а в другой — свернутое письмо.

И я подошел к ней и увидел, что она плачет, говоря такие стихи:

Посланник с прощением, приют и уют тебе!

Приятно как речь твою мне слышать и сладостно!

О ты, что принес привет от нежно любимого,

Аллах да хранит тебя, пока будет ветер дуть!

Обратившись ко мне, она спросила: «О дитя мое, умеешь ли ты читать?». И я ответил ей по своей простоте и болтливости: «Да, старая тетушка». И она попросила: «Возьми это письмо и прочти мне его». И я взял письмо и развернул его, и прочитал ей. Оказалось, что в этом письме содержится привет любимым от отсутствующих.

Услышав это, старуха обрадовалась и развеселилась, и стала благословлять меня, говоря: «Да облегчит Аллах твою заботу, как ты облегчил мою!» — а затем она взяла письмо и прошла шага два. А мне приспело помочиться, и я сел на корточки, чтобы отлить воду, потом поднялся, обтерся, опустил полы платья и хотел идти, как вдруг старуха подошла ко мне и, наклонившись к моей «руке, поцеловала ее со словами: «О господин, да сделает господь приятной твою юность! Прошу тебя, пройди со мною несколько шагов до этих ворот. Я передала своим то, что ты прочел мне в письме, но они мне не поверили. Пройди же со мною два шага и прочти им сам из-за двери, и прими от меня праведную молитву». «А что это за письмо?» — спросил я. «О дитя мое, — отвечала старуха, — оно пришло от моего сына, которого нет со мной уже десять лет. Он уехал с товарами и долго пробыл на чужбине, так что мы перестали надеяться и думали, что он погиб. Но спустя долгое время к нам пришло от него это письмо. А у него есть сестра, которая плачет по нем в часы ночи и дня. Я сказала ей: “Он в добром здоровье”, — но она не поверила и сказала: “Обязательно приведи ко мне кого-нибудь, кто прочитает это письмо при мне, чтобы мое сердце уверилось и ум успокоился”. А ты знаешь, о дитя мое, что любящий склонен к подозрению. Сделай же милость, пойди со мной и прочти это письмо ей, стоя за занавеской. А я кликну его сестру, и она послушает из-за двери. Ты облегчишь наше горе и исполнишь нашу просьбу. Сказал ведь посланник Аллаха (да благословит его Аллах и да приветствует!): “Кто облегчит огорченному одну горесть из горестей мира, тому облегчит Аллах сотню горестей”. А другое изречение гласит: “Кто облегчит брату своему одну горесть из горестей мира, тому облегчит Аллах семьдесят две горести из горестей дня воскресенья”. Я направилась к тебе, не обмани же моей надежды».

«Слушаю и повинуюсь, ступай вперед», — ответил я. И она пошла впереди меня, а я пошел за нею, и мы подошли к красивому большому дому, ворота которого были выложены полосами красной меди. Я остановился за воротами, а старуха крикнула по-иноземному, и не успел я очнуться, как прибежала какая-то женщина с легкостью и живостью. И платье ее было подобрано до колен, и я увидел пару ног, смущающих мысли и взор. И была она такова, как сказал поэт:

О, платье поднявшая, чтобы ногу увидеть мог

Влюбленный и мог понять, как прочее дивно.

Бежит она с чашею навстречу любимому,

Людей искушают ведь лишь чаша и кравчий.

И ноги ее, подобные двум мраморным столбам, были украшены золотыми браслетами, усыпанными драгоценными камнями. А женщина засучила рукава до подмышек и обнажила руки так, что я увидел ее белые запястья, и была на руках ее пара браслетов на замках с большими жемчужинами, на шее — ожерелье из дорогих камней. И в ушах ее была пара жемчужных серег, а на голове — платок из полосатой парчи, окаймленный дорогими камнями. Она заткнула концы рубашки за пояс, как будто бы только что работала.

Увидав ее, я был ошеломлен, так как она походила на сияющее солнце. Она же сказала нежным и ясным голосом, слаще которого я не слышал: «О матушка, это он пришел читать письмо?». «Да», — отвечала старуха. И тогда девушка протянула мне руку с письмом, а между нею и дверью было с полшеста[40] расстояния. Я тоже вытянул руку, желая взять у нее письмо, но просунул в дверь голову и плечи, чтобы приблизиться к ней и прочесть письмо. Но не успел и очнуться, как старуха уперлась головой мне в спину и втолкнула меня внутрь дома (а письмо уже было у меня в руке). Я и сам не знаю как, но мгновенно очутился посреди дома, оказавшись в проходе. Старуха же вошла быстрее разящей молнии, и у нее только и было дела, что запереть ворота.

Женщина же, увидев, что я внутри дома, подошла ко мне и прижала к своей груди, и опрокинула на землю, и села на меня верхом, так сжав мой живот руками, что я обмер. Затем она обхватила меня руками, и я не мог от нее освободиться — так сильно она меня сжала. И она повела меня в глубь дома. Старуха шла впереди с зажженной свечой, и мы миновали семь проходов, после чего вышли в большую комнату с четырьмя портиками, под которыми всадники могли бы играть в мяч. Тогда она отпустила меня и сказала: «Открой глаза!».

И я открыл глаза, ошеломленный оттого, что она меня так сильно сжимала и давила, и увидал, что комната целиком построена из прекраснейшего мрамора, и вся устлана шелком и парчой, и подушки и сиденья в ней такие же. И были в комнате две скамейки из желтой меди, и ложе из червонного золота, украшенное жемчугом и драгоценными камнями, и сиденья. Истинно, был это дом благоденствия, подходящий лишь для такого царя, как ты, о владыка.

«О Азиз, — спросила меня женщина, — что тебе любезнее, смерть или жизнь?». И я ответил: «Жизнь».

Тогда она сказала: «Если жизнь тебе любезнее, женись на мне», — а я воскликнул: «Мне отвратительно жениться на такой, как ты». Тогда она молвила: «Если ты на мне женишься, то спасешься от дочери Далилы-Хитрицы». «А кто такая дочь Далилы-Хитрицы?» — спросил я, а она, смеясь, воскликнула: «Это та, с кем ты дружишь до сегодняшнего дня год и четыре месяца, да погубит ее Аллах Великий и да пошлет ей того, кто сильнее ее! Клянусь Аллахом, не найдется никого коварнее ее! Сколько людей она убила до тебя и сколько натворила дел! Как это ты спасся от нее, дружа с нею все это время, и как она не убила тебя и не причинила тебе горя?!»

Услышав ее слова, я до крайности удивился и воскликнул: «О госпожа моя, от кого ты узнала о ней?». И женщина ответила: «Я знаю ее так, как время знает свои несчастья, но мне хочется, чтобы ты рассказал мне все, что у тебя с ней случилось, и я могла бы узнать, почему ты от нее спасся».

И я рассказал ей обо всем, что произошло у меня с той женщиной и с дочерью моего дяди, и она призвала на мою двоюродную сестру милость Аллаха, и глаза ее прослезились. Услышав о смерти Азизы, она ударила рукой об руку и воскликнула: «На пути Аллаха погибла ее юность! Да воздаст тебе Аллах за нее добром! Клянусь Аллахом, о Азиз, она умерла, а между тем она — виновница твоего спасения от дочери Далилы-Хитрицы, и если бы не она, ты бы уже, наверное, погиб. Я боюсь за тебя из-за ее коварства, но мой рот закрыт, и я не могу говорить». И ответил я: «Да, клянусь Аллахом, все это случилось». И она покачала головой и воскликнула: «Не найдется теперь такой, как дочь твоего дяди!». «А перед смертью, — сказал я, — она завещала мне сказать той женщине два слова: «Верность прекрасна, измена дурна».

Услышав это, женщина вскричала: «Клянусь Аллахом, о Азиз, эти два слова и спасли тебя от убиения ее рукой! Теперь мое сердце успокоилось за тебя: теперь она не причинит тебе зла. Твоя двоюродная сестра выручила тебя — и живая, и мертвая. Клянусь Аллахом, я желала тебя день за днем, но не могла овладеть тобою раньше, чем теперь, Когда схитрила с тобою и хитрость удалась. Ты пока еще простак и не знаешь коварства женщин да хитрости старух». «Нет, клянусь Аллахом!» — отвечал я. И она сказала: «Успокой свою душу и прохлади глаза! Мертвый успокоен, а живому будет милость! Ты — красивый юноша, и я хочу иметь тебя только по установлениям Аллаха и его посланника (да благословит его Аллах и да приветствует!). Чего ты ни захочешь из денег или тканей, все быстро к тебе явится, а я не буду ничем утруждать тебя. И хлеб у меня всегда испечен, и вода — в кувшине. Я только хочу от тебя, чтобы ты делал со мною то, что делает петух». И это удивило меня, и я спросил: «А что делает петух?».

И вдруг она засмеялась и захлопала в ладоши. И смеялась так сильно, что упала навзничь, а потом села прямо и воскликнула: «О свет моих глаз, разве ты не знаешь ремесла петуха?». «Нет, клянусь Аллахом, я не знаю ремесла петуха», — честно ответил я. И она сказала: «Ешь, пей и топчи — вот ремесло петуха!».

И я смутился от ее слов, а потом спросил: «Это ремесло петуха?» — и она ответила: «Да, и теперь я хочу от тебя, чтобы ты затянул пояс, укрепил решимость и любил меня изо всей мочи, — а после этих слов хлопнула в ладоши и крикнула: — О матушка, приведи тех, кто у тебя находится».

И явилась старуха с четырьмя правомочными свидетелями, неся кусок шелковой материи, и зажгла она четыре свечи, а свидетели, войдя, приветствовали меня и сели. Тогда женщина встала, закрылась плащом и уполномочила одного из свидетелей заключить брачный договор. И они сделали запись, а женщина засвидетельствовала, что получила все приданое, предварительное и последующее, и что на ее ответственности десять тысяч дирхемов моих денег. Затем она дала свидетелям их плату, и они ушли туда, откуда пришли.

После этого женщина ушла и, сняв с себя платье, пришла в тонкой рубашке, обшитой золотой каймой. Она взяла меня за руку и поднялась со мной на ложе, говоря: «В дозволенном нет срама».

И мы проспали до утра. А следующим днем я хотел выйти, но вдруг она подошла и сказала, смеясь: «Ой, ой! Ты думаешь, что входят в баню так же, как выходят из нее[41]? И, наверное, считаешь меня такой же, как дочь Далилы-Хитрицы? Берегись таких мыслей! Ты ведь мой муж по писанию и установлению, и если ты пьян, то отрезвись и образумься! Этот дом, где ты находишься, открывается лишь на один день в году. Встань и посмотри на большие ворота».

И я подошел к большим воротам и увидел, что они заперты и заколочены гвоздями, а вернувшись, изумленный, я рассказал о том, что видел, а она сказала: «О Азиз, у нас хватит муки, крупы, плодов, гранатов, сахару, мяса, баранины, кур и прочего на много лет, и с этой минуты ворота откроются только через год. Я знаю, что ты увидишь себя выходящим отсюда не раньше чем через год». «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха!» — воскликнул я. Тогда она спросила: «А чем же здесь тебе плохо, если ты знаешь ремесло петуха, о котором я тебе говорила?» — и засмеялась, и я засмеялся! И послушался ее, и сделал, как она сказала — стал у нее жить и исполнял ремесло петуха: ел, пил и любил, пока не прошел год — двенадцать месяцев. А когда год исполнился, она понесла от меня, и я получил через нее сына.

В начале следующего года я услышал, что открывают ворота, и увидел, что люди внесли хлебцы, муку и сахар. Я захотел выйти, но она сказала мне: «Потерпи до вечерней поры, и как вошел, так и выйди». И я прождал до вечерней поры и хотел выйти, испуганный и устрашенный, как вдруг она говорит: «Клянусь Аллахом, я не дам тебе выйти, пока не возьму с тебя клятву, что ты вернешься сегодня ночью — раньше, чем запрут ворота».

Я согласился, и она взяла с меня верные клятвы мечом, священным списком и разводом, что вернусь к ней до закрытия ворот. Потом я вышел от нее и отправился в тот сад, где встретился с дочерью Далилы-Хитрицы. Ворота его были открыты, как всегда, и я рассердился и сказал про себя: «Целый год я отсутствовал и вот внезапно пришел и вижу, что здесь открыто, как прежде. Обязательно войду и погляжу, прежде чем пойду к своей матери. Теперь ведь время вечернее». И я вошел в сад и шел, пока не пришел в ту комнату, а там увидел, что дочь Далилы-Хитрицы сидит, положив голову на колени, и цвет ее лица изменился, и глаза впали. Когда я вошел, она сказала: «Слава Аллаху за спасение!» — и хотела подняться, но упала от радости.

Тогда я устыдился ее и опустил голову, а потом подошел к ней, поцеловал и спросил: «Как ты узнала, что я приду к тебе сегодня вечером?». А она ответила: «Я не знала об этом. Клянусь Аллахом, вот уж год, как я не ведаю вкуса сна и не вкушаю его! Каждую ночь я бодрствую в ожидании тебя, и это со мною случилось с того дня, как я дала тебе платье из новой ткани и ты обещал, что сходишь в баню и придешь, но не вернулся. Я просидела, ожидая тебя, первую ночь и вторую ночь, и третью ночь, а ты пришел только сейчас — после такого долгого времени. Я постоянно жду твоего прихода, таково уж дело влюбленных. Я хочу, чтобы ты рассказал мне, почему ты отсутствовал весь этот год».

И я рассказал ей. И когда она узнала, что я женился, ее лицо пожелтело. А потом я сказал: «Я пришел к тебе сегодня вечером и уйду раньше, чем взойдет день». И она воскликнула: «Недостаточно ей того, что она устроила с тобой хитрость и вышла за тебя замуж, заточив у себя на целый год! Она еще взяла с тебя клятву разводом, что ты вернешься к ней этой ночью, раньше наступления дня, и ее душа не позволяет тебе повеселиться у твоей матери или у меня! Ей нелегко принять, что ты проведешь у кого-нибудь из нас одну ночь, вдали от нее! Так каково же той, от кого ты ушел на целый год, хотя я узнала тебя раньше, чем она. Но да помилует Аллах дочь твоего дяди, Азизу! С ней случилось то, что не случилось ни с кем, и она вынесла то, что никто не вынес, и умерла обиженная тобою. А это она защитила тебя от меня. Я думала, что ты меня любишь, и отпустила тебя, хотя могла не дать тебе уйти целым и с жирком. Я была в силах тебя заточить и погубить».

