Инна Бачинская

Мужчины любят грешниц

Действующие лица и события романа вымышлены, и сходство их с реальными лицами и событиями абсолютно случайно.

Автор

Когда ты загнан и забит

Людьми, заботой иль тоскою;

Когда под гробовой доскою

Все, что тебя пленяло, спит;

Когда по городской пустыне,

Отчаявшийся и больной,

Ты возвращаешься домой,

И тяжелит ресницы иней, —

Тогда – остановись на миг

Послушать тишину ночную…

…И в этот несравненный миг —

Узоры на стекле фонарном,

Мороз, оледенивший кровь,

Твоя холодная любовь —

Все вспыхнет в сердце благодарном…

А. Блок

© Бачинская И.Ю., 2014

© Оформление. ООО «Издательство Эксмо», 2014

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru), 2014

Глава 1

Привидения

Ноги принесли меня в «Белую сову», наверное, по старой памяти. В свое время я часто бывал здесь. В свое время… а это чье же? Тоже свое? Или чужое? В свое время… Тогда я любил порассуждать на всякие лжефилософские темы – о предназначении, смысле жизни, разных знаках, особенно после двух-трех рюмок. О будущем. И, разумеется, о политике. И компания состояла из таких же «кухонных» трепачей, хотя дело давно уже происходило не на кухне, а в гостиной с шикарной итальянской мебелью. И сочетались они как корова с седлом – эта доморощенная политизированная философия и итальянская мебель. Тем более что все рано или поздно заканчивалось на деньгах – кто, сколько, как и где. Джинн был выпущен из бутылки – пришло его время. Джинн или золотой телец. Но по старой памяти касались и смысла жизни. Разговоры об этом являются по сути разговорами о надежде и золотом самородке, который однажды попадется в навозной куче по имени жизнь, и хороши под водку и вареную колбасу. А когда треп происходит под семгу, лимон и выдержанный коньяк – это уже, простите, извращение и фальшь. Так и просится на язык расхожая фраза о том, что всему свое время. И место. Время разбрасывать камни, время собирать… и так далее. Настало время денег. Больших, маленьких, громадных и запредельных. Со скрежетом менялись курс и ориентиры корабля. Деньги!

Давно не собираются теплые компании в моем доме – кухня, на которой я готовлю себе нехитрую еду, сверкает хромом и спартанской простотой: ни цветочка, ни тряпки, ни полотенца с петухом или зайчиком, – и похожа на операционную. Приходящая прислуга и случайные подруги пытались создать уют, зачастую с далеко идущими целями – случайные подруги, имеется в виду. Но я упорно восстанавливал статус кво и изголодавшийся по ласке и общению тем не менее держался как кремень. Это мое – и не трожь! Правила, границы, рамки – да, педант – да, зануда – да, сухарь – принимайте или идите себе с богом. И молчалив стал с годами. Мама утром в понедельник по телефону озабоченно спрашивает: «Темочка, ты что, простыл?» – «Нет, все в порядке, просто голос сел». Потому что уже третий день я молчу. Читаю, смотрю телевизор, работаю, покупаю еду в супермаркете – и все молча. «Хочешь, я подарю тебе собаку?» – спрашивает Казимир. «Собака? Мне не нужна собака. Мне никто не нужен. Я самодостаточен». – «Я тебя понимаю, – говорит Казимир. – Если бы ты только знал, как я тебя понимаю. Собаки, дети, жены, знакомые – это плен! А художнику как воздух нужна свобода».

В этом месте я невольно усмехаюсь – внутренне, чтобы не обидеть брата, мнящего себя художником. И кличка была у него в институте, разумеется, Малевич, чем он немало гордился. Брат действительно был неплохим рисовальщиком, но без искры божьей. Какая там искра! Он был технарем, чертежником, архитектором с преувеличенным вниманием к мелким деталям. Руанский собор или там собор Cвятого Штефана в Вене с их отточенной готикой, от нечеловеческого совершенства которой делается страшно – это он мог! Сидел, выписывая… нет! Строя, как карточный домик, – затаив дыхание, добавляя точной рукой мельчайшую деталь, оттачивая арки и углы. Готика нечеловечна, или бесчеловечна, потому как совершенна. И молчалива, и полна тайны. Она – над. Что и пугает. Не напрасно прадедушка романа ужасов назывался готическим. Ох, не напрасно.

Имя брату придумала, разумеется, мама. Нина Сергеевна. Она и мне придумала было имя Артур, но отец был начеку и воспротивился. А вот брат пострадал, шутил отец. Вместо Ивана стал Казимиром. Какой, к черту, Казимир? Откуда у них в семье Казимир? Но было поздно – когда отец вернулся из Кении, где работал хирургом в госпитале Красного Креста, младшему сынишке исполнилось уже два года, он откликался на имя Казимир и вовсю пачкал красками стены, мебель и пол. В сочетании чуждого имени и ангельского братова личика заключалась некая томная нездешняя извращенность. Недаром говорили древние: имя – это судьба. Брат был обаятелен, с улыбкой, играючи мог добиться того, что иному не обламывалось и в результате упорного труда. Оценки на экзамене, связи, полезные знакомства, работа впоследствии. Имя превратилось в определение и обозначало гибкого дерзкого пролазу и бабника. Удачливого сукина сына. Настоящий Казимир! Скорее с оттенком восхищения, чем осуждения. И бабник! Но это уже отдельный разговор.

Сколько же времени натикало с тех пор, как я был в «Сове» последний раз? И не сосчитать. Много. Как это говорится: «много воды утекло»? Много воды утекло с тех пор, как я был здесь в последний раз. И натикало. Сидел и ждал. Как оказалось, напрасно. Никто не пришел. Некому уже. А я все сидел и ждал, нетерпеливо поглядывая на часы, предвкушая, как появится у входа знакомая фигурка, обведет беспокойным взглядом зал, выискивая меня, и вспыхнет радостно навстречу губами и глазами. Время шло, но никто не приходил. Я снова и снова набирал заветный номер, но абонент был недоступен. Подавляя раздражение и тревогу, я рассеянно смотрел по сторонам. Мелькали сине-зелено-желтые огни. Как всегда, здесь толпа людей. Сине-зелено-желтые лица-маски. И джаз. Не диско, а джаз. Джаз – это настоящее, теплое и человечное. Ностальгия по несбывшемуся и обещание счастья впереди. Передышка в пути перед дальней дорогой. Музыка для отлюбивших, как сказал один писатель. Возможно, возможно…

Сейчас все уже здесь не так. Все течет, все изменяется. Незнакомые лица в серебряную крапинку от крутящегося под потолком зеркального шара, незнакомая музыка – до одурения громкая. Даже одежда другая, особенно у женщин – голые плечи и спины, пирсинг, разноцветные волосы, марсианский макияж, что красиво, но непривычно. Похоже, я одичал в своих палестинах. Странная фраза… Палестины.

И возраст! Эти были удивительно молоды! Или таковыми казались в «снежной» метели зеркального шара. Они вели себя как подростки, сбежавшие с урока, хватающие минутку, а там – будь что будет! Мне пришло в голову, что за годы моего затворничества размылось понятие возраста, и теперь надо быть молодым – мода пошла такая. Блеск глаз, блеск зубов, гибкость членов. Бодрость тела и бодрость духа. Все кружится, все меняется… Быстрая смена картинок – окружения, друзей, партнеров, географических широт, жен и мужей.

Рассмотреть их лица не было никакой возможности. Зал освещался скупо, снежная метель все убыстрялась, музыка била наотмашь, и я вдруг впервые за долгое время расслабился или одурел от шума и движения, от мощной энергетики разгоряченной толпы. Ни одной мысли не осталось в моей голове – она была пуста, как шар под потолком. Или, вернее, наполнена дерганым шмелиным гулом, ритм которого бился в висках. И сердце колотилось как после бега. И дурацкая ухмылка растягивала губы. Истерия толпы засасывала мощно и глубоко. Мне казалось, я чувствую гладкие стенки воронки и без сопротивления, даже с готовностью, отдаюсь скольжению. Мне было хорошо! Животное по имени человек обладает мощным стадным инстинктом и всегда возвращается к своим. Как правило. Рано или поздно…

Я вздрогнул, когда чья-то тяжелая ладонь опустилась на мое плечо и радостный, смутно знакомый голос проревел над ухом:

– Темка, ты?!

Я рванулся из-под руки, бог знает почему, оторопев от внезапного испуга. Жизнерадостное красное толстощекое лицо, влажные пряди волос на лбу, сизо-голубые глаза, по-детски наивные, уставившиеся на меня с пьяным энтузиазмом, и громоподобный рев – господин Добродеев собственной персоной! Всеобщий знакомец и приятель, записной враль, обжора и ловелас, репортер, не обремененный убеждениями, не без таланта пописывающий в левые, правые, экологические, женские и светские издания. Его материалы шли на ура: пестрая смесь из полтергейста, загадок истории, тайных архивов спецслужб, городских патогенных зон и многоярусных пещер, в которых навсегда теряются спелеологи и куда не сегодня завтра провалится центр города. Особенно ему удавались страшилки про вечноживых пришельцев из НЛО, умыкающих честных граждан, и женщин в особенности. При этом приводились достоверные детали, убедительные подробности, имена пострадавших и даты. Как вы понимаете, все вышеперечисленное являлось исключительно плодами фантазии Леши Добродеева, который бурлил, пенился, шипел и плевался, образно выражаясь, идеями, планами, проектами, слухами и сплетнями.

Леша Добродеев для своих, Алексей Генрихович для чужих. Культовый экстраверт, надежа отечественной желтой журналистики, городская достопримечательность, знающая всех и обо всех и на «ты» со всем миром. Когда-то мы приятельствовали, пили вместе и перекидывались по субботам в картишки. Ходили в баню и купались в проруби. Я вдруг вспомнил, как Лешка вылетал из сауны голый, красный как рак и с ревом несся к проруби, тряся немалых размеров животом. Прыгал в черную дымящуюся воду, скрывался под ней на долгую минуту. Потом с шумом выныривал, всасывал белый морозный воздух и орал: «Хар-р-рашо жить на свете, господа!!» Были в нем купеческий размах и жажда… всего! Еды, водки, женщин, бани, ночных гонок на машинах подшофе и вранья. Был он, что называется, записной враль и сочинял свои истории с ходу, не озабочиваясь их достоверностью. Он с живостью варился в мутном бульоне городских слухов, сплетен и скандалов, обожал представительствовать, участвовать и открывать: выставки, конференции, дни города, вернисажи и презентации; жать руки, разрезать ленточку, троекратно лобызаться со знаменитостями по старой доброй славянской традиции; и кличка у него в репортерских кругах была Баламут. А еще Лоботомик – за постоянный энтузиазм и прыжки. Однажды я с немалым удивлением убедился в его цепкой деловой хватке и понял, что их двое: один – на виду у всех бегущий по жизни вприпрыжку Баламут, и другой – серьезный и жесткий делец, умеющий сорвать куш, – неизвестный никому или почти никому.

– Темка, неужели ты? – Леша с радостным ржанием прижал мою голову к своей пухлой груди. – Ну, старик, не ожидал! Здесь? А я беспокоюсь, спрашиваю у всех, где Темка! И никто, ни одна собака ничего не знает! Уже собирался звонить Нине Сергеевне! Честное слово!

Я невольно усмехнулся – последний раз мы виделись семь лет назад, самое время начать беспокоиться. И снова подумал о том, что Леша никогда ничего не забывает, и имена, даже раз услышанные, врезаются в его память навечно – он запомнил имя мамы, встретившись с ней всего однажды где-то на улице, и я представил их друг другу.

– Ты как, старик? Жив, здоров, выглядишь дай бог всякому! Ты где сейчас обитаешь? А то исчез с горизонта, и, главное, никто ни сном ни духом! Я думал, ты в Эуропах, прошел такой слушок! Крутишь бизнес!

Было очевидно, что Леша по привычке привирает, и мысль о Европе пришла ему в голову только что.

Я пожал плечами:

– Как видишь… все еще здесь.

– Вернулся?

– Я не уезжал.

– Женат? Дети?

Любопытные глаза журналиста ощупывали меня, и я поежился, почувствовав себя улиткой, которую нахальный мальчишка тащит из привычного домика. Не умею я говорить о себе… вернее, разучился. Отвык за годы отшельничества. Самое время нырнуть в тень и притаиться, но тени не было. Да и не так-то просто отвязаться от бесцеремонного Леши Добродеева. Я смирился.

– Не женат. Ты сам как? Видишься с нашими?

– Были и мы рысаками! – жизнерадостно прокричал Леша. – Почти нет, стареет народ. Еще иногда смажемся в картишки по старой памяти, а банька, прорубь, их нет! Мотор пошаливает. – Он похлопал себя по груди. – И печенка, сволочь, достает! И того нельзя, и этого! Эх, было время! Помнишь, Артюша, как мы ночи напролет лакали водку, виски, коньяки и шампанское из туфельки прекрасной дамы, а утром ни в одном глазу, а?! Помнишь?

Я не помнил, но это неважно. Настроение он ухватил точно. Тогда было о-го-го! А сейчас… так себе. Но по виду Леши Добродеева не скажешь, что так себе. Его организм по-прежнему вырабатывал серотонин со страшной силой. Несмотря на барахлящие мотор и печень.

Мы выпили за встречу. Потом за отсутствующих друзей. Потом за то, чтобы все было хорошо. К нам подходили знакомые, происходил быстрый и преувеличенно радостный обмен фразами: «Тема, ну как ты, старик, Леша, привет, нормально, что у тебя, сто лет не виделись, надо бы сбежаться, пока, до скорого, ребята, возьми телефончик». Одним словом – роскошь общения. Впервые за долгое время мне было хорошо, и назойливые вопросы Добродеева уже не вызывали протеста. Я отяжелел и разомлел от выпитого, от безостановочной Лешкиной болтовни, в которую почти не вникал, но она тем не менее создавала эффект присутствия и участия; от людей вокруг, которые слились вдруг в единый бесконечный организм, вроде праздничного китайского змея: его несут, мотая туда-сюда, на палках, и он извивается как живой. Праздничный змей извивался под ревущую музыку вокруг нашего столика, Леша говорил не переставая – вытягивал губы трубочкой, закатывал глаза, тряс головой, и по отдельным словам, долетавшим до меня, я мог бы догадаться, о чем, но не хотелось напрягаться. Губы мои растягивались в бессмысленной хмельной улыбке, и я преисполнился неясной благодарности судьбе за то, что случайно попал сюда, за дружелюбного Добродеева, с которым так хорошо пьется и сидится, за яркого радостного китайского змея с нестрашной оскаленной мордой. Я даже сказал Леше: «Посмотри, какая славная морда!» Тот не удивился и кивнул, соглашаясь.

Все вдруг кончилось, как будто гигантским ластиком стерли радость и душевный уют с яркой картинки. Леша дергал меня за руку и повторял:

– Смотри, старик! Смотри! Да не туда, вот там, в углу! Видишь? Колдун! Неужели вернулся? Глазам своим не верю! Вернулся, сволочь!

До меня наконец дошло, и я посмотрел, чувствуя спазм в горле и поднимающуюся из темных глубин животную ненависть. Это был он, Колдун. Постаревший, высохший, с черными длинными патлами. Весь в черном по законам инфернального цеха.

Я смотрел на этого человека, он, почувствовав это, повернул голову, и мы скрестились взглядами. Ровным счетом ничего не промелькнуло на лице Колдуна – ни тени узнавания, ни неприятия, ни оторопи. Ничего. Он окинул меня пустым безразличным взглядом и отвел глаза. Я стал сползать с высокой табуретки, но Леша, лакающий спиртное как лошадь и никогда при этом не теряющий головы, бдительно схватил меня за рукав, воркуя:

– Ну-ну-ну… не здесь, я тебя понимаю, старик, поверь, до сих пор как вспомню… А может, и не он это. Не посмел бы он вернуться, поверь мне, я бы знал! Вот сейчас мы встанем потихонечку и домой баиньки. Хорошо посидели, пора и честь знать. Пошли!

Я молча выдернул рукав из цепких рук журналиста и едва не упал, покачнувшись. Леша тут же нежно обнял меня за талию, пробормотав ни к селу ни к городу: «Своих не сдаем», и повлек к выходу. Я оглянулся, но Колдуна не увидел – за его столиком уже сидели две девушки, как мне показалось. Возможно, это был не тот столик. Возможно, Колдун исчез, испарился, растворился в воздухе. Проделал одну из своих дьявольских штучек. Хмель из моей головы выветрился мгновенно. Голова стала тяжелой, боль нарастала в затылке, и сердце замерло. Во всяком случае, я не чувствовал больше своего сердца. И вяло удивился, почему я еще на ногах, а не лежу на тротуаре. Лежать на тротуаре было бы совсем неплохо – прохладно и спокойно. Леша Добродеев, настоящий друг, меж тем энергично подзывал такси…

Глава 2

Семья

…В машине удушливо пахло хвоей, и меня затошнило. От радужного «змеиного» настроения не осталось и следа, и я не понимал уже, какого черта поперся в этот дурацкий шалман. И Колдун в придачу! Дьявол, а не колдун. Если только это был все-таки он, а не первый попавшийся мужик похожей стати – мало ли таких!

Запах хвои застревал в горле, и я уже собирался сказать, что дальше пойду пешком, и убраться наконец из душного пространства, но тут затрепыхался мобильный телефон. Звонила Лена. Голос слабый, прерывистый – видимо, плакала.

– Что случилось? – спросил я, подавляя невольный вздох и невольное раздражение.

– Артем, пожалуйста, ты не мог бы приехать? Прямо сейчас! Пожалуйста, Артем, я тебя очень прошу! Он совсем сошел с ума, я боюсь за Костика. Пожалуйста!

– Хорошо, – сказал я ровно. – Сейчас приеду.

Некстати, не ко времени. Я рвался домой. Мне хотелось выпить чаю на своей спартанской кухне, среди знакомого окружения, с чувством безопасности и своего дома – своей крепости. Мне хотелось подумать и расставить все по полочкам. Колдуна. События семилетней давности. Свою роль, не доигранную до конца… скорее всего. Я чувствовал тоску, поднимающуюся из глубин души, саднящее беспокойство и неясную мысль о том, что, возможно, удастся поставить точку наконец. Доиграть. Радужного настроения как не бывало…

Я с досадой подумал, что Лена слишком уж полагается на меня, зовет по любому поводу, заставляет выступать в роли усмирителя, посредника и мирового судьи, а мне меньше всего хочется лезть в их семейную жизнь. Разбирайтесь сами, черт бы вас подрал! Казимир, конечно, не подарок, но что я могу поделать? Разводитесь! И все дела. Не вы первые, не вы последние. Я так и сказал Лене однажды. Всего однажды! И больше не посмел. Она застыла, испуганно и умоляюще глядя на меня, – вечная девочка, нежная и беспомощная, с наивным личиком, умоляющими глазами и приоткрытым кукольным ротиком, ни дня не работавшая, привыкшая беззаботно и безбедно жить за спиной Казимира, у которого везде все схвачено. Жена-кукла. Жена-украшение. Жена-декорация. Правда, нельзя не признать, что она прекрасная хозяйка и ведет дом умелой рукой…

Она вызывала во мне жалость и раздражение одновременно. Я понимал, что развод для нее станет катастрофой – прирученная домашняя птичка погибнет на воле. А может, и нет, иногда думал я с ожесточением. Захочет жить – выплывет. Научится барахтаться. Или летать.

Лена открыла дверь. Лицо заплаканное, несчастное. Прошептала быстро:

– Спасибо, Темочка, что пришел. Он уже успокоился. А Костик закрылся у себя, я так боюсь за него…

– Кто там? – Казимир уже спешил в прихожую. – Темка? – Радость промелькнула на его лице. – Молодец, что заглянул. Давай на кухню! Я еще не ужинал, не хотелось одному.

На жену он не обратил ни малейшего внимания, словно ее здесь и не было. Ему не хотелось ужинать одному – меня неприятно резанули слова брата. Одному!

– Давай! Я только зайду к Костику, поздороваюсь. Таня дома?

– Танька на свидании, – хохотнул Казимир. – Никак не привыкну, что здоровая девка уже, по свиданиям бегает!

Был он возбужден, и от него пахло спиртным. Он обнял меня, похлопал по спине, приложился щекой к щеке, чем напомнил щенка, маленького Казю, всеобщего любимца с лукавой ласковой рожицей. Брат давно уже не щенок, плешь на макушке наметилась, юношеская худоба превратилась в сутуловатость и нескладность, характер… Да, характер. Характерец…

– Только давай по-быстрому, – разрешил он. – Ему надо заниматься. Я тут его повоспитывал немного, совсем от рук отбился пацан. Давай, жду на кухне!

– Костя! – позвал я у запертой двери. – Это я, Артем. Открой!

Заскрежетал ключ, дверь распахнулась. Костя, крупный красивый парень, посторонился, пропуская меня. Я обнял племянника, ощутив знакомый теплый запах. Кто сказал, что от молодых чистых мальчиков пахнет молоком и мехом? Так примерно и пахло от Кости – молоком и мехом.

Он, кажется, плакал. Глаза были подозрительно красны. Что же тут у них произошло? Что нужно сделать, чтобы довести до слез крепкого молодого человека девятнадцати лет? Не хлюпика, не неженку, не маминого сынка? Разве только самую малость… маменькиного сынка.

– Ну, как ты тут? – задал я ритуальный дурацкий вопрос, не требующий никакого ответа, кроме как столь же ритуального.

– Ничего. Нормально. – Племянник шмыгнул носом и отвел взгляд. Стыдился слез.

Я не стал спрашивать о причине горя – не хотел смущать парня.

– Я сказал, что бросаю институт! – выпалил вдруг Костя. – Ненавижу архитектуру! Я никогда не буду архитектором! Никогда! А он… Он стал орать, топать ногами, толкнул мать. Ударил меня! – Он невольно потрогал красную щеку. – Я его ненавижу! – прошептал возбужденно. – Я бы давно ушел, но мать жалко. Я ей говорю, давай уйдем, я пойду работать, нам хватит. Меня зовут в банк на техническое обеспечение. А она говорит: а жить где?

– Успокойся! – Я попытался сдержать улыбку – Костя напоминал мне щенка-подростка – большого, неуклюжего и глупого. – Я с ним поговорю. Ты твердо решил бросить институт? Третий курс все-таки.

– Я не-на-ви-жу институт! – отчеканил Костя. – Я никогда не буду архитектором! Лучше подохнуть!

Если отбросить юношеский максимализм, все равно получается убедительно. Казимир, уверенный в своем праве решать за всех, перегибает палку. Его можно понять: отлаженный бизнес – дело серьезное, нужно готовить смену. А если смену колотит от ненависти при одном упоминании об отцовом занятии? Я не понимал брата, Костик мне нравился. Большой добродушный славный парень, мне бы такого. Казимир обожал дочку Таню и цеплялся из-за всякой мелочи к сыну, не спуская ему ни плохих оценок, ни драк, ни разорванной куртки, задалбывая наказаниями, запретами и домашними арестами. Это называлось воспитывать настоящего мужика. В архитектурный Костя пошел по настоянию отца, боясь перечить. И вот результат.

В комнату бесшумно проскользнула Лена. Погладила сына по голове, взглянула на меня виновато.

– Иди, – сказала тихо. – Он ждет. Спасибо, что пришел.

– Ты представляешь, чего он надумал? Институт бросать. Сопляк! – Казимир ловко разлил водку по хрустальным стопкам.

– Ты бы не давил так, если ему не нравится… – Я старался быть мягким и дипломатичным, не желая злить брата.

– Не нравится? А он знает, что ему нравится? Я мечтал, что у меня будет помощник, единомышленник, смена, а этот тюфяк целыми днями гоняет свои дурацкие игры!

– Он неплохой программист.

– Откуда ты знаешь, какой он программист? – взвился Казимир. – Сейчас каждый второй неплохой программист. Я не хочу, чтобы мой сын остался недоучкой. Пусть заканчивает институт и катится на все четыре стороны. Программист! Хорошо быть программистом на отцовской шее. Уж куда как просто. Нет, он у меня сначала получит диплом, а там будет видно. За нас! – Он поднял стопку, мы чокнулись и выпили.

Я не мог не признать известной правоты в словах Казимира. Брат тянул раскрученный строительный бизнес, в очереди к нему стояли по два-три года, у него было имя. И, разумеется, он хотел, чтобы Костя сменил его когда-нибудь.

Я рассматривал брата – Казимир постарел, побледнел, но по-прежнему был красив и обаятелен, когда не забывал об этом. Устает как собака, злится, все на нервах. Огрубел. Выпивает. Когда-то мы были соперниками – он, младший, тянулся за мной, требуя себе таких же игрушек, одежду, «взрослый» велосипед. Потом таскался за мной по компаниям, и при малейшей попытке отвязаться от этой липучки начинались визг и шантаж. Братец грозился рассказать родителям, что мы курили, пробовали водку, целовались с девочками в чьей-то сомнительной квартире. Ревновал, завидовал, злился. Закатывал истерики. Мама называла это нервной художественной натурой и отпаивала его чаями из ромашки и мяты. После женитьбы Казимира мы расстались на несколько лет: в вечном соперничестве брату удалось «достать» меня и нанести ощутимый удар. Помирились мы лишь с возрастом, когда растаяли обиды. И окончательно осознали свою родственность уже после той истории…

– Знаешь, Колдун в городе, – сказал я вдруг неожиданно для себя. Я не собирался ничего рассказывать брату, решив, что сначала обдумаю все сам. Слова вырвались случайно.

– Колдун? – Казимир выронил вилку, и мы оба вздрогнули. – Черт! Ты уверен? Может, показалось? Откуда ты знаешь? Где ты его видел?

Было видно, что известие задело брата.

– Не уверен. В «Белой сове». Мы сидели с Лешей Добродеевым – он-то его и высмотрел.

– Ты с ним говорил?

– Я к нему даже не подошел. Там было полно народу, я теперь уже и не уверен. Может, обознался.

– Да… – протянул Казимир, испытующе глядя на меня, и я видел, что он не знает, как реагировать на неожиданное известие и что сказать. – Неужели он решился появиться снова…

– Не бери в голову. Вряд ли это он. Я и не рассмотрел толком. Мало ли таких…

Мы молча смотрели друг на друга. Мало ли таких? В том-то и дело, что мало. А еще вернее – таких, как Колдун, больше нет…

Глава 3

Еще не вечер

Миша позвонил и сказал, что взял билеты на десять на нового агента ноль-ноль семь, а перед кино можно заскочить куда-нибудь перекусить и погулять. Он будет ждать меня в девять – немного поздно, но раньше никак: у него важная деловая встреча.

Погодка – чудо! Просто не верится, что осень на подходе. Лето! Только темнеет раньше. И в воздухе уже пахнет грибами. Кстати, о грибах. В воскресенье можно поехать в лес – Миша говорит, грибов полно. И первые желтые и красные листья. И рябина уже краснеет. Миша отличный парень, зовет меня замуж. Мама говорит, иди, он ей нравится. У Миши свой магазин «Художественное стекло», где продаются еще и зеркала, то и другое разноцветное, с блестящим напылением и узорами, для простого и невзыскательного потребителя. Сейчас все строятся или делают ремонт, и Мишин магазин процветает.

Я еще ничего не решила, хотя в глубине души не представляю себе никого другого на месте Миши. Он надежный. Мы даже строим планы на будущее – куда поехать, какую машину купить вместо его старой «Тойоты»… и дети, конечно. Миша хочет двоих. Мама говорит, что мне повезло с ним – народ сейчас несерьезный, легкий, погулять – да, а семью заводить не спешит.

Перекусим в кафе, посидим в кино, заедем к Мише. Он достанет ликер и яблоки. Свою любимую антоновку. И так далее. Я даже знаю, что он скажет или сделает. Миша предсказуем и не может никого потрясти неожиданным словом или поступком. Он вообще говорит мало. Что и хорошо и плохо. Миша отлично считает деньги, осторожен в бизнесе, экономен в быту. Из него получится отличный семьянин. Он меня любит. Это счастье быть женой такого человека. Мама говорит, глупая, не понимаешь своего счастья! Мой отец ушел, когда мне было четыре… ладно, это старая история. Счастье. А что такое счастье? Миг или состояние? Ослепительная радость, восторг, буря и все такое? Не знаю. Если честно… очень-очень честно, то ничего такого я почему-то не испытываю. Ни ослепительной радости, ни восторга, а только благодарность за то, что Миша рассмотрел меня, выбрал, полюбил, хотя вокруг столько красивых женщин… И крамольная мысль накатывает – неужели это все? Где-то проходит красивая, как в книжке, жизнь, не жизнь, а праздник, где мужчины в смокингах, а женщины в вечерних платьях. Любовь, ревность, страсти, и никогда не знаешь, что будет завтра…

Знаю, знаю! То книжки, а это жизнь. Две большие разницы. Выходи замуж за Мишу и читай книги про агента ноль-ноль семь…

Уборщица Клавдия Кирилловна, Кирилловна для своих, со стуком поставила ведро на пол, и я вздрогнула. Она оперлась на швабру. Посмотрела неодобрительно:

– Ты еще тут, полунощница? А ну, давай, марш домой! Моду взяли сидеть по ночам. Чего сидишь?

Кирилловна – глас народа, последние городские новости и народный суд в последней инстанции.

– Павлика еще не забрали, Клавдия Кирилловна. Вот и сижу.

– Опять? – всплеснула руками добрая женщина. – Опять эта шалава, прости господи, про ребенка забыла? И откуда только такие берутся?

Я покосилась на мальчика, тихо игравшего в углу.

– Ничего, я посижу.

– Да это ж сколько можно? Это что же делается такое, люди добрые?

Вроде сочувствует, но лучше бы молчала. От ее противного голоса мурашки бегут по спине. Павлик поднял голову, посмотрел на меня. Я кивнула: все, мол, хорошо. И он снова уткнулся в игрушки.

Наш детский сад – частное дошкольное заведение для малышей до шести лет. Попасть сюда нелегко, и стоит это удовольствие немало. Но качество мы гарантируем. Наши дети умеют пользоваться ножом и вилкой и лепечут на двух языках – английском и французском. Мама Павлика – актриса драматического театра, женщина одинокая, красивая и легкомысленная. Глядя на нее, я всегда думаю о том, что жизнь у нее не чета моей, и вечернее платье у нее есть, и не одно, и поклонники, и страстная любовь с ревностью, разборками и дуэлями… Ха! Дуэли! Какие сейчас дуэли? В лучшем случае мордобой. Да и то… не факт. Вот узнай, например, Миша, что я ему изменила, он что, полезет в драку? Не полезет. А что, интересно, он сделает? Что сделает предсказуемый, кругом положительный Миша, узнав, что я ему изменила? Уйдет? Никогда больше не посмотрит в мою сторону? Выбросит из сердца? Будет молча страдать? Не знаю, может, и выбросит. Скорее всего. Мишка серьезный, лучше и не пробовать. Да и с кем изменять? Иногда он смотрит на меня, а в глазах немой вопрос, и мне сразу хочется сказать: «Я больше не буду, честное слово!» Он молчит все время, особенно если возникают проблемы с клиентами или поставками – слова не вытянешь, все в себе. Мама считает, что он взрослый, в отличие от вечных мальчиков, которые не знают, что будут делать через минуту. Маме он нравится. Миша знает, что он будет делать через минуту, и завтра, и послезавтра, и через год. Он идет по жизни с картой в одной руке и расписанием в другой, четко зная, где, когда и куда свернуть. Миша надежный. Мне, можно сказать, повезло. У меня даже на сердце теплеет, когда я вижу, как он стоит у кинотеатра – крупный, широкоплечий, надежный – и ждет меня. А я не тороплюсь, торчу за углом и думаю: «Вот сейчас он посмотрит на часы, а потом достанет мобильник». Мне интересно, сколько он так простоит – полчаса, час, два? Пока не зашагает прочь. Уйдет. Не будет нервно швырять букет в урну и расталкивать мощным торсом неосторожных прохожих. Просто уйдет. Неторопливо, как и все, что он делает. Я выскакиваю из-за угла. Миша, завидев меня, улыбается радостно и идет навстречу…

Павлик роняет игрушку, и я вспоминаю, что я еще на работе, а все уже ушли. Кирилловна топает и громыхает ведром где-то в коридоре и скоро тоже уйдет. И что тогда? Я снова звоню маме Павлика, и снова напрасно. Актриса иногда забывает о сыне и, по-моему, каждый раз удивляется, что он у нее есть. Во всяком случае, голос ее в телефонной трубке полон изумления, и она долго не может вспомнить, кто я такая. Но она неплохая женщина и нравится мне. Просто она другая. Она дарит мне билеты на свои спектакли, извиняется, благодарит, посылает воздушные поцелуи, вся порыв и полет. Кирилловна ее терпеть не может и называет вертихвосткой. Если бы от нее зависело, актрису немедленно лишили бы родительских прав или посадили на пятнадцать суток. Вот так и никак иначе. Точка.

– Ну, сиди, сиди, – неодобрительно бросает Кирилловна, заглядывая в зал. – А она там развлекается, мамаша!

Она удаляется по коридору, громыхая ведром и бубня себе под нос, а я остаюсь.

Телефон актрисы по-прежнему не отвечает. А время меж тем подходит к семи. До девяти – воз и маленькая тележка. До девяти мы что-нибудь придумаем, успокаиваю я себя. Или актриса вспомнит о Павлике и прилетит. А если нет… Ну, тогда ничего не поделаешь, придется взять его с собой в кино. Или позвонить Мише и сказать, что со мной ребенок и поэтому все отменяется. Не хотелось бы, Мише и так не нравится моя работа. Ладно, без паники, говорю я себе, еще не вечер.

Кирилловна зашла попрощаться, уже одетая. Губы неодобрительно поджаты, взгляд осуждающий. Она из тех, кто свято уверен в своем праве судить и рядить, а также давать непрошеные советы. Но совет, который она дала мне сегодня, был совсем неплох.

– Позвони отцу, – сказала Кирилловна строго. – Пусть заберет малого и пусть знает, как эта шалава содержит ребенка, а то прыгает всю ночь неизвестно где. Позвони в справочную и узнай телефон, а то будешь сидеть до утра.

Фамилия Павлика – Хмельницкий. Фамилия актрисы – Ананко. Лучше бы наоборот, подумала я. Хмельницких в городе оказалось четверо – кто бы мог подумать! Причем все мужчины. Мне, например, никогда еще не попадался человек с такой красивой фамилией, а ведь ходят же они по улицам, покупают хлеб, женятся, работают где-то. Когда я была совсем маленькая, мне хотелось, чтобы у меня была красивая звучная фамилия, например, Люксембург! Или Княжевич, или Успенская. Мишина фамилия Зверев. Я вздыхаю – быть мне мадам Зверевой. Анна Зверева. И сразу картинка: дрессированные звери, женщина в блестках с бичом и звуки фанфар. Анна Зверева – укротительница диких барсуков! Да…

Я набираю номер. После десятого примерно сигнала мне ответили, что никаких Павликов знать не знают, равно как и актрису драматического театра Ананко. По следующему ответила женщина, очень милая, явно немолодая, которой хотелось поговорить. Она стала расспрашивать меня, что и как, и я, не умея соврать или прервать ее, рассказала, что и как. Она разахалась, стала жалеть брошенного мальчика, и я с досадой подумала, что с моей легкой руки родилась сплетня о том, какая никудышная мать актриса Ананко. Я прекрасно знаю свой недостаток – неумение вовремя замолчать и остановить собеседника, и вымучиваю уклончивые ответы вместо того, чтобы решительно сказать… ну, что-нибудь вроде: «Давайте не будем это обсуждать!» Так говорит наша заведующая: «Давайте не будем это обсуждать!» Я даже не могу соврать насчет своего возраста – и, если спрашивают, честно говорю, что двадцать один. Хотя вопрос вполне беспардонный, но попробуй объясни той же Кирилловне, что это не ее собачье дело и вообще: «Давайте не будем это обсуждать». Не поймет, лучше и не пробовать, а визгу будет! Ладно, жалко, что ли?

По третьему номеру механический голос предложил оставить сообщение. Ничего оставлять я не стала и перезвонила еще раз, потом еще и еще. С тем же результатом. По четвертому нетрезвый голос три раза переспросил, кого надо, потом сказал, что Толик Хмель загремел на зону по дурости и не скоро вернется. Может, через два года, если повезет.

Хмельницкий А.Ю., у которого работал автоответчик, жил в центре города, и я подумала… Вернее, не подумала, а решила без долгих раздумий, что можно отвести Павлика к отцу и сдать с рук на руки, а если его не будет дома, то пойти с мальчиком на свидание с Мишей. Если, конечно, Павлик подтвердит, что А.Ю. Хмельницкий его отец. Вот такой план вырисовался у меня в голове.

– Павлик, хочешь к папе? – спросила я.

Павлик улыбнулся и кивнул. Золотой ребенок – спокойный, ласковый, послушный. Явно не в актрису. Видимо, в отца.

Павлику четыре года, он – самостоятельный осмысленный человечек. Мы шли по улице, его теплая ладошка в моей, и я рассказывала ему о том, что вокруг. Машины, троллейбусы, дома и люди. Павлик вертел головой во все стороны.

Вечерело. Осень, осень, осень скоро! Хотя еще не чувствуется. А там и зима не за горами. Снег, сосульки, коньки, мороз… Хотя вряд ли. Не бывает уже морозов. Но хоть чуть-чуть все-таки будет, как же без этого? Пока еще окончательно не потеплело и земля не превратилась в гигантский парник…

Мы зашли в подъезд за мальчиком с собакой, поднялись на третий этаж и позвонили. Мелодичный звонок был слышен даже на лестничной площадке. Но в квартире было тихо. Никто не спешил открывать нам. Я посмотрела на часы – половина девятого. Что же делать? Вытащила мобильник, но оказалось, что села батарейка. Прямо зла не хватает! Все одно к одному. Миша будет сходить с ума, ему постоянно кажется, что со мной непременно что-то случится, он по десять раз предупреждает, чтобы я осторожно переходила улицу, а когда мы переходим вместе, с такой силой хватает меня за руку, что едва не отрывает ее напрочь. Он станет звонить моей маме, и они будут перезваниваться друг с другом и волноваться, а я буду торчать под чужой дверью. Может, этот А.Ю. и вовсе не явится ночевать…

И еще я подумала, что теперь точно узнаю, как долго Миша будет ждать меня у кинотеатра. Полчаса, час или два. Хоть бы скорей появился этот господин Хмельницкий! Все нормальные люди уже дома, где же его носит?

Девять! И что прикажете делать? На площадке всего две квартиры. Я звоню соседям, но там тоже не отвечают. Мы садимся на ступеньку. Павлик прислоняется ко мне, тяжелый и сонный. Ему пора спать. Мысль отдать его отцу уже кажется мне просто идиотской – ведь не ответил же он на мой звонок, зачем было соваться? Выяснять адрес, суетиться? А все Кирилловна с ее дурацкими советами. А я как последняя дура послушалась. Может, актриса Ананко не поддерживает отношений со своим бывшим, мало ли… Надо было сдать Павлика моей маме, и все дела, она бы только обрадовалась, она хочет внуков и чуть ли не каждый день спрашивает: «Анечка, как у вас с Мишей… может, ты уже?..» Пока нет, отвечаю, куда спешить. Мама только вздыхает в ответ.

Половина десятого. Сидим как в ловушке. И дурацкий мобильник вырубился некстати. Павлик сопит, привалившись ко мне. Теперь точно не уйдешь.

Десять. Удивительно, за все это время никто не появился! Ни души! Только давешний мальчик с собакой – бородатым вертлявым терьером. Какой-то… странный дом. Мертвый! От этой мысли мне делается неуютно, и я начинаю напряженно прислушиваться. Ни голосов, ни музыки, ни звяканья посуды – ничего! Вымерли они все тут, что ли? Мне становится не по себе.

Начало одиннадцатого. Чертов дом! Я решительно поднимаюсь со ступенек, беру на руки спящего Павлика, и в это самое время внизу хлопает дверь – кто-то вошел в подъезд. Я в ужасе застываю, покрываюсь гусиной кожей от затылка до пяток и прижимаю к себе мальчика. Кто-то поднимается наверх тяжело, неторопливо. Я увидела его раньше, чем он меня. Здоровенный мужик, не похожий ни на бомжа, ни на грабителя. Хотя никогда не знаешь заранее. Он поднимается и одновременно шарит в карманах в поисках ключа. Нашел, зажал в руке. Поднялся на «мою» лестничную площадку и замер, заметив меня. Даже рот раскрыл от неожиданности.

– Господин Хмельницкий? – спросила я агрессивно. Перехватила поудобнее спящего Павлика, оперлась плечом о стену. Я едва держалась на ногах от усталости…

– Э… с кем имею… так сказать… честь? – пробормотал он, разглядывая меня.

Голос хриплый. О господи, пьян, кажется. Угораздило, что называется.

– Анна Владимировна Чиликина, воспитатель вашего Павлика!

– Анна Владимировна? – Похоже, он удивился. Морда красная, дышит тяжело – запыхался, хотя что же тут удивительного? – Чиликина? Воспитатель?!

– Да, воспитатель! – Мой голос срывается и дает петуха. – Павлика сегодня не забрали, я звонила матери, потом вам, нигде никого нет, о ребенке просто забыли! Это возмутительно! Меня давно ждут, а я здесь, на лестнице!

Я с ужасом чувствую, что сейчас расплачусь. Еще не хватало! Я с силой втягиваю воздух, удерживая слезы, и все-таки всхлипываю.

– Вот, возьмите вашего сына, господин Хмельницкий! Возможно, вы еще помните, как его зовут! Павлик! Ему пора спать! Мы тут уже три часа сидим! (На самом деле меньше двух.) Таких, как вы, нужно лишать родительских прав! Вот!

Я протягиваю ему мальчика, и он берет его, но как-то нерешительно. Вид дурацкий, но руки, кажется, не дрожат. Может, и не пьян. Видно, что ему стыдно – молча разевает рот, переводит взгляд с меня на сына. Ну и прекрасно, пусть знает, что я о нем думаю. А то нарожают детей, а там, понимаешь, трава не расти!

– Спокойной ночи! – кричу я напоследок, вкладывая в пожелание весь сарказм, на какой способна, и сбегаю вниз, забыв о лифте.

– Подождите! – кричит он сверху. – Эй, вы! Как вас там! Подождите!

Скотина! «Как вас там!» Опомнился. Я оглушительно хлопаю дверью, выражая свои чувства, и мчусь по улице так, как будто за мной гонится серийный убийца.

Часы начинают бить где-то далеко. Половина одиннадцатого. Бедный Миша…

Глава 4

Суматоха

Я помчался вниз, но где там! Этой сумасшедшей уже и след простыл. Гулко громыхнула дверь внизу, и настала тишина. Я медленно поднялся, стал перед дверью, не соображая, что нужно делать. Ребенок сопел мне в шею, пахло от него воробьем. Все произошло так быстро, невероятно быстро! Реакции этой девицы можно только позавидовать. А моей реакции? Почему я, как последний идиот, протянул руки? Что за?.. Чей это ребенок! Протянул руки и взял! Маразм какой-то, честное слово, хватательный рефлекс в действии. Остается только догадываться, во что я вляпался. Может, ребенка украли, вся полиция уже на ногах, и эта проходимка прямо сейчас звонит им и сообщает… Глупости! Она же назвалась! Она сказала, что ее зовут… как же ее зовут? И фамилия какая-то… смешная… что-то птичье. Сказала, возьмите вашего ребенка! Воспитатель… Но… почему?

Тут до меня доходит, что я стою перед собственной дверью, а на руках у меня спящий ребенок. А где ключ? Ключа нет. Я поочередно шарю по карманам, чувствуя, как дрожат руки. Усаживаюсь на ступеньку. Прикидываю, не положить ли спящего мальчика… Это мальчик, и зовут его… Павлик, кажется. Она сказала Павлик. Не положить ли его на пол и не обыскать ли карманы снова? Не хватало еще, чтобы пропал ключ. Я же помню, что он был в руке… в правой, я достал его еще внизу. Идиотская ситуация! Неизвестная женщина закатывает мне скандал, сует в руки ребенка и заявляет, что это мой сын… Сын?! Меня окатывает жаром. Мой сын? Не может быть! Я лихорадочно соображаю… мальчику… сколько же ему? Два? Три? Три?! Не может быть! Кажется, я застонал.

Ключ наконец нашелся. Я отпираю дверь, и тут вдруг раздается резкая трель телефонного звонка. Я вздрагиваю. Мальчик издает скулящий звук. Я хватаю трубку, кричу «алло» и слышу озабоченный голос мамы.

– Темочка! Это ты? – спрашивает она. – Ты уже дома? А почему твой мобильник не отвечает?

Заслышав в трубке мой голос, мама всегда спрашивает: «Это ты?»

– Я перезвоню! – кричу я. – Положу ребенка и перезвоню!

– Темочка! – вскрикивает мама. – Какого ребенка?!

Я кладу мальчика на диван. Он разбрасывает руки, вздыхает, издает звук, похожий на хныканье, и продолжает спать. Я присматриваюсь к нему. Светлые волосы, кнопка носа… Похож? Или… нет? Пытаюсь вспомнить свои детские фотографии…

Телефон взрывается снова. Мама.

– Темочка, какого ребенка? – кричит она. – Откуда? Это… твой ребенок? – Мама говорит с придыханием, она мечтает о внуках от меня. Она переживает, что я останусь бобылем. В голосе ее звучит надежда.

– Нет, – отвечаю, – не мой. Соседи оставили.

«Господи, какой дурак! – думаю я. – Дети все на одно лицо, а эту девицу я сроду не видел! Она воспитатель… где? Ребенка не забрали родители, и она принесла его сюда… почему-то. Абракадабра».

– Мальчик или девочка? – В голосе мамы слышится разочарование.

– Мальчик, – не сразу отвечаю я.

– Большой?

– Маленький. Лет трех или четырех. Павлик.

– Удивительное совпадение, – говорит мама, подумав. – В семь часов позвонила женщина и спросила… – Она внезапно замолкает. Потом говорит изменившимся голосом: – Тема! Ты ничего от меня не скрываешь? Она звонила сюда! Воспитательница! Разыскивала отца ребенка по фамилии Хмельницкий. Тема, это твой ребенок? – Голос ее дрожит.

– Да нет же! – кричу я. – Эта сумасшедшая сунула мне мальчика и удрала! Я даже не запомнил ее фамилии!

– Фамилия матери Ананко, – говорит мама. – Она актриса. А фамилия отца – Хмельницкий… – Она красноречиво замолкает. – Темочка, я сейчас приеду!

– Не нужно приезжать! – Этого еще не хватало! – Я постараюсь разыскать его мать.

– Темочка, а на кого он похож?

Вопрос вполне дурацкий, но не сам ли я пять минут назад рассматривал Павлика на предмет фамильного сходства?

Актриса Ананко? Не знаю такой. Сто лет не был в театре. В справочной спросили адрес Ананко, и я сказал «актриса Ананко». Это прозвучало как пароль. Вопросов больше не последовало, и девушка продиктовала номер телефона. Мне почудился сарказм в том, как четко она выговорила цифры номера. Видимо, эта актриса пользовалась в городе популярностью. Мне не повезло – ее не оказалось дома. Возможно, она металась по городу в поисках сына.

И тут вдруг рявкнул домофон. Я вздрогнул и чертыхнулся. Кому это неймется? Театр абсурда продолжался. В гостиной астматически захрипели громоздкие старинные часы – подарок матери, и я прокричал в трубку: «Кто?» Там запищали тонко и противно, часы продолжали хрипеть, и я ничего не понял.

Через минуту раздался звонок в дверь. Я открыл, даже не заглянув в глазок.

Это была давешняя барышня-воспитательница. Она уставилась на меня с ужасом. Я посторонился, не зная чего от нее ожидать. Она с опаской вошла, стараясь не прикасаться ко мне.

– Это опять вы? – спросил я.

– Вы действительно отец Павлика? – выпалила она, глядя на меня круглыми серыми глазами.

– Вам не кажется, что вы опоздали с вашими вопросами? Вы бросили вверенного вам ребенка, даже не проверив мой паспорт! Не понимаю, как вам можно доверять детей. Почему вы явились именно сюда?

– Я думала, что вы его отец, – пролепетала она. – Я узнала телефоны всех Хмельницких, и вы… вы… Отчество Павлика – Алексеевич, а вы тоже… А.Ю. Извините меня! – Она закрыла лицо руками и заплакала.

Не выношу вида плачущих женщин.

– Раздевайтесь! – скомандовал я.

– Что? – Она перестала плакать и попятилась.

– Давайте ваше пальто. Мальчик спит, вы не сможете его унести. Сейчас попытаемся найти мамашу.

– Я ей звонила, она не отвечает. – Она протянула мне пальто и синий шарфик. Я наконец рассмотрел ее – совсем девчонка, перепуганная, заплаканная. В осознании собственного дурацкого поступка.

– Как же вы дошли до жизни такой? – спросил я строго. – А если бы я его съел?

Она несмело улыбнулась. У нее были серые глаза, даже не столько серые, сколько зеленоватые, заплаканные, как я уже сказал, и яркие точки румянца на скулах. Она молоденькая, и я невольно вздохнул, с какой-то беспощадностью почувствовав и свое одиночество, и свой возраст. Между нами пропасть…

– Чай? Кофе? Больше ничего нет. Кажется, есть сухари.

– Что вы, не надо! – Похоже, она испугалась и все еще не пришла в себя. – Можно, я позвоню? Мама волнуется… Мой мобильник сел.

– Прошу. – Я кивнул на телефон на тумбочке. – Так чай или кофе?

Она не ответила и схватила трубку.

Для кофе поздно, пожалуй, значит, чай. Я возился на кухне и слышал ее голос – она повторила несколько раз «мамочка» и дальше зачастила неразборчиво. Видимо, убеждала мать, что жива и здорова. Потом она замолчала, после снова заговорила, но очень тихо. У меня мелькнула мысль подойти к двери и подслушать, что меня удивило – я был выше подобных житейских мелочей. Мысль эту я отогнал, правда неохотно. Она говорила со своим молодым человеком, догадался я и вздохнул с сожалением – да что же это такое? Почему я все время вздыхаю? Я попытался представить себе ее молодого человека – студентик какой-нибудь вроде Костика, программист… они все сейчас программисты. И вдруг поймал себя на мысли, что весь вечер насыщен непредвиденными событиями и, похоже, рушится мой привычный уклад, а все из-за того, что мне вдруг пришла в голову странная фантазия забрести в «Белую сову». Я был как комета, изменившая курс из-за солнечной бури за тысячи световых лет, или планета, сорвавшаяся с орбиты, и что будет дальше и работают ли тут физические законы – одному провидению известно. Люди и лица смешались в пестром хороводе, и он вертелся вокруг меня все быстрее. Леша Добродеев, которого я не видел вечность; Колдун, которого я не видел семь лет; чужой ребенок, случайно попавший ко мне, и, наконец, перепуганная воспитательница… как ее? Анна, кажется. Фамилии я не запомнил. Из тех вечных девочек, которые никогда не станут Аннами, а останутся навечно Анечками или Анютами. С серо-зелеными заплаканными глазами и точками румянца на скулах, юная до неприличия.

Снова захрипели часы, и я вздрогнул. Нервы стали ни к черту – обычно я не обращаю на часовой механизм ни малейшего внимания. Раздался первый дребезжащий удар, и это было как знак судьбы, которая развернула колесо моей жизни с привычной колеи неизвестно куда. Или пытается развернуть, и тут важно понять, как я могу поучаствовать – помочь судьбе или стоять столб столбом, пусть старается сама.

В гостиной посапывал маленький мальчик, в прихожей шелестела по телефону моя новая нечаянная знакомая, а я на кухне готовил чай. Часы отсчитывали время…

Потом мы пили чай, потом снова звонили актрисе Ананко. И снова впустую – не отвечал ни ее домашний, ни мобильный. Актриса Ананко испарилась. Мне уже казалось, что ее вообще не существует в природе, что она фантом нашего драмтеатра. Мальчик спал. Анечка расстегнула ему курточку, сняла голубые кроссовки. Он даже не пошевелился. Мне пришло в голову, что проблемы лучше решать на свежую голову – сейчас я не сдержался бы и выдал нерадивой мамаше по первое число. Дурацкий виток событий – сначала воспитательница – я взглянул на Анечку, сидевшую на диване около Павлика, теперь эта… актриса. Две глупые женщины за один вечер, да еще плачущая прекрасная и беспомощная Елена. Три! Плюс мама с ее фантазиями. Удивительно, что ее до сих пор нет. И мальчик в придачу! А что прикажете теперь делать? Усыновлять его? А с барышней как быть?

Последняя контрольная попытка. О чудо – мне ответили! Голос чуть сипловатый – в самый раз, чтобы считаться сексуальным, протяжное манерное «аллоу». Не похоже, что извелась от беспокойства. Черт, как же к ней обратиться? Госпожа Ананко? Мадам? Гражданка?

– Извините за поздний звонок, – промямлил я. – Но тут такое дело…

Анечка испуганно смотрела на меня.

– Я вас слушаю, – сообщила актриса высокомерно.

– Ваш ребенок… Павлик?

– Что с ним? – вскрикнула она, и я почувствовал, что она прижала руку, свободную от трубки, к сердцу. – Где он? Кто вы такой? Что случилось? Вы его… украли? Имейте в виду, я этого так не оставлю! – Кажется, она мне угрожает! – Немедленно верните ребенка! Почему вы молчите! У меня нет денег! Я мать-одиночка!

