Галина Артемьева

Колыбелька из прутиков вербы

С большим удовольствием и благодарностью посвящаю этот роман О.А. – самой настоящей его крестной матери

«…душа не может в сей жизни прийти к совершенному познанию до самого конца…»

Якоб Бёме

© Лифшиц Г.М., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Часть первая

Варя

В ожидании встречи

Варя сидела в маленькой пражской каварне под названием «Сладкий рай». Конечно, по-русски нужно сказать не каварна, а кофейня, но чешский язык стал для нее давно таким же родным, как русский, поэтому она не хотела заменять некоторые удачные слова и мысленно произносила их так, как звучат они здесь, в любимой ее стране. Судьба привела ее в Прагу, когда она училась на пятом курсе филфака МГУ. До этого она была уверена, что всю жизнь будет переводить с английского и немецкого, но, когда предложили стажировку в Карловом университете, отказываться не стала, хотя и удивилась такому повороту судьбы.

Судьба ничего не предлагает зря. Но это понимание приходит с жизненным опытом. Тогда же опыт у Вари сложился еще небольшой, но удивительно горький. Она в тот момент только что пережила полный крах своих личных планов, лишилась всех надежд на счастливое будущее и даже желания жить. Теперь, спустя полтора десятка лет, Варя могла уже без боли вспоминать тот сокрушительный удар, который тогда казался непоправимым. Сейчас она даже была способна в несколько фраз вместить суть трагического события: в один прекрасный день (незадолго до свадьбы) она стояла на площадке у двери своей квартиры, нетерпеливо ожидая поднимающегося к ней по лестнице жениха. И в эту минуту соседка снизу остановила Вариного суженого и, не стесняясь, не таясь, наговорила ему всяких лживых и грязных гадостей про его будущую жену. А он, вместо того чтобы плюнуть на подлую старую дуру, подняться к ждущей его невесте, заключить ее в свои объятия и вместе посмеяться над злобной старухой, круто развернулся и – исчез навсегда. Варя после этого погрузилась в жесточайшую депрессию, не понимая, как жить дальше, если вокруг одни предатели.

Вот именно после этого кошмарного испытания Варе и предложили в МГУ поездку в Пражский университет. Отпала давно намеченная кандидатура, тоже по вполне личным причинам: девушка отказалась ехать в чужую страну, потому что вышла замуж и забеременела. А кто-то из университетских друзей, бывших в курсе Вариной ситуации, посоветовал отправить на стажировку ее.

Варе, конечно, тогда «все были жребии равны». Она легко согласилась, легко оформила все бумаги и равнодушно, не ожидая ничего хорошего, отправилась учиться – непонятно чему и зачем, раз никакое будущее ей так и так не светило.

И случилось чудо.

С первых же дней в Праге она поняла, что попала к себе, в заветное место своих детских фантазий и снов. Что-то родное, полузабытое, но прочно обосновавшееся в душе еще до рождения, таилось в каждом повороте узких улочек, в каждом домике, барельефе. Она очень быстро превратилась в настоящего пражского пешехода, без устали бродящего между прошлым и настоящим. Ей нравилось просыпаться рано-рано, бежать к Влтаве, здороваться с сонной рекой, вдыхать русалочий запах ее вод, потом подниматься на Страховское надворье и с замиранием сердца любоваться непостижимой красотой города, таящего в своих недрах неразгаданные тайны и чернокнижные чудеса.

Чешский язык ей дался удивительно легко. Она словно вспомнила то, что почему-то забылось, но бережно хранилось памятью. И вдруг – пелена забвения слетела, и Варя ощутила связь со всеми прошлыми веками, оказавшись у самых истоков. Так пришла к ней новая жизнь. Так поняла она, что любовь может таиться повсюду, что смысл жизни заключается не только в любви человека к человеку, но и в другого рода любви: к течению жизни как таковой, со всеми ее магическими и необъяснимыми изменениями.

С чешским языком сдружили ее с первых дней забавные несовпадения. Попав впервые в пражский супермаркет, Варя увидела лотки с хлебом, над которыми разобрала надпись: «Черстви хлеб».

«Какие же честные люди, эти чехи, – с восхищением подумала она. – Остался у них черствый хлеб, так и предупреждают об этом. А где же свежий хлеб у них?»

Металась-металась она вдоль лотков, но никаких надписей о свежем хлебе так и не увидела. Спросить кого-то она почему-то не решилась. Взяла два рогалика (из черствых). Они оказались мягкими, теплыми еще. Дома посмотрела в словарь и расхохоталась: черстви – по-чешски свежий! Вот так шутки! Черстви вздух – свежий воздух! Обсмеешься! А чего стоит «рыхли влак»? По-русски, «скорый поезд». Вот как это – рыхлый может быть скорым? И почему «влак», то есть нечто волочащееся, может обозначать то, что стремительно мчится? Почему получается так, что у понятных любому славянину слов оказываются в разных языках противоположные значения? Чья тут воля? Чья шутка? Чья улыбка?

Этот детский пытливый интерес подгонял ее тягу к усвоению всех тонкостей милого ее сердцу языка.

Варя с ощущением мистического счастья и трепета принялась изучать древние славянские рукописи. Так возник главный интерес ее профессиональной жизни. А потом ради заработка образовались побочные виды деятельности: переводы документов, сопровождение всевозможных сделок и прочее, и прочее, и прочее.

Через несколько лет, когда в наследство от бабушки досталась Варе большая запущенная квартира в Москве, она без раздумья продала ее, купив в родном городе квартирку поменьше и просторную, поражающую воображение мансарду в доме постройки конца XIX века в Праге, что обошлось ей тогда в смешную сумму по сравнению с московскими ценами на жилье. Хватило денег и на тотальный ремонт, на полное обустройство кухни, туалетов и спален – своей и гостевой. В пражском ее обиталище имелось даже два маленьких балкончика, с одного она любовалась рассветами, а с другого – закатами. У нее появилось много друзей, без которых она скучала, как прежде скучала только по одной своей Марусе, верной подруге с самого раннего детства.

Пражское обиталище за эти годы стало свидетелем всех Вариных радостей и печалей. Именно здесь появлялся в последние годы время от времени Варин любимый, про которого она твердо решила, что он-то и есть «тот самый», «настоящий», которого она будет ждать до скончания собственного века, от которого обязательно родит ребенка, когда любимый окажется к этому готов. Но годы шли. Любовь переродилась, вместо нее появились привычка, досада, обида и страх. Привычка держала ее рядом с тем, кто и не думал считаться с ее чувствами и желаниями. А уж такие спутницы, как досада и обида, превращают любое светлое чувство в пыль. Дунешь – и нет его. И уже кажется: а было ли? И на уютном закатном балкончике с причудливой чугунной оградой пришло к Варе в самом начале этого лета понимание, что годы ожидания оказались годами пустыми и ни к чему не привели. Тут она и приняла решение расстаться, как бы больно это на первых порах ни было.

* * *

– Подождете подругу или желаете заказать что-то прямо сейчас?

Официант по имени Марек уже знал все Варины привычки и тех, с кем она обычно проводила здесь приятные часы в разговорах. Варя улыбнулась, отвечая на его приятельскую улыбку:

– Я сегодня пришла за два часа до встречи, представляете! Убежала от своей гостьи. Поэтому, конечно, сейчас что-то поем. А потом уж с подругой десерты закажем.

– Гость – это испытание, – подтвердил официант.

В каварне было пусто, и он мог себе позволить чуточку поболтать с постоянным клиентом.

– Знаете, что в Италии говорят? Гость, как рыба, протухает на третьи сутки!

– Точно! – восхитилась Варя. – А теперь представьте, что я уже семь дней терплю. Хотя гостья у меня интересная.

– Добро пожаловать в «Рай», – подмигнул официант, – отдыхайте. Покой – это главное.

Варя заказала кучу еды, вызвав восторженное удивление Марека своим аппетитом.

– Времени много, что так просто сидеть? – пояснила довольная Варя.

– И то правда, – кивнул парень. – Вижу, интересная гостья вам сильно подействовала на нервы.

– Это – да. От нервов всегда есть хочется. Гостья хорошая, но у нее, знаете, обстоятельства…

– Много говорит? – понимающе кивнул официант.

– О да! – воскликнула Варя.

– Женщины! Все вы такие!

– Наверное. Вот наговоримся друг с другом, нарассказываем всяких страшных историй, а потом приходим к вам успокоить нервы, – подмигнула девушка.

– Для нас это великолепно! – воскликнул парень и убежал выполнять заказ.

Варя подозревала, что дело не только в нервах, испорченных гостьей, но эту мысль не обязательно было обсуждать с весельчаком Мареком.

Нежданная гостья

Гостья у нее и вправду в этот раз оказалась колоритная. Они никогда не были подругами. И даже хорошей знакомой Варя не смогла бы ее назвать. Девушка по имени Натали была из разряда «друзья друзей». Так, пару раз встречались у кого-то, болтали, Варя отвечала на вопросы о Праге, потом задружились в фейсбуке, никак при этом в Сети частным образом не общаясь. И вдруг от Натали пришло личное сообщение:

«Дорогая Варя! Я понимаю, что мое письмо покажется Вам диким, но я нуждаюсь именно в Вашей помощи, умоляю – не откажите мне в ней. Мне срочно нужно оказаться в Праге, я потом все объясню. Уверена, Вы поймете, насколько это важно. Мне надо срочно вылететь в Чехию. Но я переживаю такую трагедию, что одна в отеле просто не выдержу. Вы случайно не собираетесь в Прагу? Если да, могу ли я у Вас остановиться? Всего на несколько дней. Если Вы откажете, я пойму и не обижусь. Ваша Н.».

Варя как раз собиралась в Прагу и отказать попросту не смогла, хотя первым ощущением было острое нежелание тратить на кого-то время, которое планировала провести в одиночестве. Но была в ее характере некоторая слабость. Она всегда остро реагировала на призывы людей о помощи, а тем более на слово «трагедия», потому и ответила, что готова принять несчастную Наташу, но сроком не больше чем на семь дней, так как потом квартира ее будет занята другим гостем.

Это было полной правдой. В ее жизни совсем недавно случилось нечто сказочное, во что ей самой до сих пор верилось с трудом. Как раз тогда, когда она нашла в себе силы и приняла окончательное решение о расставании с тем, кого слишком долго любила и ждала, – так долго, что смогла самой себе признаться, что любви давно уже нет, – ей повстречался, как дар небес, настоящий, долгожданный, заветный человек. И именно его Варя ожидала через неделю, его – чудом обретенного, можно сказать посланного судьбой, когда она уже и не надеялась ни на что в личной жизни. И именно ему мечтала она показать Прагу, город своей любви.

Наталья прилетела незамедлительно. И началось. Если одним словом обозначить то, что ощущала Варя от присутствия незваной гостьи в ее жизни, слово это было бы – «много». Много жизни, много бешеной энергии, много страстей и много бреда. А еще – много разговоров и очень много нахально отнятого у нее гостьей времени жизни.

Суть свершившейся трагедии, пригнавшей девушку в Прагу, сводилась к следующему. Наташа семь лет жила спокойной жизнью верной жены своего мужа, а потом и любящей матери пятилетней дочки. (Насчет определения «спокойной жизнью» Варе вскоре вериться перестало совсем, но, впрочем, вопрос о ее личном доверии и не рассматривался.)

Ладно, допустим. Жила себе Натали спокойно и счастливо, но вдруг! Вдруг ей в голову пришла настойчивая идея порыться в вещах мужа. Торкнуло что-то. Внутренний голос присоветовал. Она, повинуясь неясному, но настойчивому побужению, порылась в мужниных карманах, но ничего не нашла. Но это ее не успокоило. Напротив – раздразнило. Поиски были продолжены. И наконец – ура! Нашлось! Хотя – какое тут «ура!» Тут – вешаться можно, а не ура кричать. Потому что нашла Наташа в мужнином айпеде копию электронного билета на самолет: Москва – Прага – Москва. Собственно, даже двух билетов. И бронь в отель на пять ночей! Конечно, если б не женская фамилия на втором билете, она еще бы могла подумать, что муж ей сюрприз готовит. Так огорошит в последнюю минуту: «Натаха, а вот! Смотри, что я придумал! Отвози Ляльку маме, мы в Прагу едем! Ага!» Но фамилия чужой бабы разбивала все возможные иллюзии.

Изо всех сил Натали крепилась и молчала. Ей было интересно, как ее благоверный будет выпутываться. Что именно соврет, какими глазами посмотрит ей в ее невинные любящие глаза. То-то он в последнее время все с потупленным взором перед ней представал. Неужели совесть мучила? Или уже и глядеть на жену не хотелось?

Она вообще-то читала, что в семейной жизни постоянно происходят кризисы. Кризис трех лет брака, потом – семи лет, потом – десяти… Ей даже страшно делалось, что столько кризисов, один за другим. Но что поделаешь? Значит, так природой устроено, надо как-то проживать их, эти проклятые кризисы, как грозу или снегопад. Кризис трех лет как раз прошел незаметно. А вот этот – подкрался так подкрался! Цунами, а не кризис. И нюхом своим исключительным учуяла Натаха, что ее вполне может смыть этой ураганной волной. А почему нет? С другими случается сплошь и рядом, а с ней все будет гладко? С какой такой стати?

Муж, конечно же, ни в какую Прагу ее не позвал. Объявил ей тускло, что вот, мол, посылают его в командировку в город… Наташа даже не запомнила, какой именно город он назвал. То ли Сыктывкар, то ли Стерлитамак… Каркающее какое-то название на букву С. Видимо, первое, что ему в голову пришло, то и произнес. Ну, хорошо. Будет тебе Стерлитамак, любимый. Красавец Стерлитамак, где растет огромный мак… Что ей оставалось делать? Сидеть и ждать-пождать с утра до ночи возвращения любимого с бескрайних просторов родины?

Короче, она подсуетилась, взяла билет Москва – Прага – Москва, благо шенгенская виза у нее имелась, передала ребенка матери, договорилась с Варей о проживании и примчалась засвидетельствовать факт мужниной измены. В Праге она до этого еще не была, но освоилась быстро. Где-то в глубине сознания она даже отмечала, что город красив, как в сказке, что вот бы побродить по нему в обнимку с любимым человеком, не спеша, не держа камня за пазухой и черных мыслей в голове. Но не до того ей было в настоящий момент. Она четко осознавала, что долг ее перед самой собой – выяснить правду, какой бы уродской она ни оказалась.

– А что ты будешь делать с этой правдой, Наташ? – любопытствовала невольно вовлеченная в детали совершенно чужой для нее жизни Варя. – Может, лучше жить, как прежде, переждать, когда у него все пройдет? У тебя ребенок, семья…

– Не, – бурно отказывалась обманутая супруга, – если он начал, то уж не успокоится. А мне чего? Чего ждать-то? И с какой стати? Он-то не вспоминает, что у него ребенок, семья. Он делает, как ему хорошо. Устраивает себе праздник любви. Раз я ему не хороша для праздника, так и он мне больше не хорош. Пошел он знаешь куда! А то он загулы себе станет организовывать, а я время собственной жизни убивать почем зря. Десять лет потерплю ради семьи – что из меня станет? Уродина разморделая. Видела я таких терпил. Терпят-терпят, уродуются. Потом мужик все равно уходит, а они нюни только распускают: тяжело, предали, ах-ах, умираю. А надо было самой вовремя на хрен послать. И на душе веселее, и тонус бы не пропал.

Ну да, и Варя видела таких страдалиц, оплакивавших свою тяжкую долю, но не пытавшихся даже что-то изменить. Любовь и надежда сковывали бедных женщин по рукам и ногам. Но Натали к их числу явно не относилась. Она хоть и страдала, уже составила четкий план действий.

Первое: нужно было своими глазами убедиться, что муж действительно реально изменяет ей. Мало ли что? Вдруг эта баба просто главбух, например, с работы его? И он жене ничего не сказал только из страха пробудить ревность? Ну, и чтоб она не расстраивалась, что он ее в Прагу не берет. Смешно, конечно, такое предполагать, но – вдруг! Рубить сплеча ни в коем случае нельзя. Нужны неоспоримые факты.

Второе: если окажется, что он-таки изменяет, она в долгу не останется. И зря время, проведенное в Праге, тратить не станет. Раз уж пришлось деньги на билет потратить, найдет она себе тут же несколько достойных кандидатов. С помощью Вари, конечно.

От Вари требовалось составить список местных сайтов знакомств и помочь разместить там объявление о поиске спутника жизни для прекрасной русской женщины Наташи.

Общаясь с гостьей, Варя поняла главную тенденцию среди женского населения своей родины. Для себя она сформулировала ее так: «Судьбу теперь не ждут, не зовут, не подманивают вздохами. Ее догоняют, хватают и насилуют». Только так и никак иначе. В противном случае прокукуешь остаток дней с головой в навозе. И никому не станешь нужна. И сама в этом будешь виновата.

Варя, на какое-то время полностью подчинившаяся влиянию энергии Натали, нашла нужные сайты и разместила на них то, что требовалось. Произошло это буквально в течение первого часа пребывания гостьи в Варином доме.

– Может, подождем, пока все точно определится? Может, есть еще какой-никакой шанс, что он не изменяет тебе? – вяло сопротивлялась парализованная чужой волей Варя.

– Зря ждать – время терять! – решительно отвергла обманутая жена политику осторожного выжидания. – Не изменяет – и ладушки. Улечу через семь дней с легким сердцем. А если изменяет, то хоть не с пустыми руками полечу. Мне ж еще познакомиться надо успеть с людьми, пока я тут.

– Тоже правда, – соглашалась увлеченная силой натиска гостьи Варя.

И вот настал час мужества, или момент истины.

Наталья переоделась в купленную только что в Москве одежду, которую ее муж на ней, естественно, еще не видел, напялила жутковатый черный парик, накрасилась так, что наверняка родная мама долго бы всматривалась, прежде чем признала в ней собственное ненаглядное дитятко. Модный макияж – «смоки ай», морковная губная помада, такого же цвета румяна – замаскировали девушку капитально.

– Ну, пожелай мне удачи в бою! – бодро попрощалась отважная разведчица, спускаясь к ожидавшему ее у подъезда такси.

До отеля в принципе можно было и пешком дойти от Вариного дома, но Натали боялась заплутать с непривычки. Действовать-то надо было наверняка.

Она точно рассчитала время прибытия мужа в отель: прилет самолета, плюс паспортный контроль, плюс получение багажа, плюс дорога на такси от аэропорта до гостиницы. К этому часу Наталья сидела в роскошном помпезном холле отеля во всем великолепии своего «нью-лука». Она заказала эспрессо и бокал шампанского, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания многочисленных отельных лакеев. Сидит себе дама, попивает шампанское – и пусть сидит, оживляет интерьер.

Ну что сказать? Увы, она ни в чем не ошиблась. Ни в подсчетах времени своего «тайного свидания» с мужем, ни во всем остальном. Он вошел, она, как говорится, «вмиг узнала, вся обомлела, запылала». Потому как вошел он не один, а буквально в обнимку с лебледью. С томной такой бабенцией лет тридцати, клево одетой, уверенной в себе до наглости. А может, и не особо уверенной. Может, просто свежевлюбленной. У влюбленных на первых этапах встреч бывает такой излучающий силу видоз. Но как бы там ни было, ничего приятного Наташа при виде мужа с его любовницей не испытала, хотя сидела по-прежнему безукоризненно прямо, не дрогнувшей рукой держа бокал с дорогущим шампанским.

Кресло ее располагалось достаточно близко от стойки рецепции. Она слышала, как муж задает вопросы на своем псевдоанглийском о фитнес-центре, времени работы бассейна. В бассейн он собрался, орел степной! Потом он спросил насчет ужина – где тут поблизости можно красиво поесть, чтоб кухня национальная, и пиво хорошее, и обстановка… Парень-рецепционист тут же назвал ему ресторан. Несколько раз повторил. Две минуты ходьбы, сказал. Муж попросил зарезервировать столик через час, что и было немедленно исполнено.

«Через час!» – горестно подумала Наташа.

Она понимала, как эта парочка собиралась готовиться к ужину. Наверняка займутся любовным играми, а потом потащатся восполнять потраченные силы.

Парочка была настолько занята собой, что, конечно же, не обращала ни малейшего внимания на девушку с айпедом, сидящую неподалеку от них в уютном кресле. И Наташа спокойно зафотила эпизоды их регистрации в отеле. Просто чтобы потом, когда наступит неминуемый час расставания с изменником, у него не возникло лишних вопросов и дурацких претензий.

Когда парочка направилась к лифту, обманутая жена, не спеша расплатившись за горькое угощение, проследовала в тот самый ресторан, который был рекомендован ее мужу.

Вполне можно было и не заказывать столик: народу там находилось еще немного. Впрочем, время ужина должно было наступить чуть позже. Зачем она поперлась в это распрекрасное заведение, Наташа даже себя об этом не спрашивала. С одной стороны, и так все было ясно как дважды два. Можно было брать такси и возвращаться к Варе, чтобы рассматривать возможно появившиеся уже варианты на сайтах знакомств. С другой стороны, чего теперь терять? Надо было испить терпкую чашу истины до самого дна, чтобы решимость ее потом не оставила. Вот она и уселась, заказала себе одно большое темное пиво и национальное блюдо, называвшееся непонятно, но стоившее дороже всех остальных, значит, стоило того, чтобы познакомиться именно с ним.

В положенное время объявились э т и. Томные, усталые. Сделали, стало быть, свое дело, пришли новых сил набираться. Наташе очень хотелось заказать пару черных пив и вылить их на головы мужа и его любовницы. Одним резким движением. Вот будет сюрприз! А ей-то самой какой кайф!

Но обманутой жене стало просто лень затевать скандал. Из-за выпитого пива, наверное. Ну и оттого, что столько времени провела она в жутком напряжении. Ничего себе муж! Родной, типа, человек! Такое ей устроил! Она долго смотрела на него, буквально глаз не сводя. Но он даже не чувствовал. Утомился, видно, в номере. Ах да, еще же перелет… Тоже – испытание для организма. У него же такой нежный организм! Чуть только 37 и 5 на термометре – все, папа отходит в мир иной! Папа стонет, глаза закатывает, только что священника не зовет, чтоб в последний путь проводил. Но вопросы «как вы тут теперь без меня» звучали, было дело! А вот же, глянь-ка – эти самые вопросы его не заботят, когда он в любовном экстазе.

В общем, смотрела на него обманутая жена, смотрела и не понимала себя. Это вот с этим… она всерьез собиралась всю жизнь до гробовой доски прожить? Вот с таким пошлым предателем, у которого любовница ходит в ботфортах! И это к тому же летом! Это ж говорящий стиль! О многом повествующий. Вопиющая деталь! А он от восторга и гордости вообще, похоже, ослеп!

Она еще пофотила их на айпед, пока ей окончательно не надоело, съела свое дорогущее мясное блюдо, действительно вкусное невероятно, попросила вызвать такси и благополучно отбыла с места мужниного преступления. Ей все-все сделалось окончательно ясно и понятно.

Варя, невольно втянутая в бурное течение совершенно чужой ей жизни, с беспокойством ожидала свою гостью дома. Она на всякий случай купила в маленьком магазинчике рядом с домом, торгующем всякими копченостями, несколько сортов колбасы и ветчины, надеясь на то, что бесподобный запах деликатесов скрасит любой, даже самый траурный, вечер. В холодильнике стояло пиво и легкое южноморавское вино. Местный виноград гроздями свисал из огромной вазы. Абрикосы показывали свои бархатные оранжево-розовые бока в вазе поменьше. Расчет Вари был прост: буйство красок и запахов земных плодов не может не отвлечь внимания от горестных переживаний.

Вернувшись, Наташа с облегчением стянула парик и смыла наглый макияж. Она переоделась в уютную мягкую семейную пижаму, на которой изображены были пушистые мишутки с добрыми наивными глазками, круглыми ушками и мягкими пузиками.

Они уселись на закатном балконе.

– Что будешь пить? – спросила Варя. – Вино, пиво? К вину – фрукты, сыры. К пиву – колбасы. Выбирай.

– Вообще-то я пиво только что пила. И мясом объелась там, в ресторане. Фоток наделала – увидишь. Классный рестик, кстати. Можем завтра вместе сходить, я приглашаю. Давай вино!

За бокалом вина Наташа предоставила полный отчет о своих наблюдениях и продемонстрировала веселые картинки, не оставлявшие ни малейшего сомнения, что муж поехал в «командировку» не с главбухом. Главбухов обычно не трогают за коленки и не лезут им при всех за пазуху. В какой-то момент рассказа она все-таки всплакнула, но потом махнула рукой на печаль:

– У всех моих подруг мужья гуляют. На что можно было надеяться? Только вопрос времени. Хотя я почему-то надеялась. Думала, он не такой, я не такая. А все оказалось такое. Как у всех, среднестатистическое. У нас, по статистике, положено, чтоб мужики пускались во все тяжкие. А бабы чтоб за них боролись, жизни не жалея.

– Может, все-таки есть исключения? – думая о своем, спросила Варя.

– Может, и есть. Надежда умирает последней. Но – наверняка есть. Может, и мой благоверный остепенился бы. Вот дождался бы, как медовый месяц с этой… в ботфортах… пройдет, она потом бы стала его доставать, права качать, а он бы метался между домом и ее сиськами. И постепенно выбрал бы дом. Это если бы я была таким ангелочком и мишуткой, исправно раскрывающим свои безотказные объятья. Но я, знаешь, насмотрелась на то, что делается с нами, покорными судьбе телочками, когда у них мужья начинают ловить свой кайф, вот как мой сейчас, а они про это узнают и стараются изо всех сил все сохранить. А хранить-то уже нечего! Знаешь, что с ними делается?

– Очень хорошо себе представляю, Нат, – отозвалась Варя. – Мне пришлось пожить вместе с одним очень хорошим человеком по имени Василий. Врач-хирург. Веселый жизнелюб. Хорошо с ним было, радостно. Но он влюбчивым оказался. Причем никогда мне не врал. Так сразу и признавался, что влюбился, что это у него временно, надо только переждать, потому как любит он меня одну. От меня требовалось только уметь ждать, как никто другой.

– Фигасе! – изумилась Натка. – Прямо в открытую говорил, что влюбился?

– Ага. И в этом что-то такое беззащитное даже было. Во всяком случае, я себе так объясняла. В утешение. И даже думала, что он – хороший, честный, правильный. И что я должна, как бы это сказать, тянуться до его уровня. Он же не врет мне, он честно хочет быть со мной и честно влюбляется в других, потому что он просто такой. От природы.

– Дотянулась? – с живым интересом спросила гостья, – повысила уровень?

– Не смогла, ты знаешь. Такой конченой дурой себя никогда не чувствовала. Просто клушей стала. Ужинчики красивые готовила, гнездышко в образцовом порядке содержала, чтобы ему было приятно домой возвращаться, бедному, не в меня влюбленному. Даже о сексе не позволяла себе думать: надо же понимать человека, у него чувства! Ну, опомнилась потом. Разошлись. Даже друзьями остались. Друг из него отличный, кстати. Но второго такого варианта не вынесу. Одного горького опыта хватило.

– Вот и я о чем! Клуша – это ты еще мягко сказала! Из терпеливых покорных телочек получаются натуральные мясные коровы! Говяжьи туши! Правило без исключений. Или мне не попадались исключения. Так что, как в песне поется, «прости, что между нами выросла стена, я не могу любить кусок говна».

– В принципе, правильно, – кивнула Варя, – только все это по нервам очень бьет.

– Бьет, – согласилась Ната и вздохнула, – а тут ничего не поделать. Вся жизнь по нервам бьет. Надо смотреть вокруг, за что зацепиться, чтобы не потонуть. И выходы постоянно искать, прикидывать.

Легкая летняя тьма уже опустилась на прекрасный город. Небо распахивало свои бездны, подмигивая мириадами звезд. Ясное ночное небо словно сулило защиту. Там, в вышине, не было места горю и боли.

– Ничего, – задумчиво произнесла Наташа, – вынырну. И не такое переживала. Ты как? Не засыпаешь еще?

– Ни в одном глазу, – покачала головой Варя.

– Вот я тебе про первую любовь свою сейчас расскажу. Скучно не будет.

Зигфрид

Да, о скуке рядом с Наташей и речи не шло. История ее первой любви полностью подтверждала это впечатление от ее яркой личности.

Первая настоящая любовь случилась у нее на втором курсе института. То есть раньше она, конечно, влюблялась, но вот чтобы точно понимать, что любовь пришла, такого не было. Она даже до этого удивлялась себе: может, ей вообще не дана способность любить? Или, возможно, слухи о существовании какого-то особого чувства людей друг к другу сильно преувеличены стихами и романами. Однако потом уверилась: любовь существует.

Она в свое время поступила в свой нефтегазовый институт только потому, что, во-первых, ей было все равно, куда идти, а во-вторых, это учебное заведение находилось рядом с ее домом. Пять минут пешком – зачем еще что-то искать? Она училась легко, хорошо, особенно по математике, физике, химии. Литература, история – это все казалось потерей времени. Не понимала она, зачем это все. Почитать ведь можно и так, без всякого школьного предмета. Захочется – и почитаешь. А не захочется, зачем мозг насиловать? Смысл какой? Вот с техническими предметами все было так четко и логично, что вопросов не было. Она собиралась получить диплом и выйти замуж. Работать, конечно, пришлось бы, чтобы дома не сидеть целыми днями, чтобы людей видеть и жизнь чтобы шла. Но до этого было еще далеко. Поступила легко, сразу после школы. И училась без проблем. Парней вокруг было много, причем очень даже приличных парней. Времени впереди было предостаточно, чтобы основательно оглядеться и выбрать себе достойного партнера. И вот в начале второго курса заглянула Наташа на кафедру в поисках препода, который назначен был ее руководителем по курсовой работе. Препода не нашла, зато познакомилась с Зигфридом.

Она как увидела его, так и обалдела от невиданной мужской красоты. Высокий, крепкий, загорелый, синеглазый и светловолосый человек вызвал у нее единственную ассоциацию.

«Викинг!» – ахнула про себя девушка.

После секундного замешательства она нашла в себе силы спросить у викинга, не знает ли тот, когда должен быть Вандышев.

– Скоро будет, я сам его жду, – ответил красавец с легким акцентом.

За то время совместного ожидания профессора они и познакомились. Прекрасного незнакомца звали Зигфрид. Приехал он из Германии. Оказывается, он когда-то закончил этот самый институт, потом сразу остался в аспирантуре и защитил кандидатскую. За этот период ГДР уже влилась в ФРГ, он стал работать в фирме, связанной с добычей и транспортировкой газа, а теперь вот набралось много материалов, решил, почему бы не защитить докторскую, если есть такая возможность. Профессор Вандышев был его научным руководителем, когда кандидатскую готовил. Сейчас вот собирается по докторской с ним проконсультироваться.

– Ничего себе! – наивно поразилась Наташка, – вы же молодой еще. А уже докторская.

– А зачем тянуть? – вполне по-русски ответил Зигфрид. – Жизнь короткая. Надо все успевать.

– Точно, – согласилась девчонка, – только я ничего что-то не успеваю. Мне бы курсовую как-то соорудить.

– Главное, из Интернета ничего не скачивай. Вандышев не простит. Лучше сама делай, пусть не очень хорошо, но сама. Он тогда поможет. А заметит, что не свое ему принесла, прогонит.

– Да знаю я, – обреченно вздохнула Наташа, – уже наслышана. Вот и боюсь его как незнамо кого.

– А хочешь, я помогу тебе? – предложил викинг. – Я на три недели приехал. Могу в свободное время быть полезным.

– Хочу! Очень хочу! – просияла она.

И принялся Зигфрид весьма усердно помогать. Очень дельные советы давал, план подробный составил, даже со списком литературы помог. В течение двух недель они виделись каждый вечер. Без исключений. Наташа сгорала от безответной любви, но даже виду на подавала. Она старательно работала над курсовой. И над своей влюбленностью работала тоже, объясняя себе, что нечего тратить время на несбыточные мечты. Помимо рабочих бесед происходили у них и простые разговоры о том о сем. Ей о себе особо нечего было рассказывать: папа-мама, школа, экзамены, мечты. Мечты у нее тогда бродили в голове смешные: путешествовать по всему миру, а еще выйти замуж по сильной любви, чтоб до конца жизни вместе быть неразлучно, ну и родить детей побольше.

– Сколько? – пытался уточнить Зигфрид.

– Много, – смеялась Наташа, – откуда я знаю, сколько именно? Ну, сколько получится, хоть десять.

– Я тоже хочу много, – поддерживал ее стремление Зигфрид. – Я вот один у родителей, и это плохо.

– Я тоже одна, – вздыхала девушка, – скучно жить одной. Я своих столько просила, они никак. Жизнь, говорят, тяжелая. А она не такая уж тяжелая. Не знаю, чего они трусили.

– И я все детство мечтал о брате или сестре.

– И чего? У вас же все хорошо вроде было, лучше, чем у нас, – не понимала Наташа.

– Не знаю. Не могу понять. Они выстроили огромный дом. Просто огромный. И живут в нем одни. Я в другом городе работаю, редко приезжаю. Но они счастливы в этом доме. Исполнили свою мечту.

– Значит, им так правильно кажется, раз счастливы, – мудро подводила итог девушка.

– Наверное, да. Но у них еще другое. Сложный разговор. И ты можешь не понять.

– Почему это я могу не понять? Пока на ум не жаловалась.

– А для некоторых вещей нужен не столько ум, сколько личный опыт. Или большая способность к сочувствию. У нашего народа ужасный исторический опыт. Поэтому ты вряд ли поймешь. У вас своя точка зрения на историю, своя боль. Поэтому ты можешь воспринять все по-другому.

Наташа настаивала, а когда она настаивала, устоять не мог никто. И однажды вечером она услышала рассказ Зигфрида о собственных ощущениях его – человека, ни в чем не виноватого перед другими, но по рождению, по приговору истории несущего на себе бремя вины за свой народ.

Наташа, конечно, знала про войну, у нее дед воевал, и она гордилась жизнью деда и тем, что он не струсил, не спрятался, а с июля 1941-го по май 1945-го отстаивал их (всего народа) право жить на своей земле, говорить на своем языке и по-своему обустраивать жизнь. Она слышала о том, как молодые парни освобождали города своей родины и находили там не дома, а пепелища, не родных, а могильные холмы. И как они мечтали о мести немцам. А когда оказались в поверженной Германии, желание мести куда-то улетучилось.

– Почему, деда? – настойчиво выспрашивала Наташа. – Надо было им наподдать как следует. Чтоб знали.

– Лежачего бить – грязное дело, – неизменно отвечал дед.

И вот сейчас она слушала историю Зигфрида, человека, как выходило, из стана бывшего врага, хоть и родившегося много лет после войны, но все равно – от тех, кто был противником.

Зигфрид говорил о том, что вырос с ощущением стыда. Он с детства знал, какие чудовищные вещи творились в Европе по вине его страны. Все ли были преступниками? Все ли были виновны? В том-то и дело, что преступниками были далеко не все. В его семье, например, так получилось, что никто не воевал. Деду его просто несказанно повезло: умер в 1939-м от воспаления легких. А отец на фронт не попал по молодости лет. То есть лично на их семье нет преступлений. А вина есть. Потому что историческая вина ложится на весь народ. И жить с грузом этой вины очень и очень тяжело. Оправданий-то никаких быть не может тому, что изобрели и совершили тогда нацисты.

– Ты догадываешься, что это такое – думать обо всем своем народе как о носителе вины? – вглядывался в глаза девушки Зигфрид, пытаясь увидеть в них понимание.

– Я не знаю, – опускала глаза Наташа, по уши влюбленная и потому не смеющая судить.

– У нас был философ, Карл Ясперс, он написал целый трактат «Вопрос о вине». Тебе надо прочитать, я знаю, на русском это тоже есть. Мне в свое время очень помогло это чтение. Я как-то разобрался в себе. Я там очень хорошо запомнил про принцип «горе побежденным». Да, мы были побеждены. И справедливо, и правильно. Но что нам оставалось? Умирать всем? Это не выход. Значит, жить. И делать то, что требует победитель. А это бывает нестерпимо. И Ясперс первый призвал к тому, чтобы с достоинством взять на себя вину, осознать ее характер и не увиливать от личной ответственности. У немцев много времени ушло на то, чтобы вернуть себе чувство собственного достоинства. Не уверен, что оно полностью вернулось. И это больно.

Зигфрид снова внимательно посмотрел на девушку.

– Вот тебя не удивляет мое имя, конечно. Потому что для тебя оно обычное иностранное имя, правда? – спросил он.

– Нет. Не обычное, – сказала Наташа, – я как раз с самого начала, когда мы познакомились, подумала, что у тебя имя какое-то оперное, что ли. Не слышала в обычной жизни таких имен. Ну, часто встречались Дитрих, Ханс, Фридрих, Дитер, Мартин. А Зигфрид – это редкость.

– Ты молодец! Я не ожидал, – искренне восхитился собеседник, – все точно. Имя оперное. Вагнер. Но до всяких опер есть сказания немецкого народа «Песнь о Нибелунгах». В них – народная душа, доблесть. У каждого народа есть свои герои, о которых из поколения в поколения детям рассказывают. У нас Зигфрид. Он был сыном короля и с юных лет прославился красотой, благородством, прекрасным воспитанием, смелостью. Его считали украшением страны. Для него долг и честь были превыше всего. И потом Зигфрид победил нибелунгов, овладел их кладом, золотом Рейна. Но он – герой трагический. В юности он убил дракона. Кровь убитого дракона попала ему на руку, и он почувствовал, что кожа его словно покрывается броней. Тогда он решил, что должен весь искупаться в крови дракона, чтобы стать неуязвимым и непобедимым.

– Фу, – сказала Наташа, – ни за что бы не стала купаться в крови дракона.

– Даже если это сделало бы тебя сильнее всех людей? – удивился потомок нибелунгов Зигфрид.

– А я не хочу быть сильнее всех людей. Все равно когда-нибудь умирать придется. Чего всю жизнь в этой бронированной коже ходить? И потом – это же какая гадость – драконья кровь!

– Видишь! У каждого народа – свое. А я в детстве мечтал встретить дракона, вступить с ним в схватку и победить его.

– А почему он трагический, раз непобедимый? – задумалась девушка.

– Хороший вопрос. Очень правильный. Когда он купался в крови дракона, ему на спину между лопаток упал листочек с липы. И он не заметил этого. Но кровь дракона не попала на это место. Так что он был уязвим. И знал об этом. По наивности он рассказал об этом своей жене Кримхильде. А та поведала об этом Хагену. Она-то думала, что тем самым защищает своего любимого мужа, что Хаген будет страховать ее мужа со спины во время боя. А он только и мечтал убить Зигфрида. И у него это получилось. Кримхильда не знала, что Хаген на самом деле преданный вассал Гунтера, с которым у Зигфрида был конфликт. Хаген втерся к ней в доверие, она и мысли не допускала, что он такой жестокий и коварный. И зря. Верить никому нельзя. Язык надо всегда за зубами держать.

– Жаль, – сказала Наташа, – глупо как происходит. У каждого героя находится уязвимое место. У греков, помнишь, был Ахилл? И у него пятка была беззащитная. Так это его, когда он был младенцем, богиня купала в специальной воде, держа за пяточку. Это как-то мило. А кровь дракона… Бррр…

– Да! – обреченно кивнул Зигфрид. – Да! У нас – кровь дракона. Я только сейчас подумал: может быть, у народа судьба такая, что в основе всего нашего представления о силе плещется кровь дракона.

– Так тебя в честь него назвали? В честь вашего героя?

– Именно так. И ты не понимаешь, что в этом был своего рода вызов. Хотя даже ты почувствовала, что имя необычное.

– Про вызов понимаю, – не согласилась Наташа, – это как если бы у нас вдруг ребенка Ильей Муромцем назвали. Люди бы удивлялись.

– Ну, и у нас удивлялись. Потому что все эти истории с героическим немецким духом очень культивировались в нацистские времена, понимаешь. А отец счел необходимым именно так проявить собственное достоинство. И всегда внушал мне, что на нас вины нет, есть ответственность за то, чтобы подобного не повторилось. Он считал, что мы должны помнить о наших древних героях.

– Ну и ладно, – миролюбиво заметила Наташа, – пусть. Красивое имя. И сейчас уже вроде все успокоились. Вы давно уже в полном порядке.

– Так кажется со стороны, – печально ответил Зигфрид.

На следующий день он принес ей ту самую книгу Ясперса на русском языке, о которой упоминал в разговоре.

– Вот, прочитай.

– Мы же все обсудили, Зигфрид. Все же ясно и понятно. Зачем мне это читать? – спросила Наташа.

– Потому что я люблю тебя! – пылко воскликнул ее прекрасный герой. – Люблю! И хочу, чтобы мы поженились. И чтобы у нас были дети. Много. Сколько ты захочешь. И жили бы долго и счастливо. И чтобы ты меня понимала. А я буду стараться понимать тебя.

– Ты – ты сейчас… Ты правда это сказал? – не поверила своим ушам Наташа.

– Да! – последовал решительный ответ.

Наташа выхватила из его рук книгу Ясперса о политической ответственности Германии и прижала ее к груди как самую заветную добычу.

– Да! – выкрикнула она. – Да! Да! Да! Я буду читать твою книгу. Я буду понимать тебя. И жить всю жизнь с тобой – буду. И все остальное – да!

И были они счастливы как два первобытных человека. Вообще ни о чем не думали, смеялись и радовались, говорили, как кто из них влюбился (оказалось, что оба – с первого взгляда), как долго боялись даже надеяться…

До Зигфрида у Наташи было несколько влюбленностей. Со всеми вытекающими последствиями, то есть с близостью и все такое. И то, что принято было называть отношениями, ее как-то не особо впечатляло. Ожидания были всегда прекраснее их торопливого и малоэстетичного осуществления. Она даже как-то смирилась с этим, решив, что прекрасные стороны секса придуманы сказочниками и лучше ничего не ждать.

Когда у них с Зигфридом все произошло, оказалось, что близость может быть прекрасной, гораздо даже прекраснее любой мечты о ней. Зигфрид думал о своей возлюбленной, стремился сделать ее счастливой, не спешил, был нежен, внимателен и великолепен в своей нежности.

Потом он улетел, они каждый день общались, скучали неимоверно. Она начала учить немецкий. Он вернулся через месяц, и она уже могла кое-как говорить с ним на его языке. В тот приезд Зигфрид сделал ей официальное предложение. Родные не возражали.

– Германия – культурная страна, пусть едет, – разрешил дед, – а если что – мы в обиду не дадим.

Свадьбу решили сыграть летом, после Наташиной сессии. Как раз у Зигфрида в мае должна была состояться защита докторской. А потом и погуляют. Наташа почему-то очень боялась говорить подругам о грядущем невероятном счастье. Ей страшно было спугнуть свою удачу. Она решила, что когда вернется осенью из Германии с кольцом на пальце, тогда и расскажет всем, какая радость с ней приключилась.