И она горько заплакала, и разгневалась, и, ощетинившись, посмотрела на меня гневным взором. Когда я увидел ее такою, у меня затряслись поджилки. А потом она сказала: «Нет мне больше от тебя проку, после того как ты женился и у тебя появился ребенок! Ты не годишься для дружбы со мною, так как мне будет польза только от холостого, женатый же мужчина не приносит нам никакой пользы. Ты продал меня за этот вонючий пучок цветов! Клянусь Аллахом, я опечалю через тебя ту распутницу, и ты не достанешься ни мне, ни ей!».

Потом она издала громкий крик, и не успел я очнуться, как пришли десять невольниц и бросили меня на землю. Когда же я оказался у них в руках, она поднялась, взяла нож и воскликнула: «Я зарежу тебя, как режут козлов, и это будет тебе самым малым наказанием за то, что ты сделал со мною и с дочерью твоего дяди раньше меня».

И был я в руках ее невольниц, и щеки мои были испачканы пылью, и точили рабыни нож — и все это уверило меня в неминуемой смерти, тогда воззвал я к этой женщине о помощи, но она стала лишь еще более жестока и приказала невольницам скрутить меня. И те скрутили меня и, бросив на спину, сели мне на живот и схватили меня за голову. Две из них сели мне на колени, а две другие взяли за руки. Сама же она встала с двумя невольницами и приказала им бить меня. И они били меня, пока память не покинула меня и пока не ослаб мой голос. Когда же я очнулся, то сказал про себя: «Поистине умереть зарезанным лучше и легче, чем эти побои!» Тогда вспомнились мне слова дочери моего дяди, которая говорила: «Да избавит тебя Аллах от ее зла!». И стал я кричать и плакать, пока не прервался мой голос и не осталось у меня ни звука, ни дыхания. Потом женщина наточила нож и сказала невольницам: «Обнажите его!».

Вдруг владыка небесный внушил мне произнести те слова, которые завещала мне дочь моего дяди, и я воскликнул: «О госпожа, разве ты не знаешь, что верность прекрасна, а измена дурна?».

Услышав это, она воскликнула: «Да помилуй тебя Аллах, о Азиза! Да воздаст тебе Аллах за юность раем! Клянусь Аллахом, твоя сестра была тебе полезна и при жизни и после смерти и спасла тебя от моих рук при помощи этих слов. Но я не могу отпустить тебя просто так и непременно должна оставить на тебе след, чтобы причинить горе этой распутнице и срамнице, которая отобрала тебя у меня», — и она крикнула невольницам, велев им связать мне ноги веревкой, после чего приказала: «Сядьте на него верхом!». И они это сделали, а она ушла и вернулась с медной сковородкой. И подвесила ее над жаровней с огнем, и налила туда масла, и поджарила в нем серу. Потом подошла ко мне, а я был без чувств, и распустила на мне одежду, и перевязала мои срамные части веревкой и подала ее двум невольницам, сказав: «Тяните!». И они потянули, а я потерял сознание. От сильной боли я оказался в другом, нездешнем мире, а она пришла с железной бритвой и оскопила меня, и стал я точно женщина. Потом она прижгла место отреза и натерла его порошком. Я же все время был без памяти, а когда пришел в себя, кровь уже остановилась.

И женщина велела невольницам развязать меня и дала мне выпить кубок вина, а потом сказала: «Иди теперь к той, на которой ты женился и которая поскупилась отдать мне одну ночь! Да помилует Аллах дочь твоего дяди, которая была виновницей твоего спасения и не открыла своей тайны. Если бы ты не произнес ее слов, я, наверное, зарезала бы тебя! Уходи сейчас же к кому хочешь! Мне нужно было от тебя только то, что я у тебя отрезала. Теперь же у тебя не осталось для меня ничего. Мне нет до тебя охоты, и ты мне не нужен! Поднимайся, пригладь себе волосы и призови милость Аллаха на дочь твоего дяди!»

И она пихнула меня ногой, и я встал, но не мог идти, и потому шел понемногу, пока не дошел до дому. И увидев, что ворота открыты, я свалился возле них и исчез из мира.

Тогда моя жена вышла и подняла меня, а внеся в комнату, она увидела, что я стал как женщина. А я погрузился в сон от боли и, проснувшись, увидал себя брошенным у ворот сада. И я поднялся, стеная и охая, и шел, пока не пришел к жилищу своих родителей, а войдя в него, нашел мою мать плачущей по мне. Она лила слезы и причитала: «Узнаю ли я, дитя мое, в какой ты земле?».

Я подошел и кинулся к ней, а она подняла глаза и, узнав меня, увидала, что я нездоров и что лицо мое стало желтым и черным. А я вспомнил о дочери моего дяди и о том добре, которое та мне сделала, и уверился, что она меня любила, и заплакал. И моя мать тоже заплакала, сказав: «О дитя мое, твой отец умер». И я расстроился еще сильнее и так зарыдал, что лишился чувств, а очнувшись, посмотрел на то место, где сиживала дочь моего дяди, и снова едва не лишился чувств от сильного плача. И до самой полуночи слезы и рыдания душили меня. А потом моя мать сказала: «Твой отец уже десять дней как умер», — а я ответил ей: «Не стану никогда ни о ком думать, кроме дочери моего дяди! Я заслужил все то, что со мной случилось, раз я пренебрег ею, хотя она меня любила». И мать спросила меня: «Что же с тобой случилось?». И я рассказал ей, что со мной произошло, и она немного поплакала, а затем она принесла мне кое-чего съестного.

Я поел немного и выпил, и повторил ей свою повесть, рассказав обо всем, что выпало на мою горькую долю. И мать воскликнула: «Слава Аллаху, что с тобой случилось только это и что дочь Далилы-Хитрицы тебя не зарезала!».

Потом родительница принялась меня лечить и поить лекарствами, пока я не исцелился и не стал вполне здоров, а тогда она сказала мне: «О дитя мое, теперь я вынесу тебе то, что твоя двоюродная сестра отдала мне на сохранение. Эта вещь принадлежит тебе, и Азиза взяла с меня клятву, что я не покажу тебе ее раньше, чем увижу, что ты вспоминаешь свою двоюродную сестру и плачешь о ней и что разорвана твоя связь с другою. Теперь я знаю, что эти условия исполнились».

Мать встала и, открыв сундук, вынула оттуда лоскут с вышитым изображением этой газели (а ведь этот лоскут я подарил Азизе!). Взяв его, я увидел, что на нем написаны такие стихи:

Красавица, кто тебя нас бросить заставил?

От крайней любви к тебе убит изможденный.

А если не помнишь нас с тех пор, как расстались мы,

То мы — Аллах знает то! — тебя не забыли.

Ты мучишь жестокостью, но мне она сладостна;

Подаришь ли мне когда с тобою свиданье?

И прежде не думал я, что страсть изнуряет нас

И муку душе несет, пока не влюбился.

И только когда любовь мне сердце опутала,

Я страсти стал пленником, едва ты взглянула.

Смягчились хулители, увидя любовь мою,

А ты не жалеешь Хинд, тобой изнуренных.

Аллахом, мечта моя, клянусь, не утешусь я,

В любви коль погибну я — тебя не забуду!

Прочитав эти стихи, я горько заплакал и стал бить себя по щекам. Потом развернул бумажку, и из нее выпала другая записка. Я открыл ее и увидел, что там написано:

«Знай, о сын моего дяди, я освободила тебя от ответа за мою кровь и надеюсь, что Аллах поможет тебе соединиться с той, кого ты любишь. Если же с тобой случится дурное из-за дочери Далилы-Хитрицы, не ходи опять к ней и ни к какой другой женщине. Терпи свою беду. Не будь твой срок долгим, ты бы, наверное, давно погиб. Но слава Аллаху, который назначил мой день раньше твоего. Привет мой тебе. Береги лоскут, на котором изображение газели! Не оставляй его и не расставайся с ним: этот рисунок развлекал меня, когда тебя со мной не было. Заклинаю тебя Аллахом, если ты овладеешь той, что нарисовала газель, держись от нее вдали, не давай к тебе приблизиться и не женись на ней. Если же она не достанется тебе и ты не сможешь овладеть ею, не найдя к ней доступа, не приближайся после нее ни к одной женщине. Знай, обладательница этой газели рисует одну газель ежегодно и посылает ее в отдаленнейшие страны, чтобы распространилась весть о ней и о прекрасной ее работе, которую бессильны исполнить другие жители земли.

Когда же эта газель попала к твоей возлюбленной, дочери Далилы-Хитрицы, она стала поражать ею людей и показывать ее, говоря: “У меня есть сестра, которая это вышивает”. А она лгунья! И раз говорит это, разорви Аллах ее покров!

Вот тебе мое завещание, и я оставляю его тебе, лишь потому что знаю: мир будет для тебя тесен после моей смерти. И, может быть, ты удалишься из-за этого на чужбину и станешь ходить по странам и услышишь о той, что вышила этот образ. Тогда твоя душа пожелает узнать ее, и ты вспомнишь меня, но от этого не будет тебе пользы, и ты узнаешь мне цену только после моей смерти. Знай, что владелица этой газели — дочь царя Камфарных островов и госпожа благородных».

Прочитав письмо сестры и осознав его содержание, я заплакал горькими слезами, и моя мать заплакала при виде своего горюющего дитя. А я все смотрел на листок и плакал, пока не пришла ночь. И прошел таким образом год.

И вот купцы из моего города, которые собрались в этом караване, снарядились в путь. Матушка посоветовала мне собраться и поехать с ними, чтобы печаль моя ушла и я немного развлекся: «Расправь свою грудь, брось печаль и отлучись на год, два или три, пока не вернется караван обратно. Быть может, твое сердце развеселится и прояснится твой ум». И до тех пор она уговаривала меня ласковыми словами, пока я не собрал своих товаров и не отправился с купцами.

Но слезы мои не высыхали за все путешествие ни разу. И на всякой остановке, которую мы совершали, я развертывал этот лоскут и рассматривал газель на нем, вспоминая двоюродную сестру, и плакал о ней, как ты видишь. Она любила меня великой любовью и умерла в горести из-за меня, так как я сделал ей только зло, а она мне — только добро. Когда купцы вернутся, я вернусь вместе с ними, и моей отлучке исполнится целый год, который я провел в великой печали. Мои заботы и горести возобновились еще и оттого, что я проезжал через Камфарные острова, которых семь числом и на одном из которых есть хрустальная крепость. Правит ими царь по имени Шахраман, а у него есть дочь Дунья. И мне сказали про нее: «Она вышивает газелей и та газель, которая у тебя, из ее вышивок». И когда же я услышал об этом, моя тоска усилилась, и я потонул в море размышлений, сжигаемый огнем. И стал я плакать о себе, так как сделался подобен женщине, и мне уже не придумать никакой хитрости, раз у меня не осталось той принадлежности, что бывает у мужчин. И с тех пор как я покинул Камфарные острова, глаза мои плачут и сердце мое печально. Долго уже я пребываю в такой печали и даже не знаю, можно ли мне будет вернуться в мой город и умереть подле моей матери, ибо я уже насытился жизнью.

И юноша застонал, едва не плача, а взглянув на изображение газели, разрыдался так, что слезы заструились по его щекам. Потом же он произнес такие два стиха:

Сказали мне многие — придет облегчение.

«Доколе, — я зло спросил, — придет облегчение?»

Сказали: «Со временем». Я молвил: «Вот чудо-то!

Кто же их обеспечит мне, о слабый на доводы?»

И сказал слова другого:

С тех пор как расстались мы, — Аллаху то ведомо, —

Я плакал так горестно, что слез занимал я.

Сказали хулители: «Терпи, ты достигнешь их».

«Хулители, — я спросил, — а где же терпенье?»

«Вот моя повесть, о царь. Слышал ли ты рассказ диковиннее этого?» — спросил юноша.

И удивился Тадж-аль-Мулук его рассказу крайним удивлением, и вспыхнули в его сердце огни, когда он услышал о прелести Ситт Дуньи и узнал, что она вышивает газелей. Тогда охватила царевича великая страсть и любовь, и сказал он: «Клянусь Аллахом, с тобою случилось дело, подобного которому не случилось ни с кем, но тебе дана жизнь, и ты должен ее прожить. А я хочу тебя спросить вот о чем. Расскажи, увидел ли ты ту женщину, которая сделала эту газель». И Азиз стал рассказывать.

Ситт Дунья

О владыка, я пришел к Ситт Дунье хитростью, и вот какою. Когда наш караван вступил в ее город, я уходил и гулял по садам, в которых было много деревьев, и сторож этих садов был великий старик, далеко зашедший в годах. Я спросил его: «О старец, чей это сад?» — и тот ответил: «Он принадлежит царской дочери Ситт Дунье, а мы находимся под ее дворцом. Когда она хочет погулять, она открывает потайную дверь и гуляет в саду, и наслаждается ароматом цветов». Тогда я попросил: «Сделай милость, позволь мне посидеть в этом саду, пока она не появится и не пройдет мимо. Быть может, мне посчастливится разок взглянуть на нее?». И старец молвил: «В этом нет беды». Тогда я в благодарность дал ему немножко денег и сказал: «Купи чего-нибудь поесть».

И он, довольный, взял деньги и, открыв ворота, вошел в сад и провел меня вместе с собою. И мы шли, до тех пор пока не оказались в приятном месте, а старик тогда сказал мне: «Посиди здесь, а я схожу принесу немного плодов».

Некоторое время его не было, а потом он вернулся с жареным ягненком, и мы ели, пока не насытились. А мое сердце желало увидеть эту девушку. И мы сидели так, а потом вдруг калитка распахнулась, и старик велел мне спрятаться. Едва успел я скрыться в кустах, как черный евнух просунул голову в калитку, спрашивая старика: «Эй, сторож, есть с тобою кто-нибудь?». И старик отвечал: «Нет». Тогда евнух сказал: «Запри ворота в сад».