– Я не молчу! – огрызнулся я, заводясь. – Не крал я вашего ребенка! Он попал ко мне случайно, по недоразумению. А вы неизвестно где… Я как идиот обрываю телефон! А вы! Вы!.. – Кажется, я начал заикаться.

– Он у вас? Немедленно дайте ему трубку!

– Он спит! – рявкнул я. – Почти двенадцать! Где можно шляться всю ночь?

Она вдруг хихикнула:

– Вы прямо как мой покойный муж! Чего же вы хотите?

– Чего я хочу?! Чтобы вы забрали наконец своего ребенка!!

– А как он вообще к вам попал?

– Случайно. Это долгая история. Его принесла воспитательница… дело в том, что моя фамилия Хмельницкий…

– Анечка? А вы Хмельницкий? – Она снова рассмеялась. – Анечка решила, что вы мой муж! Наш папа тоже Хмельницкий. Какое удивительное совпадение. Алексей Хмельницкий. А вы…

– Артем.

– А я Рената! Давайте адрес, лечу!

Она прилетела в половине первого. Красивая взволнованная женщина, сверкая глазами, ринулась мимо меня в гостиную и рухнула на колени перед диваном, где мирно сопел Павлик. Анечка поднялась, вся раскаяние, готовая снова расплакаться. Актриса ее не заметила. Крылья ее длинного черного плаща плавно опустились на пол, длинные темные волосы разметались по дивану. Она прижалась лицом к мальчику и застыла. Я стоял молча, опираясь о дверной косяк. Анечка переводила взгляд с меня на актрису. Та наконец повернулась ко мне:

– Это вы мне звонили?

Идиотский вопрос! Но… красива. Очень! Такой можно простить… многое. Моя ответная реплика была по-мужски сдержанна:

– Да, это я вам звонил.

От моего желания выдать ей по первое число остались одни воспоминания. Наоборот, я, кажется, втянул живот, распрямил плечи и стоял, отлепившись от двери, по стойке смирно.

– Спасибо… – прошептала она, глядя на меня громадными черными глазами, полными слез.

– Не за что… – пробормотал я.

– Что же делать? – пролепетала она.

«В каком смысле?» – подумал я и сказал:

– Ну… я вызову такси. Сейчас позвоню!

– Но он же спит! – В глазах ее укоризна.

Тут до меня наконец дошло.

– Чай? Кофе? – спросил я деловито.

– Чай, если можно.

– Я пойду, – прошептала Анечка. – Только позвоню.

– Анечка! – вскричала актриса, впервые заметив ее. – Вы ошиблись! Этот человек не отец Павлика! У нас другой папа!

– Простите меня! – Анечка прижала кулачки к груди. – Я пыталась дозвониться до вас, уже боялась, что с вами что-то случилось… Я не хотела, честное слово… простите, пожалуйста! Я подумала, что… – она кивнула на меня, – ваш муж…

Она едва не сказала «этот тип».

Актриса мелодично рассмеялась и махнула рукой:

– Это я виновата! У нас сегодня прогон перед премьерой, все в мыле, сын совершенно вон из головы! Ужас! Это вы меня простите, Анечка. На вас можно положиться, я всегда знала. Спасибо вам, дорогой мой человек!

Я всегда восхищался женской логикой и умением ставить все с ног на голову. В моем банке работают в основном женщины. Анечка готова была провалиться сквозь землю. Мы переглянулись, я ухмыльнулся. Похоже, мы превратились в заговорщиков.

– Сейчас приедет Миша… я подожду на улице, – пролепетала она.

– Вы дождетесь Мишу здесь, – твердо сказал я. – Уже ночь, и я передам вас с рук на руки. Миша – ваш молодой человек? – не удержался я.

– Он мой жених.

На том дело и кончилось. Приехал жених, я проводил Анечку вниз. Стоял у двери, наблюдая, как она усаживается в машину…

* * *

А потом… Потом мы сидели на кухне и ужинали. Хотя, возможно, это был ранний завтрак. Актриса с удовольствием уминала ветчину и хлеб и при этом, не переставая, рассказывала, как провела вечер. Про мальчика она, похоже, напрочь забыла. Я не без удовольствия рассматривал ее лицо – подвижное, тонкое, нервное – и почти не вслушивался в слова. И напрасно, как оказалось. Она рассказывала о сеансе черной магии, куда попала вчера по большому блату.

– Я до сих пор не могу прийти в себя! – вскрикивала она между глотками чая. – Просто мороз по коже! Меня бьет дрожь! Этот человек – великий маг и не от мира сего. Он связан с черными силами, вы не поверите! Он вызывает души умерших! Я раньше видела такое только в кино. Он… он настоящий черный колдун!

Сознание вырвало знакомое слово. Закон парных случаев?

– Колдун? – повторил я тупо.

– Черный колдун! – подтвердила она с веселым ужасом. – Кошмар! – В ее глазах плескался страх – не то искренний, не то наигранный.

– Я когда-то знал одного колдуна…

– Его зовут Илья Заубер. Несколько лет назад ему пришлось уехать из города… была какая-то трагическая история, связанная с женщиной. А сейчас он вернулся. Говорят, он проходит сквозь стены! И превращается в невидимку! А еще говорят, что он может убить усилием воли. Человек умирает, а на теле никаких следов. И у него такое лицо… лицо мученика! Святого! Он несет свой дар, как крест, как проклятие. Он одинок, никто не может выдержать его энергетики. Он впадает в летаргический сон на неделю или на две, а потом предсказывает будущее, которое увидел. Три его женщины покончили с собой. И все сбывается! – Она обхватила себя руками, стремясь унять дрожь. – Я теперь буду бояться оставаться одна!

…Илья Заубер! Он же Колдун, он же Маг, он же Черная ведьма и Оборотень. Я всегда подозревал, что клички свои он выдумывает сам. Обыватель любит тайну, от которой в сладком ужасе замирает сердце. Тогда он был в моде, о нем говорили. Он вылечил кого-то, кому-то предсказал смерть близкого человека, кому-то удачу в делах – и все сбылось! Лешка Добродеев потащил меня на сеанс, и я сдуру согласился. Обставлено все было прекрасно. Общее впечатление от зала без окон, где это происходило, можно передать двумя словами – мрак и серебро. Черные драпировки, черная мебель, серебряные шандалы, инкрустация серебром на черной столешнице и неожиданно светлый, отливающий серебром ковер на полу.

Он приказал нам взяться за руки. Я почувствовал пухлую влажную ладонь Лешки на своей руке. Добродеев нервничал и потел. Я готов был рассмеяться, но смех застрял у меня в глотке – мы пересеклись взглядом с колдуном. На долю секунды, на малый временной осколок, но и этого хватило с лихвой. Я почувствовал тоску смертную и тяжесть в членах – казалось, меня запихнули в давящий скафандр, голова опустела, лишь бился жалкий ошметок какой-то недодуманной мысли, будто я что-то почему-то должен сказать… Казимиру – брат смотрел на меня и молча ждал. Моя голова готова была с треском разлететься, и только мучительным усилием воли я удерживал ее в границах. Казимир сверлил меня взглядом исподлобья, лицо его вытягивалось и плыло, в глазах плавала ненависть. Меня затошнило, появилась звенящая боль в ушах. И вместе с тем я понимал, что это все ненастоящее, понарошку, это игра, и стоит лишь хорошенько топнуть ногой или даже просто шевельнуться, как все пройдет, но не мог двинуть и пальцем и все глубже проваливался в темноту и вязкую тишину…

И вдруг меня отпустило – я вынырнул, обессиленный, какой-то ватный, цепляясь за горячую спасительную Лешкину ладонь. И звуки полились в уши. Вязкая тишина отступила.

Он сказал, что мы должны вспомнить тех, кого уже нет с нами. Мягкий вкрадчивый голос, полуприкрытые глаза – проступали жутковатые полоски белка, так и просились туда медные пятаки. Лицо трупа. Неподвижные губы, хотя слова звучали. Фокус-покус. Его, наверное, можно было назвать красивым… Смуглое сильное лицо, черные с сединой волосы, четко очерченный крупный рот. Но… что-то мертвящее, потустороннее, пустое… «Грим?» – мелькнула у меня мысль. Или… плата за знание? Расплата. Интересно, как он спит по ночам? Видит кошмары? Или сном праведника? Худые руки с длинными гибкими пальцами. Все в традициях магического цеха. Адекватный антураж. Мерлин. Не хватало только черного бархатного плаща и серебряной цепи на груди. Вместо этого был черный свитер, из ворота которого торчала бледная кадыкастая шея с набухшей веной – меня передернуло. Я не мог отвести от него взгляда, наливаясь тоскливым раздражением и чувством неловкости. Он же больше ни разу на меня не взглянул.

Легкий сквозняк едва заметно колебал огни свечей. Их горело десятка два по всей комнате. Они потрескивали, удушливо чадя, с шорохом скатывался воск. Я сидел, налитый тоской, чувствуя неровный пульс в Лешкиной ладони, спрашивая себя, какого черта я тут забыл. На что рассчитывал и чего ожидал? Я скептик по натуре, занудный, скучный реалист, привыкший иметь дело с цифрами. Ничего не ожидал, шел, как на забаву, чувствуя свое превосходство, невнятно представляя себе, как буду рассказывать… потом, что был, удостоился, участвовал… пожимая при этом плечами, давая понять, что Колдун – очередной шарлатан и проходимец. Он сверкнул взглядом – мне показалось, он проник в мои мысли и все про меня понял, а я сидел дурак дураком, взявшись за руки, в компании истеричных дамочек, закативших глаза, и притихшего не к добру Лешки… Стыдно-с!

– Я понимаю, – сказал колдун негромко, и я почувствовал, что он обращается ко мне. – Не все верят, но этого и не нужно. Слепая вера приносит вред. Самое главное, не бойтесь. В каждом человеке живут другие сущности, вроде зеркальных отражений… со своей памятью, воображением, умением предвидеть будущее и проникать в другие миры… Наши сны – отголоски их путешествий… Сейчас мы попробуем вызвать их… освободить… и спросить о тех, кто нам дорог. Никто не исчезает бесследно, просто дверь закрыта…

Он говорил и говорил, почти не разжимая губ, обволакивая своим мягким глуховатым голосом, от которого клонило в сон. Кажется, я уснул. Мне приснился отец. Сверкает река, подрагивают от легчайшего ветерка узкие серебристые листья ив. Белый речной песок, выцветшее летнее небо. Ни облачка. Отец – с мокрыми волосами в сверкающих каплях воды – щурится на солнце, улыбается, что-то говорит, но звука нет – кино немое, черно-белое…

– Ты что-нибудь видел? – спросил притихший Лешка Добродеев уже на улице.

– А ты?

– Черт его знает! – искренне ответил он. – Вроде видел… а может, и нет. Не знаю! А ты?

– Отца видел. Мы часто ходили на реку…

– И что ты думаешь? – Он смотрел на меня с жадным любопытством.

– Ничего. Не знаю. Не верю я в эти штуки…

– Я тоже не верю, но говорят разное.

– Пишут тоже разное, – уколол я его. – Сон разума. Будешь ведь писать?

– Конечно, буду. Город полон слухов, все просто в истерике.

– Сделаешь ему рекламу? Это он тебя попросил? – догадался я.

Лешка пожимает плечами и не отвечает. Жулик! Ему все равно, о чем писать, лишь бы платили. Он всегда раздражал меня всеядностью и жадностью во всем – в знакомствах, шмотках, застольях. Мы холодно прощаемся и расходимся. Удивительно, что это меня так задело. Расходимся, как оказалось, на долгих семь лет. До сегодняшнего… Нет, уже вчерашнего вечера, когда наши дорожки снова пересеклись. Мои и Колдуна…

…Я уступил актрисе спальню. Постелил себе в кабинете. Она принимала душ, кажется, напевала что-то. Чувствовала себя как дома. Простыня была шуршащей и ледяной. Давно я не спал на диване. Я чувствовал себя последним дураком, невольно прислушивался к звукам из спальни, но лежал неподвижно, прикованный к жесткому дивану. Вспоминал…

Глава 5

Анечка

Миша молчал почти всю дорогу. Только и спросил: «Может, ко мне?» Я виновато ответила, что мама волнуется, и он кивнул, соглашаясь. Я тоже молчала. Только сейчас я испугалась по-настоящему. Я не понимала, как могла отдать ребенка… все получилось так быстро! Бедный Павлик! А если бы этот Хмельницкий оказался негодяем? А если бы он мне не открыл? Я прижала ладони к горящим щекам и покосилась на Мишу. Миша… сильный, надежный, немногословный, глаза прищурены. Человек-скала. Четкий профиль, мощный разворот плеч. Руки… Сильные надежные руки спокойно лежат на руле. Он ни о чем не спросил, хотя любой другой на его месте… Я не пришла на условленное место, не позвонила, исчезла и проявилась лишь в полночь, причем позвонила из квартиры постороннего мужчины, который затем проводил меня к машине. Я ему благодарна – можно собраться с мыслями и объяснить, что произошло, осторожно выбирая слова. Без особого урона для репутации. Ну, что-нибудь вроде того, что Хмельницкий на самом деле отец Павлика, и я, зная об этом и принимая во внимание то, что актриса Ананко… Ох, если бы! Не умею я врать. А сегодняшний вечер… уже вчерашний, навсегда останется кошмаром всей моей жизни. А вдруг узнает заведующая, Алина Эдуардовна? Вдруг актриса Ананко пожалуется, что я отдала ребенка неизвестному лицу? А вдруг этот Хмельницкий расскажет ей, что я ткнула ему Павлика и удрала? И нагрубила? Похолодев, я представила себе собрание сотрудников с повесткой дня: «ЧП в нашем коллективе» о нерадивом и легкомысленном сотруднике… сотруднице, которая своими руками… чужого вверенного ей ребенка… отдала неизвестно кому, первому встречному, который даже не являлся его отцом! В президиуме – пострадавшая заплаканная мать, актриса Ананко, и псевдоотец, тот самый Хмельницкий Артем Юрьевич.

У моего дома Миша спросил:

– Может, расскажешь?

Он повернулся ко мне. Спокойный, деловитый… Иногда мне кажется, что у Миши нет чувства юмора – он никогда не смеется над шуточками из телевизора и не рассказывает анекдотов, но мама говорит: «Слава богу, что нет, ведь смех без причины… сама знаешь. Смеются бездельники и эстрадные комики – первым нечего терять, вторые зарабатывают. А Миша весь в мыслях о деле».

Он смотрел на меня серьезно, чуть сведя брови, такой значительный, мужественный… Я подумала, что мама права! Мне повезло с Мишей. Он надежный, сильный и… Впрочем, я, кажется, об этом уже говорила.

– Я отдала ребенка чужому человеку, – сказала я. – Павлика Хмельницкого…

– Ты отдала ребенка из детского садика чужому человеку? – уточнил Миша. – Зачем?

– Я думала, это его отец.

– Почему ты так думала?

– У них одинаковая фамилия.

Жалкий лепет! Мишины лаконичные, бьющие в цель вопросы и мои жалкие ответы… Зачем, спрашивается, ему такая нескладеха? Мама говорит, скажи спасибо. И еще: поженились бы вы, что ли. В смысле, железо надо ковать, пока горячо, а то ведь он и передумать может, такого с руками оторвут. Можно подумать, маме не терпится выпихнуть меня замуж. Отдать в хорошие руки. Вообще-то не терпится. У Миши руки хорошие – надежные. Я вспомнила, как мы познакомились… Я пришла купить стекло – сквозняк захлопнул балконную дверь, и окно разбилось. В магазинчике меня встретил крупный мужчина, оказавшийся хозяином. Он стал обстоятельно расспрашивать о двери, стекле, размерах… Про размеры я не подумала, и пришлось показать руками, какие они. Он спросил, а кто будет вставлять? В смысле, мужики в хозяйстве имеются?

Кончилось тем, что он кликнул из подсобки помощника, погрузил в машину стекло, и мы поехали. Я сказала, ну что вы, не нужно, но он веско ответил, что как раз собирался в ту сторону и ему по дороге. Он молчал все время, а я искоса поглядывала… вернее, рассматривала его волевое мужественное лицо, красивые руки… Это было около года назад. За это время я убедилась, что Миша очень хороший человек, а мама считает, что он настоящее сокровище, что за ним как за каменной стеной и мне страшно повезло. Я вздыхаю…

Мы приехали. Мама оторопело уставилась на незнакомца. Миша поздоровался и спросил, где пострадавшая дверь с выбитым стеклом. После чего снял обувь и прошел в комнату. Мама засуетилась, предлагая чай или кофе, а то позавтракать или даже пообедать. Миша с серьезным лицом мерил стекло, резал, вставлял. Причем молча. У нас есть сосед Эдик, мастер на все руки, веселый, довольный жизнью, всегда подшофе, его мы и зовем починить дверь или подкрутить текущий кран. Рот у Эдика не закрывается. Он сыплет шутками и анекдотами про соседей и жену, которую называет монстром. «Монстр купил купальник на три размера меньше! Умора!» – говорит Эдик. «Монстр уехал к теще! Гуляем!» «Монстр смотрит по телику всякую дурню и ревет! Показывают же, прости-господи!»

Его жена – приятная блондинка с непроницаемым лицом – работает в библиотеке, и вся, видимо, там, в литературе. На монстра не похожа. Иногда я думаю: что, интересно, держит их вместе – простого парня Эдика с душой нараспашку и замкнутую библиотекаршу? Любовь? Он называет ее «монстр», а как она называет его? Я попыталась придумать ему прозвище… Мачо, Сантехник, Гуляка, Юморист… Не знаю. Мама говорит, что замуж в наши дни выйти очень трудно, с радостью пойдешь и за Эдика. Это спорно, конечно, она преувеличивает. Но действительно трудно. В нашем городе просто нет приличных женихов. А тут Миша, кругом положительный, очень приличный, с умелыми руками и, главное, трезвенник! Я уверена, что мама тут же стала прикидывать, как было бы хорошо, если бы Миша… Одним словом, она накрывала на стол в гостиной и вела хитрый дипломатический разговор с дальним прицелом, между прочим выясняя, женат ли, как бизнес, перспективы на будущее, наличие любимой женщины. Миша отвечал прямо, скупо, точно. Сведя брови и хмурясь, прикидывая, сколько «откусить» от стекла, обстоятельно перемеряя по семь раз. Когда держал во рту гвоздик, то просто кивал.

Моя мама мастер в ателье – как вы понимаете, там одни женщины, и заказчики тоже женщины, и в кулуарах крутится немерено всяких историй из жизни города: кто с кем сошелся-разбежался-бросил-развелся-женился. И мораль каждой истории: очень трудно теперь с мужиками! Нет их больше. Не выпускают. А те, что есть, – не просыхающие, ленивые, врущие, и нет им веры. И самое главное, не хотят жениться. Мама разбирается не только в моде и фасонах, она разбирается также и в мужчинах. Мой отец ушел, когда мне было четыре года, потом был дядя Андрей, потом дядя Сева… еще добавить сюда мужей и знакомых ее подружек… не подумайте худого – в том смысле, что подружки приходили, пили чай, жаловались, плакали и просили у мамы совета. Короче, опыт у нее колоссальный. И тут вдруг Миша со стеклом! Невооруженным взглядом видно, что не пьет, серьезный, трудяга, бизнесмен, такому можно верить. Мама сразу смекнула, что Миша приехал не просто так. Э, нет! Нас не проведешь.

Потом мы сидели за столом. Мама достала бутылку вина, снова с дальним прицелом, но Миша сказал, что он за рулем. И вообще, это лишнее. Похвалил тушеное мясо с овощами, сказал, что сам умеет готовить, но у нас лучше. Мама тут же заявила, что готовила я. Они разговаривали, я сидела молча. Не умею я с мужчинами… Я попросту находилась за столом как посторонний предмет, испытывая неловкость за маму – уж очень откровенно она расхваливала меня… он же не дурак, все понимает.

Все наши проблемы она решает через клиенток – и мою английскую спецшколу, и вуз, и даже учеников – я подрабатываю репетитором, деньги всегда нужны. Мама следит за моими нарядами и мечтает устроить куда-нибудь переводчицей. Ей уже твердо обещали. А я не хочу – мне нравится в детском саду. Мне кажется, у малышей положительная аура.

Мы обе вышли проводить Мишу до машины, и мама взяла у него обещание прийти к нам в следующее воскресенье обедать.

– Анечка, какой замечательный парень! – сказала она, когда мы остались одни. – Умница, красавец, при деле. И не женат. Господи, как бы я хотела, чтобы у вас все получилось! – Она вдруг обняла меня и расплакалась. – Пусть хоть ты будешь счастливой!..

– Зачем ты отдала ему ребенка? – снова спрашивает Миша.

– Я думала, что это его отец, у них одинаковая фамилия, – снова объясняю я.

– Не понимаю, – говорит Миша, – ты отдала ребенка только потому, что у них одинаковая фамилия? Анечка, ты понимаешь, насколько это серьезно? А если его мать напишет жалобу? Ты же взрослый человек! А если он станет тебя шантажировать? Что он собой представляет?

– Не знаю, нормальный человек… банкир.

Я устала, хочу домой, я чувствую себя полнейшим ничтожеством, прислоняюсь к Мишиному плечу и всхлипываю.

– Ладно, проехали, – говорит он. – Глупая… Господи, какая же ты еще глупая. Знаешь, я давно хотел тебе сказать, Анечка, бросай ты свой детсадик! Ни уму, ни сердцу! Мне в магазине нужен реализатор, Родьку я выгоню. Будет семейный бизнес. С твоей мамой я уже говорил, она не против.

Не против? А как же карьера переводчика?

Я не отвечаю. Я полна событиями вечера, хочу под горячий душ и в постель. Но Миша настроен серьезно, ему хочется обсудить наше будущее.

– И насчет свадьбы… Я бы не стал устраивать банкет, – говорит он. – Как ты на это смотришь? Сама понимаешь, времена сейчас сложные. Можно в домашнем кругу… Как ты думаешь? И мама согласна.

Он называет мою мать «мамой». Он уже член семьи. Мама называет его Мишенькой. Они обсуждают проблемы вдвоем, а потом доносят до моего сведения. В их глазах я маленькая, неопытная, домашняя… вроде кошки.

– Я не против, – говорю я, страстно желая только одного – оказаться дома.

– Что тебе подарить? – спрашивает Миша.

– Не знаю…

– Знаешь, я испугался, – вдруг говорит он. – Ты себе не представляешь, как я испугался! Ты не позвонила, ты просто исчезла! Я звонил маме, она тоже волновалась. Пожалуйста, Анечка, не заставляй нас переживать. Я уже думал, что с тобой что-нибудь случилось. Я тебя очень люблю!

– Я тебя тоже люблю, – шепчу я и невольно вздыхаю, вспомнив, что актриса Ананко осталась у этого человека… Хмельницкого Артема Юрьевича. Он проводил меня, вернулся домой, предложил ей чай или кофе… а потом… потом…

«Конечно, ведь она такая красавица, – думаю я. – Умная, талантливая, смелая женщина, у которой интересная жизнь». Я представляю, что я – талантливая, смелая, умная и красавица, и мне вдруг позвонил ночью неизвестный человек и сказал, что мой ребенок у него в руках… Я представляю, как мчусь спасать ребенка, вбегаю в квартиру этого человека, в отчаянии пролетаю через бесконечные комнаты, красиво падаю на колени перед спящим мальчиком и… Тут мне приходит в голову, что я никогда не забыла бы о своем сыне и вовремя забрала бы его из детского садика. Я вдруг представила себе, что Павлик мой сын. Ласковый славный Павлик с застенчивой улыбкой, а его отец… Меня обдает жаркой волной, сердце застревает в горле, я судорожно вдыхаю…

– Ну все, все, будет, – говорит Миша, обнимая меня. – Все в порядке. Слава богу, все позади. Но ты должна мне пообещать, Анечка, что никогда… сначала надо думать, а уж потом… честное слово… тебе будет лучше в магазине… я решил… и твоя мама тоже так считает…

До меня долетают лишь отдельные слова, бубнящий голос Миши напоминает голос из севшего мобильника. Мне жарко, я сжимаю кулаки, лицо мое горит… да что же это такое?

Глава 6

Алиса

С ней меня познакомил, разумеется, вездесущий журналюга Леша Добродеев. Других знакомых журналистов у меня нет. Дело было в городском парке во время народного гулянья – Дня города, кажется. Казимир и Лена вытащили меня на обед в «Прадо», где брат хватил лишку, и они поссорились, а я потихоньку сбежал, послонялся бездумно по городу, и толпа притащила меня в парк. Тут-то мы и встретились – Леша Добродеев с подружкой, как я тогда подумал, и я, ваш покорный слуга. Оказалось, это не подружка, а коллега по цеху, восходящее светило местной журналистики, как он ее представил.

При этом Леша обнимал барышню за плечи и чмокал в макушку, демонстрируя не то нежную дружбу, не то снисходительность старшего и опытного товарища. Она легко вывернулась из-под Лешкиной руки, рассмеялась:

– Алексей Генрихович рассказывал про вас!

– Правда? – преувеличенно удивился я и взглянул на Лешку. – И что же, интересно?

Он поднял руки, сдаваясь, и закатил глаза.

– Так получилось, старик! Эти малолетки… разве им откажешь? Ей нужен положительный герой, домашнее задание такое. Я предлагаю написать обо мне – отказывается. Ну тогда, говорю, Тема Хмельницкий, самый положительный человек в городе… после меня. Банкир, считает деньги на калькуляторе, знает таблицу умножения, к тому же холост. И самое главное – вышивает крестиком, хобби такое! Положительнее не бывает.

– Вы действительно вышиваете крестиком? – Она смотрела на меня с любопытством, даже рот открыла.

– Вышиваю на досуге, – ответил я скромно. – Знаете, очень успокаивает нервы.

– Хочешь посмотреть? – спросил интриган Лешка, подмигивая мне.

Она кивнула неуверенно, переводя взгляд с него на меня, не вполне веря.

…Ее готовность верить поражала меня. Я всегда считал, что наивность, глупость, доверчивость – птенцы из одного гнезда. Видимо, в силу профессии: люди, имеющие дело с цифрами и деньгами, обычно недоверчивы. Алиса была доверчива и наивна, но далеко не глупа. Подумав, я понял, что наивность и доверчивость проистекают от недостатка жизненного опыта, а глупость – это вроде таланта, пожизненно, и никуда от нее не денешься. Она действительно поверила, что я вышиваю крестиком, и я потом часто подтрунивал над ней, а она отбивалась, крича: «А что тут такого? Неужели не бывает банкиров, вышивающих крестиком? Гипотетически?» – «Ну, разве только гипотетически», – отвечал я.

Она мечтала стать журналисткой – мотаться по всей планете, раскапывать замечательные истории, открывать тайны, встречаться с потрясающими людьми. Образования у нее было всего ничего – средняя школа и какие-то сомнительные скороспелые литературные курсы, но тексты ее, неровные, дерганые, часто путаные, задевали нестандартностью и необычным ракурсом. Лешка, которому образности мышления тоже было не занимать, сказал, что Лиска… Он называл ее всякими смешными именами, производными от Алиса – Лиска, Лиса, Лисичка, Лисенок, а то и Лисюк… что Лиска рожает свои материалы, стоя на голове на перилах балкона и подглядывая через окна за происходящим в соседнем доме. Он устроил ее в желтоватый «Вечерний курьер», и она щенком моталась по городу в поисках материала, причем хваталась за самые странные темы. К моменту нашего знакомства она успела написать о городских очистных сооружениях; о реке в половодье, которая тащит поваленные деревья, дома, собачьи будки и всякие другие предметы – причем с философской точки зрения; о местном женском монастыре и его настоятельнице – бывшей рабочей текстильной фабрики, которой было видение; о творчестве психически неполноценных из областной лечебницы и устроила аукцион их картин, что положительно отразилось на бюджете заведения; о карликах, клеящих коробки в кустарных мастерских.

А потом дошла очередь до меня: Лешкина протеже задумала серию «Земляки» и уже написала о необыкновенном бомже, о пожилой певице, потерявшей голос, одинокой и больной, об американцах, которые невесть с какой радости поселились в нашем городе – один архитектор, другой программист. Приехали навестить друзей и остались, продолжая работать в своих американских фирмах виртуально, завели друзей, каждый день тусовки – говорят, здесь у вас больше свободы и нормальных людей. Теперь ей понадобился бизнесмен, и Лешка подсунул ей меня. Я воспротивился, Алиса настаивала. Лешка, в восторге от интриги, подначивал нас обоих.

Через неделю он вдруг позвонил и попросил приютить Алису на пару дней – ей пришлось съехать с квартиры, так как муж хозяйки стал проявлять к ней интерес «как к женщине», сказал Леша, и бедняжка оказалась буквально на улице. И уже три ночи ночует в редакции на старом продавленном диване. Я рассмеялся – интерес? Как к женщине? К этой пигалице?

Она переселилась ко мне в тот же вечер, притащив чемодан и спортивную сумку. Я уступил ей свой кабинет, а потом позвал ужинать. Она отказалась, сказав, что не голодна. Я, недолго думая, взял ее за руку, привел на кухню и приказал накрыть на стол. Она, скованная, шарила в буфете и роняла на пол вилки и ножи, а я жарил картошку и отбивные. Потом мы сидели за столом, я – откровенно ее разглядывая, она – уставившись глазами в тарелку. На ее руке выше локтя я рассмотрел изрядный синяк.

– Никак драка была? – спросил я.

Она бурно покраснела – щеками, ушами, шеей, и я невольно рассмеялся, так как давно отвык видеть краснеющих барышень. Как-то само собой получилось, что я стал говорить ей «ты». Она не ответила, только дернула плечом. Я хотел развить тему, но вовремя прикусил язык, вспомнив о хозяине квартиры, от которого она сбежала. И впервые посмотрел на нее, как на бесхозное беззащитное и одинокое существо неопределенного пола, с торчащими лопатками, в линялой футболке и старых джинсах, которое мотается по съемным квартирам, не чувствуя себя при этом ни обделенным, ни неудачником. И почувствовал, как невольно перехватило горло.

Я спросил ее о родителях, и она с набитым ртом ответила, что мама умерла четыре года назад, отца никогда не было, а есть дядя Паша, их друг, классный мужик. И жили они в Зареченске, откуда она уехала полтора года назад, чтобы хлебнуть карьеры журналиста, так как, похвасталась Алиса, ее сочинения были лучшими в школе, и их русалка… то есть учительница русского языка, всегда говорила, что она далеко пойдет, а кроме того, она неоднократно печаталась в районной прессе.

Девчушка перестала стесняться, наворачивала так, что сердце радовалось, и я поймал себя на том, что любуюсь ею, втайне посмеиваясь больше над собой, чем над ней. Полный удивления и умиления, я подтрунивал над Алисой и подначивал ее. Она отбивалась не без остроумия, и мы хохотали до слез.

Я – черствый человек, педант, банкир, привыкший иметь дело больше с цифирью, чем с живыми людьми. Допускаю, что в последнее время я отвык от общения не по делу, а ради трепа – не умею, жаль потраченного впустую времени, да и не с кем общаться. Мне никогда не хватало легкости, а сейчас тем более. Казимир считает, что я забурел. Он время от времени знакомит меня с женщинами… как я подозреваю, своими бывшими, к которым потерял интерес. Отстегивает с барского плеча, так сказать. Я реагирую по-разному, иногда отношения продолжаются месяц-другой, но ни разу у меня не возникло желания, чтобы очередная подруга переселилась ко мне. Ни разу. У меня тянулся долгосрочный роман с одной милой женщиной моего возраста, мы виделись раз или два в неделю, иногда ужинали в ресторане, но никаких планов на будущее не строили. Такие отношения устраивали нас обоих – как ни мало человек пользуется свободой, все же терять ее не спешит.

После ужина Алиса вымыла посуду и шмыгнула в кабинет. А я ушел в спальню. Взял томик Чехова, читал, невольно прислушиваясь к ее передвижениям по квартире. Я слышал, как она на цыпочках пробежала в ванную, потом обратно. Она пробуждала во мне невольное любопытство, словно пришелец с другой планеты. Увидев инопланетянина, я бы подошел рассмотреть его поближе, хотя и не верю в них. Наша ситуация была сходной, и я не смог бы ответить на вопрос, что именно меня в Алисе интересует, даже себе самому. Пришелец или молоденькая женщина?

На другой день она принесла пельмени и пригласила меня на ужин. И заявила, что почти представляет, что именно напишет про меня. Все считают банкиров стяжателями и жмотами, но они вовсе не такие злые и черствые, а наоборот, есть среди них вполне даже ничего, гуманные и воспитанные люди, готовые отдать ближнему последнюю рубашку. И она сумеет найти такие слова…

И тут она вдруг расплакалась. Сморщила нос, распустила губы и всхлипнула. Я слегка опешил, потом поднялся с табуретки, подошел к ней, погладил по голове. Она затихла, даже дышать перестала, а я вдруг поцеловал ее. К моему удивлению, она горячо ответила…

Она была не в моем вкусе и малолетка вдобавок, как говорил Лешка. Да и я был далек от ее взглядов на спутника жизни или сексуального партнера, как эта нахалка однажды выразилась. Но существовало, значит, что-то, что держало нас вместе, несмотря на шестнадцать лет разницы. Для меня Алиса… Лиска… являлась представителем чуждого племени молодняка, о жизни которого мне было не известно ровным счетом ничего. Я слишком рано стал зарабатывать, и часть жизни, состоящая из забубенных развлечений, дискотек, травки, тусовок и скорого секса, ускользнула от меня – я просто не имел свободного времени. Я упоминал, кажется, что у меня была подруга – серьезная, красивая, сильная женщина, знающая себе цену, директор компании учебных программ, всяких «как начать бизнес», «поднять показатели», «расширить, увеличить, добиться» и так далее. Мы были людьми одного круга, воспринимали жизнь одинаково, понимали друг друга с полуслова. Она была замужем – муж обитал нелегалом где-то не то в Европе, не то на Брайтон-Бич, и они не разводились по одной-единственной причине – руки не доходили.

И тут вдруг как снег на голову на меня свалилась Лиска. С ее нестандартным видением окружающей действительности. С ее удивительно наивным нахальством и незащищенностью, о которой она не подозревала, но которая сразу же бросилась в глаза мне. У нее не было ничего! В самом прямом смысле слова – ничего! Квартиру она снимала, заработанные малые деньги тут же тратила, носила джинсы и футболки, из ценных вещей у нее имелись мобильный телефон и диктофон. Причем диктофон ей подарил Лешка Добродеев – просто так, от широты натуры. Любовниками они не были. На мой прямой вопрос он так же прямо ответил, что ему нравятся зрелые опытные женщины, а не такие соплячки, как Лиска, которая, скорее всего, еще девственница – боже упаси от таких!

Я наблюдал ее и диву давался – она жила сегодняшним днем! Ни планов на будущее, ни мыслей о заработке, сбережениях, возможных болезнях, когда понадобятся деньги, о покупке квартиры, машины – ничем этим она не забивала себе голову. Правы те, кто говорит, что счастье – талант, который сам по себе не зависит от денег, любви или удачи. Наверное, все как раз наоборот – деньги, любовь и удача зависят от этого таланта. А скорее всего, они и вовсе не связаны. Моя банкирская голова возмущалась, а душа… или что там у нас внутри? – была озадачена и тронута, и что-то вроде жалости проклюнулось и пустило росток. С моей точки зрения, такие, как Лиска, – не настоящие люди, способные выплыть в море житейском, а лишь экспериментальные модели человека, выпущенные по недосмотру из мастерских природы в реальную жизнь. Мне постоянно казалось, что с ней что-нибудь случится – я стал бояться, торчал у окна, высматривая ее на улице, строго отчитывал за исчезновения, за то, что не позвонила, за то, за се, за одно, за другое, пятое-десятое, напоминая не счастливого любовника, а скорее занудливого отца-одиночку.

А ведь мы были счастливы, понял я уже потом, когда Лиски не стало. Ослепительно, радостно, восторженно счастливы…

…Я уснул, когда за окнами проступил серый рассвет. В восемь меня разбудила актриса Ананко. Кстати, ее зовут Рената, вспомнил я. Она деликатно постучалась, после чего всунула голову в дверь и прощебетала:

– Завтрак на столе!

Бессонная ночь не сказалась на ней – была Рената свежа, как цветок после дождя. Из зеркала на меня мутно уставилась собственная хмурая небритая физиономия. Голова была налита свинцом, спину ломило – диван, на котором так удобно сидеть, оказывается, не пригоден для сна. Плюс острое недовольство собой и неловкость перед актрисой – вместо того чтобы воспользоваться подвернувшимся случаем, я по-ханжески промучился на диване. Она теперь подумает, что я… гм… несостоятелен. Или чего похуже.

Растершись после душа, я потянулся было за халатом, но на обычном месте его не оказалось. Чертыхнувшись, я выскочил из ванной, обмотанный полотенцем, и, оставляя мокрые следы, побежал в спальню. Кровать была застелена, подушки расставлены по-другому, пахло незнакомыми духами. Я поспешно одевался, косясь на дверь.

Рената в моем халате сидела за столом, подперев руками голову. Она, похоже, уже полностью освоилась. Рядом с ней смирно сидел мальчик. «Павлик», – вспомнил я. Он уставился на меня круглыми глазами.

– Привет, Павлик! – бодро сказал я.

– Привет, – прошептал он и опустил голову. Робкий – в отца, видимо.

– Я чудесно выспалась! – заявила Рената, и я тут же заподозрил насмешку, но на лице ее было одно простодушие. Я еще раз подумал о том, что она потрясающе красива.

От моего чувства неловкости вскоре не осталось и следа, наоборот, мне казалось, что мы знакомы чуть ли не с детства. Она, как заботливая хозяйка дома, наливала мне кофе, Павлику – молока, намазывала на хлеб мед – я не помнил, чтобы у меня был мед, видимо, она основательно пошарила в буфете. Мы смеялись и болтали ни о чем, и я поймал себя на мысли, что давно не чувствовал себя так легко.

Когда я допивал третью чашку, в дверь позвонили. Пришла мама. Она, окинув меня прокурорским взглядом, спросила:

– Ты не один?

Они рассматривали друг друга целую вечность, и мама сказала дрогнувшим, слегка обиженным голосом:

– Я не помешала?

– Ма, это Рената и Павлик, – сказал я и пододвинул ей стул.

Она неловко уселась и молвила:

– Очень приятно! Нина Сергеевна.

– Я так рада! – воскликнула Рената, нисколько не смущаясь моего халата. – А мы незваные гости, правда, Павлуша? Кофе?

– Да, пожалуйста, – произнесла мама официально. В отличие от актрисы, она чувствовала себя не в своей тарелке.

– Ма, а это потерявшийся Павлик. – Я попытался разрядить обстановку. – Знаете, Рената, удивительное совпадение – эта ваша воспитательница звонила маме и рассказала, что ищет мужа актрисы Ананко. Бывает же! Правда, ма?

Мать неопределенно кивнула. Она переводила взгляд с меня на Ренату и мальчика, видимо, в поисках фамильного сходства.

– Удивительно, что вы оказались знакомы, – сказала она наконец, и я внутренне хмыкнул – следствие ведут знатоки!

– А мы и не были знакомы! – рассмеялась Рената. – Мы познакомились только вчера. Артем позвонил, и я приехала за Павликом, но он спал… – Она погладила сына по голове. – И мы решили не будить его.

«Мы», – отметил я.

– Сколько тебе лет, Павлик? – спросила мама.

– Четыре! – Он показал четыре пальца.

– Пятого августа исполнилось, – уточнила Рената.

– Он Лев? – поразилась мама. – Как Тема?

– Я даже хотела назвать его Львом, но муж не согласился.

– А ваш муж…

– Умер! – поспешил я, закрывая тему.

– Почему умер? – удивилась Рената. – Наш папа живет в Германии, зарабатывает денежки, да, Павлик?

– Но вы сказали вчера… – начал было я.

Она слегка порозовела.

– Это была шутка!

Хорошенькая шутка – назвать мужа покойным! На лице мамы сложное выражение – незнакомая дама провела ночь в квартире холостяка и теперь сидит в его халате, распивает кофеи при живом муже, а у мальчика есть отец!

Рената, чуткая, поняла и сказала:

– Такая нелепая история… Эта Анечка, воспитательница, приняла Артема за отца Павлика, он тоже Хмельницкий. А я вчера закрутилась… совсем из головы вон. В театре сумасшедший дом, а потом этот колдун. Ужасный человек! Дьявол, а не человек!

Бывают такие неудачные ситуации, когда каждое новое слово усугубляет нелепость и сюр – мы все участвовали в подобной.

– Колдун? – Мама растерянно взглянула на меня.

– Ну да! Страшный человек!

– Павлик, а у тебя есть велосипед? – ринулся я с ходу в новую тему, не придумав ничего умнее.

– Есть! Взрослый! Мне папа прислал! А вы тоже мой папа?

– Ой, уже десятый час! – вскрикнула Рената. – У меня репетиция! – Она поспешно поднялась. – Павлик, допивай молоко! Нам еще в садик!

– Я могу отвести его в садик, – сказала мама, и я удивленно воззрился на нее. – Пойдешь с бабушкой, Павлик?

Мальчик кивнул.

– Спасибо! – Рената чмокнула маму в щечку и умчалась в спальню, что, разумеется, не осталось незамеченным – мать выразительно взглянула на меня, и я буркнул:

– Я спал в кабинете!

– Конечно, – молвила мама мягко, – я понимаю. Она сказала, колдун…

– Не знаю! Вряд ли тот самый. Их теперь столько развелось, сама знаешь!

– Темочка… – Мама озабоченно смотрела на меня.

– Ма, ты действительно отведешь его в садик? – Я вилял как заяц, преследуемый собаками.

– Конечно! Давай адрес! – Каков следовательский прием!

– Откуда у меня адрес? Сейчас спросим… Я вас отвезу.

Я отвез Ренату в театр, потом маму и Павлика в детский сад и поехал на работу. Рената на прощанье обняла меня, шепнув: «Спасибо! Сегодня у меня спектакль, я до одиннадцати!» – и упорхнула. За трогательным прощанием наблюдали две личности женского пола, курившие у черного входа. По тому, как оживленно они затрясли головами и обменялись фразами, я понял, что родилась легенда. Рената подошла к ним, и вся троица сердечно расцеловалась.

Мама повела Павлика в садик, а я посидел немного в машине, прикидывая, не зайти ли самому, мне хотелось увидеть вчерашнюю барышню и сказать ей… что-нибудь – «бу!», например, и посмотреть на ее испуганное лицо. Одернув себя, я уехал…

* * *

А вечером снова пришла та самая воспитательница Анечка с птичьей фамилией Чиликина.

– Артем Юрьевич, – сказала она, едва не плача, прямо с порога, – извините меня! Я не знаю, как это получилось! Честное слово! Я до сих пор не могу прийти в себя… Спасибо вам большое!

Благодарность была вполне нелепа, но я понял ее: «Спасибо вам за то, что не оказались растлителем малолетних, сексуальным маньяком и жуликом-вымогателем! За то, что не приставали ко мне, не пытались воспользоваться ситуацией и не рассказали актрисе Ананко, что я бросила Павлика».

Я зазвал ее на кухню – бедная девочка не посмела отказаться – и напоил кофе. Пододвинул коробку конфет, предложил не стесняться. Она не посмела поднять на меня глаза, но конфеты ей, видимо, понравились, и о фигуре она беспокоилась меньше всего.

– Сколько вам лет, Анечка? – вдруг спросил я.

Она испуганно вздрогнула, перестала жевать, вспыхнула. Проглотила конфету и сказала неуверенно:

– Двадцать один.

– Прекрасный возраст! – фальшиво обрадовался я. Теперь нужно снисходительно похлопать ее по плечу и озабоченно посмотреть на часы – делу время, потехе час. Но я медлил, смотрел на нее со странным чувством, как человек, пытающийся вспомнить что-то – то ли чье-то полузабытое лицо, то ли оброненное когда-то слово, то ли жест, интонацию, взгляд. То ли себя в ее возрасте…

Она неловко поднялась, не допив кофе. Похоже, я испугал ее – удивительно несовременная девица.

– Мне пора… меня ждут!

– Кто? – не удержался я.

Ей не пришло в голову, что можно не ответить, а лишь загадочно пожать плечами (именно так бы и поступила актриса Ананко!) – какое, собственно, тебе дело?

– Миша. Он во дворе. – И на всякий случай напомнила: – Это мой жених.

– Жених? Зовите сюда жениха!

– Не нужно, – смутилась она. – Он не пойдет. Спасибо, но мне пора, честное слово! Мы идем в кино.

Я сунул ей коробку с оставшимися конфетами, она запротестовала было, но потом взяла, прижала к груди. С облегчением попрощалась и выскочила за дверь. Помчалась вниз, как и в тот раз, даже лифта ждать не стала. А я стоял, смотрел ей вслед, слушал торопливое, затихающее внизу цоканье молодых копытец и испытывал удивительное чувство… даже слова не подберешь сразу – умиления, что ли. Поймал себя на том, что рот мой растянут до ушей. Славная девочка…

Потом позвонила мама. Она – человек деликатный, никогда не бьет в лоб, а заходит издалека.

– Приятная женщина, – сказала она, словно продолжая прерванный разговор. – И мальчик славный. А эта воспитательница… ее зовут Анечка, она так плакала! Она боится, что Рената пожалуется ее начальнице, но я сказала, что все в порядке, никто никому ничего не скажет. А Павлик спросил, кто его сегодня заберет…

Кстати! А кто его сегодня заберет? У актрисы спектакль до одиннадцати, потом, как я понял, мы встречаемся…

– Я могу забрать, он славный мальчик, – сказала мама слегка вопросительно, не дождавшись ответа.

– Неудобно… как-то, – промямлил я. – Может, у нее есть кому забрать…

– А ты позвони и спроси, – предложила она.

– У меня нет ее телефона, – соврал я. – Ма, ну что ты в самом деле… Зачем он тебе?

И тут она всхлипнула и снова повторила, как у нее болит сердце за меня, за мою несчастную неприкаянную жизнь и одиночество. Я положил трубку на стол и стал мыть чашки, краем уха прислушиваясь к неясному бормотанию.

– …и я все время… об этом… Артюша… знаешь… если бы… папа… еще Казимир…

Я сложил чашки в сушилку. Поднес трубку к уху:

– Ма, извини, мне тут надо кое-что сделать… Я перезвоню! – И отключился.

Это называется удрать, крикнув от двери, что скоро вернусь.

Глава 7

Лена

В начале девятого позвонила Лена. Я чертыхнулся – что у них опять стряслось? Я что, «Скорая помощь»? Что я могу? Казимир больше не смотрит на меня как младший братишка на старшего – вырос, заматерел, начнешь воспитывать – уставится тяжело, насмешливо: не лезь, мол, в мою жизнь, я больше твоего понимаю, приведи в порядок свою, учитель!

– Артем! – произнесла Лена торжественно. – Нам нужно поговорить.

– Что случилось? – неприветливо спросил я.

– Я здесь, внизу, поднимаюсь уже. Это важно.

– Лена, я занят, у меня встреча…

– Артем, это очень важно. – Она меня не услышала.

Голос был серьезный, даже мрачный – похоже, решилась на что-то и попросится пожить у меня, пока не устроится. Мысль, что Лена решилась уйти от Казимира, была вполне нелепой – такие, как она, с тайным удовольствием тащат свой крест, упиваясь жалостью и сочувствием окружающих. Я почувствовал привычное раздражение, но выхода, увы, не было.

Она вошла, подставила мне щеку для поцелуя, мельком заглянула в зеркало и поправила волосы. Сказала снова:

– Нам нужно поговорить…

Я махнул рукой – не то в сторону кухни, не то гостиной, пропуская ее вперед и оставляя выбор за ней. Она направилась на кухню. Осмотрелась и спросила настороженно:

– У тебя кто-то был?

– Да. – Я не стал вдаваться в подробности.

– Понятно, – сказала она печально. Сейчас добавит: «Конечно, у тебя своя жизнь…» Понимай: «А у меня жизни нет…»

Но она промолчала. Сидела на табуретке, смотрела на меня своими чистейшей фарфоровой голубизны глазами, на выпуклом лобике ни морщинки, тонкого рисунка рот строго сжат. Один общий знакомый, художник, сказал однажды, что Лена – акварельная женщина: легкая, изящная, без полутонов – одна розово-голубая чистота красок. За двадцать с лишком лет она нисколько не переменилась – казалось, ее хранили в вате, в коробке, перевязанной золотой ленточкой, и вытаскивали лишь по праздникам.

Молчание повисло облаком. Ангел пролетел, говорила в таких случаях бабушка. Мое раздражение росло, но я уперто молчал.

– Я виновата перед тобой, Артем, – произнесла она наконец, сглотнув, словно сдерживала слезы.

Я дернул плечом.

– Нет-нет! – живо воскликнула она. – Не перебивай. Я несу это всю жизнь. Это – кара. Я очень виновата и не жалуюсь.

«Что за театр?» – подумал я и сказал:

– Лена, ни в чем ты не виновата, успокойся. Мы были молодыми, глупыми… все быльем поросло. Хочешь кофе?

– Ты меня ненавидишь! – В голосе слезы, нос порозовел – не покраснел, а порозовел, что даже красиво. Лена не просто акварельная женщина, она эстетически-акварельная женщина. Комильфо. Прекрасная хозяйка, вышколившая не одну прислугу – несмотря на хрупкость и акварельность: идеальный порядок в доме, белая льняная скатерть и такие же салфетки к обеду, дворцовая посуда, фамильное серебро и обязательно букет в богатой вазе посередине стола – увидела в каком-то гламурном журнале. Казимир злится – не видно сидящего напротив, – уносит вазу, грозится разбить. Ему сервировка по фигу, ему со своими мастеровыми приходилось перехватывать на скорую руку и на газете.

– Лена, – начал я твердо. – Давай не будем… начинать. У всех проблемы. Я знаю, Казимир бывает невыносим, но не забывай, как он вкалывает…

– А я, по-твоему, ничего не делаю! – перебила она звенящим скорой обидой голосом.

Я смотрел на нее и думал уже в который раз, что должен быть благодарен Казимиру. Братишка неосторожно подставился и… вот. Привык тянуть ручонки к игрушкам старшего брата – нервный, завистливый, ревнивый, чуть что, сразу в рев, и вслед немедленно реакция старших: «Артем, не обижай брата, отдай, ты же старше!» Причем удивительно – других соперников у него не было! Только старший брат. С детства он хотел первенства – и, как правило, добивался его. Сначала истериками, позже, в школе и потом в институте – лестью, обаянием, живостью, трепом, клоунадой. Его вечной страстью, хобби, навязчивой идеей было первенство – и тут он шел напролом.

Старая история… Действительно старая. Забытая и пережитая. Я высмотрел Лену на первом курсе – тонкая, неуверенная в себе, растерянная девочка из предместья, она была так не похожа на бойких девчонок из нашей компании. Я же был на четвертом – взрослый, снисходительный молодой человек, без пяти минут финансист, меня уже пригласили работать в приличный банк, и будущее мое было вполне предопределено. Я присматривался к ней, мне нравились ее старомодность, понятия о приличиях, даже язык – без сленговых ненормативных словечек – был старомоден и тоже приличен. В ней была та основательность, которую серьезный и понимающий человек ищет в жене. Но не только это, конечно. Она была беззащитной… Лиска тоже была беззащитной, но по-другому – она не подозревала о своей беззащитности. А Лена, как вьюнок, искала опоры – неосознанно и ненамеренно, скорее всего. Такие, как она, всегда зависимы. Мне хотелось защитить ее, она трогала меня своей… цветочной хрупкостью, я боялся причинить ей боль, обидеть. И поцеловались мы только через две недели, а не в тот вечер, когда я впервые позвал ее в кино.

Казимир пропустил начало романа – его курс вкалывал на картошке. Разобравшись, что к чему, по приезде, он стал отпускать ядовитые замечания по поводу вечных девственниц из предместья и бледных немочей. Я, взбешенный, закатил ему оплеуху. Мы подрались. Нас разняли. Казимир, размазывая кровь по лицу, смотрел на меня с ненавистью. Я жалел, что не сдержался.

Короче, он отбил ее у меня. Я помню свою растерянность, я ничего не понимал – она вдруг стала сторониться меня, избегать, отказываться от встреч, прятала глаза. Я сходил с ума, пытался выяснить отношения, требовал, просил, однажды заплакал. Да, да, было и такое! Следил за ней, но Казимир был осторожен как дьявол. По ночам я метался на раскаленных простынях… Ни с одной женщиной ни до, ни после я не испытывал того, что испытывал с Леной. Близость с ней была как ожог. Я подыхал от ревности, но отказывался верить, что у нее кто-то есть – это не укладывалось в моей бедной голове. Раскрыла мне глаза моя однокурсница, заметив как-то, что мы по-братски делим одну… Она залепила неприличное словцо, и я будто прозрел. Вспомнилась торжествующая физиономия брата, то, что он вовсе не дулся за расквашенный нос, его кривая ухмылка заговорщика при взгляде на меня, и самое главное – он больше не отпускал шуточки насчет телок из предместья.

Я бросился к Казимиру – и он, раздувая ноздри, вмазал мне с садистским удовольствием, что они с Леной… «Они с Леной»! Я озверел. Мы снова подрались, что было ему только на руку. Я оказался невменяемым и неуравновешенным типом, чуть не психопатом, от которого нужно держаться подальше.