У Зигфрида, как и у легендарного немецкого героя, чье имя он носил, имелась генетическая тяга к подвигам. Но какие подвиги можно совершать в наше время, когда драконов всех перебили давным-давно? Однако – было бы желание, а возможности для геройства найдутся всегда. Зигфрид с юности увлекался альпинизмом. В покорении горных вершин он видел огромный смысл. Так укреплял он свой дух и свое человеческое достоинство. Наташа никогда не общалась с альпинистами и никогда не была в настоящих горах. Видела горные вершины, отдыхая у моря, любовалась, но что такое горы, представляла себе плохо. Она совсем не боялась за любимого: он был сильным, умным, рассудительным. Он столько гор уже покорил! Что с ним может случиться? И к тому же Зигфрид пообещал (хотя она его об этом даже не просила), что после свадьбы он берет на себя полную ответственность за свою семью, то есть за нее, Наташу, за их будущих детей, поэтому этим восхождением он завершит занятия альпинизмом. Наташа даже расстроилась за него:

– Зачем завершать? Если тебе нравятся горы, ты же вполне можешь продолжать. Я только рада буду, что тебе хорошо.

Зигфрид растроганно засмеялся:

– Ты просто не представляешь себе всю степень риска, любимая. И хорошо, что не представляешь. Впрочем, тебе не придется за меня волноваться. Мы всегда будем рядом.

В общем, все было совсем-совсем готово. Язык она освоила и говорила бесстрашно, хоть и с небольшими грамматическими ошибками (падежи в немецком не легче, чем в русском, для иностранца), но вполне чисто, почти без акцента. Виза невесты, билет, чемодан с нарядами для торжественных встреч с родственниками жениха. Они договорились, что Зигфрид встретит ее в аэропорту.

– Если получится, я еще позвоню накануне, но может и не получиться, не волнуйся, – заранее предупредил любимый.

Он не позвонил. Она не волновалась. Полетела ранним, утренним рейсом. У него там было еще на два часа меньше, не до звонков.

Наташа летела в самолете, закрыв глаза. Она не спала, нет, все время полета она представляла себе их скорую встречу: его прекрасное лицо, его улыбку, распахнутые для объятия руки…

Она удивительно быстро прошла паспортный контроль, получила свой багаж, устремилась к выходу, чтобы быстрее, быстрее обняться со своим ненаглядным.

Зигфрид ее не встречал. Сначала она даже не встревожилась, решила, что жених опаздывает, и приготовилась спокойно ждать. Но тут взгляд ее упал на высокого пожилого человека, держащего в руках плакатик с ее именем и фамилией. «Не смог встретить, прислал таксиста», – так думала Наташа, подбегая к встречающему ее немцу.

– Здравствуйте! Это я! Вы меня встречаете! – радостно обратилась она к шоферу на немецком.

– Наташа! – воскликнул человек. – Ах, Наташа!

Девушке показалось, что она слышит голос Зигфрида. И вообще… Встречающий был очень похож на ее жениха – и ростом, и всем обликом. Только волосы седые.

– Вы – папа Зигфрида, верно? – догадалась она.

– Да, это так. Поедем, девочка.

– А Зигфрид? Где он? Он здоров? – спрашивала Наташа, стараясь успеть за быстро шагающим к парковке будущим свекром.

– Сейчас приедем домой, и ты все узнаешь, – ответил отец.

Что-то кольнуло ее в сердце. Чуть-чуть.

– Зигфрид заболел, да? – спросила она снова, но ответа не дождалась. Может быть, отец не услышал ее вопрос?

Машина быстро и почти бесшумно мчалась, приближаясь к отчему дому ее любимого. Скоро все само откроется. Надо спокойно ехать и молчать, раз ей не отвечают. Она стала смотреть по сторонам на домики, садики, газончики. Красиво все выглядело, ухоженно, добротно. Но все-таки гораздо приятнее было бы ехать мимо всей этой красоты с Зигфридом.

Они подъехали к большой эффектной вилле с садом дивной красоты. Ворота сами собой открылись, пропуская хозяйское авто.

Наташа вышла, ожидая, что вот теперь уж наверняка к ней выйдет Зигфрид. Даже если болен, все равно вый дет. Он такой. Упрямый и сильный.

Но Зигфрид не вышел. На пороге дома появилась статная женщина с измученным лицом, невероятно похожая на Наташиного жениха. Ясно, что мама. Отец с матерью провели ее в дом, усадили за огромный стол в гостиной и только тогда сообщили все. Зигфрида больше не было на этом свете. Он перестал существовать. Разбился в горах уже на спуске с вершины, почти перед самым завершением своего заключительного путешествия в горы.

– Он много раз говорил, что это его последнее восхождение. Оно и стало последним, – повторяла несчастная мать.

Она не плакала. Глаза ее лихорадочно блестели, губы потрескались. Но голос почти не прерывался. Только говорила она очень медленно, словно переводя дух перед каждым словом.

– Мы не стали тебе сообщать заранее. Думали, так лучше. Зигфрид очень любил тебя и уважал. Мы одобряли его выбор. И сейчас… Нам хотелось, чтобы ты подольше побыла в неведении. Каждый день неведения – это лишнее время твоего безоблачного счастья. Как бы ты летела к нам, если бы знала, что летишь не на встречу с женихом, а на его похороны? – объяснял их молчание отец.

Наверное, они были по-своему правы. Выдержка их железная поражала. Правда, Наташа тоже не плакала. Она, конечно, верила тому, что рассказывали ей родители Зигфрида. Понимала, что сын их действительно разбился в горах. Понимала, верила… И – не понимала и не верила! Единственное, что она осознавала как данность: они не поженятся с Зигфридом. И больше никогда не увидятся. Никогда-никогда. Если только в ее снах. Но разве это считается? Кстати, она не была уверена, что, если бы ей сообщили о гибели жениха, когда она была еще дома, в Москве, у нее хватило бы сил прилететь сюда. Мало того. Даже если бы Лутц (так звали отца Зигфрида) сказал ей о трагедии в аэропорту, она вряд ли нашла бы в себе силы ехать в их дом. Скорее всего, тут же поменяла бы обратный билет и улетела домой, к своим. Дома легче зализывать раны. Стены помогают, воздух помогает, все вокруг словно окутывает тебя в незримый кокон, смягчая удар.

Так что – правильно они все рассчитали. Если смотреть с точки зрения красоты траурной церемонии, людской молвы и былинной мощи страстей. Похороны состоялись на следующий день. Наряд для Наташи был уже готов. Вместо белого платья с белой кисейной фатой – черный костюм по фигуре и маленькая шляпка-таблетка с густой черной вуалью. Родители позаботились обо всем.

Наташа очень жалела, что ей пришлось увидеть Зигфрида в гробу. Ей было бы гораздо легче не помнить его бездыханное тело, его почти до неузнаваемости загримированное лицо с незнакомым выражением бесполезной непреклонности. Лучше бы она думала о нем как о живом, просто уехавшем далеко-далеко. Но взглянуть пришлось. На долю секунды. Она наклонилась и сделала вид, что поцеловала Зигфрида в лоб. Только сделала вид. Ей совсем не хотелось прикасаться губами к этому гриму для мертвецов, которым они покрыли всю его кожу. И еще: он весь был пропитан каким-то странным запахом, не противным, но не живым, химическим, который хотелось поскорее забыть навсегда, как одну из примет ужаса.

На прощание с Зигфридом собралось очень много людей. Все подходили к ней, выражали свое соболезнование. Наташа кивала, радуясь, что несостоявшаяся ее свекровь позаботилась о густой вуали, что никто не может видеть ее лицо, глаза, губы. Только общие очертания. И этого вполне достаточно для жадно любопытных глаз.

Потом тело кремировали, все попрощались и разъехались по домам. Даже поминок не устроили, как это в России полагается. В тихом безжизненном доме они уселись за пустой огромный стол в громадной столовой. И все. Тогда Наташе, несмотря на ошеломление и ощущение, что она никак не может проснуться, находясь в самом эпицентре ночного кошмара, пришло в голову рассказать, как прощаются с ушедшими в мир иной у нее на родине. Они недавно хоронили дальнего родственника, так что она была в курсе всех деталей. Кутья, блины, красная икра (черную тоже можно, но она очень дорогая, а красная – в самый раз), водка. И пить нужно не чокаясь. И говорить о покойнике. Вспоминать, какой он был. И произносить: «Пусть земля будет пухом» и «Вечная память». Родители слушали с интересом. Видно было, что они цепляются за любую возможность смягчить свое горе.

– Хотите, я испеку блины? – предложила Наташа.

– А я съезжу в русский магазин за икрой и водкой! – подхватил Лутц.

– А я на стол накрою, – взялась за дело Бруна.

Через час они уже сидели на кухне перед горкой блинов и поминали Зигфрида по русскому обычаю.

– Я прошу тебя, оставайся у нас навсегда, будь нашей дочкой. Мы все бумаги оформим: вид на жительство и прочее… Нам пойдут навстречу. Это особый случай. Будешь жить с нами, мы все оставим тебе, – упрашивал Наташу Лутц.

– Зигфрид очень любил тебя. И я всегда мечтала о дочке, – подхватывала Бруна, – оставайся с нами. Ты не пожалеешь. Тебе будет хорошо, увидишь.

Наташа и мысли не допускала, что останется жить в их доме. Она бы тут, у них, никогда не выкарабкалась из своего горя. Это ей стало понятно с первых часов пребывания там. Но и уехать сразу она не смогла. Уж очень жаль ей делалось этих несчастных родителей. В память о Зигфриде, ради него продержалась она достаточно долго, больше трех недель, рядом с ними. И это было незабываемое время! Несколько вечеров подряд Лутц и Бруна просили Наташу испечь блины. Им очень понравились поминки, то облегчение, которое им приносил алкоголь, и разговоры о детстве сына. Очень пышно, с разнообразными деликатесами и изысканными винами отметили девять дней. И потом Наташа велела передохнуть. Потому что, по всем приметам, после девяти дней немного легчает, отпускает чуть-чуть.

– Будем отвлекаться иначе, – сказала она, лихорадочно стараясь что-то придумать.

А Лутц и Бруна придумали для Наташи сюрприз. Они постучались к ней в ее спальню, когда она уже переоделась в ночнушку и готовилась улечься спать, и вручили непонятную коробку, перевязанную красивой ленточкой.

– Вот, – сказал Лутц, – это чтобы тебе не было грустно в кровати одной. Развлекись.

Бруна приветливо улыбалась, кивая тому, что произносил супруг.

– Это отличная штука, мы самую дорогую выбрали, – подбадривающе произнесла она.

Оставшись одна, Наташа открыла красивую подарочную коробку и глазам своим не поверила: в ней оказался мужской… ну, как это помягче сказать… член! Пенис, культурно выражаясь. Совершенно натуральный, как живой. Ей даже смотреть на это было неприятно. Как издевательство какое-то. Она поначалу никак не могла понять людей, которые невесте погибшего сына дарят такую штуку. Вот у них дома такое даже в голову никому бы не пришло. Все-таки существуют какие-то границы. Мы же не животные. У нас есть душа. И наша любовь – она другая, чем у животных. Во всяком случае, так принято считать. Разве, потеряв так жестоко и несправедливо любимого человека, она о его причиндалах тоскует? Ей души его не хватает, тепла! Наташа разглядела штуковину, поняла, что это какой-то многофункциональный вибратор, и снова оскорбилась. Неужели ей теперь вот этим надо довольствоваться?

Она встала перед зеркалом, скинула рубашку и посмотрела на свое молодое стройное тело, словно у него спрашивая, возможно ли ей обрести настоящее счастье, будет ли у нее любовь, нежность, страсть? Родятся ли дети? Что ее ждет вообще-то?

– Все будет, – обещало тело, – убери эту ерунду с глаз долой. Еще чего выдумали!

Полночи Наташа не спала, пытаясь разобраться в мотивах такого подарка. Потом решила, что никакого желания оскорбить или даже унизить ее не было у несчастных родителей Зигфрида. Они действительно искренне хотели ее развлечь! Видимо, эта догадка оказалась верной, потому что как раз после нее она и заснула крепким девичьим сном.

Утром девушка вернула коробку Лутцу.

– Это не живое. Мне нужен Зигфрид, а не это. Любовь, а не механика, – стараясь быть любезной, проговорила Наташа.

– Я понимаю, – вздохнул несчастный отец. – Это холодное, да?

– Да. Холодное. Не живое, – нетерпеливо повторила девушка, желавшая скорее избавиться от подарка.

Оставшееся время они куда-то ездили, смотрели достопримечательности, ходили по магазинам. Родители стремились накупить Наташе кучу дорогущей одежды, всякие бессмысленные вещи, которые могли бы подарить радость, если бы был жив человек, к которому она так стремилась.

Приглядываясь к немецкой жизни, Наташа убеждалась в том, что нравы и привычки их народов имеют ряд серьезных несходств. Например, в доме у Бруны и Лутца был бассейн. А она как раз обожала плавать. По утрам перед завтраком она проплывала раз десять туда и обратно и выходила из воды бодрая и полная сил. Однажды к ней присоединилась и Бруна. Она подошла к бортику в халате, скинула его и оказалась совершенно голой. Наташа потупила взор.

– Ты зря в купальнике плаваешь. Зачем? Гораздо приятнее так, – спокойно произнесла хозяйка дома, спускаясь по ступеням в воду.

И тут показался Лутц. Тоже совершенно голый! Спокойный такой. Как будто так и надо! Плюх в бассейн! И поплыл.

Ничего себе развратники, подумала тогда Наташа.

– Ты стесняешься? – спросила ее потом Бруна.

– Да, – ответила девушка, – у нас так не принято. Я не смогу.

– Хочешь, мы тоже будем плавать в купальниках? – участливо предложила мать Зигфрида.

– Вы делайте, как вы привыкли. А я буду – как я, – сказала тогда Наташа.

Но родители с тех пор при ней голышом не плавали.

То, что это был никакой не разврат, Наташа поняла, когда они ездили по всяким курортным местечкам, останавливались в отелях на водах. И всегда немцы плавали голышом. И никто не краснел, не стыдился, не убегал в ужасе. Такие традиции. Они проще относились к своим телам, без смущения. Наташа, обогащенная опытом путешествий, понимала теперь, что и тот странный подарок сделан был от души и чистого сердца, с искренним желанием доставить удовольствие. Ну, разные мы в этом, что поделаешь!

Перед ее отлетом домой супруги торжественно показали свои завещания. По ним выходило, что тот из них, кто покинет этот мир первым, оставляет все имущество живому партнеру. А после смерти этого одинокого человека все, чем они владели при жизни, достанется ей, Наташе.

– Да мне не надо! – отказывалась она. – Зачем вы?

– А больше некому, – отвечали Лутц и Бруна, – и нам радостно сознавать, что все достанется тебе. Нам жаль, что ты решила уехать. Но это можно понять. И все же – навещай нас.

– Конечно! Обязательно, – обещала Наташа, – и ничего мне не надо, никакого имущества. Зачем?

Она с тех пор вот уже десять лет навещает этих одиноких людей в годовщину гибели их сына. Всегда одна. Мужу она ничего не рассказала о своей первой любви. Чего ради рассказывать? Это умерло и похоронено, глубоко-глубоко. И в институте никто так и не узнал о ее несостоявшейся свадьбе. Хорошо, что она тогда решила сообщить все задним числом. Как чувствовала. Знают о той беде только пятеро: Наташа и родители с обеих сторон.

К окончанию института она вышла замуж за этого своего нынешнего красавца. Он долго ее добивался, просто проходу не давал. Обещал вечную любовь. И она поверила. А ведь много было ухажеров, много других возможностей. Но этот был так убедителен! Сама в итоге увлеклась. И сама себе сказала: вот с ним и буду вместе – на всю оставшуюся жизнь. И вот оно как оказалось в итоге.

– А может, еще простишь? Может, он и не уйдет, когда ты ему о своем решении скажешь? – предположила Варя.

– Нет. Не прощу. И с ним не останусь. Кому как, а по мне, предательство – самая мерзкая штука. Вранье и предательство. Даже думать о нем не могу как о человеке. Все. Чужой и чужой. Отрезало. Ты бы видела эту картинку там, в ресторане, тогда бы и вопросов мне таких не задавала. Это же невозможно пережить. Вон Анна Каренина: просто так, из-за подозрений, что мать Вронского хочет его на ком-то там женить, что он ее разлюбил, занервничала до того, что под поезд бросилась. А мы теперь что? Железные? Мы даже в обмороки падать разучились. Сдерживаем эмоции. Так и эмоций вообще не останется. Никаких. А он пусть знает, что за все в жизни придется отвечать. И что любая ложь всплывет. Дерьмо не тонет. Именно поэтому оно и оказывается вечно на виду. Это тоже надо учитывать.

Славянские истории

– А скажи, Зигфрид тебе снился потом? – с интересом спросила Варя.

– Много раз.

– И как? Хорошо или плохо? Просто я как-то слышала, что если хорошо снится покойник, значит, нет у него обиды на того, кому он снится. А если что-то плохое во сне, значит, сердится он на что-то.

– Не на что ему на меня сердиться, – покачала головой Наташа. – Приходил в снах, да… Знаешь, первый сон был очень яркий. Это еще там, у них в доме. Недели через две после его гибели. Мне приснилось, что я стою перед огромным, не обхватить, дубом. Я в старинной одежде, волосы по плечам. И вижу его, Зигфрида. Он в кольчуге, с мечом. Ну, примерно как наш Илья Муромец из «Трех богатырей» в Третьяковке. То есть – лицом Зигфрид, а одет как русский богатырь. И у него с меча кровь стекает. Прямо ручьем. И я ему говорю:

– Так ты жив! Какое счастье!

А он мне широко так улыбается.

Я ему:

– А что это за кровь? Ты ранен?

– Нет, – отвечает, – это кровь дракона. Я только что победил дракона. Пойдем, выкупаемся в его крови. Никто нас не сможет победить тогда.

А я, представь, ему отвечаю:

– Да, обязательно выкупайся в этой драконьей крови! А я послежу, чтобы тебе на спину не упал листок липы.

Потом смотрю: а мы же не под липой вовсе, а под дубом. И думаю: ну правильно! Это же т о т, древний, Зигфрид под липой дракона убил. А мой – тут, под дубом!

– И как? – поторопила ее Варя, – выкупался он?

– Да! Только я не видела сам процесс. Хотя и следила за листочками, чтоб на него не упали. Сам он как-то наклонился к земле. Там, видно, лежал этот дракон. А я смотрела наверх, на крону дуба. Он потом встал передо мной, светлый, красивый, как в жизни, и говорит, что теперь моя очередь, мне теперь надо вымазываться этой кровью. Я ему говорю:

– А по тебе не видно, что ты это сделал.

Он отвечает:

– Так это и не должно быть заметно. Свою силу чувствую только я.

И, представь, Варь я, хоть и во сне, но думаю: ну его, этого дракона. Мало ли во что я внутри себя превращусь, если свяжусь с его кровью. Мне еще детей рожать. Так прямо и подумала! И Зигфрид говорит:

– Я вижу, тебе не хочется это делать, верно?

Я кивнула.

– Ну и правильно. Из двоих кто-то должен быть сильным, а кто-то слабым. Сильный защитит слабого. Ты – под моей защитой всегда. Запомни! – это он мне так сказал. По-немецки. Хотя в обычной жизни мы чаще всего на русском общались.

Я его еще спросила:

– Ты не уйдешь больше?

А он ответил:

– Даже если ты меня не сможешь видеть, я буду рядом. Ничего не бойся. Будь счастливой.

Я хотела ему сказать, что смогу быть счастливой только рядом с ним, но он куда-то делся. Ну, и потом я проснулась. И очень расстроилась, что это был сон. Так мне с ним хорошо было! И всегда он мне по-доброму снится. По-доброму и к добру. Правда, последние полгода ни разу не приходил. Вот интересно, эти сны – только игра моего воображения или правда он откуда-то приходит?

– Наверное, все же приходит откуда-то. Случаются же вещие сны. Их кто-то нам посылает, – отозвалась Варя.

– Но чаще всякая чепуха в голове мельтешит, это уже родной мозг обрывки дневных впечатлений прокручивает, – задумчиво заговорила Наташа. – Хотя я вот вспомнила, что пару месяцев назад мне приснилось, как я иду по Староконюшенному мимо школы. Там школа такая старинная стоит, дореволюционная еще, я все время этим зданием любуюсь. И вот иду я там, а навстречу мне мой муж с девушкой. Идет, обнимает ее. На улице – никого! Только я и они. И он уже почти ко мне подошел, а меня все равно не видит, смотрит сквозь меня. Я его окликнула, а он идет себе, целует ту. Словно я человек-невидимка. Такой гадостный сон. Я даже вскрикнула. И проснулась. И муж проснулся. Я только тогда и поняла, что это всего лишь сон. Рассказала ему. Он меня еще по головке гладил. Утешал. «Успокойся, малышка», – говорил. А ведь это мне предупреждение было!

– А вот зачем эти предупреждения, интересно? Мы же все равно им не верим. «Это сон, это во сне». Утешаемся. И стараемся забыть поскорее, – недоумевала Варя.

– Может, чтоб удар смягчить. Сама не понимаю. Но одно чувствую: вот сейчас бы я в крови того дракона искупалась. С ног до головы. Чтобы ничегошеньки не чувствовать, стать непробиваемой на веки вечные. Понимаешь?

– Да. Очень хорошо понимаю.

– А почему ты меня про сны спросила? – встрепенулась вдруг Наташа.

– Я сейчас одну балладу с чешского перевожу. Просто для себя, из любви к искусству. Сердце радуется. До того красивая! И тоже, как ты говорила: у каждого народа свое. Вроде мы и похожи, и языки родственные, а все равно – есть такие различия, в которых душа народа раскрывается, и любишь эту душу, и видишь, какая она прекрасная, иная, чем наша, и при этом родная. Хочешь, расскажу? На твою историю похоже.

– Расскажи, – попросила Наташа.

– «Свадебные рубашки» – так называется баллада, – начала Варя. – Девушка плачет и молится перед иконой Богоматери: «Господи! Где мой батюшка? Уже на могилке его травка растет! Господи! Где моя матушка? Там лежит, возле батюшки, сестры тоже нет, брат убит на войне. Был у меня, несчастной, милый, жизнь бы отдала за него, но он отправился в чужие края и до сих пор не вернулся. Собирался в дальние края, утешал меня, слезы утирал, говорил, чтобы я лен посеяла, а пока лен растет, вспоминала бы его каждый день, через год сделала бы изо льна нити, через два – из нитей соткала бы полотно, а на третий год рубашки бы ему и себе сшила-вышила. И когда рубашки будут готовы, можно будет сплести мне свадебный веночек.

И вот – рубашки уже готовы, вышиты, сложены, уже скоро цветочки завянут на моем свадебном веночке, а о милом моем – ни слуху, ни духу, три года – ни одной весточки, жив ли, здоров ли, только Боженька о том знает!

Дева Мария, Ты одна можешь помочь мне! Верни мне милого из чужих краев, единственного моего, ненаглядного, верни мне милого! А если нет, то лучше забери мою жизнь: она мне и так без него не мила! Пресвятая Дева Мария! Пожалей меня, помоги!»

И только она так помолилась, как образ на стене ожил, словно кивнул. Девушка вскрикнула испуганно. А тут и лампадка, что едва горела, вспыхнула и погасла. Может быть, от сквозняка? Или это – злое знамение?

Вдруг послышались звуки шагов и в окошко постучали: тук-тук-тук!

– Спишь, мое сердечко, или бдишь? Это я, твой милый, здесь! Помнишь ли еще меня или другой в твоем сердце?

– Ах, мой милый! Я только о тебе и думаю! И сейчас о тебе молилась!

– Ну, оставь теперь молитвы, выходи, пойдем, пойдем, проводишь меня: месяц как раз освещает дорогу, по которой я пришел за своей невестой!

– О господи! – вздохнула Наташа, подливая в свой бокал вина. – Испокон веков у всех одно и то же! Ждем их, ждем, а потом они возвращаются!

«Они» Наташа произнесла с особой, загадочно-жуткой интонацией.

– Тебе дальше рассказывать или скучно стало? – взглянула на нее Варя.

– Не скучно. Грустно мне стало. Себя узнала. Рассказывай дальше, пожалуйста, Варь.

– Слушай и не перебивай, раз не скучно.

Девушка говорит жениху:

– Ах, боже правый! Что ты такое говоришь! Куда бы мы шли сейчас ночью! Ветер воет, пусто вокруг, подожди, когда утро настанет!

– День – ночь, ночь – день? Какая разница? – отвечает жених. – Пойдем сейчас. Днем мне сон веки смыкает. Пойдем, пока петухи не проснулись, я должен с тобой навек соединиться. Не медли, выходи, уже на рассвете ты будешь моей супругой!

Ах, как была ночь глубока!

Светил лишь месяц с высока,

И тихо, пусто все вокруг,

Лишь ветра вой и рядом друг…

Отправились они в путь: жених впереди, она за ним. И вдруг по всей деревне собаки завыли, как по покойнику.

– Какая дивная ночь, – говорит жених, – в это время мертвые встают из гроба, ты ничего не боишься, милая моя?

– Чего же мне бояться? Ты со мной. А око Божье надо мной. Скажи мне, милый, живы ли твои отец и мать и рады ли будут нашей свадьбе?

– Не спрашивай, не спрашивай, милая, иди скорее за мной, все сама увидишь. А что это у тебя в правой руке?

– Это мой молитвенник.

– Выбрось его прочь! Эти молитвы тяжелее, чем могильная плита. Выбрось! Легче будет поспевать за мной!

Взял жених из рук ее книжку, выбросил, и разом миновали они десять миль! А дорога-то шла по скалам, по чаще лесной, где дикие звери выли, словно предупреждали о скором несчастье.

А жениху хоть бы что! Он вперед, она за ним, по камням, скалам, белые ножки ее разбиваются о камни, кровь на них остается.

– Дивная ночь, ясная, – снова говорит жених, – в это время мертвые с живыми встречаются, ты ничего не боишься, милая моя?

– Чего же мне бояться? Ты со мной, а рука Господа надо мной, скажи мне, мой милый, а готов ли твой домик, чиста ли светличка, весела ли? И близко ли от дома костел?

– Не спрашивай, не спрашивай, милая, скоро все сама увидишь, иди скорее, время бежит, а дорога еще дальняя. А что у тебя за поясом?

– Это мои чётки.

– Ха, эти чётки, как кольцо змеи вокруг тебя! Они дышать тебе не дают, выбрось их прочь, мы спешим!

Схватил он четки, выбросил, и одолели они сразу двадцать миль.

А дорога шла низиной, через воды, луга, и жабы кричали в болоте, как по покойнику.

А жених все бежит вперед и вперед, а она уже еле поспевает за ним, осока режет ее бедные ножки, и трава на всем пути окрашена ее кровью.

– Дивная ночь, ясная, – произносит жених, – в это время живые спешат к гробу, ты ничего не боишься, милая моя?

– Ах, не боюсь, ведь ты со мной, а воля Божья надо мной. Дай только отдохнуть чуть-чуть, дыхание ослабло, ноги дрожат, в сердце словно ножи вонзились!

– Поспеши, девочка моя, ведь скоро мы уже там будем! Гости ждут, ждет угощение, а время летит, как стрела. А что у тебя там на шее за веревочка? И что на той веревочке?

– Это крестик от моей матушки.

– Ха-ха! Это проклятое золото, углы у креста острые, колют тебя, выбрось его, полетишь, словно птица.

Сорвал он крестик с ее шеи и выбросил, и одолели они одним махом тридцать миль!

И вот перед ними на широкой равнине высится строение с высокими окнами и башня с колоколом над крышей.

– Вот мы и пришли, милая моя! Ничего не видишь?

– Ах, боже! Это же костел!

– Нет, не костел, это мое владение!

– Твое владение? Это кладбище и ряд крестов?

– Это не кресты, это мой сад! А ну-ка, милая моя, давай-ка, прыгай через ту стену!

– О нет! Оставь меня! Жуток и ужасен твой взгляд, дыхание твое как яд, а сердце словно твердый лед!

– Не бойся ничего, милая моя, у меня весело, всего много! И мяса достаточно, хоть и без крови. Но сегодня впервые будет иначе! А что у тебя в узелке, милая моя?

– Рубашки, которые я сшила.

– Нам больше двух и не нужно: одна тебе, другая мне.

Он взял у нее узелок и с хохотом бросил его на могилу за оградой.

– Ничего не бойся, смотри на меня и прыгай за узлом через забор, – велел он невесте.

– Но ты же всю эту тяжкую дорогу бежал передо мной, прыгни и сейчас первым, – отвечала ему она.

Жених перескочил через ограду, не думая о предательстве с ее стороны. Перескочил, а девушки снаружи не видать, только белая ее одежда мелькнула неподалеку. Бежит она, надеется укрыться в убежище.

Увидела маленький домик с низенькой дверкой, скользнула туда, закрыла дверь на запор, огляделась: комнатка, как клеть, без окон, лунный свет сквозь щели пробивается. И видит она, в центре, на дощатом помосте – мертвец. А снаружи звуки раздаются: целый полк могильных тварей собрался, шумят, стучат, песни страшные воют. Тут в дверь раздался страшный стук, друг ее кричит снаружи: «Поднимайся, умерший, открой мне затвор!»

И мертвый открыл глаза, поднял голову, огляделся…

– Боже Святый, помоги! Не отдай меня дьявольской силе! А ты, мертвый, ляг и не вставай! Пошли тебе Господь Бог вечный покой! – взмолилась девушка.

Тогда мертвый положил голову и закрыл глаза, как раньше.

Но снова раздался страшный стук в дверь, еще громче кричит ее друг:

– Поднимайся, мертвец, отодвинь засов!

И от этого стука, от этого голоса мертвый снова поднимается и разворачивает свое тело к двери.

– Господи Иисусе Христе, Спаситель душ! Смилуйся надо мной! – молится девушка. А мертвому велит: – А ты, мертвец, не вставай, лежи, да поможет тебе Господь Бог, и мне тоже!

И мертвец снова лег и вытянулся, как прежде.

Но снова снаружи: бух-бух-бух! У девушки в глазах потемнело и в ушах зазвенело!

– Вставай, мертвец, и отдай мне ту, живую!

Ах, беда, беда ей, несчастной! Покойник встает в третий раз и огромные свои мутные глаза поворачивает в сторону полумертвой от страха девушки.

– Дева Мария! Не покидай меня! И Сына своего моли обо мне! Негодно я Тебе молилась, прости мне мои прегрешения! Мария, Матерь Божия, освободи меня от злой силы!

И вдруг совсем рядом раздался крик петуха, а за ним словно целая дружина петухов закукарекала.

Тут мертвый, как стоял, так и повалился наземь, а снаружи воцарилась тишина: ни криков, ни топота. И злого ее друга не слыхать.

Утром люди пришли на литургию и остолбенели в ужасе: наверху пустой гроб, в покойницкой дрожащая девушка, а на каждой могиле лоскут от новых свадебных рубашек!

Хорошо ты, девушка, сделала, что о Боге думала, а злого друга отвергла. Иначе с телом твоим белым, прекрасным сталось бы то же, что с теми рубашками![1]

– Такая вот баллада! – заключила Варя. – Мне после твоей истории жутко захотелось тебе рассказать.

– Прямо Гоголь, – заметила Наташа, – похоже чем-то на «Вия», да?

– А я все про Жуковского думаю. Хотя, конечно, есть какое-то сходство и с «Вием». Но помнишь «Светлану»?

– Еще как помню! Мы еще с Зигфридом о ней говорили. Он мне показывал на немецком стихи, их поэта. Жуковский его перевел, русский колорит добавил. Получилась «Светлана». Бюргер фамилия поэта, вроде так. Мы вместе сидели, сравнивали. Точно! Похожая история с твоей. Только у Светланы все это был сон. Просто такой страшный сон. И все. Проснулась – и ура! А в этой чешской истории – все как в жизни.

Наташа вздохнула.

– Ну прямо! Как в жизни! – засмеялась Варя. – Ага! Шестьдесят миль в целом пробежали за несколько часов. И мертвец прямо за ней пришел! И тот труп, у которого она пряталась, прямо так и вставал! Реальность зашкаливает, нечего сказать.

– Ну да. Не все реальность, – согласилась печально Наташа. – Но, знаешь, иногда я думала, что вот ожил бы Зигфрид, позвал, пошла бы за ним, куда скажет. И это моя реальность. А, кстати, интересно: как девушка из баллады назад добиралась? Там же про сон ничего не говорится. Все реально: люди пришли на службу утром, увидели, удивились. Что с девушкой-то потом стало?

– Ну, это мистика такая. Чешские истории сплошь и рядом из мистики состоят. Такой народ. Уютный-уютный. А когда очень уютно живется, почему-то сочиняются всякие жути. Но я тебе в прозе пересказала, а в стихах это непередаваемо красиво.

– Да, – подтвердила Наташа, – у каждого народа свое. У немцев – своя жуть, у нас своя, у чехов – вон как, оказывается. Но Прага вообще – город, я смотрю, такой… С жутковатинкой. За каждым углом свои покойники с косами.

– Один Кафка чего стоит, – подтвердила Варя, – тут, кстати, его музей неподалеку.

– Надо сходить. Для полного счастья, – меланхолически заметила Наташа.

– А представь, я вдруг чего-то вспомнила, – встрепенулась Варя, – про Жуковского заговорили – и вспомнила: имя Светлана-то придуманное. Чисто русское и придуманное Востоковым, филолог такой был и литератор двести лет тому назад. А потом Жуковский как балладу «Светлана» назвал, так и постепенно стали к имени привыкать.

– Интересная вещь, однако, – филология, – зевнула Наташа.

– Идем спать! Отоспимся, завтра будет новый день, пусть плохое старое останется в прошлом, – утешительно проговорила Варя.

– Оно и останется. Завтра женихов буду выбирать, – решительно поднялась Наташа.

Город давно спал. Небо зыбко колыхалось, сияя звездами, как кисейный полог над люлькой младенца.

Варя долго еще не могла уснуть. Думала о Наташе, о странной ее судьбе и характере. Варя давно уже поняла, что народные сказания могут поведать все о характере народа и отдельных людей, принадлежащих к определенному народу. Все истории складывались веками, ходили от дома к дому, от деревни к деревне. Им верили, их передавали друг другу, узнавая себя и своих близких в их героях. Поэтому, чтобы понять народ, надо знать его сказки.

«Так просто? – спросила себя Варя. – Наверное, просто. Только не надо никому. Не осталось у людей желания понять чужую душу. Хоть человека, который рядом, хоть народа, у которого язык так близок к твоему…»

Наш героический характер

Она вздохнула и стала думать о русском характере. Вот взять Наташу. Характер у нее героический. Сильная и полная жизни. Не может быть, чтобы не было о такой силе и красоте наших сказаний.

И вдруг ее осенило: что тут думать! Это же Наташа! Купеческая дочь из «Жениха» Пушкина! И имена даже совпали! Вот он, характер! И вот он, русский экшен: «Три дня купеческая дочь Наташа пропадала…» Все, конечно, встревожились, она вернулась, оказывается, в лесу заблудилась. Погрустила, потом отошла, зажила, как раньше…

Вот в наше время паника бы поднялась, если бы девушка исчезла! Хотя… Они там наверняка тоже паниковали, но дело ж не в том. Не стал бы Пушкин всю балладу рассказывать только о том, как было страшно Наташиным родным. Короче, вернулась девушка, погрустила, отошла, стала, как прежде, сидеть с подружками на завалинке. И вот однажды промчались мимо лошади, а в повозке такой красавец лихой. И как глянул на Наташу своим хищным глазом! Оценил, значит, ее красоту. А потом и сватов к ней заслал. Те хвалили жениха, обещали богатство и ласку. А Наташа и говорит, что согласна, устроим, мол, помолвку при всем честном народе. Собрались, значит. Там жених, тут Наташа. Гости, то да се. И вдруг невеста начинает рассказывать свой сон. Что вот заблудилась она во сне, увидела в лесу избушку, во сне, опять же. Зашла, спряталась за печкой, а тут входят добры молодцы и девицу-красавицу за собой ведут… И жениху явно не хочется слушать этот ее рассказ. Он все прерывает ее, прерывает. Типа – ну мало ли что во сне привидится… И все к добру… Наташа доходит до того места, когда злодей рубит девице руку. А жених говорит, мол, это вообще ерунда какая-то.

Она глядит ему в лицо.

«А это с чьей руки кольцо?»

Ну, после этого, естественно, злодея вяжут, судят и казнят. Так Наташа и победила разбойника. В одиночку.

«Женщина-разоблачительница, женщина-победительница – это про нас, – думала Варя, – самый что ни на есть типический образ. И почему же мы всегда со всем самым важным должны справляться одни? Где наши заступники? Хотя у той чешской девушки с женихом-мертвецом тоже никаких заступников не наблюдалось, кроме, конечно, небесных».

Что ж это делается-то! – поразилась она своему открытию.

И, уже совсем засыпая, вспомнила почему-то про Муху-цокотуху. Нашелся же у той защитник, да еще какой! Отважный, боевой, с саблей! Спас и женился потом. Не все так страшно и безысходно. Не все, не все, не все…

Поиски вариантов

На следующий день проснулись они поздно. Первая после пробуждения Варина мысль была о Марусе. Мысль эта почему-то тревожила. Какой-то страх, связанный с самой близкой подругой, неотступно беспокоил.

«Что там у нее происходит? Надо позвонить, узнать», – сказала себе Варя.

И в ту же минуту поняла, откуда пришел к ней этот страх. Все ясно: дело не в Марусе. Это Наташин рассказ о Зигфриде навеял. Марусин муж, как и Зигфрид, с ранней юности увлекается альпинизмом. Не может долго оставаться дома, побудет-поживет обычной жизнью, а потом словно лихорадка им овладевает: в горы! Он еще перед свадьбой Марусю предупредил об этой своей особенности. Просил понять и принять его таким, какой он есть. Маруся и приняла. И только сейчас Варе стало понятно, как мучительно дается ее подруге ожидание. С горами не шутят. Вот как у Наташи случилось. Это ведь с каждым может? Или не с каждым? Почему так? И что делать? Может быть, все же позвонить скорее Марусе и предупредить? Сказать ей про Зигфрида. И чтобы мужа больше в горы не пускала.

«Глупые девчонские мысли», – тут же определила Варя. В чем смысл звонка будет?

– Марусь, а Марусь! Ты знаешь, тут у меня знакомая гостит. Так вот. У нее жених в горах разбился. Насмерть. Не пускай своего. А то вдруг тоже разобьется! В горах опасно, учти!

Хороший такой дружеский сигнал, поддержит на все сто. И главное, такое для Маруси открытие сделает: в горах опасно, люди гибнут. И так подруга после этого успокоится! Пойдет к мужу и скажет: «Все, дорогой, больше ни-ни. Мне Варя сейчас позвонила и сказала, как это оно бывает с альпинистами. В общем, больше не пойдешь. Ты семье нужен живым».

«Какую же силу духа надо иметь, чтобы терпеливо и безропотно ждать, когда муж снова и снова отправляется в горы? – думала Варя, открывая для себя новые грани Марусиного характера. – А если рассудить, что она может сделать? Не пустить? Но как не отпустишь взрослого человека, который давным-давно выбрал именно такой путь и способ жизни? Он, зная себя, предупредил заранее. Однако как за него не тревожиться? Марусе многие завидуют: семья, дети, налаженная жизнь, сама красавица. А если хоть на секунду представить, что она думает, когда остается одна, что чувствует, какая тревога ее съедает!»

Варя удивилась себе: казалось бы, ближе нет у нее человека, чем Маруся, но только сейчас она по-настоящему, через свой страх, ощутила глубину переживаний подруги. И ведь ничем не поможешь! Ни слова нельзя сказать, иначе только хуже можно сделать. Как же поступить?

«А никак, – ответила себе Варя, – просто быть с ней рядом. Чтоб она знала, что не одна. А она и так не одна. И я и так рядом. Значит – что? Все в порядке? С добрым утром? Жизнь продолжается. А пока это так, лучше, чтоб текла она без страха, во всей своей яркой и ясной красе».

Завтракать не хотелось, вчера на ночь съели столько ветчин и колбас, что даже думать о еде не могли. Только кофе, ничего больше!

– Ну что, – нетерпеливо спросила Натали, – заглянем на сайтики? Посмотрим, кто к нам в сети попался?

– Ты думаешь, все так быстро произойдет? – усомнилась Варя.

– А почему нет? Я такую фотку разместила! И ты все так классно описала! Обязательно кто-то да отзовется. Главное, отсечь лишнее. Времени-то у меня в обрез.

Варя, уже не удивляясь победительной уверенности своей гостьи, полезла в Интернет смотреть их совместный улов. Надо же! Желающих познакомиться с Наташей оказалось немало. Они вместе рассматривали фотки, Варя переводила тексты. Наталья вглядывалась, давая четкие и однозначные определения:

– Ну-ка, ну-ка. Что пишет? Мечтает о любви, найти свою половинку, тын-тын-дын, работы временно нет, пишет роман. Прощай, писатель.

– А может, встретиться? Смотри, хорошенький какой. Улыбка, глазки, – сомневалась Варя.

– Нет. Барахло. Всю жизнь будет свой роман писать. И не допишет ни при каких условиях. Их много, а я одна, да и времени совсем нет на рассусоливания. В корзину его! – решительно отвергала Наташа.

– А этот, смотри: разведен, двое детей с женой остались, небольшой бизнес… – начинала Варя переводить данные следующего кандидата.

– Ну, погулял, значит, не по-детски. Двое детей с женой. Зачем мне такое счастье? Мне и своего хватит, да только поделиться не с кем. В корзине ему самое место, – делала заключение гостья.

– Подожди, смотри, у него домик с садиком. Симпатичный домик, глянь только. И садик ухоженный. Значит, работящий человек, – жалела отца двоих детей Варя.

– Человек, может, и работящий, но на фиг надо. И садик его, и домик мне зачем? Будет сидеть в своем садике, как курица на насесте. И время от времени еще на романтические встречи отлетать.

– Смотри, ты так всех сейчас забракуешь, – предупреждала Варя.

– Все может быть. Не исключено. Я знаю, кого ищу. Мне нужен рыцарь. Без страха и упрека, – подтверждала Наташа, – а не просто так время зря терять. У меня сейчас не тот период в жизни.

– Ну, знаешь, с рыцарями сейчас повсюду туго. А здесь… Не уверена. Они все практичные. И небогатые, учти. К тому же вряд ли рыцарь будет размещать объявления на сайте знакомств.

– Да это я понимаю. И уверена даже, что на русскую из Москвы клюют специфические люди. Или искатели приключений, или искатели денег. Мы ж теперь богатенькие в глазах всего мира. Но вдруг? Что-то же делать надо? Я себя знаю. Мне нужно какое-то утешение. И я его ищу. Иначе можно с ума сойти. Очень хочется вернуться в тот отель, где муж с этой развлекаются, и хорошенько их удивить. Но я же не могу себе этого позволить.

– А почему? – удивилась Варя. – Раз уж ты решила расстаться, так пойди и сломай им кайф.