И старец запер ворота сада, а через мгновенье из потайной двери появилась Ситт Дунья. Когда я увидел ее, то подумал, что луна взошла на горизонте и засияла. И я смотрел на нее некоторое время и чувствовал стремление к ней, подобное стремлению жаждущего к воде. Она немного постояла, потом заперла дверь и ушла. Тогда я вышел из сада и направился домой, зная, что мне не достичь ее и что я не из ее мужчин. Тем более после того, как лишился принадлежности мужчин. Она — царская дочь, а я купец! Так откуда же мне достичь такой, как она, или еще кого-нибудь?

Когда мои товарищи собрались, я тоже собрался и поехал с ними. Они направлялись в этот город, и когда мы достигли здешних мест, то встретились с тобою. Вот моя повесть и то, что со мной случилось. Больше добавить нечего.

И когда Тадж-аль-Мулук услышал эти речи, его ум и мысли охватила любовь к Ситт Дунье — да так, что он теперь не знал, что ему делать. Царевич поднялся, сел на коня и, взяв Азиза с собою, вернулся в город отца. Он отвел Азизу дом и отправил ему все, что нужно из еды, питья и одеяний, а покинув его, удалился в свой дворец, и слезы бежали по его щекам, так как слух заменяет лицезрение и встречу.

И оставался Тадж-аль-Мулук в таком состоянии до той поры, пока его отец не вошел к нему и не увидел, что царевич изменился в лице, стал худ телом и глаза его плачут. Тогда царь понял, что его сын огорчен из-за причины серьезной, и сказал: «О дитя мое, расскажи, что с тобою? Что такое случилось, что изменился цвет твоего лица и ты похудел телом?». И царевич рассказал ему обо всем, что случилось и что он услышал из повести Азиза о его испытаниях и о Ситт Дунье, сказав, что полюбил ее понаслышке, не видав ее глазами.

Тогда отец его молвил: «О дитя мое, она дочь царя, и страна его далеко от нас! Брось же это и войди во дворец твоей матери — там пятьсот невольниц, подобных лунам! Какая из них тебе понравится, ту и бери. Или же возьмем и сосватаем за тебя какую-нибудь из царских дочерей, которая будет лучше невольницы».

«О батюшка, — отвечал Тадж-аль-Мулук, — не хочу другую! Совсем не хочу! Эта вышила газель, которую я видел, и мне не обойтись без нее, а иначе пойду блуждать по степям и пустыням и убью себя из-за нее». И ответил отец: «Дай срок, пока я пошлю к ее отцу и посватаю ее у него. Я исполню твое желание, как сделал для себя с твоей матерью. Быть может, Аллах приведет тебя к желаемому! Если же ее отец не согласится, я потрясу его царство войском, конец которого будет у меня, когда начало достигнет его».

Потом царь позвал юношу Азиза и спросил: «О дитя мое, ты знаешь дорогу?». И тот отвечал, что знает, и повелел ему царь: «Хочу, чтобы ты поехал туда с моим визирем». И Азиз молвил: «Слушаю и повинуюсь, о царь времени!».

Царь же призвал своего визиря и приказал: «Придумай план для моего сына, и пусть он будет хорош. Отправляйся на Камфарные острова и сосватай дочь их царя за моего сына». И визирь отвечал: «Слушаю я повинуюсь!».

А Тадж-аль-Мулук вернулся в свое жилище, и страсть его увеличилась еще больше, а состояние ухудшилось оттого, что отсрочка показалась ему долгой. Когда же спустилась ночь, он стал плакать, стонать и жаловаться и произнес:

Ночной уж спустился мрак, и слез велики войска,

И ярок огонь любви, горящий в душе моей.

Коль ночи вы спросите, они вам поведают,

Другим ли я занят был — не грустью тоскливою.

Ночами я звезд стада пасу от любви моей,

А слезы с ланит моих бегут, как градинок ряд.

Один ведь остался я, и нет никого со мной!

Подобен я любящим без близких и родичей.

Окончив свои стихи, он лежал некоторое время без чувств и очнулся только к утру. Тогда пришел слуга его отца и встал у его изголовья, и позвал его к родителю. Тадж-аль-Мулук пошел с ним, и, увидав своего сына, отец юноши нашел, что цвет лица его изменился. Он принялся уговаривать свое чадо быть стойким и обещал свести его с царевной, а потом он снарядил своего визиря в сопровождении Азиза, приготовив подарки для царя Камфарных островов. И они ехали дни и ночи, пока не приблизились к тем землям, а тогда остановились на берегу реки, и визирь послал от себя гонца к царю, чтобы сообщить ему об их прибытии. И гонец отправился, и прошло не более часу, как придворные царя и его эмиры выехали навстречу на расстояние одного фарсаха и, встретив их, ехали впереди их, пока не ввели их к царю.

Прибывшие поднесли властителю подарки и пробыли у него как гости три дня. А когда настал четвертый день, визирь вошел к царю островов и, встав перед ним, рассказал о деле, по которому он прибыл. Царь же задумался, какой же дать ответ, ведь его дочь не любила мужчин и не желала брака. Он посидел некоторое время, опустив голову к земле, а потом поднял свой взор и, призвав одного из евнухов, велел: «Пойди к твоей госпоже Дунье и повтори ей то, что ты слышал, и расскажи, зачем прибыл этот визирь». И евнух поднялся и отправился к своей госпоже, а потом вернулся к царю и сказал: «О царь времени, когда я пришел и рассказал Ситт Дунье, что слышал, она сильно рассердилась и, поднявшись на меня с палкой, хотела разбить мне голову! Я бегом убежал от нее. Она же сказала мне: “Если мой отец заставит меня выйти замуж, я убью того, за кого выйду”».

«Вы все слышали и знаете, — ответил царь визирю, — расскажите же это царю и передайте ему мои благословенные пожелания. Моя дочь не любит мужчин и не желает брака».

И послы уехали назад без всякого проку. И длилось их путешествие, до тех пор пока они не прибыли к своему царю и не рассказали, что случилось.

Тогда он велел военачальникам кликнуть клич войскам о выступлении на бой и на войну, но визирь советовал: «О царь, не делай этого, ведь за царем Камфарных островов нет вины. Когда его дочь узнала о деле, она сказала: “Если мой отец заставит меня выйти замуж, я убью того, за кого выйду”. Отказ исходит только от нее».

И, услышав слова визиря, царь испугался за Тадж-аль-Мулука и сказал: «Если я стану воевать с ее отцом и захвачу царевну, а она убьет моего сына, мне не будет от этого никакой пользы». Когда же Тадж-аль-Мулук узнал о том, что Ситт Дунья отказывается выходить замуж, то сказал своему отцу: «О батюшка, мне нет мочи терпеть без нее! Я пойду к ней и буду стараться сблизиться с ней, даже если это будет стоить мне жизни. И не стану делать ничего другого». А родитель спросил: «Как же ты пойдешь к ней?» — и сын ответил: «Пойду в обличье купца».

Тогда царь молвил: «Если это неизбежно, то возьми с собою визиря и Азиза» — и вынул для сына кое-что из своей казны и приготовил ему товара на сто тысяч динаров. Царевич сговорился с визирем и Азизом, а когда наступила ночь, Тадж-аль-Мулук отправился в дом Азиза и переночевали эту ночь там. Сердце же его было похищено, и не мог он думать ни о пище, ни о сне. Напротив, на него налетели думы, и его потрясло томление по любимой. Тогда он прибег с молитвами к творцу, чтобы тот послал ему встречу с любимой, и стал плакать, стонать и произнес:

Посмотрим, удастся ли сойтись после дали —

На страсть я вам жалуюсь, и вам говорю я:

«Тогда вы мне вспомнились, когда беззаботна ночь,

И отняли сон вы мой, а люди все спали».

А окончив свои стихи, разразился сильным плачем, и Азиз заплакал вместе с ним, вспоминая дочь своего дяди, и плакали они, пока не настало утро. А потом Тадж-аль-Мулук поднялся и пошел к своей матери, одетый в дорожные одежды. Мать спросила сына, в какую страну он собрался, и тот повторил ей весь рассказ. Тогда она дала ему пятьдесят тысяч динаров и простилась с ним, пожелав сыну благополучия и встречи с любимой.

Когда же царь позволил Тадж-аль-Мулуку выезжать, подарив ему еще пятьдесят тысяч динаров, тогда царевич приказал поставить себе шатер за городом, в котором пробыл два дня, а потом уехал.

И Тадж-аль-Мулук подружился с Азизом и говорил ему: «О брат мой, я не могу больше расстаться с тобою». И Азиз отвечал: «И я так же! И я хотел бы умереть у твоих ног, но только, о брат мой, мое сердце занято мыслью о матери». И Тадж-аль-Мулук ответил: «Когда мы достигнем желаемого, будет одно лишь добро». И они поехали, и визирь наставлял царевича быть стойким, а Азиз развлекал его сказками, говорил стихи и рассказывал летописи и истории. И шли они быстрым ходом ночью и днем в течение двух полных месяцев. Путь показался Тадж-аль-Мулуку долгим, и огни любви разгорелись в нем сильнее. Тогда он произнес:

Путь долог, и велики волненья и горести,

И в сердце моем любовь великим огнем горит.

Клянусь, о мечта моя, желаний предел моих,

Клянусь сотворившим нас из крови сгустившейся,

Я бремя любви к тебе несу, о желанная,

И горы высокие снести не могли б его.

О жизни владычица, убила любовь меня,

И мертвым я сделался — дыханья уж нет во мне.

Когда б не влекла меня надежда познать тебя,

Не мог бы спешить теперь в пути я, стремясь к тебе.

Окончив свои стихи, Тадж-аль-Мулук заплакал, и Азиз заплакал вместе с ним, ведь и у него было ранено сердце, а душа визиря размягчилась из-за их плача. «О господин, — сказал он, — успокой свою душу и прохлади глаза, и будет тебе только одно добро». А Тадж-аль-Мулук воскликнул: «О визирь, время пути продлилось! Скажи мне, сколько между нами и городом?». Азиз же ответил: «Осталось лишь немного». И они ехали, пересекая долины и кручи, степи и пустыни.

А в одну из ночей Тадж-аль-Мулук спал и увидел во сне, что его любимая с ним, и он обнимает ее и прижимает к груди. Тогда он проснулся испуганный и устрашенный, и почувствовал, что ум его улетел, и произнес:

О други, блуждает ум, и слезы текут струей,

И страсть велика моя, и вечно со мной любовь.

Я плачу теперь, как мать, дитя потерявшая;

Когда наступает ночь, стенаю, как голубь, я.

И если подует ветер с земель, где живете вы,

Прохладу я чувствую, до нас доходящую.

Привет вам я буду слать, пока летит горлинка

И дует восточный ветер и голубя слышен стон.

Когда же Тадж-аль-Мулук окончил говорить стихи, к нему подошел визирь и сказал: «Радуйся! Это хороший знак! Успокой свое сердце и прохлади глаза, ты обязательно достигнешь своей цели».

И Азиз тоже подошел к нему и стал уговаривать потерпеть, и развлекал его, разговаривая с ним и рассказывая ему сказки. И они спешили в пути и продолжали ехать в течение дней и ночей, пока не прошло еще два месяца.

А в какой-то день солнце засияло над ними, и вдали блеснуло что-то белое. Тадж-аль-Мулук спросил Азиза: «Что там поблескивает?» — и тот отвечал ему: «О владыка, это белая крепость, а вон и город, к которому ты направляешься». И царевич обрадовался, и ехали они, до тех пор пока не приблизились к городу, а когда подъехали ближе, Тадж-аль-Мулук возвеселился до крайности, и прошли его горести и печали.

А затем они вошли в город, будучи в обличии купцов, и царевич был одет как знатный купец. Пришли путники в одно место, которое называлось «Жилище купцов», а это был большой хан. «Здесь ли помещение купцов?» — спросил Тадж-аль-Мулук Азиза, и тот ответил: «Да, это тот хан, где стоял наш караван». Там они и остановились, поставив своих животных на колени, сняв с них поклажу и сложив свои пожитки в кладовые. В этом хане провели они четыре дня отдыху от пути, а потом визирь посоветовал нанять большой дом, и царевич с Азизом согласились и сняли себе просторно построенный дом, предназначенный для развлечений. А когда поселились там, визирь с Азизом стали придумывать способ сойтись с царевной для Тадж-аль-Мулука, ибо тот был растерян и не знал, что делать. И визирь нашел способ, чтобы Тадж-аль-Мулук стал купцом на рынке материй.

Визирь сказал своим подопечным: «Знайте, что если мы будем так сидеть здесь, мы не достигнем желаемого и не исполним того, что нам нужно. Мне пришло на ум нечто, и в этом, если захочет Аллах, будет благо». «Делай, что тебе вздумается, — ответил ему Тадж-аль-Мулук, — на старцах лежит благословение, а ты к тому же визирь и совершал всякие дела. Скажи же нам, что пришло тебе на ум». И тот молвил: «Нам следует нанять для тебя лавку на рынке материй, где ты будешь сидеть и торговать, ибо всякому — и знатному и простому — нужна ткань и кусок материи. Ты будешь находиться в этой лавке и сидеть там, и твое дело устроится, если захочет Великий Аллах, тем более что внешность твоя красива. Азиза ты сделаешь у себя приказчиком и посадишь с собою в лавке, чтобы он подавал тебе отрезки материи».

Услышав эти слова, Тадж-аль-Мулук воскликнул: «Поистине, это правильный и хороший план!» — и, вынув дорогую купеческую одежду, надел ее и пошел, а слуги пошли сзади, и одному из них он дал с собою тысячу динаров, чтобы устроить все нужное в лавке. Так они шли, до тех пор пока не достигли рынка материй.

Когда же другие купцы увидали Тадж-аль-Мулука, посмотрев на его красоту и прелесть, то пришли в недоумение, говоря: «Подлинно, Ридван[42] открыл врата рая и забыл об этом, а этот редкостно красивый юноша вышел оттуда». Другие же говорили: «Может быть, он из ангелов».

А путники, подойдя к купцам, спросили, где лавка старосты, и, когда те указали им, они пошли, пока не прибыли к старосте, а при встрече приветствовали его. Староста и те из купцов, кто был с ним, встали и посадили пришедших, и оказали им почтение из-за визиря, видя, что это человек пожилой и уважаемый в сопровождении юных Тадж-аль-Мулука и Азиза. Глядя на них, купцы говорили друг другу: «Этот старик несомненно отец двух этих юношей».