На их свадьбу я, разумеется, не пошел. Перевелся на вечерний, стал работать. Взял ссуду и купил скромную однокомнатную квартиру – в родительской мне места не было. И расстался с Казимиром на годы. Мама переживала и пыталась нас мирить, отец не вмешивался – понимал меня и жалел, я всегда был его любимцем. А однажды сказал: «Поверь, сынок, когда-нибудь ты будешь ему благодарен!»

Понял я это, когда отца не стало. И сейчас, глядя на сидящую передо мной женщину, которая ничего, кроме скуки и раздражения, во мне не вызывала, я в который уже раз вспомнил его слова.

Казимир делал ненастойчивые попытки восстановить отношения, но я был тверд. Я больше не хотел этого шалуна в своей жизни. Дорожки наши разошлись надолго. Мы встречались в доме родителей на семейных праздниках, я познакомил их с Алиской. Казимир даже однажды жил у меня с неделю, устав от семейной жизни, на которую, впрочем, никогда не жаловался. Сказал лишь, что она его достала. Лена держалась по-дружески. Сказала, что Алиса очень мила. Иногда она мне звонила – узнать, как жизнь. Старая подруга…

Когда умерла Алиса, брат ввалился ко мне пьяный, едва держась на ногах, с литровой бутылкой водки, и сказал, глядя на меня своими круглыми глазами маленького Казимира:

– Прости, брат! Ну, сволочь я, согласен! Подонок! Хочешь, дай мне в морду! На, бей! – Он подставил лицо, и я дал ему щелбан в лоб, как когда-то в детстве, после чего он с ревом бежал жаловаться маме. – Еще! – потребовал он.

Я сгреб его за ворот куртки, потащил на кухню. Он со стуком поставил на стол бутылку, упал на табурет.

Я был рад ему. История та уже давно выветрилась и забылась. Я был полон новой боли, и мне очень кстати пришлось его плечо. Мы надрались тогда, как пацаны-малолетки. Я глушил боль, глотая стакан за стаканом, и был благодарен Казимиру. Он, обнимая меня и похлопывая по спине, повторял:

– Ну, чего ты, братуха, все об… ораз… – Он никак не мог выговорить слово, а я все не мог понять, что он пытается сказать. Ему наконец удалось произнести раздельно, по складам: – … Об-р-ра-зуется! Все еще будет… вот увидишь… чесс… слово!

Я заливал в себя водку, чувствуя его теплую руку на спине, слушая вполуха его бормотание, и меня, кажется, стало отпускать. Разжался жесткий кулак внутри, разверзлась пустота, и резко защипало в глазах. Утробные, какие-то животные, страшные звуки исторглись из моей гортани.

– Поплачь, поплачь… – бубнил Казимир, наливая новый стакан. – Сейчас полегчает… бывает, жизнь… она, брат… такая! Давай, не стесняйся… ты крутой, я знаю, я против тебя говно… всегда был… ты… я тобой всегда восхищался… ты пра-а-а-иль-ный, а я – ш-шелупонь! Засранец! Против тебя… Если бы ты только знал, Артюша, как я тебя люблю!

Удивительно, мы сдружились после того случая. Нас потянуло друг к другу как магнитом. Мы словно поняли, что ближе и роднее у нас никого нет. Все, что нас разъединяло, казалось, ушло с возрастом.

Назвать удачной семейную жизнь брата не повернулся бы язык. Ему, желчному, раздражительному, острому на язык, нужна другая женщина – соперница, лидер, амазонка, с которой можно было бы со страстью скандалить и бросаться посудой. А Лена вечная жертва, тонкослезка, с ней неинтересно и скучно.

– Аж скулы сводит, – пожаловался он однажды. – Дурак, что ее отбил! Надо было жениться на Светке, с такой не соскучишься!

Училась у них на курсе забубенная оторва по имени Светка, с которой у него что-то было. Надо, не надо… Кто может сказать, что надо и чего не надо? Один писатель, язва и остроумец, заметил, что мы, подводя итоги, никогда не жалеем о том, что сделали, а только о том, чего сделать не успели.

Казимир брал у меня ключ от квартиры и приводил сюда своих женщин. Я, чертыхаясь, мыл посуду после их романтического ужина и стаскивал в стирку постельное белье, обещая себе, что – все! Хватит! Баста! Но Казимир просил, и я не мог отказать, стоило ему сказать, что его достала семейная жизнь, что он завидует моей свободе… А однажды он повторил слова отца: «Ты должен быть мне благодарен» – и не понял, почему я рассмеялся.

А потом как-то так получилось, что Лена стала жаловаться мне на Казимира. Брат пользовался моей квартирой для тайных свиданий, она рыдала мне в жилетку. В итоге оба осточертевали мне настолько, что я переставал отвечать на их телефонные звонки. Тогда под предлогом обеспокоенности за мои здоровье, судьбу и быт они начинали искать встреч, чтобы проявить братско-сестринскую заботу, все возвращалось на круги своя и катилось дальше по наезженной колее. Они оба буквально сели мне на голову.

Иногда Лена приглашала меня в «Белую сову» пообщаться. На кофе. После знакомства с Алисой ей захотелось поговорить на тему моего будущего.

– Ты не обижайся, – сказала она, глядя на меня кукольными глазами небесной голубизны, – эта девочка… она очень милая, но слишком проста для тебя. Ты… – Она окинула меня оценивающим взглядом. – Ты – респектабельный, солидный, а она… простушка.

Я едва не рассмеялся – она забыла, какой сама была в возрасте Алисы! И почувствовал досаду: Алиска – трудяга, а эта… домохозяйка, но считает, что имеет право по-родственному попенять и открыть мне глаза. Черт бы вас всех подрал!

– Неужели у тебя это серьезно? – спросила Лена.

– Пора остепеняться, заводить семью, – ответил я дурашливо. – Ты-то сбежала, бросила меня…

– Нет дня, когда я бы об этом не жалела, – призналась она, и кончики губ поползли вниз, превращая идеальные черты в гротеск.

– Да ладно! – отмахнулся я, чувствуя нарастающую досаду от никчемного разговора. – Рассказывай!

– Ты ничего не знаешь…

Тут, к счастью, зазвонил мой мобильный. Я срочно понадобился на работе, без меня там было просто не выжить. Я с облегчением извинился, прикоснулся к Лениной щеке, на миг ощутив приторный запах ее духов, и ушел.

А когда случилось… это, она пришла ко мне, принесла какие-то кастрюли, стала насильно кормить, расплакалась. Обняла меня, застыв на долгую минуту, обдавая запахом знакомых духов. Позже я понял, что стоило мне захотеть…

– Что стряслось? – спросил я деловито, косясь на настенные часы. – Опять драма?

– Я давно хотела тебе сказать… Я очень виновата перед тобой.

– Лена, о чем ты! Я тебя давно простил, успокойся.

– Артем, я… даже не знаю…

– Да в чем дело? – не выдержал я. – Что-то с Костиком?

– Нет! То есть… да. Ты знаешь, как он тебя любит! Артем, я давно собиралась тебе сказать… – Она замолчала, сцепила руки на столе, взгляд – затравленный, голос – испуганный, какой-то дребезжащий, и после паузы выстрелила: – Артем, Костик – твой сын!

– Что? – не понял я. – Костик…

– Костик – твой сын! – повторила она отчаянно.

– Как… мой? – по-дурацки спросил я. – А… Казимир знает?

– Знает. Всегда знал, еще тогда. Он заявил, что ты на мне не женишься, тебе не нужны дети, что для тебя главное карьера!

– И ты мне ничего не сказала?!

– Я боялась! – выкрикнула она. – Я была глупая испуганная девочка, ты стал у меня первым, я ничего не понимала в жизни! Казимир… он мне проходу не давал! Он дарил мне цветы, он меня… носил на руках, все время говорил, что любит, а ты… ни разу не сказал, что любишь! Ни разу! – Она наконец дала волю слезам.

Я был ошеломлен, выбит из седла, умерщвлен и погребен заживо.

– Поэтому он цепляется к Косте… издевается… – всхлипывала Лена. – Не может простить.

– А Костя знает?

– Нет! Конечно, нет! Я ждала, когда он подрастет… Артем, что нам делать?

– Что нам делать? – повторил я по-дурацки.

– Костик бросил институт. Казимир не позволит, он… он… ты же его знаешь! Поговори с ним! Я не знаю, что делать, я боюсь!

– И я не знаю. Ты извини, Лена, я должен подумать.

– Может, Костик пока поживет у тебя?

– Нужно все обсудить, – повторил я тупо. – Я поговорю с Казимиром.

– Спасибо. – Она робко дотронулась до моей руки. – Прости меня, Артем. Ты знаешь, я так тебя любила… все могло быть иначе. Казимир страшно ревновал, он тебя ко всем ревновал, даже к Алисе…

– К Алисе? – Сознание выхватило ее последние слова. – Откуда ты… Почему к Алисе?

– Он напивался и говорил… всякие гадости. Понимаешь, он постоянно считал тебя соперником, завидовал, ревновал, злился…

– При чем тут Алиса?

– Его тянуло ко всем твоим женщинам. Ты извини, что я вспомнила вдруг. А подружились вы, когда ты остался один. Помнишь? Ему удобно, когда ты один, понимаешь? Когда у тебя ничего нет – ни семьи, ни сына! Он не переживет, если узнает, что я рассказала про Костика… Он страшный человек, Артем.

– Лена, у меня встреча, – оборвал я ее, желая одного – чтобы она наконец ушла. – Я должен идти.

– Я понимаю, – заторопилась она, поднимаясь. – Обещай, что подумаешь, ладно? Может, возьмешь Костю к себе в банк?

Она смотрела на меня умоляюще. Я кивнул.

Оставшись один, я достал из холодильника бутылку водки – универсальное лекарство от всех душевных хворей. Налил. Выпил залпом. Я ей поверил. Мне и в голову не пришло, что она могла меня обмануть. Такими вещами не шутят. Костик – мой сын, я всегда чувствовал притяжение к нему… вот, оказывается, в чем дело. Какая нелепость, идиотизм, выверт судьбы! Не вмешайся тогда Казимир, у меня был бы сын, взрослый уже, выросший на моих глазах… Я снова выпил.

Звонок в дверь застал меня врасплох. Я попытался встать с табуретки, но центростремительная сила бросила меня обратно. А звонок все заливался райской птицей. Хватаясь за стены, я поплелся в прихожую, угрюмо соображая, кого это принесло на ночь глядя. На пороге как гений чистой красоты стояла актриса Ананко, о которой я начисто забыл. Немая сцена.

– У-у-у, – протянула она, присмотревшись ко мне. Таким тоном обращаются к детишкам и делают при этом козу. – Какие мы славные! Какие мы теплые! По какому поводу бал?

Я стоял столбом, молчал.

– Можно пройти? – спросила она деловито. – Или так и будем стоять?

Глава 8

Колдун

Человек – животное стадное. Ему нужно участие, локоть, плечо, слушатель. Рената не только говорила, она, как оказалось, умела слушать. Она сидела напротив меня, подперев голову рукой. Ритмично покачивала носком туфли. А я говорил. Я рассказал ей об Алисе и Колдуне. Она слегка кивнула, словно отвечая своим мыслям, а возможно, собиралась сказать: «Я сразу поняла, что вы его знаете! Я слышала об этой истории, город тогда просто гудел!»

…Помню, тогда я посоветовал Лиске:

– Не трогай его, не связывайся. Он опасный человек и, как мне кажется, бессовестный. Манипулятор.

– Боишься, что он превратит меня в мышь? – спросила она.

– Боюсь! Что я буду с тобой тогда делать?

– Посадишь в коробочку и будешь кормить сыром!

– Разве что. А не будешь слушаться, отдам в живой уголок.

– Ты его боишься? – спросила она, всматриваясь в меня. Иногда она поражала меня своей проницательностью, что было странно в ее нежном возрасте и при полнейшем отсутствии жизненного опыта.

– Боюсь? – высокомерно удивился я. – Я допускаю, что существуют способы воздействовать на психику, внушить человеку… разные вещи, заставить его видеть то, чего нет, и считаю это насилием. Твой Колдун – патологическая личность, и вызывает… ну, скажем, опасение – никогда не знаешь, что он выкинет. Хотя я в это все не очень верю.

– Я не верю, но на базаре одна тетка рассказывала! – перебила она меня нахально.

– Вот именно! – хмыкнул я. – Ты все поняла?

– Ага. На всякий случай. А что Лешка Добродеев говорит?

– Лешка Добродеев собирался писать о нем статью, но заглох. Подкинул его тебе, решил не связываться.

– Думаешь, он испугался?

– Спроси сама.

– Спрашивала. Но ты же знаешь его, он все время врет. Сказал, нет времени, совсем замотался и устал до чертиков.

– А ты и рада. Лешка не дурак, раз самоустранился.

– А я и рада, – повторила она.

– Алиса! – сказал я строго.

– Да поняла, поняла! – Она махнула рукой – отстань, мол! – А жаль, такой материал пропадает. Может, передумаешь, а?

Я не допускал мысли, что она ослушается. Со скрипом, воплями и недовольными гримасами она все-таки признавала меня за старшего и повиновалась. Но я не должен был терять бдительность. А я ее потерял. Лиска пробилась на сеанс к Колдуну – уж очень велик был соблазн. Я помнил ее каменную задумчивость в тот вечер, когда это, как оказалось, произошло в первый раз. Мне и в голову не пришло связать ее настроение с экстрасенсом. Мне она, разумеется, и словом ни о чем не обмолвилась. Несмотря на ее открытость, болтливость и птичью бесцеремонность, были, оказывается, вещи, о которых она мне не говорила.

Потом я часто думал, что не следовало ничего ей запрещать – тогда она делилась бы со мной и я был бы в курсе. Но я ничего не понял. А потом уже было поздно. Я был занят с утра до вечера, банк реконструировался, я вваливался домой только спать. Алиса же, как старательная ученица, ходила на сеансы Колдуна. Не знаю, что он им внушал и что они там делали. Его «ученики» на допросах показали, что говорили они о душе, мотивации поступков человека, предчувствиях, интуиции и подобной ерунде. И ни один не заикнулся о видениях, депрессии после «занятий», ни о чем паранормальном и сверхъестественном. Они как верные псы защищали своего гуру.

После одного из занятий, двадцать седьмого августа, Алиса выбросилась с балкона моей квартиры на одиннадцатом этаже. Когда ее привезли в больницу, она была еще жива. Я примчался туда и успел за минуту-другую до того, как она умерла. Я держал ее за руку…

Все, что завертелось вокруг меня после смерти Алисы: допросы, подозрения, копание в нашей жизни, истеричное любопытство толпы, – казалось кошмаром. Вместо того чтобы остаться одному, я должен был отвечать на их вопросы. Я не мог поверить, что моя Алиса, вприпрыжку радостно бегущая по жизни, покончила жизнь самоубийством! Я рассказал следователю о своем опыте с Колдуном, о своих видениях, депрессии и тоске впоследствии, призывал в свидетели Лешку Добродеева. Следователь смотрел на меня странно и расспрашивал о наших отношениях с Лисой – о ссорах, разногласиях, возможно, ревности. Ревности? К кому? С трудом я понял, что одной из версий гибели Алисы является моя ревность! Якобы она увлеклась экстрасенсом и… я убил Алису? Это было сумасшествие! Я, раздавленный и уничтоженный, должен был вспоминать, раскладывать по минутам, снова и снова прокручивать тот день. Они удовлетворились моим алиби. До девяти я был на работе, потом сидел в «Белой сове», ждал, каждую минуту набирая ее номер. А она в это время… Это случилось в девять двадцать три, как показали свидетели – подростки и старухи, сидевшие во дворе. Никто не видел, когда она пришла домой. Сеанс у Колдуна закончился в восемь тридцать, и Алиса ушла первой, как показали «ученики», причем, кажется, спешила. И вместо того чтобы отправиться в «Белую сову», пошла домой. Я сидел в «Сове» и ждал, а она в это время стояла на балконе и смотрела вниз. Прикидывала, как… Потом наклонилась или перелезла через перила и… и…

Я явственно видел, как она проделывает это, и думал: если бы я почувствовал и примчался домой, я бы успел… Успел! Я терзал себя этой мыслью до одурения. Если бы… Если бы! Но я ничего не чувствовал, кроме досады – она снова опаздывала! Лиска всегда опаздывала, а я был голоден как волк. Беспокоиться я стал, прождав час. Опоздать на час – такого Алиса себе еще не позволяла. И выключенный телефон… Когда он наконец забормотал дурашливым голоском: «Это я! Это я! Угадай, кто! Угадай! Не угада-а-ал…» – позывные Алисы, я испытал мгновенное облегчение и заорал: «Алиска, ну где тебя носит, чучело?» Но это оказалась не Алиса. Звонил по ее мобильнику какой-то старший лейтенант Шевченко…

Они не настаивали на своем – мол, проходная версия, несерьезная. Мысль, что я ревновал, что у Алисы и этого шарлатана был роман, казалась мне вполне нелепой, о чем я и заявил следователю. Он, загадочно прищурившись, рассматривал меня долгую минуту, и я вдруг вспомнил поговорку о том, что муж узнает обо всем последним. Как я узнал уже потом, их видели вместе. Кто, где, когда? Этого я не выяснил. В день убийства у Колдуна собирался очередной шабаш. А кроме того, возник вопрос: где она была почти час после окончания сеанса и до момента самоубийства? И с кем…

Я готов был убить следователя. Но что следователь? При чем тут он? Его дело отрабатывать версии, даже самые нелепые. И я пошел разбираться к Колдуну. Он был дома, его даже не арестовали. Я помню, как он открыл дверь, всмотрелся в мое лицо. Женщины находили его красивым. Не знаю, мне он был омерзителен. Возможно, к моему восприятию этого человека действительно примешивалась ревность. Синевато-белая кожа, жесткая черная с сединой щетина, глубокие морщины от углов рта – вполне тошнотворен! Волна ненависти захлестнула меня, и я схватил его за грудки. Он отступил назад и втащил меня внутрь. Я заметил настороженный взгляд, которым он скользнул по сторонам, опасаясь, видимо, что я не один.

– Что вам нужно? – спросил он, когда мы стояли в коридоре.

– Убью! – заревел я, бросаясь на него.

Дальше последовал провал в памяти. Черная дыра. Очнулся я на диване. Он сидел в кресле напротив и смотрел на меня. Весь в черном, со своей кадыкастой шеей в широком вороте свитера. С напряженным взглядом глаз цвета застывшей смолы. Я попытался подняться, но не смог пошевелить и пальцем. Мгновенный ужас пронзил меня – мне показалось, я парализован.

– Что вам нужно? – повторил Колдун. Выглядел он неважно – ввалившиеся глаза, запекшиеся губы. Выговаривая слова, он с усилием дергал кадыком, словно глотал. Длинные бледные кисти рук неподвижно лежали на коленях. Бросились в глаза его тщательно отполированные ногти.

– Вы меня помните? – выговорил я хрипло.

– Помню.

– А ее вы тоже помните?

– Алису?

– Вы убили ее!

Он усмехнулся и не торопился отвечать. Все смотрел, а мне казалось, что на меня уставился гад.

– Вы ведь сами не верите в то, что сказали, – произнес он наконец. – Я не причинял ей вреда.

Он называет это «причинить вред»?

– Но почему? – выдохнул я.

Он пожал плечами.

– Ведь должна быть причина? – настаивал я. – Пока она не ходила на ваши дурацкие сессии…

– Иногда причина скрыта. Или в другом человеке.

– В каком человеке? – закричал я. – Какой другой человек? Что вы несете?

Он молча смотрел на меня, в его глазах скользило что-то… сожаление, боль?

– У вас что-то было? – вырвалось у меня. Я не хотел об этом, но не удержался. Человек – животное не только стадное, но и подозрительное.

– Нет. – Он, похоже, не удивился.

– Не было причины, – сказал я с ненавистью. – Никакой причины, кроме…

– Значит, была.

– Какая?

– Не знаю. – Он отвечал короткими незаконченными фразами, что заставляло меня кипеть от ненависти. Подсознательно я ожидал, что он будет оправдываться.

– Она… любила вас? – Фраза далась мне с трудом.

Он снова пожал плечами и не ответил.

– А вы? – Меня корчило от боли и ревности.

– У нее была чистая душа, – выговорил он не сразу. – Да, я любил ее, но как человека, а не как женщину. Такие души – большая редкость, не от нашего мира. Она понимала всех и не судила. Понимание – редкий дар, благодать. Вокруг нее был свет. А где свет, там и мрак… – Он говорил монотонно, не глядя на меня, напрочь забыв обо мне, словно отвечая самому себе.

– Что ты несешь, мразь! – закричал я, снова пытаясь встать. – Какой мрак?

Он страшно уставился на меня, и я снова провалился в небытие. Очнулся уже вечером на скамейке в парке. Голова раскалывалась, неузнаваемый мир вокруг покачивался. Не помню, как я добрался до дому. Больше мы с ним не встречались. Казимир, который не отходил от меня в те дни, рассказал, что Колдун уехал. Дело было закрыто, и он свалил. Дьявол расправил крылья и улетел, а я даже не смог набить ему морду.

Неужели существует тайная власть этого человека над другими? Город роился слухами, о чем я узнал позже. Говорили, что у Алисы и экстрасенса завязался роман, что она безумно влюбилась в него, была сама не своя, не пропускала ни одного сеанса, а он перестал отвечать ей взаимностью, вот она и… И так далее.

А я сходил с ума, пытаясь понять почему. О чем она думала, стоя там… Помнила ли, что есть я? Что я жду ее в эту самую минуту? Наверное, помнила, раз отключила мобильник. Этот отключенный мобильник мучил меня безмерно, хотя, казалось бы, какая разница? Она отключилась от всех, не желая, чтобы ей помешали! Это говорило о последовательности и твердости задуманного: она не хотела, чтобы ей помешали! Пришла домой после встречи с Колдуном, отключила мобильный, вышла на балкон и… Что произошло в тот день? Что ее заставило?

И ведь не было ничего, что говорило бы о подобном намерении – ни депрессии, ни каменной задумчивости, ни дурного настроения накануне. Ничего! Все как всегда. Утром она дурачилась, визжала, бросала в меня подушкой – был у нас такой утренний ритуал: я стаскивал ее с кровати, она отбивалась и дрыгала ногами, как лягушка. Притворяться, как оказалось, она умела мастерски – посещая сеансы этого шарлатана, ни словом себя не выдала. «Почему» стало моей навязчивой идеей. «Почему» и «если бы». Если бы я не запретил, если бы разрешил, если бы подумал хорошенько, если бы, если бы… Почему, Господи?

Казимир занялся продажей моей квартиры, покупкой новой – оставаться в прежней я больше не мог. Ходил неприкаянно, всюду натыкаясь на Алисины вещи: джинсы, маечки, книги, ноутбук, каких-то стеклянных и плюшевых зверушек, всякие мелочи, вроде щетки для волос, пластмассовых заколок, серебряных колечек и цепочек, ключей с большеголовым медвежонком-брелком. Она была растеряха, вечно все роняла и теряла и чувствовала себя в бедламе как рыба в воде, в отличие от меня – педанта и зануды. Одежда все еще хранила ее запах, я зарывался в нее лицом…

Переехать к Казимиру или к маме я наотрез отказался.

…Не помню, что еще я рассказал актрисе Ананко, незнакомому, по сути, человеку, почему разоткровенничался, почему вдруг вспомнил все. Из-за водки? Признаний Лены? Ее слов… о Казимире, которые резанули меня? Или появление в городе Колдуна, который посмел вернуться, вышибло меня из привычной колеи? Оказывается, ничего не забыто – боль, загнанная глубоко внутрь, никуда не делась, она все еще со мной, подернутая тонким пеплом времени. И достаточно слова, жеста, звука имени, чтобы она вырвалась вулканом, раздирая кожу, нервы, кости.

…Проснулся я в собственной постели. За окном серел рассвет. В квартире стояла глубокая сонная тишина. Я скосил глаза, почувствовал резкую боль в затылке, и жаркая волна вдруг окатила меня – рядом со мной лежала женщина, которую я вначале не узнал. Я осторожно протянул руку, потрогал роскошные темно-каштановые кудри. Она действительно была – живая, во плоти. Актриса Ананко. Рената. Она открыла глаза, улыбнулась. Мы долгую минуту смотрели друг на друга, а потом она погладила меня по лицу. Провела пальцем по губам…

…Если мужчина лечит водкой, то женщина – поцелуями. Актриса Ананко не касалась моих вчерашних откровений и не пыталась утешать пошлыми фразами. Молчала, за что я был ей благодарен. Я чувствовал неловкость за вчерашнее размазанное состояние.

Она гладила мое лицо губами и щекотала пышной гривой, проводила пальчиками по груди, прижималась бедром – ласковая и легкая. И когда я потащил ее к себе, сдавил и притиснул, впиваясь в смеющийся рот, она вобрала меня так же легко и ласково, будто танцевала…

…Я лежа наблюдал, как она одевается. Не знаю, какова она на сцене, но в моей спальне она развернула передо мной целое действо. Она не стеснялась своей наготы, и я жадно рассматривал ее. Она была хороша! Прекрасно сложена, подвижна, гибка – она натягивала на себя свои кружевные тряпочки и при этом поглядывала лукаво. Кончилось тем, что я вскочил, сгреб ее в охапку и… Она уворачивалась и хохотала, крича, что ей надо на репетицию, а я молча, нетерпеливо освобождал ее от лишних оболочек, дергая пуговицы и застежки…

Я заставил ее выпить кофе. В прихожей мы снова поцеловались, и я с трудом ее выпустил. Она вытащила из сумочки конверт:

– Билеты для мамочки! На завтра. Передай ей привет и спасибо за Павлика!

Павлик! Ее уже не было, а я все еще стоял с разинутым ртом. Павлик у мамы? Ловкость и стремительность, с которой актриса Ананко завязывала дружбу с мужчинами и женщинами, была невероятна. Хотя что же тут удивительного? Она проводит ночь со мной, а моя мама присматривает за ее ребенком – все правильно, дело семейное! А куда же его еще девать? Попросить подругу? Пойдут сплетни.

«Ловка!» – с невольным восхищением думал я, и чувство, что меня обкладывают флажками как волка, уже брезжило внутри, хотя это нелепо – мы же современные люди и надо смотреть на вещи проще…

Глава 9

Бездна

Около десяти утра позвонила Лена. Говорила взволнованно, нервно, срываясь на крик. Мне показалось, что она плачет:

– Артем! Ты извини меня за вчерашнее… Я бог знает чего наговорила! Ничего не надо, слышишь? Не говори пока с Казимиром! Ты меня понял? Не нужно!

– Лена! Что случилось? – пытался я ее перебить, но она меня не слышала.

– Пожалуйста, Артем, я тебя очень прошу! Пожалуйста!

– Но… почему?

– Я тебе потом объясню. Пообещай, что ничего ему не скажешь! Поклянись!

Что за истерика?

– Лена, не говори глупости! Что произошло?

– Ничего! Костик возвращается в институт и… в общем, ничего не нужно. Мы с тобой еще поговорим. Извини, я спешу! – И сразу же короткие сигналы отбоя.

– Истеричка! – буркнул я, чувствуя облегчение оттого, что не нужно ничего решать немедленно.

Вчера я поверил ей безоговорочно, сегодня засомневался. О таких вещах не врут – это я понимал, но что-то мешало, червоточина какая-то, нежелание поверить, что они решили все без меня, что Казимир посмел промолчать. Это ведь совсем не то, что отбить невесту, это гораздо хуже… Легче думать, что она соврала… с какой-то целью. Какой? Вернуться ко мне и создать новую прекрасную семью с готовым ребенком, как в кино? Во всех этих пошлых сериалах? Мог ли подобный план созреть в ее недалекой и глупой голове? Не знаю! Мы не знаем, на что способны сами и как далеко можем зайти в поисках выхода. Лена не из тех, кто уходит в никуда. Такие, как она, уходят к кому-то, кто обеспечит им привычный комфорт и положение. Похоже, семейная жизнь моего брата исчерпала себя, и теперь самое время оглянуться в поисках запасного аэродрома. Она кинула пробный камень, сделала первый шаг – выбросила ложноножку, как амеба, и тут же втянула ее обратно – попросила не вмешиваться. Если я начну разбираться с Казимиром, получится скандал, дойдет до развода, и куда ей, бедной, деваться? Она в минуту слабости призналась, потом опомнилась, попросила все забыть, и если бы я не внял, она, безмужняя, оказалась бы с ребенком на улице.

Такие или примерно такие мысли проносились у меня в голове, я верил и не верил ей и не знал, что делать дальше. Главное, не рубить сплеча. Вряд ли это план и заранее обдуманное намерение, у Лены интеллект бабочки – кухня, шмотки, косметичка, сплетни, не потянет она на план. И тут же пришли на память ее слова о Казимире, в которых мне сейчас чудился намек. На что? Ему нравилась Алиса? Я попытался вспомнить, что он говорил об Алисе, когда я впервые привел ее в дом родителей, и не смог. Казимир, никогда не упускавший случая высмеять меня и потоптаться по моему хребту, был тогда удивительно сдержан – он не сказал о ней ни слова! Лена выразила снисходительное одобрение, на другой день позвала меня пить кофе, чтобы сообщить, что ожидала большего, а Казимир промолчал. Тогда я просто не обратил на это внимания, мне было ни до кого, а сейчас брошенный Леной камешек стронул лавину, и она, набирая скорость, устремилась вниз. Умело брошенный? Или случайно? Случайный умело брошенный камешек!

Хватит! Одиночество и цифры влияют на характер, человек начинает раскладывать все по полочкам и копаться во всем, что попадается под руку, – в себе, в других людях, в мотивах своих и чужих поступков, в словах и жестах, выискивая тайные намерения, погружаясь в трясину, из которой не выбраться. Он додумывается до чудовищных вещей, никому не верит, всех подозревает и в итоге сходит с ума. Запирается на замок, отключает телефон и задергивает шторы.

Примерно так описал мое будущее Казимир, стараясь вытащить меня из трясины после смерти Алисы. Есть вещи, внушал он, которые навсегда останутся закрытыми. Переступи и иди дальше. Ты все равно никогда не узнаешь – почему. Почему она это сделала. Помрачение нашло. Оставь, не ищи причину, не сходи с ума. Колдун? Возможно. Ненамеренно. Не верю, что намеренно. Ведь она убила себя не сразу, что было бы понятно, а лишь после пятого сеанса… ты понимаешь, что я хочу сказать? Она успела адаптироваться. Их видели вместе? Кажется, видели. Это не доказано, во-первых. Во-вторых, ни о чем не говорит. Случайно встретились на улице. Оставь. Давай лучше выпьем! За упокой. Алиса. Лиска…

«Ему нужно, чтобы у тебя ничего не было», – сказала Лена. Она облекла в слова то, о чем я всегда догадывался. Что там догадывался – знал! Проклятая ревность Казимира всегда толкала его на слова и поступки. Всегда – до смерти Алисы. Мы подружились после ее смерти… Нечего стало делить? Я был уничтожен, размазан, лишился всего, и он мог позволить себе роскошь впервые в жизни признаться, что он ничтожество, пустое место, что он всю жизнь завидовал мне… Я перестал быть соперником, брат сбросил меня со счетов и почувствовал себя неизмеримо выше – уничижаясь, возвышался. Он по-своему любил меня, но любил жалкого и слабого. Я всегда это понимал, просто не хотел додумывать до конца и облекать чувство в слова. Любовь редко бывает однозначной. Часто это гремучая смесь из преданности, ненависти, духа соперничества, мгновенных вспышек бешенства и желания. В отношениях любящих достаточно антагонизма, потому что человек – хищник, рвущийся довлеть.

Как писала Алиска в одной своей заумной псевдофилософской статье, которую я с удовольствием смаковал вслух, а она пыталась выдрать листки у меня из рук и орала при этом, что ненавидит меня: «Мир – это шумный базар, где идет вечная купля-продажа, торг, уступки, обмен: ты – мне, я – тебе, полный жадности, злобы, зависти и страсти. Людские отношения – тот же товар, есть деньги – покупай, нет – отойди. Если ты готов платить за любовь страхом потерять, болью, ревностью…»

– Глупостью, – подсказал я.

– Сам такой, – надулась она. – А что, разве это не правда? Базар!

– Ага! – согласился я, радостно хрюкнув. – Барахолка. Отойди, не мешай читать… опус! Кстати, а как будет женский род от «философ»? Философиня? Философка? И потом – а как же любовь? – спросил я с придыханием. – Святое, прекрасное, настоящее…

Закончить я не успел – Алиска бросилась на меня пантерой и вырвала злосчастные листки, я обнял ее, гневно вопящую, прижал к себе, вдыхая родной запах…

Любил ли я ее? Не знаю… Жалел – однозначно. Баловал, задаривая одеждой, которую она не носила – вкусы у нас были слишком разные. Она безмерно меня трогала – деловитостью, которая казалась мне смешной, наивностью, верой в человечество, победу добра и разума над злом, умением увидеть мир верх тормашками и вытаскивать глубинный смысл из всего, а если его нет, то и присочинить. Хотя, возможно, я, скептик и реалист, просто его не замечал. Не давал себе труда заметить, будучи вполне равнодушным и занятым взрослым человеком.

Вот оно! Моя взрослость против ее детства! Ее интереса к жизни, любопытства, щенячьего желания всюду сунуть свой нос. Возможно, я чувствовал себя с ней моложе? Легкомысленнее? Сбрасывал груз лет? Впадал в детство?

Иногда мне казалось, что у нее не два глаза, как у всех людей, а четыре или шесть, и все смотрят в разные стороны. А еще мне казалось, что я начинаю смотреть на мир ее глазами.

Вот это все и держало нас вместе, и, наверное, это и было любовью.

Ох, Лиска, любовь моя…

Она нравилась Казимиру… А он ей? Она никогда не вспоминала о нем. Однажды мы собирались с ней на день рождения Казимира, и Лиска, которая обожала ходить в гости, сказала, что плохо себя чувствует. Она не смотрела мне в глаза, старательно изображала умирающую, не решив окончательно, что болит – то ли голова, то ли живот, то ли вообще ударилась локтем и не может пошевелить рукой в результате паралича. Я приказал ей не валять дурака и через пять минут быть готовой.

И тут вдруг я вспомнил… Открыл нам Казимир, я двинул прямиком на кухню, они замешкались в прихожей. Лена возилась с тарелками, я поцеловал ее, вручил цветы. Она спросила, ты один? Тут появился Казимир, и Лена впилась в него взглядом, и лицо у нее сделалось такое… такое… Кажется, она обрадовалась! Если это не мое досужее воображение – что можно помнить через столько лет? – я бы сказал, что на лице ее появилось выражение злобного торжества. А Казимир был не в духе, буркнул:

– Давайте за стол! Жрать охота!

И Лиска, обычно оживленная, сидела тихо, как мышь под веником, не поднимая глаз. Лена радостно щебетала. По заведенной ею семейной традиции она и Казимир сидели на разных концах длинного стола, и букет белых лилий с одуряющим запахом стоял в вазе на месте, в центре. После стакана водки Казимир с ненавистью схватил букет и запустил им в стену. Ваза опрокинулась, вода залила скатерть. Женщины вскрикнули. Я сгреб буяна и потащил в ванную, где сунул головой под холодную воду. Он вырывался и запускал словеса, которых набрался у себя на стройке. Потом затих, утерся полотенцем, некоторое время рассматривал себя в зеркале, корча страшные рожи. Потом сказал скучным голосом:

– Если бы ты только знал, Тем, до чего же мне все обрыдло! Это же просто невозможно, до чего! И как подумаю, что это все, финита… спрашивается, на хрен?

Зная неспокойный нрав Казимира, представляя себе, как он сравнивает их обеих – Лену и Алису, не может не сравнивать, как в конце концов протягивает к Лиске руки, потому что не в силах удержаться, да и не собирается – женщина брата никогда не была для него табу, я понимал, что он испытывал. Какого накала достигли его ревность и зависть – я на свободе с Лиской, а он в клетке с Леной! Лиска ничего мне не сказала – постеснялась, пожалела, должно быть…

Мне было невдомек, что мы оба оплакивали Лиску, заливая водкой обоюдное горе…

…В почтовом ящике лежал мятый, криво оторванный кусок оберточной бумаги с просьбой зайти на почту и забрать… что-то. Слово было нечитаемым.

Это оказался маленький жесткий пакет с компакт-диском в прозрачном футляре. Пусто белела этикетка – ни знака, ни слова. Я пожал плечами. Первым побуждением было швырнуть посылку в мусорное ведро, почему-то вспомнился ящик Пандоры из мифологии.

Никогда не читайте анонимок! Друзья не пишут анонимок, а читать написанное врагами – себе дороже.

Это был фильм, снятый любительской камерой. Не особенно умелый, с дрожащим, дерганым изображением, но оттого не менее достоверный. Скорее наоборот – достоверный именно в силу безыскусности. Лиска смотрела на меня с экрана – живая, радостная, в желтой маечке и джинсах. Знакомая серебряная подвеска – монетка-«чешуйка» семнадцатого века… Вот она побежала, смешно подпрыгивая, волосы разбросаны по плечам, размахивает руками – торчат острые локти. Приостановилась было на красный свет, оглянулась по сторонам и тут же рванула через дорогу наперерез машинам. Я невольно усмехнулся – пацанка! Почувствовав боль в глазах, понял, что плачу…

Глава 10

Кто?

Туман. Передо мной дорога,

По ней привычно я бреду.

От будущего я немного,

Точнее – ничего не жду.

Не верю в милосердье Бога,

Не верю, что сгорю в аду.

Георгий Иванов

Оторопь, недоумение, боль… и вопросы, как слепая лошадь по кругу, снова и снова. Кто? Зачем снимал, почему ждал так долго? Семь лет. Долгих, беспощадных… Зачем? Чего он добивается? Кто? Зачем?

Я невольно оглянулся на окна – мне показалось, на меня смотрят. Пустые, темные, как слепые глаза, окна. Всплыло длинное худое лицо Колдуна, уставились, не моргая, впалые угли глаз – я неосознанно связал его появление и фильм… Зачем? Причинить боль? Расковырять, потыкать острым, насыпать соли и перца? Отомстить? За что? Вряд ли… это месть. Он-то должен знать, что я не виноват. Он же все знает… Тогда… что? Чего он хочет? Чего добивается? Зачем вытаскивает это на свет?

А он ли это? Я представил, как он крадется за Лиской, укрываясь в толпе, за деревьями, машинами, сгибаясь в три погибели, ныряя в укрытия… Картинки не получилось – ему здесь не хватало величия и статики. Я не мог вообразить Колдуна суетящимся, вертким, прячущимся, в моем сознании он навсегда отпечатался неподвижно сидящим в старинном кресле, с немигающим змеиным взглядом, с длинными костлявыми пальцами рук, мертво лежащих на столе.

Кто? Кто решился, кто посмел? Снять, выждать семь лет и прислать? Зачем?

На экране полосы, шевеление серой массы, пузырьки газа. В ушах треск и шорох. Я запустил компакт снова. И снова смеющееся лицо Лиски, торопливый шаг, почти бег, тонкие руки, длинные волосы, желтая маечка и голубые джинсы с разноцветными камешками. Живая, смотрит в глаза, губы шевелятся – что-то сказала, она разговаривала сама с собой, вечно бормотала что-то, – засмеялась. Шум толпы. Динамика, движение, полет, дерганые рваные кадры – куски улицы (я узнал ее – Пятницкая), трамваев, деревьев, толпы. Четыре минуты. Всего четыре минуты. И снова пустота. Улетела, исчезла, растворилась в небытии.

Казимир? Нет! Слишком… я пытался найти слово… Слишком тонко! Брат мог дать в морду, выматериться – действовать спонтанно, а здесь другое. Здесь – невнятный замысел, дальнобойный прицел, ускользающий смысл. А с другой стороны, знаю ли я Казимира? Он способен увести невесту, не испытывая угрызений совести, соблазнить чужую подругу – и все втихаря, похлопывая дружески по плечу, заглядывая в глаза и нащупывая под столом коленом колено чужой женщины. Одержимый злобным азартом, вечный соперник – мой брат, маленький капризный Казимир, тянущий пакостные ручонки к вещам старшего брата. Допустим, снять фильм он мог, допустим… Допустим, он так увлекся, что сошел с ума и ходил следом…

Нет! Казимир действовал бы по-другому. У него отработанная схема и отработанные приемы. Цветы, телефонные звонки, перехваты на улице, яд в уши – мелкие гадости обо мне, лепет о большой любви, глаза больной собаки, робкие касания горячих потных рук, напор, приставучесть, если сильно приспичит – слезы в глазах… Это – Казимир. Он хвастался, что ни одна – слышите, ни одна! – не устоит против подобного набора. Скотина. Сукин сын. Я закрыл глаза, испытывая такую ненависть, что, если бы брат был здесь, рядом, я мог бы его… убить… запросто! Фу, глупость! Прекрати, приказал я себе. Неврастеник, психопат… успокойся наконец!

Все в прошлом, у тебя нет ничего из того, что могло бы заинтересовать младшего брата. Ни игрушек, ни женщин. У него тоже жизнь не сахар – работа собачья, в семье чер-те что… Отец сказал когда-то: наступит время, и ты будешь ему благодарен. Наступило. Отец был прав. Каждый раз, глядя на Лену, я испытываю благодарность Казимиру. Будь брат на моем месте, он не преминул бы повторять мне об этом при каждом удобном случае, но я великодушен и радуюсь тайно, в душе. Мне пришло в голову, что Казимир все понимает и злится, но, увы… он сам напросился. Это тот нечастый случай, когда воздалось по заслугам. Мой дед – знаток фольклора не из книжек, а из жизни – однажды сказал, а я не понял по малости лет, но тем не менее запомнил: «В чужую бабу черт меду кладет». И Лена, и Лиска «чужие бабы». Одну он увел у меня, другую пытался увести…

Я закрыл лицо руками. Перестань. Это не он. И точка. Кино не его хобби, да и не стал бы он ворошить это сейчас…

Кто? Лешка Добродеев? Он знал о нашем романе, этот любитель подглядывать в замочные скважины, и вполне мог таскаться следом и снимать… Зачем? Незачем. Вряд ли. Лиска – не прима городского театра. А потом, Лешка – профессионал, а фильм – любительский, снимавший, похоже, держал камеру в руках первый раз.

Кто? Кто-то из бывших друзей Лиски? Из тех, что были до меня? А так ли это важно – кто? Важнее, зачем! Зачем? Чего он добивается?

Короче, я сидел, пил водку и крутил четырехминутный фильм снова и снова. И снова бежала, оттопырив острые локти, Лиска, снова развевались длинные легкие волосы, и каждый раз я видел какую-то новую деталь, маленькую, ускользнувшую прежде. Пластмассовая бабочка в волосах, блестящая серебряная полоска браслета на запястье, светлая прядка, упавшая на глаза, синяк чуть повыше локтя на правой руке… Мне казалось, я помню этот синяк – Лиска полезла под стол за упавшим мобильником, стукнулась, зашипела от боли. Я даже помню, когда это было… летом! За месяц до ее нелепой гибели. Я подул на ее покрасневшую руку, поцеловал, а к вечеру там образовался синяк. У нее вечно были синяки…

Хватит! Пустая бутылка, грохоча, откатилась к стене, лицо горело, веки жгло, ком стоял в горле. И, как результат умствований, мысль о том, что если он сделал один шаг, то сделает и другой. Нужно подождать. Нужно просто подождать…

И еще одна мысль – это же Лиска, черт возьми! Моя Лиска, моя девочка, единственная, та, что до сих пор со мной, оплаканная, незабытая, еще заметен след, еще руки помнят, а я сижу и тупо вычисляю, кому выгодно…

Да плевать мне, кому выгодно!

* * *

…Зеркало было старинное, потускневшее и слегка искажало предметы, окружая их светлым ореолом. Оно называлось венецианским, насчитывало около трехсот лет от роду и было забрано в затейливую тяжелую золоченую раму.

Женщина внимательно рассматривала себя, легко прикасалась кисточкой к векам, щекам, губам. Отводила прядки темных волос, поправляла высокий ворот блузки. Она попыталась улыбнуться – улыбка напоминала оскал. Широкие брови, неприветливые глаза, сжатый в нитку рот, челюсти, словно сведенные судорогой… Хороша! Такую обойдешь десятой дорогой, а старухи еще и перекрестятся вслед. Тусклые камешки в ушах и на пальцах. Так себе на вид, но знаток мигом признает подлинность и определит цену.

Она все смотрела и смотрела на себя, узнавая и не узнавая…

Потом потянулась за мобильным телефоном, лежавшим на столике. Подержала в руке, задумавшись, и стала медленно набирать номер. Человек на том конце ответил не сразу, голос хриплый, похоже, только что проснулся.

– Да, – сказал он и откашлялся. – Слушаю. Кто?

…Вот и следующий шаг, подумал я вяло. Что и требовалось доказать. Квод эрат демонстрантум[1]. Женщина. Голос незнакомый, низкий, фразы с затянутыми паузами, как будто она не уверена, что поступает правильно.

– Я вас слушаю. Да, я. Кто вы?

– Меня зовут Ольга. Мы незнакомы. Мне необходимо встретиться с вами…

– Зачем?

– Чтобы поговорить об одном человеке…

– О каком человеке? О… ней?

– Да. О ней. – Похоже, она не удивилась.

– Это вы прислали компакт?

– Компакт? Нет. Я ничего вам не посылала.

– Чего вы хотите?

– Поговорить.

– Почему только сейчас?

– Меня здесь не было. Я живу в другой стране. Раньше не могла. – Женщина говорит медленно, выбирая и обдумывая слова.

– Вы знакомая… Алисы? – Имя далось мне с трудом.

– Да, мы были знакомы. – Она просто повторяет мои слова.

– Хорошо. Когда и где.

Она называет место – кафе-бар «Тутси». В пять. Сегодня…

Пусть мертвые хоронят своих мертвецов. Пусть мертвые хоронят…

Я стоял под холодным душем, пока меня не затрясло.

…Она уже была там. Сидела за столиком в углу. В черной шляпе с черными цветами. В черном платье с высоким воротом. Нездешняя, потусторонняя, страшно худая и бледная. Людей почти нет – рано еще, полумрак, пустые столики. Я, ни минуты не колеблясь, подошел, поздоровался. Она указала рукой на свободный стул напротив. Я сел, уставился выжидательно. Она не отводила глаз, молча вглядывалась, словно пробовала на вкус. Сквозь тонкую ажурную ткань черных перчаток посверкивали кольца.

– Что вы хотите мне сказать?

– Я хорошо знала Алису…

– Вы ее родственница? Она не упоминала о вас.

– Очень дальняя… – Женщина пожала плечами. – Я недавно узнала о том, что случилось…

Недавно! Я не спрашиваю, от кого она узнала. Не суть. Суть в другом – чего она хочет. У меня странное чувство, что я присутствую на спектакле. Женщина в шляпе и кольцах неуместна здесь, чужда, она – актриса, играющая неизвестную мне роль. Мелькает мысль, что я схожу с ума, что у меня мания преследования, что она лишь чудится мне, а протяни я руку – там одна пустота. Словно в ответ на мои мысли руку протягивает женщина – берет стакан и пьет воду. Я слышу, как она натужно глотает. Настоящая, живая…

После короткого молчания она говорит:

– Алиса не могла покончить с собой.

– Откуда вы знаете?

– Знаю. Это убийство.

– Ольга, кажется… – Я с трудом вспоминаю ее имя. – Что вы можете об этом знать? Вас здесь не было! Кому нужно… – Я затыкаюсь, не в силах выговорить страшное слово.

– Алису убили. – В отличие от меня, она не боится этого слова. – Вы же знаете, она не могла уйти сама… Вы знаете!

– Ничего я не знаю! – Я чувствую, как нарастает во мне раздражение. – Я и вас не знаю. Кто вы? Что вам нужно? Откуда вы взялись?

– Алиса была светлым человеком, – говорит Ольга. – Такие, как она, живут радуясь и приносят радость.

Я поднимаюсь – с меня хватит. Кликуша, ведьма…

– Сядьте! – От ее тона мороз идет по коже.

Я послушно опускаюсь в кресло.

– Ее убили. Тот, кто убил, жив и здоров. Вы знаете убийцу.

– А вы?

– Я? – Она, похоже, растерялась. – Я не уверена… – Ольга трет рукой лоб. Сквозь кружево перчаток метнулись блики от камней.

– Я советую вам увидеться со следователем и рассказать про убийцу.

– Вы напрасно мне не верите, – говорит она.

– Чего вы хотите?

– Возмездия!

Высокопарно, пафосно, с надрывом. Возмездия, отмщения, мести, расплаты. Сумасшедшая.

– Кому возмещать?

– Убийце.

– Кто убийца?

Мы общаемся короткими рублеными, неживыми фразами.

– Нужно его найти. Нельзя оставлять… зло ненаказанным. Может повториться.

– Хорошо, я подумаю, – смиряюсь я. – Если у меня будут вопросы, я позвоню. С вашего позволения, – добавляю я и ухожу, чувствуя, что она смотрит мне вслед.

Мне показалось, что она прошелестела в спину:

– Не бойтесь…

На улице я вдыхаю полной грудью холодный воздух, пахнущий тлением и гниющими листьями. Осень. Толпа обтекает меня, машины зажигают фары, наступают ранние сумерки. Ненормальная старуха. Хотя она вовсе не старуха. Но что-то в ней есть… потустороннее. Я непроизвольно ежусь, сквознячок бежит вдоль хребта.

Спустя полчаса я уже жалею, что не выспросил, не присмотрелся, не узнал больше. Что-то ведь она знает! Инерция мышления, отсутствие реакции – старость, не иначе. Замедляю шаг, останавливаюсь, собираясь повернуть назад, но тут мне приходит в голову, что вряд ли она еще там…

Почему она сказала «не бойтесь»? Что значит «не бойтесь»? Кого? Убийцы? Или… Или… Правды! – осеняет меня. «Не бойтесь правды!» Но почему? Почему я должен бояться правды? Чем может угрожать мне правда? Разрушением! Истина всегда разрушает привычный уютный мирок, она жестока, деятельна, бескомпромиссна. И равнодушна. Нужна ли истина? Пережито, забыто, ворошить ни к чему…

Неужели я боюсь?

Оставьте меня в покое, слышите, вы все! Ничего уже не изменишь! Зло… Ходит рядом, с глазами, с ногами-руками, все знает, забегает на огонек, сочувствует, шлет виртуальные открытки к праздникам… Таит правду, крепко зажав ее в кулаке. Смотрит в глаза, улыбается, помня и зная, что в кулаке. И радуется? Или боится? Или забыло? Зло, забывшее о своем злодействе…

Наверное, я схожу с ума. Уехать бы… к черту! И никогда не возвращаться.

А ведь молчание – разновидность предательства. Я сделаю вид, что ничего не было… ни кино, ни сумасшедшей Ольги… Какая разница? Лиска, прости меня! И буду и впредь жить-поживать да добра наживать. Что же происходит со мной? Ольга предлагает мне поискать ответ, ведь проклятое «почему» как крыса выедает мне нутро… Прости меня, моя любовь. Я действительно боюсь. Не убийцы, которого не было. Я боюсь узнать правду, которая причинит мне боль, я боюсь узнать о твоей… измене – ты, такая честная и по-детски прямая, не смогла выбрать… и ушла насовсем. Глупая, нужно было рассказать мне все, мы нашли бы выход!

Я поймал несколько удивленных взглядов – кажется, я разговаривал вслух.

Пусть мертвые хоронят своих мертвецов… так, кажется?

Через пару кварталов у кинотеатра на меня налетает незнакомая девушка, ударяется лицом в грудь, вскрикивает. Я отшатнулся – мне на миг показалось, что это Лиска! Я смотрю на нее в упор.

– Артем Юрьевич! – лепечет барышня. – Артем Юрьевич, извините, пожалуйста!

Она хватает меня за рукав, напуганная моим странным видом. И я прихожу в себя. Передо мной воспитательница детского садика, как ее?.. Я пытаюсь улыбнуться и спрашиваю:

– Куда это вы так мчитесь?

– Домой, – говорит девица, скромно опуская глаза. – У мамы день рождения. У нас гости.

– А где же цветы?

– Я сейчас куплю. А вы… гуляете?

Погода как раз для прогулок – начинается вполне осенний, беспросветный и нудный дождь, мигом заставляя прохожих поддать скорости и раскрыть зонты. Такой дождь – находка для ведущих здоровый образ жизни, так как закаляет не только тело, но и волю.

– Гуляю, – соглашаюсь я, разглядывая девушку. Как же ее зовут?

– Я Аня, – говорит она тихо. Чуткая – поняла, что я забыл ее имя.

– Конечно, Анечка. Я помню, – вру и не краснею. – Вон цветы!

Я увлекаю ее за руку к цветочному магазину, выбираю самый большой букет – что-то шуршащее и пестрое, расплачиваюсь и вручаю ей, несмотря на протесты. Неловкая пауза. Я не спешу прощаться – похоже, мне страшно остаться наедине с безрадостными мыслями. Прохожие обтекают нас. Мы все стоим. У бровки тормозит машина. Казимир опускает окно, кричит:

– Темка, ты чего тут под дождем?

Он поспешно выкатывается наружу, подбегает к нам, преувеличенно радостно приветствует меня, похлопывает по спине, косится вопросительно на незнакомую барышню, в глазах прыгают чертики.

– Привет, – говорю я. – Познакомься, это Анечка. Аня, это мой брат… – «Каин!» – так и просится на язык, – Казимир.

– Анечка, – повторяет негодяй Казимир с бархатными модуляциями в голосе, пожирая девушку глазами. – А чего это вы тут под дождем?