– Почему? – на секунду задумалась Наташа. – Почему? Ну, во-первых, это ниже моего достоинства. А во-вторых, интересно, насколько подлым может быть человек, которому я доверяла. Вот он мне с утра пораньше эсэмэску прислал: «Как вы там, мои любимые? Целую. Скучаю». Видишь? «Яжеотец». Все как у людей.

– А ты что? Ответила?

– Конечно. Спросила: «Как погода в твоем Стерлитамаке? Не мерзнешь?» Он ответил, что погода хорошая, но уже хочется домой.

– Может, и правда по семье заскучал? – хмыкнула Варя.

– Не исключено. Но – поздно.

Наташа рассказывала про переписку с мужем, разглядывая при этом фото откликнувшихся на ее призыв кавалеров.

– О! Смотри! Как тебе этот? – вдруг оживилась она.

Варя глянула и удивилась выбору Наташи, решила, что та шутит. Высокий подтянутый седой человек приветливо улыбался избраннице.

– Наташ, но он же… Но ему… Сколько лет?

– Шестьдесят три! – с гордостью произнесла девушка. – Шестьдесят три! И прочитай, пожалуйста, что он о себе пишет.

Варя быстро пробежала глазами короткий текст и рассмеялась:

– Не думаю, что он тебе подойдет. Слушай: зовут его Франтишек (сокращенно – Франта), он вдовец. Взрослый сын живет в Мюнхене с собственной семьей. Франтишек честный. Смотри, что пишет: «У меня проблемы с эрекцией. Возможно, от долгого одиночества». Тебя устроит жених с такими проблемами, Наташ? Да, он, кстати, имеет какой-то бизнес, у него квартира в Праге и загородный дом. Любит путешествовать. Считает, что нужно увидеться и лично все обсудить. И, кстати, говорит по-русски!

– Меня все устраивает! – решительно определила Наташа.

– И проблемы с эрекцией?

– Особенно они! Мне, знаешь, сейчас не до того. Ему нужна нежность, мне тоже нужна нежность. Выглядит, кстати, классно. На наши сорок пять. У меня отец моложе, а поставить рядом – Франтишек лет на десять младше покажется.

– Вот он еще пишет, что детей больше не хочет. Ему нужна спокойная жизнь для себя и своей спутницы, – продолжила Варя.

– И что? Я тоже детей больше не хочу. Хотела когда-то. Но пропало желание. Во всех смыслах – пропало желание: и делать их не хочу, и растить, зная, как тошно им придется в этом поганом мире. В общем, надо назначать встречу, а там разберемся.

– Уверена?

– Более чем!

Франтишек

Свидание назначили на пять вечера, сразу после окончания рабочего дня, как определила Варя. Франтишек предложил пойти в тот самый ресторан, где вчера Наташа наблюдала за парой влюбленных. Видимо, популярный тут у них ресторан. В итоге договорились встретиться на Карловом мосту, немного прогуляться, а там спонтанно решить, куда заглянуть на ужин.

Быстрота и натиск – эти свойства гостьи захватывали Варю, заставляли думать о том, что ее совсем не касалось.

«Неужели еще несколько дней назад я с трудом могла себе представить, кто она вообще такая, эта «подруга» из «книги лиц»?» – спрашивала себя Варя, оставшись в одиночестве.

Ей так хотелось подумать о своем, о грядущих переменах в ее собственной жизни, но Наташа, сама того не подозревая, просто по свойству своей неугомонной натуры, наполняла собой все.

Она вернулась со своего первого свидания не поздно, около девяти вечера. Притащила с собой бутылку лучшего шампанского:

– Вот, сама купила. Тебе. Франта предлагал заплатить, но я отказалась. Дружба дружбой, но табачок врозь.

Девушки опять уселись на балконе, Наташа принялась рассказывать о новом знакомом.

– Как он тебе? Неужели понравился? – с интересом спросила Варя.

– Очень! Сошлись характерами, представь. Я его сразу узнала там, на мосту. Издалека. И он меня. Рукой стал мне махать. У него улыбка замечательная. И по-русски говорит прекрасно. Хотя я попросила его учить меня чешскому. Чешский – легкий язык. Я уже много чего понимаю.

– Ну, ты с твоими темпами выучишь в два счета, не сомневаюсь, – согласилась Варя. – А откуда он так хорошо русский знает? Его поколение в школах русский учило, но из-под палки. Не хотели. Сейчас многие жалеют, представь. Нужный язык тут теперь. И туристов полно, и бизнес совместный…

– Он учился в Москве, ты только представь, как совпало! В МАИ! У него диплом московского вуза!

– Это что-то меняет, кроме того, что он язык знает?

– Это все меняет. Он о нас не стереотипами мыслит, он изнутри понимает. И плюсы, и минусы. Знаешь, что он мне рассказал? Он, когда учился, был в нашу девушку влюблен, даже жениться на ней собирался.

– Скажи еще, что ее Наташа звали, – засмеялась Варя.

– Нет, не Наташа! Надя ее звали. А что? – встрепенулась рассказчица.

– Ничего, ничего, рассказывай дальше. Просто совпадения, как в сказке, я бы не удивилась, если бы и Наташа…

– Да какая разница? Наташа, Надя, Катя… Короче, она училась на два курса младше. Он закончил, уехал к себе работать. А ей хотелось доучиться, диплом получить. Ее родители настаивали. Он приезжал. Она даже к нему один раз приезжала. Но случилось так, что они оба друг друга не дождались. Два года все-таки! Долго. Обычное дело. За ней начал парень ухаживать. Он тут девушку встретил. Думал, ничего серьезного, а девушка забеременела. И та его Надя, представь, забеременела тоже! Жизнь их так друг от друга и оттащила. Они чуть ли не в один день написали прощальные письма с признаниями. И больше не встречались. Видишь, как! Любили, любили, а потом – раз! И все! Попались, как лисички в капкан! Он женился на этой своей, которая забеременела, и честно оттрубил срок. Сына вырастил. При ней был, когда она заболела. А сейчас вот вдовец.

– Давно вдовец?

– Уже четвертый год. Он мне сказал, что я ему напомнила ту его Надю. Чисто внешне, на фото.

– Может, он каждой, кого на сайте найдет, такое говорит? Откуда нам знать? – предположила Варя.

– Все может быть. Но он другое впечатление производит. Он открытый. Сказал, что на сайте только-только зарегистрировался, это же можно проверить, правда? Ему друг какой-то похвастался, что подругу нашел там. И он решил попробовать. И сразу увидел меня.

Наташа остановилась, задумалась и продолжила:

– В чужую душу не заглянешь. Куда мне! Но первое впечатление хорошее.

– А что с эрекцией? Может, он специально так тонко подманивает разочарованных барышень, а?

– Не думаю. Хотя этот вопрос мы обсудили. Я ему сказала, что у меня тоже «с эрекцией» хуже некуда. Никого не хочу и думать об этом не могу. Рассказала ему все про свою ситуацию.

– А он? Не испугался?

– Смеялся. Сказал, что я решительная. И что он меня понимает. Если, мол, один раз обманут, то потом еще и еще раз обман повторится. Я тоже так считаю.

За время их почти четырехчасовой встречи они друг другу о многом успели поведать. Франтишек рассказал, как внезапно и неожиданно стал обладателем бизнеса и солидной недвижимости. Оказывается, до конца сороковых годов его предки владели в Праге доходными домами, получали немалые деньги за ренту квартир. И еще имелась у семьи большая типография, в которой печатались книги и даже известные газеты. Когда к власти пришли коммунисты, с собственностью пришлось навеки распрощаться. Франта родился уже после этого и никогда не знал, что такое богатство, солидные доходы. Предки его порой сокрушались, горестно качая головами: так ли, мол, мы бы жили, если бы… Все это произносилось очень редко, тихим шепотом, в отсутствие чужих. И кто бы мог подумать, что все отнятое вернется когда-то в семью! Нет, о таком даже не помышляли. А судьба вот как решила: произошла «бархатная революция», сменился общественный строй, и в стране произвели реституцию, то есть вернули владельцам или их наследникам то, что незаконно когда-то забрали. Так отец Франтишка стал владельцем нескольких красивейших домов в центре Праги. И типография вернулась, с усовершенствованным оборудованием, кстати говоря. Отец к тому времени начал уже болеть, передал все сыну. Тот оставил свою работу инженера и целиком посвятил себя семейному бизнесу.

Наташа сокрушалась, что у них в стране никакую реституцию не провели и вряд ли проведут. Мало кто остался с тех давних пор. И документы мало у кого сохранились. Да и желания возвращать награбленное не наблюдается. А то, может, и у них в семье нашлись бы свои сокровища. Что-то такое старшие когда-то говорили про прадеда-купца и дома в Замоскворечье.

Так они гуляли, гуляли и забрели в очень уютный ресторанчик. Пили пиво, ели копченые ребра.

– Сто лет ребра не ел и еще сто лет не буду, – смеялся Франта, – вредно для здоровья, говорят. Но по такому случаю…

– Вкусно же! Ужасно вкусно! Но часто нельзя, – соглашалась Наташа.

Договорились назавтра встретиться снова.

Наташа считала, что ей невероятно повезло. Хотя, конечно, кто ищет, тот всегда найдет, но она-то искала совсем мало и нашла очень быстро. Впрочем, подобное с ней случалось нередко. Она даже нашла объяснение своему везению. Ну, просто она всегда четко знала, чего хочет. Мечтать – это хорошо и приятно. Но что это даст? Надо уметь ставить перед собой конкретные цели. И устремляться к ним по прямой. Самым коротким путем. К тому же – должна ведь быть награда за все ее страдания? Конечно, должна. И пусть потом будет что будет. А раз в данный момент хорошо, то вот уже и счастье! Хотя бы на несколько дней, но счастье и приятные воспоминания о прогулках по прекрасному городу в компании с заинтересованным в тебе человеком.

Встречи «жениха и невесты» продолжались. Через пару дней Франта повез Наташу в свой загородный дом. Они гуляли по лесу и вдоль речки и все говорили, говорили. Обо всем на свете. Наташа, конечно, рассказала о своей первой любви. О крушении своих надежд. О том, как она дала себе слово никогда не мечтать и просто радоваться каждому дню жизни. Франта рассказал о встрече со своей первой любовью.

Он давно хотел ее найти, но женщину, вышедшую замуж и сменившую фамилию, найти бывает нелегко. Тем более в чужой стране. В итоге нашла его она. Приехала по турпутевке в Прагу и попросила гида помочь. Она-то знала имя, фамилию, даже дату рождения не забыла. Оказывается, таких просьб работники турфирм получают немало. То друзей по переписке отыскивают, то даже бывших женихов и невест, а бывает, и отцов взрослых уже детей.

Франтишку позвонили на домашний телефон, которым он уже давно практически не пользовался: мобильник заменил его полностью. Он чудом оказался дома, подошел, услышал знакомый голос… Радости было! Побежал на свидание, как мальчишка, сломя голову. Договорились встретиться в холле ее отеля. Влетел в отель, оглядывается: нет ее пока. Решил, что опаздывает. Ну, женщины, как обычно. Сел в кресло, приготовился ждать. А с соседнего кресла пожилая дама ему улыбается:

– Франта, милый, я тебя сразу узнала. А ты меня нет?

Он чуть не заплакал. Забыл, что столько времени прошло. Еле-еле разглядел какие-то былые черты. Что-то прежнее проскальзывало в улыбке. Остальное – совершенно чужое. Тоненькая была, девочка ведь совсем. Но годы взяли свое. Сорок лет пролетело как сон! Для своих лет она прекрасно выглядела, кстати. Элегантная, подтянутая. Но – не та. Не Она, о которой он все прошедшие годы вспоминал как о мечте по ушедшей юности.

Что ж! Прогулялись, поговорили. Он уже овдовел тогда, ее муж – жив и в полном здравии. Двое детей, мальчик и девочка, внуки уже. Ни к чему не обязывающая встреча. Но лучше б ее не было. Какой-то визит вежливости. К чему, ради чего? Лучше лелеять воспоминания о прошлом, чем, встречаясь, осознавать быстротечность жизни и неумолимость времени.

Наташа так хорошо все это понимала! Она часто думала, что в безвозвратной потере Зигфрида есть для нее какой-то источник силы, что ли. Допустим, жили бы они, старели, ссорились, менялись. Или вдруг, мало ли что бывает, он бы изменил, они разошлись. И что хранилось бы в ее памяти? Только боль и отвращение к собственному прошлому. Как вот сейчас с мужем. У нее не получалось теперь вспомнить ничего хорошего из их прошлой жизни, все перекрывало последнее ощущение подлого предательства. Воспоминания же о Зигфриде воодушевляли ее. Было, было в ее жизни что-то настоящее, неизменно прекрасное! Было! И осталось в сердце навсегда. Теперь даже боль от потери ушла, а чудо той любви греет душу, стоит только назвать заветное имя.

За день до Наташиного возвращения в Москву между ней и Франтой состоялся решающий разговор о будущем. Франта ничего не хотел откладывать в долгий ящик. Жизнь не бесконечна. И хотя семейные гены, особенно по мужской линии, у них сильны (отец его, к примеру, жив и вполне дееспособен, а дед прожил более ста лет), но тянуть нечего. Ему не хочется потерять странным образом обретенную женщину своей мечты, как уже когда-то случилось с ним в юности. Согласится ли Наташа переехать к нему в Прагу, стать его женой? Все заботы ее он возьмет на себя. Еще он, будучи человеком дела, предупредил, что в случае его смерти типография и доходные дома отойдут его сыну, что вполне естественно, не правда ли? Это семейное достояние, чудом возвращенное в семью, оно и должно в семье остаться. Но квартира в Праге и загородный дом, а также его денежные накопления, конечно же, перейдут к его вдове. То есть достанутся ей, Наташе.

И тут Наташа испугалась так, как тогда, когда услышала весть о гибели своего жениха. Она разрыдалась, повторяя, что ничего ей не нужно. Она не пропадет. Ей нужен человек, а не то, что от него останется. Она не хочет больше потерь!

– Я в тебе не ошибся? Ведь правда? – улыбался ее словам Франта. – А то ведь я старый дурак. Меня легко обвести вокруг пальца. Особенно такой, как ты – молодой, прекрасной, полной сил. Скажи, что ты решила? Согласна ли?

– Я вернусь и сразу подам на развод, – пообещала Наташа, – после развода прилечу к тебе. И тогда мы снова об этом поговорим. А то вдруг ты за это время повстречаешь еще кого-нибудь на своем сайте? И я окажусь третьей лишней?

– А ты не обратила внимание, что я удалил свой профиль с сайта? Посмотри, не найдешь меня там. Зачем? Я искал подругу, пару себе. И нашел. Мне никто не нужен.

Они боялись верить друг другу. И верили, и надеялись.

В последний вечер перед отлетом они с Варей опять сидели на балкончике и говорили, говорили… Конечно же, о Наташе, о ее планах и целях. Забавно, что за все время своего гостевания она ни разу не поинтересовалась Вариными делами, планами, обстоятельствами. Наташу настолько переполняла энергия любви и интереса к собственной жизни, что все окружающие только и могли, что вовлечься в круговорот ее бурлящей силы. Или успеть отскочить, если повезет. Однако бесспорное Наташино обаяние завораживало. Варя, зная, что это их прощальный вечер, расслабилась и даже вполне получала удовольствие от Наташиных планов и задумок.

– Так ты что? Точно, стопроцентно решила разводиться? Уверена, что не передумаешь?

– Разводиться буду точно! И совсем не из-за Франты, как ты понимаешь. Я же тебе уже говорила: предателей прощать нельзя. И обсуждать с ними ничего нельзя. А мне придется. У нас ребенок общий. И муж мой, уверена, раз оказался лживым дерьмом, еще себя и тут проявит. Может начать судиться, с кем ребенок останется. И все такое прочее. Хорошо, что я сюда слетала, задокументировала, так сказать. Будет хоть что показать на суде, если что. У моих подруг все мужья гуляют. «Ходоки» это называется. И эти дуры терпят. Типа – он же родной! Он же мой! А этот «онжеродной» в любой момент ее кинет, если другая баба посильней окажется и перетянет его к себе. Пошло такое родство знаешь куда?.. Вот смотри, сейчас проведем следственный эксперимент. Хочешь?

– Какой эксперимент? – заинтересовалась Варя.

– Сейчас эсэмэску ему пошлю. Пусть подергается. Не все ж ему тут мне послания отщелкивать: «Люблю, скучаю, жди». Сейчас он получит ход конем, смотри!

Наташа быстро отстукала сообщение и показала текст Варе:

«Родной мой! Я без тебя не могу. Взяла билет в Стерлитамак. Завтра прилечу. Встречай. Лялька у мамы».

Варя засмеялась.

– Ну чё? Отправляю? Устрою ему паническую атаку? Так, чтобы не до эрекции стало, а?

– Давай, – поддержала Варя, – посмотрим, что будет.

Ответ не заставил себя долго ждать. Изменник в панике позвонил. Видимо, пальцы тряслись, не одолел эсэмэску написать.

– Зачем лететь? – полушепотом заговорил он, не называя жену по имени. – Зачем? Я же послезавтра возвращаюсь! У тебя билет на руках?

– Взяла билет, – со всхлипом проговорила обманутая жена.

– Сдай! – лаконично велел муж.

– Ты не хочешь меня видеть? А сам пишешь все время «соскучился», – закапризничала Наташа.

– Сдай! – послышался приказ.

Видимо, любимая женщина находилась неподалеку, и он не мог себе позволить пространных рассуждений.

– А я прилечу! – радостно сообщила женушка.

– У меня роуминг! Деньги слетают! Сдай билет! – возопил муж, все еще стараясь обходиться безличными оборотами, чтобы не волновать свою спутницу сексуальной жизни.

– Тогда скажи: «Натусик, пупсик, я тебя обожаю, женушка моя!» – потребовала Наташа дурашливо-капризным голоском.

– Что за ерунда!

– Ты не скучал, – всхлипнула воительница, – ты даже не можешь такую ерунду сказать! Натусик-пупсик-я-тебя-обожаю-женушка-моя. Тебе трудно, да?

– Сейчас, – ответил муж. – Я тут на переговорах, но… Сейчас.

Он явно отбегал на солидное расстояние, чтобы женщина-вамп ничего не смогла услышать.

– Натусик! Пупсик! Я тебя обожаю, женушка моя! – произнес он наконец в полный голос. – Довольна? Сдай билет. Не дури. Я скоро буду. Я тоже скучаю. Но работаю я не ради себя, а ради нас всех.

– Спасибо тебе, милый! Только не уставай слишком сильно. Ты нам нужен живой-здоровый.

– Сдай билет, Наташ, – устало попросил муж.

– Договорились. Сдам. Только ты помни: твои девочки по тебе соскучились.

– Я помню. До скорого. Целую.

– И я тебя целую, дорогой, у-му, у-му, у-му!!!

– Слышала? – обратилась Наташа к Варе, закончив разговор с предателем.

– Ага, – кивнула та.

– И чего мне жалеть?

Похоже, жалеть действительно было нечего. Оставалось только позавидовать Наташиной решительности.

– С таким оставаться, это как на вулкане жить, который вот-вот извергаться начнет. Мне уже задницу припекать станет, а я жалеть возьмусь: куда ж мне от него! С ним так тепленько! Я ж без него замерзну! – продолжила Наташа свои рассуждения.

Варя мысленно пообещала себе брать со своей гостьи пример. То есть вспоминать о ней, когда надо будет принимать жизненно важные решения.

В аэропорт Наташу, конечно же, собрался провожать Франтишек. Варя сослалась на то, что у нее с утра полно всяких неотложных дел, поэтому дома ее не будет. Дверь, уходя, можно просто захлопнуть.

– Ты уж не обижайся, но дела не ждут, – извинилась она перед гостьей.

– О чем ты говоришь! Я тебе и так незнамо как благодарна. Я добра не забываю. Глядишь, и я когда-нибудь пригожусь, – отвечала Наташа.

Они так хорошо попрощались перед сном, но когда Варя, уже облаченная в пижаму, собиралась забраться под одеяло, к ней постучалась Наташа вся в слезах:

– Я тут подумала… А вдруг у меня такая карма… Ну, программа такая: всех терять?

Она казалась не на шутку испуганной.

– Но все же живы. Чего ты? И все ты сама решаешь. Успокойся! – пыталась утешить ее Варя, – к тому же мужа ты пока не потеряла. Он же ни о чем не догадывается. И карма здесь при чем?

– Я не о муже. Мужа нет. Я решение приняла. Тут все. Дверь закрылась.

– И чего тогда?

– Я о Франтишке. Мне его жалко. За него боюсь!

– Влюбилась? – поняла Варя.

– Не знаю. Не знаю! Может быть. Просто не хочу, чтобы с ним что-то плохое случилось.

– Ничего и не случится. Завтра увидишь его. Все сделаешь по-своему. Главное, не представляй себе всякие ужасы.

Наташа утерла слезы.

– Толку от этого чуть, ты права, Варь. Просто страшно стало чего-то. А какой смысл бояться? Только хуже делается.

Она быстро успокоилась. И слезы ее были, как грибной дождик, капельки сквозь солнышко. Чмокнула подругу в щеку и ушла спать. А у Вари сон пропал. Она стала думать о судьбе, о карме, будь она неладна.

У нее тоже были причины спрашивать свою карму:

«За что ты со мной так? Что я не так сделала? Или правда душа имеет множество воплощений и в прежней жизни чего-то не то сотворила, обидела кого?»

Мама-робинзон

Нет, в самом деле – что-то не то происходило последние годы в их семье. Отдельную неприятность как-то переживаешь, приходишь в себя, стараешься забыть. И даже с течением времени память услужливо стирает особо тяжкие эпизоды.

Вот сейчас Варя совсем без боли вспоминает свою несостоявшуюся свадьбу. И не только без боли, наоборот: радуется, что не связала свою жизнь на какое-то время с тем, о ком тогда мечтала. Ведь, так или иначе, на чем-то он бы прокололся. И было бы еще хуже. Больнее.

Мама так ее и утешала тогда:

– Подумай, как хорошо, что все произошло на этой стадии. А был бы ребенок! Осталась бы ты одна! Ребенок бы рос без отца! Вот ведь горе!

Варя с ней соглашалась. А потом, через сколько-то лет, стала думать иначе. Ну, был бы ребенок! И что? В чем беда? Наоборот, хорошо. Был бы самый дорогой человек, род бы продолжился. У матери и отца появились бы новые перспективы в жизни. Чем же плохо?

Странно, что и потом не получилось у нее родить детей. Хотя – что тут странного? Тут ее характер виноват. Нет в ней этой Наташиной решимости. Не умеет она действовать так, чтобы как в омут с головой. С влюбчивым ее Васенькой не сложилось. Она старалась быть осторожной, предохранялась, все по тем же причинам: какой из него отец, какая у них может быть семья? А ребеночек останется без родителя. Непорядок. Между тем многие ее подруги прекрасно нарожали детей от одного, другого, третьего. И сами создали себе семьи, живут, не скучают и не бедствуют, как ни странно. Одна из них как-то сказала Варе:

– Маленьким деткам сама Богородица помогает. Все как-то устраивается, словно само собой.

И правда ведь! Устраивалось. У всех, кроме нее, Вари. Тот, кого она стала считать любовью всей своей жизни, предупредил, что к детям категорически не готов. Он назвал десяток причин, вполне логичных, мудрых даже. И она не осмелилась спорить и действовать наперекор. Могла бы! Родила бы от любимого – и плевать. Но боялась потерять самого дорогого человека. До нервной тряски боялась.

Годы шли. Страх только усиливался, пока не скопилось его столько, что случилось некое подобие снежной лавины: Варя ощутила, что не в силах больше бояться возможной потери и жить в вечном ожидании непонятно чего. В какой-то момент она словно очнулась от обморока, посмотрела на себя со стороны и решила: хватит. Хватить тешить себя иллюзиями, что она не одна, что рядом с ней любимый человек, что, если потерпеть, их отношения приведут ее к светлому будущему. О каком, собственно, светлом будущем ей мечталось? Об очень простом и естественном: выйти замуж за того, кого любишь, родить ребенка, пока не поздно. Женский организм так устроен, что очень даже скоро может стать поздно. И надо успеть. Так вот: когда смогла она смотреть на свою ситуацию ясным взором, стало понятно, что не будет никакого замужества, не будет никакого ребенка и тихого счастья с тем, кто много лет, находясь с ней в отношениях, стоял на страже собственных интересов и только.

Так чего же не хватало ей, чтобы все устроить по-своему? На всякий вопрос находится ответ. Сейчас она четко его знала: недоставало ей решимости жить, самой за себя отвечать и устраивать свою жизнь по собственному разумению, не рассуждая, за кем останется правда. Просто – жить! Убирать с пути то, что мешает, и строить новое.

Наверное, в знакомстве с Наташей заключался огромный смысл именно для нее, Вари. Она получила пример, образец того, как не сломаться, не согнуться, преодолевая жизненные испытания.

Она слишком долго жила не в ладу с собой, стараясь не смотреть правде в глаза, лишала себя сил. А тут еще пару лет назад грянули семейные громы. Распалась ее семья. Мама подала на развод с отцом. Родители прожили вместе всю Варину жизнь плюс еще один год. И кто бы мог подумать! Ведь казались одним целым. Но случилась малость, настоящая ерунда.

Мама собирала папины вещи в химчистку и в кармане пиджака нашла затрепанную бумажку. И, естественно, глянула, что это такое – выбрасывать или нет. А на бумажке карандашом были написаны стихи о любви, причем папиным почерком. И стихи эти адресованы были не ей! Как она догадалась? А легко было сообразить. Там речь шла о юности любимой и его седых волосах, но мальчишеском благоговении перед ее красотой и свежестью. То есть кургузые эти стихи всячески подчеркивали возрастную разницу между любящим и объектом любви.

Несколько дней мама думала, как быть. Страдала в одиночку. Никому не говорила про свою леденящую душу находку. Мир ее рухнул. Но она, почти погребенная руинами прошлого, старалась найти какое-то логическое объяснение происходящему и утешение. А ничего не находилось. Она уже наизусть помнила эти бездарные строчки, которые жгли ее сердце хуже напалма. С одной стороны, конечно, папа – красивый мужчина, моложавый, не утративший интереса к жизни. Дома тихо, ничего не происходит, дочь давно выросла, внуков нет. Заскучал. Ну и оглянулся по сторонам. Забыл, что самому-то к шестидесяти. А найти объект любви легче легкого. С разницей в возрасте сейчас никто не считается среди молодых. Налетают, как голодные коршуны, на любую добычу: хватай, а разбираться будем потом, съедобно это или нет.

В общем, ходила она, ходила, дулась на всех. Варя думала, не заболела ли мама чем-то серьезным, откуда такая резкая перемена в настроении, такое уныние? Может, нашли у нее что-то опасное, она не хочет об этом говорить и в одиночку переживает? У Вариной знакомой маме поставили диагноз «рак молочной железы», так та ничего дома никому не сказала, пошла делать операцию втихаря, чтобы муж, с которым тридцать лет вместе прожили, ни в коем случае не узнал о ее болезни. Потом, конечно, все открылось, и жутко было осознавать, какой же страх и недоверие к мужу жили в сердце несчастной женщины! Прожить столько лет вместе и не верить, что в беде человек останется рядом с тобой! Что-то со всеми происходит просто запредельное. Так думала Варя, боясь тогда расспрашивать маму, чтобы не причинить той лишнюю боль.

В итоге, как это обычно бывает, копилось-копилось горе в мамином сердце, а потом произошел взрыв. Причем в самое нелепое время: в папин день рождения. Они как раз втроем собрались, чтобы отметить праздник в кругу семьи. День был будний, гостей позвали на выходные, а тут просто решили посидеть, шампанского выпить. Вот после бокала шампанского маму и прорвало. Она начала издалека, заговорила о чести и достоинстве, которых пожелала своему мужу в день рождения. Заявила, что, конечно, в семье их сейчас скучно, полный застой, у других людей внуки уже подростками стали, а они со взрослой дочерью все никак не разберутся, куда ей плыть, фигурально выражаясь. И что некоторые искатели приключений в такой период семейной жизни начинают искать себе приключения на стороне. А приключения эти потом расхлебывает вся семья.

Ничего еще не понимающая Варя восприняла мамины слова исключительно как упрек по поводу того, что она живет, не подарив родителям внука или внучку. Как будто она сама не мечтает о ребенке! Как будто это не ее личная боль и жизненный облом!

– Мам! О чем ты сейчас? Ты зачем вот именно сейчас взялась за эти обличения? Именно в папин день рождения надо, да? – бурно отреагировала она. – Ты что, думаешь, мне все это так легко? Да, мои подруги с детьми, а я – нет! Что мне теперь делать? Уж, наверное, мне больнее, чем тебе! Просто постарайся понять!

Мама даже опешила. Она-то имела в виду совсем другого виноватого, а именно виновника их скромного торжества. Она понимала, что обидела дочь своим заявлением, но не могла себе позволить отвлечься на оправдания и утешения. Для нее настал момент истины. Как народная пушкинская героиня Наташа, воскликнувшая жениху-разбойнику: «А это с чьей руки кольцо», мама вытащила из кармана своих домашних джинсов обтрепанную по краям бумажку и патетически воскликнула:

– Вот я о чем!

При этом смотрела она не на Варю, а на мужа.

И тот вдруг густо покраснел, хотя даже не дотронулся до бумажки, даже не развернул ее. Все равно – узнал.

– Удобно, да? – вопросила между тем мама. – Удобно! Стихи писать любовные юным красавицам, а домой приходить, есть борщ, пузо чесать перед теликом и храпеть так, что стены трясутся. Удобно! Я стихов не заслужила. А стихи заслужили пустые, наглые, хищные стервы.

– Зачем же ты прочитала? – беспомощно спросил папа.

– Знала бы, что там, ни в жизни бы не посмотрела даже! Прочитала на автомате. Думала, нужная бумажка или нет. Потому что в химчистку все эти годы костюмы твои отношу я! Я же и проверяю все эти годы твои карманы, чтобы чего нужного не пропало. Об этом ты не подумал? Хоть от этого меня можно было уберечь? Просто чисто как домработницу, не более того! Чтоб исправно работала!

Они что-то такое объясняли друг другу. Варя открыла листок, прочитала стишок:

Ты такая юная и стройная!

Я кажусь себе глубоким стариком.

Бьется мое сердце неспокойное,

Хоть с врачами я и незнаком.

Объяснить любовь тебе пытаюсь я,

Слышишь ли, любимая, меня?

Волосы твои лица касаются,

Словно призывая и маня.

А куда мне деть седые волосы,

Тяжесть лет, прожитых без тебя?

Милая, любимая, расстанемся!

Нет, вернись, нет, обними меня!

Родной папин почерк! Сколько писем она получила от папочки, сколько сказок, написанных его рукой, с его рисунками, хранится у нее с детских лет. И вот эти беспомощные, подростковые просто строчки.

Жалость к маме пронзила ее. Да, тяжело той было это читать! И жутко. И обидно. Но Варя видела, что любовь папина к маме никуда не делась. Да, вошло в его жизнь какое-то новое чувство. Жизнь большая, много чего случается. И с ним случилось. Причем видно же, даже по этому сочинению, что он с собой борется, что он в смятении. Лучше бы мама промолчала! Да, видно, не смогла. Бедная мамочка!

Так и металась мысленно Варя между жалостью к матери и сочувствием к отцу, пока между ними разгоралось нешуточное выяснение отношений. Отец отказывался признавать, что между ним и юной красавицей что-то было, кроме его признаний, стихов и одного-единственного поцелуя на корпоративной новогодней вечеринке. Мама не верила, приводя в качестве доказательств строчки из текста, надежно впечатавшиеся в ее память. После месяца страданий, слез, упреков и обличений мама подала на развод. Вот чего уж Варя никак не могла предположить, считая свою семью крепким и надежным собственным тылом.

– Зачем тебе это надо, мамочка? – пыталась понять она мотивы маминой неумолимости.

– Я в тупике, понимаешь? Мне нужен выход из тупика! – восклицала мама.

– Но что это тебе даст? Чего ты добиваешься? – недоумевала Варя.

– Это мне даст дышать! Я освобожусь от предателя. И успокоюсь тогда.

– Ты уверена, что хуже не будет? Уверена, что добьешься покоя?

– В чем я могу быть уверена? Я надеюсь! Но так, как сейчас, просто не может продолжаться!

Папа разводиться не хотел. Хотя мама и сулила ему безоблачное счастье в объятиях пышноволосой возлюбленной, с которой он теперь сможет без зазрения совести воссоединиться, папа собирался и надеялся остаться с ней и спокойно жить, как раньше. В первый раз он на развод и не пошел. Но мама настаивала. И пришлось пойти. И их развели, как он ни сопротивлялся.

И что изменилось? Уходить-то папе было некуда. Он остался жить в их общем с мамой доме. Она, как-то успокоившись, по-прежнему вела их общее хозяйство. Они вечерами мирно беседовали. Через какое-то время папа предложил маме расписаться заново. Она ответила, что тот час еще не пришел. Так они и жили. Папа с мамой, но не муж и жена. Или? Кто их там знает!

Вскоре после родительского развода мамина тетя, то есть Варина двоюродная бабушка, оформила на мамино имя дарственную на шесть соток земли и маленький домик, правда, в дачном поселке с очень известным нынче именем. Старушка не могла ухаживать за садиком и домом, переживала, что там все зарастет, домик рухнет. Своих детей у нее не было, вот она и решила, пока не поздно, подарить свою заботу племяннице.

Мама поехала осматривать тети-Тасин подарок, вернулась веселая, помолодевшая, счастливая.

– Участок прекрасный, домик крепенький, фундамент надежный. Надо сменить крышу, провести воду в дом из колодца, забор укрепить. С рабочими уже договорилась. За две недели обещали управиться. И все. Я перееду и заживу. Всю жизнь мечтала жить за городом, думала, не сбудется мечта. А вот как сложилось!

– Но я же работаю! – возразил папа. – Я не смогу туда-сюда ездить каждый день.

– А я тебя и не зову. Ты тут будешь жить, я там. А гостям – всегда рада, – тут же ответила мама.

Видимо, она на обратном пути все уже себе намечтала и спланировала.

Получилось именно так, как мама и решила. Домик ей быстро привели в порядок. Он получился как пряничный домик из сказки: красная черепичная крыша, бревенчатые стены, выкрашенные в бледно-желтый цвет, ярко-белые оконные рамы с резными наличниками, зеленый забор из штакетника. Жить там можно было и летом, и зимой. Провели воду, установили в подполе котел. Пристроили теплую терраску, где оборудовали туалет, душ и кухню. В домике на первом этаже находилось три комнаты. Одна большая, метров двадцать пять, с тремя окнами, настоящей русской печью, полами из широких дубовых досок. Эту комнату мама обставила по-своему. Две маленькие – семь и десять метров – предназначались Варе и ее отцу. Мама так и сказала:

– Это тебе и твоему отцу, сами тут разбирайтесь.

Для других возможных гостей имелась небольшая мансарда. Впрочем, других гостей не было.

Папа исправно приезжал на выходные, Варя лишь изредка навещала мамины владения, но каждый раз диву давалась. Мама превратила свой маленький участок в серьезное хозяйство. Она выращивала в теплицах помидоры, огурцы, кабачки, перцы и всякие другие овощи. Мама прочитала все про генно-модифицированные продукты, про вредные для человека удобрения и принялась обеспечивать своих исключительно полезной пищей. Завела она и курочек, которые исправно несли яйца. Мечтала о кроликах и козе.

– Зачем тебе коза, мамуль? – не могла понять Варя.

– Козье молоко – самое полезное. И сыр можно делать, – настойчиво объясняла мама.

– А кто доить твою козу будет? – не сдавалась дочь.

– Кто! – хмыкала мама. – Я! Не вы же с отцом!

– И кому все это молоко? Ты одна столько не выпьешь, сколько коза за день дает.

– Я ж говорю: сыр буду делать. Вам же. Свой, домашний козий сыр. В магазинах сейчас ничего покупать нельзя, там яд.

Мама, работая без устали на своих грядках, создала целую теорию по поводу того, что падение нравов последнего времени связано именно с питанием человека. С генноизмененными продуктами, колбасой и долгоиграющим молоком в организмы людей попадает отрава, влияющая не только на состояние физического здоровья человека, но и подрывающая его нравственные устои. А если человек ест то, что сам вырастил на своей не оскверненной химическими удобрениями земле, пьет чистую колодезную воду и молоко животного, которое он сам холит и лелеет, то приходит к этому человеку настоящая любовь, а именно: любовь и уважение к жизни. И мозги прочищаются, и страсти его не одолевают.

Может, она и права, думала порой Варя, отмечая, что мама изменилась к лучшему, чаще смеется, реже печалится.

Питалось теперь все семейство только тем, что выращивала и запасала мама. До козы пока дело не дошло, но творог и молоко они покупали у проверенной дачной молочницы, и по воскресеньям папа грузил в машину недельный запас еды для Москвы. Хлеб, кстати, мама тоже приспособилась печь в русской печи. Оставалось совсем немного до полного возвращения к натуральному хозяйству.

Папа время от времени снова предлагал жениться. Мама обещала подумать. Варе казалось, что ей просто не хочется ехать в город ради загса, дышать ядовитыми выхлопами и пить неправильную воду, от которой человек получает ошибочную информацию. Да-да! Мама вычитала, что вода – самый мощный проводник информации. Поэтому если она не из своего колодца, не из недр собственной землицы, кто его знает, что именно ты вливаешь в себя с каждым глотком.

После маминых рассказов есть что-либо и где-либо было страшновато. Но приходилось.

Научилась мама разбираться и в лекарственных травах. Их, оказывается, не просто так надо было собирать, а каждую траву – в определенное время суток и в определенный месяц. Только тогда она приносила пользу. Сушить целебные травы тоже полагалось по правилам: какие-то на солнце, какие-то в тени. Что-то хранилось в банках, что-то – в виде пучков, висящих на стене в чуланчике.

Мама объясняла, что во все времена люди ищут и находят какие-то средства помощи, которые, в силу своей новизны, признаются чудодейственными. Когда проходит новизна, исчезает чудодейственность. А есть вечные помощники человека, которые всегда помогали и будут помогать. И без всякой химии. Вон, подорожник: как был, так и растет. Поранишься – приложи его к ране, никакой дезинфекции не надо. А ромашка! А кора дуба! А шалфей!

Мама называла себя Робинзоном. Действительно – из своего давно не обитаемого кусочка земли она вырастила райские кущи. Причем в рекордно короткий срок. Скучавшая земля с благодарностью откликнулась на заботу.

Теперь мама, словно чувствуя вину перед Варей за тот упрек в отсутствии внуков, брошенный дочери во время памятного отцовского дня рождения, всячески убеждала дочь и «ее отца» в том, что внуки нынче – рассадник зла, разврата и прочих негативных сторон жизни.

Профессор и его внуки

Дело в том, что у мамы появился приятель. Нет, конечно, ничего личного, просто именно приятель, с которым можно было по-соседски попить чайку, поговорить о том о сем. Тем более идти далеко не надо было: из калитки в калитку. Их участки разделял только забор. Правда, у соседа за забором стоял огромный сруб в стиле русской избы, и земли имелось около гектара. Только никто на этой земле не работал: сосны, березы, гамаки, газоны. Ни огородика, ни грядочки. По весне и осенью садовник заглядывал, стриг траву, что-то там выдергивал, расчищал – и все заботы. Владельцем дома был знаменитый на всю страну профессор, часто выступавший по ТВ в любимых маминых программах, посвященных экологии и вопросам будущего человечества. С экрана профессор выглядел очень уверенным и мудрым. В жизни оказалось все наоборот.

Они однажды разговорились, профессор похвалил мамино трудолюбие, удивился тому, как радостно откликнулась земля на ее заботу. И окрыленная похвалой мама, естественно, вручила соседу плоды своих трудов. Целую корзину всего самого свежего с грядок принесла она попробовать доброму человеку и всем, кто обитает с ним рядом. В тот день профессор был в доме один. Он усадил соседку за стол, попробовал растопить самовар, она взялась помочь. Совместный труд способствует дружбе, как известно. Когда чай был готов и разлит по чашкам, завязалась непринужденная беседа. Оказалось, что хозяин дома прекрасно знал все предыдущие поколения своих соседей из маленького домика, в котором хозяйничала теперь мама.

– Участки эти в начале тридцатых годов выделили для работников науки. Мой отец был тогда молод, но уже имел ряд трудов, вызвавших интерес во всем мире. Вот он и получил большой кусок земли, чтобы ему за городом спокойно работалось. И до Москвы рукой подать, и тишина. А ваши родные сознательно отказались от большого надела. Это папа мой не раз повторял. Жить за городом они не хотели. И зависть вызывать не хотели. В те годы зависть к тому, что у тебя есть, могла стоить жизни, – пояснял профессор.

Сам он с младенчества рос в этом доме. И большую часть своего существования провел в этих стенах и среди этих деревьев. И женился на девушке из их дачного поселка. Познакомились после девятого класса на речке, играли вместе в волейбол. Дружба завязалась. Потом любовь. Так и прожили жизнь. Отсюда ее и в последний путь увезли. Она тоже грядки разбивала, любила свежую зелень подать к столу. После ее ухода все иссякло. Жизнь так и просочилась сквозь пальцы.

– Как же вы живете тут совсем один? – загоревала мама.

Сердце ее разрывалось от жалости к старому человеку.

– Когда совсем один, это вовсе не страшно, – возразил профессор. – Один – это покой, сосредоточенность, труд, размышления… Но – нет. Я не один. У меня есть сын. И два внука.

– Вы счастливый человек! – позавидовала мама. – У меня только дочь. А внуков так и нет. Не знаю, будут ли.

Так они попили чайку, пообщались и стали с тех пор друг к другу захаживать вечерами. Даже чаще получалось, что профессор захаживал. «Душой отдыхал», по его словам.

– Я так любил наш большой дом! С детства чувствовал необходимость пространства. Что-то внутри расправлялось, когда сюда попадал даже после недолгого отсутствия. А сейчас смотрю на вашу светелку и понимаю, что истина – в малом. Не нужно человеку много. От этого потом случаются беды, – размышлял сосед.

– Да какие же беды, если в доме просторно? – смеялась удивленная мама.

– Всевозможные беды. Люди же совершенно разные рождаются в одной и той же семье.

Мама боялась расспрашивать, чувствуя, что уважаемого ею человека что-то очень тяготит. А однажды он сам рассказал. Сын у него замечательный получился. И тоже сделался, как в их семье и положено, известным ученым. Работает в области самых авангардных изысканий. К отцу заезжает крайне редко, хотя они постоянно на связи. Теперь вот скайп – удобно. Вроде и рядом нет, а видеться можно ежедневно. Конечно, понятное дело, что, случись беда или просто возникли проблема, сын примчится. По первому зову. Или пришлет кого-то, кто окажет помощь. У сына, в свою очередь, тоже двое сыновей. Оба еще с младенчества проявляли разного рода таланты. Оба научились читать самостоятельно в возрасте трех лет. Активно познавали окружающий мир. Пытливость – это для ученого определяющая черта. Пытливость, способность анализировать, делать выводы и синтезировать. Выходить на новый уровень.