Прибыв в назначенное место, визирь спросил: «Кто из вас староста рынка?». И купцы ответили: «Вот он». И староста вышел, и визирь, посмотрев на него, увидел, что это великий старец, достойный и степенный, обладатель слуг и рабов, белых и черных.

И он приветствовал их, как приветствуют любимых, и усердно выказывал им уважение, а, посадив прибывших с собою рядом, спросил: «Есть ли у вас нужда, которую мы были бы счастливы исполнить?». «Да, — отвечал визирь, — я человек старый, далеко зашедший в годах, и со мной вот эти два юноши. Я путешествовал с ними по областям и странам и, вступая всякий раз в какой-нибудь город, всегда остаюсь в нем на целый год, чтобы они могли осмотреть его и узнать обитателей. А сейчас я прибыл в ваш город и избрал его местопребыванием на ближайший год. А чтобы время не пропадало даром, хочу получить от тебя лавку, где эти юноши могли бы работать. И пусть это будет лавка хорошая, из лучших помещений, чтобы они успешно поторговали, а потом осмотрели бы город, усвоили нравы его жителей и научились продавать и покупать, брать и отдавать».

И староста отвечал: «В этом нет беды!», — а посмотрев на юношей, возрадовался им и полюбил их великой любовью. Ведь староста этот увлекался смертоносными взорами, и любовь к сынам превосходила в нем любовь к дочерям, так как он был склонен к мужеложеству. «Вот прекрасная дичь! — подумал он. — Слава тому, кто сотворил их из ничтожной капли и придал им образ!» — и встал перед ними, прислуживая им, как слуга, а затем приготовил им лавку, которая находилась посреди крытой галереи. И не было у них на рынке лавки лучше и виднее, ведь это была лавка разубранная и просторная, с полками из слоновой кости и черного дерева.

Староста отдал ключи визирю, бывшему в обличье старого купца, и сказал: «Бери, господин! Да сделает Аллах эту лавку благословенным местом для твоих детей!». И визирь взял ключи, а затем они отправились в хан, где были сложены их пожитки, и приказали слугам перенести все бывшие у них товары и материи в ту лавку. Товаров было много, и стоили они целой казны! Рабы перенесли их, а потом визирь с царевичем и Азизом отправились в лавку, сложили там свои пожитки и проспали эту ночь. Когда же настало утро, все трое сходили в баню и искупались и вымылись, и надели роскошные одежды, и надушились, и насладились баней до конца. Каждый из юношей был блестяще красив и, будучи в бане, оправдывал слова поэта:

О радость прислужнику, чьи руки касаются

Их тела, рожденного меж влагой и светом.

Всегда в ремесле своем искусство являет он,

Когда даже с камфары срывает он мускус[43].

Староста лавки, услышав, что прибывшие пошли в баню, сел и стал ожидать их. А когда они вышли и подошли к нему, подобные газелям, их щеки зарделись, и глаза почернели. Их лица сверкали, и были они, словно пара сияющих лун или две плодоносные ветви. Увидев красоту их, староста поднялся на ноги и воскликнул: «О дети мои, да будет баня вам всегда приятна!». И Тадж-аль-Мулук ответил ему нежнейшим голосом: «Пошли тебе Аллах приятное, о родитель мой! Почему ты не пришел к нам и не выкупался вместе с нами?» — и оба склонились к руке старосты, поцеловав ее, и пошли впереди него, пока не достигли лавки, из чинности и уважения к нему, ведь он был начальником купцов и днем раньше оказал милость, отдав им лавку.

И увидел староста их подрагивающие бедра, и поднялась в нем великая страсть, и он стал пыхтеть и храпеть, не имея больше терпения, и вперил в них глаза и произнес такое двустишие:

Читает душа главу о боге едином в них[44],

И негде прочесть ей тут о многих богах главу.

Не диво, что, тяжкие, дрожат на ходу они, —

Ведь сколько движения в том своде вертящемся!

И еще он сказал:

Увидел мой глаз — идут по земле они.

О, пусть бы прошли они вдвоем по глазам моим!

Услыхав это, юноши стали заклинать его, чтобы он пошел с ними в баню во второй раз, и староста, едва поверив этому, поспешил в баню. И оба юноши вошли с ним, а визирь из бани еще не выходил, но, услышав голос старосты, вышел и встретил его посреди бани, пригласив с собой в парную, а староста отказался. Тогда Тадж-аль-Мулук схватил его за руку с одной стороны, а Азиз взял за руку с другой, и они ввели его в другую комнату. Этот скверный старик подчинился им, и его безумие еще увеличилось, тем более что Тадж-аль-Мулук поклялся вымыть его, а Азиз поклялся, что будет поливать его водой.

И старик отказывался, хотя сам желал этого. Тогда визирь сказал: «Они — твои дети, дай им тебя вымыть и выкупать». — «Да сохранит их тебе Аллах! — воскликнул староста, — клянусь Аллахом, благословение и счастье поселились в нашем городе, когда пришли вы и те, кто с вами!» — и он произнес такие два стиха:

Явился ты — и вся земля в зелени,

Цветут цветы перед взором смотрящего.

Кричит земля и все ее жители:

«Приют тебе и радость, пришедший к нам!»

И старосту поблагодарили за добрые слова, и Тадж-аль-Мулук все мыл его, а Азиз поливал его водой, а староста думал, что душа его в раю. Когда же они кончили ему прислуживать, он призвал на них благословение и сел рядом с визирем, как будто для того, чтобы поговорить с ним, сам же смотрел на Тадж-аль-Мулука и Азиза.

Потом слуги принесли им полотенца, и они вытерлись, надели свои платья и вышли из бани, а визирь тогда обратился к старосте и сказал: «О господин, поистине баня благо жизни!». И тот воскликнул: «Да сделает ее Аллах здоровой для тебя и для твоих детей и да избавит их от дурного глаза! Помните ли вы что-нибудь из того, что сказали про баню красноречивые?».

«Я скажу тебе два стиха», — ответил Тадж-аль-Мулук и произнес:

Жизнь в хаммаме[45] поистине всех приятней,

Только места немного в нем, к сожалению,

Райский сад там, где долго быть неприятно,

А геенна, войти куда — наслажденье.

Едва Тадж-аль-Мулук окончил свои стихи, Азиз сказал: «Я тоже помню о бане два стиха». «Скажи их мне», — молвил старик. И Азиз произнес:

О дом, где цветы цветут из скал твердокаменных!

Красив он, когда, светясь, огни вкруг него горят.

Геенной сочтешь его, хоть райский он, вправду, сад.

И часто встречаются там солнца и луны.

Когда Азиз окончил свои стихи, староста, которому понравилось услышенное, посмотрел на красоту и красноречие юношей и воскликнул: «Клянусь Аллахом, вы обладаете всей прелестью и красноречием, но послушайте меня!» — и он затянул напев и произнес такие стихи:

Как прекрасно пламя, и пытка им услаждает вас,

И живит она и тела и души людям!

Подивись же дому, где счастья цвет всегда цветет,

Хоть огонь под ним, пламенея ярко, пышет.

Кто придет туда, в полной радости будет жить всегда,

И пролились в нем водоемов полных слезы.

Закончив эти стихи, староста пустил взоры своих глаз пастись на лугах их красоты и произнес такие слова:

Я пришел к жилищу и вижу я: все привратники

Мне идут навстречу, а лица их улыбаются,

И вошел я в рай, и геенну я посетил потом,

И Ридвану я благодарен был и Малику[46].

Услышав это, все удивились таким стихам. Потом староста пригласил их, но они отказались и отправились к себе домой, чтобы отдохнуть от сильной жары, какая стояла в бане. Они отдохнули, поели и выпили и провели всю ночь в своем жилище, преисполнившись счастья и радости. А когда настало утро, визирь с юношами встали от сна, совершили омовение, сотворили положенные молитвы и выпили утренний кубок. И взошло солнце, и открылись лавки и рынки, и они поднялись, вышли из дому и, придя на рынок, открыли свою лавку, ибо слуги уже убрали ее наилучшим образом, устлав ее подушками да шелковыми коврами и поставив там две скамеечки, каждая из которых ценою в сто динаров. Они накрыли их царским ковром, обшитым кругом золотою каймой. И были посреди лавки превосходные ковры, подходящие для такого места.

Тадж-аль-Мулук сел на одну скамеечку, а Азиз — на другую, визирь же сел посреди лавки, а слуги стояли пред ними. Прослышали жители города про них и скоро столпились возле их лавки. Так они продали часть товаров и материй, а в городе распространилась молва о Тадж-аль-Мулуке и его красоте и прелести.

Так прошло несколько дней, и каждый день люди приходили все в большем количестве, спеша К ним за товаром. Обратился тогда визирь к Тадж-аль-Мулуку, советуя скрывать свою тайну, и поручил его Азизу, и ушел домой, чтобы остаться с собою наедине и придумать дело, которое обернулось бы им на пользу. А юноши стали разговаривать, и царевич говорил Азизу: «Может быть, кто-нибудь придет от Ситт Дуньи».

Дни и ночи проводил Тадж-аль-Мулук с беспокойной душой, не зная ни сна, ни покоя. И страсть овладела им, и усилились его любовь и безумие, так что он лишился сна и отказался от питья и пищи, а был он как луна в ночь полнолуния.

Вот однажды, когда Тадж-аль-Мулук по обычаю сидел с Азизом в лавке, появилась перед ним женщина-старуха, а за нею сто тридцать две невольницы. Она приблизилась и шла, до тех пор пока не остановилась у лавки Тадж-аль-Мулука. Увидав, как он строен станом, прелестен и красив, старуха изумилась его красоте и налила себе в шальвары. «Слава тому, кто сотворил тебя из ничтожной капли и сделал тебя искушением для смотрящих! — воскликнула она, а потом, вглядевшись в юношу, сказала: — Это не человек, это не кто иной, как вышний ангел!»

И она подошла ближе и поздоровалась с Тадж-аль-Мулуком, а он ответил на ее приветствие, встав на ноги и улыбаясь ей в лицо, — и все это по указанию Азиза. Потом царевич посадил старуху с собою рядом и стал овевать ее опахалом, пока она не отдохнула, а тогда женщина обратилась к Тадж-аль-Мулуку и спросила: «О дитя мое, о совершенный по свойствам и качествам, из здешних ли ты земель?».

«Клянусь Аллахом, госпожа, — ответил Тадж-аль-Мулук ясным, нежным и прекрасным голосом, — я в жизни не вступал в эти края прежде и остался здесь только для развлечения». «Да будет тебе почет среди прибывших! Простор и уют тебе! — воскликнула старуха. — А какие ты привез с собою материи? Покажи мне что-нибудь красивое! Ведь прекрасные привозят только прекрасное».

И при этих словах сердце Тадж-аль-Мулука затрепетало, и он не понял смысла ее речей, но Азиз подмигнул ему, сделав знак, и царевич сказал: «У меня все, что ты захочешь, и со мною есть все материи, подходящие царям и царским дочерям. Расскажи, для кого ты хочешь, чтобы я помог тебе выбрать такие, которые подошли бы для будущих владельцев». Царевич говорил это, а сам хотел понять смысл речей старухи.

«Я хочу материю для Ситт Дуньи, дочери царя Шахрамана», — сказала она. И, услышав имя своей любимой, Тадж-аль-Мулук сильно обрадовался и приказал Азизу: «Принеси мне такую-то кипу!». Когда же тот принес кипу и развязал ее перед ним, Тадж-аль-Мулук сказал старухе: «Выбери то, что ей годится, таких тканей не найти ей у других купцов». И старуха выбрала материй на тысячу динаров и спросила: «Сколько?». А разговаривая с юношей, старуха чесала ладонью между бедрами.

И Тадж-аль-Мулук сказал: «Разве буду я с тобой торговаться об этой ничтожной цене! Слава Аллаху, который дал мне знать тебя!» — «Имя Аллаха на тебе! — воскликнула старуха. — Прибегаю к господину небосвода от твоего прекрасного лица! Лицо прекрасно и слово ясно! На здоровье той, кто будет спать в твоих объятиях и сжимать твой стан и насладится твоей юностью, особенно если она красива и прелестна, как ты».

И так засмеялся Тадж-аль-Мулук, что упал навзничь и воскликнул: «О, исполняющий нужды через развратных старух! Это они исполняют нужды!». А старуха спросила: «О дитя мое, как тебя зовут?». «Меня зовут Тадж-аль-Мулук», — отвечал юноша. «Это имя царей и царских детей, а ты в одежде купцов», — усомнилась старуха. И Азиз молвил: «Его родители и близкие так любили его и так дорожили им, что назвали этим именем!». «Ты прав! — воскликнула старуха, — да избавит вас Аллах от дурного глаза и от зла врагов и завистников, хотя бы красота ваша пронзала сердца!» — и взяла материи и пошла, ошеломленная его красотой и прелестью и стройностью его стана.

Когда же старуха пришла к Ситт Дунье, то сказала ей: «О госпожа, я принесла тебе красивую материю». «Покажи ее мне», — велела царевна, а старуха молвила: «О госпожа, вот она! Пощупай ее, свет очей моих, и посмотри на нее». И когда Ситт Дунья увидела материю, она изумилась и воскликнула: «О нянюшка, это прекрасная материя! Я не видела такой в нашем городе». «О госпожа, — отвечала старуха, — продавец ее еще лучше. Кажется, Ридван открыл ворота рая и забылся, раз оттуда вышел тот прекрасный юноша, что продает эти материи. Я хочу, чтобы он сегодня ночью проспал около тебя и был бы между твоих грудей. Он привез в наш город дорогие материи, чтобы повеселиться! И он — искушение для тех, кто видит его».

Ситт Дунья засмеялась словам старухи и воскликнула: «Да посрамит тебя Аллах, скверная старуха! Ты заговариваешься, и у тебя не осталось больше ума! — и сказала потом: — Дай мне материю, я посмотрю на нее хорошенько». Старуха отдала ей материю, и, посмотрев на нее второй раз, царевна решила, что ее недостаточно, а цена велика. Но материя ей очень понравилась, ведь она в жизни такой не видала. «Клянусь Аллахом, прекрасная материя!» — воскликнула она.