– А мы идем на день рождения, – говорю я. – Вот, зашли за цветами.

– И я с вами! – не колеблется ни секунды Казимир.

– А тебя приглашали?

– Да-да, пожалуйста! – Анечка вспыхивает до корней волос.

– А что скажет мама? – спрашиваю я. «А жених Миша?» – добавляю мысленно.

– Я сейчас! – Казимир мчится в цветочную лавку.

Мы стоим молча. Мне стыдно за свое дурацкое оживление, за горящий глаз Казимира, за его нахальство. Раскатали губы два брата-акробата…

– Спасибо, Анечка, – говорю я наконец. – Казимир пошутил. Мы отвезем вас домой и…

– Нет, правда пойдемте, – говорит сбитая с толку бедная девочка. – Мама будет рада.

– Прошу в экипаж!

Казимир суетится, забрасывая в салон купеческих размеров букет. Он берет Анечку под локоток, помогает усесться. Мне кажется, у брата от возбуждения трясутся руки.

«Кобель, – подумал я угрюмо. – Принес же черт!»

Глава 11

Невеста

Я позвонила – из-за букетов не могла открыть дверь своим ключом. Мама заглянула в глазок, открыла и закричала:

– Анечка! Ой, какие цветы! Спасибо! Это же так дорого, ну что ты придумала, глупышка!

Она даже покраснела от удовольствия. Три букета, не шутка! Самый маленький, синие гиацинты – мамины любимые, – от меня и два гигантских в шуршащей фольге – красные розы и красные мясистые амариллисы от Артема Хмельницкого и его брата. Мама приняла букеты, прижала к себе, засияла глазами. Таких цветов ей еще не дарили. В прихожей запахло травой.

– Ты мокрая! А где зонт?

Зонт? Зонта нет. Кажется, остался в цветочном магазине на прилавке. Жаль, такой красивый зонтик, подарок Миши – зеленые и сиреневые квадраты и треугольники.

– Раздевайся! – волнуется мама. – Простудишься!

Она убегает из прихожей, и я слышу, как она открывает горку и звякает стеклом – достает вазы. Я снимаю плащ и с ним в руках прислоняюсь к стене. Я все еще там, на улице. Неловко получилось, я едва не сбила его с ног. Артема. Юрьевича. Он отскочил и не сразу узнал меня. Он не помнит, как меня зовут. Я снова испугала его… Не знаю, как я на него налетела! Он шел под дождем, высокий, сутулый, глубоко задумавшись, а я вылетела на него из-за угла… и что он теперь обо мне подумает? Он смотрел на меня, пытаясь вспомнить, кто я такая, – недоумение в глазах, лицо в каплях дождя, воротник плаща поднят. Мы стояли посреди тротуара, и толпа обтекала нас. Я сумела пробормотать: «Извините!», и еще: «Я Аня», и в глазах его промелькнуло узнавание. Кажется, он спросил, куда я так летела, и я сказала, что у мамы день рождения и мне нужно купить цветы. Он ответил, что день рождения – это замечательно и он тоже хочет купить цветы. И мы пошли к цветочному магазину. Тут его окликнули, и он оглянулся, и лицо у него сделалось такое… Он даже попытался заслонить меня. Во всяком случае, мне так показалось. Это был его брат Казимир. Странное имя… Они совсем разные, Артем – высокий, Казимир – почти на голову ниже, живой, глаз горит. Он уставился на меня, потом на Артема, потом снова на меня. Артем сказал, что идет в гости, и Казимир немедленно заявил, что он тоже идет в гости, и потащил нас за цветами. А я представила себе, что приведу их к нам… Гости! Громко сказано. Будут только Миша и две мамины подружки – тетя Слава и тетя Люся. Двух незнакомых мужчин… Я не знала, что сказать, только и смогла пролепетать: «Да-да, конечно, пожалуйста!» Артем рассмеялся, сгреб брата и сказал, что они пошутили. Было видно, что Казимир разозлился, и мне показалось, что он сейчас запустит в Артема букетом. Странные отношения…

Я пришла в себя от крика мамы:

– Анечка! Ты почему здесь? Ты что, заболела? – Она потрогала мой лоб. – Холодный! Иди поможешь! Звонил Миша, он задержится. Славочка уже здесь, иди поздоровайся! Что с тобой? Что-нибудь случилось?

Мама всегда ждет от жизни негатива. Что-то плохое непременно должно случиться. Ограбление, кража кошелька в трамвае, падение на скользком тротуаре с ужасными последствиями, вирус, на крайний случай землетрясение. Ей известны все страшные истории и сплетни, курсирующие в городе. Она хватается за сердце и допытывается, что случилось: почему я печальная, бледная, молчу, а где зонтик?

– Что с тобой? – повторила мама.

– Ничего. Устала немного.

– Анечка, может, тебе поменять работу? – осторожно спросила она. – С детьми очень трудно, тут с одним не знаешь что делать, а у тебя их полтора десятка. И ответственность большая. – Она намекает на ту историю…

Я пожала плечами, спорить с мамой не буду. Они все уже решили за моей спиной. Я чувствую, что еще немного, и я разрыдаюсь. Решительно никакого повода для трагедии нет, в крайнем случае скажу: нет, и все! Не буду сидеть в магазине…

– Анечка, мы еще поговорим об этом, – заторопилась мама. – Я же о тебе беспокоюсь, девочка моя ненаглядная. После той глупой истории с ребенком… – Она все-таки это сказала! – Ты можешь представить, что могло случиться? Страшно подумать!

– Да ладно, ма, ничего ведь не случилось. Это тебе! – Я протянула ей крошечную сумочку из розового глянцевого картона с ручками-ленточками, тоже розовыми. Внутри – розовая велюровая коробочка с подарком.

– Что это? – разумеется, спросила мама. – Анечка, зачем! Это же так дорого!

Лицо ее просияло. Она достала коробочку, раскрыла. Там на синем атласе – подвеска на цепочке белого металла – продолговатый серо-голубой камешек.

– Какая прелесть! – выдохнула мама. – Застегни! – Она наклонила голову, и я застегнула на ее шее крошечный замочек. Она метнулась к зеркалу. – Спасибо, Анечка!

Мы обнялись. Трогательную сцену прервал дверной звонок.

– Миша! – обрадовалась мама.

Миша с букетом и большой коробкой. Шум, смех… мама расцветает при виде моего жениха. В коробке темно-красная хрустальная ваза. За ним входит мамина подружка тетя Люся, тоже с коробкой и цветами. Они встретились у дома. В коробке сверкающий электрочайник.

– Мишенька! Дети! Люся! – бессвязно выкликает мама, удерживая подарки обеими руками. – Ну зачем вы… честное слово! Проходите! Мишенька! Люся!

Мама счастлива, прическа у нее растрепалась, она разрумянилась, глаза сияют. Миша помогает Люсе раздеться, и она бежит поздороваться со Славочкой. Мы остаемся одни.

Миша обнимает меня, чмокает в макушку.

– Ты как, заяц?

– Нормально.

– У тебя мокрые волосы! Опять зонт забыла?

– Забыла, – говорю я, не уточняя, где именно.

– Ты должна себя беречь, Анечка. Я так соскучился! – В голосе Миши радость.

– Устал?

– Замотался, не успел перекусить. А тут так пахнет!

– Мама испекла твой любимый торт с орехами.

– Мне бы мяса, наломался, товар подвезли с опозданием… Я сейчас, как волк, смету все.

– Дети! – кричит мама из гостиной. – Где вы?

– Пошли! – Я тяну его за руку.

– Подожди, Анечка, – останавливает он меня. – Я хотел спросить… ты говорила, Хмельницкий банкир? Я навел справки, есть такой. Артем Юрьевич Хмельницкий. Он?

Я багровею и киваю. Миша ничего не заметил.

– Зачем наводить справки? Ты думаешь, что… Что ты думаешь?

– Понимаешь, Анечка, у нас небольшая проблема, бизнес сейчас, сама знаешь какой…

– А он при чем?

– Он же банкир, может помочь.

– Дети! – снова кричит мама. – Где же вы? Мыть руки и за стол!

Миша открыл шампанское. Пробка взлетела к потолку, мама и «девочки» вскрикнули. Мы подставляем бокалы…

Миша вдруг встает, мы смотрим вопросительно.

– Анечка, ты знаешь, как я тебя люблю! – говорит он. – И я хочу, чтобы этот знаменательный день, день рождения Светланы Антоновны, стал и нашим днем. Анечка, это тебе!

Он протягивает мне маленькую черную коробочку. Там кольцо – тонкое, изящное золотое колечко с бриллиантом в высокой оправе, похожей на тюльпан. Вспыхивает маленькая радуга. Мама ахает.

– Горько! – кричит тетя Слава.

Я неловко поднимаюсь…

Глава 12

В театре

Пьеса не просто глупая, она утомительно глупая. Какой-то престарелый рефлексирующий англичанин начала прошлого века рассказал миру о своей любви к молоденькой девочке. Он – отец семейства, вес, седины, благородный профиль, должность – не то министр, не то член парламента. И вдруг такая напасть! Жена – породистая англичанка с зубами, ногами, руками, всего этого в избытке, и пронзительный голос в придачу. Взрослые дети – нахальные бездельники; жених дочери – тоже бездельник, но денежный, которого все обхаживают. В общем, скучная дрянь. Хотя допускаю – я отвык от условного мира театра. Единственное светлое пятно – малолетняя «лолита», племянница старшего дворецкого. Невинное дитя, соблазняющее старого придурка. Зовут ее Кэти. И мысль произведения – эти малолетние невинные девочки на самом деле демоны разврата. Она его соблазняет, действие балансирует на острие приличного и неприличного, этакое скрытое педофильское порно. Как я потом узнал, пьеса была запрещена чуть не полвека – свет, как заявила критика, узнал себя будто в зеркале и ужаснулся. Зато сейчас уже никто не ужасается, а просто скучает.

Кэти-Лолита – актриса Ананко. Солнечный зайчик лет тринадцати, прыгающий со скакалкой, усаживающийся старому джентльмену на колени, дергающий его за бакенбарды. Диалоги, допускаю, в прошлом веке казались острыми и забавными. Или в позапрошлом.

Актриса Ананко хороша, но немного чересчур. Чересчур кокетничает, чересчур надувает губы, не забывает нагнуться, от чего старый джентльмен хватается за сердце, закатывает глаза и впадает в ступор. Но хороша. Я испытываю невольную гордость оттого, что она моя женщина. Мы встречаемся глазами, и эта чертовка подмигивает мне!

Четыре акта, один перерыв. Два кресла рядом свободны, и я им завидую. Не креслам, разумеется, а отсутствующим зрителям. Билет мне подарила Рената и приказала быть по случаю премьеры. Я подозреваю, что этот спектакль навсегда останется премьерой.

Публики полно – аншлаг! Вечерние платья, шуршание программок, шепоток, некоторые даже смеются в избранных местах.

Ко второму акту к пустым креслам проталкиваются опоздавшие. К моему изумлению – это Казимир и прекрасная Елена. Казимир вытаращился на меня, Елена мило улыбнулась и кивнула. Ни тени смущения, ни краски на ланитах – с того самого вечера, когда она сделала роковое признание, мы не виделись. Казимир застыл столбом, и на него тут же зашикали. Он упал в кресло, задергал себя за галстук, завертел головой. Он любит театр еще меньше, чем я. Ему бы комиков, да с шуточками из «Комеди-клаба», а не эту тягомотину. Со мной он не поздоровался. Дуется. Я не пустил его на день рождения. Анечка, красная от смущения, стояла на тротуаре у своего дома с букетами, мы топтались рядом, я извинялся, говоря, что вечер у нас занят и мы никак не можем. Я до сих пор не понимаю, почему брат послушался. Может, понял, что я не шучу. Я готов был стоять насмерть и драться, что сейчас мне кажется просто нелепым. А тогда у меня было такое настроение, что я не задумываясь вполне мог ему врезать. Анечка ушла, нерешительно оглядываясь, а этот паршивец нырнул в машину и удрал, оставив меня на улице. Это было так по-детски, что я засмеялся, и меня отпустило. Маленький пакостный Казя! Люди не меняются, подумал я. Они не меняются, они просто стареют…

Минут через пятнадцать Казимир толкнул меня локтем и предложил принять по пивку, пока не набежал народ.

– Идиот! Что я тут забыл? В этом гребаном театре! – произнес он с отвращением, постучав себя по лбу кулаком.

Билеты, как я понимаю, им подарила мама, а ей – актриса Ананко.

Пиво было хорошее. Мы зашли по второму кругу.

– У тебя что, серьезно с ней? – спросил брат, глядя на меня круглыми совиными глазами.

– С кем?

Я с досадой подумал, что матушка прокололась насчет актрисы, но ошибся. Мама – кремень, разведчик, у которого под пыткой не вырвешь признания. Брат говорил об Анечке.

– Ну, с этой… – Он сделал вид, что забыл, как ее зовут. – Малолеткой.

– Анечка! О господи, нет! – Я рассмеялся.

– Откуда ты ее знаешь?

– Случайно познакомились.

– Кто она?

– Воспитательница в детском саду.

– Молодая… – протянул он с тоской.

– У нее есть жених, – зачем-то сказал я. Он не ответил и вытянул губы трубочкой, что служит у него знаком затеваемой каверзы.

– Может, свалим? Обстановка тут… – Он обвел глазами скромный театральный буфет с неразличимыми эскизами под стеклом и громко цыкнул зубом.

– Не могу, я должен досидеть, – ответил я с сожалением.

Он уставился подозрительно.

– Билеты! – догадался. – Маме ты дал? Откуда?

– Не я. Подарила знакомая актриса… – неубедительно соврал я.

– Не свисти! – разоблачил он меня. – Кто? Молодая?

Он имел в виду Кэти-Лолиту. Я кивнул. Брат оживился, заблестели глаза.

– Может, поужинаем потом? А? – Он умоляюще смотрел на меня.

– А Лена?

– Ленка? Ленка тоже…

Он бы с удовольствием сплавил жену домой, но не знал как.

Ужин, можно сказать, удался. Казимир размахнулся на «Английский клуб». Актриса Ананко была приятно удивлена – на людях мы с ней еще не бывали. Лена с ее акварельной красотой поблекла, разговоры за столом никогда не являлись ее коньком. Она из рода молчаливых красавиц. Рената щебетала, Казимир острил, сыпал рискованными анекдотами, как бы случайно касался ладонью руки актрисы, заглядывал в глаза. Эти двое спелись мгновенно. Мы с Леной оказались в одном лагере.

Она нагнулась ко мне:

– Где ты ее откопал?

– Друзья познакомили. – Я не собирался посвящать ее в детали знакомства с Ренатой.

– Вы встречаетесь?

– Да.

– Интересная женщина!

– Интересная, – согласился я. – Как у вас дома? Порядок?

Она кивнула, не глядя на меня.

– Как Костик?

– Вернулся в институт. Ты извини меня за тот вечер…

– Мы еще поговорим об этом.

Лена не ответила.

Рената подмигнула мне. После шампанского она «раздухарилась», как говаривал дед, хотя, казалось, куда уж больше. Поминутно запрокидывала голову и хохотала, Казимир, открыв рот, глаз с нее не сводил, начисто позабыв обо мне и супруге.

Лена вдруг поднялась и сказала:

– Я хочу домой!

Казимир запнулся на середине фразы, раздул ноздри, повел бешеным взглядом на жену. Актриса Ананко посмотрела на меня и (я в который раз подивился ее умению схватывать обстановку!) мягко произнесла:

– Да, да, пора, я тоже устала как… собака! – Она рассмеялась, шуткой сглаживая напряженность, возникшую за столом, и зевнула.

Бедный Казимир! Я невольно посочувствовал брату – ему так не хотелось домой.

Всю дорогу мы молчали. У их дома мы постояли немного, прощаясь. Казимир поцеловал Ренате руку. Я ткнулся носом Лене в щеку, ощутив приторный запах ее духов, и шепнул: «Привет Костику!» Она на секунду приникла ко мне, тут же выпрямилась, с достоинством пожелала нам спокойной ночи и ушла первой. Казимир был не прочь покалякать еще, но Рената, тяжело опиравшаяся на мою руку, снова зевнула. И мы распрощались.

В почтовом ящике белел конверт, и я вздрогнул от неприятного предчувствия.

Рената упорхнула в душ, а я вскрыл конверт. Меня обдало жаром, я впился глазами в неровные, бегущие книзу строчки, с трудом вникая в их смысл. Я знал этот почерк, помнил эти летящие вкривь и вкось строчки, в моем письменном столе до сих пор лежит целая пачка набросков и отдельных фраз, выхваченных Лиской из воздуха, из космоса и в уличной толчее и наспех записанных на первом попавшемся клочке. Это была ее рука!

Я опустился на диван. Листок, косо вырванный из блокнота, дрожал в моей руке, строчки расплывались. Я поднес его к глазам. Написанные шариковой ручкой фразы были слегка размыты и нечетки.

«Тимочка, дорогой мой! Я так много не успела тебе сказать! Но ты и сам все знаешь – я люблю тебя, родной мой, люблю, как никогда и никого… Я никого не виню, я понимаю…

Прости меня.

Будь счастлив, Тим, и до свидания! Твой Красный Лис…»

Не может быть! Этого просто не может быть. Мелькнула мысль, что письмо подделка, но… Красный Лис! Об этом не знал никто! Да и я сам едва помнил. Я назвал ее так, когда она купила себе костюм ядовито-красного цвета… Я помню, как закрыл лицо руками и сказал:

– Твой народ ослеплен, о Красный Лис, и не может прийти в себя от восторга!

Лиска содрала с себя обнову, и больше я ее не видел. Никто не мог об этом знать! Или, вернее, знали только двое – она и я.

Рената появилась на пороге, как Афродита из пены. Я совершенно забыл о ней. Она осторожно потянула листок из моих пальцев, прочитала. Присела рядом. Не знаю, сколько мы просидели так.

Потом она сказала:

– Это… она?

Я кивнул.

Она снова помолчала.

– Но это же… Тема, что происходит? – Она, как всегда, ухватила суть. Что-то происходило, но что именно, я не имел ни малейшего понятия.

Я рассказал ей о компакте, полагаясь на ее здравый смысл. В Ренате, как во всякой женщине, уживались удивительный здравый смысл и готовность поверить в Колдуна. У нее богатое воображение, что начисто отсутствует у меня. На все случаи жизни у Ренаты готовы рецепты: «помню, в одной пьесе», говорит она, протягивая ниточку от театра в жизнь. Все уже было, ничто не ново. Обо всем уже успели написать. Как сказал один писатель – жизнь прекрасна, жизнь печальна, вот и все, что вам нужно знать.

Она попросила показать ей видео. Мы смотрели, и я чувствовал ее теплое плечо.

– Фильм снят давно, – вдруг сказала она. – Кинотеатра еще не было, там был парк, помнишь?

Я пожал плечами – идиотское замечание! Конечно, давно!

– А письмо написано, как будто она… есть. О какой вине идет речь? Что значит «никого не виню»?

Я не понял, что она хочет сказать, и обалдело уставился на нее. Как еще оно могло быть написано? Когда Лиска писала его, она была жива…

– Но где же оно было до сих пор? И потом, если это ее… последнее письмо, то как оно попало к нему? И почему только сейчас? И зачем? Ты уверен, что это писала она?

Она действительно оказалась чутким человеком, Рената, хоть и с вывернутой логикой. Я, кажется, понял, что она хочет сказать – фильм был снят когда угодно, а письмо написано в последнюю минуту…

Она сказала «последнее» о письме, употребила нейтральное слово, пожалела меня. Письмо было прощальным.

Я кивнул – письмо Лискино! Никто не знал про Красного Лиса… Я снова увидел ее бескровное лицо на больничной подушке, снова почувствовал неподвижную холодеющую ладонь в своей руке. Врач вышел, сочувственно потрогав мое плечо. Для него Лиска была уже мертва. А мы остались, и я держал ее за руку…

Я достал из ящика письменного стола пачку Лискиных бумаг. Рената деловито разложила их на журнальном столике. Положила рядом полученное письмо. Это была, несомненно, одна рука, до мельчайших деталей. Даже блокнот оказался Лискин – в тонкую голубую линейку, и страница, наполовину оторванная, была оттуда же.

Почему только сейчас? Семь лет спустя? Зачем? Мы смотрели друг на друга, ходили по кругу, и ответов не было. Диск, письмо… Но разница есть – фильм снят кем-то, письмо написано Лиской. Как оно попало к нему? Если прощальное… «Он» – абстрактная фигура без лица и глаз. И что дальше?

Рената внимательно посмотрела на меня.

– Ты же понимаешь, что письмо и фильм из одного источника? Кви продест. Кому выгодно?

Откуда я знаю кому? Никому…

Глава 13

Химеры памяти

Я помню Лискин материал о гениях, который ее бульварный листок отказался публиковать – для всеядной газетенки это оказалось слишком. Лиска доказывала, что все гении – пришельцы! Откуда, она пока не определила – не то из космоса, не то из параллельного мира, но одно ей ясно: они не отсюда.

Все знаменитые люди, определившие ход истории, гении. Они жили в своем собственном мире, не замечая реальности, вне времени. Как этот знаменитый математик из фильма «Игры разума». Их не понимали и боялись, чувствуя их чужеродность. Считали сумасшедшими. Ломброзо, например, был уверен, что все гении – шизофреники. Некоторые считают, что наш мир несется к гибели, так как путь определяют гении, которые над добром и злом, и совершают открытия, которые ведут к гибели всего сущего. Всякие бомбы и лазеры.

И тут возникает вопрос: зачем они здесь? Каким образом они попали к нам из своей параллельной или космической реальности? Добровольно или насильственно? Может, это беглые рабы или изгнанники из развитой цивилизации. Ссыльные. Преступники. Их выбросили из общества, и они нашли себе место у нас. Встроились в человеческий мозг… Кстати, мозг у гениев отличается размером и строением, в генный код, и в результате – гениальность! То есть аномалия.

– Диссиденты, – подсказал я коварно. – Почему обязательно преступники? Не все же гении выдумывают бомбы на погибель человечеству, есть и композиторы, и художники. Их там не понимали, и они прилетели сюда.

– Да! Непонятые таланты! – подхватила она. – Моцарт, например!

– Именно. А здесь их поняли и обласкали. Ими гордились при жизни, а не триста лет спустя, их не побивали камнями, не строили рожи за спиной, не издевались – мы же добрые и мягкие люди, не то что их соотечественники.

Лиска задумалась.

– Ты считаешь, они несчастны с нами?

– Почему же… К счастью, не всех побивали камнями или сжигали. Некоторых даже любили, хотя и крутили пальцами у виска. А то, что они с нами, – им просто деваться некуда. Их талант как цепь, они прикованы к нам, как к столбу. Но опять-таки, к счастью, не сознают этого.

– То есть ты хочешь сказать, они не подозревают, что они гении?

– Возможно, чувствуют, что они другие… не знаю. Они просто живут в своей гениальности, которая как…

– …воздух! – воскликнула Лиска. – Они не могут иначе!

– Я даже знаю одного такого пришельца, – сказал я.

– Знаешь? – поразилась она. – Кто?

Я загадочно молчал.

– Леша Добродеев? – предположила она.

Я расхохотался. Лешка Добродеев – гений?

– С чего ты взяла?

– Ну, он добрый, – сказала она неуверенно. – Всегда поможет. Играет на пианино, поет.

– И наше светило из мира театра Виталик Вербицкий тоже гений – у него свой взгляд на классику, – добавил я. – Кроме того, они дружат. Представляешь, два гения на одном жизненном пространстве? И ты знакома с обоими. Везуха!

Лиска фыркнула.

Виталий Вербицкий, главный режиссер местного молодежного театра, человек явно аномальный, с заскоками, попросту говоря – городской сумасшедший, хотя не исключено, что все это игра на публику и притворство. Билетов, во всяком случае, на его спектакли не достать.

– Правда, ты его не оценила, – ехидно добавил я.

– Виталик – надутый дурак! – фыркнула она. – Я серьезно, а ты со своим Виталиком!

– Моим? Ко мне он лапы не тянул.

Я вздыхаю… Была у нас театральная история! Как много всего уместилось в столь ничтожный отрезок времени…

…Однажды Лиска записалась в драматическую авангард-студию при городском молодежном театре, чем страшно гордилась, а кроме того, собиралась писать статью о ее воспитанниках. Подозреваю, ей хотелось попробовать себя в роли великой актрисы.

Я помню ее восторг, когда ей сразу же предложили роль Элизы Дулиттл из «Пигмалиона». Она немедленно начала репетировать, предварительно натянув на себя линялые джинсы, мою старую рубашку и синюю бейсбольную шапочку. Я имел представление об этой пьесе – видел когда-то в ранней юности в нашем драматическом театре – и спросил, почему Элиза так странно одета, ведь действие происходит, если мне не изменяет память, в девятнадцатом веке. Лиска сказала снисходительно, что я в драматургии и режиссуре ничего не понимаю, что их руководитель Виталий Вербицкий – гений и пьесу он переосмыслил и осовременил. Потому что Бернард Шоу безнадежно устарел и ему не хватает динамики. Кроме того, она сообщила мне, что режиссер уже осовременил и даже дописал другую пьесу драматурга, «Орлеанскую деву», в результате чего весь город выпал в осадок.

Необходимо заметить, что в то время гениальный и самобытный мастер Виталий Вербицкий не шел у нее с языка, и на мир в течение нескольких недель она смотрела его глазами.

Она громко выкрикивала роль, заворачивая при этом словеса, от которых покраснел бы и биндюжник, о чем я не преминул ей заметить. Оказалось, я ничего не понимаю также и в урбанистической языковой субкультуре той социальной среды, к которой принадлежала уличная цветочница. Что такое «биндюжник», Лиска не знала.

Она так презрительно щурилась и трясла головой, так упирала «руки в боки» и говорила с таким утрированным местечковым акцентом, что я немедленно бросил компьютер и, принеся с собой кофе, уселся в гостиной в качестве зрителя – пропустить подобное зрелище было бы просто обидно.

– Куда прешь, придурок! Тебе что, повылазило? Как шмякну в торец, не зарадуешься! Я, блин, честная девушка! – кричала Лиска страшным голосом, потрясая кулаками. Бейсбольную шапочку она надела козырьком назад для выразительности.

Я не поверил своим ушам и взял у нее из рук листки с ролью. Все верно. Там были такие интересные субкультурные находки, как «слететь с нарезки», «брызгать соплями», «готично», «бляха-муха» и «фигасе». Последнее оказалось особенно в масть.

Меня впечатлило выражение: «Западло дать пару уроков клевой герле?» – и я поинтересовался, есть ли в театре какой-нибудь цензор. На что Лиска обвинила меня в узколобости, зажиме свободы слова и свободного выражения творческой личности. И добавила, что Леша Добродеев, который дружит с мэтром Вербицким, уже делает материал о премьере. Кое-что о культовом режиссере я слышал раньше, хотя в его театре никогда не бывал. Вербицкий, несомненно, являлся украшением городской богемы, хотя его поклонники никак не могли прийти к единому мнению: притворяется этот гений и блажит или действительно он психопат с манией величия. Был это двухметровый самец с длинными белыми волосами, заплетенными в косичку, густым басом и эпатажным поведением. Ему ничего не стоило идти по улице и громко петь, причем в костюме римского патриция – тоге, лавровом венке и сандалиях, спать на траве в парке, переть на красный свет, величественно помахивая рукой матерящимся шоферам. О его романах, женитьбах и разводах ходили легенды, говорили даже, что он бисексуал. Что в этом правда, что нет – можно только догадываться. Я же считаю, что реноме неформала он поддерживает сознательно: он так заигрался в своем театре, что ему теперь без разницы, где лицедействовать, а истеричное внимание толпы для него то же, что маковая соломка для наркомана.

Лиска играла с упоением, я изо всех сил старался сохранить серьезный вид и не рассмеяться. Я приносил чашку с кофе, ставил на журнальный столик, отпивал неторопливо и получал «охренительное» удовольствие. Я вдруг поймал себя на мысли, что с упоением валяю дурака вместо того, чтобы заниматься делом. Мысль эта меня позабавила, и я подумал, что с тех пор, как Лиска переселилась ко мне, я поглупел, стал легкомысленным, терпимым к молодежному сленгу и почти перестал быть занудой-банкиром. Я даже стал читать желтоватый «Вечерний курьер», где она печатала свои опусы. А однажды мы отправились за реку в сторону Магистерского озера искать круги на траве и остатки космического горючего – какой-то приколист позвонил накануне на «горячую линию» «Курьера» и побожился, что видел там ночью странные вспышки света. Кругов мы не нашли, зато выкупались в озере, а потом лежали на песчаном пляжике, и я уснул и обгорел. Я лежал, Лиска сидела рядом и щекотала травинкой мое лицо, а я, не открывая глаз, отмахивался обеими руками.

Эта картинка снилась мне несколько раз… уже потом. Я лежу на песке, а она с травинкой, закусив губу, чтобы не рассмеяться, не дыша, склоняется надо мной, длинные волосы закрывают лицо… Мне кажется, я понял тогда, что счастье – это маленькие осколки, кусочки и фрагменты большой картины, и очень важно не пропустить их сквозь пальцы, каждый самоценен, каждый своевременен, у каждого есть место в ячейке памяти…

Мы вернулись туда еще раз зимой – озеро было покрыто льдом и занесено снегом, мы прошли к нему через луг по накатанной лыжне. Был яркий солнечный день, сухая рыжая осока по периметру озера шелестела на ветру. Около четырех стало вечереть, и небо на западе вспыхнуло красно-багровым – к ветру и морозу.

Мы пережили вместе зиму, весну, лето и осень, а потом еще одну зиму, весну и лето… почти до конца, до двадцать седьмого августа, недотянув до черточки в два года трех месяцев. Двадцать один месяц, шестьсот шестьдесят пять дней. Мне казалось, я помню каждый…

Лиска репетировала самозабвенно. Потом она стала задерживаться на репетициях в студии и приходила все позже, причем в плохом настроении. Я ни о чем не спрашивал – не хотел сыпать соль на раны, полагая, что это связано с трудностями сценического перевоплощения. Актриса из нее была никакая, с моей точки зрения, и я понимал, что рано или поздно ей об этом скажут. И тогда Лиске, самолюбивой и гордой, придется уйти.

Это произошло раньше, чем я предполагал и по совершенно иному поводу. Однажды Лиска вернулась домой странно молчаливая, даже мрачная. Ужинала без удовольствия, хотя аппетит был отменный как всегда, тем более я нажарил ее любимой картошки. Я спросил, как прошла репетиция и когда же, наконец, премьера. Она ответила нарочито беззаботно, что ушла из студии – надоело! Я настаивал на более достоверной версии, и она заявила, что не сработалась с руководителем – несравненным еще вчера Виталием Вербицким. Я копнул дальше и спросил, что значит не сработалась? Лиска пожимала плечами, отвечала уклончиво, а потом призналась, что ударила мэтра театральным реквизитом – красным зонтиком.

– Ты плохо знала роль? – хмыкнул я. – И он попенял тебе? Глаза у него хоть целы остались?

– Это не из-за роли, – ответила она. – Этот гад распустил руки!

– Он пытался тебя соблазнить? – уточнил я, удивившись – мне показалось странным, что избалованный бабник Вербицкий «клюнул» на тощую малолетку с детскими хвостиками над ушами. Я не верил, что он сумел разглядеть в ней то, что разглядел я. Я был совершенно уверен, что материалы ее он не читал вовсе.

– Соблазнить? – фыркнула она. – Еще чего! Я бы тогда его убила! А у тебя грязное воображение.

– Ты же сама сказала, что он распустил руки!

– Ну да, распустил, но это не значит, что он пытался меня соблазнить, понял?

– А что же это значит, по-твоему?

– Это значит, что я не умею варить кофе.

– Что? – удивился я. – При чем тут кофе?

– При том. Мы все варим ему кофе, по очереди – там у них есть кофеварка, – пока он понтярит под великого магистра. Ну, я и сварила, а он сказал: «Дерьмо несусветное» – и вылил на пол. Тогда я его зонтиком по кумполу! И ногой по колену. И он меня выпер…

– И что же теперь? Как же твоя роль Элизы?

Она дернула плечами и сказала:

– Дурацкая роль! Понимаешь, Шоу – это все-таки Шоу, а тут какой-то провинциальный клоун начинает его переосмысливать и осовременивать. Я так ему и сказала.

– Понимаю, что ж тут непонятного! – Я рассмеялся, представив себе, как она бьет Вербицкого зонтиком и ногой и при этом называет клоуном. – Ты скандалистка, оказывается, – сказал я. – Не знал, не знал…

– Ага! Ты даже не догадываешься, какая я страшная скандалистка. Так что осторожнее, понял? А то получишь!

– С сегодняшнего дня никаких зонтиков у меня в доме! Понятно?

– А ты тут не командуй! А то моду взяли – то кофе не такой, то зонтики!

– А ты напиши статью про Вербицкого, – коварно предложил я. – Отомсти. И назови ее… – Я задумался. – «Клевый мыльный пузырь»! Или… «С большим театральным приветом». Или – «Фигасе на подмостках». Как тебе?

– Да я сама уже думала, – призналась она.

Она действительно написала статью. Статья получилась какая-то дилетантская, неумело ядовитая, тяжеловесная. Лиске удавались восторженные материалы, радостные, про людей, которые ей нравились – я так и сказал ей. Или нелепые – о гениях-пришельцах. Она надулась, потом рассмеялась и заявила:

– Черт с ним! Пусть живет.

Так статья и осталась лежать где-то в глубинах ее письменного стола… Возвращаясь к вопросу о гениях-пришельцах…

– Если не Леша Добродеев, кто тогда? – спросила Лиска.

– Не скажу! – поддразнил я ее.

– Скажи! Серьезно! Я его знаю?

– Это она. Знаешь! Хотя не уверен.

Она испытующе смотрела на меня во все глаза, даже рот приоткрыла, а я с трудом сдерживал смех. Мне хотелось взъерошить ей волосы, затормошить, зацеловать, услышать притворно возмущенный визг…

– Сам ты гений! – наконец буркнула она разочарованно.

– Я знаю, – отвечал я, притягивая ее к себе. – Я гений из параллельного мира, а ты гений из космоса – из туманности Андромеды. И тут возникает потрясающе интересный вопрос: могут ли ужиться на одной территории два гения из разных реальностей? Найдут ли общий язык? Не уничтожат ли друг друга? То есть аннигилируют. И как долго продержатся вместе? Одним словом, быть или не быть!

Нам не суждено было узнать, как долго. До самого конца, обидно скорого…

Уже потом, намного позже, я подумал, что это был один из самых прекрасных моментов нашей короткой истории…

Глава 14

Боль

Когда это случилось, я, не находя себе места, едва живой от боли, полный тоски, протеста и неприятия, не веря, что ее больше нет, отправился в ее родной Зареченск. Не знаю, на что я рассчитывал. Наверное, мне хотелось увидеть город, где она росла, ходила в школу, впервые влюбилась. Я хотел взглянуть на город ее глазами, мне казалось, еще заметен след…

Я помню, как расспрашивал дядю Пашу о ее семье. Уже потом… Он неторопливо рассказывал. Мать, Нина Дмитровна, хорошая женщина, вдовая, бухгалтер на предприятии «Арсенал»…

– По выпуску танков?

Он засмеялся.

– Не-е, повидло, компоты всякие. Такое название. Мне сказали, что она толковый бухгалтер, ну и я попросил помочь… были проблемы по бизнесу. Так и познакомились с Ниной Дмитровной. И с Алисой. Она первая в школе была по литературе, и в газете нашей ее пропечатали несколько раз.

– А чего ж не женился?

– Я бы женился, да ведь я женат, – признался он бесхитростно. – До сих пор женат, двое детей и внуки… старшему уже двенадцать. Жена у меня хорошая. Сын все знал, сказал только: «Смотри, батя, обидишь мамку – не прощу!» Это у вас в городе все можно… Она не хотела, гнала, а я прикипел сердцем. И ее жалко было, и девочку. Алиса… Тощенькая была, с косичками, все щебетала… а у меня сердце сжималось, безотцовщиной растет. Щенка ей подарил от нашей сучки Альфы, она сильно обрадовалась. И по дому что надо – то крыльцо им поправлю, то отопление, то крышу. Без мужика трудно, а Нина некрепкая была, часто болела. А потом и вовсе рак открылся. Хоронили ее вместе.

Он вздохнул.

– Жизнь… Я и потом приезжал, может, надо чего… мало ли. Алиска всегда хотела уехать в город и устроиться в газету, и учительница ее поддерживала. У нее грамоты из школы были за рассказы, как-то Нина дала мне почитать… – Он задумался, потом сказал: – Я не очень понял, если честно. На книжки времени никогда не хватало…

…Мальчик у нее был, сын хозяина «Арсенала», – сказал он, помолчав. – Хороший паренек, но совсем простой, до Алиски ему далеко было. Видел я его – здоровый лоб, все молчал, с нее глаз не сводил, сразу видно, что любовь… Потом слух прошел, вроде как поженились они после окончания школы. Правда ли, нет – не знаю…

Они поженились, Лиска как-то упомянула об этом вскользь. Я рассмеялся, представив ее замужней дамой. Она надулась и замолчала, и я так и не понял, сочинила она сюжет на ходу или действительно замужем. Или в разводе. Я никогда не думал об ее полумифическом муже, не думал о том, как она жила до меня в этом своем… Зареченске, кажется? О существовании которого я даже не подозревал. Не было времени расспрашивать, да и желания тоже… Не успел. Наша история оказалась такой короткой! И только потом, приходя в себя от боли, я понял, что хочу видеть и знать. Хочу прикоснуться… увидеть ее дом, пройтись по улицам городка… зайти в школу, возможно. Ее муж… смешно! Он был любопытен мне, ее первый мужчина… Я представлял себе, как найду его и мы зайдем в какой-нибудь небогатый пустой ресторанчик, посидим в углу подальше от досужих глаз, вспомним и помянем, еще не друзья, но связанные общим прошлым, не чужие…

Я добрался до Зареченска к полудню. Запарковал машину в центре, неподалеку от площади с выщербленным асфальтом и бронзовым Лениным с призывно поднятой рукой. Похоже, время здесь остановилось еще в эпоху перестройки, а может, задолго до, и с тех пор стояло или если и текло, то очень вяло и незаметно глазу.

Спросил у прохожего с белым мохнатым козлом на веревке, как найти предприятие «Арсенал», – оба окинули меня внимательным взглядом. Во взгляде желтых козлиных глаз с зелеными вертикальными зрачками мне почудилась насмешка. «Странное название для завода по переработке фруктов», – подумал я.

Ни охраны, ни запоров здесь, видимо, не признавали. Я беспрепятственно пересек двор и проник в темноватый вестибюль, а затем отворил дверь, на которой висела табличка «Генеральный директор». Секретарский предбанник был пуст, и я, поколебавшись, дернул за ручку двери в кабинет.

Молодой человек, сидевший за письменным столом, поднял голову и вопросительно взглянул на меня. Я встал на пороге, разглядывая его с жадным любопытством. Я даже забыл поздороваться.

Он тоже рассматривал меня. Пауза затягивалась.

– Добрый день, – опомнился я.

– Здравствуйте, – отозвался он.

– Мы не могли бы поговорить?

Он покосился на дверь.

– Садитесь, пожалуйста. Я вас слушаю.

Я сел напротив него по другую сторону письменного стола. Он смотрел выжидательно и настороженно. Был это пышущий здоровьем румяный парень, коротко стриженный, голубоглазый.

– Почему ваше предприятие называется «Арсенал»? – вдруг спросил я.

– Папа бывший военный, – не удивился он. – А вы?..

Я назвался. И добавил, что я был другом Алисы.

– Алисы? – Он стал багроветь. – Вы… как она?

– Алиса умерла. Вы не знали?

– Умерла? – Он был потрясен. – Как умерла? Ничего не знал! Почему? Как? – Он сглатывал и бормотал бессвязно и все повторял: – Как же так? Почему?

– Несчастный случай. Двадцать седьмого августа… – Слова давались мне с трудом.

– Вы, наверное, хотите посмотреть дом? – спросил он ни с того ни с сего. – Так он слова доброго не стоит.

Он смотрел на меня своими круглыми детскими глазами, в которых стояли слезы, и я почувствовал разочарование – я ожидал большего, ожидал увидеть взрослого неглупого человека, которого она любила, а увидел большого ребенка, которого по недоразумению назвали генеральным директором. Тем не менее я жадно его рассматривал и испытывал при этом что-то сродни ревности. Он знал Лиску с детства, они сидели за одной партой, целовались по темным и тайным углам… Он был ее первым мужчиной, этот мальчик, который так и не повзрослел.

– Как вас зовут? – спросил я.

– Андрей. Андрей Иванович.

– «Арсенал» – семейный бизнес?

– Ну да… – Его озадачили мои вопросы.

– У вас есть семья?

Он смутился и зыркнул на дверь. Ему не пришло в голову послать меня подальше с моими вопросами. Он смотрел на меня, мучительно соображая, что ответить.

– Я знаю, вы и Алиса… были женаты, так?

Он кивнул и облизал губы. Он не понимал, чего я от него хочу.

– Вы ведь не разведены до сих пор?

Он снова кивнул. И попытался принять независимый вид. Полистал какие-то бумажки на столе, поднял и снова положил трубку допотопного телефона.

– Покажите дом, – сказал я неожиданно для себя.

Он с готовностью поднялся. Похоже, ему хотелось увести меня из заведения до возвращения секретарши, если таковая имелась. Он порылся в ее столе, нашел ключ, и мы вышли. Он запер входную дверь и сунул ключ под разлезшийся колючий коврик. Время здесь действительно остановилось.

Мы миновали площадь с Лениным – буквы на цоколе осыпались и были видны белые прорехи – и свернули в узкую боковую улочку. Мне показалось, он вздохнул с облегчением. Мы шли вдоль бесконечных заборов, через их планки виднелись клумбы с пышными осенними цветами. Кирпичные и деревянные домики, ставни с вырезанными сердечками, красные крыши. Несколько заброшенных полуразвалившихся хибар с выщербленными деревянными узорными «занавесками» под крышей – я вспомнил кружевной подзор на кровати в старинном деревенском доме, где мы, четверо студентов городского вуза, квартировали, делая вид, что помогаем убирать урожай, а на самом деле играли в карты и пили буряковку – отвратительную местную самопальную водку. Подзор, обшитый грубым домотканым кружевом и расшитый красными и синими маками, был в культурно-эстетических ремесленных традициях старой деревни, и впервые я, горожанин, с чувством ностальгии подумал, что уходит самобытная патриархальная культура, оседает в музеях – в лучшем случае, а то и просто исчезает, а на смену ей приходит пошлый новодел с башенками.

День перевалил за середину, и начал накрапывать мелкий шуршащий, по-осеннему надоедливый дождь. Лето кончилось, здесь это чувствовалось с особой безысходностью.

Я шагал рядом с мужем Лиски, испытывая чувство нереальности, повторяя мысленно, что она ходила по этой улице… не ходила, а летала стремительно, пинала ногой калитку, мчалась по дорожке к дому, а из-под крыши виднелось почерневшее деревянное кружево с откушенными временем зубцами…

Андрей вдруг остановился, взглянул на меня. Мы стояли перед покосившимся забором, за которым был заросший сорняками двор. В центре его возвышался здоровенный, как баобаб, пышный репейник с пожухлыми листьями и торчащими колючими коробочками засохших цветов. Дом в глубине светил подслеповатыми кривыми оконцами, облупившееся крыльцо покосилось, а дверь осела. Здесь давно никто не жил.

Парень толкнул калитку. Крыльцо под нашими ногами издало жалобный скрип – не скрип, а стон. Это была жалоба брошенного и обветшалого человеческого пристанища. Андрей достал ключ откуда-то сверху, из щели над притолокой, и с усилием открыл дверь – для этого ему пришлось приналечь плечом.

Холодом и тленом дохнуло изнутри. Миновав сени, заваленные каким-то хламом, мы вошли в комнату – он назвал ее «залой». Пестрые тряпичные половики на полу, засохшие цветы на подоконнике, стылый зимний холод из углов. Старинный буфет, тусклые стекла, за ними – небогатая посуда. Безнадежность, беспросветность, бедность…

Это место в моем восприятии никак не вязалось с Лиской, что-то было в нем старушечье, убогое, уходящее. Я не чувствовал ее здесь – где бы ни витал сейчас ее неугомонный дух, тут его не было однозначно.

– Вот ее комната. – Андрей отворил вторую дверь.

Я вошел, он остался. Он словно уступал мне дорогу, решив, что прав у меня побольше. Диван-кровать под клетчатым пледом, ситцевая желтая штора на окне, книжные полки. Я подошел к полкам, чувствуя комок в горле. Вытащил первую попавшуюся книжку, присел на край дивана. Это был роман братьев Стругацких «Поиск предназначения, или Двадцать седьмая теорема этики», научная фантастика. Я его не читал, я вообще далек от всякой фантастики, даже научной. Вспомнил, как Лиска доставала меня пришельцами и тарелками. Я раскрыл книгу и пробежал глазами первые строчки.

Альбом на маленьком журнальном столике, плюшевый, с медвежонком на обложке. Каменно-тяжелый и влажный – отсырел в брошенном доме. На первой странице фотографии, черно-белые: голенький младенец с ямочками на попке лежит на животе, повернув голову к зрителю, улыбается беззубым ртом. У нас дома тоже есть такие – мои и Казимира.

Девочка лет трех-четырех, с кривыми ножками, в сарафанчике, с игрушечным ведерком, улыбается: круглые глаза, вьющиеся кудряшки, большой бант на макушке. Похожа на себя, на Лиску, которую я знал.

Я вдруг с болью осознал, что мне ничего не известно о ее детстве, друзьях, школе… у нас просто не было времени… нам просто не хватило времени. Мы были счастливы настоящим, мы не натешились настоящим, для нас так и не наступило время консервов-воспоминаний для долгих зимних вечеров, когда сидишь, обнявшись, перед экраном, смотришь вполглаза… что угодно и говоришь: «Помню, как однажды…» У нас было слишком его мало, этого времени.

Выпускной вечер, стайка девочек в ярких платьях – радость в глазах, ожидание – вся жизнь впереди. Лиска и собака, большая, белая с рыжими пятнами. Лиска треплет холку собаки, зверь улыбается, пасть широко раскрыта. Лиска на крыльце дома; Лиска с женщиной, миловидной, рано поблекшей, – стоят обнявшись. Мама… Дядя Паша, друг семьи, с молотком в руке и тремя гвоздями во рту – занят, брови торчком, серьезен, суров, что-то починяет.

Я совершенно забыл о своем провожатом в другой комнате. Он замер, сидел там тихо как мышь. И я вдруг почувствовал некую родственную связь между нами, несмотря на его простоту, неумение общаться и амбалистую внешность, в нем чувствовалось что-то родное и этому дому, и этому застывшему во времени городку – он здесь свой, привязан намертво, потому и не смог оторваться от земли и взлететь. Я был благодарен ему за то, что он именно такой, а не разухабистый нахальный малый, от которого несет табаком и перегаром.

Он сидел на краешке стула и поднялся мне навстречу, когда я вышел из спальни. В руках я держал книгу и альбом – мои трофеи.

– Вы не против, Андрей, я хочу взять это себе, – сказал я.

– Конечно! – с готовностью отозвался он. И добавил, помолчав: – Мы дружили с первого класса, никто не понимал…

Он запнулся, но я сообразил, что он хотел сказать. Никто не понимал, что связывало их – блестящую Лиску и этого увальня, что такое она в нем рассмотрела. И до конца жизни он не забудет, что из всех мальчиков школы она выбрала именно его, равно как и я не забуду, что она выбрала именно меня. Лиска – стремительная как ласточка, гибкая как росчерк пера, бьющая крыльями, готовая взлететь…

– Мы хотели уехать… Я тогда не пришел на остановку, батя засек уже на улице и запер в сарае. И выпустил только вечером… Я разбил пальцы, хотел выбраться, колотился об стены, и все время видел, как она ждет меня… сидит и ждет…

Он вдруг заплакал, громко всхлипывая, давясь, проталкивая жесткие комки в горле. Как маленький обиженный мальчик, и уже ничего нельзя было исправить…

Он попытался сунуть мне ключ от дома, простодушно решив, что я теперь наследник и, видимо, для того и приехал.

Мы все-таки посидели в небогатом пустом, тускло освещенном ресторанчике, распили бутылку водки, помянули Лиску. От алкоголя притупляется боль, становится менее резкой, мысли теряют четкость и усмиряется тоска. Я обращался к нему на «ты», он говорил мне «Артем Юрьевич».

– У тебя есть семья? – спросил я. – С кем ты живешь?

– С родителями, – ответил он.

– Как же вы не развелись?

Он покраснел и прошептал:

– Я написал заявление, что утерял паспорт, никто и не знал. Батя прибил бы меня…

– А почему не женишься?

– Я женился три года назад, – ответил недоросль почти шепотом, наклоняясь ко мне.

– Жена местная?

– Да… – ответил он неуверенно и добавил не сразу: – Она уехала в город еще весной.

Я едва сдержал ухмылку – надеюсь, он ничего не заметил. Судьба, против которой не попрешь. Карма. Предназначение, которое не нужно искать: быть вечным генеральным директором предприятия «Арсенал», производящего джемы, повидло и цукаты, а твои женщины будут все время сбегать в город.

– У меня есть сын, – сказал он с гордостью. – Тоже Андрей. Полтора года.

Мы выпили за его сына, и я спросил:

– Смена растет?

– Не дай бог! – вырвалось у мальчика Лиски…

Глава 15

Ночь в пустом доме

Я проводил его домой, он не привык к алкоголю, и я побоялся отпускать его одного. Он жил в большом двухэтажном частном доме, окна его приветливо светились. Андрей долго возился с запором калитки, и мне показалось, что ему не хочется идти домой – он стал словно меньше ростом. И я подумал, что Лиска была самым ярким событием в его жизни и ничего ярче у него уже не будет, а будут оставшийся в прошлом веке Зареченск, строгий батя и предприятие «Арсенал» – гирей, привязанной к ноге.

Мы попрощались, и я пошел к дому Лиски. Дождь к тому времени припустил уже вовсю. Тяжелые капли колотили в размокшую землю, вздувая пузыри на лужах, мокрый Ленин призраком угадывался в свете единственного синеватого фонаря.

Я нашел ее дом почти на ощупь – здесь стояла кромешная тьма. С трудом открыл скользкую калитку, прошел по заросшей неровной дорожке, уклоняясь от дружеских объятий репейника, поднялся на крыльцо. Сунул пальцы в щель над дверью и сразу же наткнулся на острый холодный ключ. Совершая чудеса эквилибристики, я умудрился всунуть ключ в замочную скважину, повернул его, и дверь неохотно подалась.

Я не знаю, зачем вернулся. Что-то держало меня здесь, что-то зацепило острым коготком и не отпускало. Я на ощупь включил свет – он брызнул неуверенно и слабо, по-комариному зазвенела под потолком единственная «живая» лампочка. Люстра с тремя рожками была покрыта толстым слоем пыли, через стекло угадывались засохшие трупики насекомых. Мне пришло в голову, что если увидят свет в окнах, то по городку поползут слухи. Я задернул занавески и, помедлив, шагнул в Лискину комнату.

Как я уже сказал, я не смог бы объяснить, зачем вернулся и чего ожидал. Я знал, что не могу уйти отсюда просто так, не прикоснувшись еще раз, не попытавшись понять, не проникнуться духом дома, где она прожила почти всю свою жизнь. Я хотел почувствовать ее дом…

Я открыл тумбочку – там была пачка исписанных, отсыревших и пожелтевших листков, и я принялся перебирать их. Отдельные фразы, стихи, все вкривь и вкось, с восклицательными знаками, рожицами, цветочками. И в самом низу стопки тетрадь в красной обложке. Я подумал, что это дневник, но ошибся. Это был рассказ или повесть под названием «Приключения Кирша и его друзей». Сказка для детей? Озадаченный, я начал читать.

«История первая, в которой читатель знакомится с Киршем» – значилось на самом верху страницы.

Кирш живет в подвале за горячей трубой дома номер 35 по улице Космонавтов, прямо под магазином, где продаются всякие вкусные вещи, а рядом кинотеатр «Чебурашка» и большой магазин игрушек – очень интересное местечко!

Он подобрал на улице чей-то старый шерстяной свитер и устроил себе уютное гнездышко – подвернул свитер со всех сторон барьерчиком, забрался внутрь, аккуратно положил рядом остроконечную коричневую шляпу с тремя пуговками – большой синей, поменьше зеленой и маленькой желтой, – свернулся клубочком и уснул. Кирш был уверен, что ненужных вещей на свете не бывает – всегда найдется кто-то, кому эта вещь нужна. Как брошенный свитер, например, – хозяину он больше не нужен, тот, наверное, купил себе новый, а Киршу в самый раз. Вот и получается стихийное перераспределение и круговорот вещей в природе.

Зимы на Земле холодные, на улицу даже выходить не хочется. Кирш и не выходил бы, если б не чувство голода. Иногда ночью ему снится сладкая булочка с кремом, облитая миндальной глазурью. Однажды Кирш нашел такую булочку во дворике кафе «Старый город», почти целую, только слегка поклеванную голубями. С тех пор он время от времени наведывался во двор «Старого города», сначала чаще, теперь реже, но такая булочка ему больше не попадается. А попадается всякая мелочь, вроде кусочка сыра, пряника или листьев салата. Но листьев салата полно во дворе их дома около двери магазина – там всегда стоят ящики и коробки, которые приятно пахнут, и из них иногда выпадает что-нибудь вкусное – то черешня, то абрикос, иногда даже банан или киви. Почти нормальные, ну разве что чуть-чуть подпорченные. Банан вообще не проблема – если снять с него шкурку, то внутри он совсем съедобный. А иногда там можно найти даже кусочек печенья!