Ну, подрастали дети, естественно, в непростой период. Смена общественного строя – это катастрофа, что ни говорите. Однако старший внук сам выбрал себе специальность, легко поступил в университет, блестяще закончил, тут же – аспирантура, защита кандидатской в двадцать шесть лет, а еще через четыре года защитил докторскую. Теперь он уже профессор, преподает в родном университете, да еще и проводит научные изыскания. Занят по горло, что просто великолепно. И жена есть, и ребенок намечается. И есть надежда, что, когда ребенок появится, жена внука согласится хотя бы первые годы растить его здесь, чтобы не прерывать сложившуюся семейную традицию.

Однако она может не согласиться. И понять ее вполне можно. Ибо возникла некая щекотливая ситуация с младшим внуком. С этим ребенком в семье получилось почти как в сказке. «У крестьянина три сына. Старший умный был детина, средний сын – ни так, ни сяк, младший ж вовсе был дурак». Применительно к их семье надо было лишь слегка переиначить: «У профессора два сына. Старший умный был детина, младший же – наоборот, вышел круглый идиот». То есть генетические данные у младшенького тоже великолепные. Но вмешалась внешняя среда. И тут уж никакая генетика оказалась не в силах противостоять.

Маленький – он бойкий был. Сплошное очарование, глаз не оторвать. Привык быть в центре внимания, привык, что друзей его привечают, рады им. Ну и, естественно, этот дом считает своим. Внутренне убежден, что он может привезти сюда любых своих знакомых, не спрашивая согласия деда. А уж чем они тут занимаются, это просто подумать страшно! В голове не помещается.

Однажды ночью, дело было прошлой весной, дед проснулся от нечеловеческих буквально воплей. Разволновался, конечно. Натянул халат и спустился в гостиную выяснить, что происходит. Картина предстала перед ним просто страшная. Молодежь, человек двадцать, кто на коврах валяется в практически бессознательном состоянии, кто в креслах развалился. Те, кто в креслах, орут благим матом. А по стене, представьте только – по бревенчатой стене гостиной ползет его внук! Совершенно голый. Цепляется руками-ногами за микроскопические сучки на бревнах и как-то ухитряется удержаться. Ведь почти до потолка дополз! Картина отвратительная. Голый, распластанный по стене молодой человек. Зачем? С какой целью? Это же безумие полное! И происходит это отвратительное действо на виду у зрителей, которые его подбадривают истошными криками.

Профессор еле удержался от восклицания, с трудом заставил себя сохранить молчание, потому что боялся, что из-за его окрика мальчик может сорваться со стены. Хотя – какой мальчик? Мальчику двадцать пять лет. Мужчины в их семье в двадцать пять лет уже были вполне самостоятельными и ответственными людьми. А тут…

В результате кто-то из зрителей заметил, что к ним присоединился человек другого поколения, и крикнул: «Шухер!» И внук рухнул со стены. Правда, его вяло поддержали, он не расшибся. Встал парень перед дедом, голый, тощий, синий, глаза безумные, не человека глаза, а какого-то животного, не ведомого пока науке.

– Деда, – говорит заплетающимся языком, – деда! Ты видел, да? Все видели? Я – человек-паук!

Профессор, конечно, понял, что дело в наркотиках. Что именно употребляли в тот день в веселой компании, этого он, конечно, сказать не мог, не разбирался в подобных деталях. Но знаний его хватило, чтобы понять: до подобного безумия могут довести человеческое существо только вещества наркотического ряда.

Пришлось в ту ночь профессору звонить сыну, вызывать кого-то на подмогу, потому что, помимо всего прочего, возникло серьезное опасение, что эти безумцы могут устроить пожар в доме. В общем, приехал сын со старшим внуком и его друзьями. Разогнали сборище. Многие из присутствующих, как выяснилось, были детьми или внуками широко известных персон из соседних домов. Откуда у них наркотикам взяться? Где они эту дрянь достают? И ведь не брезгуют, не боятся приличных родителей подвести! Что творится с поколением, это же уму непостижимо!

С внуком, разумеется, провели воспитательную работу. Проще говоря, запретили ему приводить в дом деда гостей. Тот возражал, что это не только дом деда, но и его дом тоже. Он здесь вырос. Это его малая родина, и неужели тут нельзя чувствовать себя свободным? Снова пришлось объяснять, что малой родиной молодой человек может считать все, что угодно, но владельцем дома является дед, и никто другой. Поэтому отныне – никаких гостей.

Все равно он кого-то приводил. Не в тех количествах, но приводил. Особенно досаждали особы женского пола: каждая считала себя невестой внука и распоряжалась в доме по-хозяйски, лазила повсюду, оценивая, очевидно, недвижимость, что очень забавляло молодого человека. Он уверял, что занимается исследованием поведения самок человека в предложенных им условиях. Якобы в дальнейшем он создаст фундаментальный труд на эту животрепещущую тему и еще больше прославит фамилию.

Профессор порой смотрел на наглеца и вспоминал внука младенцем. Какой в нем был виден потенциал, какое упорство в преодолении собственного временного младенческого бессилия! В месяц от роду он настырно пытался ползти, старался поднять свою крупную голову, пыжился изо всех сил, чтобы удержаться. Активный, сильный, целеустремленный. Поведение младенца говорило о многом, сулило блестящие перспективы. А как он был горд, когда сам в три года научился читать! Как подходил к деду с книгой и требовал, чтобы тот слушал! И старшие это воспринимали как должное. Еще бы! У них в семье все такие. Из поколения в поколение. Высокоразвитые индивидуумы, одаренные от природы и умеющие ценить и использовать свои таланты.

И вот – все пошло прахом. Университет бросил, ничем не занимался, деградировал на глазах. Почему? За что такое наказание семье? Все честно трудились и трудятся, а этот – целенаправленно разрушает жизнь, причем не только свою, но и всех своих близких.

Каждое вечернее чаепитие соседей по даче обязательно содержало очередной эпизод похождений сбившегося с верной дороги внука.

Варина мама не уставала ужасаться и, пересказывая своим близким кошмарные подробности быта наркоманов из высокопоставленных семей, неустанно повторяла, что вот нет внуков – да и не нужно. Время пошло такое, что только в душу наплюют и опозорят. Надо ценить то, что Бог дает, и радоваться, когда не получаешь чего-то. Значит, именно так и надо.

Варя при подобных неизменных выводах чувствовала себя почему-то очень несчастной, но предпочитала молчать, чтобы не развивать неприятную тему.

Одна из самых свежих сводок из профессорского дома уже ни в какие рамки не помещалась.

В очередной раз блудный внук нагрянул на дачу с компанией друзей. В самом этом факте не содержалось никакой пугающей новизны. Вели они себя тихо, и то хорошо. Профессор у себя наверху писал статью, потом, не желая спускаться на кухню, к незваным гостям, выпил стакан воды перед сном и улегся в постель. Спал на удивление хорошо и спокойно. Проснулся на рассвете, как от толчка. Открыл глаза и увидел, что на краю кровати сидит девушка, похожая на призрак. Приглядевшись, профессор определил, что видел ее в своем доме несколько раз. Внук и его друзья звали ее Озёркина. Видимо, это была ее фамилия, хотя наверняка сказать нельзя.

Озёркина сидела молча, пристально вглядываясь то ли в профессора, то ли во что-то над его головой. Взгляд ее пугал своей потусторонностью. Глаза казались светящимися. Или в них отражался рассвет?

– Что вам здесь нужно? – в ужасе воскликнул профессор, окончательно проснувшись.

Озёркина некоторое время равнодушно молчала, словно анализируя прозвучавшие слова. Потом, все так же пристально глядя куда-то вдаль, приглушенно спросила:

– Хочешь, я тебе свою ракушку покажу?

Надо заметить, что профессор знал до тех пор два значения слова «ракушка». Ровно столько знала и его внимательная слушательница, Варина мама. Ракушка – ну, это… что у моря находят. Приложишь к уху – шумит. И еще – гараж-ракушка.

Поначалу профессор так и подумал, что девица принесла какой-то морской сувенир и хочет ему показать. Но потом разглядел, что одета его незваная посетительница была весьма странно: в просторной футболке, но без трусов, отсутствия которых она не скрывала, скорее наоборот.

И тут, в момент особого рассветного просветления, до профессора дошло, о какой-такой ракушке ведет речь безумная Озёркина.

– Убирайтесь вон из моей комнаты! – потребовал он. – Немедленно убирайтесь вон! Сейчас же!

Озёркина, несмотря на крики хозяина кровати, долго не вставала, видимо просто не могла. Или до нее не доходили профессорские приказы. Пришлось ему самому встать, открыть дверь и, указывая на выход, несколько раз властно повторить требование. Тогда она поднялась и с трудом сделала несколько неверных шагов. При этом непристойная нагота ее бесстыдно открылась. Хотелось вытолкать девку, придать, так сказать, ускорение, но дотрагиваться до этой о́соби женского пола профессор брезговал, как побрезговал бы лезть голыми руками в выгребную яму.

Как только Озёркина переступила своими неверными ногами порог его кабинета, он захлопнул дверь и запер ее на щеколду. Как это он раньше не запирался, вот что непонятно!

Естественно, днем он потребовал объяснений от внука. Тот вообще не понимал, из-за чего тут париться.

– Деда! Это же Озёркина! Она была под кайфом! Ну, зашла к тебе случайно. Видит – спит человек. Сидела же тихо, не мешала?

– А если бы она под этим вашим кайфом принялась меня душить? – безнадежно спросил дед.

– Не, ну ты чего? Озёркина? Не. Это импосибл. Озёркина – дитя мира и сотрудничества. Она способна лишь созидать. Тебе ничего не грозило. Просто поверь.

И что оставалось делать? Снова звонить родителям, требовать установления жесткого контроля за их совершеннолетним чадом. За этим последовали другие санкции: полный запрет на посещение дачи. Изъятие ключей. Вроде как обещана была отправка парня на лечение. Но кто его знает, как будет на самом деле?

Варина мама, слушая эти ужасы, хваталась за голову, понимая, что и она не могла бы ничего противопоставить распоясавшемуся внуку. И только лишний раз убеждалась, что им, то есть ее семейству, гневить Бога нельзя. Живут себе спокойно – и нечего роптать.

Надо сказать, что ситуация с непутевым внуком профессора управилась как бы сама собой. То есть все решилось естественным, природным путем. Жена старшего внука родила. На свет появился прекрасный мальчишка весом 4 500 и ростом 57 сантиметров. Настоящий витязь, крепкий и волевой, как и положено мужчинам их семьи. Мать с младенцем были торжественно доставлены на дачу. Они удобно расположились в комнатах, где когда-то подрастал отец новорожденного со своим младшим братом. Все шло просто замечательно, пока пару недель спустя на горизонте не появился тот самый младший брат в сопровождении двух девиц, чье поведение молодой человек, по его словам, исследовал в исключительно научных целях.

Жена старшего внука поначалу даже обрадовалась гостям. Она целыми днями общалась только со своим сыночком и со старым профессором. Конечно, ей хотелось немного отвлечься и развлечься. Она уложила младенца спать, плотно прикрыла дверь в комнату с детской кроваткой и проследовала в гостиную, где в это время и находились дядя новорожденного с двумя своими подругами.

– Привет, – сказала кормящая мать, обращаясь к гостям.

– Привет, присоединяйся, – приветливо произнес брат ее мужа.

И тут самки человека встревожились, почувствовав в незнакомке опасную конкурентку. Они же не знали, что к чему, и незатейливо рефлекторно отреагировали.

– Слышь, – прошипела одна из самок, – иди отсюда пока цела, шалава.

Шипела она мастерски, видно, наловчилась в тяжелых боях за место под солнцем в условиях дефицита мужчин: получалось, что слышала ее только та, к кому обращались ее дерзкие речи.

Молодая мать поняла обращенные к ней слова очень хорошо и немедленно приняла вызов. Ей стесняться было некого, поскольку въехала она в этот дом на полных правах матери продолжателя славного рода и получила все полномочия располагаться и чувствовать себя по-хозяйски.

Профессор как раз спускался со своего второго этажа и застал всю эту драматичную сцену, стоя на небольшом возвышении. Кстати, слова непрошеной гостьи донеслись до него вполне отчетливо, видимо, сказался его абсолютный музыкальный слух. Странно, что внук совершенно не прореагировал на оскорбления жены его брата. Впрочем, что же странного! Все очевидно! Вещества, принятые им, угнетали все органы чувств.

Так вот. Далее последовало триумфальное выступление жены внука. Во-первых, она мгновенно подобралась и из очаровательной, по-матерински мягкой кошечки превратилась в пантеру. Поразительно: доля секунды – и совершенно другое существо.

– Я знаю, кто сейчас отсюда свалит. И очень быстро. И это буду не я! Встали и понеслись! Иначе вызываю полицию. И вы сядете. Обещаю. Вы вторглись в чужой дом. Вы угрожаете хозяевам. И вы под наркотой. Главное – не обоссытесь тут, когда вас брать будут, потому что в полиции придется ссать для анализа. И загремите. Потому как у вас еще и найдут кой-чего. Вы не с пустыми руками сюда притащились. Так что закроют вас. Вместе с тобой, брателло, кстати. Не ожидала от тебя.

– Ань, ты чего? – испуганно проговорил младший внук, поднимаясь из кресла. – Чего тут ваще, а?

– Пощады не будет. За шалаву ответите. Все трое.

Аня достала из кармана телефон, явно собираясь вызвать полицию. Профессор ей не препятствовал. Скандал? Да пусть уже разразится скандал. Сколько можно терпеть!

Но скандал не разразился. Троица покинула поле брани мгновенно, как по взмаху волшебной палочки. Откуда только такая прыть взялась? Вот были – и нет.

Аня стояла и желтыми от гнева глазами оглядывалась вокруг. Так воины-победители оглядывают поле недавнего сражения: не затаился ли где недобитый враг.

Профессор любовался ею. Надо же! Девочка ведь тоже из научной среды. И папа ее – доцент, и мама – старший научный сотрудник. И дед – известный зоолог. Откуда в ней такая приспособленность к жизни? Такая быстрота реакции? Что это? Мутация? Надо над этим подумать. Если да, то это весьма положительный фактор. Природа дает возможность человеку мыслящему возобладать над человекоподобными. Отрадно.

– Сергей Александрович! – услышал он тем временем вполне вежливое к себе обращение Анны, которая уже почти вернулась к образу домашней кошечки. – Вы все видели, да? Не обижайтесь, но если такое повторится, я обязательно вызову полицию. У меня тут ребенок. И вы. Я должна обеспечить вашу безопасность. Заберите у него ключи.

– У него давно уже нет ключей, Анечка! Он пользуется тем, что двери дома запираются только на ночь, – прояснил ситуацию профессор.

– Что ж. Значит, придется нам запирать двери всегда. И знаете, его надо спасать. Еще не поздно. Но давно пора.

Сергей Александрович махнул рукой.

– Вы думаете, мы не пытались? Еще как пытались. Но его порок сильнее нас.

– Да ну, – хмыкнула Анна, – сдаваться нельзя. И не таких вытягивали. Он просто видит, что вы мягкотелые, и пользуется этим. Все он может, все понимает. И страх в нем пока есть. Вон – полиции испугался, да? Это отличный признак. Я знаю, кто ему поможет. И как. Действовать надо.

Профессор любовался умной девочкой и радовался, что она теперь носит их фамилию.

– Откуда, Анечка, в тебе такое знание жизни? – восхищенно спросил он. – Я вот долго живу, а нет у меня такого опыта. И такой реакции тоже нет.

– Ну, вы в другое время росли. Другая совсем жизнь была, – рассудительно объяснила Анна, – а мне пришлось этой жизнью жить. Только и всего. Говорят же: жизнь – лучший учитель.

Варина мама с восторгом пересказывала события соседского бытия. И все поражалась: надо же! Вот сидит себе человек, никому не мешает, пишет свои научные труды, людей просвещает. Ему бы покой. И только. А со всех сторон обступает нынешняя действительность. И никуда от нее не спрятаться. Вот как! Похоже, маме самой очень хотелось спрятаться от всего, что мешало ей быть Робинзоном, среди своих грядок и плодовых деревьев.

Однако в этих постоянных рассказах о чужом человеке таился еще какой-то смысл, который открылся Варе не сразу. Рассказчицей мама была хорошей, умела увлечь, рассмешить, представить все в лицах – театр, да и только. В старые добрые доразводные времена, когда они все еще жили в городе, Варя с папой просто обожали эти мамины истории о разных ее знакомцах, подругах, сослуживцах. Неведомые люди становились близкими. Папа расспрашивал, как там складывается жизнь у брошенной с тремя детьми маминой коллеги, уверяя, что у той все наладится, о чем они узнают из тысяча пятисотого тома маминых рассказов. Главное – дожить.

Теперь же, как только мама приступала к повествованиям о профессорской жизни, папа мрачнел и под любым предлогом старался не слушать о приключениях всех этих «внучек-Жучек» старого доброго соседа. Мама делала вид, что ее совершенно не волнует папина реакция, и упорно продолжала свои рассказы.

– Пап, ты чего? Интересно же, – не раз пыталась остановить отца Варя, когда тот вставал из-за стола, только заслышав профессорское имя.

Папа лишь рукой махал и горько вздыхал.

Наконец до Вари дошло, что он терзается от ревности. Вот уж никогда бы не подумала, что папа станет считать своим соперником старика, да еще такого беспомощного, жалкого даже. Мама же просто прониклась сочувствием к непростым обстоятельствам заслуженного человека – и только. И потом – о чем ей было еще рассказывать? О своих плодах на огороде? Так она и им уделяла немало времени. И папа, слушая о поливе огурцов и их созревании, не махал руками, не уходил, говоря, что наскучило ему слушать всю эту белиберду. Нет, наоборот, слушал очень даже внимательно и сочувственно. А тут… Ну просто подростковая реакция. Злится, чуть ли не слезы на глазах.

– Мам, а ты заметила, что папа расстраивается, когда ты о соседе рассказываешь? – поинтересовалась как-то Варя.

– Как же такое не заметить! – подтвердила мама.

– Жалко его, мам, – вздохнула почему-то дочка.

– А чего жалко? Я что – профессору стихи пишу? Общаюсь с живым человеком в своем одиночестве, – мама горестно вздохнула, – что тут плохого? К чему ревновать? Мне что? Замолчать? Ничего не говорить?

– Говори, – ответила Варя, – говори, интересно же. Только папу как-то жалко. Смотри на него: извелся весь. Молчит, дуется, как маленький.

– Да ну! Маленький и есть. Они все маленькие. А мы за них должны взрослеть. И за них, и за себя. И жалеть их еще.

Что тут было сказать? Дочь просто старалась приласкать отца и мать, показать свою любовь каждому из родителей.

В последнее время Варя редко видела своих. Дел было много. Общались по телефону или эсэмэски друг другу посылали.

Вот и сейчас Варя попробовала позвонить, но мама не отозвалась. Наверняка телефон в доме, а она возится в своем саду. Ничего, вернется в дом, увидит пропущенный звонок, пришлет сообщение. Ничего-ничего. Доберутся и до них добрые вести.

«Любить – это бессердечно»

Еще в начале лета Варя была уверена, что в жизни ее все кончено. Жила в ее сердце любовь-благоговение, сильная и восторженная, к человеку, который, похоже, умел любить только себя. Варину любовь он принимал как должное и само собой разумеющееся. И она была благодарна, что принимал. И готова была ждать, когда что-то изменится, когда он решит, что им пора зажить вместе, а не встречаться время от времени, когда он сочтет нужным. Она научилась подстраиваться, улавливать оттенки его настроения и даже предчувствовать, когда он снова потянется к ней, позовет, скажет доброе слово о том, как она все-таки ему нужна, какой она хороший человек, как ему хорошо с ней, спокойно.

Так продолжалось годами. И, может быть, дальше шло бы так же, если бы не один незначительный эпизод. Она летела из Барселоны в Москву ночным рейсом. Ей нравилось летать ночью: народу, как правило, немного, все сонные, усталые. В салоне тишина. Обычно она закрывала глаза, засыпала, а просыпалась от слов стюардессы:

– Наш самолет совершил посадку в Москве.

Вот и весь полет.

Но в ту ночь у нее не получилось заснуть. В креслах за ее спиной выясняла отношения пара. Говорила в основном девушка, мужчина лишь изредка вставлял невнятные замечания. И дело было не в том, что мычал мужчина. Слова, которые произносила полушепотом женщина, казались Варе ее собственными словами.

– Мы столько лет вместе. Хотя что такое «вместе»? Сейчас прилетим, ты к себе, я к себе. И это называется вместе? Тебе, конечно, хорошо, удобно. Захотел – свистнул, и я тут как тут. Не захотел, сиди, Катя, кукуй одна. И что тебе мешает? Был бы ты женат или детям бы алименты платил, тогда я бы еще хоть какое-то оправдание имела. Не тебе! Себе! Что столько лет ушли в пустоту. Мое время идет. Я не успею родить. И кто я буду тогда? Что себе в старости скажу? Что единственную жизнь протратила на чужого дядю? Во имя любви? Какая же это любовь?

Каждое слово ударяло Варю в самое сердце. Все это было о ней. Точь-в-точь. Она вдруг увидела всю свою многолетнюю ситуацию со стороны. Увидела – и наконец-то поняла, что ничего нового у нее с «любимым» не будет. Вообще ничего. И никакого ребенка, и никакого будущего. Будет только так, как удобно ему, а она – пусть решает сама. Ее выбор, ей жить, как сказал только что спутник той женщины. Она словно увидела свое отражение. Оно ей очень не понравилось. Жалкое, ущербное, несчастное. И вдруг пришло простое решение, которое давно пора было принять, только кишка была тонка.

– Ты же и так одна, – сказала себе Варя. – Так и будь уж одна. И оглянись вокруг. Почувствуй, что живешь собственной жизнью, а не ждешь чьих-то милостей, как собака при хозяине.

Была предательская мысль, что, может быть, стоит напоследок встретиться, поговорить, поставить какие-то условия, и пусть даст слово, пообещает, что все между ними станет иначе, с учетом ее интересов тоже. Но, к счастью, полет длился больше трех часов, и доводов женщина привела очень много. А спутник ее мычал. Или говорил:

– Да брось ты. Ну, перестань. Ты просто устала. Надо выспаться. Все же хорошо.

И Варя убеждалась: ничего в ее жизни не изменится, пока она сама не примет окончательное решение. И лучше жить одной и ничего не ждать от другого, чем вот так, как много лет живет она: трепеща и ожидая, когда кто-то проявит милость и понимание.

Она прилетела в Москву и не объявилась, и не отвечала на звонки, а потом и просто сбежала на дачу к любимой подруге Марусе, у которой всегда кто-то был рядом, что-то происходило веселое и интересное. Рядом с Марусей было легче исполнить то, что она решила.

Там, на даче подруги, Марусина бабушка устроила им шуточный сеанс «доброго колдовства». Они пекли на костре картошку в фольге. Сколько кому картофелинок в пакетике достанется, столько в ближайший год и будет человек в семье у каждого гадающего. Бабушка у Маруси – известная выдумщица, все время придумает такое, что скучать не приходится.

Варя, раскрыв свой пакетик, обнаружила три картофелины.

– Три! – удивилась она. – Три! Но этого не может быть. Я одна. И все тут.

– Не быть тебе одной! – приказала тогда бабушка.

Все это, конечно, были ничего не значащие игры, но почему-то Варя тогда повеселела.

А потом случилось еще одно волшебство. Быстро так, как по заказу. Дачу по соседству с Марусиной купил какой-то человек, нового соседа пригласили на пироги, он пришел, увидел Варю в гамаке, читающую книгу про житейские воззрения кота Мурра, и почему-то спросил что-то насчет того, понимает ли она, откуда у нее взялась эта книга. И Варя ответила, что нашла ее сегодня на Марусиной книжной полке. И ничего другого ей не известно.

Оказалось, гость перепутал Варю с Марусей! Оказалось, он был тут, на даче, двадцать лет назад. Ему было шестнадцать, он познакомился с Марусей, оказавшись с друзьями у нее в гостях. А потом приехал и привез ей книгу. Но не вручил прямо в руки. Оставил в беседке. Так уж вышло.

Чудеса!

А потом из дома выбежала Маруся, чтобы звать их к столу, и узнала Даню, хотя видела его всего раз в жизни, давным-давно. И столько было смеху, разговоров, планов!

– Надо пойти тут все разведать, побродить по лесам. Хочу с местностью познакомиться, – сказал Даня. – Кто-нибудь составит мне компанию?

– Варь, иди, поброди. А я тут на хозяйстве останусь. Скоро мужики мои возвращаются. Муж, сын, – пояснила Маруся.

– Пойдем? – обратился Даниил к Варе.

– Пойдем, – согласилась она.

И пошли они бродить.

У Вари рядом с Даней сразу же возникло чувство, что к ней вернулась ее юность и что гуляет она с мальчиком из своего класса. Гуляет, радуется ему, и все у них впереди. Что – непонятно, но что-то очень-очень хорошее, долгожданное. Чудесное, как в добром сне. Ей ничего не нужно было из себя изображать, стараться как-то выглядеть и всякое такое. Они просто были такие, какие есть, и болтали обо всем на свете.

Варя говорила, что уже не ждет любви, сознательно и бесповоротно не ждет. Не мечтает и не хочет. Любовь все искажает. Отнимает силы, время, ослепляет. Лучше быть зрячей. Видеть все отчетливо и решать просто: да и нет. Без оттенков и самоуговоров. В конце концов, любить – это бессердечно. И даже, может быть, противоестественно, потому что – губительно.

– Какая революционная мысль! – хмыкнул тогда ее собеседник. – Надо додумать в тишине. Что-то в этом есть.

– В этом есть все! Главная мудрость моей многострадальной жизни! – воскликнула патетически Варя.

И Данька тогда присвистнул и засмеялся по-мальчишески.

– У меня тоже есть мудрость, если уж на то пошло. И еще какая многострадальная. Я вот дважды был женат. И оба раза думал, что по любви. А сейчас вот спрашиваю себя: а кто это такая, эта хваленая любовь? Она есть вообще? Или сказки сказывают нам, дуракам, чтобы мы доверчивее плодились и размножались? На сегодняшний день я в ее существовании сильно сомневаюсь.

– И я, – поддакнула Варя.

И они почему-то стали ржать. Совершенно беспричинно, как это бывает у подростков.

Встречались они каждый день и шлялись по лесам, купались в речке, валялись на песочке, хвастались своими горестями и хохотали над прошлыми бедами до колик.

– И вот я решил, что буду теперь один. На всю оставшуюся жизнь. Окончательно и бесповоротно, – гордо сообщал Даня.

– И я! – поддерживала его Варя. – И никто мне не нужен, потому что так – правильнее. Экологичнее. Никто не пьет твою кровь, не унижает, не бьет по больному.

Она рассказала свеженький эпизод из своей гордой одинокой жизни. За пару дней до ее бегства к Марусе произошла эта история. Просто пошла выбросить пакет с мусором, а потом села на лавочку во дворе. У них такую красивую клумбу разбили, вот она и захотела полюбоваться цветочками. И не успела пять минут полюбоваться, как к ней подсел приличного вида парень и с несвойственной в последние годы жителям большого города вежливостью спросил, не помешает ли. Ну, естественно, они разговорились, познакомились, он взял у нее номер телефона, хотя она обещала сама позвонить, но он проявил настойчивость и забил ее номер себе в трубку. Буквально через час позвонил и предложил вечером пойти в кино. Варя не возражала, потому что всеми силами жаждала отвлечься от мыслей о «любимом». Он ее встречал на машине. Машина шикарная, чистая-душистая. И сам он – такой весь ухоженный, наглаженный. Ну не бывают мужики в тридцать семь лет такими отмытыми, если живут сами по себе. И даже с мамами они такими не бывают.

– Ты женат? – спросила Варя.

И он не стал скрывать. Сказал, что женат. Давно и прочно. И деток двое. Семья хорошая, жена хорошая, детки чудесные. Но жизнь-то на этом не закончилась. Она продолжается. Вот работает он персональным водителем у большого босса и видит, что тот творит при живой жене и детках. А жена – красавица, каких мало, и моложе его на тридцать лет. И все равно – скучно. Надо же где-то радость жизни брать.

– Ты решил, что я с тобой радостью жизни поделюсь, что ли? – спросила Варя.

– Ты красивая. И одинокая. Это сразу видно. А радостью жизни я и сам с тобой готов поделиться. Это взаимообмен.

– А жена? – поинтересовалась «красивая и одинокая».

– Жена в убытке не останется. У нее дом, дети, подруги. Денег ей моих хватает, не жалуется. Я и тебе буду помогать.

– Мне чужого не надо, – сказала Варя.

В кино они все-таки пошли, потому что ей давно хотелось посмотреть тот фильм. После кино он галантно довез ее до дома, все предлагал выпить вина, которое припас заранее. Надеялся все-таки на взаимность. Ласковый такой домашний мужчинка.

После той встречи вообще как-то думать о «взаимоотношениях полов» Варе расхотелось.

– Он мне сказал, что все так живут, а я – идеалистка и упускаю лучшее время своей жизни, – пожаловалась Варя.

– И не все. И не упускаешь. Нашла кого слушать. Тупых скотов много. Всех слушать – голова лопнет. Тебе разве они нужны? Тебе нужен один-единственный человек. И чтобы он думал так же, как ты, – так сказал ей Даня.

– А если не найдется такой? Один-единственный? – возразила Варя.

И вот тогда-то они стали целоваться, как подростки, которые уверены, что встретились раз и навсегда. И нечего думать и рассуждать, когда счастье – вот оно, в твоих объятиях. И главное – успеть нацеловаться, пока никто не помешал.

И с тех пор они почти не расставались – вот чудеса. Вот только на эту неделю. Она полетела в Прагу, а он в Ниццу, к заказчикам, которые купили себе дивное поместье и нуждались в профессиональных советах архитектора. Договорились, что после Ниццы Даня прилетит к ней в Прагу. И она покажет ему любимый город, они снова будут бродить в обнимку, как тогда в подмосковных лесах, и целоваться, и засыпать вместе, и просыпаться.

И все это вместе должно быть названо одним словом, которое Варя суеверно боялась произносить, чтобы не спугнуть Ту, Которая все-таки явилась и открыла свой светлый лик.

Часть вторая

Марико

Странная красавица

Совсем недолго оставалось до встречи с Даней. День продержаться и ночь простоять. Или наоборот? Да какая разница. Жизнь прекрасна! Каждым своим мигом – прекрасна.

Сейчас, расставшись со своей гостьей и наслаждаясь покоем и вкусной едой, Варя поджидала свою чешскую подругу Марушку. Именно она подарила недавно книгу стихов Эрбена, составленную из народных сказаний, которая настолько полюбилась Варе, что она взялась ее переводить на русский.

Марушке требовалось рассказать ей что-то очень-очень важное, что-то, в чем одна Марушка никак не могла разобраться. Варя привыкла, что с ее подругой постоянно происходят странные, порой необъяснимые вещи, и готовилась услышать очередную удивительную быль, в которую порой трудно верилось, хотя и не верить было нельзя.

Марушка – персонаж экзотический. Она – топ-модель, самая настоящая, с серьезной международной карьерой, постоянными перелетами с континента на континент, весомыми контрактами. Редкая и необычная красавица. Рост у нее метр восемьдесят. Тонкая, хрупкая, смуглая, с азиатским разрезом глаз. Совсем не похожа на чешку. Хотя имя и фамилия – совершенно местные: Марушка Кубатова. Правда, Марушка – это уменьшительно-ласкательное. А в документах имя у нее Марико. Японское имя, подаренное новорожденной дочери отцом-японцем. Когда-то он прилетел в Прагу, интересуясь легендой о Големе. История об искусственном человеке невиданной силы так его поразила, что он решил сам разобраться и обязательно отличить быль от небылицы.

Давным-давно, когда они только познакомились с Марушкой и та рассказывала об обстоятельствах собственного появления на свет, Варя поразилась тому, что фантастический персонаж Голем стал, по сути дела, причиной зарождения новой реальной жизни. И еще – легенда эта издавна волновала и ее тоже. Собственно, решение отправиться на стажировку в Прагу в свое время она приняла и из-за Голема тоже. Ей хотелось самой побывать в тех местах, где возникли эти фантастические, но кажущиеся очень достоверными сказания, и попробовать определить, не было ли в этих рассказах о Големе хотя бы доли истины. Конечно, сказка – ложь… Но если это не совсем сказка?

Древнее предание

С древних времен сохранилось предание о том, что прежде чем Бог изгнал детей израилевых со Святой земли, Он подписал с ними и с другими народами договор. Евреи обязались, что не вернутся на Землю обетованную, прежде чем Отец небесный им это позволит, и поклялись, что не будут вредить народам, среди которых им придется жить. Остальные народы в свою очередь присягнули, что не будут особенно притеснять евреев, поселившихся у них. Договор был подписан, Господь поставил на нем свою печать, после чего евреи разошлись по белу свету. Везде, где они поселялись, они продолжали жить по законам своих предков, при этом стараясь соблюдать второй пункт договора, заключенного с Всевышним: не действовать против народов, их приютивших. Однако всегда находились люди среди разных народов, которые так или иначе притесняли изгнанников, обвиняя их во всех грехах. Не раз улицы еврейских кварталов и синагоги в городах старой Европы бывали залиты кровью невинных жертв, а выжившие переносили страдание за страданием.

И вот евреи взмолились:

– Господи, неужели мы навеки оставлены Тобой без помощи? Разве нет никого, кто бы нас защитил?

Однажды во время очередных гонений на своих соотечественников ребе Лёв из Праги во сне спросил Бога, как уберечься от грозящего им погрома. И Бог ему ответил: «Сделай голема, тело из глины, потом оживи его. И голем защитит евреев от любых врагов».

Следующим же утром ребе Лёв призвал к себе своего зятя и своего лучшего ученика.

– Я вас позвал, – сказал ребе, – потому что мне нужна ваша помощь. Мы уже много вынесли беззаконных нападок. Поэтому я хочу создать голема, сущность не добрую и не злую, повинующуюся всем моим приказам. В тайных книгах описано, как его сотворить, но при этом должны объединиться четыре стихии. Поэтому ты, зять мой, будешь представлять силу огня, ты, мой ученик, станешь представителем воды, а я – воздуха. Остается земля, и ее мы найдем там, где нам Бог укажет.

Несколько следующих дней трое мужчин провели в молитвах. Кроме того, ребе Лёв изучал творение, написанное самим праотцем Авраамом, книгу тайных символов, в которой буквы читаются как числа, а числа можно читать как слова.

Так прошло семь дней. Ребе Лёв увидел во сне берег Влтавы. Место, которое ему привиделось, было полно мягкой глины, а на ее поверхности четко вырисовывался контур тела. Ребе немедленно пробудился и позвал своих помощников. Была полночь. Облачившись в белые праздничные одежды, они направились к Влтаве с горящими свечами в руках.

Ребе быстро нашел место, указанное ему во сне. Под чтение заклинаний он очертил контур огромного человеческого тела, вылепил ему нос, уши, глаза, пальцы на руках и ногах. Голем лежал на спине, словно в глубоком сне.

Ребе обратился к своему зятю:

– Ты – огонь. Обойди голема справа налево семь раз.

Потом ребе прошептал зятю на ухо заклинание, понятное лишь посвященным, и тот стал обходить глиняное тело, произнося магические слова. Когда зять проходил мимо головы голема первый раз, тело начало высыхать. После третьего круга тело стало теплым, а после седьмого круга разгорелось, как печь.

После этого ребе обратился к своему ученику:

– Ты – вода. Обойди голема семь раз слева направо.

Ученик выполнил указание, произнося заклинания, которые сообщил ему ребе. После первого круга глиняное тело утратило свой красный огненный цвет. После третьего круга от тела пошел пар, и оно стало влажным. После пятого круга на глиняной голове выросли волосы, а на пальцах ногти, после седьмого круга тело покрылось кожей.

Потом голема стал обходить сам ребе, символизировавший воздух. Справа налево, потом наоборот. Наконец он вложил в уста голема пергаментный листок, на котором были написано непроизносимое Божье имя. После этого мужчины поклонились в сторону востока, запада, юга и севера и вместе произнесли слова: «И сотворил Господь Бог человека из праха земного, и вдохнул в него дух жизни».

Как только последнее слово было произнесено, голем сел и открыл глаза.

– Встань! – приказал ему ребе.

Голем послушался.

Его создатель сказал:

– Твое имя – Йозеф. Я создал тебя, чтобы ты охранял евреев от любой опасности. Ты должен повиноваться каждому моему приказу. Пошлю тебя в огонь – пойдешь в огонь. Прикажу, чтобы прыгнул со скалы, прыгнешь.

Голем кивнул. Иначе ответить он не мог. Ведь его человек сотворил, не Бог, потому не было у него души и способности говорить.

Внешне голем от людей не отличался. Ребе дал ему одежду, принесенную заранее, помог ему одеться. Он стал похож на служку из синагоги. Ребе так и представил его своей жене. Голему отвели в доме маленькую комнатку. Он неукоснительно исполнял все приказы ребе.

Он ходил по улицам еврейского квартала днем и ночью, наблюдая за тем, не хочет ли кто-то причинить зло его жителям. Если кто-то приходил в квартал со злым умыслом, голем расправлялся с пришельцем. Голем, существо без мяса и костей, имел способности, которыми ни один смертный не обладал. В его глиняном теле жил дух, умеющий определять, где добро, а где зло. И ни один смертный не мог его одолеть. Его невозможно было убить или ранить. К тому же он видел то, что было скрыто от глаз обычных людей. Порой ребе давал ему магический амулет, который делал голема невидимым, чтобы тот мог тайно проникать в дома врагов и находить там доказательства преступлений, затевающихся против евреев. Он приносил эти доказательства ребе, а тот уж принимал решение, как поступить, чтобы жители квартала были в безопасности.

Вот так и получилось, что жители еврейского квартала в Праге получили наконец долгожданного защитника. И только три человека знали, кто он такой и благодаря чему имеет свою исключительную силу.

Благодаря службе голема люди жили теперь спокойно. Враги поняли, что затевать что-то бесполезно: им всегда противостояла мощная сила. Работы у голема стало гораздо меньше. Он обходил улицы только по ночам, а днем сидел в своей каморке без дела. Жена ребе очень много работала по дому, все хозяйство лежало на ней. И, хотя муж запретил ей привлекать голема для исполнения повседневных дел, она однажды не выдержала и велела тому наносить в дом воды, пока она сходит на рынок.

Голем послушно кивнул, взял ведра и побежал во двор к колодцу. Жена ребе Перл спокойно ушла за продуктами к трапезе. Но когда вернулась, увидела двор, полный народа. Люди кричали: «Потоп! Потоп начался!» И действительно: из дверей дома лился поток воды.

В это время раздался спокойный голос ребе, вернувшегося домой к обеду:

– Это не потоп. Успокойтесь. Потоп наслал Господь людям за их грехи. А тут всего лишь наказание за непослушание моей жены.

В этот момент все увидели голема с двумя полными ведрами. Он был мокрый с головы до пят. Вбежал в дом, вылил оба ведра на лестницу и снова побежал к колодцу, немедленно набрал воды и с полными ведрами опять бросился к дверям.

– Йозеф! Перестань носить воду! – приказал ребе.

Голем немедленно повиновался. Он поставил ведра и уселся на свое обычное место как ни в чем не бывало. Люди разошлись. А ребе повторил жене свой запрет использовать голема для домашних дел.

Некоторое время жена не смела ослушаться ребе, но потом ей снова стало казаться несправедливым, что все в доме работают не покладая рук, а служка Йозеф сидит в своей каморке без дела. И вот однажды она дала ему очень простое поручение: сходить к рыбаку за рыбой, а потом на базар за яблоками. Голем взял деньги, пошел к рыбаку. Тот дал ему огромную рыбину. Голем взвалил ее на плечо и понес. Люди удивлялись размеру рыбы и силе голема. Но вернулся он домой с пустыми руками. Оказалось, что рыба очень билась у него на плече, и он решил расправиться с ней как с врагом: бросил ее во Влтаву. Пришлось Перл самой бежать к рыбаку за новой рыбой. А голем побежал исполнять второе задание хозяйки. Он примчался за яблоками, торговка дала ему кошелку, но Йозеф не уходил. Ему показалось, что кошелки яблок мало, разве жена ребе будет довольна таким количеством?

– Чего ты ждешь? – пошутила торговка. – Никак всю повозку с яблоками хочешь унести?

Тут-то голем и догадался, что именно так и должен поступить, чтобы Перл была довольна! Он схватил торговку, усадил ее на повозку, полную яблок, взгромоздил все это себе на плечи и стремглав побежал к дому ребе. Во дворе дома он гордо поставил повозку на землю и встал, озираясь, явно ожидая похвалы.

С тех пор, конечно, Перл никогда и не помышляла, чтобы что-то приказать голему. Так он и сидел в своем углу сложа руки.

Со временем жизнь в еврейском квартале стала очень спокойной. Никаких вражеских нападок не происходило. Ребе решил, что в големе больше нет нужды. Тогда он призвал к себе зятя и ученика – тех, кто вместе с ним участвовал в сотворении голема. Пришла пора обратить голема в глину, из которой он был создан.

Они действовали, как в первый раз, только в обратном порядке. Ребе вынул изо рта голема пергаментный листок с непроизносимым Божьим именем, каждый из собравшихся обошел голема семь раз в направлении, противоположном тому, как это делалось при его оживлении. Таким образом силы огня, воды и воздуха оставили голема. Только мертвая глина напоминала о нем.

Наутро ребе объявил, что его слуга Йозеф покинул Прагу.

И вроде бы все забыли о незадачливом прислужнике. Но слухи расползались, разрастались, набирали силу. И вот же – дожили до наших дней, никуда не делись!

Что-то в этом было, а?

Из-за выдумок рождаются люди. Юкио

Это, конечно же, легенда. А как иначе? Какой-такой голем? И как можно из глины слепить могучего народного защитника и оживить его с помощью заклинаний? Сказка есть сказка. Мало ли у каких народов какие сказки? И Зевс – сказка, и Афродита – миф, и Илья Муромец с Соловьем-разбойником – небылица.

Но как-то так выходит, что из-за выдумок рождаются люди, живые, настоящие, со своими судьбами и неясным будущим.

Марико как раз и родилась из-за голема.

Жил-был в Осаке юноша по имени Юкио. Родился он у пожилых родителей. Матери на момент рождения сына было сорок шесть лет, а отцу на десять лет больше, и был это их первый ребенок, хотя и не единственный, через полтора года появился в семье еще один младенец, младший брат.

По материнской линии в роду Юкио имелись богатые промышленники. Дед владел огромными предприятиями, банками и отелями. Благодаря огромным финансовым возможностям своего отца маме мальчика в молодости довелось много попутешествовать в поисках красоты такой разнообразной планеты, на которой она имела счастье появиться. А в те далекие времена кругосветные путешествия для японцев еще не вошли в привычку. Конечно, в ранней юности она мечтала о большой любви. Ей было что предложить любимому человеку, если таковой найдется, для их общего счастья. Однако счастью ее препятствовало серьезное обстоятельство. Девушка совсем не отличалась красотой. У них в роду почему-то не появлялись красивые люди. Никакого соответствия вековым эталонам не наблюдалось в ее чертах, только вопиющие отклонения от них. Правда, внешняя некрасивость компенсировалась безупречными манерами, тихим голосом, умением незаметно и непринужденно поддержать беседу, а также удивительной неброской элегантностью, за которой стоят огромные деньги и словно нашептывают, во сколько сотен тысяч иен обходится подобная неброскость.