А старуха снова заговорила: «О госпожа, если бы ты видела ее обладателя, ты, наверное, узнала бы, что он красивей всех на лице земли». И царевна спросила: «Ты узнавала, нет ли у него нужды? Пусть он осведомит нас о ней, и мы ее исполним». Тогда старуха покачала головой и ответила: «Аллах да сохранит твою проницательность! Клянусь Аллахом, у него поистине есть нужда! Да не потеряешь ты своего знания! А есть ли кто-нибудь, кто свободен и избавлен от нужды!».

Ситт Дунья послушала старуху и велела: «Пойди к нему, передай от меня привет и скажи: “Ты почтил своим приходом нашу землю и наш город, перечисли, какие у тебя есть нужды, мы их исполним. На голове и на глазах!”».

И старуха тотчас вернулась к Тадж-аль-Мулуку, а когда он увидал ее, его сердце улетело от радости и веселья! И он поднялся старухе навстречу, и, взяв ее за руки, посадил с собою рядом. А та присела и, отдохнув, передала в точности то, что говорила Ситт Дунья. Услышав слова ее, Тадж-аль-Мулук обрадовался до крайней степени, его грудь расширилась, плечи расправились, и веселье вошло в его сердце. «Моя нужда исполнена!» — подумал он и молвил старухе: «Может быть, ты возьмешь от меня письмо к ней и принесешь мне ответ?». И та ответила: «Слушаю и повинуюсь». Тогда царевич приказал Азизу: «Подай чернильницу, бумагу и медный калам!» — и когда юноша принес ему эти принадлежности, он взял калам в руки и написал такие стихи:

Пишу я тебе, надежда моя, посланье

О том, как страдать в разлуке с тобою я должен,

И в первой строке: огонь разгорелся в сердце.

Вторая строка: о страсти моей и чувстве.

А в третьей строке: я жизнь потерял и стойкость,

В четвертой строке: а страсть целиком осталась.

А в пятой строке: когда вас увидит глаз мой?

В шестой же строке: когда же придет день встречи?

Под стихами он подписал: «Это письмо от того, кто тоскою пленен и в тюрьме томления заточен, и не может быть из нее освобожден, если встречи и близости не увидит, после того как в разлуке был отдален. Ибо он разлукою с милой терзаем и пыткою любви пытаем» — и пролил слезы из глаз и написал еще такие два стиха:

Пишу я тебе, и слезы мои струятся,

И нет конца слезам моих глаз вовеки.

На милость творца надежду пока храню я —

Быть может, с тобой и встретимся мы однажды.

Царевич свернул письмо и, запечатав его, отдал старухе со словами: «Доставь его Ситт Дунье!». И та отвечала: «Слушаю и повинуюсь!». Затем Тадж-аль-Мулук дал ей тысячу динаров и сказал: «О матушка, прими это от меня в подарок, в знак любви». И она приняла от него дар и, уходя, призвала на него милость.

И шла старуха, до тех пор пока не пришла к Ситт Дунье, а та, увидав ее, спросила: «О нянюшка, о каких нуждах он просит, мы исполним их». — «О госпожа, — ответила старуха, — он прислал со мною это письмо, но я не знаю, что в нем». И царевна взяла и прочитала его, а поняв смысл написанного, воскликнула: «Откуда это и до чего я дошла, если купец посылает мне письма, прося о встречи со мною!».

И она стала бить себя по лицу, восклицая: «Откуда мы явились, что дошли до торговцев! Ах, ах! Клянусь Аллахом, если бы я не боялась Аллаха, то, наверное, убила бы его и распяла на дверях его лавки». «Что же такого в этом письме, что оно так встревожило твое сердце и расстроило твой ум? — спросила старуха. — Жалобы ли там на обиду или требование платы за материю?».

В ответ царевна воскликнула: «Горе тебе! Там не то, а только лишь слова любви и страсти! Все это из-за тебя, а иначе откуда этот сатана узнал бы меня?!». «О госпожа, — молвила старуха, — ты сидишь в своем высоком дворце, и не достигнет тебя никто, даже летящая птица. Да будешь ты невредима, и да будет твоя юность свободна от упреков и укоризны. Что тебе от лая собак, когда ты госпожа, дочь господина? Не взыщи же с меня за то, что я принесла тебе это письмо, не зная, о чем оно. Однако будет лучше дать ответ нечестивому и пригрозить ему убийством. Запрети ему так болтать, тогда он с этим покончит и не вернется ни к чему подобному». Но Ситт Дунья сказала: «Боюсь, что, если напишу ему, он позарится на меня». А старуха отвечала: «Когда он услышит угрозы и застращивание, то отступится оттого, что начал». И царевна велела: «Подать чернильницу, бумагу и медный калам!». А когда ей подали эти принадлежности, она написала такие стихи:

О ты, утверждающий, что любишь и сна лишен

И муки любви узнал и думы тяжелые!

Ты просишь, обманутый, сближенья у месяца;

Добьется ли кто-нибудь желанного с месяцем?

Тебе я ответ даю о том, чего ищешь ты.

Будь скромен! Опасности ты этим подверг себя.

А если вернешься ты ко прежним речам твоим,

Придет от меня к тебе мученье великое.

Клянусь сотворившим нас из крови сгустившейся

И солнцу, и месяцу подавшим блестящий свет, —

Поистине, коль опять вернешься к речам твоим,

Я, право, распну тебя на пальмовом дереве!

Потом свернула письмо, дала его старухе и сказала: «Отдай ему и вели прекратить такие речи!». А старуха ответила: «Слушаю и повинуюсь!» — и, взяв письмо, радостная отправилась к себе домой, ибо ночь опустилась на город. Когда же настало утро, она пришла в лавку Тадж-аль-Мулука и нашла его ожидающим. И при виде ее царевич едва не улетел от радости, а, когда она приблизилась, поднялся ей навстречу и посадил рядом с собой. И старуха вынула листок и подала его юноше со словами: «Прочитай, что тут есть! — и прибавила: — Когда Ситт Дунья прочла твое письмо, то рассердилась, но я уговорила ее и шутила с ней, пока не рассмешила ее. И она смягчилась и дала тебе ответ!». Тадж-аль-Мулук поблагодарил ее за это и велел Азизу вознаградить старуху тысячей динаров, а затем прочитал письмо и, уловив его смысл, разразился сильным плачем. Тогда сердце старухи размягчилось, ей стало тяжко слышать плач и сетования красивого юноши, и она спросила: «О дитя мое, что в этом листке такого, что заставило тебя лить столь горькие слезы?». А юноша отвечал: «Она грозит мне, что убьет и распнет меня, и запрещает посылать ей письма. Но если я не буду писать — смерть будет для меня лучше, чем жизнь. Возьми же ответ, и пусть она делает, что хочет». «Да будет жива твоя молодость! — воскликнула старуха. — Я неизменно подвергнусь опасности вместе с тобою, но исполню твое желание и приведу тебя к тому, что в уме твоем».

Услыхав такие слова, Тадж-аль-Мулук сказал старухе: «За все, что ты сделаешь, я вознагражу тебя, и ты найдешь это на весах твоих поступков. Ты опытна в обращении с людьми и знаешь все нечистые способы. Все трудное для тебя легко, а Аллах властен над всякой вещью».

И он взял листочек и написал на нем такие стихи:

Она угрожает мне убийством, — о смерть моя,

Но гибель мне отдых даст, а смерть суждена мне.

Смерть слаще влюбленному, чем жизнь, что влачится так,

Коль горем подавлен он и милой отвергнут.

Аллахом прошу я вас, придите к любимому —

Лишен он защитников, он раб ваш, плененный.

Владыки, смягчитесь же за то, что люблю я вас!

Кто любит свободного, всегда невиновен.

Потом глубоко вздохнул и так заплакал, что старуха тоже прослезилась, а потом взяла листок и сказала: «Успокой твою душу и прохлади глаза! Я непременно приведу тебя к твоей цели».

Старуха поднялась и, оставив его, отправилась к Ситт Дунье. Прочитав письмо, царевна так разгневалась, что у нее изменился цвет лица, и она сказала: «Не говорила ли я тебе, что он будет желать нас!». «Да что такое эта собака, чтобы ему желать тебя?» — воскликнула старуха. И Ситт Дунья велела: «Пойди и скажи ему: “Если будешь впредь посылать подобные письма, царевна отрубит тебе голову!”». А старуха сказала: «Напиши ему эти слова в письме, а я возьму его с собою, чтобы стал сильнее его страх». Тогда Ситт Дунья взяла листок и написала на нем такие стихи:

О ты, кто небрежен был к превратности Случая

И близости с милыми достигнуть бессилен был.

Ты хочешь, обманутый, достигнуть Медведицы,

Но светлого месяца не мог ты достичь еще.

Так как же надеешься и хочешь быть близок к нам

И жаждешь счастливым быть, сжимая наш тонкий стан?

Забудь же ты эту цель, страшась моей ярости

В день мрачный, когда глава седою становится.

И свернула царевна письмо, и подала его старухе, а та взяла и отправилась к Тадж-аль-Мулуку. Увидав ее, юноша поднялся на ноги и воскликнул: «Да не лишит меня Аллах благословения твоего прихода!». «Возьми ответ на твое письмо», — сказала старуха. И юноша взял листок и, прочитав его, горько заплакал, воскликнув: «Я хотел бы, чтобы кто-нибудь убил меня теперь, и я бы отдохнул! Поистине, смерть для меня легче, чем то, что происходит ныне со мною!» — и взял чернильницу, калам и бумагу и написал письмо, где вывел такие стихи:

Желанная! Не стремись далекой и грубой быть!

Приди же к любимому, в любви утонувшему.

Не думай, что жить могу, когда ты сурова так,

И дух мой с любимыми покинуть готов меня.

Юноша свернул письмо и отдал его старухе, прося: «Не взыщи с меня, я утомил тебя без пользы», — а потом велел Азизу дать старухе тысячу динаров и молвил: «О матушка, за этим письмом последует или полное сближение, или полный разрыв». Она же ответила: «О дитя мое, я хочу для тебя только добра и желаю, чтобы Ситт Дунья была у тебя, ибо ты месяц, сияющий ярким светом, а она — восходящее солнце. Если я не соединю вас, нет пользы от моей жизни! Я провела жизнь в коварстве и обмане и достигла девяноста лет. Так неужели же не хватит у меня сил свести двоих для запретного дела?».

И с этими словами старуха попрощалась, успокоив его сердце, и ушла к Ситт Дунье, а листок спрятала в волосах. Усевшись подле нее, она почесала голову и сказала: «О госпожа, может быть, ты поищешь у меня в волосах, я давно не ходила в баню». И Ситт Дунья обнажила руки до локтей, распустила волосы старухи и принялась искать у нее в голове. Тогда листок выпал из ее волос, Ситт Дунья увидела его и спросила: «Что это за листок?». И старуха ответила: «Наверное, когда я сидела в лавке того купца, эта бумажка прицепилась ко мне. Дай мне ее, я отнесу ему. Может быть, там счет, который ему нужен».

Царевна развернула листок, прочла его и поняла его содержание, а потом сказала старухе: «Это хитрость из твоих хитростей. Если бы ты не была моей воспитательницей, я бы сейчас ударила тебя! Аллах наслал на меня этого купца, и всё, что со мной случилось, из твоей головы. Не знаю, из каких земель он пришел к нам, но никто, кроме него, не может отважиться на такое. Боюсь, что мое дело раскроется, тем более что это человек не моей породы и не ровня мне».

Тогда старуха приблизилась к ней и сказала: «Никто не может говорить такие слова, как в этом письме, из страха перед твоей яростью и уважения к твоему отцу. Не будет беды, если ты ему ответишь». «О нянюшка, — воскликнула царевна, — как осмелился этот сатана на такие речи, не боясь ярости султана? Не знаю, что с ним делать: если я прикажу его убить — это будет несправедливо, а если оставлю его в живых — он сделается еще более дерзким». «Напиши ему письмо. Может быть, он отступится», — посоветовала старуха. И тогда царевна потребовала листок бумаги, чернильницу и калам и написала такие стихи:

Продлился упреков ряд, и дурь тебя гонит,

И долго ль рукой своей в стихах запрещать мне?

Запреты желание твое лишь усилили,

И будешь доволен ты, коль тайну я скрою.

Скрывай же любовь свою, открыть не дерзай ее,

А слово промолвишь ты, я слушать не буду.

И если вернешься ты ко прежним речам своим,

То птица-разлучница найдет тебя с криком.

И смерть к тебе ринется уж скоро, жестокая;

Приют под землей тогда найдешь ты навеки.

И близких оставил ты, обманутый, в горести,

В разлуке с тобой они весь век свой проплачут.

Потом она свернула письмо и отдала его старухе, а та взяла, пошла к Тадж-аль-Мулуку и отдала ему.

Юноша прочитал письмо и понял, что у царевны жестокое сердце и что никогда не достигнет ее. И он пожаловался на это визирю и потребовал от него хорошего плана, а визирь тогда сказал ему: «Знай, что тебе будет полезно с нею только одно: напиши ей письмо и призови в нем гнев Аллаха на нее». И царевич обратился к Азизу: «О брат мой, о Азиз, напиши ей за меня, как ты знаешь». И тот взял листок и написал такие стихи:

Господь! Пятью старцами молю я — спаси меня

И ту, кем испытан я, заставь горевать по мне!

Ты знаешь, что пламенем весь воздух мне кажется, —

Любимый жесток ко мне, не знающий жалости.

Доколь буду нежен к ней в моем испытании?

Доколе терзать меня дано ей, бессильного?

Блуждаю в мученьях я, конца тем мученьям нет,

Не вижу помощника; господь, ты поможешь мне!

Доколе стараться мне забыть, что люблю ее,

И как мне забыть ее, раз стойкость ушла в любви?

О ты, что мешаешь мне усладу познать в любви,

Тебе не опасна ли беда и превратности?

Ведь радостна жизнь твоя, а я за тобой ушел

От близких и родины и ныне в краю чужом.