В долгие летние вечера Кирш сидит на верхней ступеньке подвала и смотрит на звезды. Он смотрит на звезды так долго, что начинают слезиться глаза, и ему кажется, что звезды мигают, посылая ему сигналы из космоса.

– Привет, Кирш! – говорят звезды. – Как дела? Как жизнь?

– Хорошо, – отвечает Кирш звездам. – У меня все хорошо. Я жду!

– Мы знаем! Мы помним! Мы обязательно прилетим и заберем тебя. Но пока потерпи, Кирш… Нужно немного потерпеть, осталось совсем немного. Мы строим новый большой космический корабль…

– Ладно, на немного я согласен. Но, пожалуйста, не очень долго! Я хочу домой!

– Разве тебе плохо на Земле?

– Хорошо, но… я хочу домой!

– А друзья у тебя есть?

– Друзья? – Кирш задумался. Потом сказал: – Знаете, как трудно найти настоящего друга?

Все ничего, но Кирш тоскует по настоящему другу. Однажды у него появился друг – маленький котенок Рыжик, белый, с рыжими пятнами. Кирш встретил его на улице и привел к себе домой. Рыжик так уютно мурлыкал в долгие зимние ночи, устроившись рядом с Киршем в гнезде из старого свитера! Кирш рассказывал Рыжику про обитателей подвала – старую крысу Ворчунью, которая умеет петь и, если ее попросить хорошенько, может спеть колыбельную песенку, которую исполняла когда-то очень давно, сто лет назад, когда работала в цирке ученой крысой; про летучую мышь – ее зовут Бабочка, у нее острые когти и крылья как плащ-дождевик; про большую холодную жабу Ква-Ква, зеленую с желтым животом, которая все время спит, зарывшись в сырой песок в углу подвала.

Он рассказывал ему про звезды и космический корабль из далекой галактики, который потерпел аварию на орбите Земли. Рыжик ничего не знал про космические корабли, но внимательно слушал и мурлыкал. А Кирш рассказывал и рассказывал. И обоим было хорошо.

Потом Рыжика забрала женщина из третьей квартиры. Увидела его во дворе, позвала «кис-кис-кис», он и побежал. Она взяла его на руки и унесла к себе. Больше Кирш Рыжика не видел. Печально, конечно, но ничего не поделаешь, такова жизнь. Кирш успокаивает себя мыслью, что Рыжику хорошо у той женщины – у нее было такое доброе лицо! Она, конечно, покупает ему молоко и кошачью еду в коробочке…

Больше дружить в подвале не с кем. У крысы Ворчуньи плохой характер, встречая Кирша, она показывает зубы – передние резцы, острые и длинные, и неодобрительно дергает кончиком носа. Летучая мышь по имени Бабочка вдруг принимается ни с того ни с сего летать, кричит, машет крыльями, как жестянками, ударяется в стены подвала, никого не видит и не желает слушать. Наверное, ей кажется, что она бабочка, а вокруг не подвал, а прекрасный весенний луг. Ну а жаба Ква-Ква слишком холодная и спокойная, вечно спит. Как спящая царевна из сказки. Какой из нее друг?..

Удивленный, я отложил тетрадь и задумался. Что-то проклевывалось внутри сознания, какая-то мысль… Существо со звезд, непонятое, чужое, тоскующее. Другое. Не похожее на других. Без друзей. Может, она написала о себе? Может, это аллегория?

Я определенно сходил с ума…

…Я уснул на ее диване, не раздеваясь, лишь натянув на себя плед. Уснул как провалился, даже свет не выключил.

Проснулся я, когда кто-то тронул меня за плечо. В комнате витали легкие утренние сумерки и было по-прежнему холодно и сыро. Я открыл глаза, не сразу сообразив, где нахожусь, и сел. Рядом с диваном стоял давешний мальчик.

– Доброе утро, Артем Юрьевич! Я так и подумал, что вы вернетесь. Дай, думаю, забегу с утра. А вы тут! Я принес котлеты, мама сделала…

– Андрей… – пробормотал я, с трудом вспомнив, как его зовут. Голова была тяжелой, спина ныла.

– Я рассказал ей про вас, мама у меня добрая, она любила Алиску. Она знала, что мы собирались удрать. Понимаете, я… – Он замялся. – Я и учился не очень, и читал мало, учительница литературы однажды сказала: о чем тебе с Алисой говорить, она – жар-птица! А нам было о чем говорить, честное слово, мы могли на целый день уйти в лес или на реку, не на пляж, а там, где все заросло, жгли костер. Я рисовал, она читала вслух или рассказывала… понимаете, у меня уже ни с кем так не будет. Отец не любит, когда я трачу время впустую, он считает, что надо делать деньги, расширяться, вон, Андрюша подрастает… а я не хочу! Мне его жалко, как подумаю, что сыну сидеть в «Арсенале» всю жизнь, чуть не плачу, он такой славный, спокойный, улыбается, ничего еще не понимает, а за него уже все выбрали. Мама говорит, потерпи, сынок, мы что-то придумаем… как-нибудь оно будет. Мама всегда за меня, а отец считает, что она меня баловала и портила, а теперь и Андрюшу. Он пытался воспитать из меня мужика, а теперь вот из Андрюши тоже…

Я протянул ему тетрадь:

– Вот, возьми для Андрюши. Почитаешь ему перед сном.

– Что это?

– Это рассказ про Кирша, маленького человечка. Алиса написала.

– Я помню! – вырвалось у него. – Мы сидели в ивняке на той стороне реки, представляли, как мы поедем в город, где будем жить, куда устроимся на работу, и Алиса рассказывала про Кирша, как он живет в подвале… Я тогда рассмеялся и сказал, что мы тоже будем жить в подвале. Я думал, что она прочитала про Кирша, а она сочинила. Она была способная, и в газете ее печатали… – Он вздохнул. – Я вам принес картину, я Алису нарисовал, у меня их три, я отдам одну вам.

Он протянул мне рулон ватмана. Я развернул. Это был рисунок углем, черно-белый. Я не специалист, мне трудно судить о технических достоинствах рисунка, но это была Лиска. Быстрый птичий поворот головы, улыбка, волосы по плечам, бретелька купальника… Прекрасное остановившееся мгновение…

Он смотрел на меня своими наивными голубыми глазами, словно ожидал каких-то слов, которые прояснят и определят что-то в его жизни и, возможно, помогут вырваться из капкана, в котором он оказался, не имея ни сил, ни характера переломить судьбу. И я сказал, я не мог не сказать:

– Я дам тебе свой адрес, приезжай, привози свои картины, покажем знающим людям… кто знает!

– Спасибо! – вырвалось у него. – Я приеду, обязательно! Мы вместе приедем.

Я не понял, кого он имел в виду – то ли мать, которая его понимает, то ли сына Андрюшу, и кивнул.

Он уже стал мне нечужим, и я не мог его бросить.

Когда мы прощались, я сказал:

– Возьми себе Лискин дом…

Уже в машине, умиротворенный, с чувством расслабленности и правильности своего поступка, я подумал, что этот мальчик достался мне в наследство, он – моя связь с Лиской, единственная, упавшая на меня неожиданно и вдруг, но что такое случайность, как не непознанная необходимость? Значит, кому-то там нужно было свести нас…

…Он действительно приехал ко мне, один, и привез свои рисунки. Я отвел его к Виталию Щанскому, нашему местному корифею, и тот, пожевав губами и походив вокруг да около, согласился, что в рисунках деревенского мазилы есть нечто, о чем давно забыли в меркантильном городе: простота, искренность и честность… умения, правда, маловато.

– Но это поправимо, – сказал Виталий. – Поправимо, это я тебе обещаю. Переезжай в город, хватай свой шанс за… – Тут он запустил по своему обыкновению неприличное словцо. – Посмотрим.

Андрей так и не переехал в город, хотя, окрыленный словами «настоящего» художника, обещал подумать. Не всем дано закрыть за собой дверь и уйти, не оглянувшись.

Картина его висит в моем кабинете над письменным столом. Лиска, смеющаяся, счастливая, посреди яркого солнечного дня, смотрит на меня, и в глазах ее радость и тайна…

Глава 16

Мысли…

– Понимаешь, – сказал я Ренате утром, – в письме написано о том, чего никто не знал. Только мы двое. Понимаешь?

Она покивала. Рената была странно задумчива.

– Знаешь… а что, если поговорить с экстрасенсом?

– С Колдуном?

– Ну да, с Ильей Заубером.

– О чем?

– Я не успела тебе рассказать, на последнем сеансе он вызывал души умерших… Только не смейся! – Мне было не до смеха! – В этом что-то есть. Я понимаю, ты его не любишь…

Мягко сказано! Я не рассказал Ренате о визите к Колдуну, не хотел выглядеть глупо.

– Но он многое может, я сама не верила… Он вызвал мою сестру, она умерла еще в детстве, ей было десять, а мне тринадцать. Она утонула, мать чуть не прибила меня – мы пошли на речку вдвоем, я до сих не понимаю, как это случилось. Мне и сейчас снится, как я бегаю по берегу, зову, а ее нет! Я помню свой ужас! Мама до самого конца не простила меня, мы почти не поддерживали отношений, я общалась больше с маминой сестрой, тетей Ларисой. Клянусь, я слышала голос Верочки, она звала меня издалека, потом засмеялась, а у меня мороз по коже, и говорит: «Натка, а я твое платье надевала!» Никто не называл меня Наткой, только она…

– Зачем тебе?..

– Спрошу, что он об этом думает. И покажу письмо!

– Что он может об этом знать… – выдавливаю я из себя и ловлю внимательный взгляд Ренаты.

Я не хочу, чтобы она говорила с Колдуном о письме, я должен встретиться с ним сам. Вспоминаю наше единственное свидание и сжимаю кулаки. Чувство унижения, собственного ничтожества и малости до сих пор сидят внутри, никуда не делось и не выветрилось временем, но логика человека, привыкшего иметь дело с цифрами, протестует – зачем это ему? Чего он хочет, чего добивается? Я чувствую себя перевернутым жуком, в которого тычут палочкой, а он смешно и отчаянно барахтается…

– И эта женщина, – говорю я. Фильм, письмо и, разумеется, женщина…

– Какая женщина? – Рената с опаской смотрит на меня – может, я тронулся умом! Как было в одной пьесе…

– Ольга! Родственница Алисы, она мне позвонила, предложила встретиться.

– Родственница Алисы? А раньше ты ее знал?

– Нет.

– А где она была все это время?

– Говорит, что жила за границей.

– Чего она хотела?

– Ничего не хотела. Сказала, что Алису убили.

– Убили?! – Рената широко распахивает глаза. – Кто?

– Она не знает, да и вообще… – Я запнулся: страшное, худое лицо Ольги возникло перед глазами, пугающе неподвижное… и руки в черных перчатках, и блеск колец. – Я думаю, она ненормальная.

– Фильм, эта женщина, письмо, – перечисляет Рената, загибая пальцы. – Но ты же говорил, что было следствие…

– Было. Сказали – самоубийство. Мотивы неизвестны. – Мне хочется добавить: «У меня алиби», – но я молчу.

Мы смотрим друг на друга – что дальше?

«Тимочка, дорогой мой! Я так много не успела тебе сказать! Но ты и сам все знаешь – я люблю тебя, родной мой, люблю, как никогда и никого… Я никого не виню, я понимаю…

Прости меня.

Будь счастлив, Тим, и до свидания! Твой Красный Лис…»

Я слышал голос Лиски, видел, как шевелятся ее губы, видел ее глаза. Мне казалось, она написала это сейчас – просила прощения за то, что ушла. Разумом я понимал, что это невозможно…

– Она говорит, что никого не винит… В чем?

Мы снова кружим по наезженной колее, мы снова идем по кругу.

– Не знаю.

– И просит прощения? За что?

– Не знаю. Может, в общем смысле, ни за что. Не знаю!

– За то, что собирается сделать, – говорит Рената, и мне кажется, что она сейчас добавит: «Помню, в одной пьесе…» – но она не произносит больше ни слова.

Самоубийство. А потом пришел некто и взял письмо… Так?

Я почти смирился с версией ее самоубийства, а письмо вызывает новые вопросы. «Я никого не виню, я понимаю… прости меня». Виню – в чем? Прости – за что? Что произошло семь лет назад?

Семь лет… Для меня ничего не закончилось, я чувствовал, что Лиска где-то рядом, я видел, как она мечется в закрытой комнате, в темноте, шарит руками по стенам, ищет выход и зовет меня…

«Будь счастлив, Тим, и до свидания! Твой Красный Лис…»

Она написала «до свидания», а не «прощай»! До свидания, а не прощай! Я ухватился за эти слова, как будто они что-то меняли. Мне чудился в них скрытый тайный смысл. До свидания…

Рената сочувственно посматривала на меня и обращалась как с хрустальной вазой. Она осторожно передавала мне чашку с кофе, изящно намазывала маслом бутерброд. Я не ем масла! От кофе меня бьет озноб. Я не могу и не хочу поддерживать пустопорожний разговор, я хочу остаться один. Сидеть на диване в темноте и думать. Вспоминать. Решать задачу, где сплошные иксы. Задача – это для меня, математика – моя стихия, я прекрасно считаю и делаю деньги, я – счетная машина, железный калькулятор, мне решить любую задачку с цифирью раз плюнуть! Дано: икс, игрек… Икс?

Рената наряжается в черное, убирает волосы в узел – это делает ее похожей на мексиканскую аристократку. Набрасывает пончо, отороченное мехом, тоже черное. Театр и жизнь слились для нее в единое целое, не разорвать: театр – это жизнь, и наоборот: жизнь – это театр. Что было неоднократно замечено классиками. Сейчас она играет роль роковой женщины, женщины-вамп, втянутой в мистическую и страшную историю. Это вам не Кэти-Лолита! Лицо – загадочное.

А я перебираю в памяти тот день, последний… Я будил Лиску, она отбрыкивалась, визжала, светило летнее солнце, я присел на краешек кровати. Лиска спрятала голову под подушку, простыни сбились, тонкие руки, узкие коленки, загорелый живот, ямка пупка, пушок… Я смотрел, подыхая от любви, восторга, счастья! Лиска, заподозрив неладное, высунула глаз из-под подушки – была у нее такая манера, высовывать глаз и подглядывать как краб. Потянулась, зевнула во весь рот, пнула меня коленом. Ах, так! Ну, держись, спящая красавица! Я целовал ее всю, она уворачивалась, подушки летели на пол. «А на работу?» – шептала Лиска мне в ухо, и я смеялся от щекотного эха глубоко внутри. К черту работу! Я, извиваясь, срывал галстук, рубашку, не отрываясь от ее губ, чувствуя ее вкус, она обнимала меня, и мир опрокидывался…

Я был молод, юн, глуп, как щенок, а сейчас я стар, я устал, да и двигаться стал с трудом, как пел один бард в одной из своих песен…

Лиска, Лиска, где ты сейчас? В чем смысл? Если от нас зависит так мало…

Я улыбался, и улыбка моя напоминала гримасу, а щекам было холодно от слез.

Глава 17

Вопросы, вопросы…

– У тебя интересный брат, – заметила Рената на другой день за завтраком.

– Интересный.

– Ты не рассказывал о нем!

– А что ты вообще обо мне знаешь?

Рената живет у меня, а Павлик у моей мамы. Ее это, похоже, ничуть не смущает, а меня наоборот – смущает и удивляет. Я не звал ее, но жить на два дома трудно, вечно нужно то одно, то другое – не набегаешься, и в один прекрасный день Рената перевезла ко мне вещи. Каждое утро я просыпаюсь и снова привыкаю к тому, что не один. Рената распевает как канарейка и готовит кофе, а вечером приходит после одиннадцати – и я жду ее с ужином. Мама, как мне кажется, вполне счастлива. Она даже перестала звонить по десять раз на дню и расспрашивать, как я. А когда звоню я, рассказывает мне о Павлике – какой он умный, воспитанный, красивый и вообще замечательный. Подтекст – и у тебя мог быть такой же!

– Я давно так не смеялась, – говорит Рената. – Ты совсем другой.

Казимир – весельчак, а я тяжелый нудный тип.

– Я серьезный! – Делаю вид, что обиделся.

– А его жена… Лена, кажется?

– Лена была первой красавицей курса, – поддразниваю я ее.

– Ничего, – снисходительно соглашается Рената. – Но пресна, пресна… Они очень разные.

– Противоположности сходятся, сама знаешь.

– Глупости! – возражает она. – Ей не хватает живости, она манерна, у таких, как она, подают к обеду льняные салфетки.

Я удивленно хмыкаю:

– Не знал, что это недостаток.

– Просто, когда нет ничего общего, обзаводятся льняными салфетками. В счастливых домах льняных салфеток нет.

Она бьет наповал своей логикой. Но мне кажется, я понимаю, что она хочет сказать: когда ничего от семейной жизни не остается, начинаешь занимать себя мелочами вроде салфеток, сервизов и кулинарных рецептов. У нас с Лиской не было льняных салфеток…

– И букет посреди стола, – говорю я.

– Именно! – Рената схватывает все на лету. – Вы близки?

– С Ленкой?! – изумляюсь я.

– С братом, дурачок!

Я задумываюсь. Пожимаю плечами.

– Что-то не поделили?

– Меня всегда жучили за его синяки, плохие отметки, проделки, я всегда был виноват, понимаешь?

– Но ведь сейчас он уже взрослый, – резонно замечает она.

– Иногда мне кажется, что нет.

– Ты злой!

– Ага! Ты меня еще не знаешь.

– А она тебе нравится?

– Кто?

– Лена!

– Я был в нее влюблен, – неожиданно признаюсь я.

– Ты?! И Казимир… увел ее? Отбил у тебя? – Она хохочет. – Бедняга! – Непонятно, кого она имеет в виду.

– Это старая история, я давно его простил.

– Я бы подохла с ней со скуки!

– Ничего ты не понимаешь! О такой женщине можно только мечтать. Хозяйственна, прекрасно ведет дом, букет на столе… опять-таки…

– Вышивает салфетки! Бр-р-р!

– Дались тебе эти салфетки.

– Давай пригласим их в гости!

– И ты приготовишь ужин?

– Еще чего! – фыркает она. – Закажем в ресторане. И никаких льняных салфеток!

– Давай… если хочешь.

…Двор моего старого дома пуст. День выдался серый и по-осеннему холодный. Я задираю голову, нахожу балкон. Есть свидетели – старуха и подростки. Сидели на лавочке напротив. Они видели, что случилось, они слышали крик, заметили время. Они не видели, как. Они не видели, когда она вернулась домой, – подъезд с обратной стороны. Возможно, там сидела другая старуха, которая видела. Или смотрела в окно. Она могла заметить, как Лиска пришла домой. Зачем домой, если я ждал ее в «Белой сове»? И кто пришел следом. Или с ней.

Дом – гигант, восемь подъездов, четырнадцать этажей, люди живут здесь годами, не имея ни малейшего представления о том, кто за стеной. Дом-город. Я уверен, что лишь немногие знали, что случилось. У всех свои проблемы – прелесть города заключается в том, что человек растворился в нем и спрятался. Превратился в анонима. Узкий мирок – семья, коллеги, несколько приятелей. Все. Десять замков на металлической двери. И только старухи на скамейке – доживающее племя, связующее звено между мирком и миром. Видят, слышат, обсуждают и выносят приговор.

Я нажимаю кнопку звонка. Щебет искусственной птицы бьет по нервам. Шаркающие шаги, движение в глазке, осторожный голос, не поймешь, женский ли, мужской, но несомненно старческий:

– Кто там?

– Простите, – начинаю я, чувствуя себя идиотом, – я ваш сосед, – забываю уточнить «бывший», – с одиннадцатого этажа…

За дверью с минуту переваривают сказанное мною, потом спрашивают:

– Из какой квартиры?

– Я сейчас здесь не живу… – Детский лепет. Подозрительный тип, не иначе – ворюга, охотится на стариков. – Я жил здесь семь лет назад.

– Чего надо?

– Я хочу спросить… – Задавать вопросы через дверь нелепо, голос мой звучит неуверенно, я оглядываюсь. – Семь лет назад тут случилось несчастье… девушка… – Язык не поворачивается сказать «выбросилась». – Девушка упала… с балкона, помните?

– Помню, рассказывали. Нас тогда тут не было. Мы здесь четыре года всего. А вы кто, из прокуратуры?

– Я ее муж.

– Муж?!

Дверь приоткрывается, натягивается цепочка, и я вижу морщинистое лицо и выцветший бельмастый глаз. Рассмотрев меня, старуха открывает дверь. Я могу гордиться – меня сочли приличным человеком. Я вхожу, меня обдает запахом старости и тлена. Старуха – маленькая, сухая, горбатая, с неожиданно цепким взглядом.

– Идите в залу, – приглашает она, махнув рукой.

Бедность, с которой я еще не сталкивался… Хотя нет! Я вспоминаю дом Лиски…

У меня другой круг. Эта старуха не моего круга. Убогость. Убитая мебель, старинный буфет, вылинявшие занавески, трещины на потолке. Я оглядываюсь. Старуха садится на диван, кивнув на кресло. Я усаживаюсь, с опасением прислушиваясь к треску, которое оно издает. Хозяйка вопросительно смотрит на меня.

– Извините, – запоздало говорю я. – Я пришел…

– Потянуло? Совесть замучала?

Востра, ничего не скажешь.

– Совесть? Нет, хотя… наверное!

Мне это не приходило в голову. Совесть замучила… не потому что виноват, а потому что остался. Потому что Лиска ушла, ничего не сказав и не объяснив.

– Я не знаю, почему она это сделала, понимаете?

– Понимаю, чего уж тут. Как ее звали-то?

– Алиса.

– Алиса. – Она смакует незнакомое имя. – Такое над собой делают от несчастной любви, горе-то какое…

Она сверлит меня испытующим взглядом.

– Наша любовь была счастливая.

– Мне Тарасовна рассказывала, соседка. Говорит, она молоденькая, а он постарше. – Она оценивающе смотрит на меня. – Красивая?

– Красивая.

– Может, больная? Или умом тронулась?

Больная? Умом тронулась?

– Здоровая. Молодая, красивая, здоровая. – «Любимая», – прибавляю про себя.

– А чего ж тогда?

– Не знаю.

– Может, по работе или какой враг? Оговорил, а она молоденькая, жизненного опыта нету, вот и пропала. Молодые жизнью не дорожат, это в старости – скрипишь, ничего не осталось, ни здоровья, ни радости, а цепляешься, когтишься, за каждый день благодаришь. Может, случайно?

– Не знаю.

– Трудно, – говорит старуха, качая головой. – С таким тяжем.

Именно, с тяжем.

– Я пойду, я думал, может, кто видел…

– Нас тут не было. Мы тут четыре года, батька так и помер, как переехали.

Я не сразу понял, что она говорит о муже.

– Никто не видел, как она вернулась домой. Я подумал, может, спросить еще, вдруг кто вспомнит. Может, она была не одна, или…

– …кто шел следом, – подхватывает старуха.

Я киваю. «Или кто шел следом» взял письмо. Открыл дверь своим ключом, вошел и взял. Хотя необязательно – Лиска могла открыть ему сама. Но письмо он мог взять только после…

– Я получил письмо…

– Письмо? – Старуха впивается в меня осмысленным взглядом, даже рот раскрылся.

– Ее письмо.

– Ее письмо?! – ахает она. – Когда?

– Сейчас.

– Это как?

– Не знаю.

– А что написано?

– Прощается.

– Господи помилуй! – крестится она. – А кто ж послал?

Я пожимаю плечами.

Она сосредоточенно жует губами. Потом говорит вдруг:

– А ведь это тебя хотят извести! Враг!

– Какой враг, – бормочу я. – У меня нет врагов.

Я поднимаюсь. Дурацкая затея.

– Хочешь адрес Тарасовны? Они переехали.

– Не нужно, спасибо.

Она бормочет еще что-то, поспешая за мной в прихожую. У меня мелькает мысль оставить ей денег, но я себя останавливаю, боясь ее обидеть, понимая где-то внутри, что деньги для ее поколения – не все, в отличие от моего. Она и рада бы помочь, да только нечем, а деньги ни при чем.

Я выхожу на улицу, втягиваю холодный воздух с моросью, снова нахожу глазами балкон своей первой самолично заработанной квартиры, где был счастлив. Лиска осталась там, вдруг приходит мне в голову. По периметру – ящики с пожухлыми цветами. Когда-то там стоял старинный, чугунного литья столик, раскопанный Лиской на барахолке. Он так там и остался…

– Покажи фотографии, – просит Рената.

Мы сидим и рассматриваем фотографии. Наши с Лиской. Каждую она берет в руки, долго смотрит.

«Молоденькая, – вспоминаю слова старухи. – Они не ценят, не понимают. жизнью не дорожат…»

Беззащитная. Не пришла ко мне, не захотела.

Не посмела? Убийство? Кому она мешала?

– А о чем она писала? – вдруг спрашивает Рената.

– О чем угодно, – отвечаю машинально. – Ты думаешь…

– Вполне. Вдруг она нашла что-нибудь… компромат! – выпаливает она.

– Компромат? Лиска?

– Может, она и сама не знала, а он узнал…

Жду, что последует «помню, в одной пьесе», сжимаюсь внутренне, но у Ренаты хватает такта промолчать.

– Была такая версия, следователь говорил с коллегами, забрали ее бумаги, ноутбук, – отвечаю я.

Невольно вспоминаю Колдуна, о котором она хотела написать, а я не позволил. Я не позволил, но это ничего не значит – Лиска, упертая и самоуверенная, вполне могла ослушаться. Ослушалась, как оказалось. Ну и что? Ему не привыкать, я уверен, что о нем писали не раз, и не всегда восторженно. За такие слова, как «шарлатан» и «аферист», в наше время не убивают. Что можно было о нем узнать? Что он убийца? Убивает своих почитателей время от времени? Кладет на них дурной глаз? Доводит до чахотки и судорог?

– А те бумаги, что остались у тебя, ты читал? – спрашивает Рената, и я вздрагиваю.

– Они были у следователя, мне их потом вернули. Я их не читал. Поверь, менты бы ничего не пропустили. Понимаешь, у нее были другие интересы – она познавала мир, фантазировала, видела его, как стрекоза…

– Стрекоза?

– Где-то я читал, что у стрекозы сетчатые глаза, и каждая ячейка видит отдельную картинку. Вот так и она. Какие там разоблачения…

– Нужно еще раз поговорить с Ольгой. Позвони ей!

Я и сам собирался. Позвонить, встретиться и спросить… Кто она и чего добивается. У Алиски не могло быть такой родственницы, она никогда о ней не упоминала, вся ее коротенькая история как на ладони: мама умерла, когда ей исполнилось шестнадцать, отца она не знала, помогал ей друг матери, семейный мужик. Поначалу я думал, что между ними что-то было, но когда увидел его, понял, что ошибался. Простой добродушный дядька, она звала его дядя Паша. Разве люди не могут помочь друг другу просто так? Дать задаром, а не за выгоду? Он, когда бывает в городе, звонит, заходит, мы сидим и разговариваем под водку. У него ферма в районе Зареченска и интерес к политике, и нам всегда есть о чем поговорить: то банковский кредит, то международная обстановка. Эта Ольга – чужая, ее облик – фальшь, ее слова – ложь. Что она может знать? И откуда вообще она взялась? А если знает, то пусть скажет!

Я звоню, но безуспешно. Автоответчик предлагает оставить сообщение. Я называю себя и прошу перезвонить. Я ввязался в игру и сделал первый шаг. Вернее, второй уже – первым была старуха из моего бывшего дома. Теперь ждем ответного хода…

Старуха сказала: это тебя хотят извести. Враг. Враг? Хочет извести? Хотел извести? Когда хотел? Тогда и хочет до сих пор? Кому я мешаю? Бред.

– Их видели вместе, – говорю я, хотя не собирался. Таково действие на меня Ренаты – я снова говорю то, чего не собирался. Подсознательно полагаюсь на ее странноватую логику – а вдруг сверкнет алмазом истина!

– Алису и… Илью Заубера?! – Рената даже привстает в волнении. – Не может быть! Кто видел?

– Не знаю. Казимир сказал кто-то. Так ему передали, какая разница кто…

– Она написала «прости меня»! – вспоминает Рената. Она уже все поняла – бедная девочка влюбилась, и от любви… Так думали тогда многие.

– Она написала «я никого не виню». Не вяжется.

– А может, как раз вяжется – он ее бросил, но она его не винит.

– И сообщает об этом мне?

Рената пожимает плечами. Она мучительно соображает, на лице – вдохновение, рот приоткрыт. Я беру ее руку, целую.

– Пошли ужинать.

Глава 18

Рутина

На работе горячка, новый клерк перепутал документы – крик, суета, обвинения, проклятья. Я чувствую испарину вдоль позвоночника, голос сел от разборок, но настроение впервые за последние дни поползло вверх. Я начисто забыл о компакте и письме, отложив их в угол памяти. Мои метания кажутся мне ненужной истерикой, и я уже удивляюсь своей бурной реакции. Так после взрыва наступает оглушительная тишина. Психика человека защищает себя.

Звонок мобильника заставляет меня вздрогнуть.

– Вы хотели поговорить, – шелестит бесполый голос ниоткуда. Ольга! – Где и когда?

Должен быть смысл во всем. В жизни, в работе, пробуждении по утрам и утренней чашке кофе. Так устроен хомо сапиенс. Этого требует его разум. Этого требует разум человека разумного. Раз разумный, значит, разум – даже в утренней чашке кофе. Женщина, называющая себя Ольгой, сидела перед венецианским зеркалом. По обеим сторонам от зеркала горели мощные светильники. Она разговаривала сама с собой в их беспощадном свете, шевелились бескровные губы.

– Нужно платить долги, – раздельно произнесла она. – Каждый должен платить. Ничего нельзя оставлять. Долгов много. Жизнь длинная, накопилось. Нужно прощать чужие… если хватит сил, и платить свои. Ничего не оставлять перед уходом. Ничего не прятать. Вытащить все. Все! Чистый лист. Подвести итоги. Хотя бы те, которые можно подвести. Попытаться успеть подвести».

Она хмыкнула, оценивая пафос – подведение итогов! Пошлость, пошлость… Мелодрама. Какая разница? Ничего не изменить. Не только в прошлом, но и в будущем. Она разглядывала себя в зеркале с любопытством и отстраненно, бормотала неразборчиво о долгах, наказании и прощении и все трогала лицо длинными узловатыми пальцами. И вдруг вскрикнула и ударила кулаком в холодное серебристое стекло, глухо застонавшее в ответ…

…Дядя Паша долго думал, хмурился от напряжения. Мне казалось, я вижу, как он шевелит губами, пытаясь вспомнить.

– Нет, – сказал он наконец, – не припомню. Не было у них никого, я же все про них знаю, точно не было. И не помогал никто. Говоришь, Ольга ее зовут? Может, родственница Алискиного отца, хотя вряд ли. Не было никого, я бы знал. А чего ей надо?

Чего ей надо? Вопрос. Не знаю.

– Я получил письмо…

Ольга уставилась вопросительно.

– Письмо Алисы.

Она молча продолжала смотреть.

– Это вы его послали? – спросил я.

– Нет. – Она не поинтересовалась, о чем письмо, и в этом была странность, резанувшая меня.

– Хотите прочитать?

Она неуверенно кивнула. Я достал письмо, протянул. Она взяла его осторожно, поднесла к глазам, но читать не спешила. Взгляды наши встретились.

– Вы понимаете, что это значит? Кто-то семь лет держал это письмо у себя, а теперь почему-то решил отдать. Письмо адресовано мне, и непонятно, как оно попало к этому человеку. Вам ничего не известно?

Я не надеялся, что она знает. Я вообще не понимал, что она затеяла и чего добивается. Мне хотелось, чтобы она наконец высказалась, и письмо было поводом.

Она опустила глаза. Прочитала.

– Два момента… – сказала хрипло. – Она никого не винит и просит прощения. В письме, адресованном вам, она может винить или не винить только вас. В чем ваша вина?

Она смотрела выжидающе своими проваленными глубоко в череп глазами.

– Не знаю. Нет вины.

– Ни обмана, ни лжи, ни другой женщины?

– Нет. Я любил Алису. – Я чувствовал раздражение от необходимости оправдываться.

– Письмо прощальное, но это письмо не самоубийцы! – произнесла она с силой. – Понимаете? Она пишет «до свидания».

Я понял. Я и сам чувствовал диссонанс между словами Алисы и ее страшным поступком.

– Вы уверены, что письмо предназначалось вам?

– Там мое имя.

– Я имею в виду, что оно вообще кому-нибудь предназначалось…

Я недоуменно смотрел на нее.

– Это, возможно, запись из дневника, заготовка для рассказа, она ведь была журналисткой… Она примеряла роль, понимаете? Искала слова, пробовала на вкус. И тогда между ее гибелью и этими строчками нет никакой связи. В них даже смысла нет. Кроме того, там нет даты. Это могло быть написано когда угодно, и связывает письмо с ее смертью лишь наше воображение… – Она пожала плечами. – Мне ясно одно – это письмо не самоубийцы. Не знаю, какова цель человека, приславшего его… – Она замолчала.

Выглядела она еще хуже, чем в прошлый раз. Голос звучал глухо и слабо, дышала она с трудом.

– Кто вы? – спросил я. – Единственный человек, близкий Алисе, ничего о вас не знает.

– Дальняя родственница.

– Со стороны отца?

Она кивнула неуверенно, потом сказала:

– Это не важно.

– Что вам нужно?

Ольга была мне неприятна, я устал от нее и ее тайн, она раздражала меня. Рената, несомненно, была бы в восторге, но ведь я банкир. Для меня дважды два всегда четыре, и все или почти все жизненные коллизии укладываются в эту нехитрую схему.

– Я хочу найти убийцу… пока еще не поздно.

Не поздно? Что значит не поздно? Не поздно для кого? И для чего?

– Как?

– Думайте. Поговорите с ее коллегами, подругами… У нее были подруги?

– Семь лет – целая жизнь! Вряд ли кто-то помнит.

– Вы же помните! Наймите детектива. – Это прозвучало насмешкой.

– А вы? Вы ее тоже помните? Вы хорошо ее знали? – Я выстреливал в нее вопросами, сбрасывая накопившееся раздражение.

Ольга смотрела на меня с непонятным выражением. И вдруг, запрокинув голову, стала хрипло хватать воздух широко открытым ртом. Руки ее вцепились в край стола, тело ходило ходуном. Она кашляла мучительно, долго, с надрывом, разрывая легкие. Лицо стало мертвенно-белым, по нему катились капли пота. Это напоминало агонию. Я оглянулся, готовый подозвать официанта, потребовать воды или «Скорую». Приступ закончился так же внезапно, как и начался. Она сидела, закрыв глаза, обессиленно откинувшись на спинку кресла. Как больная птица. Мысленно я дал себе слово больше с ней не встречаться.

– Извините, – пробормотала она едва слышно. – Я вас напугала. Вы не могли бы вызвать такси?

Встреча оставила после себя чувство недоумения и гнетущее ощущение недосказанности и угрозы.

Под моей дверью сидел пес, почти розовый кокер-спаниель. Он поднялся, заглянул мне в лицо. Вы замечали, что собаки сначала заглядывают вам в лицо и только потом пытаются познакомиться. Что они там видят? Неужели добро и зло так явно прописаны на наших физиономиях, что первый попавшийся пес способен отличить хорошего человека от плохого? Песик, не увидев во мне ничего угрожающего, потянулся носом, обнюхал мой плащ, издал шумный вздох. Хвост его ходил ходуном.

– Откуда ты взялся? – спросил я.

Он снова вздохнул и встал на задние лапы, упираясь передними в мое колено. Я потрепал его за уши, присел на корточки, рассматривая ошейник – массивный, хорошей кожи, с медными заклепками. Ни адреса, ни номера телефона на нем не было. Песик заскулил и лизнул меня в щеку.

– Брысь! – сказал я, вытираясь рукой. – Пожалуйста, без нежностей. Скажи лучше, что мне с тобой делать?

Песик тявкнул.

Лиска мечтала о собаке, а я… Даже простой мужик дядя Паша понял… Скотина! У Толика Курсо, моего заместителя, семь такс, которые спят с ними. Жена такая же фанатка. Причем таксы «махровые», с длинной вьющейся шерстью, которая прочно оседает на коврах и костюмах Толика, а также попадает в рот. У Курсо даже возникла привычка все время отплевываться.

Я сказал – через мой труп! Лиска даже всплакнула. Оказывается, бабушка из соседнего подъезда, у которой две собачки, предложила Лиске забрать хотя бы одну. «Я скоро умру, – сказала бабушка, – и сын их выгонит, он не любит собак». Черная Белочка и рыжая Лапа. Я был безжалостен, я кричал, что у Толика Курсо воняет псиной, что с собакой нужно гулять в пять утра. Кто будет гулять с ней в пять утра? Ты? Не смеши меня! Последний аргумент заставил Лиску задуматься – такая малость, как прогулка в любую погоду в пять утра, попросту не пришла ей в голову.

Озадаченная Лиска, моя горячность и насмешки вспомнились мне явственно. Порешили мы наконец на том, что если бабушка – дай ей Бог здоровья и долгих лет жизни – умрет, то мы, так и быть, заберем к себе Белочку или Лапу. «Но только одну!» – сказал я грозно, оставляя последнее слово за собой…

Я сидел на табурете на кухне, песик – напротив на полу, не сводя с меня взгляда. Я подумал, что Лиска обрадовалась бы, сколько было бы визгу и поцелуев! Песик заскулил, и я очнулся. На лице моем застыла гримаса не то смеха, не то боли – мне казалось, оно задеревенело.

– Что?

Он привстал, крутнул хвостом, снова сел, не сводя с меня влажных коричневых глаз. Сочувствует.

– Ну, чего ты, дурашка… – пробормотал я. – Как же тебя зовут? Макс? Рекс?

У всех собак Толика клички на «р» – Ростик, Рина, Ренатик, Рондик… Вряд ли Рекс, Рекс – серьезное имя для серьезного пса, а тут сплошные кудряшки, бантика не хватает. Мужчина, если решается, заводит большую сильную собаку, подсознательно ассоциируя ее с собой. Сильный мужчина с сильной собакой – это красиво. Мужчина с болонкой – это смешно, все равно что мужчина в женской одежде. Я представил себе Толика Курсо в платье жены, с поводком, на котором семь кудрявых такс, и каждая тянет в свою сторону. Вид моего друга в женском платье странно подействовал на меня. Ноги сами принесли меня в прихожую, где я накинул на плечи пончо Ренаты и стал рассматривать себя в зеркале. Что-то смутно беспокоило меня, и я подумал, что схожу с ума. Звонок в дверь заставил меня подпрыгнуть. Я содрал с себя пончо и поспешил открыть дверь. Рената, свежая и мокрая, ткнулась мне в лицо и рассмеялась:

– Забыла зонт! Ой, а это кто?!

Песик вышел посмотреть, кто пришел. Он стоял у двери, кнопка носа подрагивала.

– Какая прелесть! – Она затормошила кокера. – Откуда?

– Нашел под дверью. Наверное, он потерялся.

– Соседей спрашивал?

– Не успел.

– Нужно повесить объявление. – Рената поражала меня своей деловитостью. Она всегда знала, что нужно делать. – А меня привез Казимир! Так удачно получилось – дождь как из ведра, а я без зонта. И тут он!

– А почему не зашел?

– Спешил, я приглашала.

Спешил? Интересно, куда? Домой? Я чувствовал себя как человек, которого двинули рукой по лицу. Похоже, Казимир снова затевает свои игры.

– Ты ревнуешь? – обрадовалась Рената.

Я ненатурально рассмеялся:

– К Казимиру?

– Он красивый и веселый.

– Не замечал.

Интересно, как они встретились? Одно дело, случайно на улице, и совсем другое, если он поджидал ее у входа в театр, но я был горд и не стал спрашивать. Я не ожидал, что это меня так заденет.

– Не сердись! Я пригласила их в гости. На субботу. Я позвоню Лене. Хочешь, позвони ты.

– Звони сама. Я выведу пса. – Против воли в моем голосе звучала обида.

Песик гулять не хотел. Я звал его с лестничной площадки, но он только поскуливал, словно просил прощения. В итоге я ушел один. Не понимаю, что меня беспокоит. Ольга, Рената, Казимир? Или перспектива семейного ужина, о котором сговорились эти двое. За моей спиной! «За моей спиной» – мысль высокой пробы! Я был неприятен себе. Я был противен себе, и ничего не мог с этим поделать. Казимир… приставал (покопавшись в своем словаре, я остановился на этом слове) к Лиске, теперь к Ренате. И Лена… Тогда я ни о чем не подозревал, сейчас вижу его подходы насквозь. Или мне кажется, что вижу. Как сказала Лена: «Ему нужно, чтобы у тебя ничего не было!» Я сразу поверил ей, я знал своего брата. И сейчас он снова тянул руки к моей женщине.

Я шел под дождем без зонта. Мне не пришло в голову взять зонт. На душе было неспокойно, хотя если подумать – а что, собственно, произошло? Казимир подбросил Ренату домой, что за трагедия? Я подозревал брата, я подозревал Колдуна, Ольгу, неизвестных… врагов, как сказала та старуха, я подозревал в заговоре против себя весь мир.

Ольга сказала… два момента! Первый – письмо адресовано мне… Ну и что? Разумеется, мне. Тогда я понимал, что она имеет в виду, сейчас – не помню. Скользкая мысль о моей вине… что-то. «Я никого не виню…» А! Вспомнил. Письмо адресовано мне – значит, винить или не винить в нем можно только меня. В чем? Нет за мной никакой вины.

И второй – оно вообще никому не адресовано. Так, проба пера. Дневник. Случайно попало в руки… этому. Случайно? Самое простое решение – он взял его после…

Зачем? Логичнее было бы оставить его в квартире – самоубийца пишет письмо и оставляет на столе. Находка для убийцы… если был убийца. А если не было?

Самоубийство? Все во мне противилось этой мысли – если самоубийство, значит, была в нем моя вина. Косвенная, неявная, непрямая – прямой я за собой не знал. Не выслушал, обидел… не знаю! А мысль об убийстве я гнал. Вернее, я вовсе не думал об этом. А сейчас… не знаю. Во мне определилось и устоялось конкретное ви́дение и отношение к тому, что случилось: она это сделала, зачем – никогда никто не узнает, я виноват… Все. А сейчас это видение скукоживалось и ломалось, и мне уже казалось, что я всегда сомневался и не верил до конца. Был кто-то еще – свидетель, участник… Тот, кто знал и хранил письмо. Убийца? Нет! Убийце это не нужно, наоборот, разве что он… психопат! И в его поступках нет логики – унес письмо, а через семь лет – отдал.

Я, как лошадь, бежал по кругу. Заданность восприятия. Поставить себя на место этого… разгребателя могил, понять. Уйти с накатанной колеи. Уловить месседж, как любит повторять Леша Добродеев. Зачем? Заставить меня действовать? Напомнить? Подтолкнуть? Тогда ни письмо, ни компакт не имеют самостоятельного значения, они вообще не имеют значения – это как закладка в книге. Не важно кто, важно зачем. И уж явно не… убийца.

Убийца? Не верю! Не было психопата-убийцы. Были обстоятельства, мне неизвестные, но не было убийцы. Ольга сказала… Кто такая Ольга? Выходец из потустороннего мира, больная женщина с больным воображением. Она ничего не знает о письме, если не врет. О фильме она тоже не знает. Она пытается заставить меня действовать… как и этот. Странно, что они появились одновременно. Совпали во времени. И Колдун совпал – пришествовал вторично.

– Действовать или… оправдаться! – обожгло меня. Что же получается… двое, не сговариваясь, решили подтолкнуть меня… спустя семь лет. Так не бывает! Не бывает так! Ольга лжет! Она знает, кто прислал письмо и компакт. Может, она сама.

«Нет! – думаю я через минуту. – Откуда у нее компакт и письмо? Ее здесь не было».

Так она говорит. Она уверена, что Лиску убили, но чего стоят ее слова? Она ничего не знает, у нее больное воображение. У меня воображение тоже больное. Никто ничего не знает. И не узнает, говорит Казимир. «Оставь, – говорит Казимир. – Есть вещи, которые никогда нам не откроются, и с этим придется жить».

Казимир… Мы пили водку, поминали Лиску, и я был ему благодарен за подставленное плечо и участие… Брат!

Я не хотел идти домой, я не хотел видеть Ренату. Веселую, щебечущую Ренату, которая примется выкладывать театральные сплетни. И гости в субботу! Она упомянула Казимира вполне небрежно, слишком небрежно… А брат не захотел подняться, поздороваться, поужинать с нами, хлопнуть водки – у него могли заплетаться ноги, но машину он водил безупречно даже после бутылки, распитой со своими работягами, насобачился. Чувствует неловкость? Казимир? Неловкость? Я рассмеялся. Наоборот, только рад будет вставить фитиля старшему брату. Неужели я ревную? Кого из них? Лиску? Ренату? Не знаю…

Подтолкнуть меня… найти убийцу? Которого не было? Чего от меня хотят?

Или оправдаться…

Глава 19

Семейный ужин

В субботу утром позвонил Леша Добродеев. Узнать, как я. Добрался ли до дому тогда после дружеской встречи в «Сове», пришел ли в себя, и вообще какие новости. А то можно вспомнить молодость и пробежаться в сауну. Сначала в сауну, а потом окунуться в речку – водичка уже осенняя, свежая, бодрит! Можно наоборот. Заведение на берегу. На миг меня охватило желание оказаться в теплой компании с ее обычным трепом, дурацким гоготом и чувством щенячьей свободы… Но я опомнился и сказал:

– Не могу, Леша, у нас гости, придется ехать по магазинам.

Лешка переваривал «у нас» не больше секунды, потом сказал:

– Привет Ренате!

Проныра. Я только хмыкнул и вдруг предложил:

– Хочешь, приходи.

– Приду! – обрадовался он. – Обязательно!

А чему, собственно, удивляться? Лешка всегда в курсе. Скорее, было бы странно, если бы он не знал о нас. Я даже почувствовал невнятное удовольствие оттого, что болтливый Лешка перебьет весь кайф моему братцу. Казимиру далеко до Добродеева! Бывалый Лешка заткнет за пояс любого, ему только в цирке выступать – клоуном. Истории, анекдоты, сплетни сыплются из него, как горох из рваного мешка, причем врет он при этом страшно. Но кому в застолье нужна правда? Лешка настоящий праздничный гость.

Они пришли вовремя – брат терпеть не может опаздывать. Оживленный Казимир и мило улыбающаяся Лена. С цветами и шампанским. Казимир помчался на кухню, где Рената разгружала пакеты из ресторана. Лена осталась со мной. Улыбка на ее лице казалась приклеенной. Я помог ей раздеться. Песик смотрел во все глаза, но подойти не решался. Я назвал его Толик. То есть он сам выбрал себе это имя. Я рассказывал Ренате про Толика Курсо и его собачье хозяйство, а песик всякий раз издавал скулящий звук.

– У вас собака? – спросила Лена, и в голосе ее прозвучала укоризна. Собака – это серьезно, это семья, крепкие отношения. Я поцеловал Лену, она прижалась холодной щекой.

– Как Костик?

– Нормально. Учится. – Она смотрела на меня небесной голубизны глазами. – Все в порядке. Тема, ты… – она запнулась.

– Я помню, не беспокойся.

Я поцеловал ей одну руку, потом другую. Она казалась мне маленькой обиженной девочкой. Из кухни долетали возбужденный голос Казимира и смех Ренаты. Толик наконец подошел к Лене, обнюхал платье, ткнулся влажным носом в колено. Лена рассмеялась, и я невольно залюбовался ею. И подумал, что слепая природа, или фатум, или… не знаю что сталкивает людей, которые никогда не станут родными. Оно слепо, это что-то. Оно полагается на инстинкт, а человек разумный хочет большего. Казимиру нужна другая жена, Лене нужен другой муж… Интересно, как бы сложилась наша совместная жизнь? Сейчас я уже не уверен, что благодарен брату…

Она почувствовала мое настроение, молчала, смотрела мне в глаза. У нас была общая тайна, которая объединяла. Горечь от ее поступка давно растаяла, возможно, потому что она не была счастлива. Я хотел сказать какие-то важные слова, позвать ее, но медлил, и миг был упущен.

– Леночка! – Впорхнувшая Рената – румяная, с горящими глазами, из плоти и крови, радостная – была хороша! Лена, как никогда, казалась сейчас бледной фарфоровой фигуркой, пастушкой из пасторали – розово-голубой, пастельной, неземной. – Как я рада! – Они расцеловались.

Тут входная дверь распахнулась, и на пороге появился Леша Добродеев! Услышал наши голоса и ломанулся без звонка. Был он один. Он всюду ходил один.

– Девочки! – обрадовался Леша, бросаясь к ним. – Красавицы мои! Ренаточка! Леночка! – Он облобызал им руки, расцеловал в щеки, обнял, сдавил. Девочки только пискнули. Толик тявкнул неуверенно, не зная, стоит ли вмешаться и защитить. Леша с трудом присел перед ним на корточки – мешал изрядных размеров живот. – А это кто у нас такой? – пропел басом, протягивая руки. – Малышаня! Псинка! А?

Толик неуверенно завилял хвостом. Леша подхватил его на руки. Толик испугался и взвыл. Казимир вышел на крики, уставился на Лешу. К моей радости, физиономия его вытянулась.

– Вы, кажется, знакомы? – спросил я, внутренне ухмыляясь.

– Конечно! – Леша выпустил кокера, который тут же метнулся вон из прихожей. – Кто же не знает лучшего городского архитектора! Все мои знакомые буквально в восторге! И Венька Мироненко, и Эля Пискун, все!

Вениамин Мироненко был помощником мэра, а Элеонора Пискун – женой главы областной администрации. Леша обожал называть сильных мира по именам и кличкам, демонстрируя близкие отношения.

– Рад, рад! – ворковал Лешка, стискивая руки Казимира.

Тот довольно кисло кивнул в ответ, чего Леша, разумеется, не заметил. Ему и в голову не приходило, что есть люди, которым он не нравится. Он сунул мне в руки увесистый пакет:

– Держи, старик! «Реми Мартен», знакомые лягушатники притащили. – Девизом Добродеева было: «Не жалей на представительство!» – А это – хозяйке дома! – Он протянул Ренате синюю с серебром пластиковую торбу.

Она немедленно достала из нее плоский пакет в шелковистой фиолетовой бумаге, развернула. Минуту-другую мы молча всматривались в рисунок. Там был изображен, похоже, цветными карандашами некрасивый мужчина с заплаканным лицом и бугристой бритой головой. Красные глаза его с мукой смотрели на зрителя, вокруг тощей шеи был намотан линялый шарф. А вокруг головы как космические обломки летали предметы: старинный телефонный аппарат с обрывком шнура, осколок тарелки, голова куклы с одним глазом, вилка с погнутыми зубцами. А на самом верху висела смеющаяся кривая луна.

– Правда, класс? – нарушил молчание Леша. – Глубокий философский смысл, утомление цивилизацией. Известный австрийский график – Антон Шейдл, тридцатые годы прошлого века. Подлинник! «Смех луны». То есть мы тут внизу метушимся, планы строим, суета сует и всяческая суета, а она смотрит сверху, вечная и холодная, и смеется!

Рената взглянула на меня. Казимир фыркнул. Лена прошептала:

– Очень мило.

– Ну что ты, Леша, – начал я, кашлянув. – Это же…

– Безумно дорого! – подхватила Рената. – Ты в своем репертуаре, Лешечка! Ну, разве можно так! – Она поцеловала его в толстую щеку.

– Для милого дружка! – радостно прогудел Леша. – Нравится? То-то. Сразу видно понимающих людей. Я знал, кому дарить!

Я подумал, что жена Добродеева, скорее всего, отказалась держать в доме этого утомленного цивилизацией плаксу, что неудивительно. Жизнь и так штука сложная.

Журналист болтал, Рената хохотала после дозы шампанского, Лена мягко сияла глазами, Казимир раздраженно пил водку, не дожидаясь остальных. Я же… Я смотрел на них и думал, какого черта… Какого черта они здесь? Я испытывал тоску смертную и был посторонним на чужом празднике. Я хотел стоять и смотреть в окно и чтобы в комнате не было света. Улица ночью совсем другая. Стоять, ощущая за спиной темное пространство пустой квартиры. Пустой! Я хотел остаться один. Привычка стоять у ночного окна появилась после смерти Лиски. Я смотрел на пустую улицу, залитую слабым неверным светом, с редкими прохожими и машинами, и в голове моей было так же пусто. Я поднялся и молча вышел. За моей спиной наступила тишина, потом что-то сказала Рената – видимо, оправдывалась и объясняла.

Я стоял у окна в темной спальне и думал, что тоже утомлен цивилизацией, а вокруг меня летают ненужные предметы – мобильные телефоны, компактные диски, автомобили и электронные адреса, – все то, что призвано облегчать жизнь, но не облегчает, а лишь усложняет. Я потрогал голову, мне показалось, что я обрит наголо и жалок и торчат шишки, по которым любой френолог определит, что я неприятен в общении, желчен, не умею прощать и злопамятен. А также мстителен, мрачен и сух. Что мне легче с цифрами, чем с людьми. Что я их не люблю, людей. А цифры люблю – за постоянство, четкость, неизменную красоту и последовательность. Когда-то давно я пережил короткую весну, но семь лет назад наступила зима и меня занесло снегом, который все сыплет и сыплет.