В Европе или в Америке Аири могла бы легко найти себе пару, поскольку гайджины (чужаки) ничего не понимали в японских канонах женской красоты и готовы были на все, смутно догадываясь, какие материальные тылы прикрывают все эти путешествия по миру сладкоголосой японки. Да, с гайджином возможны были любовь и супружество. Но отец поставил твердое условие: никаких иностранцев в их роду не будет. Это исключено. Средства семьи не растекутся по миру, не окажутся в чужих жадных руках. Аири или выйдет замуж за добропорядочного японца из достойной семьи, или не выйдет совсем.

Ну, насчет «не выйдет совсем» – это он, конечно, просто припугнул, чтобы показать всю серьезность своего основного требования. Однако слова его, как это всегда и бывает, обрели материальную форму. Много лет девушке не попадался приличный японский жених. Не обращали на нее внимания, и все тут. Несколько раз родные пытались ее сосватать, но предлагаемые женихи хоть и устраивали ее родителей, представлялись ей просто ужасными. Один из них даже оказался по-настоящему нездоровым, попросту выражаясь, умственно отсталым. Лучшие специалисты в области воспитания научили его говорить, пользоваться палочками за едой и вытирать пальцы влажными салфетками. И это были все его умения. Чтение и письмо он так и не освоил. Однако он очень хотел жениться и, увидев Аири, готов был тут же играть свадьбу. Доводом в пользу этого матримониального плана являлось состояние его родителей, которое было вполне сопоставимо с состоянием семьи невесты.

Но тут мать Аири сама вступилась за любимую дочь. Вернувшись домой после смотрин, она тихо, но очень настойчиво произнесла свое «нет».

– Мы же о внуках мечтаем, – произнесла она, – но какие тут могут быть внуки? И зачем нам средства этой уважаемой семьи? Разве нам не хватает своих? И разве нельзя положиться на судьбу? До сих пор она была к нам благосклонна.

С этим доводом нельзя было не согласиться. Родители смирились и мужественно ждали еще несколько лет. И вот нашелся наконец вполне достойный кандидат в мужья для Аири. Его порекомендовала маме давняя подруга семьи, дружившая также с родителями возможного жениха. Происхождение возможного претендента на руку и состояние девушки оказалось выше всяких ожиданий, попросту безукоризненным. Он мог гордиться родством с самим Накаэ Тёмином![2]

Сам кандидат в мужья известностью похвастаться не мог. Его знаменитый, но обедневший род довольствовался в настоящее время малым. Однако он преподавал историю Японии в университете, чем вполне обеспечивал свои скромные потребности. Но на состояние жениха уже никто в тот момент не смотрел. Сроки совсем поджимали, возраст невесты был критическим! Главное было – успеть родить продолжателя рода. Аири сама появилась на белый свет отнюдь не ранним ребенком: матери при ее рождении было сорок три, а отцу сорок пять. Родителям ее удалось успеть. Успели и Нагата с Аири. В свои сорок пять стала она женой порядочного и приятного ей человека. Через девять месяцев появился у пары сын. А через полтора года судьба, словно решив подстраховать дальнейшее существование славного рода, подарила семье еще одного мальчика.

Так вышло, что как только Юкио подрос настолько, чтобы понимать обращенные к нему речи и самостоятельно передвигаться на собственных ногах, бо́льшую часть времени он проводил со своим отцом. Тем более к этому периоду сердце матери оказалось всецело принадлежащим младшему ребенку. Именно с появлением второго сына Аири поняла и распробовала вкус материнства. Она готова была наслаждаться своим младшеньким все двадцать четыре часа. Даже опытную няньку подпускала она к ребенку с неохотой, в то время как младенчество Юкио как раз прошло в обществе нянек. Мать находила вполне справедливым, что к одному из детей особо привязан отец, а к другому – мать.

– Хорошо, что их двое, – щебетала она, показывая внуков своей матери.

Счастливой бабушке к тому времени было уже за девяносто, но она еще была полна сил и надежд на будущее. Ей хотелось посмотреть на подросших внуков, благословить их на взрослую жизнь.

Аири с появлением на свет отпрысков полностью приняла жесткую установку своей семьи. Она осознала прочно и глубоко, насколько прав был отец, запрещая ей даже мечтать о браке с чужеземцем. Нет, нет и нет! Все достояние семьи имеет отношение только к Японии. Оно создано японцами, приумножено японцами, их усердием, трудом, усилиями. И именно поэтому никуда оно не имеет права уплыть из японских рук. Это же просто и ясно! И разве можно думать иначе?

Юкио внимательно слушал отца, передававшего сыну накопленные за жизнь знания о прошлом своей земли. В десять лет мальчик разбирался в Синто – «Пути богов». Это была единственная исконно японская религия. По представлениям синтоистов, весь окружающий мир был сотворен «ками» (богами). Главная богиня – Аматэрасу – олицетворяла солнце. Родоначальником японской императорской династии, если верить мифам, являлся император Дзимму – прямой потомок внука богини Аматэрасу.

Отец рассказывал о веках изоляции Японии от другого мира.

– Подумать только! – восклицал папа словно бы про себя. – Во второй половине девятнадцатого века, во время серьезного научно-технического прогресса на Западе, в Японии всерьез обсуждался вопрос о том, считать ли японского императора императором всей планеты. Некоторые представители тогдашней национальной науки заявляли о необходимости открытия страны для визитов иностранных гостей. И почему же? Это должно было способствовать признанию императора Страны восходящего солнца общим для всех остальных стран.

– Бредовая идея, обусловленная полным незнанием того, как на самом деле устроен мир, – комментировал папа. – Чтобы делать такие проекты, надо сначала познакомиться с тем, как живут другие люди на планете.

– А я смогу посмотреть весь мир? – жадно спрашивал Юкио.

– Конечно. Ты выучишься дома, а потом поедешь знакомиться с другими людьми, странами, обычаями. В молодости надо хорошенько постранствовать. Учи чужие языки, и проживешь несколько жизней!

Мальчик рос жадным до знаний и размышлений, но равнодушным к деньгам. Мать долго этого не замечала, поглощенная заботами о младшеньком. Тем более хлопот с первенцем не было никаких – он легко учился в школе, его хвалили и ставили в пример. Какие могли быть поводы для волнений? И кому какое дело было до тех волнений, тревог и страхов, которые обуревали самого мальчика?

В раннем детстве пришлось ему пережить одно очень серьезное потрясение. Они с отцом отправились в маленький загородный домик, доставшийся папе еще от деда. В домике все оставалось так, как было устроено за сто лет до рождения Юкио. Однажды утром за завтраком мальчик увидел, как плошка с мисо-супом, поставленная на низкий столик отцом, стала дрожать, а потом поехала сама собой по деревянной плоскости. Ребенок почувствовал, как пол под ним содрогается, и услышал исходящий из-под земли странный звук, похожий на глухое рычание. Казалось, что из глубины вот-вот появится огромное невиданное чудовище и поглотит их всех, вместе с маленьким домиком и садиком. Страшная тревога и тоска стеснили сердце мальчика. Он хотел убежать, но почему-то не мог сделать ни шагу: страх сковал его.

Содрогание земли длилось меньше минуты и не причинило никакого серьезного вреда, если не считать пролитого из чашки супа. Чудовище порычало из-под земли, поворочалось там, в глубине, и успокоилось, улеглось и уснуло.

– Землетрясение, – пояснил отец, заметив остановившийся взгляд сына и, очевидно, поняв глубину его ужаса. – Совсем маленькое землетрясение. Разве ты раньше не замечал?

– Нет, – еле слышно ответил маленький сын.

– Это бывает. Это особенность нашей земли. Мы делаем все, чтобы катастрофы, которые время от времени случаются, приносили как можно меньше убытков и вреда.

Земля больше не тряслась и не гудела. Мир вокруг снова казался надежным и незыблемым. Юкио вновь обрел способность спрашивать.

– Почему это случается с нами? – хотел понять он. – Наша земля стоит на спине чудовища?

– В древности бытовали и такие представления, – кивнул папа. – Но есть и более научные объяснения.

Старший мужчина передал маленькому неутешительные сведения о родной земле, о том, что приносят настоящие землетрясения и цунами.

– Гибель людей, разрушение целых городов, пожары, затопления… Из века в век народ учится с этим справляться и совершенствует свои знания. Человек кажется букашкой перед лицом природных сил, но эта букашка мыслит, а это значит – может одерживать победы над самыми страшными силами, – так вещал отец.

Как настоящий историк своей страны, отец досконально знал не только вехи человеческих деяний, но и все природные катаклизмы, от которых зависели все жители государства.

Затаив дыхание, слушал ребенок о землетрясении годов Хоэй. Так торжественно называлось сильнейшее в истории Японии землетрясение, случившееся 28 октября 1707 года[3]. Землетрясения обычно вызывают цунами. В те далекие времена от страшной волны погибли более пяти тысяч человек. Но мало того. Это почти девятибалльное землетрясение разбудило вулкан Фудзи. Он проснулся через 49 дней после роковых сотрясений земли, и случилось мощное извержение.

– Оно тоже вошло в историю и называется «Великое извержение годов Хоэй», запомни это, – повествовал отец. – Оно началось 16 декабря, а закончилось лишь 1 января. Лава из кратера вулкана не вытекала, но господин Фудзи (так почтительно именуют свою главную вершину японцы) исторгал из себя гигантские облака пепла, накрывшие даже город Эдо (нынешний Токио). А ведь Фудзи-сан находится в сотне километров от этого города! С тех пор господин Фудзи спит.

– А если проснется? – допытывался Юкио. – Что с нами всеми будет, если он проснется?

– Ученые наблюдают за его сном, – успокаивал отец, – пока нет оснований для беспокойства.

– А тогда были? Почему ученые не предупредили людей тогда? – волновался мальчик.

– В то время наука еще не ушла столь далеко. Сейчас мы можем гораздо больше, хотя землетрясения до сих пор не научились предсказывать.

Чуть позже узнал Юкио о еще одном страшном землетрясении, заставившем в свое время его деда с семьей покинуть Токио и перебраться в Осаку. «Великое землетрясение Канто» случилось 1 сентября 1923 года. За двое суток произошло 356 подземных толчков – столько, сколько дней в году! Землетрясение это практически полностью разрушило Токио и Йокогаму и стало причиной гибели нескольких сотен тысяч человек, а общее число пострадавших насчитывало около четырех миллионов!

В результате подземных толчков поднялись двенадцатиметровые волны цунами, опустошившие прибрежные города и деревни.

Но и испытание водой показалось природе недостаточным. Начались пожары. В Йокогаме, в порту, горел разлившийся по воде бензин. Пламя поднималось в высоту на 60 метров.

– Вид горящего моря – разве это не картина окончательной катастрофы? – восклицал папа, которому довелось на себе испытать те ужасающие события. – Да, страх, ужас охватывали всех нас при виде того, что совершалось. Но люди не имели права сдаваться! Они должны были бороться за жизни: свои и тех, кто рядом, они обязаны были спасти все, что только можно спасти! А что происходило в Токио? Там ведь тоже начались пожары. Люди во время этих непрерывных толчков старались бежать подальше от домов, чтобы не быть погребенными под обломками строений. Они устремлялись к открытым пространствам: паркам и площадям. Это правильное решение. Но и оно в те роковые дни не всегда могло спасти. На одной из токийских площадей погибло около 40 тысяч человек: они задохнулись дымом, когда загорелись окружавшие площадь дома.

В те дни столица страны лишилась всех каменных зданий и половины мостов. За единственным исключением: устоял только отель «Империал», возведенный за год до катастрофы знаменитым зодчим Райтом.

И знаешь, почему он не был разрушен? – обращался отец к Юкио.

Ребенок, конечно, не знал и жаждал услышать ответ.

– А потому, что это было первое в Японии сейсмоустойчивое каменное здание! Это сейчас все дома строятся с учетом сейсмостойкости. Но тогда именно опыт показал, как это важно!

– Значит, человек может спастись? – ждал подтверждения своим надеждам мальчик.

– Да! Но это целая наука. И мы постигаем ее веками, шаг за шагом, – кивал отец.

– Это по всей земле так происходит? – допытывался Юкио.

– Землетрясения случаются повсюду, на всей Земле, но большинство из них так слабы, что люди их и не замечают. Однако, пожалуй, серьезных землетрясений на нашу долю выпало многовато по сравнению с другими странами, – честно отвечал Нагата.

– Почему же мы не убегаем отсюда? Почему бы не уехать в такие места, где не бывает землетрясений и цунами? – взволнованно спрашивал ребенок.

– Потому что наше предопределение – жить именно здесь. Именно эта земля вскармливает нас, дает нам силу. Мы не можем ее покинуть. И что бы ни случалось, мы всегда возрождаемся. Об этом говорит история.

– А разве в других странах не так? Они не возрождаются после катастроф? Хотя, если у них не бывает землетрясений и цунами, они катастроф и не знают, – завидовал Юкио.

– У всех свое. Пока пристально не взглянешь, всегда кажется, что у соседей полное счастье. А приблизишься, и поймешь: везде одно и то же. Без горестей и бед не проходит ни одна человеческая жизнь. Так уж устроено.

Юкио тогда молча наклонил голову вперед, давая понять, что соглашается с отцом. На самом деле он оставил за собой право мечтать о спасении – для себя и своего собственного народа. Он верил, что, став взрослым и набравшись сил и знаний, сумеет изобрести рецепт спасения. Иначе зачем он появился на этот свет?

Одно время он интересовался законами Будды, настойчиво расспрашивая отца о концепции «тинго-кокка» – «защищенного государства», выдвинутой в древности японскими буддистами. Учение это гласило, что если правители и население страны станут искренне и безусловно почитать «Закон Будды», то будды и бодхисатвы защитят страну от любых катастроф и неприятелей. Юкио старательно пытался постичь «миры Дхармы» и три тысячи их проявлений. Эти «миры», то есть физические и психические состояния от «ада» до «Будды», проживают и переживают существа, причем каждый мир проникает друг в друга, и в «мире ада» можно найти «мир Будды». При расчетах было обнаружено три тысячи проявлений «миров» в каждое мгновение.

– Что ж, – пояснял юноше отец, – это одна из моделей бытия. Человечество любит создавать модели. И каждая кому-то представляется универсальной.

Юкио старался достичь просветления, учился медитировать, но в какой-то момент изуверился, что идет по правильному пути и что путь этот действительно приведет его, а тем более его страну, к спасению от катаклизмов.

Было время, когда Юкио пристально изучал конфуцианство в надежде постичь суть вещей, но тут он долго не задержался. Изучая труды философа Кумадзавы Бандзана, посетившего юдоль земных страданий три века тому назад, он наткнулся на фразу о конфуцианских правилах: «Они не подходят ни водам, ни землям Японии, не соответствуют чувствам японцев». Да, с этим трудно было не согласиться. Критиковал Бандзан и буддизм: «Остриженные из рода Будды разрушают человеческую мораль, когда угрожают людям вращением в кругу перерождений. У Пути Неба нет круга перерождений».

В конце концов Юкио на какое-то время почувствовал себя совсем бессильным. Он не знал, где ему искать ответы на вопросы о спасении, терзавшие его с детства.

К тому же существовал в душе юноши еще один ужас, поселившийся там тоже с детских времен, а именно с того момента, когда узнал он об атомной бомбе и атомной бомбардировке Хиросимы и Нагасаки в августе 1945 года. Взрыв одной бомбы привел к гибели почти двухсот тысяч человек. И повезло тем, кто находился ближе всего к эпицентру взрыва. Они умерли мгновенно. Тела их превратились в уголь. Пролетавшие птицы сгорали в воздухе. В те времена никто не знал о последствиях облучения. И те, кто выжил после взрыва бомбы, через несколько дней умирали от странной болезни.

Почему-то особенно поразил Юкио факт, что самолет-бомбардировщик, принесший Хиросиме адскую смерть, был назван командиром экипажа по имени своей матери – Энола Гей, и сама бомба, предназначавшаяся Хиросиме, имела имя Малыш. Он все думал, каково это – отвечать за смерть стольких людей сразу? Как это – лететь над городом, нести ему смерть и не уклониться от исполнения страшной казни? И каково это – матери узнать, что она родила сына для того, чтобы он одним махом убил сотни тысяч людей?

Мальчик просыпался ночами и думал о том, существует ли на свете сила, которая могла бы помочь людям, защитить их, спасти от гибели? Странно, что разрушение и гибель осуществить гораздо легче, чем спасение. Его интересовало, что было бы, если бы самолет по имени Энола Гей был сбит на подлете к городу. Взорвалась бы жуткая бомба, которую он тащил в своей утробе? Наверное, да. А вдруг нет? Вот была бы такая мощная сила, которая видела бы все насквозь и могла бы предупреждать людей хотя бы за небольшое время до появления опасности. Или, например, реально ли развить возможности собственной мысли так, чтобы тебе повиновались силы разрушения, чтобы можно было их остановить?

Человек слаб. Но разве не человек изобрел атомную бомбу? Тут ведь тоже – в самом начале действует сила мысли. А раз так, значит, можно придумать и то, как от бомбы защититься.

Отец ничем не мог ему помочь. Он только говорил, что силы разрушения и зла – слепы. И что очень важно научиться все испытания принимать с достоинством. И что смерть когда-нибудь приходит за каждым.

Все так. Но эти истины не давали ответа на вопросы Юкио.

Он вырос среди своих книг, размышлений, страхов и поисков. Учился в университете, выбрав специальностью английский язык, чтобы потом, вооружившись им, путешествовать по миру и разобраться, какими страхами живут люди в других краях. Брат изучал юриспруденцию. Всеми делами заправляла мать. Хватка у нее проявилась волчья, и младшенький пошел в нее. Со старшим ей пока не все было ясно: голова светлая, память великолепная, усердие выдающееся. Но интересуется не тем! Впрочем, причины этого очевидны: он слишком много времени проводил в разговорах с отцом, а то, что заложено в детстве, остается с человеком на всю оставшуюся жизнь.

Однажды в университетской библиотеке попалась Юкио в руки книга с легендами народов мира. История голема поразила его настолько, что учиться после окончания Токийского университета он отправился в Прагу. Он летел в Европу, твердо убежденный, что сумеет повторить то, что сделал когда-то ребе со своими помощниками. Он очень четко продумал, что именно ему необходимо для этого. Во-первых, знание каббалы, владение древнееврейским, чтобы точно воспроизвести все заклинания, а также – влтавская глина, с того самого места, где был сотворен голем.

Конечно, о мотивах своего желания отправиться учиться в Прагу молодой человек поведал только отцу. Старик встрепенулся, воодушевился, но потом, после некоторого раздумья, поинтересовался, зачем понадобился Юкио защитник из глины?

А затем! – примерно такой, хотя и в более вежливой форме, прозвучал ответ.

Никаких других подробных и вразумительных доводов молодой человек не приводил. Он был воодушевлен идеей, а в подробности вдаваться не хотел. Он просто всем сердцем чувствовал, что рожден для того, чтобы создать своего голема. И уж он-то никогда не вернет его земле! На то, что у него получится найти амулет, способный делать кого бы то ни было невидимым, Юкио надеялся меньше, но было у него и такое намерение, хотя оно владело им не так всецело, как намерение сотворить голема.

Он знал, что легенды не врут. Недаром во время первого в его жизни землетрясения ощутил он, как под землей ворочается огромное чудовище. То, что никто не видел его собственными глазами, говорит не о том, что чудовища не существует, а о том, что оно не хочет быть увиденным, но дает о себе знать иными способами. А когда-то давно чудовище сочло для себя возможным показаться людям, и этого достаточно – те впечатления так и передаются с давних пор из уст в уста.

И голем… Он уж очень подробно был описан в еврейском сказании, чтобы оказаться простой выдумкой. Там же дан буквальный рецепт создания существа невероятной силы. Конечно, сначала у Юкио были некоторые сомнения по поводу материала, из которого был сделан защитник пражского гетто. Глиняная посуда хрупка. Ее можно разбить одним легким движением. Как же получалось, что голем оказывался сильнее всех врагов? Потом, изучая еврейскую историю сотворения мира, он догадался. Дело не в глине. Глина – так, исходный материал. Вон первый человек по имени Адам тоже был сотворен из праха земного. Но человеком он стал только тогда, когда Бог вдунул в него живую душу. И вот тогда, хоть и созданный из праха, стал человек мягким, теплым, гибким, сильным, ловким – то есть живым. Все дело в душе. Она все оформляет и оживляет.

Но каков ребе, тот, что создал голема! Он же взял на себя дело Бога! Как же он посмел? И почему ему было это позволено? На этот вопрос Юкио ответил себе быстро: ребе действовал ради спасения своего народа, потому ему это и было разрешено.

Вообще в судьбах своего народа и народа еврейского Юкио видел много общего. И те и другие стойко переживали страшные катастрофы и неизменно возрождались. И те и другие не хотели, чтобы сила народа разбавлялась чужой кровью, противились смешанным бракам. Много было сходства, да. Потому и различия не пугали Юкио.

Итак, для начала он взялся за изучение чешского, попутно посещая синагогу для изучения иврита. Чтобы быть ближе к заветной цели, принял иудаизм. Он был совершенно не религиозен, хотя существование богов как высших сил, способных карать и нести разрушение, признавал. Иудаизм ему был нужен по вполне понятной практической причине: он вел его к намеченной цели. С этой же целью взялся он штудировать Каббалу, тайное еврейское учение.

Каббала убеждала своей стройной доказательностью. Тем более его и убеждать не надо было. Он и так верил, что найдет там ответы на свои вопросы, главное – быть упорным, внимательным и не пропустить ни одной закорючки, чтобы все понять именно так, как надо для дела.

По ходу чтения Каббалы он открывал некоторые новые для себя вещи, в которые верить пока не получалось. В книге утверждалось, что Творец абсолютно добр и не может причинить никому хоть малейшего страдания, поскольку зло и стремление что-то получить лично для себя в Нем отсутствуют. Творец там, где радость и ощущение полноты жизни. Основа же зла – человеческий эгоизм, поскольку он противопоставлен природе Творца. Проявляя эгоизм, человек идет наперекор Создателю и сам себя наказывает.

– Ну что ж, – спрашивал себя Юкио, – допустим, в мире людей это понятно. А откуда, за что и почему обрушиваются на целый народ природные катастрофы? Наказание ли это за эгоизм? Может ли такое быть?

Он очень надеялся найти ответы на свои вопросы в тайной книге, ведь она сообщала, что сущность их религии в достижении людьми предназначенного им высшего уровня развития, причем в достижении добрым путем, а не путем страдания. В книге говорилось, что достижение обещанного высшего уровня прямо зависит от проделанной человеком духовной работы. И главное, что особенно воодушевляло Юкио: уже в самом начале провозглашалось, что религия дана не на благо созданиям, а как руководство к самосовершенствованию. Поскольку собственное самосовершенствование Юкио видел в том, чтобы найти пути создания голема, слова о руководстве к поиску этих путей он воспринял буквально. Главное – не отступать от намеченного.

Долгое время молодой человек был полностью погружен в свои поиски. Упорным непрестанным трудом он одолел чужие ему и такие разные языки – чешский и иврит. Ему нравилась жизнь в этой чужой ему стране. Она казалась совсем безопасной. Чешская земля не сотрясалась и не ходила ходуном. У страны не имелось выхода к морю, значит, о цунами и речи не шло. Случались порой наводнения, Влтава или Морава выходили из берегов, но все это, на взгляд японца, были мелкие недоразумения, не сопоставимые с настоящими бедами. В этой стране можно было жить долго и счастливо, наслаждаясь покоем и поисками усовершенствования жизни человечества.

Он подумывал о том, чтобы задержаться здесь на значительный период. Мать не возражала, считая, что у сына есть еще время посмотреть мир, прежде чем он вернется на родину, женится, обзаведется потомством. Аири точно знала, что в делах от Юкио проку не будет, но от него должно родиться несколько новых людей, чтобы среди них нашелся очередной сильный хозяин. Она еще чувствовала себя полной сил, отец уже явно сдавал. Опорой семейного бизнеса стал, как и ожидалось, младший брат, которому жениться мешала чудовищная занятость. Мать, давая время старшему на его фантазии, все же настойчиво повторяла, что не стоит ему особо затягивать с возвращением. Два-три года – еще куда ни шло. Этого вполне достаточно, чтобы напитаться впечатлениями и составить свое представление о мире. Не очень хорошо, когда дети у родителей рождаются слишком поздно. Все-таки правильнее, если в старости родителям удается понянчить внуков. Эти мысли она деликатно обозначала в письмах и телефонных разговорах. Юкио нечего было на это ответить.

В банке на его счету лежала весьма солидная сумма. Ею он мог распоряжаться по своему усмотрению: путешествовать, учиться. Он мог себе позволить одеваться в самых дорогих магазинах и питаться в самых знаменитых ресторанах. Он мог купить себе приглянувшееся ему жилье, просто чтобы удобнее было жить на своей территории, а не скитаться по отелям и съемным квартирам. Мог бы… Но он порой и не помнил, что съел за день и ел ли вообще. И одежда – он мог годами носить одни и те же брюки, не замечая, что они совершенно истрепались. Все эти житейские бытовые дела казались совершенно лишними и отвлекали его от главного. И Каббала лишь подтверждала, что он находится на более высоком уровне по сравнению со многими живущими.

Как смог он постичь из тайного учения, все существующее делится на четыре уровня: неживой, растительный, животный, Человек. И это соответствует четырем уровням желания получить Свет Творца и наслаждаться этим Светом.

Если человек хочет получить лишь необходимое для его существования – уровень неживого, – этим он удовлетворяет свои животные потребности. Человек, стремящийся удовлетворить лишь насущные потребности, находится на неживом уровне желания.

Стремящиеся к животному удовлетворению – славе, власти и тому подобному – находятся на растительном уровне желания. И оба этих уровня представляют собой лишь услаждение самого тела – его материи.

Желающий человеческих наслаждений находится на уровне животного желания, поскольку это – уже желание духа.

И только желающий знаний находится на уровне Человека.

Всю жизнь Юкио желал только знаний. Стало быть, изначально судьба определила ему оказаться на самом высоком уровне Человека. Это питало его оптимизм и уверенность в том, что достижение его цели возможно и одобряется Высшими Силами. Ведь только Человек получит Свет Творца и насладится этим Светом.

У него не было друзей. Он не чувствовал в них потребности, к тому же общение с людьми могло лишить его необходимой концентрации. Иногда в письмах он делился своими мыслями с отцом, но и то достаточно скупо, потому что жалел свое время.

Как-то раз он вычитал нечто очень важное для себя. Он узнал, что главное – быть среди как можно большего количества людей, возносящих Творца. Это должно было придать сил и напитать особой энергией. Это значило, что ему следовало часто посещать синагогу и молиться вместе со всеми. И это было трудно. Он не мог отдаться молитве среди других людей, потому что они отвлекали его от главного дела. Для себя он решил, что Творец поймет его и не поставит ему в вину нежелание молиться бок о бок с другими.

Содержалось в Каббале и еще одно серьезное предписание: «Сделай себе рави (то есть – учителя) и купи себе друга». Это указание означало, что ему, Юкио, полагается выбрать важного для себя человека, сделать его своим учителем и стараться доставлять ему приятное, поскольку он важен тебе. Когда стремление угодить другому войдет в привычку, это станет большим шагом вперед, ибо, делая что-то для другого, ты уже отходишь от соблюдения только своих интересов, а значит, в дальнейшем сможешь сделать что-то и ради Творца. Учитель поможет тебе подняться в духовный мир, ты станешь ближе к Создателю и сможешь потом двигаться дальше – до полного слияния с Ним.

Юкио постарался найти такого важного для себя человека. Чтобы не ошибиться в своем выборе, он остановился на раввине синагоги, который в самом начале пути помог ему принять иудаизм. Юкио стал одаривать его различными подарками, которые просил прислать из Японии: красивой фарфоровой посудой, сливовым вином и саке. Раввин с удовольствием принимал подарки, видя в них проявление уважения к себе. Он пускался с учеником в долгие разговоры, объяснял значение некоторых неясных для японца слов и понятий. Их отношения приняли характер доверительных. Раввин хвалил своего ученика и возлагал на него большие надежды.

Однажды учитель спросил Юкио о его планах возвращения на родину, и тот ответил, что вряд ли это произойдет скоро.

– Что же держит тебя здесь? Знания ты получил, языками овладел. Не пора ли вернуться домой, чтобы передавать свои знания другим? – удивился ребе.

И тогда Юкио рассказал ему о своей мечте. Он начал издалека, повествовал о тяжких катастрофах и бедах, постоянно постигающих его народ, он старательно перечислял ужасы и потери. А потом признался, что мечтает найти защитника для своих, каким когда-то был для евреев голем из Пражского гетто.

– Ну, голем – это метафора, – покровительственно изрек ребе, – и в этой метафоре раскрывается весь ужас существования нашего народа, окруженного теми, кто не хочет познать истину и потому настроен враждебно. Увы, голем – лишь забавная сказка. Это и ребенку понятно.

Юкио тут же замкнулся. Он лишь вежливо кивал, перестав слушать слова ребе, которого, по совету книги, выбрал себе в учителя и старательно ублажал, покупая себе друга. Слова раввина он объяснил себе так: возможно два толкования его реакции.

Первое: ребе действительно думает, что голем – пустая выдумка. И в этом случае он вряд ли постиг мудрость Творца, если за этой историей не видит никакого истинного зерна.

Второе: Юкио как был, так и остался для него чужаком. И раввин просто не хочет открыть ему сокровенные знания. И это понятно: какой бы японец по доброй воле открыл гайджину (чужаку) то, что принадлежит только его народу и что не должно быть передано никому другому?

В любом случае на ребе полагаться больше не стоило. И Юкио прекратил свои визиты к нему, ни разу об этом не пожалев. Была у него такая черта: с одной стороны, он всегда был готов прислушаться к совету, а с другой – не применял советы на практике, не мог измениться и пересмотреть свое отношение к цели. Он считал, что только это и помогает ему двигаться вперед. На деле же он пока так и топтался на одном месте.

Он продолжал посещать занятия в университете, сдавал все положенные экзамены. Получение диплома было не за горами. Занятия в университете порой помогали ему вернуться в обычный человеческий мир, от которого он отдалялся во время своих настойчивых поисков в одиночестве.

Однажды в университете Юкио познакомился с красивой чешской абитуриенткой. Она, юная и застенчивая, обратилась к нему с вопросом, как пройти в какой-то кабинет, а потом ужасно застеснялась, поняв, что заговорила с иностранцем, который, может, и не понял ее. Юкио улыбнулся ее смущению и проводил девушку туда, куда она шла. По пути они разговорились. Девушка простодушно хвалила японца за его прекрасный чешский язык, спрашивала, сколько же лет понадобилось учиться, чтобы так его освоить.

– Не так много, как это может показаться, – отвечал со смехом молодой человек, невольно вовлекаясь в ничего не значащий для него разговор.

– А вот я японский никогда бы в жизни не выучила. Не разобралась бы в ваших иероглифах. Их же надо знать десятки тысяч, я читала, верно? – ужасалась девчонка.

– У нас есть разные виды письма. Есть иероглифы, правда. Но есть и фонетическое письмо, как у вас, это вполне легко освоить, – старательно пояснял Юкио.

– Еще и разные виды письма! Вот это да! Голову сломаешь! Вы – необыкновенный народ! Столько всего знать приходится! – с восторгом восклицала абитуриентка. – Я вон английский в школе учила, так до сих пор еле-еле объясниться могу. А у нас алфавит одинаковый. Что бы со мной было, если бы пришлось японский учить! Лопнула бы моя бедная голова!

– Все не так трудно, как это представляется, пока не начал изучать предмет. Уверен, что у тебя бы получилось, – возражал Юкио.

Он настолько вовлекся в их беседу, что предложил встретиться и дать девушке несколько уроков японского, после которых она обязательно поймет, что не так все непостижимо и страшно.

Девушка легко и охотно согласилась. Они попрощались у дверей нужного ей кабинета, он сбежал по лестнице, вышел на улицу, уселся на скамью и, откинувшись на спинку, принялся с закрытыми глазами представлять себе ее облик. Стройная, тоненькая в талии, длинноногая. И еще эти огромные голубые глаза и светлые пушистые, чуть вьющиеся волосы… Совсем не похожа на японку. Совсем. Чужая. И в Японии посчитали бы некрасивой и не заслуживающей доверия. Голубые глаза по традиции были для японцев сигналом опасности: глазами такого цвета смотрел на них совсем чуждый им мир. Он вспомнил мать и усмехнулся про себя: эти женщины не похожи, как ночь и день. Желтая материнская кожа, которую он унаследовал, и бело-розовая кожа чужой девушки совсем не сочетались. Но ему было весело вспоминать о ней, он улыбался. А о несоответствиях думал:

«Ну и что? Здесь она красавица. И для всего мира – красавица. Похожа сразу на всех кинозвезд. И не гордится этим. Веселая и простая».

Он радовался их предстоящей встрече. Ему давно пришла пора хоть немного отдохнуть от своих настойчивых поисков.

Молодые люди стали встречаться. Луция, так звали девушку, старательно выговаривала японские слова, которым учил ее Юкио. У нее получалось очень даже хорошо. Во всяком случае, ее учитель не уставал подбадривать и хвалить девушку. Правда, она отказывалась верить похвалам и на каждое его доброе слово принималась смеяться, закрыв лицо ладошками. Прямо сгибалась от смеха. И Юкио тоже делалось смешно, и он хохотал, как никогда не позволял себе прежде. Он на некоторое время почти совсем отвлекся от своей идеи. Сдавал экзамены, встречал Луцинку, усаживался где-нибудь в пустой аудитории или даже в студенческой столовой, объяснял ей пару-другую японских слов, а потом они шли гулять по удивительному городу, который только тогда и открылся ему во всей своей красоте и неповторимости.

Луцинка была хохотушкой, первой ее реакцией на все неожиданное, удивительное и даже странное был смех. Простодушный и звонкий. Так смеялась она каждый раз, когда Юкио путал звук «л», которого не было в японском языке, со звуком «р». Иногда он, обращаясь к ней, произносил вместо «Луцинка» или «Луцка» – «Руцинка», «Руцка». Подруга его хохотала до слез. Однажды он спросил, знает ли она, что такое любовь. По-чешски «любовь» – «ласка», а у молодого человека получилось «раска». Луцинка сразу сообразила, о чем речь, но, смеясь, сделала вид, что ничего не поняла.

– Раска? – спросила она. – Нет, не знаю. Знаю – враска, морщинка. А почему ты спрашиваешь? Ты заметил на моем лице морщинку? Где? Покажи!

Глаза ее смеялись, Юкио понял, что она хитрит, играет с ним.

– Ласка, – поправился он, – ласка.

И тоже засмеялся, как эхо, отозвавшееся на простодушный девичий смех.

Засмеялась она однажды в лицо не очень трезвому прохожему, который остановился, увидев гуляющую парочку, вгляделся в их лица и зло спросил:

– А со мной бы пошла?

Луцинка сначала не совсем поняла, о чем идет речь, лишь пожала плечами и посмотрела сосредоточенно на спрашивающего.

– Чего молчишь? С обезьяной гуляешь, а со мной бы пошла, спрашиваю?

Вот тут-то Луцинка и расхохоталась прямо в лицо дегенерату.

– С обезьяной пока не гуляю. В том-то и дело! Нам с коллегой дали поручение найти шимпанзе, который из зоосада сбежал. И теперь я догадываюсь, что ты нашелся, мой милый. Пойдем, прогуляемся, тебя сторожа ждут!

– Сакра, курва! – выплескивал из себя ругательства «шимпанзе», а Луцинка смеялась ему в лицо.

И смех ее победил, обидчик убрался восвояси.

Надо сказать, что Юкио, хоть и хорошо владел чешским, в тот раз не очень разобрался в сути диалога девушки и прохожего человека. Дело в том, что «шимпанзе» говорил на деревенском наречии. Вместо «опице» – «обезьяна» он произнес «вопице», да и остальные обороты его краткой речи не отличались литературностью. Молодой человек догадался, что прохожий приставал к его подруге, а она его отшила, причем шутливо. На свой счет он не принял ничего. И замечательно! Не понял – и меньше боли! Однако до него все же дошло, что девушка постоять за себя может.

«Сильная, как моя мать», – подумал тогда Юкио, ощутив твердость духа Луции.

Да, в силе духа эти женщины друг другу не уступали.

Через какое-то непродолжительное время после начала встреч чешской абитуриентки с японским без пяти минут выпускником университета состоялся их первый поцелуй, который очень многое решил. Юкио ощутил, что у него возникло чувство, показавшееся ему настоящей любовью. Он же не знал, что это такое – любовь. Слышал от других, что она существует, случается между людьми. Ну и решил, что, видимо, она-то и пришла, когда стал думать о чужой девушке, ждать с ней встреч, мечтать о поцелуях с ней и о многом другом, чего до этого никогда не случалось в его жизни.

Тут Юкио и сделал предложение руки и сердца Луцинке. Она не знала, насколько продуманным было его решение, насколько смелым и даже дерзким. Откуда было ей знать, что в его семье существовал полный запрет на брак с иностранцами и иностранками? Она понятия не имела о несметных богатствах родни человека, в которого она влюбилась без памяти почти с первого взгляда. Он практически ничего не рассказывал о своей семье. Говорил, что родители его поженились поздно, что отцу его уже вот-вот исполнится восемьдесят пять лет, да и мать только на десять лет младше. Вряд ли они смогут прилететь на свадьбу сына.

– Да и денег сколько бы потребовалось! – восклицала Луцка с пониманием. – Это ж одни билеты – несметное богатство.

Юкио согласно кивал.

Она, конечно, приняла его предложение. Ее очень тянуло к нему. И никакой потребности в знакомстве со свекром и свекровью она не испытывала. Да, правильно все твердят, что нужно знать всю семью жениха, прежде чем примешь решение связать с ним свою судьбу. Ну, мало ли что говорят? Разве просто так, без знакомства с родителями, не видно, какой Юкио умный, талантливый, добрый и трудолюбивый? Она достаточно с ним погуляла, чтобы понять, что человек он вполне положительный, не пьющий и чуждый любой грубости. Единственное, о чем она предупредила своего любимого, – ей не хотелось бы покидать насовсем родную землю. Ну куда ей ехать в далекие края без языка? Да, конечно, благодаря их занятиям она знала теперь слова: здравствуйте, до свидания, спасибо, как дела и кое-что еще, что постигает каждый иностранец, попадающий в Японию. Но для жизни этого катастрофически мало. Ей же надо будет где-то работать. У них в семье работали и мать, и отец. Другого девушка себе и представить не могла.

Юкио и тут не возражал. У него еще было очень много исследовательской работы тут, в Праге. Планы – на много лет вперед. Так что обоснуются они в Чехии, к обоюдному удовольствию.

Через недолгое время они поженились. Родные невесты не особенно радовались тому, что их красавица дочь вышла замуж за чужака с другого конца планеты. Кто знает, какие у него родители, что у него самого в голове, будет ли он добр с их Луцинкой, обеспечит ли ей спокойную и надежную в материальном отношении жизнь? По лицу жениха вообще ничего прочитать было нельзя. Он вел себя учтиво – и только.

Однако представление о Японии, царившее в сознании чешского народа, заставляло думать, что денег в Стране восходящего солнца сказочно много и что живут там люди, на сто лет опережая всех остальных жителей планеты Земля в плане благополучия и обладания всякими передовыми товарами народного потребления. Потому-то, желая исключительно добра и опасаясь вдаваться в подробности, молодых благословили на брачный союз.

Поселились молодожены в небольшой уютной кооперативной квартирке, которую родители невесты давно приобрели в качестве приданого для дочери. Такой щедрый подарок стал очень приятным сюрпризом для новобрачных. Еще бы! Две комнаты, кухня, балкон, окна выходят на тихий двор, засаженный деревьями, рядом детский садик и школа, магазины и прогулочные места. Рай да и только.

Вскоре на свет появилась Марико – Марушка. Малютка получилась – вылитый отец! Черные жесткие волосики, раскосые глазки – прямо девочка из мультика, само очарование, если в мультике этом так и оставаться.

Ну разве неправда, что исходной точкой ее существования стал голем? Разве иначе оказался бы Марушкин отец в Праге, не будь он одержим своей идеей? К сожалению, эта же идея и стала причиной расставания Марушкиных родителей.

Луция

О чем мечтала Люция, выходя замуж? Девушка она была простая, с вполне здоровыми запросами. Ей не требовались особые условия, кисельные реки и шоколадные берега. Она даже не планировала как-то невероятно разбогатеть, надеясь честным трудом (своим и супруга) обеспечить все незамысловатые потребности собственной семьи.

Жизнь свою после замужества она представляла себе так. Вот закончит она университет, пойдет преподавать английский язык в гимназию поблизости. Ребенок, пока она работает, будет находиться в детском садике. Днем, после работы, она зайдет за продуктами в магазин, заберет свое дитя из садика, они вместе вернутся домой. Дома она приготовит ужин и сварит суп на завтра. У них дома каждый день варили свежий супчик, и она собиралась делать так же. После готовки она быстро приберется в квартире, немного поработает над планами уроков на следующий день. А потом – свободный вечер: ужин с мужем, прогулка. Может и подруга забежать, пока у нее готовится еда на плите, они выпьют кофейку, поболтают обо всяких мелочах жизни, о мужьях и детях. Конечно, она представляла себе, что муж тоже будет уходить на работу. Какая у него работа? Ну, скорее всего, какие-то переводы, что же еще? Он, такой ласковый и вежливый, наверняка будет ей помогать по хозяйству, играть с ребенком. И что могло помешать ее таким простым и понятным планам? Если только война, не приведи Господь, конечно. Но в мире вроде бы наблюдался в то время относительный покой, о вой не думалось с иронией, как о чем-то несбыточном. Остальное (тут она была просто уверена) зависело от них самих. А они друг друга любили, поэтому ничего плохого произойти не могло никак.

Поначалу она не замечала ничего особенного. По утрам она убегала в университет, Юкио тоже куда-то уходил, чаще всего в библиотеку. Возвращалась, он был уже дома, сидел за книгами. Ей нравилось, что муж у нее домосед, не гулена. Луцинка быстро готовила что-то поесть, за едой она рассказывала ему обо всем, что с ней происходило, пока они жили несколько часов друг без друга. Юкио молчал и, как ей казалось, внимательно слушал. Потом он снова садился за книги, а она – за свои учебники. За ужином они снова сходились за столом. Луцка зажигала свечи, красиво раскладывала еду на тарелках. Она опять о чем-нибудь рассказывала, а муж слушал, время от времени кивая. Потом они уходили спать, а перед сном любили друг друга. И тут не требовалось никаких слов. Только во время беременности возникли у нее некоторые вопросы, на которые ей показалось очень важным получить ответы.