Потом Азиз свернул письмо и подал его Тадж-аль-Мулуку. Когда же тот прочел, оно ему понравилось, и царевич отдал листок старухе. Та пошла и, войдя к Ситт Дунье, подала ей письмо. Царевна прочитала и сильно разгневалась, и воскликнула: «Все, что случилось со мной, вышло из головы этой скверной старухи! — и кликнула невольниц и евнухов, повелев: — Схватите эту проклятую, коварную старуху и побейте ее сандалиями!». И те били ее сандалиями, пока она не обеспамятела. Когда же старуха очнулась, царевна сказала ей: «О скверная старуха, если бы я не боялась Аллаха Великого, я, право, убила бы тебя! Побейте ее еще раз».

И старуху били, пока она не лишилась чувств, а затем царевна велела тащить ее по земле и выбросить за ворота. И поволокли несчастную женщину лицом вниз и бросили перед воротами. Очнувшись, она пошла, шатаясь и падая, и дошла до своего жилища.

Когда же настало утро, старуха поднялась и пошла к Тадж-аль-Мулуку и рассказала ему обо всем, что случилось. Тогда царевичу стало тяжко от этого, и он сказал ей: «Нам тягостно, о матушка, то, что случилось с тобою, но все суждено и предопределено». И молвила ему старуха: «Успокой свою душу и прохлади глаза! Я не перестану стараться, пока не сведу тебя с ней и не приведу тебя к этой распутнице, которая сожгла меня побоями».

Тогда царевич спросил: «Расскажите мне, о матушка, почему она ненавидит мужчин». И старуха отвечала: «Потому что она видела сон, который вызвал эту ненависть». «А какой это сон?» — спросил Тадж-аль-Мулук и услышал такой рассказ от старухи.

«Как-то ночью она спала и увидела, — говорила она, — что охотник поставил на земле сети и насыпал вокруг них пшеницы, а сам сел поблизости. И не осталось птицы, которая бы не подлетела к этим сетям. Среди этих птиц были два голубка, самец и самка. И царевна увидела, что нога самца завязла в сетях, и он начал биться, и все птицы разлетелись от него и умчались, но его жена вернулась к нему, покружилась над ним, опустилась и подошла к сети, а охотник не замечал ее. И стала она клевать то колечко, в котором завязла нога самца, и тянула его клювом, пока не освободила ногу голубка из сетей, и они оба улетели. А после пришел охотник, исправил сети и сел поодаль. Не прошло и часа, как птицы прилетели и все повторилось, только теперь в сетях завязла самка. И все птицы улетели от нее, и самец улетел, и не вернулся к своей самке. Тогда пришел охотник, захватил голубку и зарезал ее. И пробудилась царевна от этого сна, испуганная, и воскликнула: «Все самцы таковы, как этот: в них нет добра — и во всех мужчинах нет добра для женщин!».

Когда же она закончила рассказывать, Тадж-аль-Мулук сказал: «О матушка, я хочу на нее посмотреть один разок, хотя бы была мне от этого смерть! Придумай же хитрость, чтобы мне увидеть ее». «Знай, — сказала старуха, — что под дворцом у нее есть сад для прогулок, и она выходит туда один раз каждый месяц, из потайной двери. Через десять дней настанет ей время выйти на прогулку. Когда она захочет выйти, я приду и сообщу тебе, чтобы ты пошел и встретился с нею. Постарайся не покидать сада: может быть, когда она увидит твою красоту и прелесть, к ее сердцу привяжется любовь. Ведь любовь — главная причина единения».

И отвечал ей Тадж-аль-Мулук: «Слушаю и повинуюсь!» — а затем вместе с Азизом поднялся и вышел из лавки, и взял с собой старуху, и пошли они к своему жилищу и показали его старухе. Тогда Тадж-аль-Мулук сказал Азизу: «О брат мой, нет мне надобности в лавке! То, что мне было от нее нужно, уже сделано, и я дарю тебе эту лавку со всем, что есть в ней, ведь ты ушел со мною на чужбину и оставил свою страну». И Азиз принял от него дар, а потом юноши сидели и разговаривали.

И стал Тадж-аль-Мулук расспрашивать Азиза о его диковинном положении и о том, что случилось с ним. Азиз рассказывал, что ему довелось испытать, после чего они пришли к визирю и сообщили о решении Тадж-аль-Мулука. «Как поступить?» — спросили они его, и тот сказал: «Идемте в сад».

Тогда каждый из них надел лучшее, что у него было, и они вышли, а позади них шли три невольника. И отправились в сад, и увидели, что там много деревьев и полноводные каналы, и увидали садовника, который сидел у ворот. Они приветствовали его, и тот ответил на их приветствие. Тогда визирь протянул ему сто динаров со словами: «Я хочу, чтобы ты взял это на расходы и купил нам чего-нибудь поесть. Мы чужеземцы, и со мной эти юноши, и мне захотелось с ними прогуляться». Садовник взял деньги и сказал: «Входите и гуляйте — весь сад в вашем распоряжении. Посидите, пока я вам принесу чего-нибудь съестного», — и отправился на рынок. А визирь с Тадж-аль-Мулуком и Азизом вошли внутрь сада.

Через часок садовник вернулся с жареным ягненком и хлебом нежным, точно хлопок, и сложил это перед ними, и они поели и попили. Затем садовник принес сладостей, и они полакомились, и вымыли руки, и сидели, разговаривая. «Расскажи мне про этот сад, — спросил визирь, — твой ли он или ты лишь ухаживаешь за ним?». «Этот сад принадлежит царской дочери, Ситт Дунье», — ответил старик. «А сколько тебе платят каждый месяц?» — спросил визирь, и садовник отвечал: «Один динар, не больше». Тогда визирь оглядел сад и увидел высокий, но ветхий дворец.

«О старец, — сказал он, — я хочу сделать здесь добро, за которое ты будешь меня вспоминать». «А какое ты хочешь сделать добро?» — заинтересовался старик, и визирь ответил: «Возьми эти триста динаров». Услышав упоминанье о золоте, садовник воскликнул: «О господин, что хочешь, то и делай!»

Визирь дал ему денег и молвил: «Если захочет Аллах Великий, мы сделаем добро в этом месте», — и они вышли от садовника, и пришли в свое жилище, и проспали эту ночь. А на следующий день визирь призвал белильщика и рисовальщика и хорошего золотых дел мастера, принес им инструменты, какие было нужно, и, приведя искусников в сад, приказал им выбелить дворец и разукрасить его всякими рисунками. Затем велел принести золота и лазури и сказал рисовальщику: «Нарисуй посредине этой стены образ человека-охотника, и как будто он расставил сети и туда попали птицы и голубка, завязшая клювом в сетях».

И когда рисовальщик разрисовал одну сторону, визирь велел: «Сделай на другой стороне то же, что на этой, но нарисуй образ одной только голубки в сетях и охотника, который взял ее и приложил нож к ее шее, а с другой стороны — большую хищную птицу, поймавшую самца-голубя и вонзившую в него когти». Рисовальщик сделал это, и когда они покончили со всем, о чем упоминал визирь, тот отдал им плату, и они ушли. А визирь и те, кто был с ним, тоже удалились в свое жилище, попрощавшись с садовником.

И они сидели за беседой, и Тадж-аль-Мулук просил Азиза: «О брат мой, скажи мне какие-нибудь стихи, может быть, моя грудь расправится и покинут меня грустные думы, и охладеет пламя огня в моем сердце». Тогда Азиз затянул напев и произнес такие стихи:

Все то, что влюбленные сказали о горестях,

Я все испытал один, и стойкость слаба моя.

А если слезой моей захочешь напиться ты, —

Обильны моря тех слез для жаждой томящихся.

Когда же захочешь ты взглянуть, что наделала

С влюбленным рука любви, на тело взгляни мое.

Потом он пролил слезы и произнес такие стихи:

Кто гибких не любит шей и глаз поражающих,

И мнит, что знал радости в жизни, — ошибся тот.

В любви заключается смысл высший, и знать его

Средь тварей лишь тем дано, кто сам испытал любовь.

Аллах, не сними с души любви ко любимому

И век не лиши моих бессонницы сладостной!

А после он затянул напев и произнес:

Говорит в «Основах» Ибн Сина нам, что влюбленные

Исцеление обретут себе в напевах

И во близости с тем, кто милым равен и близок к ним,

И помочь должны и плоды, и сад, и вино.

Попытался раз исцеление я с другим найти,

Помогали мне и судьба моя и случай,

Но узнал я лишь, что любви болезнь убивает нас

И лечение, что Ибн Сина дал, — лишь бредни.

Когда Азиз окончил свои стихи, Тадж-аль-Мулук удивился, как он красноречиво и хорошо их произнес, и воскликнул: «Ты рассеял часть моей заботы!». А визирь сказал: «Древним выпадало на долю то, что изумляет слушающих». И молвил Тадж-аль-Мулук: «Если тебе пришло на ум что-нибудь в таком роде, дай мне услышать то, что помнишь из этих нежных стихов, и продли беседу». И визирь затянул напев и произнес:

Раньше думал я, что любовь твоя покупается

Иль подарками, иль красою лиц прекрасных.

И считал, глупец, что любовь твою мне легко добыть,

Хоть немало душ извела она высоких.

Но увидел я, что любимого одаряешь ты,

Раз избрав его, драгоценными дарами.

И узнал тогда, что уловками не добыть тебя,

И накрыл главу я крылом своим уныло.

И гнездо любви для жилья с тех пор я избрал себе,

А наутро там и под вечер там я вечно.

Вот что было с прибывшими на Камфарные острова. А что до старухи, то она уединилась в своем доме.

Царевне же в назначенный день захотелось прогуляться в саду, а выходила она лишь со старухой, поэтому, послав за нею, она помирилась с ней и успокоила, и сказала: «Я хочу выйти в сад и взглянуть на деревья и плоды, чтобы моя грудь расширилась от запаха цветов». И старуха ответила: «Слушаю и повинуюсь! Но я хочу пойти домой и надеть другую одежду. Потом же приду к тебе». «Иди домой и не мешкай», — отвечала царевна.

И старуха, выйдя от нее, направилась к Тадж-аль-Мулуку со словами: «Собирайся, надень твои лучшие одежды и ступай в сад. Иди к садовнику, поздоровайся с ним и спрячься в саду». «Слушаю и повинуюсь!» — отвечал царевич, и старуха условилась с ним, какой она подаст ему знак. Потом она пошла к Ситт Дунье.

А визирь и Азиз одели Тадж-аль-Мулука в платье из роскошнейших царских одежд, стоившее пять тысяч динаров, и повязали ему стан золотым поясом, украшенным дорогими камнями и драгоценностями. И отправились они в сад и, придя к воротам, увидели, что садовник сидит на своем месте. Увидев царевича, садовник встал на ноги и встретил его с уважением и почетом, и открыл ему ворота, и сказал: «Пойди, погуляй в саду». Но не знал он, что царская дочь собирается в сад в этот день.

Тадж-аль-Мулук вошел и провел в саду не больше часа, как вдруг услышал шум. Он и опомниться не успел, как из потайной двери вышли евнухи и невольницы, а садовник, увидев их, сообщил царевичу о приходе царевны, говоря: «О владыка, как быть? Пришла царевна Ситт Дунья». И он отвечал ему: «С тобой не будет беды, я спрячусь в саду».

И садовник посоветовал ему спрятаться как можно лучше, а потом оставил его и ушел. Когда же царевна вошла в сад, старуха, идя следом за ней рядом с невольниками, сказала себе: «Пока евнухи с нами, мы не достигнем цели!», — и обратилась к царевне: — «О госпожа, хочу сказать тебе что-то, в чем будет отдых для твоего сердца». «Говори, что у тебя есть», — повелела царевна. Тогда старуха сказала: «О госпожа, эти евнухи сейчас тебе не нужны, и твоя грудь не расправится, пока они будут с нами. Отошли их от нас». — «Твоя правда», — ответила Ситт Дунья и отослала евнухов.

А спустя немного времени она пошла по саду, и Тадж-аль-Мулук стал смотреть на нее и на ее красоту и прелесть, а она не знала об этом. Взглядывая на нее, он всякий раз терял сознание при виде ее редкой красоты, а старуха потихоньку уводила царевну, беседуя с ней, пока они не достигли дворца, который визирь велел разрисовать.

Царевна подошла к дворцу и поглядела на рисунки и, увидев птиц, охотника и голубей, воскликнула: «Слава Аллаху! Это как раз то, что я видела во сне!». И она стала рассматривать изображения птиц, охотника и сетей, дивясь им и говоря: «О нянюшка, я порицала мужчин и питала к ним ненависть, но посмотри: охотник зарезал самку, а самец освободился и, видно, хотел вернуться к ней, чтобы выручить ее, но ему повстречался хищник и растерзал его». Старуха прикидывалась незнающей и отвлекала царевну разговором, пока они не приблизились к тому месту, где спрятался Тадж-аль-Мулук. И тогда она показала ему знаком, чтобы тот вышел под окна дворца.

Ситт Дунья в это время бросила взгляд в его сторону и заметила юношу, и увидела его красоту и стройность стана. «О нянюшка, — воскликнула она, — откуда этот прекрасный юноша?». И старуха ответила: «Не знаю, но только я думаю, что это сын великого царя, раз он достиг пределов красоты и обладает крайнею прелестью». Тогда Ситт Дунья обезумела от любви к нему, и распались цепи сковывавших ее чар, и ум ее был ошеломлен красотой и прелестью юноши и стройностью его стана.

И зашевелилась в ней страсть, и она сказала старухе: «О нянюшка, право, этот юноша красив!». А старуха ответила: «Твоя правда, госпожа!» — и сделала знак царевичу, чтобы тот шел домой. А в нем уже запылал огонь страсти, и охватили его любовь и безумие. И он шел, не останавливаясь, и, простившись с садовником, отправился домой, и стремленье к любимой взволновалось в нем, но он не стал перечить приказу старухи. Придя домой, царевич рассказал визирю и Азизу, что старуха сделала ему знак идти домой, и они оба стали уговаривать его потерпеть, приговаривая: «Если бы старуха не знала, что от твоего возвращения будет благо, то не указала бы тебе так сделать».

Вот что было с Тадж-аль-Мулуком, визирем и Азизом. Что же касается царской дочери Ситт Дуньи, то ее одолела страсть, и велики стали ее любовь и безумие. Тогда она сказала старухе: «Я знаю, что свести меня с этим юношей можешь только ты».