В гостиной смеялись. Они уже забыли обо мне. Гудел Лешкин бас, щебетала Рената, прорезывался дискант Казимира – от водки голос его становился тонким и пронзительным. Я наконец остался один. Со своими проблемами, до которых никому нет дела. Я и Лиска. Письмо, компакт, Ольга и… убийца. Лиска ушла, убийца остался. Они смеялись, для них жизнь продолжалась. А для меня? Не знаю. Я снова потрогал голову. Мое лицо в темном стекле напоминало череп. Новый взрыв смеха в гостиной! Я достал из тумбочки компакт и пошел к ним.

Они приветствовали меня преувеличенно радостно. Они показались мне отвратительными. Красная толстая физиономия интригана Лешки; бледное выморочное лицо Казимира – потная прядка упала на лоб; бессмысленно радостное – Ренаты; настороженно-печальное – Лены. Я загнал компакт в узкую щель ноутбука, не попав с первого раза.

– Тема… – предостерегающе произнесла Рената. – Тема!

– А вот и голуби! – радостно хихикнул Лешка.

Они смотрели на экран, а я смотрел на них, испытывая злобную радость. Вы уже забыли? Вот вам, получайте! Лешка уставился, удивленно раскрыв рот; недовольная Рената отвернулась – она меня не одобряла; Лена вцепилась побелевшими пальцами в край стола; Казимир… Казимир посерел, на лбу блестели капельки пота. Четыре минуты. Бегущая через толпу Лиска – острые локти, желтая маечка, длинные волосы. Обернулась, взглянула, рассмеялась. Побежала дальше. Живая. Бесконечно длинные и очень короткие четыре минуты. Затем – серые полосы по экрану, пузырьки газа и тишина. Они не шевелились. Лешка опомнился первым.

– Алиса, девочка… – пробормотал он. – Кто это снимал?

– Не знаю. Может, ты! – Получилось грубо.

Рената сочла нужным вмешаться:

– Мы, – («Мы»!) – получили компакт по почте. Обратный адрес не разобрать. И больше ничего – ни письма, ни записки. Я думаю…

– Когда? – перебил ее Казимир. Как будто это так важно!

– Неделю назад, – сказал я.

– Это не я, – заявил Лешка. – В первый раз вижу! А собственно, что произошло? Снимал знакомый Алисы – у нее было много друзей, может, кто-то из наших, из журналистской братии. Перебирал в ящиках стола, нашел и прислал. Решил, что тебе будет приятно. У меня самого дикий бардак в письменном столе, никак руки не доходят разгрести, чего там только нет…

– Скорее всего… – пробормотал Казимир. – Но… кто?

– Могу провести расследование! – Лешка уже оклемался. – Поспрошаю, ежели хочешь.

– Это не все!

Я достал из кармана письмо. Они настороженно уставились на меня. Я не торопился. Смотрел на них. Казимир налил себе водки. Мне показалось, что у него дрожат руки. Лена наконец отлепила пальцы от стола, откинулась на спинку стула, замерла в неловкой позе, бросив быстрый взгляд на Казимира. На круглом лице Лешки – живейшее любопытство. Рената демонстративно вышла на кухню и гремела там тарелками.

Я развернул сложенный вдвое листок, медленно прочитал.

– Прощальное письмо! – выдохнул Лешка. – Откуда? – Глаза у него восторженно блестели. Чертов интриган!

– Не знаю. Кто-то подбросил его в почтовый ящик.

– Подбросил? – переспросил он. – Но… зачем?

Он не спросил, у кого могло оказаться письмо, не спросил – кто? Он спросил – зачем? Зачем ворошить? Пережито, забыто… Письмо было неудобным, оно возвращало и тянуло назад, оно убирало точку и ставило многоточие. Или знак вопроса. Зачем? Казимир протянул руку, и я отдал ему листок. Он впился в него взглядом.

– Что ты собираешься делать? – спросила у меня Лена. – Пойдешь к следователю?

Лешка с любопытством заглянул через плечо Казимира. Тот злобно отмахнулся.

– Ты что, в чем-то виноват? – спросил у меня Леша. – Почему она написала, что никого не винит?

– Не знаю. Я ни в чем не виноват. – Мой тон мне не понравился – я, похоже, оправдывался.

Леша взял письмо из руки Казимира, зачем-то понюхал.

– Просит прощения… Вы что, поссорились? И даты нет!

– Мы никогда не ссорились! – Я едва не сорвался на крик.

– Это не прощальное письмо! – вдруг выпалил Лешка. – Это… вообще неизвестно что. Начало рассказа.

Ольга сказала то же самое. Лешка – профессионал, у него нюх на слова и смысл – этого у него не отнимешь. Самоубийцы обычно оставляют письмо. Если не было письма, значит… не было самоубийства. Я подозрительно уставился на Добродеева.

– Откуда ты знаешь… – тихо сказала Лена. – Всякие бывают письма.

– Но как оно попало к… Где оно было все это время? Зачем?

Лешка смотрел на меня круглыми глазами. На морде еще явственнее проступил восторг – он уже сочинял детективную историю для своей бульварной газетенки.

– Зачем? – повторил я. – Как, по-твоему?

Мы молча смотрели друг на друга. Рената принесла тарелку с салатом, со стуком поставила на стол.

– Что ты собираешься делать? – Казимир, откашлявшись, повторил слова жены. Он не смотрел на меня, руки его теребили нож.

Я пожал плечами – не знаю.

– Попытаешься найти… этого? Думаешь, он что-то знает?

Я снова пожал плечами. Застолье было погублено. Аппетит пропал. Казимир снова налил себе водки, залпом выпил. Поднялся и, ни на кого не глядя, пошел из гостиной. Он возился в прихожей, срывая с вешалки пальто, что-то там падало и гремело. Лена поспешила за ним. Я чувствовал себя по-дурацки, злость прошла, осталось недоумение, я уже не знал, зачем это сделал. Рената демонстративно не обращалась ко мне, смотрела в сторону, и лицо у нее было сердитое.

Казимир хлопнул дверью так, что посыпалась штукатурка и закачалась люстра. Ушел, не попрощавшись. Лешка расцеловал Ренату, долго прощался и благодарил за прекрасный вечер. Самое замечательное – он был искренен. Газетчик чертов! Завтра разнесет услышанное по городу.

– Ты! – Рената смотрела на меня, и в глазах ее плескалась ярость. – Ты испортил всем вечер! Зачем нужно было вытаскивать эту чертову историю? Это твои проблемы, понятно? Это твои разборки! Какая разница, кто его прислал? Ты виноват в том, что она умерла! Ты один! Бедная девочка! Ты бездушный эгоист, злобный тип, полный комплексов! Ты не способен ни любить, ни радоваться жизни! Ты же всех ненавидишь! Брата, невестку! Даже Илью Заубера! У тебя нет друзей! Один Лешка… Ну, да он со всеми дружит. Ты волк-одиночка! Ненавижу!

Обвинения сыпались градом, она выкрикивала их мне в лицо, задыхаясь от бешенства. Рената смешала в кучу смерть Алисы, мой злобный характер, она действительно ненавидела меня в эту минуту. И совсем не играла. Разве что самую малость – театр въелся ей в кровь…

– Могильный червь! Ты живешь прошлым!

Она вдруг бурно зарыдала. Я прижал ее к себе. Она попыталась вырваться, молотя меня кулаками. Я прижал ее крепче, и она сникла. Я подвел ее к столу, налил коньяку, заставил выпить…

…Я лежал, уставясь в потолок. Рената молчала, но я знал, что она не спит. Вдруг она сказала негромко, нашарив мою руку:

– Отпусти ее, слышишь? Освободи и себя и ее. Пожалуйста! Живи как все.

Я не ответил. Я сделал вид, что сплю. Мне казалось, что она заплакала. Я не ощущал жалости, одну лишь усталость. Рената бесшумно всхлипывала и вздыхала, а я не чувствовал ничего. Я был пуст…

Глава 20

Свидетель

Что я собирался делать? Не знаю. Я ждал. Не знаю чего – знака, толчка, нового письма или телефонного звонка, после чего все станет на свои места, и я пойму, что нужно делать. Я знал лишь одно – та история не закончилась! Дверь скрипит и покачивается на сквозняке, а за ней – холодно и темно. Нужно войти и посмотреть, что там.

Я вспоминал посеревшее лицо брата, его сжатые губы, неверные движения рук, пролитую водку; побелевшие пальцы Лены, вцепившиеся в стол; толстую любопытную физиономию Лешки. Я действительно испортил им праздник. Подсознательно я надеялся, что… что-то прояснится, какой-то их жест, движение, звук подтолкнут меня к разгадке, но надежды мои не оправдались. Я был уверен, что каждый из них знает что-то, возможно, весьма незначительное, но дающее в сумме положительный результат. Я хотел застать их врасплох, загнать в состояние, когда человек забывает об осторожности. Но просчитался. А ведь они знали – не могли не знать! Казимиру нравилась Лиска, Лена ревновала, Лиска ходила на сеансы к экстрасенсу, их видели вместе – мне сказал об этом Казимир. Они все связаны, Лешка с ней дружил… Явственно виделось мне переплетение пут и узелки, но кончик нитки ускользал. Проведя бездарный день в своем банке, исчертив схемами десяток листков, я отправился домой. Песик радостно встретил меня – похоже, сидел у двери. Он, не дожидаясь меня, помчался вниз и нетерпеливо топтался у выхода, поскуливая. Потом Толик гулял, а я сидел на скамейке, тупо уставясь в раскисшую землю. Снова шел дождь.

Квартира показалась мне удивительно пустой, и я сразу понял, что Рената ушла. Я не ошибся – ключи лежали на столе в гостиной, шкаф в спальне был пуст. Она не оставила записки, и я невольно ухмыльнулся. Оставлять прощальные записки, сбегая из дома, – вполне театральный жест, и если она не соблюла ритуал, значит, возвращаться не собирается. Так, во всяком случае, я подумал.

Что я испытывал? Сожаление, что все закончилось, наверное. Не сняв пальто, не зажигая света, я сидел за столом на кухне. Грузный, тяжелый, не очень молодой человек на распутье. Рената была лучом света, я это понимал. Мне вдруг подумалось, что нужно немедленно звонить, бежать, возвращать ее, но я не двинулся с места. Песик сидел рядом – я видел, как блестят его глаза. Кухня в темноте казалась чужой. Весь мир был чужим, а значит, и я сам был в нем чужим.

Из тяжелой одури меня вывел телефонный звонок. Рената! Я схватил трубку. Это оказалась не Рената.

– Кто? – недоуменно переспросил я.

– Лидия Петровна из вашего дома, вы заходили на днях.

– Да-да, помню! – Я наконец узнал ее голос. – Что случилось?

– Тарасовна говорит, к ней вроде как заходил мужчина. Помните, вы спрашивали, может, кто из соседей видел?

Добрую минуту я перевариваю ее слова.

– Какой мужчина?

– Она не знает. Не старый. Как она зашла в подъезд – ваша жена, он, значит, выскочил из-за угла и следом побежал! А когда уходил, Тарасовна не видела, к ней Анюта зашла из десятой квартиры. Она еще тогда хотела рассказать, да постеснялась, подумала, может, и не к вам он шел, а чужой кто. Мало ли тут народу живет, всех не упомнишь.

Путано, но понять можно – Лиска вернулась домой, а следом в подъезд вошел незнакомый мужчина. Ну и что? Народу в доме живет много, Лидия Петровна права, не дом, а проходной двор. Мужчина необязательно шел за ней.

– Где она живет?

– Кто, Тарасовна? На Садовой, у них там свой дом. Они продали тут квартиру и купили там, номер четырнадцать. И телефон велела дать, если спросят. Хотите, я с вами?

Следующие полчаса я торопливо рылся в ящиках письменного стола, выгребая семейные и случайные фотографии, старые письма, разный мусор. В моем столе царил такой же бардак, как и в Лешкином. Я туда лет сто не заглядывал. Это был Лискин стол.

Тарасовна долго рассматривала каждый снимок, держа его на расстоянии вытянутой руки. Я не верил, что она узнает кого-нибудь, но не хотел ничего упускать. Я ничего не ждал от визита к «старой даме», как я ее окрестил. Определение подходило ей как пресловутое седло корове. Тарасовна была громадной, как квашня, громогласной старухой. Она деловито перебирала фотографии – мои, Лискины, моих родителей, Казимира в плавках на море, у себя на стройке в оранжевой каскетке, какого-то домашнего застолья, Лены и Костика, Лешки Добродеева на празднике города – сияющего, с воздушным шариком; Лискиных коллег-журналюг, нахальных, молодых, смеющихся. Я нашел даже смазанную фотографию экстрасенса Ильи Заубера, неизвестно каким чином затесавшуюся в пеструю компанию. Во всяком случае, я подумал, что это он, хотя не поручился бы. Я добавил туда же пару снимков корпоративной вечеринки в банке и субботника во дворе нашего дома. Лиска держит тонкое безлистное деревце, я бросаю лопатой землю.

Тарасовна шевелила усами, поджимала губы, хмурила брови, проникнутая серьезностью момента. Я, устав рассматривать ее лицо, бродил взглядом по комнате – по бесчисленным коврам, тусклым стеклам серванта, плюшевым зверушкам вперемешку с подушками на громадном диване.

– Вот этот! – торжественно сказала Тарасовна, и я вздрогнул. Она протягивала мне фотографию. – Он самый! Я запомнила. Как сейчас вижу – она вошла, а он из-за угла и – шасть за ней! И оглядывается. Я еще подумала – не наш, чужой. Никогда раньше его не видела, а ведь мы там жили, почитай, десять лет. Хотела сказать, да потом думаю, вам не до меня. Горе-то какое! Такая славная она была, молоденькая, всегда слово найдет приветное, спросит, как здоровье. У меня артрит, так она, поверишь, растирку принесла. И вроде помогло, хоть и ненадолго. Такая хворь безбожная, ничего не берет. Он! Я его запомнила, точно он. Если бы не Анюта, я бы видела, когда он вышел, а Анюта пришла, тары-бары-растабары, потом чай сели пить. Кабы знать! – Она покачала головой и спросила деловито: – Лида сказала, ты письмо от нее получил? – Она перекрестилась. – Видать, и там нет ей покоя. Бедная!

…От чая я отказался. Шел пешком из пригорода под дождем. Погода испортилась окончательно. Мне нужно было подумать. Я двигался как автомат. Сияли размыто фонари и автомобильные фары, несколько раз меня обдало холодной водой из-под колес. Я даже не остановился, только утерся рукавом. Мне уже казалось, что я с самого начала знал, кто зашел в подъезд следом за Лиской. Больше некому. Если бы я дал себе труд подумать раньше, догадался бы.

Казимира дома не было. Лена обеспокоенно спросила, что случилось. Ее насторожил мой тон.

– Тема… – произнесла она неуверенно. – Темочка, не надо!

Она решила, что я пришел выяснять отношения и вытаскивать на свет нашу историю. Я действительно пришел объясниться, но к ней это не имело ни малейшего отношения. Я не стал отвечать.

Я стоял под деревом, которое не спасало от дождя. Холод пробирал до костей. Удерживая дрожь в руках, я сжал кулаки и сунул их глубоко в карманы. Часы на площади пробили десять, потом одиннадцать. Я стоял, как часовой на посту. Я решил узнать все. Мне казалось, я не удивился. Подсознательно я всегда это знал. Брат всегда тянулся к моим игрушкам, и если их не получал, то попросту ломал.

«Ему нужно, чтобы у тебя ничего не было», – сказала Лена, поняв расклад своими птичьими мозгами.

А потом мы пили водку, и он плакал и называл себя ничтожеством. Раскаивался? Я не знал, в чем его обвиняю – я не верил, что он мог убить… Не хотел верить! Не мог! Не смел! Но что-то он знал наверняка. Он скрыл, что был там в тот день. Он суетился вокруг меня и навязывался в друзья, он вел себя как человек, который виноват. Мы пили водку, и мне было невдомек, что мы оба оплакиваем ее!

Казимир приехал около полуночи. Я шагнул ему навстречу, он отшатнулся, всмотрелся, произнес испуганно:

– Темка, ты? Ты был у нас? Что случилось?

Он был пьян и едва держался на ногах. Я схватил его за грудки.

– Ты, подонок!

– Что, Тема, что? – забормотал он, прикрывая лицо руками. Он обезоружил меня своим жестом. Я оттолкнул его. – Что случилось? – лепетал мой брат.

Меня трясло от холода, от злобы.

– Ты видел ее перед смертью! Ты был там!

Он раздумывал долгую минуту, бессмысленно пялясь на меня, а потом заорал:

– Я не видел ее! Она мне не открыла! Понимаешь, не открыла! Лучше бы я выломал эту проклятую дверь! Понимаешь? Я знал, что она там! Звонил, а она не открыла!

Тут я его ударил. Он запрокинул голову, стукнувшись затылком о крышу своей «Хонды». Из разбитого носа побежала темная струйка. Он утерся ладонью, размазывая кровь по лицу.

– Бей! – сказал он. – За все! – Он сунул руки за спину, желая показать, что не будет отвечать.

– Ты, подонок! Ты не давал ей прохода! Она тебя боялась!

– Я любил ее! Я готов был на все, я просил ее! Ты ведь не любил Лису!

– Что ты мелешь?! – Я опешил.

– Ты не способен любить, а она… – Голос его пресекся, лицо уродливо скривилось, и он заплакал.

Я представил, как Казимир разносит дверь, а Лиска, испуганная, мечется по квартире, а потом… открывает ему! Я словно раздвоился, я готов был обвинить Казимира в ее смерти и в то же время понимал, что брат говорит правду.

Мы нашли какую-то полупустую забегаловку, и он рассказал мне все.

Он ничего не мог с собой поделать. Он сходил с ума, не хотел жить, он умолял ее уйти от меня. Он катился по наезженной колее – доказывал ей, что я ее не люблю, что я не способен любить, что я тупой карьерист и жизни у нас не будет. Что у меня до нее была подруга мне под стать, и рано или поздно я к ней вернусь.

– Она была живая! – повторял он страстно, вытирая салфеткой окровавленный нос. – Живая, настоящая! Ты ее не ценил! Ты не понимал, какая она! Тебе всегда везло!

«А вот и голуби», – как любит повторять Лешка Добродеев. Брат мне завидовал.

– А я до всего доходил сам, набивая шишки. Конечно, ты старший, ты козырный, а я работяга!

Я слушал с изумлением – он все ставил с ног на голову! У меня мелькнула мысль, что он притворяется, это спектакль. Он был пьян, но не до такой же степени! Мне казалось, я знаю брата, но я ошибался. Права Лена – он мне завидовал и тянул руки к моим вещам и женщинам. И был при этом глубоко несчастен.

– Она меня не впустила! Я ждал ее на Олимпийской после сеанса, но не успел. Она взяла такси, я ехал следом. Она спешила – выскочила из машины и помчалась в дом. Я бросил машину у соседнего дома и побежал за ней. Я не видел, как она вошла в квартиру, я только слышал, как захлопнулась дверь наверху. Я был на седьмом. Лифт не работал. Я собирался сказать ей все! Утром я заявил Ленке, что наша жизнь ошибка, я так больше не могу. А Лиска меня не впустила! Нужно было к чертовой матери ломать дверь, я… идиот! Простить себе не могу! А потом… Мне жить не хотелось! Ты был единственным человеком, с кем я мог говорить о ней. Помнишь, как мы сидели и поминали… ее? Помнишь? Я звонил в дверь, а она в это время… Почему?

Похоже, он рассчитывал на мое сочувствие. Я смотрел на его несчастную жалкую физиономию, испытывая раздражение и жалость одновременно, и спрашивал себя, верю ли я ему.

Он пил воду, громко глотая. Остаток из стакана выплеснул себе в лицо.

На меня навалилась усталость. Я молчал. Мы не смотрели друг на друга. Потом он сказал тусклым трезвым голосом:

– Десятки смертей не поддаются объяснению. Не только жизнь не укладывается… в схему. Смерть тоже не укладывается. Мы не знаем и никогда не узнаем, почему она это сделала. А компакт и письмо… Лешка, наверное, прав – это случайность.

Жалкий, бледный, с разбитым лицом, Казимир напоминал сломанную марионетку.

Я почти поверил ему. Он ушел, не прощаясь. А я направился в другую сторону. Пешком. Город был пуст и звонок. Мои шаги звучали как удары молотка, забивающего гвозди. Я превратился в механического человека, мерно идущего в заданном направлении без малейшего участия мозга. Да и не стало мозга, не рождал он ни единой мысли, на месте его была тяжелая клейкая масса.

Уже у двери меня как толкнуло – вернулась способность соображать, и я вспомнил, что Ренаты нет. Острая спица сожаления ткнула в сердце, и я замер на долгий бессмысленный миг. Из-за двери донеслось поскуливание – песик почуял меня. Когда Казимир был маленький, он называл всю живность «животненькими», даже жуков. Животненький скулил из-под двери, ему было страшно и скучно. А ведь у него тоже проблемы, подумал я. Он потерял хозяина, ему одиноко, он чувствует, что не нужен мне, и боится снова оказаться на улице. Завтра же спрошу у соседей – может, они знают, чей.

Я постелил себе в кабинете – не мог и не хотел ложиться в постель, все еще пахнущую духами Ренаты. Сон не шел, я думал о смысле жизни… и вообще. Я считаю себя нормальным человеком, честным – настолько, насколько может быть честным прагматичный человек, умеющий идти на компромиссы в свою пользу.

Я никогда не подводил друзей, у меня каждый день расписан на месяц вперед, я знаю, чего хочу. Я не умею вытирать сопли, но, черт побери, я никогда не отказывался кому-то помочь. Я умею настоять на своем, я сделал себя сам.

Делает ли это меня сухарем и злобным типом? Не способным любить, как утверждают эти двое? Запоздалая обида поднималась во мне. Кто вы такие, чтобы судить? У каждого из нас своя правда!

Толик робко ткнулся мне в руку холодным носом, и я слегка сжал ладонь. Всю жизнь я вкалывал как проклятый – не из-за денег, нет! Мне было интересно работать. Я не умею трепаться за столом, пить водку, ездить на рыбалку – с моей точки зрения, это зряшная трата времени. Меня утомляет Леша Добродеев и раздражает пьяненький Казимир. По молодости я ходил в сауну – мне нравилось разгоряченному ухать в холодную воду, в этот миг я чувствовал себя потрясающе живым и сильным.

Так в чем же я виноват? Я – другой! И прийти мне не к кому – ввалиться ночью в состоянии полного раздрызга и получить отпущение грехов и утешение. Нет у меня таких друзей! Потому что я другой. Ну и что? Это дает им право?..

Что они могут знать о Лиске, о наших отношениях, она любила меня, а я… готов был душу отдать за нее! Никто не имеет права судить, все пошли вон!

Злоба, двигатель человеков, заливала меня ядовитой волной, и я чувствовал, что пойду на все, чтобы найти убийцу… если он был, или докажу, что такового не было. А когда найду – если найду, – своими руками…

Уснул я под утро, когда в окно пробивались уже серые неуверенные сумерки.

Глава 21

Неожиданный поворот

Утром позвонила Лена, предложила пообедать вместе. Сказала, нужно поговорить. Слова отказа уже готовы были сорваться у меня с языка – я не хотел ее видеть. Она надоела мне своими вечными жалобами. Но… мне вдруг пришло в голову, что она, в отличие от тех двоих, не считает меня сухарем и злобным типом, и я смягчился. И вспомнил, как подумал тогда в прихожей почти с сожалением, что не вмешайся в свое время Казимир… Сейчас я уже так не думал, я вообще об этом не думал, но чувство невесомой ностальгии осталось.

До самого обеда я сидел, разбирая мысленно вчерашнюю сцену. Вчера я поверил брату, сегодня… Не знаю! Казимир лез в мою жизнь напролом, он протягивал руку и отнимал мое. Имел право, потому что любил? Любовь как оправдание для подлости? Любовь – психическое расстройство, и человек не отвечает за свои поступки? Лиска не сказала мне ни слова, жалела меня.

Глупая! Молодая, беззащитная, глупая. Он гонял ее, как волк зайца, мой братец. А она молчала – жалела меня. Лиска боялась его, а я ничего не замечал. Ох, Лиска, что же ты наделала? Ничего не прошло, ничего! Боль еще со мной. Права Рената – я виноват!

Брат сказал, что Лена знала о его намерении уйти из семьи, а мне она никогда об этом не упоминала. Не хотела причинить боль? Не верила, что это у него серьезно? Или Казимир соврал вчера? Маленький он врал постоянно.

Лена была бледна и озабочена, но, как всегда, прекрасно одета – светлый костюм и серо-голубая шелковая блузка. Длинные прямые белые волосы, похоже, вовсе не накрашена. Знакомый приторный запах духов.

– Как ты? – спросила она озабоченно.

– Нормально. Я не должен был…

– Я понимаю! – перебила она. Положила свою руку на мою, заглянула в глаза. – Темочка, что происходит?

– Не знаю.

– Казимир был вчера с тобой?

– Да.

– У него разбито лицо…

– Я знаю.

– Что случилось? За что ты его ударил?

– Лена… все в порядке.

– Это за Алису, да? Не можешь простить?

– Лена, он говорил тебе, что хочет уйти?

– Уйти? – Она рассмеялась невесело. – Разве я его держу? Если бы хотел, то давно ушел бы. Его бабы приходят и уходят, а я остаюсь. Готовить, чистить, мыть, создавать уют. Воспитывать детей. Он обожает Танечку. Он сходил с ума по Алисе, ну и что? Она не первая, она не последняя. Господи, ну кому понадобилось снова вытаскивать на свет эту историю? Через столько лет?

– Мне дали понять, что смерть Алисы – не самоубийство.

– Не самоубийство? – Мне показалось, она сейчас потеряет сознание – страх явственно проступил на ее кукольном личике. – А… что?

– Убийство.

Она смотрела на меня с ужасом.

– Кто дал понять? Были еще письма?

– Я виделся с родственницей Алисы.

– Родственницей? При чем тут… А доказательства? Что она знает?

– Доказательств нет, одни эмоции.

– Почему она так считает?

Мне показалось, Лена перевела дух.

– Она не верит, что это было самоубийство.

– Верит, не верит… Столько времени прошло… Молодые, они… – она запнулась, подыскивая слово, – негибкие, я смотрю на Костика: чуть что – сразу трагедия! Ты не представляешь себе…

– Лена, Казимир говорил тебе о разводе?

И снова она ушла от ответа:

– Ты же знаешь своего брата, он готов волочиться за каждой юбкой! Да любая другая на моем месте давно ушла бы! Ты думаешь, мне некуда было уйти? – В голосе ее прозвучали близкие слезы.

– Значит, он не собирался разводиться?

– Из-за Алисы? Нет, не собирался. Она ему нравилась, я тебе говорила, но ему все твои женщины нравятся, вы же вечные соперники, он всегда тебе завидовал. Особенно его злит, что тебе все легко достается…

– Мне? Легко?

– Да! Сидишь у себя в банке при галстуке, а он на стройке вкалывает. Он всегда смотрел на тебя снизу вверх.

– Лена, в тот вечер, двадцать седьмого августа… – перебил я.

Она смотрела настороженно. Лицо побледнело, четко обозначились морщинки в уголках рта.

– Ты помнишь?

– Что именно? – Голос ее стал враждебным.

– Все! – резко сказал я. – Где была ты, где был Казимир?!

– Ты с ума сошел! При чем здесь мы!

Я отметил это «мы». Молча ждал ответа.

Она сдалась.

– Я была у Риммы, косметолога, Казимир… дома, наверное. Во всяком случае, он был дома, когда я вернулась.

– Во сколько?

– Не помню! Девять, десять. Почему ты спрашиваешь? Ты что, думаешь…

– Лена, ты рассказала Алисе о нас?

Я видел, что она колеблется. Ей не хотелось отвечать, она увела взгляд.

– Лена!

– Кажется, рассказала… – выдавила она из себя. – Я не могла не рассказать, как ты не понимаешь! Я видела, что Казимир увлекся, и…

– Решила подстраховаться? Рассказала, как он испортил тебе жизнь? Что именно ты ей рассказала?

– Ну… о нас с тобой.

– Что, если бы не Казимир, мы были бы счастливы?

– Ну да… наверное. – Она пожала плечами. На нее жалко было смотреть.

– И что ты меня до сих пор любишь?

– Я этого не говорила! – запротестовала она.

– И что я до сих пор тебя не забыл, пытался тебя вернуть? И если бы не она, Алиса… Говорила?

Меня несло, я словно видел всю сцену – эта мелкая хищница, растение-паразит, своим тоненьким нежным голоском вливала отраву в Лискины уши.

– Ты все усложняешь! – вскрикнула Лена звенящим голосом. – А разве не правда, что Казимир увел меня? И если бы не он…

– Когда это было, черт подери! Мы были щенками! – От моей ностальгии по былому не осталось и следа. – Ты говорила этой девочке о том, что один брат испортил тебе жизнь, а другой продолжает любить? И ее письмо… Я понимаю теперь, почему она написала это письмо!

– Ничего ты не понимаешь! – Она посмотрела на меня с неожиданной злобой. – Все было совсем не так! Не так! Мы случайно встретились в городе, зашли выпить кофе… Зимой! За полгода до… За полгода! Она бежала мне навстречу почти раздетая, шмыгала носом…

Она до сих пор сводила счеты с Лиской.

– За полгода? – опешил я. Она не лгала, я это чувствовал.

– За полгода! В феврале! Да, я ей все рассказала, но она ничего не поняла! Она мне посочувствовала, эта… девочка. Ей и в голову не пришло, что она лишняя. Казимира она вообще не воспринимала всерьез, никакой трагедии, она смеялась над ним. Я чувствовала себя последней дурой – напрасно вывернулась перед ней наизнанку. Она любила тебя! Она предложила мне идти к ним в газету, чуть ли не курьером… чтобы не сидеть дома. Она… она… глупая девчонка! Я не понимаю молодых, им все трын-трава!

– Но письмо…

– Да что письмо! Что письмо! – вскрикнула Лена. – Она написала это дурацкое письмо при мне. Вырвала страничку из блокнота и начеркала. И протянула! Я не поняла сначала, читаю, глазам не верю, какой-то Красный Лис, а она говорит, ну как, убедительно? Или это мелодрама? И смотрит выжидающе. Мне показалось, что она издевается. Или у нее что-то с головой. А она вдруг говорит без всякого перехода: «Ой, мне пора, опаздываю!» Сунула свой листок в сумку и вылетела из кафе, а я как дура осталась… – Лена замолкает.

Я тоже молчу. Я словно вижу всю сцену, вижу Лиску – она действительно не поняла, чего от нее хотят. В ней не было чувства интриги, у нее не было потребности выяснять отношения, она не рассказала мне о встрече и ни о чем не спросила – забыла, не придала значения, закрутилась в своем бульварном листке. Пожилая тетка рассказала ей о своей негасимой любви – ну и что? Беспокоится за мужа? Даже не смешно. Если он такой гад, зачем за него держаться? В этом была вся Лиска – простота и наивность! И новая идея для бульварного издания – любовный треугольник. Я невольно улыбнулся, представив их вдвоем – Лиску в джинсах и легкой курточке, с покрасневшим от холода носом, и Лену в норковой шубе, с ее приторными духами и никому не нужными откровениями…

– Когда ты прочитал письмо, мне стало дурно! – Ее возбужденный голос вернул меня в реальность. – Я ничего не могла понять. Откуда оно взялось? Она написала его на моих глазах и унесла с собой. И вдруг спустя семь лет… Мистика! Мне страшно, Тема! Что происходит?

– Не знаю.

– Может, это родственница?..

– Не знаю.

– Зачем?

– Не знаю.

Некоторое время мы сидим молча. Лицо у Лены несчастное – жалеет себя. А я раздумываю о том, оправдывается ли подлость слабостью и страхом. С одной стороны, каждый защищается как может, а с другой – подлость всегда подлость.

– Ты меня ненавидишь, – шепчет Лена. – Но пойми…

Она хочет, чтобы я ее пожалел и утешил. Бывшая моя женщина, ныне жена моего брата. Свои люди, сочтемся. Не чужие. Я поднимаюсь и, не прощаясь, ухожу. Меня тошнит от нее. Меня тошнит от брата – эта парочка достойна друг друга…

… – Как по-твоему, каких людей больше – хороших или плохих? – спросила Лиска однажды.

– Хороших, наверное, – подумав, ответил я.

– А почему тогда про хороших людей так мало слов?

– Что значит – мало слов?

– Мало! Вот ты, например, что можешь сказать про хорошего человека?

– Что он хороший.

– И все?

– Добрый, душа нараспашку. Еще не жадный, щедрый, широкая натура, веселый…

– Еще!

– Нужно подумать. Альтруист. Честный, порядочный, трудолюбивый. Умный. – Я замолчал, так как ничего больше не приходило в голову.

– Вот видишь! Совсем мало. А теперь смотри, сколько слов про плохих людей! – Лиска торжествующе смотрит на меня. – Сотни! Считай! Аферист, гуляка, врун, жадина, бездельник, ворюга, дармоед, завидущий, – затарахтела она. – Балбес, гад, блюдолиз, жулик, отморозок, проходимец, вертопрах, мазурик! – Она глотнула воздух. – Оглоед, паразит, козел, шарлатан, нахал, пропащий, урод, ханыга! И это еще далеко не все! Просто нужно подумать.

– Что такое «ханыга»? – спросил я.

– Ну… – Она пожала плечами. – Что-то отрицательное, какая разница? Может, доходяга или жулик. Но тенденция, по-моему, ясна. Что и требовалось доказать. Слов для хороших людей совсем мало. И что это значит, по-твоему? Что плохих людей больше?

Я рассмеялся, с удовольствием глядя на нее.

– Ничего это не значит. Слово «хороший» включает в себя все то, что ты сказала про плохих, только с приставкой «не». Поняла? Не ханыга, не жулик, не охломон и так далее. Плохой человек возбуждает больше эмоций – возмущения, злости, отвращения, потому и слов больше. Эмоции – двигатель словотворчества. – Лиска щелкнула языком от восхищения – вай, как сказал! Я сделал вид, что не заметил. – А хорошее воспринимается как норма. Так и с новостями – читатели любят жареное, сама ведь знаешь. А норма – скучна. Нам лучше про убийство, грабеж, насилие, а не про… про найденную старинную летопись или картину Леонардо да Винчи… где-нибудь в сарае.

Лиска задумалась.

– Возьми людей вокруг, твоих знакомых… кого среди них больше – хороших или плохих? Лешка Добродеев болтун и трепло, но человек неплохой. Твой дядя Паша – классный мужик, по-моему, добрый, хоть и тугодум. Наше все, культовый режиссер Виталий Вербицкий – выпендрежник, но не без таланта, смелый… или как это? Эпатажный! И личность. Я бы не смог, как он, спать в парке на газоне или шляться по городу босиком с венком на голове. Кто там еще? Мой братец – завидущий и ябеда, но зато работяга и талантливый архитектор. Лена… – я запнулся.

– Уютная домашняя хозяйка! – Лиска скорчила рожу. – Не личность! И вообще…

– Ладно! – пресек я критику. – О жене Цезаря только хорошее, поняла? Родственников не выбирают. Зато она готовит – тебе и не снилось.

– Не хлебом единым! – заявила она нахально. – Я бы с ней от скуки подохла!

– Много ты понимаешь, – проворчал я. – А теперь вспомни плохого человека, хоть одного. Злодея-бармалея.

Она снова задумалась, закатила глаза, сунула в рот прядку волос. Взглянула искоса, хмыкнула.

– Неужели я? – Я сделал вид, что обиделся.

– Нет, ты хороший, – сказала она, улыбаясь до ушей.

– Скажи, что любишь меня, – поддразнил я.

– Не скажу!

– Тогда я тоже не скажу!

Она посмотрела на меня долгим взглядом, и было в нем что-то… какая-то молчаливая мудрость, легкая печаль и сожаление, как будто она знает что-то, чего не знаю я. Так смотрят на шалящего ребенка. Так смотрят на смертельно больного родного человека, который радуется и строит планы на будущее, коего у него нет… Неужели она знала? Эта мысль обожгла меня, и только усилием воли я отбросил ее – не нужно кликушества! Я не верю в вещие сны, предчувствия и озарения. Никому не дано знать! Никому. Ни умному, ни глупому. Лиска была счастлива! Она пробежала вприпрыжку по своей короткой жизни, выпила ее до последней капли, выжала как лимон. И жизнь ее до самой последней минуты была исполнена прекрасного смысла…

Я спохватился, что стою на переходе и горит зеленый свет. Который на глазах сменился желтым, затем красным. Мне вдруг показалось, что я стою здесь вечность, а красно-желто-зеленый сигнал вспыхивает с завораживающей периодичностью, действующей как гипноз. Я вспомнил, как Лиска в той любительской ленте бросилась на красный свет… Острые локти, стремительные движения – нырнула как утка и побежала через дорогу… А вокруг хорошие люди, для которых придумано так мало слов: смеются, радуются, спешат…

Я звоню Ольге, но она не отвечает. Я не знаю, чего хочу от нее – она рассказала все, что знала. Вернее, ничего. С письмом – ясно, это не прощальное письмо. Остается только позавидовать чутью этой странной женщины, а также чутью Лешки Добродеева. Хотя, может, здесь не чутье, а… Может, она все-таки знает? Хоть что-то? Нет! Ей нет смысла никого покрывать – знала бы, сказала. В том-то и дело, что никто ничего не знает.

От встречи с Леной остался неприятный осадок. Поверил ли я ей? Пожалуй, да. Она способна соврать, но выдумать такую историю, нелепую с ее точки зрения, ей не под силу. Не понимая Лиску, она довольно точно описала ее реакцию. Похоже, не врет. Письмо не значит ничего. Лешка это понял – свой брат, писатель. А Ольга? И вдруг мне приходит в голову, что Лискино письмо неизвестно каким чином попало в руки этой женщины и она прекрасно знает, что оно не прощальное. Как Ольга сказала тогда – оно может и вовсе ничего не значить. Так мог сказать тот, кто знал точно, что оно ничего не значит. Хотя… необязательно. Я совсем запутался.

В тот день я больше не вернулся на работу. Позвонил, сказал, что не приду, а назначенные встречи велел перенести на завтра. И извиниться. Я не узнавал себя – впервые работа перестала меня интересовать. Я, оказывается, могу жить без банка. Впервые в жизни я шел куда-то не по делу, а брел куда глаза глядят. Вечерело, зажглись первые фонари. Народу на улице прибавилось. Я двигался в толпе, иногда касаясь плечом чужого плеча, вырывая из чужого разговора слово-другое. Я с удовольствием прислушивался к женскому смеху. Если судить о состоянии общества по уличной толпе после рабочего дня, можно заключить, что люди благополучны и счастливы, как школьники, сбежавшие с уроков. Они смеялись и болтали по сотовым телефонам.

Я не заметил, как оказался у театра. Ноги сами принесли меня сюда, это было вроде оговорки по Фрейду – подсознательно я думал о Ренате. У актрисы Ананко был выходной. Услышав это, я испытал облегчение. Я не решил окончательно, хочу ли видеть ее. Просить прощения, извиняться за твердолобость, обещать и каяться я не готов. Я стар и устал. Кроме того, я признался себе после некоторой внутренней борьбы, что обижен. Вполне человеческое чувство, не так ли? Я постоял на тротуаре, разглядывая горящие люстры через громадные окна без рам. Окно предполагает раму – в театре, казалось, нет окон, а только одни громадные проемы, что выглядит красиво и необычно.

На скамейке у моего дома сидела женщина. Я не узнал ее в первую минуту. Она встала, сделала шаг навстречу. К моему изумлению, я понял, что это воспитательница… Анечка! Я поздравил себя с тем, что помню ее имя. Невольно у меня мелькнула мысль, что ее присутствие здесь как-то связано с Ренатой или Павликом. Тут же я вспомнил, что мама не звонит – похоже, не знает о нашем разрыве. Неужели Павлик все еще с ней?

– Что-то случилось? – Я выдавил из себя улыбку. Эта девочка сейчас совершенно некстати.

– Нет, – сказала она неуверенно. – Я пришла… Добрый вечер!

– Добрый. Вы были рядом и решили навестить старого сухаря…

Я прикусил язык – мой игривый тон показался мне отвратительным. Старый дурак! Не забывай, что она из другого поколения и шутки у нее тоже другие.

Она, видимо, не знала, что сказать. Я заподозрил неладное – она избегала моего взгляда.

– Да в чем дело? Кто-нибудь умер? – Не лучший вариант, конечно, но надо же вывести ее из ступора.

– Нет! – воскликнула она испуганно. – Никто!

– Прошу! – Я пропустил ее вперед. – Или так и будем тут стоять?

Она пошла как ягненок на заклание. Мне показалось, она меня боится. Странная девица. Интересно, что ей нужно.

В прихожей я помог ей раздеться, на миг ощутив запах ее волос.

– Знаете, самое уютное место в моей квартире – кухня, – начал я бодро. – Но если хотите…

– Нет, что вы! Я люблю на кухне! – вырвалось у нее.

– Тогда на кухню. – Я усадил ее на табурет, бормоча что-то насчет чая или… кофе?

– Чай, пожалуйста.

– С вареньем? – не удержался я.

– Что?

– Чай, спрашиваю, с вареньем или с медом? Предупреждаю честно, мед прошлогодний. А варенье свежее, ежевика, подарок на день рождения. Так что?

– Варенье… пожалуйста.

Я, недоумевая, готовил чай, раскладывал по розеткам варенье. Она сидела за моей спиной тихо как мышь. Даже дышать перестала.

Я поставил перед ней чашку, пододвинул варенье, протянул ложку и скомандовал:

– Вперед!

Она ковырялась в розетке, красная, несчастная, не смея поднять глаз, и я не выдержал:

– Ну, в чем дело?

– Артем Юрьевич, извините меня…

– За что? Вы опять перепутали ребенка?

– Перепутала? – Кажется, я снова испугал ее. – Нет! У меня к вам дело… личное.

– Дело? Я слушаю.

– Понимаете, Миша… это мой жених, он приезжал за мной, помните? У него магазин, а сейчас, сами понимаете, очень трудное время, и он попросил меня, чтобы я попросила вас… понимаете?

Короче, им нужны деньги. А поскольку я единственный знакомый банкир, то лучше попросить у меня, чем неизвестно у кого. Она очень мне верит, и Миша говорит, что у меня в городе хорошая репутация, я надежный. Потому что дела у них неважнецкие, а тут свадьба на носу… Миша сделал ей предложение… то есть давно уже, и она приняла. Миша очень хороший, и вот… Она не смотрела на меня, терзала носовой платок – удивительно застенчивая девица. Расплачется, поди, если откажу.

– Почему Миша не пришел с вами? Мы бы все обсудили прямо сейчас.

– Ну… понимаете, он сказал, что я вроде как знакома с вами, а он нет…

– Но ведь деньги нужны ему!

– Да, ему…

Она явно выдохлась. Сидела, по-прежнему не глядя на меня. Я рассматривал ее. Она, почувствовав мой взгляд, вспыхнула, хотя куда уж больше. Я подумал – она сейчас расплачется.

– А где Миша?

– Миша? Он, наверное, дома, – сказала она неуверенно.

– Аня, он знает, что вы сейчас здесь, у меня?

Она кивнула.

Предприимчивый молодой человек прислал невесту просить денег у холостого мужчины. Вечером. А сам остался дома. Странное оно, это молодое поколение. Или это я странный? Несовременный. А что тут такого?

– Аня, вы его любите?

Она затравленно посмотрела на меня, и я опомнился.

– Извините!

Ей было неловко за себя, за Мишу, ей было стыдно просить, а отказать ему она не посмела. Я вдруг подумал, что Лиска тоже не посмела бы отказать! Правда, я никогда ни о чем подобном ее не просил. И не попросил бы.

И вдруг, к моему ужасу, она расплакалась. Некрасиво зажмурившись, стараясь не всхлипывать. У нее покраснел нос, на подбородке повисла капля.

– Ну-ну-ну, – забормотал я, – успокойтесь, Анечка, я все понимаю, мы что-нибудь обязательно придумаем. Пожалуйста!

Она наконец вспомнила о носовом платке и вытерла глаза и нос.

– Молодцом! – похвалил я. – Так держать! – И поморщился от собственного бодренького тона. Старичок-бодрячок. Бедная девочка… – Пейте чай, а то остынет!

Было видно, что больше всего ей хочется оказаться как можно дальше от меня, моего чая и ежевичного варенья, но она послушно пила с ложечки и морщила нос – чай был горяч. Она боялась меня, она прекрасно понимала, чем это может закончиться. Она не знала, как держать себя, но, похоже, была готова… ко всему. Хотя, возможно, у меня грязное воображение. Но ведь на моем месте вполне мог оказаться нормальный живой мужик… вроде Казимира. А что тут такого? В чем проблема? И если бы этот мужик стал тянуть к ней руки, то… что? Насколько далеко она позволила бы ему зайти? А Миша? Так и сказал – ты там не особенно… это самое, выпендривайся – без денег нам хана. Нам. Жених и невеста, почти семья.

Хотя все могло быть совсем не так. А гораздо проще. Люди вообще стали проще. Слабой женщине помогут охотнее, а секс здесь ни при чем.

– Аня, давайте договоримся так… – Я наконец прекратил эту пытку. – Миша завтра утром придет ко мне в банк, скажем, в одиннадцать, и мы с ним все обсудим, хорошо?

Она кивнула. Я был суров и деловит, как и надлежит уважающему себя банкиру, и не покушался на ее честь. Кажется, она поняла это – облегчение явственно отразилось на ее лице. Она даже улыбнулась бледной вымученной улыбкой. Обжигаясь, допила чай и вскочила. Я не стал ее удерживать. И снова, как и в прошлые разы, она понеслась вниз, не дожидаясь лифта. Боялась, что я передумаю, не иначе. Дуреха!

Я неторопливо мыл чашки, улыбался и думал… Я думал, что если бы меня полюбила такая девушка, я бы… Ух, я бы! А Миша – сволочь! Печально…

Хотя, с другой стороны, возможно, я сгущаю краски и надо смотреть на жизнь проще…

Глава 22

В которой ничего существенного не происходит

Я поверил Лене – Лиска не боялась Казимира! Я уже не понимал, как мог думать, что этот пачкун пугал ее. Помрачение, не иначе. Ну, волочился, ну, лез со своими признаниями, ну и что? Она ничего не рассказывала мне о нем, как не рассказывала о том, что пила кофе с Лешкой Добродеевым или принесла мазь от ревматизма соседке с первого этажа – это так мало для нее значило! У нас были темы поинтереснее. Значит, Казимир ни при чем? Реабилитирован? Я так привык ожидать подножки от брата, что теперь с трудом расставался с мыслью о его причастности. Хотя что давала мне эта мысль? В то, что Казимир мог убить Лиску, я не верил изначально, весь мой разум вставал на дыбы и отказывался верить. Тогда о какой причастности речь? Он портил ей жизнь, хотя и это спорно. Настроение – возможно. Впрочем, и это под вопросом. Она попросту не обращала на Казимира внимания, отмахиваясь от моего братца как от назойливой мухи. Лена ему поверила, а Лиска отмахивалась. Вот и вся разница.

И Казимир был развенчан – не демон, а мелкий завистник и пакостник. Иди, живи дальше, братишка, зорко высматривая, что еще можно стянуть у зазевавшегося старшего брата.

А с другой стороны, ведь было то, о чем она мне не рассказывала! Не рассказывала не в силу ничтожности и мелкости темы, а по какой-то другой причине, несмотря на свои открытость, болтливость и птичью бесцеремонность. О Колдуне, например…

Казимир и убийство? Нелепость. Да и было ли убийство? Я выдохся, мне снова хотелось послать всех к черту, уехать, не снимать трубку, никого не видеть. Люди вызывали мое неприятие только потому, что они были, а ее уже нет. Почему именно она? Все мы несем на себе некую печать, у каждого своя роль. Казимир – разрушитель и охотник. Нежная Лена – хищный вьюнок. Рената – актриса. Я… А я кто? Механический человек. Злобный сухарь. Банкир. И каждый выдерживает свою роль в различных жизненных коллизиях – волк не будет щипать траву, ему нужно мясо. Во всех наших проявлениях есть закономерность. Лене нужен стержень, Казимиру – погоня за дичью. Мне? Банк и цифры. Лиска не вписывалась в эту схему. Она была… Я представил себе любопытную синичку на подоконнике, вертлявую, яркую, радостную… Банкир и синичка! Так не бывает. Значит, с самого начала – обреченность? Пусть так, но почему смерть? Обреченность в отношениях не значит смерть. Лиска нашла бы себе мальчика в конце концов, я бы вернулся к своей женщине… возможно. Смерть не вытекала из наших обстоятельств, она была незакономерна и преждевременна. Смерть не вытекала также из наших ролей, никто из нас не был убийцей. Никто не тянул на убийцу. Так мне казалось.

Я запутался. Каждый непрожитый миг жизни – пустая страница, где могут проступить какие угодно письмена. Вычислять, что могло быть и будет, – напрасный труд. Пустая страница, тысячи вариантов. Темна вода в облацех…

Я вздрогнул, когда секретарша сообщила, что ко мне пришли. Я узнал его сразу, хотя никогда раньше не видел. Крупный красивый парень – Миша, жених. Я поднялся ему навстречу. Мы пожали друг другу руки. Он держался просто, у него были честные глаза. Мне стало стыдно за свои вчерашние мысли. Да что мы знаем, чтобы судить?

Обвалившаяся экономика ударила по его скромному бизнесу, и вот… Он смотрит на меня. Он не просит, он спрашивает, не могу ли я помочь. Ему только и нужно было, чтобы в случае чего его не взяли за горло.

Мы сидели около часа, обсуждая, что можно сделать. Он мне понравился – спокойный, надежный парень, звезд с неба не хватает, но знает, чего хочет. Этой девочке повезло. Прощаясь, мы снова обменялись рукопожатием, и я сказал:

– Поздравляю!

Он не понял, взглянул вопросительно. Я сказал – свадьба! Миша молча кивнул. Он пришел говорить о деньгах, а не о свадьбе. Он не брал меня в благодетели, он чувствовал себя равным. Молодец. Как я уже сказал, мне он понравился. Но какой-то осадок, какое-то смутное, не имеющее названия чувство осталось. Я поймал себя на мысли, что жалею Анечку. А может, себя?

…В моих окнах горел свет. Теплое чувство радости шевельнулось в груди, но, как оказалось, преждевременно. Это была не Рената, а мама, которая сходила с ума от беспокойства. Приходила Рената и забрала Павлика. Мама не понимала, что происходит. Она уже относилась к Павлику как к своему, а тут вдруг… Рената ничего не объяснила, была очень любезна и оставила билеты на очередной спектакль, но…

– Я же чувствую! – восклицала мама. – Что случилось, Темочка? Вы поссорились?

Мысль о возможном возвращении с заработков мужа актрисы попросту не пришла ей в голову. В глазах мамы этот муж был таким же мифом, как и в моих. Она уже привыкла к мысли, что я не погибну бобылем, что у меня началась новая жизнь. И готовый ребенок в придачу.

– Не сошлись характерами, – сказал я первое, что пришло в голову, тем самым отсекая возможность переиграть. Не сошлись характерами – это серьезно, а не банальная ссора. Это неприятие на уровне воззрений, вкусов и привычек. Плюс возраст, тот самый, в котором непримиримость и антагонизм не сглаживаются безумной страстью, а значит, нет надежды.

Мама с сожалением смотрела на меня. Я знал, о чем она думает. Она думает, что я сухарь, зануда, не способный удержать прекрасную женщину! Это было написано у нее на лице.

– Ну, чего ты, мам…

Я обнял ее за плечи, и она заплакала. Что тут скажешь? Что не нужно усложнять? Что жизнь продолжается?

– Ты не можешь жить прошлым… – всхлипывала мама. – Та девочка…

Она упорно называла Лиску «той девочкой», она никогда не верила, что наши отношения надолго. В ее восприятии Лиска была юной, незрелой, неинтересной и, уж конечно, не предназначенной для серьезного человека вроде меня.

– Сколько можно, Темочка? – вопрошала бедная мама, слепая, как, наверное, все матери. Будь ее воля, она выбрала бы мне жену! Увы, никто ее об этом не просил.

– Ма, давай не будем… При чем тут Лиска?

– А почему же тогда?

Я пожал плечами. Рассказывать ей о письме, компакте и своем возмутительном поведении в присутствии гостей я не собирался, не хотел ее пугать, да и стыдно было, если честно.

– Искры нет, – пошутил я. – Знаешь, как бывает? У вас с отцом искра была, а у меня с Ренатой ее нет.

– Мы были детьми… – невпопад ответила мама, вытирая салфеткой глаза.

Значило ли это, что, встреться мои родители в более зрелом возрасте, союза не получилось бы? Или она имеет в виду, что искра проскакивает лишь в юном возрасте?

– Мы всегда дети в любви… – пробормотал я.

Мы всегда дети в любви – беззащитные, ранимые, без кожи. Подыхающие от страха потерять.

– Не понимаю! Рената – славная, умница, прекрасный характер, с ней легко, – перечисляла мама.

«Какого рожна тебе еще нужно?» – слышалось мне.