Юкио исправно раз в месяц давал ей деньги на домашнее хозяйство. Не какую-то особо крупную сумму, но на жизнь вполне хватало, тем более что у нее в перспективе тоже намечался неплохой заработок, как только она получит диплом об окончании университета. А вот чем зарабатывал Юкио, ей хотелось бы все-таки узнать поточнее. Ей казалось, что она задала совсем простой вопрос. Она не ожидала услышать то, что он ей поведал. Сначала, как и в разговоре с ребе, Юкио рассказал о бедствиях, которые регулярно обрушиваются на его далекую страну. Луцинка об этом слышала, без подробностей, конечно, и ужасно, всем сердцем сочувствовала. Потом муж открыл ей свою мечту, касающуюся создания голема.

Луцинка просто ушам не поверила. Она звонко рассмеялась и проговорила сквозь смех:

– Надеюсь, ты шутишь?

– Конечно, нет, – ответил упрямо Юкио.

– Ты веришь в сказки и чудеса? – спросила Луцинка у мужа, погладив его по щеке.

Она знала, что мужчины до самой старости остаются мальчишками и фантазерами, и чувствовала умиление.

– Нет. Я верю, что если такой защитник существовал у евреев, я смогу его воссоздать, чтобы он защищал японцев.

– Хорошо, – рассудительно заметила тогда Луцинка, не желавшая обострять отношения с любимым. – Ладно. Но как ты себе представляешь? Все-таки сто с лишним миллионов вашего народа – это не еврейское гетто в средневековой Праге. Куда там голему справиться!

– Ну, во-первых, он будет обладать сверхъестественной силой. Его нельзя оценивать обычными человеческими параметрами. А во-вторых, мне бы только понять алгоритм. Если получится сделать одного, получится и тысяча.

– То есть у каждой японской семьи в идеале будет сидеть в кладовке свой голем? – изумилась молодая жена.

– Я так далеко не загадываю. Мне главное сейчас создать одного. Мне придется работать в одиночку. И… – тут Юкио прервался, почувствовав, что Луция его не понимает. – …в общем, пока еще у меня идет подготовительная стадия.

– Но чем же ты зарабатываешь все-таки? – вернулась к изначальной теме жена.

– Я пока не зарабатываю денег. У меня есть на счету в банке некоторая сумма. Досталась по наследству, – он почему-то постеснялся сказать, что живет на средства родителей.

– А что будет, когда она закончится, твоя сумма? – продолжала допытываться жена.

Деньги не должны были закончиться, но ей об этом знать не полагалось.

– Не беспокойся об этом, – просто сказал Юкио.

И все-таки тогда Луцка недооценила всю странность его занятий и всю степень его одержимости. Она еще до замужества знала, но не придала значения тому, что ее парень ходит в синагогу (пусть себе ходит, развлекается, не может же он быть настоящим евреем, какой из него еврей). И потом, услышав про его планы, не придала она особого значения тому, что рыщет он вечерами по берегам Влтавы в поисках какой-то особой глины, а также самой его мечте о големе. Все это казалось ей мелочью и ерундой, пока не родилась Марушка.

А потом у нее словно глаза открылись. Когда родилась девочка, молодой мамочке захотелось показать ее всем-всем, кто вместе с ней разделит ее огромную радость. Конечно, все ее родные и близкие радовались, любовались японской куколкой, похожей на своего папашу как две капли воды. Но вот тут Луцинку и стал терзать еще один вопрос: а что же родственники папочки? Они и на свадьбе не были, и поздравление тогда не прислали. Но это ладно. Ей самой это не очень-то и нужно было. Но сейчас – совсем другое дело! Сейчас новый человек явился в мир и нуждается в любви и поддержке всех, кто имеет к нему хоть какое-то отношение!

– Слушай, – спросила она как-то раз, – а твои знают о том, что у тебя дочь родилась?

– Я сообщу, – потупившись, пообещал Юкио.

Он действительно написал в Японию. Но только отцу. Очень коротко поставил в известность, что некоторое время тому назад женился на чешской девушке, а вот теперь у них появилась дочь, которую назвали Марико. Он даже вложил в конверт фотографию малышки, чтобы отец (а если тот сочтет возможным сообщить матери, то и мать) полюбовались бы на плод его любви.

Ответ пришел очень быстро, он даже не ожидал. Отец поздравлял его с рождением дочери, но сокрушался, что сын не выполнил главное требование семьи. Ведь ему разрешалось абсолютно все, за одним-единственным исключением: жениться он обязан был на японской девушке. Интересы их семьи равнялись интересам страны. И тут отступлений от данного слова допустить не представлялось возможным. Не может наследство попасть в руки гайджинам. Дальше отец писал, что мать очень разочарована, что тем не менее счет его пополняться будет, хотя и не в той мере, как раньше, но что на наследство ему рассчитывать не стоит.

Юкио довольно спокойно отнесся к словам отца, он ожидал худшего. Денег ему хватало, а наследство было совершенно ни к чему. Тем более, когда он добьется своей цели, ничья поддержка ему не понадобится. Он с чистой совестью показал жене письмо на рисовой бумаге с рядами красиво очерченных иероглифов и передал поздравления его семьи в связи с рождением дочери.

– И никаких подарков не прислали ребенку? – изумилась молодая мать. – У вас разве не принято дарить на рождение младенца подарки? Ты видел, сколько мои всего надарили?

Да, конечно, подарки! Как это он не подумал? Действительно, родственники жены просто с ума посходили, когда на свет появилась Марико. Натащили в дом столько: и коляску, и кроватку, и ванночку, и целые стопки детской одежды!

– Принято! – ответил Юкио, – но я написал им, что ничего не надо. У ребенка же все есть, правда? А они старые, сил мало. Куда им по магазинам ходить.

И Луцинка поверила, хотя где-то в самой глубине души поселились обида и недоумение. Она была очень занята учением и ребенком, но обязанности по дому выполняла неукоснительно: в этом состояла особая доблесть чешской женщины, воспитанной в духе вековых народных традиций. Да, в доме всегда царили чистота и уют, а к обеду и ужину подавались только что приготовленные блюда. Но совместных трапез становилось все меньше и меньше. Юкио вернулся к своим делам и размышлениям, все глубже в них погружаясь.

Став матерью, она почувствовала потребность посещать храм по воскресеньям, чтобы молиться за своего младенца. Но муж и не думал ее сопровождать. Он жил своей жизнью, своими настойчивыми маниакальными поисками того, чего нет, никогда не было и тем более не будет. Она постепенно утрачивала уважение к супругу. Вроде взрослый серьезный человек, а верит в дурацкую сказку. А что, если бы она поверила, что подарки на Рождество приносит Ежишек?[4] Или принялась бы искать гномиков-помощников в Богемских лесах, вообразив себя прелестной Златовлаской? Никакой реальной помощи она от мужа не видела. Юкио не гулял со своим ребенком, оправдываясь занятостью, и почти не помогал семье материально.

И еще – Луцинка по-детски обижалась на эту непонятную сказку про уродского голема. Нашел чем занять свою жизнь! Как будто у ее народа нет настоящих сказок, идущих из самой глубины души. Она в лучшие их с мужем минуты пыталась как-то отвлечь одержимого идеей создания глиняного существа возлюбленного, пересказывая другие сюжеты, заставлявшие ее сердце замирать от красоты, печали и чувства вековечного родства с ними.

До слез трогали Луцинку легенды о вербе и лилии. Она знала их с младенчества, когда бабушка, обняв, шептала ей сказки далекой старины и когда сама она, научившись читать, узнала их в стихах любимого семейного поэта Эрбена.

– Ты же выучил чешский. Ты только послушай! Вот где чудо! Вот – чары, волшебство! – уговаривала она мужа, надеясь на его понимание.

Верба и лилия

Рано поутру спросил однажды муж свою молодую жену:

– Милая моя, голубка моя любимая, ты всегда со мной честна, я знаю. Только все же что-то ты скрываешь от меня. Мы вместе вот уже два года, и любовь к тебе живет в моем сердце с первого дня, как я тебя увидел. Открой мне: что с тобой происходит во сне?

Вечером ты ложишься в постель здоровая, свежая, полная жизни, а ночью лежит со мной рядом мертвое тело. Ни движения, ни вздоха, я даже дыхания твоего не слышу. Тело твое ледяное, как тело мертвеца перед погребением, и даже наше дитя, как бы горько оно ни плакало ночью, не может разбудить тебя.

Скажи мне, любимая, дорогая жена, какая болезнь тебя одолевает, какая тоска съедает?

Если хворь мучает, позовем лекаря или знахаря. Пусть найдет в поле среди трав былинку, которая тебя исцелит. Или отыщет сильное слово, избавляющее от недугов. Слово не ошибется! Могучее слово и воду укрощает, кораблям не дает тонуть; слово и огонь гасит, и гранитную скалу разрушает, и чудище губит. Слово звезду заставит упасть с неба. И тебе, любимая, поможет!

– Ах, милый мой супруг, – отвечает ему жена, – лучше оставить все как есть. То, что дано от рождения, никакие лекарства не излечат. Что Господь предназначил, то человеческое слово не изменит. Даже если я лежу ночью на нашем ложе бездыханная, сила Божья со мной, она защитит, она спасет, как и прежде спасала. Пусть ночью я кажусь мертвой, утром жизнь возвращается ко мне. Я просыпаюсь здоровой и счастливой. Доверься воле Божьей, мой любимый!

Но слова эти не успокоили мужа. Не захотел он отступиться, понадобилось ему раскрыть тайну жены. Пошел он к бабке-колдунье за советом:

– Ты, старуха, много знаешь. Помоги мне найти, что за болезнь у моей жены. Что с ней делается такое? Ложится вечером в нашу постель здоровая, свежая, а ночью превращается в мертвое тело – ни движения, ни вздоха, будто душа ее навсегда отлетела; тело ледяное, как у покойника перед погребением.

– А как же ей не быть мертвой по ночам, если она у тебя только наполовину живое существо? – отвечает бабка. – Днем с тобой она живая в доме, а ночью душа ее отлетает и становится деревцем. Иди к ручью, что под обрывом, найдешь там вербу с белой корой и желтыми ветвями. Вот в ней-то и живет ночами душа твоей жены!

Не захотел муж жить с женой, чья душа ночами живет в вербе. Жена должна быть женой и днем, и ночью, а верба пусть сгниет в земле!

Взял он топор, пошел к обрыву, под которым бежал ручей, нашел вербу с белым стволом и желтыми ветками и срубил ее под корень. Тяжело упала верба в водяной поток, зашумела из глубины, зашумела, завздыхала, словно мать застонала перед смертью, прощаясь с младенцем, которому судьба теперь быть сиротинкой.

Вернулся муж домой, а дома переполох, плач.

– Что тут делается? Что случилось?!

– Ах, хозяин, – отвечают ему слуги, – умерла твоя жена, словно косой ее смерть скосила. Здоровая ходила, веселая, а вдруг упала, как дерево срубленное. Умирая, завздыхала, застонала, на младенца глядя…

– О беда мне, беда! Я срубил вербу, я убил свою жену, сам того не ведая! – закричал муж. – Я сам сделал свое дитятко сиротой! Ох ты верба, верба белая! Что ж ты сделала со мной! Отняла у меня половину моего существа!

Побежал он к ручью и слышит голос из потока:

– Вели меня из воды вытянуть, обрежь мои ветки желтые, прикажи прутиков из них нарезать, а из тех прутьев пусть сплетут колыбельку. В колыбельку положи дитятко, чтобы не плакала сиротиночка. Будет колыбелька укачивать дитя, как в материнских объятьях уснет бедняжка. И вдоль ручья посади мои веточки. Когда мальчик подрастет, будет из вербочек делать дудочки. Как заиграет на дудочке, так и услышит голос своей матушки.

* * *

Сказание о лилии захватывало не меньше.

Умерла девушка в пору своего весеннего расцвета, умерла, как розы нераскрывшийся бутон. Ах, как жаль ей в земле лежать!

И перед смертью попросила бедняжка: «Не хороните меня на кладбище, там будут мне мешать горькие жалобы сироток и вдов, слишком там много слез и бед, сердце мое не успокоится.

Похороните меня в зеленом лесу, на могилке моей зацветет вереск, птички станут щебетать, а сердечко мое – от радости плясать».

Не прошло и года, а лесная ее могила покрылась вереском, а через три года расцвел на ней необыкновенный цветок: белая лилия. И сердце каждого, кто видел эту лилию, пронзала печаль. А в душе тех, кто ощутил аромат ее, разгорался пламень.

И вот однажды в лесной чаще оказался молодой охотник, он скакал на коне, уверенный в том, что сегодня ждет его славная добыча. Вот увидел он скачущую перед ним белую лань.

– Эгей! Не уйдешь от меня! Ни в поле не спасешься, ни в зарослях!

И вдруг видит: вместо лани сияет перед ним удивительная белоснежная лилия. Застыл он перед цветком, сердце его упало, а от дивного запаха грудь стеснилась и закружилась голова.

– Эй, слуга верный, сделай-ка вот что: выкопай отсюда эту белую лилию, я хочу, чтобы цвела она в моем саду, кажется мне, что без нее жить я не смогу!

Эй, слуга верный, береги и храни эту лилию, стереги ее неустанно, днем и ночью, странная сила притягивает меня к ней!

Слуга сделал все, как было ему приказано. Ухаживал за цветком один день, другой, а на третью ночь в свете полной луны побежал будить хозяина:

– Вставай, мой господин, что-то странное происходит: твоя лилия движется по саду, поспеши, не мешкай, ты услышишь, что она поет!

В саду действительно слышалось грустное пение:

– Коротка моя жизнь и печальна: пока в поле роса, а на реке пар, могу я жить, но как только солнечные лучи высушат росу, закончится жизнь моя!

– Нет! Жизнь твоя не закончится! – воскликнул господин, потерявший голову от красоты этой горькой песни. – Доверься мне: я смогу защитить тебя от солнца, буду охранять тебя надежнее любых каменных стен! Только будь моей женой!

Так дева-лилия стала супругой охотника, тихо жила под его охраной и даже родила ему сыночка. Господин жил, упиваясь любовью и уверенный в своем семейном счастье. Но вот явился к нему гонец от короля с письмом, в котором сообщалось, что завтра в королевском дворце собираются все верные подданные. Делать нечего, долг превыше всего.

Грустно прощался с милой женой супруг, словно предчувствуя злую невзгоду.

– Не смогу я быть твоим защитником, но мать моя будет заботиться о тебе, пока меня не будет рядом.

Да только плохо мать выполнила его волю, плохо берегла жену своего сына: на небе солнце жаркое, а мать и не думает спасать от него невестку: «Сгинь, морок ночной, сгинь!»

…Едет господин домой, закончилась его служба при королевском дворе, а навстречу ему печальная весть: «Нет больше твоей супруги, увяла лилия!»

– Ах, матушка, матушка, злая змея! Чем не угодила тебе жена моя! Отравила ты жизни моей цвет: как бы для тебя не почернел божий свет!

И в прозе, и в стихах рассказывала Луцка супругу-чужеземцу о чудесной лилии:

Почила дева в пору юных лет,

Как будто высох розы ранней цвет,

Почила дева, розе не дышать.

Жаль ее, жаль – в земле ей лежать.

«Не хороните меня

средь деревенских могил,

Там жалобы вдов и сироток

мне спать не дадут.

Хочу, чтоб покой мой вечный

лес дремучий хранил,

Пусть вереск могилу накроет,

и птицы над нею поют…»[5]

Не трогали эти истории сердце Юкио. Как ни старалась Луцинка, не понимал он их глубинной прекрасной сути, не постигал души народной. А ведь Луцинка открывала ему самую подноготную духа, которым жили ее прапрапращуры. Ей хотелось объяснить супругу то, что с малых лет поняла благодаря всем этим мистическим сказаниям она сама: главная опасность для человека содержится не в сверхъестественных силах, и не они помогут в случае беды. Главные горести идут от человеческой нетерпимости, жадности, зависти, злобы. И вот за них-то люди и бывают наказаны, причем самими же собой! А то, что люди издавна одухотворяют растения и небеса, – это чистейшей воды поэзия.

Однако идеи, связанные с переселением человеческих душ в цветы и деревья, мужа не увлекали. Он для них был слишком рационален по натуре.

В начале жизни

Холодность между супругами стремительно росла. Единственная тема, объединявшая их, – дочка Марико – на какое-то время еще скрепляла их неудавшийся союз.

– Сегодня она слышала, как лает пес, и сказала: «Ав!» – не могла не похвастаться дочкиной смышленостью Луцка.

Юкио в ответ улыбался ребенку.

Однажды они втроем собрались на балконе и смотрели, как в садике расцвело яблоневое дерево. По молодой травке важно ходила ворона, изредка выкрикивая тревожно:

– Кар! Кар! Кар!

Луцинка любила ворон за их ум и с детства наблюдала за ними. Ей казалось, что она понимает их речь. Иногда птицы переговаривались просто так, и голоса их звучали вполне мирно, хоть и громко. Так соседки перебрасываются дружелюбными репликами, стоя каждая на крылечке своего дома. Порой и крикнуть приходится, но ясно же, что все между ними мирно. А вот крики об опасности звучали резко. И человеку тоже становилось вполне понятно, что птица встревожена и подает сигнал другим. О чем сейчас предупреждала ворона? Скорее всего о них, людях, разглядывающих ее с высоты. Улетать ей не хотелось, что-то она там, под яблоней, нашла, но сигнализировать сородичам считала своим долгом.

– Кар! Кар!

И вдруг малютка Марико сказала:

– Кар!!!

Громко и четко произнесла. Настолько громко, что даже поперхнулась и закашлялась.

Очень смешная вышла сценка. Луцка рассмеялась. Юкио улыбнулся и сказал:

– Смотри-ка, первое слово она произнесла по-японски!

– Как это? – не поняла Луцинка. – Где ж тут японский?

– По-японски «ворона» – «карасу́», – пояснил гордый папаша.

– Вот как, – протянула Луцинка, – по-японски! А почему тогда не по-английски? Может быть, она услышала, как за домом машина сигналит, и сказала «кар», потому что я ее учила, что машинка – на английском «кар»? Что скажешь?

Муж и жена улыбались друг другу, как в добрые времена, когда о любви между ними еще не было сказано ни слова.

– Каррр! – снова крикнула ворона из-под яблони.

– Каррр! – повторила Марико и помахала птице рукой с балкона.

– Похоже, она научилась говорить по-птичьи, – сказала Луцинка.

– Ну да. Собачий язык она у нас давно освоила, теперь по-птичьи научилась, – согласился Юкио.

Кажется, это была последняя столь явная сцена супружеского мира и взаимопонимания. Юкио полностью вернулся к своей навязчивой идее и не мог себе позволить заниматься ничем другим. С появлением дочки квартирка жены стала казаться совсем крошечной: всюду царил маленький ребенок, его вещички, голос. Воздух был пропитан запахом молочной каши и свежевыстиранных пеленок. Сосредоточиться не получалось.

Когда Марико исполнился годик, отец оставил жену и дочку, купил маленькую квартирку, чтобы никто не мешал ему постигать древнюю мудрость. Он приходил раз в неделю и смотрел на Марико. Она бурно радовалась отцу, как самому дорогому человеку на свете. Мама неизменно удивлялась: надо же, не видит его, заботы от него никакой, не играет, не гуляет, сказку не расскажет, а дочка бросается к нему с таким счастливым личиком, что сердце разрывается смотреть. Марико что-то лепетала, хватаясь за руку отца, пытаясь успеть рассказать что-то очень важное, как делала это не так давно ее мать. Женщины! Им лишь бы поговорить. Это часть их природы…

Японский отец сидел некоторое время, с непроницаемым лицом глядя на сотворенного им живого младенца, а потом уходил искать глину для изготовления неживого существа, которое мечтал приобщить к миру живых с помощью тайных заклинаний.

О своих поисках, опытах и мучительных ошибках он лишь однажды поведал Марушке, когда той исполнилось десять лет. В день ее рождения отец повел ее на прогулку и, стоя на Карловом мосту, с которого Влтава кажется особенно величественной и мощной, рассказал о том, что привело его в Прагу и как продвигаются его изыскания. Он впервые был так разговорчив и откровенен. Марушка в этом пошла в него: многословием не отличалась. Но в тот день (чем-то он выделялся все же из череды других, тот памятный день) – так вот: в тот день и отец, и дочь говорили много. Именно тогда и пришла девочке в голову мысль, что родилась она из-за вымысла. Изначально из-за древнего мифа евреев, живших в Центральной Европе в своих гетто и никогда не чувствовавших себя в безопасности, а потом из-за одержимости японского юноши, обуреваемого стремлением воссоздать то, что никогда в реальности не существовало. Только в мечтах, только в чьих-то мозгах… А в результате получился не голем. Получилась она, Марико. И на нее всем плевать. Она – просто человек, ничего интересного. Людей повсюду полно. Кого лишним человеком удивишь, даже если это твой собственный ребенок?

Об этом она сказала своему отцу. А тот подумал и ответил:

– Я уже хорошо продвинулся в своих поисках. Мне осталось только найти соратников. Ведь нужно еще двое надежных мужчин, понимаешь?

Конечно, Марико все поняла. Отцовская мечта была для него важнее всего. Даже собственная дочь представлялась помехой. После того разговора она четко и окончательно уяснила, что полагаться в этой жизни может и будет только на себя. И еще: она окончательно убедилась, что везде, на всем белом свете окажется для всех чужой. Приняв это знание, она не стала злой и угрюмой. Наоборот – ей сделалось легче. Когда про себя все понимаешь, обид на жизнь и людей больше не возникает. Ты просто учишься выживать, не принимая во внимание ничьи издевки и оскорбления.

На двенадцатилетие отец подарил ей то, о чем она очень его просила уже пару лет: ее японскую родословную. На листе тонкого картона была изображена половина ствола дерева. От ствола отходили ветви. В квадратиках на ветвях значились имена и даты жизни предков Марико по отцовской линии. Имена были тщательно выписаны рукой отца по-японски и по-чешски. Оставшись одна, девочка внимательно разглядела дорогие ей имена неведомых людей. Она поняла, что дедушка не так давно отошел в мир иной, и очень пожалела, что не успела с ним познакомиться. Из живущих оставались у нее, помимо отца, бабушка и дядя. Бабушка была уже очень стара, но, судя по тому, как долго все жили в их роду, впереди у нее было лет десять-пятнадцать. Марико принялась мечтать, как вырастет, заработает много денег, полетит в Японию, приедет в Осаку, найдет бабушку, обнимет ее. Общаться они будут на английском. Папа как-то упомянул, что его мать прекрасно владеет этим языком. И тогда Марико наконец расскажет бабушке, как мечтала о том, чтобы оказаться в ее объятиях.

Из двух половинок

Наверное, чтобы что-то драгоценное получить от жизни в качестве подарка, в детстве положено серьезно перестрадать. Так Марико и стала думать после того памятного разговора с отцом, когда ей исполнилось десять лет.

Она с раннего детства привыкла слышать обидные слова. Чаще всего ей кричали «косоглазая», а еще – «вьетнамёза». У нее на родине, в ее родной Чехии, развелось много приезжих из далекой азиатской страны. Почему именно Чехию облюбовали вьетнамцы для массового исхода, вопрос сложный. Наверное, все вышло стихийно. Посылали во времена социализма учиться вьетнамских студентов в Прагу, вот они и проторили дорожку. А там и пошло. Хлынули при первой же возможности представители чуждого, но упорного, трудолюбивого и терпеливого народа в древнюю славянскую страну за лучшей долей. А ведь местным жителям собственная доля лучшей отнюдь не представлялась, потому чужаки и раздражали. И даже вполне образованная и обладающая широким кругозором Марушкина мама, не стесняясь, увлеченно рассказывала о вьетнамцах всякие ужасающие были.

Вот приходит она как-то из парикмахерской в шоковом состоянии и делится с дочкой свежими новостями:

– Ты только послушай, что пани Новакова сейчас рассказала! Работает она, стрижет, причесывает, волосы красиво укладывает. Очередь женщин сидит, ждет. И среди них вьетнамка. Тихая такая, вроде аккуратная, чистая. Сидит и сидит себе. И все рядом с ней сидят. Не будет же никто отшатываться, правда? Она же никому ничего плохого не делает. Ладно. Время идет. Сидят, ждут. Потом подходит ее очередь, вьетнамки этой. Садится она в кресло. Ну, пани Новакова ее спрашивает, что, мол, будем делать? А та отвечает, что хочет подстричься покороче. Ну, хорошо. Перед стрижкой обычно голову моют. И пока пани Новакова мыла этой клиентке голову, нащупала у той под волосами шишку, довольно большую. Но парикмахерша не встревожилась: бывают у многих такие жировики на головах. Ничего опасного в них нет. Она только спросила: «Давно это у вас, не беспокоит?» Та и говорит, что давно, не беспокоит, все в порядке. Потом пани Новакова подстригла эту вьетнамку и стала ей волосы феном сушить.

И представляешь!!! Ох, даже выговорить страшно, даже вспоминать противно! Когда горячий воздух из фена попал на эту шишку, она вдруг лопнула! И из нее черви вывалились и поползли! Куча червей! И все это увидели, кто в очереди сидел! И принялись дико визжать, как будто их режут. А бедная пани Новакова сначала страшно растерялась, у нее прямо руки отнялись, представь, но потом взяла спрей от насекомых и напшикала на этих червей.

Ужас! Ужас!!! Что ей только пришлось пережить, бедняжке! Черви перестали извиваться и попадали на накидку, которой была эта вьетнамка укрыта во время стрижки. Уйма червей скрюченных, не сосчитать, сколько их у женщины под кожей жило! И еще там, в шишке, сколько осталось!!!

Пани Новакова просто святая: она все там ей прочистила пинцетом, йодом залила, велела к врачу пойти. А та – как должное все восприняла. Даже не извинилась и, главное, не удивилась. Видно, не впервой ей такое видеть. Встала, заплатила и ушла. Пани Новакова смотрит – а у нее клиенток ни одной не осталось! Все разбежались, как от чумы. Еще бы! Каждый убежит, если своими глазами такое увидит.

– Мамочка, откуда у той женщины черви в голове завелись? Как это возможно? – ужасалась Марико.

– У них там джунгли. Попала какая-то личинка под кожу – и развелось их множество. Там все другое. Не как у нас. У нас своего счастья хватает: клещи вот тоже под кожу залезают, кровь сосут, отравляют человека. У них – свое. Но мы-то к ним со своими клещами не лезем. А они везут и везут всякую заразу. Пани Новакова сказала, что теперь будет сначала проверять, нет ли у чужеземцев на головах шишек. А если обнаружит – ни за что обслуживать не станет. И правильно! Такое пережить! С какой стати? Как у нее только сердце не разорвалось?

Марушка страшно тосковала, выслушивая подобные истории. Мамочка не понимала, что этот рассказ относился и к ее собственной дочери! Дочь словно изнутри постигала, что о ней говорят, когда она этого не слышит. Да и слышать приходилось немало, что уж говорить. Ей со всех сторон доставалось за нестандартную внешность. И привыкнуть к этому было невозможно. Можно было только научиться терпеть и ждать.

Чего она ждала? Ну, как обычно, чего и все остальные люди. Счастья, чего же еще! И ведь вот диво – никто не знает, что это за штука такая – счастье, а все его ждут и друг другу настойчиво желают во время всяких праздников.

Счастье, в Марушкином понимании, заключалось в материальном достатке и в том, чтобы ее приняли со всей ее уродской внешностью в среду нормальных людей. В старших классах ко всем ее прежним прелестям прибавился еще и непомерно высокий рост, и добавилось ей на окончательную погибель еще несколько обозначений: «дылда», «каланча раскосая», «китайский небоскреб»… Всего не запомнишь. И не забудешь.

Она не раз рыдала в подушку, спрашивая у ночи, за что ей все это, почему она не только раскосая и желтокожая, как отец, но еще и долговязая, непонятно в кого? Зачем природе надо было издеваться над ней по полной программе? Неужели за то, что в какой-то момент своей молодости ее родители, такие разные и несочетаемые, встретились и потянулись друг к другу? И почему за это должен платить их ребенок, разве есть в этом его вина?

* * *

Вот такую, тощую, высоченную, узкоглазую, и усмотрел случайный приезжий рано утром, когда она стремительно вышагивала в школу, старательно сутулясь и глядя себе под ноги, чтобы не видеть выражения лиц прохожих, в которых она умела к своим пятнадцати годам прочитать только отвращение и отторжение.

– Простите, – окликнул девочку турист, – могу ли я к вам обратиться?

Он говорил по-английски, и Марико немного успокоилась. Иностранцы к ее внешности относились совершенно нейтрально. Во всяком случае, от них она ни разу не услышала обидных слов и не увидела саркастичных недоуменных гримас, появляющихся на лицах соотечественников при разговоре с ней.

– Чем я могу вам помочь? – отозвалась она.

Английский ей мама вдалбливала с раннего детства, тут она была лучшей в классе.

– Я работаю в известном модельном агентстве, вот моя визитная карточка, возьмите. У вас необычная внешность, совершенно модельная. Несомненно! Я хочу вас пригласить на фотосессию. Уверен, что вас ожидает большое будущее в нашем бизнесе. Вы не пожалеете, если дадите согласие.

Марико насупилась, считая, что в очередной раз стала объектом издевки. Только издевка эта отличалась от прежних своей особой изощренностью. Однако опытный работник агентства не в первый раз встречался с недоверием и даже враждебной реакцией будущих звезд мировой моды, которых он случайно встречал в разных концах света. Он отлично понимал, что творится в сердечках этих непомерно высоких, выделяющихся из толпы девочек, какие словечки привыкли слышать они в свой адрес, как угнетены и придавлены ощущением собственного мнимого уродства.

Он умел убеждать. Для начала он добился того, что Марико дала ему мамочкин номер телефона. Остальное было уже делом техники. Он постарался предъявить взрослой женщине убедительные доказательства своих слов. Через две недели мать с дочерью уже находились в Париже, в том самом агентстве, которое он представлял. Там и был составлен и подписан первый контракт. Счастливая звезда взошла наконец над Марушкиной дорогой жизни.

Теперь она не боится никаких трудностей, она всем довольна. Ведь сейчас она может позволить себе все. Все-все-все. И мамочка ее ни в чем не нуждается и нуждаться не будет. Марушка оставила ряд распоряжений, касающихся всяких непредвиденных случаев. Мамочка ее всегда будет обеспеченной и довольной. Стоило в детстве так страдать, чтоб получить сейчас то, что она имеет? Это открытый вопрос. Она бы ни в коем случае не хотела снова пережить свое детство. Ни под каким видом. С отцом она последние годы почти и не виделась. Он был погружен в работу, то есть в то, что он называл работой, а Марушкина мама – чистейшей воды безумием.

Присутствие голема

Как бы там ни было, но голем продолжал своей несуществующей жизнью вмешиваться в чужие судьбы.

Получалось, что и Варя подружилась с Марушкой именно благодаря голему, если уж смотреть в корень вещей.

Однажды Варя гуляла в центре Праги, останавливаясь у каждого ларька, торгующего сувенирами. Ей хотелось привезти своему любимому что-то необычное, какую-то небольшую вещичку со значением, чтобы он с удовольствием послушал Варин рассказ, заинтересовался и обрадовался подарку. Конечно, она остановила свой выбор на глиняной фигурке голема. Фигурка выглядела нарочито грубой и страшноватой, но внимание привлекала.

– Берите, хороший подарок. Недорого и нигде в мире больше не купите, – посоветовал продавец.

– Голем был не такой, – услышала Варя нежный девичий голос у себя за спиной.

Она оглянулась и увидела удивительную звездную красавицу, не похожую ни на одного человека на свете, единственную во всем мире.

Варя улыбнулась девушке и с восхищением заметила:

– Вы так хорошо говорите по-чешски!

Та засмеялась:

– Что неудивительно! Ведь я же чешка! И родилась совсем неподалеку отсюда, на соседней улице.

Варя увидела выражение лица продавца сувениров и поняла, что тот тоже удивлен.

– Голем был не такой, он был совершенно похож на других людей, понимаете? – повторила девушка.

– Вы уверены? – уточнила Варя, знавшая историю голема не настолько досконально, а лишь в общих чертах.

– К сожалению, да, – вздохнула прекрасная незнакомка. – Хотите, я вам магазинчик покажу, где другие фигурки продаются?

– С удовольствием, спасибо! – обрадовалась Варя.

Ее невероятно заинтересовала эта девушка.

Вот во время прогулки к магазинчику с «настоящими» големами они и познакомились. Тогда-то Варя узнала и подробности удивительной легенды, так повлиявшей на жизнь Марушки. Конечно, не подружиться им было невозможно! Несмотря на разницу в возрасте (Варя, увы, была старше), несмотря на то, что росли они в разных мирах, но тянулись они друг к другу, как родные люди, с детства жившие под одной крышей.

Марико никогда еще не была такой разговорчивой, как в день, когда они с Варей выбирали правильного голема. В день их знакомства они просидели в каварне, ставшей для них местом постоянных встреч, несколько часов. Марушка была уверена, что над ее жизнью тяготеет злой рок. И виной тому – занятия колдовством ее собственного отца. Так считала ее мама, так думала и она сама. А уж когда случилась в ее жизни настоящая беда, тут она перестала сомневаться, что ее накликал папа, пусть невольно, но – виноват он.

Любовь

В шестнадцать лет, уже вовсю работая моделью, Марико повстречала свою любовь, о которой даже мечтать не смела. Она к тому времени уже весь мир успела посмотреть, а любимый, оказалось, ждал ее совсем рядом, в доме напротив. Томаш был старше Марушки на восемь лет. Они оба казались похожими друг на друга, несмотря на его светлые волосы и серые глаза. Схожи они были ростом и худобой: высокие, тонкие, словно рожденные встретиться и жить вместе, не расставаясь. Томаш потом признался, что давно в нее влюбился, но не решался заговорить: уж очень красивой она ему казалась. А потом случай помог: Марико надо было шину на велике подкачать, он рядом оказался, помог. Так у них все и закрутилось. Настоящее счастье, неописуемое, что тут говорить.

Но вот не бывает в мире людей такого, чтобы радость человеческая долго просуществовала без помех и чужой злости. Марушку люто возненавидела мать Томаша. Хотя ведь девушка к тому времени была невестой хоть куда, на всех обложках модных журналов красовалась, богатая сделалась. Но все это в учет не принималось никак.

– Зачем она тебе такая? – раздражалась женщина, пытаясь открыть глаза сыну на то, что с чужаками ничего доброго не сложится.

– Мама, она не чужая, она здесь родилась и выросла, она не хуже тебя, – твердил Томаш.

И в качестве самого весомого аргумента повторял:

– Я люблю ее, а она любит меня.

– Еще бы ей тебя не любить, – не унималась мать, – ты вон какой красавец вырос! Разве я для нее тебя рожала? Я такую невестку даже в страшном сне представить себе не могу!

Бесконечные разговоры матерей взрослых сыновей, не готовых делить своего ребенка с непонятно откуда взявшейся девицей…

Тем не менее Марушка и Томаш встречались и даже договорились пожениться, когда ей исполнится восемнадцать лет. Она купила огромную квартиру в старинном доме. Окна выходили на Влтаву. Ей хотелось свободного пространства, без мебели: чистый пол, высокие окна, свет – и больше ничего. Она не знала, что в Японии обладание большим жизненным пространством – символ богатства и власти. Именно пространством, без лишних предметов, крадущих цельность пустоты. Да, отец не говорил ей о своей родине. Но что-то наследуется без слов.

Мама Марушки обставила свою квартиру, подаренную ей дочерью, совершенно иначе. Там все дышало уютом, но не было величия и легкости.

Томашу нравилось новое жилище его невесты. Когда она бывала в Праге, они все время проводили вместе. Матери он ни о чем не докладывал, да и не должен был: человек в двадцать шесть лет, зарабатывающий на жизнь сам, не обязан отчитываться о том, как и с кем проводит свободное время. Надо сказать, что и мать вроде как угомонилась и не препятствовала их общению. Во всяком случае – молчала, и то хорошо.

И вот настал день, когда Томаш и Марушка решили подать заявление о вступлении в брак. Молодой человек понимал, что благословения родительского не дождется. Он, конечно, надеялся, что потом сердце матери смягчится. Только когда именно – этого он точно сказать не мог.

Он уже несколько дней не заходил домой, да и в тот день забежал только для того, чтобы переодеться в костюм. Ему хотелось подчеркнуть торжественность момента, вот и решил он сменить обычные свои джинсы со свитером на строгое одеяние. Увидев сына в рубашке с галстуком, мать сразу обо всем догадалась и зашлась криком:

– Не пущу, – вопила она, – ты никуда не пойдешь! Она не дождется! Нет тебе моего благословения! Ни за что!

Томаш поначалу смеялся. Он был намного выше и гораздо сильнее мамы. Ему бы никакого труда не составило сгрести ее в охапку и запереть в комнате или на кухне. Но ему и в голову не пришло сделать такое. Он миролюбиво повторял:

– Мам, ну что ты? Ну перестань. Ну хватит.

А мать тем временем действовала. Она заперла входную дверь на ключ и – классика жанра – принялась причитать, что выйдет он из дому только через ее труп. Ах, как любят истеричные и деспотичные особы повторять присказку про свой собственный труп! И не отдают себе отчета, что крики их могут и вправду закончиться трупами, но, как правило, не их, а тех, кого они заклинают остановиться.

– Никуда не выйдешь отсюда! Только через мой труп! – шипела изошедшая в крике мама, не понимая, какую беду накликала в свой собственный дом.

Что оставалось делать Томашу? Он был любящим сыном. И мама его до этих драматических событий была очень любящей и понимающей мамой. Он не мог себе позволить силой отнять у нее ключи от входной двери. Хотя на самом деле это наверняка был самый лучший выход из создавшегося положения. К сожалению, о том, что надо было поступить иначе, и было бы лучше, люди делают выводы тогда, когда ничего уже не вернешь.

Томаш знал, что любой ценой покинет сейчас родной дом, потому что его ждет Марушка. Он был уверен, что решается на безопасное и несложное действие. Он открыл окно и быстро выпрыгнул на свободу, зная, что ничего плохого случиться просто не может: жили они на втором, очень невысоком этаже, окна выходили на газон с мягкой травкой и цветочками. Томаш полагал, что он прыгнет, упадет на травку, вскочит на ноги, отряхнется и побежит к своей любимой, чтобы не заставлять ее ждать. Мать не успела даже охнуть, просто застыла, прижав руки к груди: сын все-таки ослушался, ушел! Она почувствовала свое бессилие и не захотела подходить к окну, чтобы видеть, как бодро удаляется от нее непослушный сын, причинивший ей такую невероятную боль. И все-таки через несколько долгих мгновений она пошла в направлении сквозняка, чтобы закрыть распахнутое настежь окно. Вниз глянула совершенно машинально, не ожидая никого там увидеть. Но увидела: сын лежал на мягкой травке без движения, бледный и кажущийся неживым.

Она вызвала «Скорую». Потом судорожно искала спрятанные ключи. Потом, боясь выйти из дому, позвонила несчастной Марушке, чтобы та немедленно пришла: с Томашем несчастье. И только после этого пришлось ей идти к сыну.

Первое чувство облегчения подарил ей врач «Скорой»: Томаш был жив. И череп его – цел. И даже вроде руки-ноги целы. Что тогда? Сотрясение мозга? Ну, от этого же не умирают, правда? Сотрясение мозга – это полбеды. А вот сломанный позвоночник – беда полная и настоящая.

Марушка прибежала, когда Томаш пришел в себя и лежал уже на специальных носилках. Он мог говорить и улыбался невесте, радуясь, что они в итоге оказались рядом. Он еще и не думал, что жизнь его изменилась. Совсем-совсем. Ему казалось, что сейчас он чуточку отлежится, и они пойдут по своим делам. Он не понимал, почему плачет мама. Потом вспомнил и решил, что это, наверное, от ревности к Марушке. Ну, пусть поплачет. Придется привыкнуть.

– Мы вместе. Навсегда, – сказал он девушке уверенно.

– Да! – повторила та, зная, о чем говорит, что обещает любимому. – Вместе и навсегда. До последней черты.

Варины вопросы и ответы

Можно было тысячу раз спрашивать себя: почему, почему, почему… Почему Томаш, не раз в отрочестве выпрыгивавший в это проклятое окно и даже синяка не получивший, в этот раз остался инвалидом? Почему мать, которая после всего случившегося почему-то полюбила Марушку искренне и нежно, до трагедии и слышать о ней не хотела? Почему, наконец, судьбе было угодно именно так искалечить Томаша? Ведь можно же было, чтоб он просто ноги переломал, пусть даже с руками вместе… Почему?

Необъяснимые загадки? Вопросы без ответов? Да?

Ну почему же необъяснимые? Почему без ответов?

Есть ответы. Давно все прописано. Как в рецепте. Не поверите, есть такой рецепт. В любом храме увидите слова: «Да любите друг друга!» И вроде – все слышали. И будто бы всем понятно, что любовь – дело хорошее. Но вот когда доходит до повседневных мелочей… Из головы вылетает. Забывается напрочь. И труднее всего становится действовать именно по любви! Ведь что стоило матери смириться? Сказать: «Люблю тебя, сынок! Будь счастлив с той, которую выбрал». И – распахнуть дверь. И рукой вслед помахать, благословить на добрую дорогу. Вот это и был бы светлый лик любви. А где же любовь, если кричать: «Через мой труп, через мой труп!»? Ох, сколько ужасов можно было бы избежать, если бы люди вовремя вспоминали о любви! Не произносили бы зазря это приевшееся слово ради достижения каких-то мелочных целей, но – молча действовали бы по любви! Ведь там, где нет любви, царствует беда. Все, что происходит от гнева, ярости, ненависти, – все это можно обозначить одним только словом: горе. И творят его сами люди. Поэтому нет смысла клясть судьбу и прикидываться жертвами тогда, когда сами сотворили свою беду.

Надо сказать, что у каждого из действующих лиц этой драмы было свое объяснение случившегося. Мать, конечно, запоздало винила себя. Она все поняла именно так, как надо, и не прощала себе той запертой двери, все время мысленно возвращаясь к роковому моменту. Ей часто снился один и тот же сон. В этом сне она обнимала сына и – отпускала, обнимала и отпускала. И просыпалась счастливая.

Томаш старался не думать о причинах вообще, иначе у него не осталось бы сил на ежечасное преодоление.

А Марушка – никто не узнал бы, кого именно винила бедная Марушка в страданиях своего любимого. Она была уверена, что не мама жениха тому причиной. Нет! Ну, мало ли что между родными людьми бывает! И она бывало ссорилась со своей мамой, чего уж там. Но такой жестокий результат не мог бы получиться от обычной ссоры. Марушка знала, что все произошло из-за того, что отец ее много лет занимался колдовством. Ведь сказано же, что это грех. И что за грехи родителей часто приходится отвечать их детям. В данном случае – ответственность ложилась на Марушку. Конечно, она никогда и никому не рассказала бы о своих мыслях. Но убеждение ее было твердым, как гранит.