«К Аллаху прибегаю от сатаны, побитого камнями! — воскликнула старуха. — Ты не хотела мужчин, так как же постигло тебя бедствие от любви к нему? Но клянусь Аллахом, никто не годится для твоей юности, кроме него». «О нянюшка, — взмолилась Ситт Дунья, — подсоби мне! Помоги сойтись с ним, и у меня будет для тебя тысяча динаров, и одежда в тысячу динаров! А если ты не поможешь мне сблизиться с ним, я умру несомненно». И старуха сказала: «Иди к себе во дворец, а я постараюсь свести вас и пожертвую своей душою, чтобы вас удовлетворить». Тогда Ситт Дунья отправилась во дворец, а старуха — к Тадж-аль-Мулуку. Увидев ее, царевич поднялся и встретил ее с уважением и почетом, и посадил с собою рядом, а она сказала ему: «Хитрость удалась!» — и поведала, что произошло у нее с Ситт Дуньей.

«Когда же будет встреча?» — спросил царевич, и старуха отвечала: «Завтра». Тогда вознаградил Тадж-аль-Мулук ее тысячей динаров и дал в дар одежду в тысячу динаров. Она взяла это и ушла, а когда достигла царевны, та спросила ее: «О нянюшка, какие у тебя вести о любимом?». И старуха сказала: «Я узнала, где он живет, и завтра я буду с ним у тебя». Ситт Дунья обрадовалась и дала ей тысячу динаров и платье в тысячу динаров. Старуха приняла дары и ушла к себе домой до утра.

Следующим же днем она вышла и направилась к Тадж-аль-Мулуку, и одела его в женскую одежду, и сказала: «Ступай за мной и шагай покачиваясь, но иди не торопясь и не оборачивайся к тем, кто будет с тобою говорить». Дав Тадж-аль-Мулуку такое наставление, старуха вышла, а он пошел за нею, одетый, как женщина. По дороге она стала его учить и подбадривать, чтобы он не боялся. И старуха шла, а царевич за нею, пока они не достигли дворца. И прошли они через коридоры, пока не миновали семь дверей. Подойдя же к седьмой двери, она сказала Тадж-аль-Мулуку: «Укрепи свое сердце, и когда я крикну тебе: “Эй, девушка, проходи!” — иди, не медля, и поторопись, а как войдешь в проход, посмотри налево. Там будет помещение со множеством дверей. Отсчитай пять дверей и войди в шестую. И то, что ты желаешь, находится там».

«Куда же пойдешь ты?» — спросил Тадж-аль-Мулук, а старуха сказала: «Никуда не пойду, но, может быть, опоздаю к тебе, оттого что меня задержит старший евнух и я заговорю с ним».

И она пошла, а царевич за нею, пока не достигла тех дверей, у которых сидел старший евнух. Когда тот увидел со старухой Тадж-аль-Мулука в образе невольницы, то спросил: «Что это за невольница с тобою?». И женщина отвечала: «Это невольница, про которую Ситт Дунья слышала, что она знает всякую работу, поэтому царевна хочет купить ее». Но евнух воскликнул: «Я не знаю ни невольницы, ни кого другого! И никто не войдет раньше, чем я обыщу ее, как велел мне царь!». Тогда старуха воскликнула с гневным видом: «Я знаю, что ты умный и воспитанный, а если ты теперь переменился, то сообщу царевне, что ты не пускал ее невольницу, — и крикнула Тадж-аль-Мулуку: — Проходи, девушка!» Царевич прошел внутрь прохода, как она ему велела, а евнух промолчал и ничего не сказал.

Затем Тадж-аль-Мулук отсчитал пять дверей и, войдя в шестую, увидел Ситт Дунью, которая стояла и ждала его. Увидев возлюбленного, она узнала его и прижала к груди своей, а он прижал ее к своей груди. Потом к ним вошла старуха и отослала невольниц из комнаты, боясь срама. «Будь ты привратницей», — повелела Ситт Дунья старухе и уединилась с Тадж-аль-Мулуком. Тогда они обнимались, прижимались и сплетали ноги с ногами до самой зари.

Когда же приблизилось утро, Ситт Дунья вышла и заперла за собою дверь, а сама вошла в другую комнату и села там, как всегда. Невольницы пришли к ней, и она исполнила их просьбы, и поговорила с ними, а потом повелела: «Выйдите теперь от меня — я хочу развлечься одна». И те повиновались, а царевна пошла к Тадж-аль-Мулуку.

После того пришла к ним старуха с едой, и они наелись и снова ласкались до самой зари. Старуха заперла к ним дверь, как и в первый день, и они не прекращали этого в течение месяца.

Вот что было с Тадж-аль-Мулуком и Ситт Дуньей.

Что же касается визиря и Азиза, то, когда Тадж-аль-Мулук отправился во дворец царской дочери и провел там столько времени, они поняли, что царевич не выйдет оттуда и погибнет несомненно. «О родитель мой, что ты будешь делать?» — спросил Азиз визиря, и тот ответил: «О дитя мое, это дело трудное, и если мы не воротимся к его отцу и не уведомим его об этом, он будет упрекать нас».

В тот же час и минуту они собрались и направились к Зеленой земле и стране Двух Столбов, где была столица царя Сулейман-Шаха. И пересекали путники долины ночью и днем, пока не вошли к царю Сулейман-Шаху и не рассказали ему всего, что случилось с его сыном, закончив словами: «И как он вошел в замок царской дочери, мы не имели вестей о нем».

И предстал перед царем судный день, и его охватило сильное раскаяние, и он велел кликнуть в своем царстве клич о войне. Тогда войска выступили в окрестности города, и для них поставили палатки, и царь сидел в своем шатре, пока войска не собрались со всех областей.

Подданные любили его за великую справедливость и милости, и он выступил во главе войска, которое застлало горизонт, и отправился на поиски своего сына Тадж-аль-Мулука.

Вот что было с этими.

А Тадж-аль-Мулук и Ситт Дунья провели в любовных ласках полгода, каждый день все сильнее любя друг друга. И столь великая страсть охватила Тадж-аль-Мулука и безумие, и любовь, и волнение, что он изъяснил ей затаенное и сказал: «Знай, о возлюбленная сердца и души: чем дольше я остаюсь у тебя, тем сильнее мое безумие, любовь и страсть, так как я не достиг желаемого полностью». «Чего же ты желаешь, о свет очей моих и плод души моей? — спросила царевна. — Если хочешь не только обниматься и прижиматься, и обвивать ноги ногами, сделай то, что тебе угодно, ведь нет у Аллаха для нас сотоварищей». «Не этого я хочу, — молвил Тадж-аль-Мулук. — Я желаю рассказать тебе, кто я в действительности. Знай, что я не купец. Я царь, сын царя, и имя моего отца — великий Сулейман-Шах, который послал визиря послом к твоему отцу, чтобы посватать тебя за меня, а когда весть об этом дошла до тебя, ты не согласилась».

И он поведал ей свою повесть с начала до конца, завершив словами: «Теперь же хочу отправиться к отцу, чтобы он послал визиря к твоему родителю и посватал тебя у него. Тогда мы успокоимся».

Услышав эти речи, Ситт Дунья сильно обрадовалась, так как это сходилось с ее желанием, и они уснули, согласившись на этом. И случилось, по предопределенному велению, что в ту ночь, в отличие от других ночей, сон одолел их, и они проспали, пока не взошло солнце.

А в это самое время царь Шахраман сидел на престоле своего царства, и эмиры его правления были перед ним. Вдруг вошел к нему староста ювелиров с большою шкатулкою в руках. Он подошел и раскрыл шкатулку перед царем и вынул из нее маленький ларчик, стоивший сто тысяч динаров, и было в нем столько жемчуга, яхонтов и смарагдов, сколько не мог иметь ни один царь в какой-нибудь стране. Царь увидел шкатулку, подивился ее красоте, обернулся к старшему евнуху, у которого случилось со старухою то, что случилось, и сказал ему: «Эй, Кафур, возьми этот ларчик и отнеси его Ситт Дунье!». И евнух повиновался.

Когда же он достиг комнаты царевны, то увидел, что дверь ее заперта и старуха спит на пороге. «До такого часа вы еще спите!» — воскликнул евнух, и старуха, услышав его слова, пробудилась от сна и испугалась. «Постой, я принесу тебе ключ», — сказала она и выбежала куда глаза глядят, убегая от евнуха. Вот, что было с нею.

А евнух понял, что старуха смутилась, и, сорвав дверь, вошел в комнату и увидел Ситт Дунью в объятиях Тадж-аль-Мулука, и оба они спали. Увидев подобное, евнух не знал, что делать, и уже собрался вернуться к царю, но Ситт Дунья проснулась и увидела его. В мгновение ока она изменилась в лице, побледнела и воскликнула: «О Кафур, покрой то, что покрыл Аллах!», — а евнух ответил: «Я не могу ничего скрывать от царя!».

Он запер дверь снаружи и вернулся к царю, и тот спросил его: «Отдал ли ты ларчик твоей госпоже?». Тогда евнух ответил: «Возьми ларец, вот он! Я не могу ничего от тебя скрыть! Знай, что я увидел подле Ситт Дуньи красивого юношу, который спал с нею в одной постели, и они были обнявшись».

Царь велел немедленно привести обоих и, когда они явились к нему, крикнул: «Что это за дела?». Его охватил столь сильный гнев, что, взяв плеть, он собирался ударить ею Тадж-аль-Мулука, но Ситт Дунья бросилась к нему, умоляя отца: «Убей меня раньше его». Отец выбранил свою дочь и велел отвести ее в ее комнату, потом же обратился к Тадж-аль-Мулуку, говоря ему: «Горе тебе! Откуда ты и кто твой отец и как ты дерзнул посягнуть на мою дочь?». «Знай, о царь, — ответил Тадж-аль-Мулук, — если ты убьешь меня, то погибнешь, и раскается о том все твое царство». И удивился царь, и спросил: «Почему это?». Тогда юноша отвечал: «Знай, что я сын царя Сулейман-Шаха, и ты не узнаешь, как он подойдет к тебе с конными и пешими».

Услышав эти слова, царь Шахраман захотел отложить убийство юноши и посадил его в тюрьму, чтобы проверить, правильны ли его слова. Но визирь сказал ему: «О царь нашего времени, думаю, следует поспешить с убийством этого мерзавца — он ведь осмелился посягнуть на царских дочерей». Тогда крикнул царь палачу: «Отруби ему голову, он обманщик!».

И палач взял Тадж-аль-Мулука, затянул на нем веревки и поднял руки, спрашивая разрешения эмиров один и другой раз, потому что желал, чтобы случилось промедление. Царь закричал на него: «До каких пор ты будешь спрашивать? Если еще раз спросишь, я сам отрублю тебе голову!». Тогда палач поднял руку, так что стали видны волосы у него под мышкой, и хотел отсечь голову юноше, но вдруг раздались громкие крики. Люди стали закрывать лавки.

«Не спеши!» — велел тогда царь и послал выяснить, в чем дело. И посланный ушел, а вернувшись, сказал: «Я видел войска, подобные ревущему морю, где бьются волны. И конница скакала так, что тряслась земля. И я не знаю, что это такое». Царь оторопел и испугался, что у него отнимут его царство, и, обратившись к своему визирю, спросил: «Разве никто из наших воинов не выступил против этого войска?» — но не успел он закончить своих слов, как царедворцы вошли к нему с послами приближавшегося царя Сулейман-Шаха, среди которых был его визирь. И тот первый приветствовал царя, а Шахраман поднялся перед прибывшими на ноги, приблизил их к себе и спросил, за каким делом они прибыли.

И визирь поднялся и, подойдя к царю, сказал ему: «Знай, тот, кто вступил в твою землю, — царь, не похожий на предшествующих царей и на прежде бывших султанов». «Кто же он?» — спросил царь Шахраман, а визирь ответил: «Этот царь справедливый и прямодушный, о чьих высоких помышлениях распространяют весть путешественники. Это султан Сулейман-Шах, властитель Зеленой Земли и Двух Столбов и Гор Испаханских. Он любит справедливость и правое решение и не любит притеснения и несправедливости. Его сын у тебя в твоем городе, а это последний вздох его сердца и плод его души, и если он окажется невредимым, то будет тебе слава и благодарность. Если же он исчез из твоей страны или с ним что-нибудь случилось, ты услышишь весть о гибели и разрушении твоих земель, ибо твой город станет пустыней, где каркают вороны. Вот я сообщил тебе его послание, и добавить нечего».

Услышав эти слова от посланного, царь Шахраман почувствовал в душе тревогу и испугался за свою власть. Он кликнул вельмож своего царства, визирей, царедворцев и наместников и, когда они явились, сказал им: «Горе вам! Идите и ищите этого молодца!».

А Тадж-аль-Мулук был в руках палача, и он обмер от великого страха, который ему пришлось испытать. Тогда посланный огляделся и увидел сына своего царя на ковре крови и узнал его. И поднялся и кинулся к царевичу, а за ним другие посланцы. И они подошли, развязали его узы и стали целовать ему руки и ноги. Тогда Тадж-аль-Мулук открыл глаза и, узнав визиря своего отца и своего друга Азиза, упал без чувств от сильной радости.

А царь Шахраман не знал, что и делать, и испытал жестокий страх, убедившись, что войско пришло из-за юноши. Он встал и, подойдя к Тадж-аль-Мулуку, поцеловал его в голову, и глаза его прослезились. «О дитя мое, — сказал он, — извини меня и не взыщи со злодея за деяния его. Пожалей мои седины и не разрушай моего царства». Тогда приблизился к нему Тадж-аль-Мулук, поцеловал ему руку и сказал: «С тобой не будет беды, ведь ты мне вместо родителя, но берегись, чтобы не случилось дурного с моей возлюбленной Ситт Дуньей». «О господин, — ответил царь, — не бойся за нее, ей будет только радость», — и снова стал извиняться перед юношей и уговаривать о пощаде, и он обещал визирю Сулейман-Шаха большие деньги, если тот скроет от царя то, что видел.

Потом царь Шахраман приказал своим вельможам взять Тадж-аль-Мулука, отвести его в баню и одеть в платье из лучших своих одежд, а затем поскорее привести его. И они сделали это и, отведя юношу в баню, одели его в то платье, которое назначил ему царь Шахраман, а затем привели в залу, и, когда царевич вошел, царь Шахраман встал перед ним сам и велел встать всем вельможам своего царства в услужение царевичу.