Все правильно – Рената праздничная женщина, вроде Лешки, с ними легко, они скользят по жизни, как водомерки по озерной глади. А что такое ты? Тяжелый угрюмый тип… Думаешь, ты лучше их? Больше понимаешь в жизни? Да, может, весь смысл в том и состоит, чтобы прожить жизнь как праздник. Мне, можно сказать, обломилось, а я не понял своего счастья. Дурак непонятливый!

– Рената прекрасный человек, – согласился я примирительно. – Она мне очень нравится…

– Так, может… – встрепенулась мама.

– Не знаю…

– Но почему?!

Я пожал плечами. Если бы я знал почему! Искры нет. Не проскакивает искра. Мне с ней удобно, а ей – со мной. Ей будет удобно и хорошо и с Лешкой, и с Казимиром, и с десятком других. А Лиске было хорошо только со мной. И наоборот – мне было хорошо только с ней. Бывает же так? Или я один такой выродок? Говорят, надо спешить жить. Может, не надо? Не хватать, что идет в руки, а ждать? Тоже философия…

Я сделал чай. Мама успокоилась, только вздыхала, взглядывая на меня. Озабоченно брала ложечкой ежевичное варенье, которое сама же мне и подарила, пытаясь понять, хорошо оно или нет. Она критически относилась к своим кулинарным изыскам и всегда спрашивала – ну как? И не особенно верила нашим заверениям, что все просто замечательно. Супер. И тут вдруг раздался звонок телефона. Мы оба вздрогнули. Мама вопросительно смотрела на меня. Рената!

Но это оказалась не Рената, а Ольга. Бестелесный, шелестящий, требовательный голос.

– Артем, вы что-нибудь узнали?

– Нет, – ответил я кратко и покосился на маму.

– А что вы предприняли?

Она меня раздражала. Она не имеет права требовать. Я не хотел делить с ней Лиску. Кроме того, я не хотел говорить при маме. Я вообще не хотел с Ольгой говорить.

– Так, кое-что…

Она, кажется, поняла – изменила тон:

– Извините, я плохо себя чувствовала, не могла позвонить раньше.

Какое мне дело до того, как она себя чувствовала? Да плевать я хотел… Вдруг словно молоточек тюкнул в темя – мне пришло в голову, что она спешит именно поэтому! Плохо себя чувствует, и времени у нее осталось совсем мало. Я вспомнил ее приступ в кафе…

– Можем встретиться, – предложил я неожиданно для себя.

– Завтра в двенадцать там же, – не раздумывая сказала она и исчезла.

– Кто это? – спросила мама.

– Никто, по работе.

Она не поверила, разумеется, но допытываться не стала, только продолжала взглядывать коротко и испытующе, мысленно выстраивая новую конструкцию моих отношений с неизвестной дамой – в том, что со мной говорила женщина, мама с высоты своего жизненного опыта нисколько не сомневалась.

Еще час примерно мы говорили обо всем: о Костике, который чуть не бросил институт, о Казимире, который слишком много работает, похудел и постарел, о Танечке, которая уже совсем взрослая. «Мы стареем, а дети растут», – философски сказала мама и вздохнула. Жаль, отца нет. Ей было бы легче – мальчикам нужен папа, что маленьким, что большим. Всем нам нужны плечо, локоть, жилетка и место, куда всегда можно прийти. Нужно-то нужно, да где ж взять?

Глава 23

Женщина в черном

Чувство повторяемости, безысходности, слепого угла, карусельного круга, скрипящего ржавым железом, охватило меня, когда я увидел Ольгу. Она пришла первой. Сидела больной птицей в углу, в черном по обыкновению. Я резко отодвинул стул – мне показалось, она спит. Ресницы ее дрогнули, открылись больные глаза, словно присыпанные пеплом. И вдруг меня резануло чувство, что я видел ее раньше! Дежавю. Взгляд в упор, неживой, неподвижный. Чувство было вполне нелепое – я не мог видеть ее раньше!

– Что с вами? – спросил я, невольно испытывая жалость, а не привычные уже раздражение и злость, которые она во мне вызывала.

Она рассматривала меня долгую минуту, потом отчетливо произнесла:

– У меня рак легких.

Мне показалось, что усмешка тронула бескровные губы. Она словно говорила – на тебе, получай! Найди нужные слова, вырази соболезнования, скажи, что тебе очень жаль… Давай! Впомни, что говорят в подобных случаях.

Она права – что бы я ни сказал, все будет фальшь и лицемерие. Молчание затягивалось. Я чувствовал оторопь, неловкость и молчал, как пень, не в силах выдавить ни слова.

– Что вы узнали? – Она положила конец неловкому молчанию.

– Мне известно, как было написано это письмо.

Мне показалось, она ухмыльнулась. И я понял, что она знала о письме все. О чем я не преминул ей сказать:

– Вы ведь знали, что оно не прощальное. Откуда?

– Случайно. Оно было написано задолго до… августа. Что еще?

– Значит, это вы его прислали. Как оно к вам попало?

– Так ли это важно?

– Для меня важно.

– Извольте. Письмо выпало из сумки Алисы. Она не заметила, а я подобрала… потом.

– Почему вы сразу не сказали? Кто вы? Что вас связывало?

– Ничего. Мы были просто знакомы.

– Вы сказали, что вы родственница!

– Я солгала.

– Что вам нужно?

– Расшевелить вас. Я всегда считала, что за все нужно платить. Все имеет цену, и надо успеть…

Она не договорила, но я понял. У нее не остается времени, а убийца ходит на свободе.

– Алиса… Эта девочка была необыкновенной! Она любила жизнь, а ее убили. Вы говорили с братом?

Я вздрогнул – она все знает, эта женщина. Я даже не стал спрашивать, что ей известно, просто сказал:

– Говорил. Он был там, но Алиса ему не открыла.

Она покивала – ее не удивили мои слова. Неужели знала?

– Вы ему поверили?

– Наверное, поверил.

Мы помолчали. Потом она сказала:

– Расскажите мне о том дне.

И я рассказал, как сидел в «Белой сове» и ждал Алису, а она опаздывала. Она была у экстрасенса, а потом зачем-то поехала домой. Причем очень спешила, как сказал Казимир. Никто не знает, когда она вернулась. Около девяти, скорее всего, так как сеанс закончился в половине девятого. А в девять двадцать три… люди во дворе услышали крик и увидели…

– А где был в это время ваш брат?

– Он вошел в подъезд сразу за ней, поднялся, стучал, но она ему не открыла.

– Зачем она поехала домой?

– Не знаю.

– Вы не допускаете, что ее могли там ожидать? Что она ехала на встречу с кем-то?

– Не знаю. Она встречалась со многими. Можно было встретиться в любом месте, необязательно приглашать домой.

– Она была с вами откровенна?

– Мне казалось, что да…

Я не стал рассказывать о Колдуне, которого Алиса посещала тайком. В этом было больше ребячества, чем умысла. Это я был виноват со своими дурацкими запретами. Никогда не знаешь, как отзовется впоследствии тот или иной твой поступок…

– В том, что мы знаем, смысла не так уж много. Спешила домой, не впустила вашего брата, упала с балкона… А вы не допускаете, что она пригласила этого человека домой, чтобы поговорить без возможных свидетелей? Зная, что вас нет?

– Вряд ли. Звать домой кого-то для разговора с глазу на глаз… Какие тайны? И потом, разве зовут домой опасного человека? Алиса была доверчива, неосторожна, наивна, но не до такой же степени.

– Возможно, она его хорошо знала и не верила, что он опасен. Ваш брат, например…

– Не думаю, что она стала бы встречаться с ним тайком. Не верю. Нет! Она не принимала его всерьез.

– У Казимира был ключ от вашей квартиры?

– Нет. Кажется, нет.

– А ключи Алисы…

– Ключи Алисы лежали на тумбочке в прихожей. Как всегда. В квартире, кроме нее, никого не было. Брат находился под дверью, никто не шел за ним следом. Он торчал в коридоре минут десять, колотил в дверь… – В голосе моем прозвучала досада. – И соседи никого не видели, кроме него.

– А его они видели?

– Видели.

– Возможно, она заезжала за чем-то… за какой-нибудь вещью. Вы сказали, ее мобильный телефон не отвечал. Она ведь могла позвонить вам и сообщить, что ей нужно домой, что она задержится.

– Могла, наверное. Но не позвонила.

– Почему? – Ольга, казалось, размышляла вслух.

Я не ответил.

– Тут может быть только одно объяснение – Алиса не собиралась задерживаться. Она не стала звонить вам, чтобы не терять времени. Она вернулась домой всего на минуту, скорее всего. Что вы собираетесь делать?

Я пожал плечами:

– Не знаю.

Мы молча смотрели друг на друга.

– А не мог этот… икс ожидать ее на площадке под дверью? Они договорились, он пришел первым, Алиса задержалась… И я думаю, это был достаточно близкий человек.

– Почему?

– Она не боялась, что их заметят входящими или выходящими из квартиры.

Я вздохнул. Может, да, а может, нет. Лиска вообще никого и ничего не боялась, ей нечего было скрывать. Или… было? Кто узнает сейчас, что там произошло?

– Я не верю, что Алиса пригласила его домой, – сказал я.

– Возможно, она не приглашала.

Я недоуменно воззрился на нее, и она сочла нужным пояснить:

– Он мог позвонить и сказать, что ждет… что он уже там!

– В квартире? – Я все еще не понимал.

– Необязательно! Около дома, на лестничной площадке, не важно! Он поставил ее перед фактом, понимаете? Сказал, что это важно… мало ли что. И ей ничего не оставалось… понимаете? Отсюда спешка – она даже не позвонила вам.

Я пожал плечами и промолчал. Да и что было говорить?

– Что вы собираетесь делать?

Я снова пожал плечами.

– Пусть мертвые хоронят своих мертвецов? – спросила она насмешливо.

– Послушайте, кто дал вам право?! – Злоба душила меня, но я понимал, что не одна Ольга вызывает эту злобу. Бессилие! Вот что приводило меня в отчаяние. Бессилие!

– Мне пора. – Она поднялась, не глядя на меня, и пошла прочь. Не попрощавшись.

А я остался. Она сказала – достаточно близкий… Необязательно! Это могла быть женщина. Лиска пригласила домой неизвестную женщину для разговора с глазу на глаз. Почему домой? Почему нельзя было встретиться в парке, кафе, редакции? В любом другом месте? Зачем нужно было лететь домой? Я вспомнил слова Ольги, что-то забрезжило как будто, хотя я понимал, что выдумать теперь можно что угодно. Но все же… все же. А что, если Ольга права, и этот человек… эта женщина позвонила Лиске и сказала, что ждет около дома, что это очень важно! Ну и что? Лиска вполне могла ответить – давай встретимся в городе! Зачем мчаться домой? Или была причина?

Глава 24

Еще одна поклонница Колдуна

Во всем должна быть логика. Но отсутствие логики – тоже логика. Лиска – горячая, импульсивная, с вывернутой логикой. Молодая. Не умеющая отказать. Сколько раз на нее скидывали дежурство, хромающий отдел писем, любую подмену…

– Ты никому ничего не должна! – Я наставлял ее и учил уму-разуму. – Учись говорить «нет», а то заездят!

– Я не могу, – отвечала Лиска, глядя на меня виновато. – У нее заболел ребенок! У них свадьба! У него сердечный приступ! Как ты не понимаешь?

Все я понимал, может, за это и любил ее… Но все равно ворчал, корча из себя умудренного опытом старого дядюшку-резонера, повторяя пошлые житейские истины насчет «заездят, только дай им волю».

И если ей позвонили и попросили… Если, если бы да кабы…

Она была на сеансе у Колдуна. «Не одна!» – вдруг пришло мне в голову. Там присутствовало еще человек пять-шесть. Семь или восемь. Когда мы были у него с Лешкой Добродеевым, собралось девять. Нечетное число. Случайность? Закономерность?

Цифры с детства притягивали меня, в шестом классе, кажется, я даже баловался нумерологией. Помню, как меня потрясла магия девятки. При умножении ее на любое число сумма отдельных цифр результата всегда дает девять. Потом остыл – видимо, мне, сухарю, уже тогда претили фокусы.

Там были еще люди, с которыми она здоровалась, перекидывалась парой-другой фраз до начала сеанса или после, возможно, вместе шла до метро. Обменивалась восторгами насчет удивительного и необыкновенного… Кто? Спросить разве у Ренаты? Она знает всех воспитанников Колдуна, они все из ее круга, семь лет не такой уж большой срок. Они помнят, не могут не помнить. Их всех вызывали на допросы…

Я ненавидел их всех, весь гадюшник во главе с главным гадом, я был уверен, что они его тогда покрывали… Сейчас я уже так не думал. Что значит «покрывали»? В чем? При чем тут он? Дал установку на самоубийство? Это даже не смешно. Зачем? Играл мускулами? Мстил за безответную любовь? Тогда, семь лет назад, меня корчило от ревности, я сходил с ума и искал виновных – всегда легче, когда есть виновные. Подсознательно легче – снимает твою собственную вину, вольную или невольную.

Я не решался позвонить Ренате. Я был виноват перед ней. Я не позвонил ей ни разу. Она ушла, и я принял это без сопротивления. Такое не прощается. Я держал в руке мобильный телефон, тупо смотрел на ее номер и не смел нажать кнопку. Мне было стыдно. Права Рената, я – черствый, мелкий, занудный тип. Не умеющий и не способный чувствовать. Мобильник в моей руке дернулся и выдал сигнал: «Тореадор, смелее в бой», как призыв и насмешку. Я вздрогнул, поднес его к уху. Это была Рената. Ее интересовало, как я. Милый радостный голос. Как я выжил, как справляюсь, какие планы. Судьба? Судьба. Просто удивительно, от каких ничтожных вещей зависит порой наша жизнь. Даже история: в семнадцатом веке, оказывается, город Магдебург не взлетел на воздух вместе с завоевателями только потому, что кошка, охотясь в подвале на мышей, случайно погасила шнур, тянущийся к бочкам с порохом. И это развернуло колымагу европейской истории в другую сторону, что-то такое я читал когда-то, и это заставило меня задуматься…

Я был искренне рад ей. Как ты, спросил в свою очередь, и невольно в моем голосе прозвучала ревность. Она сообщила, что уезжает в Испанию, что дождь ее уже достал, все надоело. Но тем не менее ее голос звучал все так же радостно. Я ожидал, что она попросит о чем-нибудь, но она ни о чем не просила и болтала о всяких пустяках.

– Послушай… – начал я неуверенно. – Ты, возможно, помнишь…

– Да? – подтолкнула она меня беззаботно.

– Тогда, семь лет назад, ты говорила, что твоя приятельница посещала этого… Илью Заубера… – Я запнулся, имя врага далось мне с трудом.

– Да? – В ее голосе появилась настороженность. – Зачем это тебе?

– Нужно! – Ничего умнее я не придумал.

– Тебе не надоело? – спросила она после паузы. – Сколько можно?

– Пожалуйста!

Она молчала, видимо, раздумывала и прикидывала, как мне отказать. Я тоже молчал. Я словно видел ее недовольное лицо, нахмуренные брови, в минуты неуверенности, очень нечастые, она покусывала нижнюю губу. Меня поразило, что я это помню, и кольнуло чувство сожаления – дурак! Права мама, кругом дурак, упустил жар-птицу.

– Лиля Поворотнюк, – сказала она наконец. – Работает в областной библиотеке, иностранный отдел. Но, если хочешь совет…

– Спасибо! – поспешно перебил я. – Большое спасибо! Хорошего отдыха! Позвони, когда вернешься!

Я еще что-то кричал, пока не сообразил, что она молчит. Я напрасно сотрясал эфир, Рената уже отключилась. Я так и не понял, зачем она позвонила. Если бы я был из тех истеричных дамочек, которые посещали Колдуна, я бы непременно решил, что это моя мыслеформа притянула актрису.

Лиля Поворотнюк! Я взглянул на часы и поднялся. Лиля, Лилия, а отчество? Не догадался спросить.

…Я узнал ее сразу. Именно так и могла выглядеть подруга Ренаты. В читальном зале иностранного отдела было пусто. Она оторвалась от толстого журнала и с интересом уставилась на меня. Голубоглазая блондинка с длинными волосами, тонкими бровками, в обтягивающем свитерке, с немедленной готовностью к флирту на физиономии – та еще дамочка! Возможно, я несправедлив и это лишь профессиональная приветливость.

– Лилия… – произнес я с вопросительной интонацией.

– Лилия Павловна!

– Очень приятно. Меня зовут Артем Юрьевич, я знакомый Ренаты.

– Ренатки? Из театра? – обрадовалась Лилия Павловна. – Как она? Мы сто лет не виделись!

– Нормально. Мы не могли бы поговорить? Вы не заняты?

Она обвела взглядом пустой зал, кивнула и выжидательно уставилась на меня своими голубыми глазищами. На лице ее читался неподдельный интерес.

– Я хотел бы спросить вас об Илье Заубере…

– О ком? – не поняла она.

– Об экстрасенсе, его еще называют Колдун.

– А, знаю! Я все время забываю, что он Заубер.

– Он сейчас в городе, – сказал я неизвестно зачем.

– Уже нет, – возразила она. – Он был здесь, но уже уехал. Провел всего два сеанса и уехал. Я тоже записалась, но не попала.

– А семь лет назад вы бывали на его сеансах?

– Конечно! Все ходили. А что?

– К нему ходила девушка, ее звали Алиса, возможно, вы…

– Помню! – вскрикнула она. – Она трагически погибла, нас всех потом таскали на допросы. А что?

– Вы хорошо ее помните?

– Ну… – Лилия Павловна пожала плечами. – Она была журналисткой. Говорили, сначала она хотела писать о нем, а потом влюбилась. Просто ужас!

– А почему она… – Закончить фразу я не смог.

– Алиса? Может, случайно или несчастная любовь. А ее муж, говорили, узнал. Ой! – Она зажала рот ладошкой и уставилась на меня. – А вы… из полиции?

– Нет, я ее муж.

– Ой, извините!

– Ничего. Лилия Павловна…

– Можно Лиля. А зачем вам? Столько лет прошло… Извините.

– Понимаете, Лиля, я нашел кое-что в бумагах Алисы и… – Я замялся, не зная хорошенько, что сказать. – Она присутствовала на сеансе двадцать седьмого августа, в восемь тридцать сеанс закончился, а в девять двадцать три… это случилось. И я подумал, что не знаю, что произошло за этот час… Понимаете, я не согласен с выводами следствия, и… – Я беспомощно умолк.

– Понимаю, – сказала она едва слышно, рассматривая меня с восторженным ужасом. – А если нанять детектива?

– Я уже думал об этом, – признался я. – Но сначала хочу попробовать сам.

Все во мне протестовало против вранья и притворства, мне было неприятно ее любопытство, я представлял уже, как она понесет новость по городу.

– Я бы хотел, чтобы это осталось между нами.

– Конечно! – воскликнула она, прикладывая руки к груди. – Конечно! Я же понимаю.

Не знаю, что именно она поняла, что можно было понять из моего объяснения, но, воспитанная на экстрасенсах, сериалах и дамских романах, она с готовностью подхватила игру.

– Вы хорошо помните тот день, двадцать седьмого августа?

– Помню. Илья говорил о сострадании. Он…

– О чем? – не поверил я.

– О сострадании, – повторила она. – О любви к ближнему. Знаете, мы все плакали. Он говорил, что мы все спешим жить, мы равнодушны, злы и так далее. Знаете, его сеансы были как… как… ну, как будто он тебя выворачивал наизнанку и освобождал от гадости и грязи, в таком смысле… И ты как будто заново рождаешься.

Даже так, подумал я. Совесть и боль человечества, великий гуру. Он вызывал у меня протест, он раздражал меня, и ничего поделать с этим я не мог – уж очень мы были разными. Полярно разными. Мне казались неприличными и даже мерзкими его непонятные занятия, тайна, окружавшая его, мистика, истеричный восторг женщин типа Ренаты и Лили, его личность не укладывалась в рамки моего ясного и понятного мироустройства, в моем понимании он был проходимцем и дешевкой. В то же время я отдавал себе отчет, что могу быть не прав… И эта раздвоенность бесила меня больше всего. Возможно, сюда примешивалась ревность. Ревность к их тайным отношениям, какими бы невинными они ни были, беседам, встречам. Даже к тому, что он видел Алису последним…

– Знаете, я сейчас вспомнила… Он попрощался с нами! – прошептала Лиля.

Она смотрела на меня, приоткрыв рот, на скулах ее выступили красные пятна. Одна мысль об этом проходимце ввергала ее в экстаз.

– Попрощался?

– Да! Он никогда не прощался. Просто вставал и уходил. Молча! Понимаете? А в тот раз попрощался! Словно знал, что мы больше никогда не увидимся.

Уходил молча, позер несчастный! Я представил себе, как он встает и уходит, бледный, в черном, просто поворачивается и уходит, а «ученики» с восторгом смотрят ему вслед, и меня передернуло от ненависти. Балаган!

– Он вдруг встал, оперся руками о стол и говорит глухо так: «Прощайте!» Закрыл глаза и добавил: «Мне очень жаль», и даже пошатнулся. Он чувствовал, понимаете? Он же ясновидящий! Он чувствовал! После этого мы больше не собирались.

– Но тогда почему он не помешал? – по-дурацки спросил я.

– Они не могут! – сказала Лиля сдавленным голосом. – Они не имеют права вмешиваться. Он все знал наперед, понимаете?

Лицо ее было вдохновенным – на моих глазах рождалась легенда. Я попытался вернуть ее в русло реальности.

– Вы не помните, с кем ушла Алиса?

– Со мной! – ответила она сразу. – Мы шли вместе до метро. Знаете, мы были потрясены! Как сейчас помню, я спросила: интересно, есть ли у него жена, а Алиса сказала, что у таких, как Илья, жен не бывает. Ни жен, ни детей. Они вечные скитальцы, проклятые своим даром, бредущие сквозь время и пространство, а по их следам несутся ищейки инквизиции. И еще сказала, что он глубоко несчастный человек, он не может найти себя. Меня прямо мороз по коже продрал! Я потом еще долго думала, что она имела в виду? Что она могла знать? Что он вроде Калиостро? – Она вглядывалась в мое лицо в поисках ответа, глаза ее сияли.

– Что было потом? – Голос мой неприятно занудный, даже я это понимаю. Не дано мне проникнуться. Не дано.

Она сразу потухает.

– Потом Алиса решила взять такси. Она очень торопилась…

– Куда?

Лиля пожала плечами:

– Она не сказала. Вообще-то мы не были близки, просто знакомые. И после сеанса такое чувство возникло… даже не знаю! Приподнятости, что ли. Я даже не видела, куда иду, представляете? Алиса уехала, а я стою, сообразить не могу, что делать. Прямо перед входом в метро, люди толкают, полно народу, а я столбом застыла. И в голове пусто…

– А почему вдруг? – перебил я неделикатно.

– Что… вдруг?

– Почему вдруг Алиса решила взять такси?

Она смотрела на меня недоумевающе, как будто только что проснулась.

– Кажется, ей позвонили, – произнесла она неуверенно.

– Кто?

– Не знаю! Она не сказала, но… – Лиля задумалась.

– Но?.. – подтолкнул я.

– Ну, она вроде была недовольна… мне так показалось.

– Что она говорила, не помните?

– Ничего не говорила, только слушала, а лицо стало такое… даже не знаю! А потом говорит: «Хорошо!», с такой, ну, что ли, досадой. Понимаете, если бы она что-то сказала, я бы запомнила, а так… А когда вы спросили, я сразу вспомнила, представляете?

– Долго вы с ней говорили?

– Нет, минуты две. Она еще посмотрела на часы, и я тоже, машинально… А потом говорит: «Лилечка, извини, я возьму такси. Прощай!» Так и сказала: «Прощай!» И Илья тоже сказал… Представляете? – Она в ужасе зажала рот рукой.

Я нетерпеливо дернул плечом, она меня раздражала, эта пустоголовая Лиля.

Не почувствовав во мне ответного ужаса, она закончила деловито:

– Я спрашиваю ее, что случилось? Кто это? А она рукой махнула – никто, говорит. И еще раз повторила: «Никто!» – причем резко так. И бросилась прямо на дорогу ловить такси. И лицо такое… перевернутое, я прямо испугалась!

– И все? – спросил я тупо.

Она посмотрела удивленно, в ее глазах я тоже выглядел не наилучшим образом – в Илью не верю, мрачный, неинтересный, раздражительный… Неудивительно, что Алиса влюбилась в экстрасенса.

– А следователю вы сказали о звонке? – спросил я.

Она смотрит беспомощно, хмурит бровки.

– Кажется, сказала. Конечно, сказала. Он еще спросил, не назвала ли она какого-нибудь имени. Я говорю: нет, не назвала, она просто слушала…

Я не удивлюсь, если она соврала. Фантазия у нее работает на всю катушку. Лискин мобильный телефон, разумеется, проверяли во время следствия, шесть последних звонков были моими. Последний, на который она ответила, – в шесть вечера. Если Лиля не врет и звонок все-таки был, то Лиска зачем-то уничтожила запись. Случайно? С досады? Или… почему?

– Спасибо, Лиля, вы мне очень помогли, – сказал я.

Вранье, конечно, но так принято. Нужно еще добавить – вот моя визитка, если вспомните еще что-нибудь, позвоните. Ритуал.

Она смотрела виновато и вдруг подалась ко мне и положила руку на мой рукав:

– Алиса была необыкновенная! Честное слово! Я таких больше не встречала. И знаете, она была счастливая! Понимаете, счастливая! Вокруг нее сиял свет!

Она прижала руки к груди, порывисто вздохнула и, видимо, собралась заплакать.

Я почувствовал боль в глазах, я был благодарен ей за эти слова, она уже не казалась мне безмозглой восторженной дурой. Наверное, они так устроены, им нужны сказка, тайна, восторг, любовь – своя или чужая или сериальная, в отличие от меня, сухого банкира.

Я вернулся на работу и сидел допоздна, бессмысленно перебирая бумаги, с трудом вникая в их суть.

Лиске позвонили и позвали, по словам Лили. И она помчалась. Помчалась в прямом смысле слова, взяв такси. Почему такая спешка? Потому что я ждал в «Сове» и она хотела разделаться с проблемой по-быстрому? Или была другая причина? Нужно было кого-то спасать, спешить на помощь? На что ее… выманили? Кто?

Она спешила домой – значит, тот, кто звонил, назначил встречу у дома. Казимир? Он был там, но… если Казимир, то непонятна спешка. К ненужному и настырному поклоннику так не спешат, от него отделываются просто и грубо, да и не представляю себе, чтобы он потребовал встречи у нас дома – он ведь не знал, что меня там нет. Я скорее поверю, что мой брат стал цепляться к Лиске прямо на улице, хватал бы за руки, требовал, скандалил, особенно по пьяни, а пьян он почти каждый день. Алкоголь лишал его тормозов. Насколько – вопрос количества.

Кто тогда? Никто не околачивался у дома, поджидая Лиску. Тарасовна дежурила у окна, Казимира она засекла сразу, но лишь его одного. По его словам, он пришел после Лиски, значит, если ему верить, она вполне могла встретить того у дома до появления брата, когда Тарасовна отвлеклась, и вместе с ним подняться в квартиру. Поговорить. И все-таки не понимаю – зачем!? Зачем дома? Тот мог встретить ее в городе в любом месте, в любое время и поговорить.

Я чувствовал, что свидание в квартире имеет особый смысл, что-то связано именно с квартирой, но что? Логика «квартирной» встречи ускользала от меня. Мало было исходных данных. Непонятно, почему тот настоял на встрече именно дома. Я понимал, что это могло быть случайностью, чем-то абсолютно неважным и несущественным, ничего не доказывающим, поступки человека – не математика, логике не подлежат. И ничего не мог с собой поделать – теперь меня занимал даже не вопрос, что там произошло, а почему в квартире?

Лиля, конечно, помогла. Признаю, хотя дама она достаточно легкомысленная. Только истеричные и скучающие женщины, с моей точки зрения, могли клюнуть на Колдуна. Лиска – другое дело, ей было интересно. Лиля нашла такие слова, она так сказала о Лиске… Алиса действительно собиралась писать об экстрасенсе, а может, и написала, он и правда занимал ее мысли. Может, лежит где-нибудь ее тетрадь с рассказом об этом Калиостро… Меня передернуло.

Вдруг меня обожгла мысль, что звонить мог экстрасенс, но это было глупо, и я сразу же отмел ее – зачем столь сложно? Если бы ему нужно было поговорить с ней, он попросил бы ее задержаться. А он не попросил, наоборот… попрощался. Чего не делал никогда. Мысль моя рванулась в другую сторону. Значит, знал? Долгую минуту я крутил эту мысль и так и этак, пока не отбросил за нелепостью. Не знал. Никому это не дано, хоть ты тресни, и ясновидение не признается официальной наукой. Точка.

Тот, к кому Лиска спешила, был «никем», по словам Лили. Человеком не стоящим внимания, не воспринимаемым Алисой серьезно. Никем. Казимир вписывается сюда как нельзя лучше. Алиса не принимала его всерьез. «Никто!» – сказала она с досадой. Никто.

Он действительно был никем для нее. Иначе она рассказала бы мне. Одно я знал твердо – Лиска не обманывала меня. Привирала по-мелкому – это да, как же без этого, а кто не привирает? Даже я… Я хмыкнул.

Дом встретил меня пустотой. «Утомленный цивилизацией» тоскливо смотрел со стены – Рената все-таки повесила картину, – и я напился. Я тоже был утомлен цивилизацией. С трудом дотащился до кровати, упал и уснул, как был, не сняв одежды. Последнее, что я смутно помнил, было произведение австрийского графика, которое я аккуратно снял со стены и засунул за буфет на кухне. Чем-то он мне не нравился. Возможно, шишки на его голове и плачущая физиономия уже достали меня.

Ночью меня разбудил вой Толика. Часы на тумбочке показывали три. За окном – кромешная тьма. Голова была тяжелой, в затылке дергало, тело ныло. Окружающая действительность виделась как в тумане. Мелькнуло воспоминание, что я, кажется, подрался с кем-то – я поднес к глазам руки и потрогал колючую физиономию, челюсть, скулы. Все было в порядке, похоже, это сон. Толик, убедившись, что я жив, перестал выть и стал лаять. Я тупо уставился на него, не понимая, чего ему надо. Смутно забрезжила мысль, что он, наверное, голоден и, кажется, не гулял вечером. Я с трудом поднялся, ухватившись за спинку кровати. Хорош! Толик подполз ко мне, заглядывая в глаза. Я почувствовал – еще минута, и я разрыдаюсь. Погладил его по голове, он лизнул мне руку. Я бы на его месте укусил.

Он даже не смог отбежать от подъезда к любимым кустикам, бедняга. Устроился у скамейки, задрал заднюю лапу, журча, с блаженной физиономией, а я стоял рядом, и мне было стыдно.

Глава 25

Лавина

Телефон Ольги по-прежнему не отвечал, и мне пришлось оставить сообщение. Я поймал себя на мысли, что мне, пожалуй, не хватает ее. Она была единственным человеком, с которым я мог обсудить ситуацию, единственным неравнодушным слушателем. Странным, умирающим человеком, явившимся словно из преисподней для последнего суда. Мне неосознанно хотелось заслужить ее одобрение – я все-таки нашел свидетеля! Я могу даже познакомить их. Возможно, Ольге удастся разговорить Лилю, и та вспомнит что-нибудь еще. Я чувствовал странную связь с этой необычной женщиной, настораживающей и тревожащей меня. Мне казалось, я начинаю привыкать к ней. Нас было только двое – двое стремящихся узнать, что же на самом деле произошло семь лет назад. Остальным было все равно. Они ушли прочь, отряхнув прах с подошв. Влюбленный Казимир, трепетная Лена, друг Леша Добродеев, теперь еще добавилась Рената. Ольга… Надеюсь, она жива, сказал я себе. Мне был известен лишь номер ее телефона, ни адреса, ни полного ее имени я не знал.

Я снова набрал номер Ольги и снова безрезультатно. А потом позвонила Тарасовна, бывшая соседка, переехавшая в предместье. Для столь толстой немолодой и нездоровой женщины она обладала недюжинной энергией.

– Здравствуйте, Артем Юрьич! – сказала она торжественно. – Есть новости!

– Новости?

– Есть свидетель!

– Свидетель?

– Да. Сосед Кирюша, божий человек. Оказывается, он все видел.

– Что он видел?

– Кирюша видел, как она стояла на перилах, ваша жена.

– Но если он видел… С ним можно поговорить?

– Нельзя, он умер.

Я опешил:

– Что значит умер? Когда?

– Сразу, как увидел, через два дня. Он был калечка, больной. Он, как увидел, очень напугался, и с ним сразу сделался припадок.

– А откуда вы знаете, что он видел?

– Ну так как же! Мамаша его, Зоя Ивановна, и сказала. Она у меня тут, хотите, приезжайте и сами поговорите. Она вам все и расскажет. Он был как посланник божий, правда, не жилец.

Она шумно вздохнула – словно застонали, складываясь, мехи большого органа.

Смысл последней фразы от меня ускользнул, но я не стал переспрашивать.

История «калечки» Кирюши была вполне сюрреалистична. Мальчик страдал эпилепсией. Он не посещал школу, отставал в развитии, лепил коробочки из бумаги для развлечения и часами смотрел в окно. Вернее, не мальчик, а молодой человек. Было ему двадцать два года. И с самого детства такой, одного не оставишь. Мать его, Зоя Ивановна, приятная улыбчивая женщина, рассказывала без горечи, спокойно. Была она медсестрой и знала, что Кирюша не жилец. Такие долго здесь не задерживаются. Слава богу, спокойный был, мягкий, ласковый, как котенок. Младшая сестренка Ириша помогала смотреть за Кирюшей.

– Дети у меня хорошие получились, – говорила Зоя Ивановна, – только Кирюшенька слабый был, и главврач санатория, куда я его устраивала чуть не каждый год, говорил, что он не жилец. Они все думали, что мне облегчение выйдет, что я с ним намучилась, врагу не пожелаешь, а я, поверите, даже не думала ни о чем таком. Бегу, бывало, домой, тогда сотовые телефоны были редкость, а у нас и обычного не имелось – в случае чего, Иришка от соседки звонила, – беспокоюсь, ног под собой не чую, не знаю, что там и как, а у самой тепло разливается в душе! Сейчас увижу детей, все у нас хорошо, вкусненького по дороге куплю, Кирюшенька зефир любил! И злобы не держала ни на кого, не жаловалась, не просила ни о чем…

Мы пили чай. Тарасовна, важная, торжественная, хозяйкой восседала во главе стола, разливала чай, многозначительно взглядывала на меня – слушай, мол, и запоминай. На усах ее поблескивала испарина.

Я слушал неторопливый, издалека, рассказ Зои Ивановны и удивлялся себе – я так погрузился в ее негромкий, удивительно спокойный голос, что нетерпение, трепавшее меня последнее время, отступило, мне не хотелось ее понукать. Я преисполнился терпения, молча слушал и рассматривал ее. Круглое лицо, седые волосы, по-детски круглые и наивные глаза. В ее рассказе не было надрыва, горечи, слез, она все приняла, поняла и примирилась. Не озлобилась. Кирюша остался один… там, но ненадолго. «Все там будем». Сказала она это с улыбкой, легко, и было видно, что говорит не просто так, а глубоко в это верит. И у Иришки все хорошо – непьющий муж, двое деток. Кирюша и Кристинка.

Такие женщины на моем жизненном пути еще не попадались. Полное отсутствие эгоизма, доброжелательность, готовность принять участие и успокоить. Интересно, есть ли у нее муж, подумал я. О муже она не сказала ни слова, и я подумал, что она одинока. Я не мог представить себе мужчину ей под стать. Конечно, одинока. Такие всегда одиноки, безгрешные. Мужчинам нужны грешницы.

– А в тот день, двадцать седьмого августа, как сейчас помню – пятница, я телевизор смотрела, программа «Старое кино» только-только началась. Кирюша у окна сидел, не любил телевизор. И вдруг он стал кричать, я и не поняла сначала. Бросилась к нему, а он тычет рукой в окно и кричит: «Сейчас упадет! Мама! Спаси!» Смотрю – батюшки-светы! В соседнем доме на балконе как раз против нас на перилах стоит женщина, волосы развеваются. И никого больше. Макаровна сказала, что вы думаете, будто ее кто толкнул. Нет, она была там одна! Я видела! А Кирюша кричит-надрывается, потом с кресла сполз, на пол упал, припадок начался. Тут мне не до нее стало. Потом только узнала, что случилось. А Кирюша умер через два дня, в воскресенье вечером. Тяжело отходил, метался и кричал, бедный: «Мама, спаси ее!» – хватал меня за руки.

Я знала, что было следствие, во дворе соседи говорили, еще подумала, может, надо к следователю, а потом думаю, да кто меня слушать-то станет, и не до того было. Похороны, поминки… А позавчера Тарасовна звонит и спрашивает, правда ли, что Кирюша тогда что-то видел. Ей соседи вроде бы сказали. А я возьми да расскажи все как было. Мучает меня совесть – может, если бы я крикнула, она бы не кинулась, жива бы осталась, но куда ж кричать было – Кирюша бьется, лицо разбил, кровищи полно, у меня из головы все вон. Уж так он, бедный, за нее переживал да убивался!

Она молчит. Молчим и мы. Потом Тарасовна кашляет басом и многозначительно говорит:

– Вишь, как оно бывает. Судьба. Увидел и пошел следом, позвала она его. И одна она там была. Сама, значит, никто не принуждал. По своей воле.

Что тут скажешь? Сама – звучит как приговор. Мне.

Они смотрят на меня. В их взглядах нет осуждения. Они не обвиняют меня, смотрят выжидающе и печально. Тарасовна при этом качает головой как китайский болванчик. А я уставился на них, не зная что сказать. Свидетель ничего не прояснил, к сожалению. Следователь когда-то сказал то же самое: «Была одна в квартире, следов борьбы не обнаружено, ключи остались на тумбочке», и дело закрыли. А что не оставила прощальной записки, так это ни о чем не говорит…

Похоже, я вернулся туда, откуда начал. Верно, да не совсем. Лиля рассказала, что Лиску вызвали. Значит, был тот, кто вызвал. Где его место в этом раскладе? Если Лиска была одна в квартире, то где же тогда находился он? Под дверью? Колотил и требовал, чтобы его впустили?

И была добрая женщина Зоя Ивановна, которая сказала… что-то, и это что-то мелькнуло, не задержавшись в голове, но где-то все-таки зацепилось и царапало – я понял это по дороге домой. И еще я подумал – если бы Зоя крикнула, кто знает…

От какой малости иногда зависит человеческая жизнь.

Что же мать Кирюши сказала? Что царапнуло меня? Я перебирал слово за словом весь ее рассказ и не находил ничего. Это был удивительно короткий рассказ.

* * *

Заплаканная осень, как вдова

В одеждах черных, все сердца туманит…

Перебирая мужнины слова,

Она рыдать не перестанет.

И будет так, пока тишайший снег

Не сжалится над скорбной и усталой…

Забвенье боли и забвенье нег —

За это жизнь отдать не мало.

Анна Ахматова

Снова шел дождь, закончилось лето. Десятое сентября. И вдруг меня обожгла мысль, что я забыл навестить Лиску. Зоя Ивановна сказала, двадцать седьмое августа, как сейчас помню… Тогда в моем сознании ничего не мелькнуло, и только сейчас… Что со мной происходит? Я никогда ни о чем не забываю, сделки, встречи, планы – все прочно сидит в моей голове, надежной как калькулятор, более того, я часто подсказываю секретарше, в каком файле искать нужные материалы, и меня распирает от гордости при виде ее восхищенной физиономии. О моей памяти ходят легенды. А тут напрочь забыл! Увлекся детективными делами, сбился с наезженной колеи, потерял интерес к работе и жизни. Рассорился со всеми и остался один. Даже инфернальная женщина в черном – Ольга – исчезла. И забыл…

Я купил цветы, белые розы. Девушка спросила, для кого. Это было не праздное любопытство, а профессиональный интерес. На кладбище полагается нести белые лилии, на свадьбу – розы. «Невесте», – сказал я. Она протянула мне охапку белых холодных роз на длинных стеблях, завернутых в вощеную скользкую бумагу, и сказала: «Желаю счастья!»

…Туманная теплая дымка висела в воздухе. Время здесь остановилось. Тем, кто ушел, уже не прибавится ни дня. Копны золотого шара, мелкие сиреневые хризантемы, желтая осиновая роща чуть в стороне. Край, окраина, дальше – овраг, заросший лещиной, где сумрачно даже днем. Лиска непременно смоталась бы туда – на всякий случай, посмотреть, что там внизу.

Я поставил розы в черную мраморную вазу, полную дождевой воды. Смел желтые осиновые листья. Тишина и покой опустились мне на плечи. Ни шелеста, ни ветерка. Кресты, безлюдье, черные кусты тиса, желтое и сиреневое. Теплая морось в воздухе.

Прилетела синица, села на спинку скамейки, посмотрела на меня смешливым взглядом. Пискнула. Лиска напоминала мне синицу – любопытную, быструю, бесцеремонную. Я протянул руку – она отбежала, но не улетела.

– Лиска! – позвал я. – Где ты?

…А потом я шел домой. Пешком. Не ближний свет. Тащился, едва замечая, что вокруг. Руки в карманах, воротник плаща поднят, что не спасало от влаги – морось превратилась в мелкий настырный дождь. Я чувствовал, как холодные тонкие струйки бегут вдоль спины. Это был пригород, здесь ощутимо пахло печным дымом. Голова моя была пуста, я шел как автомат. На автопилоте. Любимое выражение Казимира. Имя брата скользнуло мимо, не задев сознания. Мне было все равно. Я больше не хотел знать правду, я устал, да и что это изменит? Может, они правы – какая разница? Пережито, забыто… Прилетает синица. Ольга сказала – убийца живет и радуется жизни. Мало ли что она сказала. Да и где она, Ольга? Умерла? Сгорела? Задохнулась? Была ли она наяву, или это лишь плод моего воспаленного воображения? Плод воспаленного воображения! Как сказал! Разве сухой, неспособный любить, бескрылый банкир может так сказать? Я представил себе большой темно-красный плод с черной косточкой, терпкий, горький и кислый… плод воспаленного воображения…

Голова, оказывается, не совсем пуста. В ней шевелятся короткие бессмысленные псевдофилософские мысли о смысле жизни, враждебности мира и непознаваемости истины, словно кто-то там чиркал спичкой – вспышка и снова темно. Вспышка – темень. И снова ничего не удалось рассмотреть…

…Я смотрел на играющих детей. Кажется, дождь прекратился. Я не помнил, как сюда попал. Металлические прутья забора. Зверюшки метались в загоне, верещали и дрались. Зоопарк. На скамеечке сидела женщина, к ней поминутно подбегали, тормошили, жаловались и ревели. Она вытирала слезы и сопли детям, терпеливо объясняла что-то, убеждала, выговаривала. Раскладывала по полочкам. Судья. Я уставился на нее, уцепившись руками за металлические прутья. Я тоже хотел подойти к ней, хотел, чтобы она выслушала меня, пожалела, вытерла нос, рассудила. Я снова хотел стать маленьким. Я устал быть большим, хотел вернуться назад. Я стоял и смотрел. Она заметила меня, подошла, взялась за металлические прутья со своей стороны. Я узнал ее. Это была Анечка. Она молча смотрела на меня, и я вдруг прижался губами к ее теплым пальцам…

…Моя прогулка под дождем не прошла даром.

– Сидячий образ жизни, отсутствие физических нагрузок, пониженная сопротивляемость, – перечислял врач, тощий очкастый молодой интерн из всезнаек. – А вы чего хотели? Тем более каждый год новые штаммы.

Я ничего не хотел. Я не понял про штаммы. Я не против умереть. Мне плохо, ноет все тело, раскалывается голова, в висках колотит молотом. И слабость – такая, что я не могу пошевелить и пальцем. Кажется, я видел Анечку, но, возможно, у меня галлюцинации.

Когда я пришел в себя настолько, чтобы понять, что происходит, увидел заплаканную маму.

– Я болел? – спросил я.

Мама кивнула. Взяла меня за руку. Ее ладонь была теплая и сухая. И снова заплакала.

– Не плачь, – сказал я. – Я живой.

– Казимир в реанимации, – прошептала мама.

– Как? – Я попытался приподняться. – Что случилось?

– Мы не знаем. Его нашла Танечка, он наглотался снотворного. Леночка говорит, что он плохо спал последнее время. И стал сильно пить. Если бы ты был с ним близок… Вы же братья, а хуже врагов, сколько можно, Темочка, вы же были детьми, такими славными мальчиками… Прости его!

– Как он? – перебил я ее.

– Без сознания. С ним Леночка и Танюша.

– Сколько я был… такой?

– Почти неделю, я все время с тобой. Несколько раз приходила эта девочка, воспитательница, которая тебя привезла, и я бежала к Казимиру. Рената приходит и твой Леша Добродеев. Он привез доктора Добрянского. Помнишь, друг папы?

– Помню. А Казимир? Когда?

– Позавчера. Лены не было дома, он пришел рано, сидел на кухне и пил коньяк, – бутылка там валялась пустая, а потом пошел, лег и… – Мама заплакала. – За что? Все было хорошо, Господи, за что? И ты… Я так боялась! Что же с нами происходит?

Я смотрел на ее худые плечи, костлявые пальцы, растрепанные седые волосы – она сразу постарела на добрый десяток. Я был ошеломлен, то, что случилось, казалось нелепым, но разве не из подобных нелепостей состоит жизнь? Я вдруг понял, что мы смертны и нужно спешить прощать. Нужно спешить, а то можно не успеть…

– Успокойся, – сказал я. – Все будет хорошо. Сейчас поедем туда.

– А ты сможешь?

Она с надеждой взглянула на меня. Она устала быть хранительницей очага, ей нужно родное плечо. У нее не осталось сил.

– Смогу.

Я попытался подняться – получилось лучше, чем в первый раз. Но колени еще дрожали. Я стал одеваться.

Глава 26

Конец главы

…Я смотрела на высокого человека по ту сторону ограды, а он смотрел на меня. Я узнала его – это был Артем Хмельницкий. Я вспомнила, как увидела его в день рождения мамы… когда мы случайно столкнулись на улице и он купил цветы. В тот вечер Миша подарил мне кольцо, и я стала невестой. Официально. Мы и раньше строили планы на будущее, подразумевая, что поженимся. Дом за городом, новая машина, дети… А в тот вечер он надел мне на палец изящное золотое колечко с бриллиантом. Тетя Слава закричала: «Горько!» – и мама заплакала. А тетя Люся сказала: «Окольцованная птичка! Теперь не вырвешься», и все засмеялись.

Мама сказала, что знакомая привезла гипюр на свадебное платье из Эмиратов. Неописуемой красоты. И она завтра же… нужно только фасон выбрать. Она побежала в спальню и вынесла глянцевую с золотом пластиковую торбу. Тут же начались «ахи» и «охи». Мама продолжала всхлипывать, но уже деловито показывала ткань. А у меня крутились в голове слова тети Люси: «окольцованная птичка». Что-то цепляло в них… даже не знаю! Я представила себе маленькую птичку с кольцом на лапке… она клюет кольцо, пытается освободиться… Дурацкая фантазия.

Я сглатываю, глазам делается горячо… от счастья! Миша держит меня за руку, на пальце – кольцо…

Я счастлива. Я невеста. Я пробую на вкус слово «невеста»… Не-вес-та. У него вкус крыжовника, кисло-сладкий. Где-то я прочитала, что «невеста» значит «неизвестная». От старинного слова «веста», что значит «известная». Раньше молодых сватали родные, а они друг друга до свадьбы почти не видели. Вот и получалась «неизвестная». Или «невесть что», то есть все та же «неизвестная». И теперь я окольцованное «невесть что»… Опять дурацкие фантазии!

Счастлива. Счастлива. Счастлива.

Анна Зверева. Серьезная солидная замужняя особа, выше голову, шире шаг.

– Фасончик? Выберем! – заявила тетя Слава. – Не проблема. Анечка у тебя красотка, что ни надень, все к лицу. Господи, как растут дети, давно ли… маленькая, беленькая, глазки круглые…

Тут она тоже расплакалась. За ней тетя Люся. Миша держал меня за руку, и я чувствовала тепло его ладони…

…Я вспоминаю, как пришла к Артему просить денег, и меня бросает в жар. Я до сих пор помню его взгляд, помню, как он спросил: «А где Миша? Ждет на улице?» И что-то такое было в его лице… Не знаю! Сожаление, удивление… Никогда не забуду его лица… Никогда! Тысячу раз я повторяла себе: а что тут такого? И Миша сказал, а что тут такого? Мы же просим взаймы, не насовсем, ты с ним знакома, что такого? Ничего. А только мужские дела должны решать мужчины. Сказать ему это я не посмела. Да и сообразила не сразу…

Я словно видела себя со стороны его глазами. Пришла просить денег, вечером одна сидела во дворе… Я сидела там больше часа, замерзла, мне было страшно, но уйти не посмела – а что скажу Мише? Боялась, что Артем придет с актрисой Ананко, я видела их в городе, она смеялась и что-то рассказывала, а он слушал, наклонив к ней голову. А его мама забирала Павлика из садика, и он называл ее бабушкой. И фамилия у них одинаковая. Я представляла себе любопытный и насмешливый взгляд актрисы…

Если бы я только могла стереть из памяти тот вечер! Или вообще из жизни…

Он пришел один, к счастью, и я поднялась ему навстречу. Он снова меня не узнал, остановился, вглядываясь – во дворе было темно, – не понимая, кто перед ним и что мне нужно. Потом с явным облегчением сказал: «Анечка! Вы?» и после: «Кто-то умер? Вы опять перепутали ребенка?» И еще что-то, но я уже не слышала – в ушах тонко и надрывно звенело. Когда мы поднимались по лестнице – он пропустил меня вперед, – я сдернула с пальца кольцо и сунула в карман. Бог знает почему. Должно быть, в знак протеста против роли, навязанной мне Мишей.

Потом мы пили чай, и он говорил… Я не помню, о чем! Помню только голос – негромкий, спокойный; кажется, он смеялся… Я не смела поднять на него глаза. Я услышала только последнюю фразу о том, что Мише нужно прийти к нему завтра, чтобы все обсудить, и с облегчением поняла: это все. Все! И я могу уйти.

Он проводил меня до лифта, что-то говорил, прощался, кажется. Какой лифт! Я рванулась вниз, как будто меня толкнули. Подальше отсюда!

Я не стала звонить Мише с радостной вестью, он позвонил сам. Я брела по вечернему городу, сверкали витрины, горели фонари, толпа двигалась в одном ритме и в одном направлении – так мне казалось. И только я как неприкаянная… поперек. Я почувствовала, что плачу. Было больно глазам, слезы оставляли мокрые холодные дорожки на щеках, от обиды и унижения сводило горло. Его взгляд… Успокойся, говорила я себе, ничего страшного не произошло, нельзя быть такой… цирлих-манирлих. Любимое присловье тети Славы. Нельзя. Господи, проблема-то в чем? Несколько дней назад Миша упомянул при маме, что собирается взять кредит в банке Хмельницкого, и она сказала: «У того самого? Правильно! И Анечка его знает».

– Анечка, ну как? – спросил Миша, и в его голосе сквозило нетерпение.

– Нормально. Завтра он тебя ждет, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Умница! – обрадовался он. – Ты где сейчас?

– В центре, около театра.

– Выезжаю, жди со стороны Пятницкой! – бросил он и отключился. Он был уже в пути, ему не терпелось узнать подробности.

Его интересовало все: и то, как Хмельницкий принял меня, и что сказал, как держался… и вообще. Он был так неприлично рад, что даже не заметил, что я плакала. Ему и в голову не приходило, что в моем походе к банкиру есть что-то сомнительное. Миша – простой парень, без подходов. Простой, надежный, сильный. Я подумала, что теперь всякий раз, когда ему будут нужны деньги, или земельная делянка, или… да что угодно! – он будет посылать меня… под танки. Молодой приятной женщине не откажешь. Особенно если она придет вечером и даст понять, что… что… «Не сгущай краски, – приказала я себе, – Миша не такой!»

Я отчитывалась о визите, Миша задавал вопросы. Обычно спокойный, сейчас он был оживлен, часто смеялся, предложил поужинать где-нибудь в тихом местечке и поговорить. Я отказалась, я хотела домой. Колечко, зажатое в руке, впилось в кожу. Мне было больно и стыдно…

…Артем Хмельницкий стоял, держась за чугунные пики ограды. С той стороны. Чувствуя, что подгибаются колени, я подошла и тоже вцепилась руками в холодные чугунные пики. Вдруг посыпался мелкий холодный дождь… или град. Мы молчали, я не знала, что сказать. Он вдруг прижался губами к моим пальцам…

Глава 27

Казимир

Я не узнал брата. Почему-то распухшее синюшное лицо, седая щетина. Мне показалось, он не дышит. Но он дышал. На осциллографе бегала вверх-вниз зеленая змейка. У изголовья сидели прозрачная осунувшаяся Лена и доктор Добрянский, друг отца – грузный астматический старик. Он встал мне навстречу, обнял. Лена посмотрела отсутствующим взглядом. Я взял руку брата, она была безвольной, холодной, жесткой. Я невольно перевел взгляд на приборы – сердце работало. Пока.

– Без перемен, – сказал озабоченно доктор Добрянский. – Как ты? Вид неважнецкий. Все одно к одному, закон парных случаев.