Осознав, что отец – источник ее горя, она больше с ним не виделась, не искала встреч, словно давая понять высшим силам, что не нужно больше наказывать их с Томашем, что лучше оставить их в покое.

Что же дальше? Дальше пошла другая жизнь. Томаш пережил несколько операций. Научился сидеть, управляться с инвалидным креслом. Он даже одну ногу разработал так, что мог и на костылях передвигаться. Он водил машину, приспособленную для людей без ног. Он многое мог. И главное – он излучал счастье. Он любил и был любимым. Марушка его обожала. Они теперь по всем ее делам отправлялись вместе. Томаш, как никто другой, умел развеселить свою любимую, поддержать, подбодрить. Так длилось несколько лет.

Единственным человеком, с которым поделилась Марушка своими соображениями о первопричине случившегося, стала Варя. Именно ей Марико доверила все. И осознание трагедии любой полукровки – трагедии нераздельности со своим народом и неслиянности с ним, и понимание деятельности любимого отца как причины всех ее несчастий, и чуткость к мистическим сторонам жизни, так явно обнаруживавшим себя в ее судьбе.

– А ты не думала в Японии поселиться? – спросила как-то Варя Марико. – Может быть, там ты чувствовала бы себя среди своих? И многие страдания просто растворились бы в воздухе?

– Думала, – отвечала Марико, – мечтала порой очутиться там и стать, как все, смешаться с толпой. Но потом, когда пришлось летать туда по работе, поняла, что той земле я не менее чужая, чем той, где выросла.

Марико собралась с духом и рассказала Варе о том, как удалось ей осуществить мечту своего детства: повидаться с бабушкой. Она впервые оказалась в Японии, потому что ее выбрал для участия в показе один из самых известных японских кутюрье. Он разглядел в ее облике именно японские черты, не общеазиатские, а именно японские, при этом высокий рост, длинные стройные ноги выгодно отличали ее от настоящих девушек из Страны восходящего солнца.

Кутюрье был очень доволен девушкой, расспрашивал ее о родителях, об истории ее появления на свет. Она отвечала на его вопросы и даже показала ту самую японскую часть своего генеалогического древа, составленную отцом. Знаменитый модельер внимательно вчитался в родословную и сказал:

– Ого! Вот как!

– Когда отец подарил мне это, бабушка была еще жива, – сказала Марико, не догадываясь, чему так удивлялся уважаемый человек.

– Так ты никого из родни не видела? – спросил он.

– Только отца. И он ничего о них не рассказывал. Только что они старые и не могли прилететь на свадьбу.

– А ты не думала, что, если захотели бы, смогли? Ничего такого непомерно тяжелого в перелетах нет, если стремишься к любимому сыну на свадьбу. Или на встречу с его новорожденной дочерью, например.

– Думала, – кивнула Марико. – Я думала, что сама бы обязательно полетела, даже если бы мне было двести лет. Тем более! Это же так интересно – посмотреть на собственное продолжение!

Японец кивал в ответ на ее слова.

– Мир полон чудес, – проговорил он наконец, – и не только добрых чудес. Хотя – как посмотреть. Если судить по этой картонке, ты происходишь из очень знатного и славного японского рода. И не только это. Семья твоего отца, если это все подтвердится, невероятно богата. Одна из самых богатых у нас, представь себе.

Марико не верила собственным ушам. Да и как такому можно поверить? Она же видела, как живет ее отец. Да и сами они, пока не сложилась ее карьера, жили, еле сводя концы с концами. Конечно, они с мамой не ждали, что на них свалится откуда-то богатство, и ничего чужого им не надо. Но не может же быть такого, чтобы родные люди, если они невероятно богаты, были совершенно равнодушны к нуждам своих близких. Тут какая-то ошибка. Этого не может быть!

– Быть может все! – сказал кутюрье. – Ты еще маленькая, мало чего видела в этой жизни. Хотя и тебе хватило. Но – привыкай к мысли: быть может все! Ничему никогда не удивляйся и ничего никогда не жди от других.

– Я не ждала и не жду, – согласилась Марико, – и постараюсь не удивляться.

– А все-таки встречу я вашу устрою, – решил японец. – Я, знаешь ли, похоже, догадываюсь, в чем тут дело. Это чисто японская история. Хотя я бо́льшую часть жизни прожил в Европе и могу сказать: такое случается повсюду. Чем богаче люди, тем больше уродств в их поведении. Даже по отношению к близким. Это я в общем. Ничего личного.

Он предложил Марико дружбу и покровительство. Разглядел, видно, что-то такое в ней, что отличало ее от других. Что-то настоящее, возможно.

Мало того, что эта встреча состоялась благодаря усилиям ее покровителя. Он еще и сам поехал с ней в Осаку.

– Буду твоим бодигардом и переводчиком. Такую драгоценность, как ты, надо охранять. У меня на тебя большие планы: мы весь мир завоюем с твоим образом.

Ей несказанно повезло, что они поехали вместе, вряд ли бы она разобралась на огромном вокзале, в какой поезд сесть, куда выходить, оказавшись в Осаке.

Для Марико и ее покровителя были заказаны номера в лучшем отеле. Всего на одну ночь. Как и положено у японцев, распорядок пребывания в городе был тщательно расписан. Утром, после прилета – размещение в отеле. Потом небольшая прогулка по городу с осмотром достопримечательностей. Далее ланч в очень интересном ресторанчике, из стеклянных стен которого на верхнем этаже небоскреба можно разглядеть весь город. Ну и после ланча – встреча с родными.

Да, те имена, которым так удивлялся кутюрье, были именно именами знаменитой своими богатствами семьи. Только его всемирная известность дала возможность выйти на этих людей напрямую. И там подтвердили: да, у старшего сына, давно живущего в Европе, действительно когда-то был брак с иностранкой, но брак этот очень быстро распался. Остался ребенок. Дочь. Она никогда не посещала Японию. И они ей не предлагали ввиду нецелесообразности. Попросили дать время на раздумье, а потом ответили согласием. Встреча должна была состояться в отеле, в котором остановилась Марико. Для первого свидания родные тоже заказали номер, чтобы не было при встрече посторонних глаз.

До поездки в Осаку не было у девушки возможности гулять по городским улицам, все время занимала работа: примерки, репетиции, макияж, показы – едва хватало сил умыться, вернувшись в свой номер, и рухнуть в кровать. И вот, оказавшись на улицах Осаки, она ощутила такую же свою чужеродность, как повсюду в других городах планеты. Она так же привлекала к себе взгляды и выделялась из толпы. Она чувствовала эти взгляды кожей, всем своим существом и думала, что на всем белом свете не найдется места, где она сможет ощутить себя своей.

В назначенное время они с почтительными провожатыми направились к номеру отеля, где их уже ожидали близкие родственники Марико: бабушка, которой было за девяносто, и младший брат ее отца, то есть родной дядя. Марико удивлялась самой себе: она совершенно не волновалась, хотя вот-вот должна была исполниться очень долгая и важная ее мечта.

Номер назывался «Президентский», и подняться туда на лифте можно было только с помощью специального электронного ключа с шифром.

«Странные обычаи, – думала Марико, – холодные и чужие. Вот если бы у них в семье случайно обнаружился какой-то родственник, они бы обязательно пригласили его домой и закатили бы такое угощение, что он из-за стола бы встать не смог».

Ей стало даже немножко смешно, когда она вспомнила, как именно ее чешская родня принимает гостей. «Ко́рмите, как на убой», – стонут гости, но едят. Потому что все вкусно до невозможности, грех не попробовать. Так говорят бабушка с мамой.

Двери лифта бесшумно разъехались, и Марико со своим добрым покровителем оказались прямо в номере, поражающем несколько нелепой роскошью. Видимо, оформителям этих покоев было дано задание перещеголять позолотой и всевозможными вензелями Версаль. Они старались. И у них получилось. Марико переглянулась с кутюрье, и они незаметно улыбнулись друг другу.

Бабушка и дядя стояли у длинного стола темного дерева. Бабушка была так похожа на папу (или папа на бабушку), что сомнений у Марико не возникло: мечта ее сбылась. Марико даже не удержалась и сказала самой себе тихим шепотом: «Бабичка!» В моменты волнений ей легче думалось на родном языке. Дядя тоже был похож на папу, только одет очень строго и явно дорого: цену вещам Марико хорошо понимала, работая среди этих самых вещей.

Начались вежливые поклоны, представления. Марико старалась кланяться, как положено, но получалось у нее неуклюже: навыка никакого не имелось. Бабушка вежливо улыбалась, но глаза ее, родные отцовские глаза, смотрели цепко и пристально, словно прожигая насквозь.

Вдруг она заговорила. Тихо, ни к кому не обращаясь, по-японски. Значит, произносила она то, что для Марушки не предназначалось, ведь все были поставлены в известность, что японским она не владеет. Кутюрье слушал, что говорит старая женщина, и вдруг принялся переводить ее слова Марико.

– Ваша бабушка отметила, что вы похожи на ее сына, но при этом в целом на японку не похожи. Только какие-то черты. Но в целом – нет впечатления чистокровной японской девушки.

Марико и сама, оказавшись впервые в Японии, поняла, что дело не только в смуглости и разрезе глаз. Дело в тембре голоса, в манерах, в улыбке, в том духе, который или есть, или нет. Неуловимое, но очень осязаемое, по сути решающее все. В общем, и тут быстро определили, что место ее – нигде, звать ее – никак и ни к какому роду-племени ей не прибиться.

Но разве для этого встретилась она со своей бабушкой?

Марико оценила необычный для японца поступок своего покровителя-кутюрье. Ведь тем, что он перевел ей слова старой дамы с японского на английский, он четко дал понять, что собирается стоять на страже ее интересов. Это стало еще одним доказательством его дружеского отношения.

Между тем младший сын госпожи Аири тоже обрел дар речи.

– Я рад приветствовать вас, Марико-сан. Мне приятно, что мы познакомились, – проговорил он очень вежливо на безукоризненном английском.

Марико поклонилась и ответила, что тоже очень рада. Ей хотелось обнять бабушку и дядю, но откуда было знать, как тут принято обращаться с родственниками?

– Мы знали о том, что ты родилась, – заговорила между тем бабушка, на этот раз тоже на английском. Она открыла свою элегантную и модную, как отметила Марико, сумку и достала оттуда конверт.

– Вот, посмотри, – протянула она конверт внучке. – У меня уже пальцы не слушаются, ты быстрее достанешь.

Марико вынула из конверта несколько фотографий. На каждой из них она увидела себя. Вот тут ей четыре месяца. Она лежит на пузе голышом на клетчатом одеялке и таращится в камеру. Рот раскрыт, улыбка беззубая, черные прямые волосы в разные стороны. Смешная картинка.

– Великолепное фото, – заметил негромко кутюрье. – Вся ты как на ладони. И сейчас такая же, ничего не изменилось. Кто фотограф? Это снято с любовью.

– Мой папа, – тихо ответила Марико.

На следующей фотографии трехлетняя Марико в клетчатой юбочке, яркой кофточке, лакированных туфельках и в белых гольфиках стояла на зеленой травке, обнимая большого плюшевого мишку.

– Тоже папа снимал?

– Да, – кивнула Марико.

– У него талант, – прокомментировал профессионал.

Марико увидела свое любимое фото, где она стояла в обнимку с отцом.

– Это в день моего рождения, на десять лет, – пояснила она. – Случайного прохожего попросили щелкнуть.

– Но как же вы похожи! – поразился кутюрье.

Фото, запечатлевшее двенадцатилетнюю Марико, держащую перед собой картонку с генеалогическим древом, всех почему-то развеселило.

– А ты выросла с тех пор, – заметила бабушка.

– Да, – со вздохом согласилась Марико, – выросла. Я почему-то в четырнадцать лет как начала расти, ужас! Думала, уже не остановлюсь.

– У тебя, наверное, высокая мать, – утвердительно произнесла бабушка.

– Нет, не высокая. Обычная. Метр шестьдесят пять. Они с папой одного роста.

– Для женщины это много. Разве нет? – заметила бабушка.

Тут Марико отметила про себя, что бабушка едва достанет маме до плеча. С собой она даже и сравнивать боялась.

– Это обычный средний рост, – вежливо произнес кутюрье, – с таким ростом в модели не берут.

Марико аккуратно сложила фотографии в конверт и вернула его бабушке.

– Я хотела бы кое-что определить, – негромко произнесла госпожа Аири, – а потом мы пройдем в соседнюю комнату. Там нас ждет угощение.

Марико осторожно поклонилась, стараясь, чтобы угол поклона оказался не больше сорока пяти градусов, как того требовал этикет. Отклонение от сорока пяти градусов в поклоне указывало бы на ее совсем дурное воспитание.

– Ты ведь не носишь нашу фамилию? – продолжала свою речь бабушка.

– Сейчас нет, – ответила Марико. – Сначала меня записали под папиной фамилией, но потом, когда родители развелись, мама вернула себе свое прежнее семейное имя и мне дала его тоже. В Чехии легче жить так.

– Ну разве в фамилии дело? – вздохнула старая женщина. – Дело в лице. А оно у тебя не европейское, ведь так?

– Так, – кивнула Марико, – но с этим ничего не поделаешь.

– Да, с этим ничего не поделаешь. И ничего не изменишь. И я понимаю всю сложность твоей судьбы. Ведь именно поэтому еще мой отец был в корне против смешанных браков. И я в свое время полностью ему подчинилась. И не пожалела об этом. Мы поставили твоему отцу условие, когда он уезжал в Европу. Он мог учиться и странствовать, сколько ему заблагорассудится, но жениться ему полагалось в Японии и на японке. Семейный капитал должен остаться в стране. Мой сын до сих пор не вернулся. Он женился без нашего согласия на иностранке. И сейчас, на настоящий момент, ты – единственная продолжательница нашего рода. Я подчеркиваю: на данный момент, потому что надеюсь, что если не твой отец, то мой младший сын, твой дядя, все же подарит мне внука. Хотя вполне возможно, что я его и не успею увидеть. Что касается тебя. Мы признаем тебя дочерью моего старшего сына. Но ты не будешь иметь права на капитал семьи. Он останется в Японии, как я уже говорила. Однако некоторую часть наследства ты получишь. Некоторые объекты недвижимости за границей будут мною завещаны тебе. И ты получишь еще кое-что. Сегодня же, – старая дама замолчала, переводя дух.

– Я не для того хотела встретиться, чтобы претендовать на наследство. Мне ничего такого не нужно, – твердо ответила Марико.

– Тебе предстоит долгая жизнь. По отцовской линии у тебя все долгожители, – проговорила бабушка, – а для долгой жизни материальные блага – дело не лишнее.

– Ваша внучка не нуждается в деньгах, – с улыбкой произнес покровитель Марико. – Она вполне может себя обеспечить. И у нее прекрасные перспективы. У нее будет свой капитал. Она умеет работать. И у нее есть деловая хватка.

– Что ж, значит, ей в наследство достались лучшие качества нашей семьи, это радует, – отозвалась госпожа Аири.

– И все же, – стараясь держать себя в руках, повторила девушка, – я здесь не за этим. Мне нужно было совершенно другое.

Да! Другое! Ей нужна была любовь. Ей нужна была радость бабушки при виде внучки, ее объятия, ласки. За силой своих предыдущих поколений стремилась сюда Марико.

– Всему свое время, – произнесла госпожа Аири, – подойди сюда. Дай мне руку.

Марико приблизилась к папиной маме. Та взяла руку девушки в свою маленькую сухую ручку. От бабушки пахло дорогими духами, очень деликатно, чуть-чуть. Они некоторое время молча держались за руки, словно передавая что-то друг другу.

– Мне жаль, что я не видела тебя маленькую, – произнесла наконец госпожа Аири.

– Мне тоже очень жаль, – отозвалась девушка, изо всех сил стараясь не расплакаться.

Наконец бабушка выпустила ее руку из своей и снова открыла сумку.

– Вот, возьми. Это принадлежит тебе по праву.

Она протянула внучке старинный футляр удивительной красоты.

– Открой-ка.

Марико послушно открыла футляр. На темно-синем бархате гордо красовалось ожерелье. Крупные бриллианты заиграли всеми цветами радуги на свету.

– Это подарок моих родителей на мое восемнадцатилетие. Я рада, что мне есть кому передать его. Вот сертификат. Вот дарственная. Эта вещь стоит огромных денег. Ее следует хранить в банке и надевать только в особо торжественных случаях. Береги ее. Потом передашь своей дочери. Или внучке, как это сделала я.

– Бабичка! – воскликнула Марико на своем родном языке.

Слезы полились из ее глаз.

Бабушка снова взяла ее руку в свою.

– А теперь пройдемте в соседнюю комнату. Там накрыто для нас угощение, – произнес дядя.

Марико не помнила вкус еды. Она старалась насмотреться на бабушку, чтобы запечатлеть ее в своем сердце.

Они так и не обнялись. Даже перед расставанием.

– Надеюсь, мы еще увидимся, – попрощалась бабушка. – И все-таки – как жаль, что ты не японка.

– Я ничего не могу с этим поделать, – ответила Марико.

Она и добрый человек, устроивший ей встречу ее мечты, спустились на лифте на свой этаж. Вниз можно было ехать без всяких специальных ключей.

– Все прошло гораздо лучше, чем я ожидал, – сказал ей покровитель. – И что бы там ни было, мне показалось, что тебя считают членом семьи, правда, ограниченным в правах.

– У нас членов семей обычно принимают дома, но я не знаток чужих обычаев, – вздохнула Марико.

Кутюрье едва заметно улыбнулся. Глазами. Она уже научилась различать блеск его улыбки.

– Не знал, говорить ли тебе или нет. Но раз уж зашел об этом разговор… Тебя принимали дома. Потому что и это тоже дом твоей семьи. Этот отель – собственность твоей бабушки.

– Во-от как, – протянула Марико, – ну, мне нет до этого дела.

– И насчет бабушкиного подарка: немедленно в сейф. И потом – хранить только в банке. Тут – миллионы, в этом футлярчике. Когда-нибудь я тебя сниму в этом украшении для обложки самого главного мирового глянца.

– Какой прок от украшения, если его надо прятать? – вздохнула Марико.

– Ладно, – говорила она себе, оставшись одна, – пусть так. Пусть и тут – другая. Неполноценный член семьи. Ничего нового. И ничего плохого не произошло. Только хорошее.

Со всем этим можно было сжиться. Она теперь твердо знала, что дороже всего на свете. Самое большое счастье – это когда рядом любящий человек, который полностью принимает ее в свое сердце такой, какая она уродилась на свет Божий.

Мамочке и отцу девушка ничего не рассказала о встрече с бабушкой. Мама только сокрушалась бы и негодовала, а отец – ему напишут, если посчитают нужным. Встреча была ее личным делом, осуществлением ее права знать, кто она и откуда.

Бабушку с тех пор Марико больше не видела. Аирисан все еще жива, но стала слишком слаба, чтобы принимать гостей. Она ослепла на один глаз и очень плохо видела другим. Однако оставалась в здравом уме и твердой памяти – это притом что ей перевалило за сто лет. Каждый год в свой день рождения Марико получала теперь поздравление из Японии – от бабушки и дяди. И это очень много значило для нее.

Мистика

Рассказ о том, как состоялась встреча Марико с бабушкой, показался Варе волшебным. Хотя что удивительного во встрече родных людей? Но мир так устроен, что некоторые самые простые вещи люди превращают в невероятно сложные.

Еще они много говорили о необъяснимом и иррациональном. Мистика волновала и Варю, стремившуюся найти хоть какие-то реалистичные и доступные объяснения тому, о чем она порой узнавала от близких, или тому, что приходилось проживать ей самой.

Однажды Варя была поражена историей, рассказанной ей двоюродной сестрой. У этой сестры была подруга детства, с которой произошло совершенно немыслимое несчастье. Она вышла замуж по большой любви, родила дочку, жила вполне благополучно семь счастливых лет, а потом, возвращаясь всей семьей с дачи, они попали в автоаварию. Муж и дочь погибли. Осталась одна она. О том, что она переживала, даже слегка, мельком подумать – и то страшно. Шло время. Все, кто пытался утешить несчастную женщину, повторяли одно: «Подожди, потерпи, время – лучший лекарь. Жизнь не кончилась. Боль утихнет, начнется новая жизнь». Но боль и не думала утихать. Из состояния отчаяния она потихоньку перешла в состояние полной апатии и абсолютного нежелания жить. Конечно, можно было прекратить это адское мучение пустой жизни, причем очень просто. Есть масса быстрых и надежных способов. О каждом из них женщина думала не раз и не два. Останавливало ее одно соображение. Она была уверена (все об этом говорили), что ее муж и ее ребенок, погибшие таким нелепым образом, отправились прямиком в рай. Ее главная мечта состояла в том, чтобы присоединиться к своим любимым. А если она наложит на себя руки, путь в рай будет закрыт навсегда. Самоубийцы в рай не попадают ни при каких условиях. Следовательно, надо было тянуть лямку здесь, на земле. Но кто знает, сколько придется тянуть эту невыносимую лямку? До самой старости она страдать не собиралась. У нее уже и слез не осталось – все выплакала. У нее не осталось даже вопросов, за что и почему все произошло именно с ней. Ей просто хотелось на тот свет, к своим, по которым она соскучилась каждой клеточкой. Бывало, она ночами молила Бога, убеждая Отца небесного забрать ее к себе. И каждый раз, молясь, она чувствовала некое сопротивление извне. Словно кто-то невидимый и непостижимый запрещал ей это делать. Не гневно запрещал, а мягко, но настойчиво. Однако молить о смерти она продолжала. Только в этих мольбах она и чувствовала себя живой.

Однажды ей в голову пришло простое решение. Она впервые за долгие месяцы почувствовала себя счастливой. Как же это она раньше-то не догадалась? Ведь проще простого все! Надо просто сделать так, чтобы ее убили. Ну, ради грабежа или еще чего-нибудь подобного. Конечно, и тут заботили ее некоторые соображения. Ей хотелось смерти мгновенной, без мучительств, измываний и насилия перед лицом вечности. Пусть сначала убьют, а потом творят что заблагорассудится. И как невинная жертва она прямиком отправится в рай, на долгожданную встречу со своими.

Она стала регулярно выходить из дому вечерами и бродить по пустынным улицам своего района. Она шла и мечтала об ударе по голове сзади и об окончании своих мук. Прогуливалась она медленно, чтобы убийце (или убийцам) было удобнее нападать, бить по голове, уничтожать ее бренное тело. К ее великому сожалению, никто за ней не крался, никто не преследовал, ее словно бы и не существовало. Она из последних сил старалась одеваться поярче и даже отчаянно, как клоун, мазала губы алой помадой, чтобы стать заметнее.

Нет, никому она оказалась не нужна. Абсолютно никому.

Надо сказать, что вообще-то ее редко оставляли по вечерам одну. Приходила мать. Или отец. Или подруга. Когда они сидели дома, уйти не получалось. И все они, ее незваные гости, чтобы как-то получше себя чувствовать в вязком пространстве ее горя, включали телевизор, а потом еще настырно пытались обсуждать с ней всякие новости. Однажды по какой-то программе рассказывали о маньяке, убивающем женщин как раз в ее районе. Вроде как он подкарауливал их на природе, в парке, а потом расправлялся самым жестоким способом. Тем не менее две женщины чудесным образом спаслись, выжили, несмотря на то что их убийца сделал все для их уничтожения. И эти чудом выжившие помогли составить фоторобот злодея, который с тех пор мелькал на экране постоянно. Вполне нормальный, не ужасный молодой человек. Его жуткие замыслы и жесточайшие поступки никак пока не отразились на благовидной внешности. Несчастная женщина подумала, что хотела бы умереть от рук именно этого убийцы.

Надежда на скорое прекращение земных мук очень ее окрылила. При первой же возможности она отправилась в парк. Она шла, не разбирая дороги, и думала о своих, обещая им скорую встречу. Наконец, словно очнувшись, услышала она шаги за спиной. Что-то подсказало ей, что сейчас произойдет ее встреча со смертью. Она обернулась и в полумгле ясно увидела того самого, кем пугали ежедневно женщин с экранов телевизоров. Она обрадовалась ему. И расплакалась от радости. А ведь она давно уже не могла плакать. Она плакала и говорила о том, как жаждет смерти, как уже потеряла всякую надежду, она рассказала, как была счастлива когда-то и как потеряла в одну секунду все, что составляло радость ее жизни, надежду и любовь. Она ждала смертельного удара.

– Зря вы так отчаиваетесь, – услышала она голос убийцы, от встречи с которым ожидала так многого. – Так нельзя. У вас все будет хорошо. Будет семья, муж и дети. И недолго осталось ждать. И плакать не надо. Вы свое уже отстрадали. Пойдемте-ка я вас домой провожу.

Она не верила своим ушам. Она ни секунды не сомневалась, что перед ней тот самый жестокий маньяк. Почему же он не убивает ее? Почему, когда именно ей это так надо, так необходимо, он отказывает? Как это понять?

– Пойдемте, – повторил незнакомец. – У вас все будет хорошо, я вам обещаю. И вы меня вспомните, когда все осуществится.

Всю дорогу, что они шли до ее дома, он деликатно поддерживал ее под локоть, не давая оступиться в темноте.

– И знаете что? – сказал он на прощание. – Не ходите больше одна в безлюдных местах. Это очень опасно. А вам нельзя подвергать себя опасности. Вас ждет счастье и радость. В самом ближайшем будущем.

Потом он исчез, словно растворился в темноте. Она еще немного постояла у подъезда и пошла домой, почему-то веря тому, что только что услышала. Веря и надеясь!

Спустя некоторое совсем короткое время она узнала из новостей, что маньяк наконец-то пойман. Она видела кадры, на которых он спокойно рассказывает следователю о своих чудовищных злодеяниях. Она слышала его голос – тот самый голос, который обещал ей скорое счастье! Она не пыталась ни в чем разобраться, не собиралась ничего осознавать и анализировать. Она просто знала, что встретила в парке маньяка, почему-то не убившего ее, хотя она именно этого и хотела.

Через совсем недолгое время она встретила человека, который полюбил ее, а она – его. Они поженились. А потом у них родились близнецы! Все, как и было обещано жестоким убийцей. Она бережет свое счастье, знает цену каждому прожитому дню. И еще – странное дело, – приходя в храм, она ставит свечку за спасение души того самого душегуба. Может быть, она – один-единственный человек на всем белом свете, который молится о нем? Она себя не спрашивает. Просто ставит свечку – и все.

– Как ты думаешь, почему он не напал на нее там, в парке? – спрашивала Варя у Марико.

– Может быть, что-то учуял про ее судьбу? Ведь он все правильно ей рассказал, что у нее должно быть? Значит, знал, что она – не его добыча? – размышляла подруга.

– Может, и так, – кивала Варя. – А еще мне кажется, что такие убийцы питаются чужим страхом, чужими слезами, сопротивлением. Им, наверное, надо жизнь отнять. А просто забрать то, что им добровольно отдают, им неинтересно. Это не для них.

– Чужая душа – потемки. Никогда точно не узнаешь, почему человек поступает так или иначе. Даже сам человек не знает. Зачем? Для чего? Он объяснил, почему убивал всех тех людей? – допытывалась Марушка.

– Я не знаю. Я только краем уха слышала. Не интересовалась им, пока эту историю не узнала. Что-то, наверное, говорил. Только что тут скажешь?

– Знаешь, а по-моему, он – исчадие ада. В прямом смысле, – решила Марушка. – И может, силы зла как раз не хотели, чтобы она попадала в рай. Может, они ждали, чтобы она все-таки на себя руки наложила? И тогда все получилось бы, как им надо.

– А зачем он тогда ее обнадеживал? – возражала Варя. – Счастье обещал. И все сбылось!

Много у них было «зачем» и «почему».

Зачем?

Однажды Марушка, пытаясь разобраться все с тем же вечным вопросом «зачем?», привела в пример собственную семью по материнской линии. О японской своей части она не знала ничего вообще. Судьба же чешских прадедов и дедов заставляла ее искать ответы на эти вечные вопросы.

Прадед ее происходил из богатой семьи. Он выучился на банкира и стал управляющим банка в Южной Моравии. Женился на девушке редкой красоты и таланта. Она обладала сильным и прекрасным голосом, училась оперному пению в Вене и даже выступала там с концертами. Молодые люди встретились, полюбили друг друга. Ничто не мешало их счастью. Они сочетались браком, обставили свою новую квартиру и зажили в довольстве и благополучии. Юной супруге не было еще двадцати лет. Она ждала ребенка и думала, как обставит детскую. Никаких злых умыслов против других людей, никаких мятежных стремлений. Муж и жена хотели тихого семейного счастья.

Много это или мало? И кому решать за этих людей, как им жить? Разве что – Господу Богу, ведь так?

Так-то оно так, но лучше всего, готовясь ответить на эти вопросы, узнать, а что за год стоял на дворе и что он значил в истории страны. Семья была создана в 1947 году. Два года как Вторая мировая война закончилась, но политические споры продолжались, партии сражались за первенство на выборах. Правда, кому из живущих своей жизнью семей интересны политические тонкости? Пани Марии уж точно было не до того. Она в начале следующего года должна была родить. И Рождество, и Новый год семья встречала в радостном ожидании. Кто знал, что время их счастья отмерено не месяцами, не годами, а днями?

В феврале 1948 года к власти в Чехословакии окончательно пришли коммунисты. С их приходом в стране установился жесточайший режим с массовыми репрессиями. Чехословацкие коммунисты воплощали в жизнь то, что испытывала на себе Россия уже тридцать лет.

В один миг закончилось счастье маленькой семьи. Пришли в дом люди, мужа арестовали как представителя капиталистического зла, а жену выгнали на улицу, не разрешив взять с собой ничего ни для себя, ни для будущего ребенка. Муж оказался на урановых рудниках. Юная Мария родила сына и вскоре отправилась работать на скотный двор: никакой другой работы ей не полагалось. А юная красавица согласна была на все. Она знала лишь одно: ей надо вскормить ребенка, не дать ему погибнуть.

Муж вернулся из лагерей через семь лет. Ему, получившему блестящее европейское образование, были закрыты все пути. Устроиться он мог только на самую грязную работу. Итак, он всю жизнь проработал на выделке кож. В Древней Индии кожи выделывали представители касты неприкасаемых. В ХХ веке в некоторых странах неприкасаемыми сделали самых образованных и способных представителей народа.

Через некоторое время после воссоединения супругов у них родилась дочь – Луция. Старшему ребенку, как и отцу, дорога к высшему образованию была полностью закрыта. Мальчик закончил ремесленное училище и пополнил славные ряды рабочего класса. Луцинка оказалась более везучей. Она получила аттестат зрелости с отличием, отправилась в Прагу и поступила в университет. Ей повезло, что она родилась гораздо позже, чем ее старший брат. Времена изменились. Вот эта везучая Луцка и стала мамой Марушки. Марушка просто обожала свою бабушку. Та, несмотря на то что всю жизнь вынуждена была заниматься тяжким и грязным трудом, так и осталась настоящей дамой с достоинством и прекрасными манерами. Это она, уставшая за рабочий день, настойчиво учила дочь немецкому и английскому, уверяя, что ее ждет лучшая доля. Муж ее, потерявший свое здоровье на рудниках, умер довольно рано. Но пани Мария дожила до бархатной революции и до того, когда ее семье вернули все, что забрали когда-то коммунисты. Теперь она жила в большом доме с садом и радовалась внукам. Но каждый раз, когда Марико просила бабушку рассказать о том, что случилось с ней в молодости, та начинала задыхаться. Те переживания никуда не делись, они жили в ее сердце и ужасали своей необъяснимостью.

Марико тоже спрашивала себя: зачем люди делали это с людьми? В чем был смысл всей этой жестокости?

О том же спрашивала себя и Варя. Она в детстве услышала от старенькой своей бабули историю, похожую на страшную фантазию.

…Зимний вечер. Огромная семья сидит за красиво накрытым столом. Просторная, ярко освещенная комната, нарядные взрослые, дети. Во всем чувствуется основательность и достаток. Внезапно в дом врывается ужас. Входят чужие жестокие люди, выгоняют всех на мороз, не позволяя даже одеться. Семью сажают в сани и везут далеко-далеко от дома. Долгий зимний путь сопровождается смертями. Дети и старики умирают от голода и холода. Их не разрешают даже похоронить. Просто выбрасывают по пути. Из стариков не выжил никто. Из шестерых детей – только одна девочка. Она-то и дожила до глубокой старости, она-то и рассказывала внучке Вареньке про то, как семью их раскулачивали. В переводе на понятный язык: уничтожали под корень. Надо сказать, на словах делалось это во имя и во благо трудового народа. Так объясняли. Но во благо не пошло ничего! Ничегошеньки! Рухнуло то, что построили на костях человеческих. Стояло-стояло, казалось незыблемым, а рухнуло в один миг. Наворованное – вообще впрок не идет. Вот Варя, как и чешская ее подруга Марико, спрашивала, и не раз: зачем? Зачем все это происходило? По чьей воле? Ведь мучителями, палачами оказывались свои же соседи. На одном языке друг с другом говорили, крестным знамением себя осеняли, пока не началась бойня. И что же получается? Надежность жизни – это ненужная иллюзия, от которой надо избавляться?

– В любой момент может случиться все что угодно, самое неожиданное, – уверяла Марико.

Эта ее генетическая японская уверенность в возможности любой катастрофы подтверждалась и всей ее жизнью.

История Вариной семьи вполне соответствовала выводам Марушки. Однако после тяжких испытаний наступали периоды если не полного счастья, то какого-то послабления судьбы. Это тоже стоило учитывать. Так всегда говорит ее бабулечка, дожившая до глубокой старости и не потерявшая любви к жизни и веры в добро. Бабушка с детских Вариных лет внушала внучке, что раз суждено было из всей огромной семьи выжить только одному ребенку, дитя это должно жить достойно, с пониманием, что не напрасно ей оставлена жизнь. Что-то она должна сделать такое, чтобы служить примером для остальных.

– И ты, раз ты от меня пошла, этой жизни многое должна.

– Что же я должна, бабуля, – не понимала внучка, – и чем мне отдавать?

– Любовью отдашь. Терпением и добротой. К племени Каинову не приближайся. Умей отличать! – наставляла бабушка.

У бабушки была своя теория по поводу всего, что случилось с их семьей и происходит со всем миром человеческим. Собственно, ничего новаторского в ее рассуждениях не имелось, все сводилось к библейской истории сотворения мира. Адам и Ева, изгнанные из рая, стали жить, как им повелел Бог: Адам трудился в поте лица, а Ева в муках рожала детей. Были у них сыновья: Каин и Авель. Однажды старший брат позавидовал младшему и убил его. Так Каин стал первым в истории человечества убийцей, а Авель – первой жертвой убийства. Бог проклял Каина за братоубийство: «Ты будешь изгнанником и скитальцем на земле». При этом, прокляв, Он пометил убийцу «каиновой печатью», чтобы никто его не убил. Кстати, тоже вопрос – почему? Почему Бог запретил убивать Каина? По нашим, человеческим, меркам ему-то как раз и полагалось наказание в виде лишения жизни. Но разве убийство не есть смертный грех? Любое убийство! Вот, наверное, Бог и хотел предотвратить умножение греха. По преданию, Каин раскаялся, женился, имел потомство, построил город, а впоследствии все же был нечаянно убит своим потомком, слепым Ламехом. Тот не видел охраняющую убийцу Каинову печать, да и убивать не собирался. И все же – потомок Каина, пусть поневоле, тоже оказался убийцей.

– Так и множилось Каиново семя на земле, – вздыхала бабуля, – и все они, кто от Каина пошел, способны кровь пролить.

– И неужели никак им от этого не спастись? Неужели так все и будет? – ужасалась Варя.

– В страхе они должны жить! Самих себя бояться. Да только нет у них страха, вот беда.

Варя мысленно не раз возвращалась к их с бабушкой разговорам. Бог создал людей. Подарил им право выбора собственного жизненного пути. Доволен ли Бог своими созданиями? Ведь перед Его взором ежесекундно разворачивается ужасающая картина человеческих страданий, которые люди устраивают друг другу. Создатель даровал человеку свободу и не вмешивается. Кроме того, Ему известно и о будущих страданиях своих созданий. Безгранично ли Его терпение? Счастлив ли Он, наблюдая за тем, что творит человечество?

Некоторые ответы напрашивались сами собой. И она страшилась этих ответов.

Томаш

Варя познакомилась с Томашем вскоре после первой встречи с Марико. Иначе и быть не могло. Молодые люди почти всегда были вместе. Томаш поразил Варю своей красотой и внутренней силой. Он был веселым, элегантным, держался с достоинством. Да, передвигался он на костылях. Ну и что? Эта деталь забывалась сразу же, как только начиналось общение с Томашем. Варя обожала болтать с ним, обмениваться шутками. Услышав новый анекдот, она всегда первым делом думала о том, что расскажет его Томашу и Марушке.

В их первую встречу она рассказала о рассмешившей ее картинке: на ней были изображены двое солдат с автоматами в укрытии. Один из них говорит другому: «Ты иди первый. А потом я за тебя отомщу».

В ответ Томаш поведал анекдот о старике, который перед смертью требует:

– Похороните меня в Брно! Только в Брно!

А сын его предлагает:

– Давай сделаем так, пап. Похороним тебя сначала в Праге. А если тебе не понравится, тогда уж отвезем в Брно.

Подумать только, над чем они смеялись! Но смеялись. Это в любом случае лучше, чем плакать.

В некоей устойчивости своего болезненного состояния Томаш прожил несколько лет. Марушка чувствовала себя счастливой и молилась лишь о том, чтобы не было хуже. Однако при очередном обследовании у ее любимого обнаружили онкологию. Именно такое слово суеверно употребляли больные и их близкие, когда сталкивались со страшной болезнью, название которой никто никогда не произносил вслух.

Томаш боролся как мог: оперировался, облучался. Последние годы он жил в непрерывных страданиях, умело скрывая их от окружающих. Почти до последнего дня. Но потом его не стало. Марико понимала, что со смертью пришел конец его мучениям. Она даже радовалась за него. Но не за себя. Такой одинокой, как после ухода Томаша, она никогда себя прежде не чувствовала. Работа спасала. Но ночами она оставалась одна и думала, думала. И опять эти пустые вопросы «зачем?» и «за что?» не давали ей покоя. Хотя – что уж говорить! В отношении вопроса «за что?» ответ у нее имелся. За папины занятия. За его попытки сделать из неживого – живое. За магию. За его пренебрежение жизнями близких. Значит, получается, она несла в себе этот отцовский разрушающий все живое ген? Так ли? И что же ей теперь с собой делать? Отказаться от надежд на возможное счастье?

Шло время. Оно приносило облегчение. Марико была молода, и жизнь брала свое. Тем более работа ее связана была с постоянными перемещениями в пространстве. Она завтракала в Лондоне, а ужинала в Нью-Йорке. Она засыпала в самолете в Хельсинки, а просыпалась в Токио. Траур ее постепенно отходил на задний план, давая место радостным воспоминаниям о прошлом и надеждам на будущее.

Папа!

Вот Варя наконец и перевела дух после расставания с Наташей. Теперь она предвкушала свидание с Марико, заранее представляя себе, что скажет ее удивительная подруга после первых приветственных слов.

– Я расскажу тебе очень странную историю!

Сколько раз встречи Вари и Марушки начинались именно этими словами. И ведь хватало у них историй – на самом деле странных!

Варя улыбалась вошедшей в кофейню сияющей красотой подруге, уверенная, что та сейчас произнесет ту самую, ожидаемую, фразу. Официант, хорошо знающий вкусы постоянных посетительниц, улыбнулся и спросил:

– Все хорошо? Принести как обычно или что-то новенькое?

– Как обычно, – попросила девушка, – там посмотрим. Мы надолго.

– Тоже как обычно, – засмеялся парень и убежал выполнять заказ.

В кофейне витали запахи свежемолотого кофе, корицы и ванили, поднимающие настроение и примиряющие с жизнью.

– Ты не представляешь, что я тебе сейчас расскажу! – с воодушевлением произнесла Марико, расцеловавшись с Варенькой и усаживаясь напротив.

Варя невольно рассмеялась:

– Так и знала, что ты сейчас именно это скажешь!

– А я знала, что ты знаешь, – подхватила Марушка.

– Рассказывай! – приготовилась слушать Варя.

Марико долго не была в Праге, месяца три. Вырвалась на неделю пару дней назад. Поехала не к себе домой, а к маме. Соскучилась. Мамочка, конечно, принялась кормить, расспрашивать. И только когда из кухни пересели на балкон с чашечками кофе, мама проговорила:

– Думаю, что должна тебе это сказать. Ты же имеешь право знать.

И замолчала.

– Что знать, мам? Говори! – встревожилась девушка.

– Только не волнуйся, – предупредила мама.

Конечно, после такого предупреждения Марушка стала очень и очень волноваться.

– С бабулей что-то?! – выкрикнула она испуганно.

– Нет, нет! – успокоила мамочка, – бабушка в полном порядке. Я только от нее вернулась. Здорова бабушка. Все у нее хорошо.

– Тогда что случилось? – не успокаивалась Марико.

– Папы больше нет, – решительно проговорила мамочка. – Папы нет. Он умер. То есть не просто умер. Его убили.

У Марико от этой новости страшно заныло сердце. Первое, что она подумала: «Не успела!»

Она даже толком тогда и не сообразила, что именно она не успела. Потом только поняла: она не успела хоть недолго побыть просто дочкой своего папы. Не успела посидеть рядом, ни о чем не говоря, чувствуя его тепло и – любовь! Да-да! Она не успела услышать от него слова любви и нежности. И сама ничего ему не сказала. Она только и умела – винить его в своих бедах. А любить – нет, не получилось у нее. И теперь уже никогда не получится.

Мама рассказала, что ей о смерти бывшего мужа сообщили старые знакомые с университетских времен. Мама с «японским евреем», как она его иронически называла, не общалась лет десять точно. И даже не слышала о нем ничего. И знать не хотела. Однако давние друзья посчитали необходимым сообщить пани Луции о том, что отец ее дочери закончил свой земной путь. Обстоятельства его ухода в мир иной были окутаны тайной, как и почти все в его жизни. Ранним утром тело его обнаружил на берегу Влтавы старый пан, выгуливавший пса. Полиция решила, что смерть вполне могла произойти в результате несчастного случая: пожилой человек гулял в темноте, поскользнулся, упал, ударившись головой, и скончался, не дождавшись помощи. Правда, все затруднялись ответить на логичный вопрос: обо что надо было удариться на глинистом берегу реки, чтобы череп оказался проломленным? Никаких камней или коряг поблизости не наблюдалось. Однако полиции удобнее было думать так, чтобы не искать преступников, это же ясно. Правда, надо сказать, что если Юкио и был убит, то без ответа оставался вопрос: «Зачем?» Дело в том, что ничего не пропало из его карманов: документы, портмоне, мобильник, ключи от квартиры – все оставалось в карманах несчастного покойника.

У мамы же имелись на этот счет собственные догадки.