И Тадж-аль-Мулук сел и принялся рассказывать визирю своего отца и Азизу о том, что случилось с ним, а те молвили: «Мы же в это время испугались за тебя и отправились к твоему родителю и рассказали, что ты вошел во дворец царской дочери и не вышел и что твое дело стало нам неясно. Услышав об этом, он снарядил войска, и мы прибыли в эти земли, и наше прибытие принесло тебе крайнее облегчение, а нам — радость». Тогда царевич воскликнул: «Добро всегда приходит через наши руки и в начале и в конце!».

Вот! А царь Шахраман вошел к своей дочери Ситт Дунье и увидел, что она завывает и плачет о Тадж-аль-Мулуке. И она взяла меч, и воткнула его рукояткою в землю, а острие приложила к верхушке сердца своего, между грудями, и, наклонившись, стояла над мечом, говоря: «Я обязательно убью себя и не буду жить после моего любимого!». И когда отец вошел к ней и увидел свою дочь в таком состоянии, то закричал во весь голос: «О госпожа царских дочерей, не делай этого и пожалей твоего отца и жителей твоего города! Избави тебя Аллах от того, чтобы из-за тебя случилось дурное с твоим отцом», — и рассказал обо всем происшедшем и о том, что ее возлюбленный, сын царя Сулейман-Шаха жив и здоров и хочет на ней жениться.

«Дело сватовства и брака зависит от твоего желания», — сказал он, а Ситт Дунья обрадовалась и ответила: «Не говорила ли я тебе, что он — сын султана, и я непременно заставлю его распять тебя на доске ценою в два дирхема?». «О дочь моя, пожалей меня, и пожалеет тебя Аллах», — воскликнул отец, а она ответила: «Живо, иди скорей и приведи мне его быстро, не откладывая!».

«На голове и на глазах!» — был ответ отца, который быстро вернулся от нее и, придя к Тадж-аль-Мулуку, потихоньку передал ему эти слова. И они поднялись и направились к ней вдвоем. Увидев Тадж-аль-Мулука, царевна обняла его в присутствии родителя и приникла к нему, и поцеловала его, говоря: «Ты заставил меня тосковать!» — а потом она обратилась к отцу и спросила: «Видел ли ты, чтобы кто-нибудь перешел меру, восхваляя это прекрасное существо? Ведь к тому же он — царь, сын царя и принадлежит к людям благородным, охраняемым от гнусности».

И тогда царь Шахраман вышел и своей рукой закрыл к ним дверь, а затем отравился к визирю царя Сулейман-Шаха и тем, кто был вместе с ним из послов, и велел передать их царю, что его сын во благе и радости и живет сладостнейшею жизнью со своей возлюбленной. И послы отправились, чтобы возвестить своему правителю об этом. Тогда царь Шахраман велел вынуть подношения, угощение и припасы для войск царя Сулейман-Шаха, и, когда то было исполнено, царь вывел сотню коней, сотню верблюдов, сотню невольников, сотню наложниц, сотню черных рабов и сотню рабынь и пригнал все это в подарок своему будущему царствующему родственнику, а сам сел на коня с вельможами своего царства и приближенными и выехал за город.

Когда же султан Сулейман-Шах узнал обо всем, то поднялся и прошел несколько шагов навстречу владыке Камфарных островов. И привезли визирь с Азизом добрые вести, и возрадовался царь Сулейман-Шах и воскликнул: «Слава Аллаху, который привел мое дитя к желаемому!», — а потом заключил царя Шахрамана в объятья и посадил его рядом с собою на престол, и они стали разговаривать между собою.

После этого им подали еду, и они ели, пока не насытились. Затем принесли сладости, которыми они полакомились, и плоды свежие и сухие, и они поели этих плодов. И не прошло более часа, как Тадж-аль-Мулук пришел к ним в великолепных одеждах и украшениях, а его отец поднялся к нему навстречу и обнял и поцеловал юношу, и поднялись все, кто сидел в зале. Цари посадили юношу между собою и просидели часок за беседою.

Тогда царь Сулейман-Шах сказал царю Шахраману: «Я хочу написать запись моего сына с твоею дочерью при свидетелях, чтобы весть об этом распространилась, как установлено обычаем». И отвечал ему царь Шахраман: «Слушаю и повинуюсь!».

И тогда царь Шахраман послал за судьей и свидетелями, и они явились и написали запись о браке Тадж-аль-Мулука и Ситт Дуньи, и раздали бакшиш[47] и сахар и зажгли куренья и благовония. И был это день веселья и радости, и радовались все вельможи и воины, и принялись все в царстве Камфарных островов обряжать дочь своего повелителя.

И сказал Тадж-аль-Мулук своему отцу: «Этот юноша по имени Азиз — благородный человек, и он сослужил мне великую службу, так как трудился вместе со мной и сопровождал меня в путешествии. Он привел меня к моей цели и терпел вместе со мной испытания и меня уговаривал терпеть, пока мое желание не было исполнено. Мы живем рядом друг с другом уже два года, вдали от своей страны, и я хочу, чтобы мы приготовили ему здесь товары и чтобы он уехал на свою родину с залеченным сердцем, ибо страна его близко». «Прекрасно то, что ты решил!» — ответил отец. Тогда Азизу приготовили сотню тюков самых роскошных и дорогих материй, а Тадж-аль-Мулук оказал ему благоволение и пожаловал своему другу большие деньги.

И царевич простился с ним и сказал: «О брат и друг мой, возьми эти тюки и прими их от меня в подарок как знак любви. Отправляйся в твою страну с миром!». Азиз принял от него материи и поцеловал землю перед ним и перед его отцом, и простился с ними. Тогда Тадж-аль-Мулук сел на коня и поехал вместе с Азизом, провожая его три мили. Потом же распрощался с ним и заклинал его впоследствии вернуться, на что Азиз сказал: «Клянусь Аллахом, о господин, если бы не моя мать, я бы не покинул тебя. Но не оставляй меня без вестей о себе!». «Будь по-твоему», — ответил Тадж-аль-Мулук и воротился к своей возлюбленной.

Азиз же ехал, до тех пор пока не прибыл в свою страну, а вступив в нее, направился к своей матери. Когда же прибыл к ней, оказалось, что она устроила могилу посреди дома и жила возле нее. И вошел он в дом и увидел, что мать его расплела волосы и распустила их над гробницей, плача и говоря:

Поистине, стойка я во всяких превратностях,

И только от бедствия разлуки страдаю я.

А кто может вытерпеть, коль друга с ним больше нет,

И кто не терзается разлукою скорою?

И она испустила глубокий вздох и произнесла:

Почему, пройдя меж могилами, я приветствовала

Гроб любимого, но ответа мне он не дал?

И сказал любимый: «А как ответ мог я дать тебе,

Коль залогом я средь камней лежу во прахе?

Пожирает прах мои прелести, и забыл я вас

И сокрылся я от родных своих и милых».

И когда она так говорила, вдруг вошел Азиз и подошел к ней, а она при виде его упала без чувств от радости. Юноша полил ей лицо водой, и она очнулась и взяла его в объятия, и прижала к груди, и Азиз тоже прижимал ее к себе и приветствовал. А старушка за влюбленных возрадовалась и спросила, почему он отсутствовал.

И Азиз рассказал ей обо всем, что с ним случилось, с начала до конца, и поведал, что Тадж-аль-Мулук дал ему денег и сто тюков товаров и материй, и она обрадовалась этому. Остался юноша с матерью в своем городе и плакал о том, что сделала с ним дочь Далилы-Хитрицы.

Вот что выпало на долю Азиза.

Что же касается Тадж-аль-Мулука, то он вошел к своей любимой Ситт Дунье и уничтожил ее девственность. А потом царь Шахраман стал снаряжать свою дочь для поездки с мужем, и принесли к ним припасы и подарки и редкости, и нагрузили все это, и поехали. И царь Шахраман ехал вместе с ними три дня, чтобы проститься, но царь Сулейман-Шах заклинал его вернуться, и он возвратился. И Тадж-аль-Мулук с отцом, женою и войском ехали непрерывно, ночью и днем, пока не приблизились к своему городу. И вести об их прибытии побежали, обгоняя друг друга, и поспешили подданные украшать для них город.

Когда же они вступили в город, царь сел на престол своего царства, и его сын Тадж-аль-Мулук был рядом с ним. Стал раздавать и одаривать, и освободил тех, кто был у него заточен. А потом отец сделал вторую свадьбу, и песни и развлеченья продолжались целый месяц. И прислужницы открывали Ситт Дунью, и ей не наскучило, что ее открывают, а им не наскучило смотреть на нее. Тадж-аль-Мулук вошел к своей жене, свидевшись сначала с отцом и матерью, и жили они сладостнейшей и приятнейшей жизнью, пока не пришла к ним Разрушительница наслаждений.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Потомки полумифического царя Сасана, или Сасаниды, правили Персией в III–VII веках. Причисление к ним царя Шахрияра — поэтический анахронизм, свойственный литературе Востока.

2

Визирь — первый министр в арабском халифате.

3

Джинны, ифриты или мариды — в арабском фольклоре добрые или злые духи.

4

Намек на библейский рассказ об Иосифе Прекрасном, перешедшем в мусульманскую повествовательную литературу.

5

Изар — кусок полотняной или шелковой ткани, в который заворачиваются арабские женщины, выходя на улицу.

6

Ритль — мера веса, несколько меньше пятисот граммов.

7

Шабан — восьмой месяц мусульманского года.

8

Соломонова печать — растение из семейства лилий, с цветком которого здесь сравниваются красавицы.

9

Алиф — первая буква арабского алфавита — изображается в виде вертикальной черты.

10

Абу-Новас — один из замечательнейших арабских поэтов эпохи расцвета халифата (убит около 810 года н. э.). Остроумный, хотя и несколько язвительный, сатирик, в своих стихах он выступает как певец любви и вина.

11

Хан — здесь: постоялый двор для купцов.

12

Календеры — монашеский орден, члены которого жили подаянием. Они носили одежду особого покроя и брили себе головы и бороды.

13

Факир — нищенствующий монах.

14

Харун ар-Рашид — арабский халиф, правил в 786–809 годах, особым почтением у своих подданных не пользовался.

15

Табария (древняя Тивериада) — город в Палестине.

16

Собираясь в паломничество, мусульмане тщательно соблюдают предписания своей религии, которая, как известно, запрещает пить вино.

17

Касыда — длинное поэтическое произведение торжественного или лирического характера, хвалебная ода.

18

Под «семью чтениями» подразумеваются те варианты в чтении Корана, которые допускаются семью каноническими школами чтецов.

19

Иблис — дьявол.

20

Муэдзин — служитель мечети, особым возгласом призывающий правоверных на молитву.

21

Мискаль — мера веса, равная приблизительно 4,5 грамма.

22

Калам — тростниковое перо для писания арабским шрифтом.

23

Ката — особый вид куропаток.

24

Ракат — часть мусульманского молитвенного акта, обстоящая из ряда установленных телодвижений и благочестивых восклицаний.

25

Аль-Аббас ибн Абдаль-Муталлиб — дядя пророка Мухаммеда, родоначальник династии Абассидов, правившей восточным халифатом с 750 года до взятия Багдада монголами в 1258 году.

26

По мусульманскому поверью, Аллах прежде всех вещей создал «калам» (перо), которым заранее записал все, что произойдет в будущем до дня страшного суда.

27

Басра — торговый город и порт в Ираке к юго-востоку от Багдада, близ устья Тигра и Ефрата.

28

Михраб — ниша в стене мечети или какого-либо помещения, указывающая, в каком направлении находится Мекка.

29

Аль-Амин — сын и наследник Харуна ар-Рашида, правил с 809 по 813 год и был низложен своим братом аль-Мамуном. Царствование последнего, продолжавшееся до 833 года, является одной из блестящих эпох истории арабского халифата.

30

Испахан — город и провинция в центральном Иране.

31

Из суеверного страха поэт оговаривается, не желая упоминать о смерти.

32

По преданию, Давид, отец Соломона, получил от Аллаха в дар умение выделывать кольчуги.

33

Имя Тадж-аль-Мулук означает «Венец царей». Персидское слово «харан» является точным переводом арабского слова «Будур», то есть «полные луны», употребляемого как имя.

34

Черное знамя было эмблемой аббасидской династии. Первые халифы Аббасиды выбрали черный цвет как выражение скорби по убиенным потомкам халифа Азия, мстителями за которых они якобы выступали.

35

Рейхан — растение базилик, а также особый вид почерка.

36

Узриты — люди из племени Бену-Узра, отличались, как говорят сказания, особой чистотой и верностью в любви. От названия этого племени произошло имя «Азра», увековеченное в литературе Гейне и Рубинштейном.

37

Лейла (ночь) — имя возлюбленной Кайса, прозванного Меджнун (бесноватый). Легенда об их любви очень популярна на Востоке; она легла в основу поэмы «Лейла и Меджнун» великого азербайджанского поэта Низами, жившего в XII веке.

38

Азиз должен был держать зернышко мускуса во рту, для того чтобы не забыть произнести эти стихи.

39

Баклава — восточные сладости.

40

Шест — мера длины, равная приблизительно 3,5 м.

41

На мусульманском Востоке за пользование баней платят при выходе, а не при входе.

42

Ридван — по мусульманскому преданию, ангел, охраняющий врата рая. Смысл этой фразы заключается в том, что Тадж-аль-Мулук представляется людям таким же красивым, как райские юноши.

43

С камфарой сравниваются белоснежные тела юношей, которые моются в бане, а мускус — с катышками грязи под мочалкой банщика.

44

То есть душа при виде их не думает ни о ком и не признает над собой других богов.

45

Хаммам — баня.

46

Малик — по мусульманскому преданию, ангел, стоящий у ворот рая.

47

«Дать бакшиш» соответствует русскому «дать на чай».

Content

Песнь любви

Рассказ о царе Шахрияре и его брате

Рассказ о Быке с Ослом

Рассказ о носильщике и трех девушках

История первого календера

История второго календера

История третьего календера

История первой девушки

История второй девушки

Повесть о Тадж-аль-Мулуке

Повесть о любящем и любимом

Примечания