Доктор Добрянский был записным пессимистом. Я пожал плечами. Хорошо.

– Выйдем, – предложил старик. – Мне, пожалуй, пора. Отвезешь меня?

Он расцеловал маму и Лену, пожал вялую безжизненную руку Казимира, и мы вышли.

– Не хочу тебя пугать, – пробормотал он в коридоре.

Я молча смотрел на него. Он мучительно сопел, подбирая слова.

– Плохо? – спросил я.

– Плохо. Нелепая история. Алкоголь и барбитураты – опасная смесь. Он же из медицинской семьи, должен знать. Он что, пьет? Печень ни к черту. Уму непостижимо, как молодые дураки переводят жизнь!

– Пьет.

Я боялся, что он скажет что-нибудь вроде того, что хорошо, мол, отец не дожил, или что он помнит Казимира совсем маленьким, но старик промолчал. Пока он одевался, я пошел в палату и сказал, что буду через час – отвезу Добрянского и вернусь. Мама кивнула. Лена, казалось, меня не услышала вовсе.

Когда я вернулся через полтора часа, там была Рената. Она шепотом разговаривала с мамой. Лена сидела с закрытыми глазами, глазницы казались темными ямами. Жалость трепыхнулась во мне. Рената вспыхнула мне навстречу, свежая, красивая. Я был искренне рад ее видеть. Она чмокнула меня в щеку, я ответил. Мы напоминали старых добрых знакомых. Глядя на нас, никто бы не догадался, что мы были любовниками. В глубине души я почувствовал сожаление, что все кончилось. Легкую, щемящую грусть…

– Уведи Лену, – шепнула Рената. – Она совсем плохая. Пусть хоть выспится. А я потом и маму отправлю. Бедная Нина Сергеевна! Как она сдала!

Лена ушла со мной. Всю дорогу она молчала и только дома спросила:

– Он умрет?

– Не знаю.

– Что сказал доктор Добрянский?

– Он тоже не знает.

– Значит, умрет. Я вчера слышала, как сестра говорила кому-то, что этот не выкарабкается, у него практически отказали печень и сердце.

Я промолчал. Она послушно выпила очень сладкий чай, приготовленный мною, и съела бутерброд. Позволила уложить себя. Я натянул на нее одеяло, она откинулась на подушку и закрыла глаза. В доме стояла нежилая тишина. Когда я уже уходил, Лена вдруг окликнула:

– Подожди!

Я остановился.

– Я хочу, чтобы ты знал. Это не случайность! – Она смотрела на меня исподлобья отчаянным взглядом.

– Что не случайность? – не понял я.

– Снотворное! Он знал, что делает. Он не хотел…

– О чем ты? Что он знал?

– Казимир не хотел жить!

– Что ты несешь? – Я вернулся с порога, присел на край кровати. – Почему он не хотел жить?

– Это ты виноват! – выкрикнула она, ударяя меня кулачком в грудь. – Не нужно было вытаскивать ту историю!

– Для меня это не та история! – рявкнул я. Я ненавидел ее в эту минуту. Вся моя жалость к ней испарилась. Для них это «та история»! – При чем здесь та история? Какого черта! Говори! – Я тряс ее, я собирался вытрясти из нее все.

– Пусти! – закричала она пронзительно, отдирая от себя мои руки. – Не смей меня трогать! Ты приносишь несчастье! И мне, и Алисе. Если бы не ты… с самого начала! Ненавижу! Лучше бы ты умер! – Она зарыдала.

Она определенно сошла с ума. Я убрал руки, размахнулся и залепил ей пощечину. Говорят, это помогает при истерике. Она замолчала, уставилась на меня безумными глазами.

– Говори! Ну!

– Я была с Алисой, – сказала она. Изо рта у нее стекала нитка слюны. Щека стала красной, на ней отпечаталась моя ладонь. Мне стало стыдно за то, что я ее ударил. Не знал я за собой такой способности – бить женщин. – Тогда, двадцать седьмого августа. Там была я! Я! Доволен? Добился своего? Это я позвонила ей, попросила прийти. Казимир сказал мне утром, что уходит от меня. Из-за нее! Он совсем сошел с ума! Как же я ее ненавидела! Чем она лучше? С вечными хвостиками немытых волос, с обгрызенными ногтями, в джинсах. Ни рожи, ни кожи, ни шарма. Почему? Что вы оба в ней нашли? Она не хотела, но я упросила, сказала, что жду в вашей квартире – у меня был ключ. Ты же давал ключ Казимиру, он водил к тебе баб! – Она засмеялась мне в лицо. – Я хотела узнать правду. Он и раньше кричал про развод, а я желала узнать от нее. Я не видела ее с зимы, тогда она смеялась над ним. Я как будто сошла с ума, мне казалось, они вместе. Казимир настырный, он сломал ее. Я думала, если он собирается меня бросить, значит, они вместе!

Алиса пришла, и я набросилась на нее, она все отрицала, стала выкручиваться. И вдруг в дверь позвонили, а потом стали стучать. Казимир! Если бы он меня застал там, убил бы на месте. Он бы никогда не простил! Ты же знаешь Казимира. Я бросилась перед ней на колени, я не соображала, что делаю, затмение нашло. Она пообещала, что мы не откроем. Я боялась, что он выломает дверь. А она говорит, давай перелезем на балкон к Зине, пусть ломает сколько влезет! Это наша соседка, у нас, говорит, общий балкон, перегородка – одно название. Пошли! И побежала на балкон.

И тогда я словно опомнилась, мне стало стыдно за себя. Не стоит ни один мужчина таких унижений. Тем более Казимир. Он был плохим мужем и никудышным отцом. Пусть уходит! Я открыла дверь, Казимир влетел в прихожую, увидел меня, остолбенел. А я предлагаю: «Может, поговорим? Втроем? Заходи!» Он опомнился, вытолкал меня вон и захлопнул дверь. И я ушла. Бродила по городу, перебирала всю свою жизнь день за днем, не хотела идти домой, не хотела его видеть. Представляла, как буду жить без него. Смирилась. И только на другой день узнала, что произошло…

Я молча смотрел на нее. Мне казалось, я знал, догадывался, что без них дело не обошлось. Они оба гнали Лиску, как зверя. Судьбы наши были переплетены нелепо и путано с самого начала. Лена плакала, не всхлипывая, слезы текли по щекам, капали с подбородка на вышитую жемчугом розовую ночную сорочку. Дорогая кукла. Кукла, царапаясь и кусаясь, защищала свой кукольный мир.

– Я не знаю, что там у них произошло… – Она смотрела на меня умоляющим взглядом. – Я не верю, что он ее сбросил! Не верю! Может, как-нибудь случайно… не знаю. Он пришел поздно, пьяный, не стал говорить со мной. Повалился на кровать и захрапел. Я ни о чем не спрашивала, страшно было. Он молчал, но переживал, не находил себе места. Запил. Все время уходил к тебе. Кричал во сне.

Знаешь, мы перестали быть мужем и женой с тех пор. Алиса ушла, и все ушло. Я уже думала, лучше бы он меня бросил. Поверь, Артем, это была не жизнь. Но… сам понимаешь… Шло время, дети росли, работа, обязанности… Все проходит, понимаешь? А ты! Ты вытащил все это снова! Зачем? Тебе мало одного несчастья? Я не знаю, кто прислал компакт и письмо. Казимир считает, что ты сам все подстроил. И можно только догадываться, зачем, что ты задумал и что знаешь. Рената сказала, что ты нанял частного детектива. Казимир был сам не свой, мне казалось, он испугался. Он не мог спать, оставлял свет в спальне, похудел, осунулся…

– Ты думаешь, его мучила совесть? – спросил я угрюмо.

– Не знаю! – выкрикнула она, сжимая кулаки. – Не знаю и знать не хочу! Я не хочу больше слышать об этой истории, слышишь? Алисы нет, Казимир умирает, остановись, а то будет совсем поздно. Всему есть предел. Что бы там ни случилось, он заплатил за все. Пожалей нас! – Лена заплакала.

Она плакала, просила о жалости, а я словно окаменел. Лена могла рассказать мне все еще тогда, но она промолчала, не желая разрушать свой уютный кукольный мирок. То, что мой брат мог оказаться убийцей, не трогало ее.

– Я молчала из-за детей. – Лена словно подслушала мои мысли. – Они ни при чем. Танечка совсем маленькая была, ничего не поняла бы. А Костик уже большой, он бы не перенес, он такой слабый. Алису уже не вернешь…

Она еще что-то говорила, но я закрыл дверь и ушел.

Значит, все-таки Казимир. Солгал, что Алиса ему не открыла. То есть не солгал, открыла ему не она. Впустила его Лена. Я словно видел брата, его изумление и злость при виде жены, видел, как он выталкивает ее из квартиры. Без Казимира не обошлось. Без них обоих не обошлось. И потом… уже после всего к чувству потери у него примешивалось чувство вины – он не вылезал от меня, мы надирались по самую завязку. Я пытался заглушить боль, он – боль, страх и чувство вины.

Что же там произошло? Лиска стояла на перилах, тот больной мальчик видел ее, потом появился Казимир… Возможно, она испугалась и… Он стал кричать… Возможно, он хотел спасти ее. Но почему он ничего мне не сказал? Лгал, размазывал по лицу кровь и слезы тогда в кафе, когда я прижал его. Он боялся, он все время повторял: «Есть вещи, о которых мы никогда ничего не узнаем, смирись!» Если бы он рассказал мне, что произошло на самом деле, пришлось бы объяснять заодно, зачем он там был, а кто захочет говорить о собственной подлости? Я почувствовал, что оправдываю его, и одернул себя. Есть вещи, о которых мы никогда не узнаем. Казимир умирает, свидетелей нет. Нужно ставить точку.

Каюсь, я желал ему выздоровления хотя бы затем, чтобы узнать правду. Лена сказала, он знал, что делает… смешивая алкоголь и снотворное. Он хотел умереть. Это ли не доказательство вины?

Глава 28

Пробуждение

Ночью позвонила Рената и сообщила, что Казимир пришел в себя. Голос у нее был возбужденный. Она попросила меня позвонить маме и Лене, обрадовать их. Маму я будить не стал, а Лене позвонил. Трубку никто не взял. Дети, Таня и Костик, были у бабушки. Я оставил сообщение, что Казимир пришел в себя и я собираюсь в больницу. Попросил перезвонить мне на мобильный, сказал невольно с изрядной долей сарказма:

– Радуйся, твой муж жив! Праздник продолжается.

Мне казалось, я всегда знал, что брат вывернется. Он всегда выворачивался. Жизней у него было как у кошки – семь, а то и поболе. Он мог заливать себя алкоголем, глотать пачками снотворное, вкалывать до седьмого пота, лезть в драку и не пропускать ни одной юбки – и хоть бы хны! Его ангел-хранитель всякий раз успевал подставить руки. Он падал с лесов на стройках два или три раза – и приходил домой на своих двоих. Два раза побывал в автомобильных авариях и отделывался лишь царапинами и легким испугом. Таков мой брат Казимир. Любимчик фортуны.

Город был пуст и призрачен. Сыпал холодный осенний дождь, горели тускло уличные фонари. В такие ночи обычно умирают, а мой брат восстал.

Я не учел того, что ночью посетителей в больнице не принимают. Мне предложили дождаться утра. Хмурая небритая личность, дежурный медбрат, открывший на мой настойчивый стук, подобрел при виде денег и предупредил: если меня обнаружит дежурный врач, мало не покажется, а он отопрется – ни сном ни духом в случае чего. Я пошел, таясь, как шпион, нескончаемыми больничными коридорами. Вдоль стен горели выморочные лампочки, почти не дававшие света. Я едва не пропустил нужную палату. Дверь оказалась приоткрыта. Там было темно, лишь из коридора падал слабый свет.

Я увидел, что Рената держит брата за руку и что-то тихо говорит. Казимир сосредоточенно слушает. При виде меня они оба улыбнулись. Рената протянула мне руку. Дружная семья. Слова застревали у меня в горле, я не мог издать ни звука. Рената отнесла это за счет радостного волнения, Казимир же вообще соображал слабо, судя по тому, как он выглядел. Он смотрел на меня и улыбался бессмысленно. Лазарь, восставший из гроба.

– Садись, – предложила Рената, отодвигаясь, давая мне место рядом с собой. – Позвонил маме?

– Не хотел ее будить.

Никто из них не спросил о Лене.

– Я сейчас! – Рената легко поднялась, и мы остались одни.

– Братуха… – забормотал Казимир, протягивая мне руку, которую я, помедлив, взял. Его ладонь оказалась теплая, живая. – Такая хрень, понимаешь… чуть лапти не сплел… – Ему было трудно говорить, слова ворочались во рту тяжело как камни, он облизывал сухие губы сухим языком. – Мотор… забарахлил… Все! Надо завязывать… на хрен!

Что он несет? Он что, ничего не помнит?

– Братуха пришел! – повторил он. – Живой… Мы еще постриптизим, будь спок! Все впереди…

Глаза его стали закатываться, в горле забулькало, и я выскочил из палаты, крича:

– Сестра!

А наутро был праздник. В полном смысле этого слова. Леша Добродеев принес шампанское и ускакал собирать стаканы по палатам: «Нам нужнее!» Надеюсь, он не имел в виду, что тем уже все равно. Доктор Добрянский привел мужчину со стертым лицом и кривоватой ухмылкой – заведующего отделением реанимации. Он обнимал его, называл Аликом, размашисто крестился и ревел басом:

– Вытащил! Все-таки вытащил! Молодец, Алик! А я, дурак старый, признаться, сомневался! Сомневался, скотина! Сегодня же поставлю свечку! За здравие! Дай я тебя поцелую!

Он смачно целовал заведующего в обе щеки. Тот слабо защищался. Он не привык к подобным проявлениям чувств. Его пациенты и их родные вели себя не в пример скромнее.

Я не знал, что доктор Добрянский стал верующим. Правда, сейчас все ходят в церковь, мода такая. Рената сияла. Мама плакала. Танечка, рослая девица с детским лицом, держала отца за руку. С другой стороны кровати примостился Костик. Леша вернулся со стаканами. Пробка взлетела в воздух.

Казимир, чисто выбритый, очень бледный, неуверенно улыбался. Он был похож на святого мученика. Я стоял в стороне, и он поискал меня глазами. Я не чувствовал себя участником праздника. Радости у меня не было вовсе. Я не решил, что именно скажу Казимиру и скажу ли вообще. Меня раздирали два желания – оставить все как есть и хорошенько вывернуть его наизнанку, встряхнуть, даже ударить. Каждый должен отвечать за свои поступки.

Я выдавил из себя улыбку. Казимир смотрел томно, похоже, чувствовал себя именинником. Лешка сунул ему стакан, Казимир опрокинул его и крякнул – шампанское шибануло в нос. Доктор Алик всплеснул руками. Старик Добрянский на правах старшего отвесил Лешке подзатыльник. Женщины расхохотались. Мама сияла глазами, и я подумал с тоской, каково ей будет узнать про Казимира и Лиску? Оставить все как есть, как предлагала Лена? Пусть мертвые хоронят своих мертвецов…

Лена… Где она, кстати? Почему-то никто о ней не вспомнил. Она мне не перезвонила. Мне стало неловко за то, что я наговорил на автоответчик.

Доктор Алик озабоченно шепнул что-то Добрянскому, тот кивнул и стал выпроваживать посторонних из палаты.

– Пора и честь знать, – гудел старик. – Хорошего понемножку. Приходите завтра, только без этого самого! – Он погрозил пальцем Добродееву.

Прощальные поцелуи, объятья, смех.

– Артем! – позвал Казимир. – Останься.

И мы остались вдвоем. Он протянул мне руку. Три дня небытия обострили в нем братские чувства. Или делить нам больше стало нечего?

– Зачем ты это сделал? – спросил я, держа его за руку.

– Что? – Он смотрел удивленно.

– Зачем нужны были эти таблетки, весь этот спектакль?

– Какие таблетки? – не понял он.

Я всматривался в его лицо – притворяется? Или действительно не помнит? Неужели ему не сказали?

– Ты хоть знаешь, почему ты здесь?

Он задумался, потом улыбнулся своей ангельской детской улыбкой и сказал беззаботно:

– Сердце? Несчастный случай? На стройке? Ничего не помню, отрубился на хрен! Просыпаюсь – где, думаю, нахожусь? Смотрю: Ренатка глаза вылупила как на привидение и за руку меня хватает. А она откуда здесь, думаю. Вроде я был дома… – Он довольно хохотнул

Он не притворяется. Он действительно ничего не помнил. Или все-таки притворяется?

– Ты наглотался снотворного и запил его коньяком, – сказал я.

– Снотворного? – Похоже, он удивился. – Какое снотворное? Я и так сплю как бобик. Стройка лучшее снотворное. Наломаешься как последняя сволочь… Знаешь, братан, я вроде как с того света, ты себе не представляешь, что это такое! – Его несло, ему хотелось говорить, он заново родился.

– Ты пытался покончить с собой, – сказал я. – Ты выпил бутылку коньяка и наглотался какой-то дряни.

– Я?! – Он вытаращил глаза и выпустил мою руку. – С каких это пирогов? Мне жить еще не надоело!

– Танечка нашла тебя и вызвала «Скорую».

– Ни фига не помню! – искренне сказал он. – Коньяк вроде помню, сидел на кухне, пил, перемерз как собака, ушел утром без куртки, а там сквозняки, а потом… не помню… – Он уставился мне в лицо, с силой потер щеки, сминая их. – Бред какой-то. А мама знает?

– Все знают. Мама здесь каждую ночь дежурила. Она, Лена, Рената, Костик и Танечка. Лешка Добродеев привез даже доктора Добрянского…

– Помню! – сказал он живо. – Это сколько же ему натикало, старцу нашему?

– Много. Хочешь поговорить с Леной?

– Нет, – ответил он кратко.

– Она была здесь, я увез ее домой.

Он не ответил. Глаза его поминутно останавливались на двери, и я понял, что он ждет Ренату. Он заметил мой взгляд и произнес:

– Я хотел раньше сказать, но все как-то не выпадало…

Он попытался сделать виноватое лицо, но получилось у него плохо. Я видел, что он торжествует – ему снова удалось вставить мне фитиля. Он снова увел мою женщину и доказал свою состоятельность. Я понял, что он собирается сказать. Я видел его насквозь, я знал его как облупленного. Ничто не в состоянии изменить моего брата, даже возвращение с того света.

– Я знаю.

– Рената сказала? – Он был разочарован.

«Ну, сволочь!» – подумал я почти с восхищением и ответил:

– Нет, сам догадался.

– И… как тебе?

– Нормально. А Лена?

– Ленке я сообщил. Мне наша семейная жизнь – во где! – Он резанул рукой по горлу. – Понимаешь? Не знаю, сколько нам осталось, но то, что мне причитается, я возьму! Жизнь такая… каждый день можно лапти сплести. Идиот, что терпел так долго. Дети, то да се… Дети! У них своя жизнь. Они ради тебя и не почешутся. Надо спешить жить, братуха. А ты правда… ничего? Она что, тебе совсем… никак?

Мое безразличие лишало его интриги. Ему нравилась борьба. Ему нравилось ходить в победителях.

– Почему же? Рената просто чудо, и маме нравится.

– Вот-вот! – обрадовался он. – А Ленка никогда с мамой не ладила. Мать ее не любит. А Ренатку любит! – Он, похоже, нашел себе оправдание. – Я, конечно, все ей оставлю… сам понимаешь. – Он был полон новых жизненных планов.

– Когда ты ей сказал?

– Что сказал?

– Когда сообщил Лене, что уходишь от нее?

Он задумался, пожал плечами. Взглянул настороженно и спросил:

– Я что, действительно траванулся таблетками?

Я кивнул.

– Не помню. Помню, как пил коньяк, а таблеток не-а, не было. Я даже не знаю, где они лежат. И от головной боли не пью. Говорят, они влияют на печень, такой побочный эффект.

Я хмыкнул. Мы смотрели друг на друга. Лицо у него сделалось ошеломленное.

– Нет! – заявил он твердо и помотал головой. – Не верю!

Мы помолчали. Сказать было нечего.

И я решился. Выглядел он уже вполне ожившим.

– Она мне рассказала, что ты был последним, кто видел Лиску живой. Двадцать седьмого августа…

Он закрыл глаза и словно погас. Даже нос заострился.

– Я знал, – произнес он наконец. – Знал, что это вылезет когда-нибудь. Хотел тебе сразу сказать, но побоялся. Я боялся, понимаешь! Ты бы убил меня!

– Ты врал, что она тебе не открыла. Ты размазывал сопли по физиономии и клялся, что она тебе не открыла!

Я ненавидел его в эту минуту. Кулаки у меня сжались.

– Я был пьян! – закричал он тонким и неприятным голосом. – Я знал, что Алиса дома, я стучал, она не открывала. А потом… дверь распахнулась и выбежала Ленка. Чуть не сбила меня с ног. Пронеслась мимо, даже лифт не вызвала. Я – туда, а квартира пуста! Понимаешь, никого! Что, думаю, за… Я же знал, что Лиска дома! Я видел, как она вернулась. А потом вижу – балконная дверь открыта и крики снизу. Я туда, а она… внизу…

– Ты хочешь сказать, что это… не ты?

– Я?! – Он с изумлением уставился на меня. – Ты что, думаешь, это я… ее? Да я готов был подохнуть за нее! Я ее пальцем… Клянусь! Чем хочешь! Детьми! Танькой!

– Почему ты ничего не сказал?

– А что было говорить? Что я мог сказать? Откуда я знал, что там у них произошло? Ленка потом объяснила, что боялась меня, боялась, что я выломаю дверь, и Лиска предложила перелезть к соседке. Она полезла и… сорвалась, а Ленка бросилась вон из квартиры. Ты хотел, чтобы я все это рассказал? Чтобы нас затаскали по допросам? Чтобы дети узнали, что мы замешаны… Ни она, ни я не виноваты… Ленка дура, но не убийца! Она… – Он осекся. Мы молча смотрели друг на друга. – Это был несчастный случай! – сказал он с силой, сжимая в кулаки бледные пальцы. – Слышишь? Несчастный случай! И точка. Дурацкий нелепый несчастный случай! Я не верю, что она ее…

– Не веришь?

– Не верю!

Я не стал напоминать ему о снотворном, которое он проглотил. Всякий борется как может. Кукла изо всех сил защищала свой кукольный домик, а он трещал по всем швам. Мы никогда не узнаем, что там у них произошло – возможно, прав Казимир и это всего лишь дурацкий несчастный случай. Возможно. Не знаю. Была ли Лена убийцей? Или тем злом, о котором говорила черная женщина Ольга? Этого я тоже не знаю…

А что мы вообще знаем друг о друге? Мой брат знал, что Лиска не самоубийца, но оставил меня заживо гореть и корчиться в сатанинском пламени, доискиваясь своей вины. Он любил Лиску безумно, но все-таки не настолько, чтобы рассказать, что она не самоубийца. Если это называется любовью… Подонок! И едва сам не поплатился за молчание. Лена, тонкая нежная Лена, решила разобраться с разрушителем семьи раз и навсегда. С помощью снотворного. А мне дала понять, что Казимир убийца, которого замучили угрызения совести. Она была уверена, что муж не выживет. Она готовила себя к роли вдовы и долгой достойной жизни в новом качестве…

Поверил ли я Казимиру? Скорее поверил, чем не поверил. У меня возникло чувство, что все кусочки пазла стали наконец на свои места и получилась картинка. Наверное, самое время поставить точку. Ничего больше мы не узнаем. Оставалось еще несколько мелких вопросов… вроде того, зачем Лиска помчалась домой, а не послала Лену ко всем чертям, и почему стояла на перилах… Чтобы попасть к соседке, достаточно было переступить за перегородку. Однажды Лиска проделала это на моих глазах, за что получила от меня на орехи. Но этого, наверное, уже не узнать. Да и не хотел я больше ничего узнавать. Я был пуст, от меня осталась одна оболочка…

– Ты простишь меня? – спросил Казимир, хватая меня за руку. – Понимаю, что я подонок, я должен был сказать. Но я не виноват! Я любил ее! Я же твой брат! Мы братья!

Самое время бить себя в грудь. Правда случайно вылезла на свет, теперь можно и покаяться.

Я освободил руку из его цепких пальцев и ушел…

…Лену нашла мертвой в постели приходящая домработница, у которой был ключ. Она позвонила маме, а та – мне. Причина смерти – то же снотворное, что едва не убило Казимира. Официальная версия гласила: бедная женщина не выдержала нервного напряжения, она была уверена в смерти мужа, которого безумно любила, и не захотела больше жить. Я благоразумно стер свое ночное послание, где сообщал, что Казимир пришел в себя и праздник продолжается. Мне было стыдно за свои слова. Ничего себе праздник…

Несколько раз я звонил черной женщине Ольге, но она бесследно исчезла. Мавр сделал свое дело и ушел. В последний раз механический голос предложил мне проверить правильность номера. Такого номера больше не существовало. Иногда я думаю, что ее уже нет в живых. И не могу отделаться от ощущения, что где-то внутри подсознания я знаю ее тайну…

Глава 29

Прощание

Я сидел на полу, а вокруг были разложены бумажки, блокноты и папки из Лискиного стола. Время пришло. Я собирался поставить точку в конце главы. Мне казалось, я перестал бояться призраков. Я держал листки, исписанные детским нетерпеливым и неразборчивым почерком – она, как всегда, записывала на бегу, в полете, – цитаты, стихи, отдельные фразы, свои и чужие, подслушанные на улице («вумные фразеса», как я называл их), темы будущих статей. Обо всем на свете. О политике, любви, философии, Боге. Причем слова сокращались до полной нечитаемости. Бесформенная куча, из которой потом извлекалось жемчужное зерно. Некоторые из цитат я помнил, она читала их мне, требуя восторгов и восхищения. Я дразнил ее, говоря, что ничего не понял, что это заумь, что жизнь проще, прагматичнее, а все эти литературные маргиналы не от мира сего витают в эмпиреях и только тем и заняты, что позируют для потомства. Она сердилась, кричала, что я твердолобый, занудный, закомплексованный тип, но она меня перевоспитает.

Я брал листочки один за другим, читал, хмыкал и словно слышал родной голос. Я отвечал ей. Я играл в бисер.

– Послушай! – говорила она. – Послушай вот это! Как сказал, а? Это же с ума сойти как сказал!

Она смотрела на меня восторженными глазами.

– Какие слова нашел! Люди теряют язык, ты только послушай, как сейчас говорят!

Она была как утка, шустрый нырок в море слов, высматривала необычное словцо или фразу, клевала, проглатывала, спешила дальше. У нее был нюх на слова.

– Язык – это инструмент, и как всякий инструмент должен быть экономичен, функционален и соответствовать моменту, – возражал я.

– Язык – это божественное чудо, доставшееся нам даром!

– Кто сказал?

– Профессор Хиггинс.

– Не знаю такого!

– Невежда! Все знают профессора Хиггинса из «Пигмалиона».

…Я взял неровно оторванный листок.

«…самое увлекательное в жизни – политика, самое чистое – наука, самое прекрасное и бесполезное – музыка и любовь». Мрк. Алдан. То ли действительно Алдан, то ли Алданов. По-видимому, Марк.

Я хмыкнул. Так просто? Для игры словами годится, для жизни – нет. Это моя банкирская точка зрения, уважаемый Мрк. Алдан. Кстати, банковское дело – это что? Наука или политика? Куда сунуть меня, сухаря-финансиста, в вашей раскладке?..

– В тебе совсем нет романтики! – кричала Лиска. – Ты сухой, неинтересный, вредный…

– Знаю! – перебивал я. – Засушенный, застегнутый на все пуговицы банкир.

– Ага! А еще…

– Я люблю тебя, чудо мое родное!

– Не отвлекайся!

– Я люблю тебя, слышишь!

– Пусти! Ну, пусти же! Не мешай! Слушай дальше!

…Цветная фотография – Лиска в купальнике на песке, я сижу рядом в панаме. Щелкнул нас молодой человек «с той стороны». На той стороне облюбовали себе место под солнцем местные нудисты, и он приплыл к нам познакомиться – стоял по пояс в воде, вежливый молодой очкарик интеллигентского вида. Лиска фыркнула, я сделал страшные глаза и незаметно ей подмигнул. Она поняла, уставилась на парня, на лице отразилась мысль – она уже сочиняла материал. Я словно видел, как крутятся, сцепляясь, колесики в ее бедовой голове. Я поднялся, подошел к воде, и мы с парнем обменялись парой фраз. Я протянул ему фотоаппарат, он, метнув взгляд на Лиску, бочком продвинулся к берегу. Мне пришло в голову, что он принял меня за ее отца, и я рассмеялся…

Прекрасный летний день, ленивое озеро, разомлевшие на солнце луговые травы. Наш единственный выезд на природу…

В ней сидело детство, из которого она так и не выросла. Я помню, как она рассматривала луговые цветы – сосредоточенно нахмурив брови, закусив губу, и бог знает, что думала при этом. Медуница, тысячелистник, цикорий – она знала все их названия, легко запоминала и удерживала в памяти, что меня удивляло безмерно, ведь я, обладая «математической», способной удержать в голове сотни цифр, был не в состоянии запомнить хоть одно. Она парила над лугом и была как человек, который сюда вернулся. В интерьере воды и зелени Лиска была на месте, она была своей. Я понял это, когда приехал в ее районный городок, прошел по улицам – по краям тротуара росла сорная трава с голубыми цветами, названия которой я не знал; прошел через заросший двор к скрипучему деревянному крыльцу… Ее жизнь здесь была такой же открытой и простой, как трава.

Я смотрел на Лиску, любуясь, и мне пришло в голову, что она испытывает щенячью радость, какую испытывают только в детстве, потому что ребенок связан пуповиной с природой, он еще не человек, а почти животное и живет инстинктами. Он обоняет запахи травы и земли, и ноздри его подрагивают, как ноздри зверька. Он знает, где растет репейник с большими темно-красными цветами-колючками, которыми можно бросаться, и они смешно цепляются за одежду, кислая заячья капуста и сладкие калачики. Знает, как пахнет трава в солнечный день, и как в дождливый… Дождь сродни стихам – он рождает новый мир и новую природу – блестящую благодарную землю и чисто вымытую зелень. Улитки появляются из складок земли, и дождевые черви, раздвинув пирамидки земляных зерен, выползают послушать его радостную барабанную дробь. Ребенок знает все это, а взрослея, забывает. Уходит в новый мир, не оглянувшись. Он уже никогда не будет лежать в траве бесконечным летним днем, наблюдая суету трудяг-муравьев, стремительный бег юрких красных жучков-солдатиков и толстопузую бронзовую жужелицу, неторопливо ползущую по стебельку травы. Память о детских радостях будет тускнеть, тускнеть, пока не уйдет совсем.

Лиска до этого не дожила. Ее детские радости не потускнели, они ушли вместе с ней…

Новый листок. Новые слова. Новый смысл.

«Суть в том, что мир всегда остается непонятн., и наша надежда только в том, чтобы правильно став. вопросы. И так век за веком. А ответов на них мы никог. не получим… Бог мой, да я бы и не хотел дожить до той последней точки, котор. все поставит на место и все раз и навсегда объяснит. Поверьте, друзья, последней черты никогда не будет, она убег. от глаз, как линия горизонта, сколько бы ты ни гнал вперед свою лошадь». Анатолий Королев.

Живи и задавай вопросы, которые все равно останутся без ответа. Потому что их просто нет, ответов. Отсутствие ответов придает остроту жизни и подталкивает воображение. Кто такой Анатолий Королев? Друг? Старший товарищ? Коллега? Знакомый старичок-энциклопедист?

– Это писатель, невежда!

– Не знаю такого. Ну и в чем смысл? Какой смысл в вопросах, на которые нет ответа?

– Ха! Вопрос – это поиск, дерзость, попытка заглянуть за черту, человек не может без вопросов! А то, что нет ответов… Знаешь, не на все вопросы можно ответить. Пока. Понятно?

– А что насчет последней черты? Не понял.

– Нет последней черты! Понимаешь, нет ее! И все. Просто нет.

– Ты думаешь? – поддразнивал я.

– Я знаю! Ее просто нет.

Я задумался. Последняя черта… это что? Конец? Смерть? Забвение?

Лиска сказала, последней черты нет…

Я взял следующий листок – отстукано большими буквами:

«…счастье бывает таким большим и сложным, что слабому к искушению человеку лучше не прикасаться к нему, и рядом может быть другое, совсем прост. и бесхитростное счастье, о котором один древний китайский стихосложитель написал так: счастье – это смотреть, как девочка, спросившая у вас дорогу, уходит вдаль, напевая песню…» Вяч. Костиков.

Я задумался. Кто судья, кто скажет – слаб ты к искушению или нет? А, уважаемый Вячеслав Костиков? Говоришь, если человек слаб, то лучше не прикасаться? Лучше ли? И как удержаться?

А наше счастье? Каким было оно, Лиска? Большим и сложным? Простым и бесхитростным? Или легким и радостным?

Лиска, любовь моя, тоска моя – ты меня любишь?

А про китайского стихосложителя – согласен, хорошо. И про девочку. Я оставил бы только последнюю строчку. Интересное слово – «стихосложитель»… Какое-то несовременное и очень серьезное…

– Ага, мне тоже нравится! Поэты пишут стихи ручкой или гусиным пером, а стихосложители кисточкой! И черной тушью. Вертикально.

– Вертикально! Иди ко мне, чучело мое родное!

– Пусти! Ну, пусти же!

На обороте рекламной листовки что-то о стиральных порошках:

«Игра в слова, игра в бисер. Калейдоскоп. Поворачиваешь – и новый узор… А есть еще дальтоники». Я.

Свои записки ко мне она подписывала размашистым «я».

«Дальтоник» – это о ком? Обо мне? Я невольно улыбнулся – еще и дальтоник!

Новый листок, стихи…

…Она вытащила меня в кино… Нет, не так! Ей удалось вытащить меня в кино! Последний раз я был в кинотеатре на третьем курсе института.

Мы смотрели «Историю любви», после чего она хлюпала носом всю дорогу домой. А дома сказала:

– тебе не кажется, что некоторые союзы обречены заранее? Понимаешь, им не суждено состояться, все против них!

Я ответил осторожно, подумав, что она, возможно, имеет в виду нас:

– Вообще все союзы рано или поздно…

– Почему? – Она смотрела на меня своими круглыми карими глазами, у нее даже рот открылся от любопытства, и я, в который раз уже, подивился ее наивности.

– Трудно сказать. – Я пожал плечами. – Пропадает интерес, должно быть. Но знать заранее? Не согласен. Ничего не известно заранее, поняла? Любые отношения – тайна, новая страница, выигрыш в лотерее… Терра инкогнита. Тем и интересны. И никаких гарантий – не банк, чай.

– А почему кончается любовь? – последовал новый вопрос.

– Не знаю. Спроси у Лешки Добродеева, он тебе изложит в лучшем виде. А человечество в вопросе любви делится на оптимистов и скептиков или все на тех же извечных физиков и лириков.

– Тех, кто верит в любовь, и тех, кто не верит? – догадалась она.

– Нет! Тех, кто считает, что любовь – это химия, феромоны и вообще психоз, и тех, кто считает, что это лирика, поэзия, музыка и живопись… понятно? Первые думают, что это физиология и нужна она исключительно для продолжения рода, а вторые считают, что это крылья. Понятно?

– Понятно, понятно. А ты сам как считаешь?

Я ожидал, что она спросит… Я смотрел на нее, и мне вспомнились вдруг полузабытые строчки какого-то барда: «Я смотрю на тебя, даже больно глазам…» Я смотрел на нее и чувствовал боль в глазах и в душе.

Думаю, это была душа, хотя что такое душа, четкого определения наука пока не дала – память, облачко пара, предчувствие, аура? Я чувствовал боль в душе, а еще благодарность, восторг и немного печаль, наверное, от страха – все мы глубоко внутри до сих пор язычники и боимся потерять, а потому не признаемся даже себе, что счастливы – чтобы не сглазить и не привлечь злые силы. Я не знал, что будет с нами дальше, да и, честное слово, не важно это – она со мной, и это самое главное. Была ли это любовь, наваждение, жалость или психоз – не знаю. Да и какая разница? Я не мог жить без нее и чувствовал это каждой жилкой, а как сие назвать – не суть важно.

Сейчас я думаю, что это были крылья…

– Как я считаю? – потянул я время. – Ну, как тебе сказать… все относительно и не вечно, к сожалению или к счастью. Ты, например, станешь великой актрисой или журналистом-международником, поймешь, что я – скучный зануда, и бросишь меня.

Она окинула меня испытующим взглядом и заявила нахально:

– Если над тобой поработать хорошенько…

Недели три после кино она пела песню из фильма… Тут необходимо заметить, что ни голоса, ни слуха у нее не было, увы. У моего друга Толика Курсо – того, у которого семь такс, – есть дочь девяти лет, она все время поет, такой уж получился жизнерадостный ребенок. И Толик однажды сказал жене, что если Маргарита сию минуту не замолчит, то он пойдет и повесится.

Вокализы Лиски были примерно из той же оперы. Но я не собирался вешаться, наоборот, мне хотелось смеяться. В тот месяц… кажется, это был май, тепло уже стало, я брал работу домой – собирался просчитать проект реорганизации банка, я сидел по уши в бумагах и цифрах, улыбаясь до ушей. А Лиска громко пела в соседней комнате.

Как объяснить?

– Без слов и фраз, к которым слух привык, – выкликала она громко, – Любовь у нас – не то, что у других. И мой рассказ взят не из книг!

…Пусть дни уходят

Безвозвратно,

Все равно

Я каждый день и час,

Что жить мне суждено,

Люблю тебя!..[2]

Ожившие, незабытые строчки до сих пор звучали в ушах…

Я вдруг вспомнил, как Лиска влетела в кабинет, повисла на спинке моего кресла, дыша мне в затылок, и произнесла загробным шепотом:

– Последний человек на Земле в одиночестве сидел в кресле и вдруг услышал у себя в ухе любимый голос!

Я сидел на полу, растроганный, полный воспоминаний, перебирал листочки, спрашивал, отвечал, подтрунивал.

Я смеялся, вытирал глаза, вставал сварить себе кофе, надолго задумывался, вспоминал.

Кто-то мудрый однажды сказал: никогда не отдавайся чему-либо так, чтобы неудача стоила тебе счастья. Правильная мысль! Он только не сказал, как сделать так, чтобы не отдаваться…

Я снова смеялся, вытирал глаза, вставал сварить кофе, надолго задумывался, снова вспоминал.

Я прощался. Я сидел у погребального костра…

«Тимочка, дорогой мой! Я так много не успела тебе сказать! Но ты и сам все знаешь – я люблю тебя, родной мой, люблю, как никогда и никого… Я никого не виню, я понимаю…

Прости меня.

Будь счастлив, Тим, и до свидания! Твой Красный Лис…»

Это ты прости меня, моя Лиска. Прости, что не уберег. Ты осветила мою скудную жизнь, и свет еще горит. Он не стал слабее, он во мне и умрет вместе со мной, когда наступит срок.

До свидания, моя девочка…

До свидания, мой замечательный Красный Лис…

…Пачка фотографий. Они выскользнули из конверта, рассыпались веером. Яркие, блестящие, нарядные. Я брал их одну за другой, застывал надолго, рассматривая.

Среди цветных – одна черно-белая. Я протянул руку и вздрогнул, ошеломленный. На меня смотрела странная женщина Ольга, в черном, по обыкновению. Высокий ворот платья, черные волосы, худое лицо и тревожные больные глаза. Она! На обороте только дата – месяц и год. Август, семь лет назад.

Значит, не солгала. Они были знакомы. Ольга была здесь… тогда. И появилась снова спустя семь лет. Подвести итоги и расквитаться… Я испытывал запоздалое сожаление, что не подошел поближе, не преодолел предвзятости, не расспросил, не узнал… Теперь поздно. Бесповоротно поздно…

Я не мог отделаться от ощущения, что знал ее, встречался с ней… Где? Когда? При каких обстоятельствах? Ответа у меня не было. Возможно, в августе семь лет назад. В том самом августе… Мне казалось, что вот-вот приоткроется некая тайная дверца памяти и я вспомню! Я потер пальцами виски – Сезам, откройся! У меня не так уж много знакомых, я помню всех, даже случайных, кого видел всего однажды. Этой женщины среди них не было. Разве ее забудешь? Странно, что Лиска никогда ничего о ней не рассказывала. Лиска, с ее любопытством к необычным и странным людям и болтливостью… Тайна? Чья? Ее или этой женщины? Что их связывало? Я не верил, что Ольга родственница Лиски – слишком они полярны. Жизнь Лиски вся как на ладони, жизнь Ольги – глубокая бездна…

Не узнать теперь. Никто уже не расскажет… И снова царапнуло сожаление о том, что я не расспросил Ольгу о том, что их связывало… нет, правильнее: не допросил! Не вывернул наизнанку, не загнал в угол, не заставил признаться. А ведь она что-то знала, и в чутье ей не откажешь – она не верила, что Лиска ушла по своей воле, она говорила об убийстве. Я вдруг почувствовал, как ледяная струйка скользнула вдоль позвоночника и цепкая рука сжала сердце… Я вспомнил! Я вспомнил, как Ольга говорила о том, что убийца ходит на воле, и о новом убийстве. О том, что нужно ему помешать…

Кажется, она сказала, что убийца кто-то из близких… или где-то близко… не вспомнить теперь.

Я аккуратно сложил бумаги и фотографии в большой пакет. С трудом поднялся. Ныла поясница, от бесчисленных чашек кофе во рту была сухая горечь. Я постоял, держа свое прошлое в руках, раздумывая, куда его определить. Положил на кухонный стол и достал бутылку водки…

…А ночью мне приснился сон. Черно-белый и немой. Я был в «Белой сове». Вокруг бесновалась толпа – прыжки, раскрытые рты, шевелящиеся губы, запрокинутые в беззвучном смехе лица. Рядом – Алеша Добродеев, показывает рукой куда-то. Там сидит Колдун и смотрит на меня. Он похож на старую больную птицу. Он в черном. Тяжелый взгляд тускло-черных, словно присыпанных пеплом глаз. Я иду к нему, мне обязательно нужно о чем-то спросить, но толпа кружит, тормошит, увлекает меня. Когда я добираюсь до его угла, там уже никого нет. И сразу же меняется декорация. Я стою на пороге полутемного пустого бара, и за столиком в углу меня ждет женщина. Ольга. Старая больная черная птица. Она пристально смотрит на меня, потом протягивает руку в черной перчатке и манит…

Я проснулся в испарине, откинул одеяло, сел. Меня трясло. В спальне серело – рассветало уже. В раскрытое окно лился холодный утренний воздух. У кровати сидел Толик и смотрел на меня. Испугался, прибежал из прихожей, где ему постелен старый плед. Я кричал или задыхался, и пес прибежал меня спасать…

Лиска сказала, что Илья несчастен, у таких, как он, не бывает ни жен, ни детей, они вечные скитальцы в погоне за судьбой. Она сказала, он не нашел себя… Она знала? Он доверился ей?

Лиска оставалась после сеансов магии, и они разговаривали… О чем? Или бродили по городу. Казимир говорил, их видели вместе…

Ольга, Илья… Кто же он? Транссексуал? Трансвестит? Гермафродит? Андрогин? Игра или шутка природы? Или что-то еще, чему пока нет названия? Калиостро…

Вопросы, на которые нет ответов. И не будет. Как сказал… этот, из Лискиных записок: «А ответов на них мы никогда не получим».

И еще: «Последней черты никогда не будет, она убегает от глаз, как линия горизонта, сколько бы ты ни гнал вперед свою лошадь…»

Глава 30

Смех луны

Я позвонил маме. Она закричала озабоченно:

– Темочка, мы с Павликом заняты, смотрим старое кино! Только началось, я его еще девочкой видела. Я перезвоню! Да, все забываю напомнить, зайди к Анечке, воспитательнице, занеси ей что-нибудь, цветы или конфеты. Привет, целую!

Я посмотрел на часы. Они показывали восемь сорок пять вечера. В восемь сорок начиналась программа «Старое кино». Как и тогда, семь лет назад. И меня вдруг осенило, я понял… Тот мальчик видел на перилах не Лиску – она в это время еще была у метро. Стояла там Лена, угрожая Лиске по телефону, что бросится вниз. И простодушная Лиска, перепуганная, бросилась ее спасать. И волосы у нее не развевались, они не могли развеваться – тем летом она выдумала себе новую прическу, две косички, завернутые рогульками над ушами, и была похожа на чертенка. На перилах стояла Лена. Непонятно только, зачем было лезть на перила? Для правдоподобия, для вхождения в образ? Она могла бы кричать в телефон, что сейчас бросится вниз, сидя на диване…

Зачем? Еще один из тех вопросов, на которые нет ответа и уже никогда не будет…

…Время идет. Размеренно тикают часы, отсчитывая минуты и дни. «Во сне идут часы, сжигаются мосты», – сказал один забытый поэт. Мама почти не звонит мне. Павлик с ней, и она счастлива. Я уже большой мальчик, не пропаду. Казимир сбежал из больницы, как только почувствовал себя лучше. Семья наша собралась в последний раз вместе на похоронах Лены и разлетелась в разные стороны. Я знаю, что Рената теперь живет у Казимира. Костика я устроил к себе в банк с условием, что он не бросит институт. Он снимает квартиру по соседству, у отца не бывает, подкидываю ему на жизнь я, а не Казимир. А также веду душеспасительные беседы о смысле жизни, долге и выборе дороги. И это всех устраивает. Брат, похоже, потерял к сыну всякий интерес. Иногда я задумываюсь, правду ли тогда сказала Лена, и не нахожу ответа. В конце концов, так ли это важно?

Казимир звонил мне раз или два, звал к себе, но я сослался на плохое самочувствие и положил трубку, не слушая его воплей. Я пока не готов… ни к чему не готов. Я словно увидел брата со стороны, на расстоянии, все его мелкие обезьяньи прыжки и ужимки, которые уже не желал воспринимать как шалости балованного дитяти. Он стал мне неприятен.

Рената и Танечка подружились, сообщила мне мама. Меня это не удивило – против Ренаты с ее бьющим через край обаянием не устоишь. Невольно я вздыхаю, чувствуя себя дураком и неудачником. Мама думает так же. Она уверена, что мы с Казимиром опять не поделили женщину, и я знаю, что ничто и никогда ее в этом не разубедит. Судьба. Карма. Фатум. Казимир всегда получает что хочет. Судьба, а против нее, как известно, не попрешь. Судьба – это вам не кот начихал, это серьезно. А ты лопух, читаю я в глазах мамы – она смотрит на меня с сожалением. Я не протестую. Нужно же кому-то быть лопухом в этой жизни.

Оказывается, пока я безвылазно сидел у себя в банке, выпал снег и наступила зима. Завьюжило и заметелило. А я ничего не заметил. В банке постоянная температура и вечнозеленые растения. На улице холодно, сыро, по краям тротуаров снежные заносы. Стало рано темнеть. В четыре дня – уже сумерки.

Я купил букет синих ирисов и пошел к детскому садику. Я не знал, там ли Аня, но заходить и спрашивать мне не хотелось. Я гулял вокруг уже минут сорок, как вдруг появилась Анечка в рыжей шубке. Я шагнул из укрытия, и она испуганно вскрикнула и отшатнулась. Я протянул ей цветы. «Что вы, не нужно!» – сказала она и тут же поднесла их к лицу. Вряд ли они пахнут, эти холодные и слабые парниковые цветы.

– Вы спасли мне жизнь, – произнес я торжественно. – Я вам очень благодарен, Анечка. Мама передает вам привет.

– Ой, спасибо. Я так испугалась!

– Я сам испугался, – признался я. – Чужая местность, ни одного знакомого лица, и вдруг вы! Уму непостижимо, как я забрел сюда.

– Вы не хотели вставать, – сказала она.

Значит ли это, что я лежал на земле? Не помню…

– Я притворялся!

– Я так испугалась, – повторила она. – Хорошо, что у меня был ваш адрес.

– Спасибо, Анечка! Как вы? Как Миша?

– Спасибо… у меня все хорошо, – ответила она неуверенно.

Не сговариваясь, мы пошли куда глаза глядят. Забрели в заснеженный парк, пошли по безлюдной аллее. В последний раз я прогуливался здесь лет двадцать назад. Снег, покрывший мокрые черные листья, был бел и девственен, не сравнить с уличной слякотью. Мы добрели до чугунной ограды на краю парка, долго смотрели вниз на реку. Черная змея извивалась в белых плоских берегах, а поодаль стеной стоял черный лес. Мир был графичен, черно-бел и холоден. Лишь на западе слабо светились малиновые полосы и дрожала первая звезда. А на востоке поднималась синеватая зимняя луна, яркая в черно-сером небе. Лиска однажды прочитала мне стихи про луну, которые я, разумеется, высмеял. Там луна называлась «седым кристаллом магических заклятий», «хрустальным трупом», а еще «любовницей волны»…[3]

Я с удивлением обнаружил, что все еще помню эти строчки.

Седой кристалл с кривой ухмылкой смотрел на нас с высоты вечности и, наверное, думал: «Нет, друзья, что бы вы там себе ни напридумали и ни насочиняли, но весь ваш человечий мир одна сплошная суета! Суета сует и всяческая суета…» Я вспомнил плачущего мужчину с Лешкиной картины… «Смех луны», кажется, и невольно улыбнулся – ну и что, что вечность? У седого кристалла свой путь, у нас, человеков, – свой…

А может, он и вовсе не думал о нас, магический седой кристалл. Пыль, прах…

Ощутимо подмораживало. Под ногами громко хрустело. Мы шли молча. Я взял ее за руку. Пальцы Анечки были холодны как сосульки.

– А где перчатки? – строго спросил я.

– Потерялись. – Она попыталась отобрать у меня руку.

Я дотронулся тыльной стороной ладони до ее носа. Он тоже был как сосулька.

– Немедленно домой, греться и пить чай! У меня есть ежевичное варенье. И ежевичное вино.

– Уже поздно… – несмело запротестовала она.

– Детское время. Вы спешите?

Она покачала головой, не глядя на меня. Я махнул рукой, и красный «Форд», вильнув, затормозил около нас.

Толик обрадовался нам, как родным. Анечка затормошила его, чтобы скрыть смущение. Боится она меня, что ли? Что за робкая девица! Толик был счастлив, вился вьюном, хвост его готов был оторваться напрочь. Я не часто балую его ласками.

– А где кольцо? – спросил я, когда мы сидели за столом на кухне. На мне был фартук с зайцем – подарок мамы. Мне хотелось развеселить Анечку. У зайца глупое лицо, в зубах он держит морковку. Казимир сказал однажды, что заяц похож на меня. Рената тогда так хохотала, что даже поперхнулась и закашлялась. Эти двое сразу спелись, что было видно невооруженным глазом.

– Нет кольца, – ответила Анечка, покраснев, не поднимая глаз.

– А свадьба когда? – допытывался я. – Не забудьте меня пригласить!

Она молчала.

– Так как со свадьбой? – продолжал я настаивать, не замечая ее каменного молчания. – Эх, люблю бывать на торжествах! Цветы, музыка, шампанское… Обязательно драка!

– Свадьбы не будет, – сказала она тихо.

– Не будет? – по инерции повторил я и прикусил язык, не зная, что сказать. Да и надо ли…

Она помотала головой и посмотрела прямо мне в лицо. Глаза у нее были зеленовато-серые, цвета болотного мха. Я нагнулся и поцеловал ее мягкие теплые губы, пахнущие ежевичным вареньем. Анечка не отодвинулась, и я, встав, потянул ее за собой. Она обняла меня за шею. Я целовал и чувствовал тонкий запах ее волос, кожи и чуть-чуть шерстяного свитера. Она пахла как… Лиска! Как Лиска…

«Остановись! – приказал я себе. – Остановись, черт тебя подери!»

– Я забыла цветы! – вдруг вскрикнула она шепотом. – На перилах в парке!

– На счастье! – ответил я, целуя ее.

– Отпусти Лиску, – сказала когда-то мудрая Рената. – Отпусти, не мучай ни себя, ни других.

Ты права, Рената. Тысячу раз права. Спасибо тебе! Что бы я без тебя делал, моя дорогая Рената?

Я отпускаю тебя, Лиска, любовь моя. До встречи…

Примечания

1

Что и требовалось доказать (лат.).

2

Песня из кинофильма «История любви». Слова К. Сигмэна, русский текст М. Подберезского.

3

Максимилиан Волошин. Луна.

Content

Инна Бачинская
Мужчины любят грешниц

Глава 1 Привидения

Глава 2 Семья

Глава 3 Еще не вечер

Глава 4 Суматоха

Глава 5 Анечка

Глава 6 Алиса

Глава 7 Лена

Глава 8 Колдун

Глава 9 Бездна

Глава 10 Кто?

Глава 11 Невеста

Глава 12 В театре

Глава 13 Химеры памяти

Глава 14 Боль

Глава 15 Ночь в пустом доме

Глава 16 Мысли…

Глава 17 Вопросы, вопросы…

Глава 18 Рутина

Глава 19 Семейный ужин

Глава 20 Свидетель

Глава 21 Неожиданный поворот

Глава 22 В которой ничего существенного не происходит

Глава 23 Женщина в черном

Глава 24 Еще одна поклонница Колдуна

Глава 25 Лавина

Глава 26 Конец главы

Глава 27 Казимир

Глава 28 Пробуждение

Глава 29 Прощание

Глава 30 Смех луны

Примечания