– Убили, убили, и не сомневаюсь ни минуты, – вздыхала она, высказывая свои соображения дочери. – Уж я-то с ним жила и кое-что понимаю.

– Кто же убил, мам? – хотела понять Марико доводы матери.

– У меня два варианта, – поведала мамочка. – Помнишь, он все искал еще двоих для того, чтобы голема своего оживить?

– Конечно, помню, – подтвердила дочь.

– Ну вот! Они и прикончили. Он нашел двоих. Они узнали его секрет и убили. А сами теперь все создадут и будут пользоваться, – убежденно провозгласила мама.

– Да ты что? Ты серьезно? Ты же сама все время говорила, что все это чепуха полная и колдовство! – изумилась Марушка.

– Да! Колдовство! Чернокнижие! Так и говорила! Но чем колдовство страшно? Знаешь? Тем, что оно работает!!! Почему ведьм и колдунов сжигали? Знаешь? Потому что они по-настоящему вредили людям своими чарами! Вот!

Марушке стало по-настоящему страшно. Ее здравомыслящая и практичная мамочка говорила немыслимые вещи. И явно верила в то, что говорила!

– А какой же второй вариант? – осторожно поинтересовалась дочь.

– Второй вариант. Могу сказать, конечно. Но ты будешь на меня смотреть, будто я готовый кандидат в пациенты дурдома. А мне это не надо. Промолчу, – саркастически проговорила мамочка.

– Нет уж, говори. Раз начала – говори! – потребовала Марико. – Я не буду думать о тебе, что ты сошла с ума. Я просто должна знать, что ты думаешь. И кое-что понять.

– Ну хорошо. Я скажу. А ты – думай что хочешь. Вполне может быть, не могу этого исключать, зная его фанатизм, – может, он и создал все-таки этого своего голема. И даже, может, в одиночку ухитрился его сварганить, а не втроем, как тогда, в старину. Кто его знает? Он же упертый. Столько лет колдовал.

– Да ты что? – ахнула Марико.

От мамы она такого не ожидала. От кого угодно, но не от своей здравомыслящей мамочки.

– А вот то! Ты же знаешь своего папочку. Он такой. И если хоть на секунду допустить, что ему удалось оживить существо из глины, то потом можно предположить, что это самое существо его и прихлопнуло! Поняла?

– П-п-поняла, – шепнула дочь. – Ты хочешь сказать, что он создал не совсем то, что предполагал? И теперь по Праге шляется голем, и мы все в опасности?

– Запросто! – убежденно воскликнула мать.

– У меня чувство, что я сплю, – пожаловалась Марушка.

– У меня уже давно такое чувство. С тех пор, как я с отцом твоим познакомилась.

– И что? Ты сейчас всерьез все это мне говоришь?

– Да! Я всю ночь не спала. И думала, думала. Я тебе так скажу: я не исключаю. Все может быть. Нет ничего невозможного. Мы с тобой по скайпу говорим, когда ты в Австралии, а я в Мюнхене, например? Идем себе по улице и говорим, и видим друг друга. И ничего. В обморок от чуда не падаем. Да? А если бы мне в детстве про это сказали, я бы что подумала? Что это просто фантазии. Или сумасшествие такое. Ясно тебе? Все возможно! Я убедилась. Но – какая разница? Я, собственно, просто хотела тебе сообщить, что твоего папы больше нет. И все. Это то, что я знаю наверняка. Не больше. И не меньше.

Мама говорила так убежденно, что Марико поневоле с ней согласилась. Да, все возможно. Факт. Только что ей до этого? Что это изменит? Ничего.

– Его уже похоронили? – задала она наконец самый резонный вопрос.

Ей очень захотелось попрощаться с отцом.

– Да.

Мать сообщила, на каком кладбище нашел последний приют отец Марико.

– Больше я ничего не знаю, не спрашивай меня больше ни о чем, – велела она категорически. – Он ушел туда, откуда возврата нет. И мне жаль, что когда-то я с ним связалась. Хотя… Ты появилась. И ты – самая лучшая дочь на свете. Значит, и о той встрече жалеть не надо. Только не заговаривай со мной о нем, ладно?

Марушка, разумеется, согласилась.

Оставшись одна, она все думала, думала. Вспоминала встречи с отцом, собственные попытки поговорить, его ответы невпопад. Она чувствовала, что он все еще живет, пока она жива. И потому все говорила ему что-то, говорила. К утру ей даже стало казаться, что он пытается что-то сказать ей в ответ. Потом ее все-таки сморил сон. Проснулась она уже в послеобеденное время. Не успела еще подумать о том, что будет делать сегодня, как раздался звонок. Знакомый парень прилетел из Калифорнии, предлагал побродить по Праге.

– Давай побродим, – согласилась, не раздумывая, Марико.

Ей всегда было весело с этим американским парнем. Он шутил, нес всякую околесицу, но не напрягал. И всегда легко соглашался на участие в любых дурацких авантюрах.

– Слушай, Стив, пойдем на кладбище, – предложила Марико, когда они встретились.

– Ого! – восхитился приятель. – Класс! Пойдем! А чего ты решила? Ради романтики?

– Нет, – просто ответила девушка, – у меня папа умер. Совсем недавно. Родители разошлись, когда мне всего год был. Мы редко виделись, особенно в последние годы. И вот сейчас… Короче, я знаю, на каком кладбище его похоронили. Не знаю только, где именно находится его могила. Хочу найти.

Понятное дело, они отправились на кладбище! По пути Марико ответила на все вопросы своего спутника. Ну, почти на все. Про развод родителей – конечно, да. Про голема – конечно, нет.

Старинное кладбище поражало разнообразием памятников и оград, покоем и величиной.

– Ничего! Найдем, – оптимистично заявил Стив. – Я профи в кладбищенских делах. А тут наверняка до фига денег нужно, чтобы место купить. Отец-то у тебя не из бедных. Или всю жизнь только на то и копил, чтобы такую могилу себе обеспечить. У нас всех кремируют. Дешево, удобно. Такое, чтоб целиком в землю лечь, это удел избранных.

Марико промолчала, но впервые удивилась: неужели папа и правда заранее озаботился этим, подыскал себе кладбище, место на нем? Наверное, да. Кто же еще, как не он сам? Странный все-таки у нее отец!

Они пошли бездумно шататься среди могил.

– А еще у нас мода пошла, – принялся развивать тему захоронений Стив, – не просто кремировать, а потом еще и прах над океаном развеивать.

– Ну правильно, – заметила Марико, – это – дешевле не придумаешь. Никаких затрат, кроме как на крематорий.

– Ха-ха-ха! – с едкой иронией произнес ее спутник. – Ты что? Это знаешь какое дорогое удовольствие? Если все делать по закону, а у нас боятся его нарушать, потому что такой штраф заплатишь, себе дороже, так вот – по закону надо после того, как тебе всучат урну с прахом, купить место на специальном корабле. На нем собирается много скорбящих со своими урнами, венками. И все плывут, где поглубже. Музыка звучит траурная, речи произносят. А потом по очереди высыпают из урн прах своих почивших в воду. Настоящий спектакль. Трагедию разыгрывают, как в Древней Греции. И стоит это удовольствие несколько штук баксов, а ты говоришь – дешевле не придумаешь. Потом многие еще каждый год на том же корабле плавают в океан, туда, где нашел последний приют их дорогой покойник. Венки в воду кидают, разговаривают с их душами. Утешаются, в общем, кто как может. Но все равно, конечно, это подешевле обходится, чем купить местечко на таком кладбище.

Стив болтал, не умолкая ни на миг. Он вдруг вспомнил о своей тете, у которой муж болел раком, а потом, перед тем как отдать Богу душу, завещал, чтобы прах его развеяли в горах. Тоже – удовольствие не малобюджетное. Бедная женщина сгоряча, конечно же, пообещала. Ну а потом, ознакомившись с расценками, чуть не отправилась вслед за покойным мужем. Она получила на руки урну с прахом и некоторое время держала ее в гостиной на камине. Однако присутствие урны нервировало и ее, и гостей, заходивших ее проведать. Каждому гостю принималась она рассказывать о последней воле своего бедного страдальца и о том, сколько ей придется потратить, чтобы волю эту осуществить. Ряды гостей редели. В какой-то момент, словно очнувшись от страшного сна, тетушка огляделась вокруг и подвела реалистичные итоги: давненько что-то никто ее не навещал. Она пораскинула мозгами и догадалась о причине. Ей стало ясно, что гостей отгонял муж. Он был сердит на жену за то, что она до сих пор не упокоила его прах. И тогда она приняла волевое решение. Поздно ночью загрузила она урну в автомобиль, поехала к зданию городского театра, которое располагалось на невысоком холме, и высыпала прах из урны под пальму в самом начале пальмовой аллеи. Прекрасное место! Практически в горах! Муж же не обязал развеивать свой прах в высокогорье. Как он себе это представлял? Она уже немолода, чтобы начать заниматься альпинизмом. А тут – достаточно высоко, красиво, бывает многолюдно. Ночами тишина. То есть все условия. И главное – бесплатно! Всех знакомых она оповестила, что последняя воля мужа наконец исполнена. И они теперь без опаски посещали ее дом. А сама она тоже обрела покой. Иной раз приезжает, садится на травку у той самой пальмы и разговаривает с мужем, докладывает ему городские новости и как вообще она живет в своем вдовьем одиночестве. Похоже, муж доволен, потому что жизнь ее с тех пор ничем особо не осложняется.

Рассказы Стива, можно сказать, открыли девушке иную сторону жизни, с которой она, как выяснилось, совсем не была знакома. И еще. Хоть темы он затрагивал очень даже печальные, ей почему-то делалось все веселее и веселее.

Стив, как оказалось, детство провел в Европе. Во Франции он жил в доме совсем близко от кладбища. Сколько приключений он пережил на этом кладбище, не передать!

– Представь, вечерами от некоторых могил синеватое свечение исходит. Мы с ребятами думали – призраки из могил встают. Палками в это свечение тыкали, сражались с ними.

– Кошмар, – поражалась Марико.

– А недавно я книгу читал. Про мертвецов. Что сразу после смерти с ними происходит. Там пять тысяч литров газа выделяется! Ты только представь! Наверное, этот газ и светился. А мы думали – ду́хи.

– Жуть, – машинально реагировала Марико.

Она все вглядывалась в имена на могильных камнях, упрямо надеялась найти последнее пристанище отца.

Наконец Стив отвлекся от своих приятных воспоминаний.

– Слушай, а чего мы тут ходим? Тут старая часть. Давно уже никого не хоронят. Ты же должна свежую могилу искать!

– Точно! – Марушка очень обрадовалась, что взяла с собой в провожатые настоящего знатока похоронных дел.

Они быстро перешли в современную часть кладбища. Постепенно надвигался вечер. Очень выразительно запели и закопошились птицы, видимо устраиваясь на ночь. В воздухе особенно почувствовался аромат цветов, травы и земли.

– А еще мне ужасно венки нравились на могилах. Бывают такие венки – глаз не оторвать, – наслаждался памятью о счастливых детских днях Стив. – Я все мечтал маме такой венок подарить. Ждал повода. И вот – дождался. Перед днем ее рождения пошел на кладбище, нашел самый красивый, пышный, богатый венок, даже страшно подумать, сколько он мог стоить. Еле до дома дотащил. Спрятал в саду. Там еще ленты на венке были – ну просто невозможно прекрасные! Широкие, яркие! Я взял аэрозольные краски, закрасил на лентах надписи, дождался, пока подсохнет, а потом вывел: «Дорогой мамочке с любовью!» И сердечек красных налепил. Полночи не спал, все представлял, как мама будет мной гордиться, перед гостями хвастаться станет, какой роскошный презент ей сынок сделал. Утром встал раньше всех, сбегал в сад за подарком. Стучу в дверь родительской спальни: «Тук-тук-тук! Мамочка! Мамочка! Можно к тебе?» Мама радостно так отвечает: «Заходи, Стиви, милый!» Ну я и зашел! Венок больше меня был, представь! И вот – вплывает в спальню могильный венок! Красивый, конечно! Ничего не скажешь! До сих пор помню. Не венок, а произведение искусства. Я его кое-как дотянул до кровати, встал сбоку. Смотрю – родители на кровати застыли как каменные. Ну просто как в кино. Потом мама как завопит: «Что это?! Что это?!» Никогда не слышал, чтобы она так орала. А я молча ей ленту с надписью и сердечками разворачиваю: смотри, типа, как я тебя люблю! Для тебя постарался, любимая мамуля! А мама как закричит: «Выброси это немедленно! Отнеси, откуда взял! Вынеси это сейчас же из дома!» У меня прямо руки-ноги от страха отнялись. Папа встал, помог мне венок на кладбище оттащить. По дороге он очень смеялся. Советовал никогда не брать чужое. Даже если тебя никто не видит. И уж тем более – не дарить чужое любимым людям. Даже такое красивое чужое, как этот кладбищенский венок.

Марико не выдержала и расхохоталась. Но вскоре к сердцу снова подступила тоска.

На кладбище почти уже не осталось посетителей. Что будет, когда совсем стемнеет? Неужели она так и не найдет папу?

Сумерки вдохновили Стива на новые истории, теперь уже с мистическим оттенком.

– Ой, я как раз анекдот вспомнил. Слушай, – велел он, радуясь грядущей шутке. – Однажды одной женщине надо было попасть в дом, дорога к которому лежала через кладбище. Она очень боялась идти через кладбище в сумерках. Вдруг видит – мужчина стоит, приятный такой, неагрессивный, тихий. Она его и просит: «Сэр, не могли бы вы, пожалуйста, провести меня через кладбище? А то мне одной очень страшно». Он, конечно, любезно согласился и всю дорогу ее веселил, анекдоты рассказывал. Так незаметно все кладбище и прошли. Дама и говорит на прощание: «Ах, как я вам благодарна! Мне было совсем не страшно с вами! Вы такой остроумный!» – «Это что, мадам! Видели бы вы меня при жизни!»

Марушка улыбалась милой болтовне, внимательно вглядываясь в свежие холмики с деревянными табличками, на которых значились имена и совсем недавние даты погребения. Нет, нет, нет – папы среди них не было!

«Папа! – позвала она мысленно. – Папа! Укажи мне дорогу к тебе! Пожалуйста! Я же пришла! Как мне уйти, не навестив тебя?»

Она прислушивалась к себе, надеясь, что знание пути к отцу возникнет где-то в глубине ее души. Но внутри все молчало. И снаружи тоже. Стив почему-то перестал болтать. Ей казалось, что воцарилась полная тишина, даже птиц стало не слышно. Могильные холмики теперь едва виднелись. Освещение имелось только на центральных аллеях. В глубине кладбища сгустился мрак.

– Надо идти туда, к самой стене, – вдруг решила она и зашагала, уже ни на что не надеясь, в указанном ею же самой направлении.

Когда она останавливалась у очередного свежего холмика, Стив щелкал зажигалкой, они читали надпись на табличке и шли дальше. В конце концов в зажигалке закончился газ. Ну что теперь делать?

– Подожди, – сказал Стив, – еще есть надежда. У меня где-то в карманах спички были. В отеле на всякий случай прихватил. Если только не потерял по дороге. Вечно я что-то теряю.

Марушка молча ждала.

Стив порылся в карманах и действительно нашел маленький кокетливый коробок спичек.

Они берегли их, эти счастливо найденные спички, как самое главное сокровище! Но все равно – половина сломалась, даже не сумев зажечься.

– Ну все! Осталось только две! – печально провозгласил Стив.

Марушка чувствовала, что он уже совершенно не верит в то, что поиски их увенчаются успехом.

– Подожди-ка, – попросила она, – давай чуть-чуть просто так постоим.

Она снова принялась вслушиваться в тишину. И вновь ей показалось, что она ничего не слышит. Однако ей захотелось напоследок пройти еще немного по короткой узкой тропе, которая вела к двум могилам.

Стив безропотно шел за ней.

– Вот здесь, – остановилась Марико, – здесь попробуй зажечь спичку, пожалуйста.

Спичка зажглась сразу же, осветив табличку на свежем холмике. На табличке значилось имя отца и годы его жизни.

– Папа! – сказала Марико.

– У нас осталась еще одна спичка! – воскликнул Стив. – Хочешь, я зажгу?

– Нет. Не надо. Выходи на центральную аллею и жди меня там, – попросила девушка.

Главная аллея, как оказалось, была совсем близко. Если б знать, разве плутали бы они столько!

Стив послушно ушел и встал под фонарем. Хорошие ориентиры: фонарь и Стив.

Марико повернулась к отцовской могиле.

– Папа, вот я пришла к тебе, – громко сказала она.

Ей очень хотелось, чтобы он ее услышал.

– Ты мне нужен был живой, а тебя никогда рядом не было! И вот видишь, что теперь! А ведь я – твоя дочь! Я имела на тебя право!

Ей вдруг показалось, что внутри ее зазвучал голос отца:

– Ты имела на меня право. И имеешь. Я остался. Я передал себя тебе. Разве не так?

– Так, – согласилась дочь, – это так. Но ты никогда ничего мне не рассказывал. А теперь уже поздно.

– Я все тебе рассказывал, – послышался ответ. – Все рассказывал, только ты не хотела слушать.

– Ты рассказывал только о своих фантазиях. О Големе. Что тут было слушать, папа?

– Это и была моя жизнь. Вот и все. Больше мне и сказать нечего.

Марико почувствовала мучительную боль там, где, как ей казалось, помещалась ее душа.

– Кто с тобой это сделал, папа? – спросила она вслух, стараясь, чтобы голос ее не дрожал.

– Я ничего не знаю об этом. Я упал. И наступила тьма.

– Почему ты там оказался? Ночью? У реки? Ты был один?

– Я не помню.

– Ты нашел людей, чтобы сотворить голема?

– Я не помню. И это теперь не важно.

– Да. Теперь все не важно. Важно, что я тебя больше никогда не увижу. А ты мне был так нужен!

– Я теперь всегда тут. И никуда не денусь.

– Это не то, – заплакала дочь. – У меня нет воспоминаний! Мне нечего вспомнить о тебе. Почти нечего!

– Ты – мое продолжение. Ты – моя наследница. Тебе достанется моя квартира.

– Зачем мне твоя квартира? Я могла бы тебе купить десять таких квартир! – не унималась Марико.

– Она тебе нужна, потому что она – моя. Там вся моя жизнь. Там все о големе. Найди и изучи. Ты смышленая. Ты сможешь. И там – мои мысли, все, чем я жил.

– Ах, папа, папа! О чем ты сейчас!

– О том, что я с тобой.

– Да, это – да. Теперь ты со мной, верно.

– Я всю жизнь учился. И кое-что постиг.

Марушка не стала говорить, что ей жаль, что папа так и не постиг главное: как любить живых людей.

– Я люблю тебя, – сказал отец. – И кое-что могу.

Может быть, подумала Марико. Может быть, и так.

Ведь она все-таки нашла эту могилу. Кто-то ее привел именно сюда?

– Я же тебя позвал, – отозвался папа, – и ты услышала. Значит, что-то я умею.

– Я буду к тебе приходить, папа, – сказала Марушка.

– Не грусти обо мне, – велел отец.

– Я все равно грущу. Как можно не грустить? – вздохнула дочь.

– Я теперь всегда здесь.

– Да. Теперь здесь. Я буду приходить, – пообещала Марико.

– И мы много еще друг другу скажем, – отозвался из глубины ее души голос отца.

Оказывается, он все-таки научился творить чудеса. Так подумала дочь об отце. Она наклонилась и погладила мягкую землю могилы. Земля показалась ей живой, теплой.

Марико выпрямилась, помахала рукой отцу:

– Я вернусь. Покойся с миром.

Стив терпеливо ждал ее у фонаря.

– Хорошо поговорили? – с пониманием спросил он.

– Мне правда казалось, что папа отвечал мне, – словно возвращаясь из сна, поделилась Марико.

– Конечно! Еще бы не отвечал! Ты же часть его, ты его всегда услышишь.

Стив сказал то, что почудилось ей только что у могилы.

– Раньше не слышала, – удивилась девушка.

– Значит, не хотела. Не время было, понимаешь?

– Откуда ты все знаешь? – спросила Марико.

Они шли по центральной аллее к выходу. Даже слегка слышался уже вечерний городской шум.

– О! Это что! Видела бы ты меня при жизни! – выразительно произнес Стив.

– Видела, – засмеялась Марико. – И еще увижу.

– И как тебе? – Стив заглянул ей в глаза.

– Мне – отлично.

– И мне. Мне кажется, я твоему папе понравился.

– Наверное, да. Иначе спичка ни за что бы не зажглась.

И дальше они пошли в обнимку.

Жизнь продолжалась. И продолжалась хорошо, правильно.

Часть третья

Наташа, Варя и все, все, все…

Окончательное решение

Только в самолете, летевшем в Москву, Наташа, оставшись наедине со своими мыслями, испытала некое подобие ужаса. С того самого момента, как обнаружила она у мужа билеты в Прагу и все остальное-прочее, она ощущала себя как, наверное, воин на поле битвы. Ей было не до глубокомысленных размышлений и приятных воспоминаний. Она действовала, потому что видела в действии спасение.

Теперь, сидя в полупустом салоне железной птицы, она вдруг ужаснулась ледяной правде: жизнь ее сломана. Даже если бы она, например, вернулась сейчас домой и сделала вид, что ничегошеньки не случилось, внутри-то все равно осталось бы ощущение катастрофы и полной погибели. И самой себе не скажешь:

«Знаешь что, дорогуша? Тебе все просто показалось. Считай, что ты увидела дурной сон. Живи, как положено. Семья есть, муж есть – и радуйся. А все остальное забудь».

Ну нет! Как это – забудь? Не получится у нее забыть. И доверять больше не получится, и чувствовать себя защищенной, как бывает защищена маленькая девочка, когда рядом любящие родители. Или женщина рядом с верным спутником жизни. Это чувство беззащитности заставляло ее испытывать настоящую физическую боль. Она застонала, и слезы сами полились из глаз. Рядом с ней никого не было, огромное ее везение. И еще здорово, что муж вернется только на следующий день ранним утром. У нее будет время подумать и принять окончательное решение.

Решение! Как его примешь? Столько всего у них было вместе! Она вспомнила одно важное свое переживание. Как на лыжах однажды в лесу заблудились, и началась метель. Не стало видно лыжных следов и даже макушек деревьев. Такая настала тишина, что, казалось, последний рубеж уже перейден, никогда им не выбраться из этого леса. Они вышли на какую-то опушку, поле перед ними расстилалось, дерево огромное виднелось. Дуб, наверное. Это дубы любят стоять «среди долины ровныя». Они почему-то молча направились к этому дубу, утоптали лыжами снег вокруг него, встали, прислонившись к мощному стволу, и муж тогда сказал:

– Ну что? Навеки вместе?

И обнял ее. У нее весь страх пропал, и усталость ушла. Она прижалась к нему, и так они стояли, ничего не ожидая. Просто стояли, и все тут.

Как же у нее легко тогда было на сердце! И какая в ней жила сила! Еще дочки у них не было тогда. А уверенность в том, что они – на всю жизнь, была просто гранитной. Потому-то и стихла тогда метель, потому и развиднелось, и разглядели они огоньки домиков неподалеку.

Нет, нет! Вспоминать нельзя! Потому что нет ни одного воспоминания, не вызвавшего бы сейчас нечеловеческую боль, от которой хотелось выть.

И что решать? Что он, предав, получив от этого свои кайфы, вдруг опомнится, прекратит врать, станет примерным семьянином? Может, ему еще со страху пару лялек родить? Она знает таких подружек, которые рожают со страху. Мужья гуляют, а эти рожают и радуются: ведь с тремя точно не бросит. И с пятью бросают! И дети становятся на фиг не нужны! Проверено. Вот какие дела.

Самое главное – себе не врать. И не обольщаться воспоминаниями. Воспоминания – ложь. И далеко не факт, что эта, в ботфортах, – первое его приключение. С чего бы? Он что – в командировки раньше не ездил? Да, в принципе, какая разница, первая она у него или сотая? Главное, что нет и не будет доверия. А значит – разрушен семейный дом. Эта вера в крепкий тыл, эта надежда на то, что есть на белом свете место, где тебя любят и где все по-честному, – это разрушено до основания. И что же тогда? С чем оставаться? Терпеть и ждать, когда тебе стукнет пятьдесят и он отправится на очередные приключения? А ты уже смиришься со всем, будешь морально раздавлена так, словно по тебе танки строем проехали. И никому вообще не будешь нужна. А главное: себе не будешь нужна, раз столько лет вытерпела. А они потом, эти мужики под пятьдесят, вдруг вспоминают о том, что, оказывается, жизнь-то у них еще и не начиналась! И уходят заново жить к молодой и прекрасной нимфе, тудыть ее в качель.

Вот и получается, что выбора нет. И думать тут нечего. Больно резать по живому. Но – заживет. Сейчас – заживет. Не заживет, если станет молчать и терпеть.

До дому она добралась, уже почти собравшись с духом. Родной домашний свежий запах чистоты обрадовал и подбодрил. Всюду порядок. Значит, домработница приходила в положенное время, жизнь идет, как ей и полагается, своим чередом. Когда они еще только собирались жениться, она вычитала древнюю индийскую мудрость: «Когда берешь в жены женщину, определись, кто тебе нужен. Одна и та же женщина не может быть и усладой мужчины, и кухаркой, и прачкой, и нянькой, и уборщицей в доме. Выбери какую-то одну в качестве жены, а остальным плати за их услуги». Ее тогда восхитила эта простая формула устройства семейной жизни.

– Ты какую себе выбираешь? – спросила она у будущего мужа. – И кого будешь нанимать?

– Я выбираю прекрасную женщину, с которой мы будем любить друг друга. Остальное – оплатим.

Она ничего другого и не ожидала услышать. Иначе какой смысл замуж выходить?

Да, у них была домработница, да, когда родилась Лялька, наняли двух нянечек: дневную и ночную, чтобы молодая мамочка быстрее восстановила свои силы и могла высыпаться. Кухарку заменяли частые выходы в рестораны, а собственная прачка имеется в каждом доме. Все правильно. Но что ж теперь получается? Ее муж больше не рад своей жене? Он покупает чужую любовь? И что же остается? Какое место остается для нее?

В детской у дочкиного столика стоял ее розовый рюкзачок, с которым ее отправляли в садик. Тощенький рюкзачок с чистыми сменными колготками на всякий случай и еще каким-то бельишком.

Снова тоска вцепилась в Наташино сердце. Совсем недавно сделала она наблюдение, касавшееся детских рюкзачков. По пятницам ребятишек из разведенных семей часто забирали отцы, которым дозволялось проводить со своими чадами выходные. Матери снаряжали своих детей как в недолгий поход: рюкзачки их были набиты сменной одеждой на два дня, обувью, игрушками и книжками. Дети из полных семей уходили со своими полупустыми рюкзачками в сопровождении отца и матери, что казалось им вполне обычным делом. А те, с тугими и тяжеленными торбами, неслись к отцам, волоча по полу свою неподъемную ношу, вопя во весь голос:

– Папа пришел! Мой папа пришел! Папочка!

Душераздирающий крик.

Наташа радовалась, что их Лялька не знает такой беды. Не разорвана ее душа пополам. Надо же! Совсем недавно этому радовалась, и вот! Она часто замечала: порадуешься чему-то, а оно сразу после радости и исчезнет. И никогда не знаешь, в какой момент.

Она открыла свой лэптоп, заглянула в фейсбук. Все это время обходилась без него, надо же! Целую неделю без ФБ, без чтения ленты, комментов и сообщений в личке. И даже не вспомнила! Это и называется: окунуться с головой в гущу жизни. Именно в гущу. Жидкую и зловонную.

Куча сообщений, предложения дружбы.

Она первым делом написала Варе, что долетела, что благодарна ей невероятно и что рада их знакомству и дружбе.

«Варя – золото, – подумала она, – искренняя и настоящая. А вот же – одна! И ничего. Может, даже лучше быть совсем одной. По крайней мере, не чувствуешь себя последним дерьмом благодаря человеку, которого считала родным».

В предложениях дружбы она обнаружила Франтишка. Она тут же приняла его в друзья и немедленно получила от него вопрос, по-русски, но латинским шрифтом:

– Milaya, dorogaya devochka, ty uzhe doma?

Она ответила. Написала, как ей тяжело. Он предложил встретиться в скайпе и поговорить.

– Через два часа, перед сном, – ответила Наташа, – сейчас у меня много дел.

Никаких дел не было. Ей просто надо было собраться с духом. Чтобы уже насовсем и окончательно все решить. Она еще немного почитала фейсбучную ленту.

– Ты дома? – выскочило сообщение от мужа.

Видимо, всерьез боится, что она к нему в Стерлитамак прилетит, поняла Наташа.

– Дома, – ответила она.

Игры кончились, и ей не хотелось интриговать.

– До встречи, – выскочили слова.

– Спокойной ночи, – пожелала Наташа.

Она вышла на страничку мужа, хотела посмотреть на его последние записи. Записей никаких не оказалось, понятное дело, у человека дел было по горло, не до ФБ. Вдруг в списке его друзей мелькнуло знакомое до боли лицо: «главбух» в ботфортах. Вот какие дела! Что называется, «у меня секретов нет, слушайте, детишки». Она посмотрела на женщину мужа. У той на страничке был выложен полный подробнейший отчет о ее поездке в Прагу с «любимым человеком». Имя любимого не разглашалось, ни одного фото, где она была бы вместе с ним, не было. Но некоторые детали имелись. Вот хвастливая картинка их с любимым номера в пятизвездочном отеле. Повсюду разбросаны предметы мужской одежды, ничего не говорящие чужим, но до боли знакомые Наташе. Или фото в ресторане – изысканные блюда и мужская рука, поднимающая бокал с красным вином. Собственно, только часть руки. Пальцы, знакомые до боли. Всего по чуть-чуть. Но и тут – доказательства. Неужели он не знает о ее путевых заметках? Или значения не придает?

Впрочем, какая разница? Ей нельзя думать о том, что он там знает и чему придает значение. Ей надо думать о себе, о том, как выдержать и выжить. На остальное – плевать.

«Ты хорошо помнишь, где именно ты был?»

Наташа улеглась поздно. Все никак не могла заставить себя заснуть. Завтра ей предстоял день, которого она боялась. Его надо будет как-то прожить и пережить. Переступить и идти дальше, не оглядываясь. Ей нельзя было думать, что будет с их общим домом, что скажут родители – ее и его, как воспримет все Лялька. Это слишком страшные мысли. Это – нельзя. Это уж как-нибудь само, как получится.

Она стала представлять себе встречу с мужем. Вот он войдет. Наверняка с каким-то подарком. Нет, из Праги он ничего привезти не сможет, он же не в Праге. Ну, конфеты какие-нибудь купит. Или букет. Вот! Букет, конечно! Самое нейтральное. Букет – типа – я скучал и помнил.

И что ей делать? Может, прям букетом дать в морду? Как веником, отхлестать? Нет, цветы ни в чем не виноваты. Она поставит цветы в вазу. Он за это время разуется, пойдет в ванную, руки помоет, лицо. Потом зайдет в комнату. А дальше?

Тут даже гадать не надо. Он скажет, что жутко устал, нечеловечески. И что ему бы поспать, но надо на работу заехать. Или завалится поспать. А перед тем предложит ей вечером в ресторан пойти, на романтический ужин. Ляльки нет, значит, можно красиво посидеть вдвоем. Попросит ее выбрать ресторан и отойдет ко сну. Вот как-то так.

Нет! Так было бы, если бы ей нечего было сказать. В их обычной прежней жизни. Он бы спал. Она бы искала новый ресторан, в котором они еще не были. Спрашивала бы у друзей в ФБ, что они порекомендуют. Думала бы, старалась. Забудь!

Значит, так. Когда он войдет в комнату, вымыв свои руки, она спросит его, как поездка. Как Стерлитамак? Что за место вообще такое? И он тогда скажет, что ничего особенного. Дыра. И после этого точно заявит, что жутко устал. И вот тогда она спросит:

– Ты хорошо помнишь, где именно ты был?

– А ты нашла у меня признаки маразма? – скажет он.

Ну, что-то такое. Или про болезнь Альцгеймера упомянет.

– То есть – Стерлитамак? – уточнит Наташа.

– Ты чего, маленький мой? – заглянет он ей в глаза.

У него всегда так здорово получалось заглядывать ей в глаза. Наташа сразу прочитывала в его взгляде любовь и нежность. И никаких вопросов не оставалось.

– Я тебя еще раз спрашиваю: Стерлитамак? – произнесет она.

– Что ты имеешь в виду? – встревожится он.

Да-да! Вот тут самое время настанет, когда пора уже будет тревожиться.

– А в каком отеле ты там останавливался? – поинтересуется Наташа. – Хорошее пиво в Стерлитамаке?

– Отель как отель, не помню название. Привезли, заехал, поработал, увезли. И пиво – ты о чем? Я не знаю, какое там пиво. Не пробовал, – вот так он ответит.

Встревожится к этому времени, конечно. Что-то учует не то.

Ну, можно будет, как в сказке, спросить насчет еще кое-каких деталей Стерлитамака. Например, понравился ли ему в Стерлитамаке Карлов мост. Или – много ли народу в это время года в Стерлитамаке толпится на Староместской площади перед ратушей с астрономическими часами, когда они бьют полдень?

Хороших вопросов можно припасти много. И тут уж он будет приперт к стенке. Но все равно станет все отрицать. Говорить, что кто-то на него клевещет, по ходу дела. А она верит дурацким сплетням, которые для того и распространяют, чтобы нарушить мир в их прекрасной семье. Про зависть людскую скажет обязательно.

Наташу передернуло. Она так ясно увидела и прожила весь воображаемый диалог с мужем, что ей прямо дурно стало. Она дошла до самого кульминационного момента, когда наступит пора предъявить доказательства его лжи и измены. И богатая ее фантазия отказывалась вести ее дальше. Что-то в ней противилось изо всех сил. И Наташа поняла, что все будет совсем иначе.

– Театр кончился. То, что произойдет между нами завтра, не театр, не представление. Это наша жизнь, которой предстоит закончиться после нашего разговора, – объяснила она сама себе. – А если это не театр, если все серьезно и по-настоящему, то незачем и комедию ломать, и сеансы с разоблачением устраивать. Надо расставаться по-человечески. Нам еще Ляльку вместе растить. Лялька-то ни в чем не виновата ни перед кем из нас. Поэтому – шуток не будет. И унижений не будет. Она знает чужой секрет. Пусть постыдный, но чужой. Ей больно. Но так и должно быть. И ему будет больно. И это понятно. Он потому и таил, что никакой боли причинить ей, своей жене, не хотел. Да, она приняла решение, она решила не продолжать. Но если суждено им попрощаться, она сделает все, чтобы произошло это достойно.

Вот на этом она и порешила. И сердце ее стало биться ровнее.

Условие

Прошел месяц со времени тех пражских событий, встреч и разговоров. Варя, вернувшись в Москву, встречалась с Наташей, всерьез сдружившись с ней. Наташа сильно изменилась со времени их августовской встречи. Осунулась, посерьезнела.

Она сумела объяснить мужу, что их прежняя жизнь кончена. Дальше их дороги расходятся. Он долго не мог и не хотел верить, потом поверил и стал винить во всем женщин: ту, с которой он совершил вылазку в Чехию, и, конечно, жену, не пожелавшую его понять. Заявление о разводе в суд подала она. Он поначалу возражал, потом принял все как есть. Вскоре должен был настать официальный конец их супружества.

– А что Франтишек? – спросила недавно Варя.

– Я скоро полечу к нему. Повидаемся. И кто знает? Все может быть…

– А возраст?

– Возраст – это его плюс, Варь! Огромный плюс в моих глазах. Я сейчас понимаю, что для меня важнее всего верность. Тогда можно жить долго, спокойно и счастливо. Нет верности – нет жизни. Так я устроена. Совсем недавно это поняла. Вот у меня с моим мужем столько было всего хорошего, прекрасного. Но я сейчас из-за всего, что произошло, о хорошем даже вспомнить не могу, плачу сразу. У меня самое драгоценное потеряно – мои воспоминания. Вот этого жаль. А если бы мы жили в верности, да, кто-то из нас ушел бы раньше, это жизнь. Но другой, кто остался бы, хоть воспоминания берег. Понимаешь, о чем я?

– Да, – кивнула Варя, – конечно.

– Если мы проживем с Франтишком двадцать лет в добре и доверии, мне будет что вспомнить. И, кстати, откуда знать, чей черед придет раньше?

– А помнишь, он про проблемы свои писал? – затронула деликатную тему Варя.

– Мне сейчас не до того, – махнула рукой Наташа. – Мне знаешь как видится полное счастье? Чтоб сидеть в обнимку с человеком, которому полностью веришь, и тупо смотреть какой-нибудь триллер. Или детектив. Чтоб там было страшно, а нам – нет. Потому что мы рядом. И нам тепло. Вот такое счастье. Думаешь, этого мало?

– Нет, – сказала Варя, – наоборот. Это очень-очень большое счастье. И еще чтоб все были здоровы, кого любишь.

– Само собой, – подхватила Наташа, – и чтоб мир повсюду. Во всем мире – мир.

* * *

Наступила осень. Золотая, как принято говорить об этой поре.

Варя сидела с родителями на даче. Стол был накрыт, естественно, продуктами собственного приготовления: салаты, капустные котлетки, картофельные оладушки, сметана от молочницы.

– К чаю будут сырники! – объявила мама, – ну, приятного аппетита. Ешь, Варюша, ешь, доченька.

Мама погладила Варю по руке.

– Господи! Худая-то какая! Одни косточки! – разжалобилась она. – Не кушаешь, наверное, ничего. Хотя что там кушать, одна отрава повсюду…

Варя накрыла мамину руку своей ладонью и пристально посмотрела на родителей: сначала на отца, потом на мать.

– Слушайте внимательно, дорогие, что я вам сейчас скажу.

У мамы в глазах мелькнул испуг. Ее друг-профессор приучил ее к мысли, что от младших поколений можно ждать только чего-то сокрушительно ужасного. Папа тоже насторожился.

– Слушайте, не перебивайте и делайте, как я скажу, – медленно и внятно продолжила Варя.

Мамина рука под ее ладонью затрепетала.

– И не волнуйтесь, – велела дочь. – Ничего плохого и страшного не случится. Короче, у меня будет внук. Или внучка.

Родители недоуменно встрепенулись.

– То есть внук или внучка – это, конечно, у вас. А у меня – ребенок. Сын или дочь. До родов узнавать не собираюсь, потому что это неэкологично. Так, мам?

Мама смотрела во все глаза, боясь пошевельнуться.

– Но у меня условие. Я собираюсь вынашивать ребенка в любви и покое. Это такое мое условие, понимаете? Поэтому вы поедете послезавтра со мной в Москву. Оба. И подадите заявление в загс. Зарегистрируете свои отношения.

– В понедельник в загсе выходной, – быстро отреагировал папа. – Я уже пытался, Варюша. Я узнавал.

– Значит, мы во вторник поедем. И вы подадите заявление. И попросите как можно скорее вас расписать, так как до этого уже сто лет были женаты, а теперь у вас будет внук, и дочь требует любви, покоя и полной семьи. По состоянию здоровья.

– Поедем во вторник, – очнулась мама. – Какой разговор! Поедем во вторник. И будем настаивать, чтобы прямо сразу и расписали. Чего нам думать, да? И так всю жизнь вместе прожили.

– Конечно, – подтвердил папа. – Меньше думаешь, лучше спишь.

– Вот именно, – иронично подтвердила будущая бабушка и, словно не смея радоваться, тихо спросила, взглянув на Варю:

– У ребенка будет только наша семья? Только мы с папой и ты?

– Нет, мамочка, все будет, как ты любишь, по всем правилам: два дедушки, две бабушки и мама с папой.

– А папа – он кто? Он – знает? Он не против?

– Папа за. Руками и ногами. Все знает. И с вами мечтает познакомиться. Вот распишетесь, и устроим общую встречу. С родителями его. О свадьбе можете поговорить. Только мирно, дружно и по-семейному, а не как дикие разведенные люди.

– Все будет по-семейному! – почти хором заверили родители.

– Варя! – растроганно произнес папа. – Варя! Тебе пить нельзя, а я бы сейчас выпил! Ты такая молодец, Варюшка! Ты нам всем новую жизнь начала и подарила!

– И я выпью! – встрепенулась мама. – А то ведь испугалась поначалу. Ты так строго заговорила, у меня сердце упало.

– И правильно испугалась, – подтвердила Варя. – А вдруг внук у вас вырастет и человеком-пауком станет. Научится у внука профессора и пойдет по стенам лазать.

– Наш не станет, не-а. Я его научу за яблонями ухаживать, картошку сажать. Кролики будут, козочку доить вместе станем. Труд делает из человека человека. Облагораживает, – немедленно включилась в любимую тему мама.

– Какую козочку, мать, ты подумай только! Ему учиться надо будет! Чему он в деревне научится… – начал было папа.

И тут они все втроем переглянулись и рассмеялись.

– У вас столько планов на одного человека. А он еще совсем маленький. Ему надо спокойно вырасти. Родиться здоровым. И не налетайте сразу на одного. Лучше я потом вам еще рожу. Вон Маруся третьего ждет. А у меня только первый.

– Надо догонять подругу! – велел папа.

– А ты давай ешь, ешь, доченька. Худенькая, смотреть больно. Тебе теперь за двоих, – радостно запричитала мама.

– А вы пейте за наше общее здоровье, вы же собирались! – напомнила Варя.

Ну что? Все условия были поставлены. Выполнение гарантировалось. Можно было продолжать жить спокойно и счастливо. Хоть какое-то время.

Примечания

1

Варя пересказала Наташе балладу Карела Яромира Эрбена «Свадебные рубашки». Карел Яромир Эрбен (7.11.1811–29.11.1870) – выдающийся чешский поэт-мистик, собиратель фольклора, историк, много переводил с русского на чешский, в частности «Слово о полку Игореве».

2

Накаэ Тёмин (1847–1901) – известный японский философ и общественный деятель, получивший образование во Франции, много сделал для ознакомления японцев с западной культурой. В Японии Накаэ Тёмина называют японским Руссо.

3

До Сендайского землетрясения 2011 года землетрясение годов Хоэй продолжало считаться самым сильным в истории Японии.

4

Ежишек – Младенец Иисус.

5

Карел Яромир Эрбен. «Лилия» (Перевод мой. – Г. А.)

Content

Галина Артемьева
Колыбелька из прутиков вербы

Часть первая Варя

В ожидании встречи

Нежданная гостья

Зигфрид

Славянские истории

Наш героический характер

Поиски вариантов

Франтишек

Мама-робинзон

Профессор и его внуки

«Любить – это бессердечно»

Часть вторая Марико

Странная красавица

Древнее предание

Из-за выдумок рождаются люди. Юкио

Луция

Верба и лилия

В начале жизни

Из двух половинок

Присутствие голема

Любовь

Варины вопросы и ответы

Мистика

Зачем?

Томаш

Папа!

Часть третья Наташа, Варя и все, все, все…

Окончательное решение

«Ты хорошо помнишь, где именно ты был?»

Условие

Примечания