Марианна Гончарова

Кошка Скрябин и другие

© Гончарова М., 2014

© Оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2014

Издательство АЗБУКА®

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru), 2014

Предисловие

Знаете, что я вам скажу? Вы, конечно, не поверите, но одна моя знакомая собака усыновила диких утят, маму которых съела лиса. Эти утята таскались за собакой повсюду – импринтинг, если по-научному. То есть кого утята увидели первым, тот и мама. Тебя увидели первым, ты – мама. Меня – я. Собаку вот ту большую, нелепую, с рваным ухом – она. Верней, он. Совершенно ничейный безымянный пес.

Ну и вот: вроде живы-здоровы, да и ладно. Так нет же! Этот вот повидавший в жизни всего пес сомнительной, неопределенной породы понял, что в двадцать первом веке нельзя детям хотя бы без начального образования и… знаете что? Он полез в воду. Благо река оказалась под боком. Он – в воду, утята, естественно, за ним – и давай учиться плавать. Собака стояла по грудь в воде и ласково наблюдала за своими детьми. Когда собаки довольны – у них такие хорошие, умилительные морды! Хоть бери за уши да целуй! И вот он, этот большой пес преклонного возраста, стоял и мечтал: скоро-скоро, как только научимся плавать, будем учиться летать, думал пес, ну, то есть по-научному ставить на крыло. Ничего-ничего, в крайнем случае затянем потуже пояса, да и возьмем репетитора! Будем, будем учиться!..

И таких примеров в природе – не счесть. Живые существа, перестав доверять людям, стали поддерживать друг друга, подбирать птенцов, щенят, медвежат и тигрят. И всех-всех-всех этих малышей ставить на крыло. Ну то есть готовить к суровой жизни рядом с нами, людьми.

Да что говорить – они подбирают, греют и кормят даже брошенных человеческих детенышей. Так что тут надо еще посмотреть, кто из нас, друзья мои, венец природы.

Я, дорогой читатель, многому научилась у тех, кто жил и живет со мной рядом. Именно поэтому я и написала книжку, чтобы поделиться с вами рассказами о них, моих учителях.

Ваша М. Г.

P. S.

Я хочу в Нью-Йорк. Обязательно чтобы в начале октября. И конкретно – в собор Иоанна Богослова. В этот день там благословляют тех, кто сам о такой милости попросить не может. Туда приводят верблюдов, лам, лошадей, пони, собак, приносят котов, курочек, кроликов, ящериц и всяких-всяких домашних любимцев. Говорят, что очередь в собор, чтобы подставить под благословение голову, мордочку, нос или клюв, тянется в несколько кварталов. И стоят в этой очереди люди, принадлежащие к разным конфессиям. Люди, которых в этот день и во все другие дни объединяет одно: любовь к ним – братьям и сестрам нашим меньшим. И благодарность…

Домашний зверинец

Иннокентий

У нашего Иннокентия сейчас сложный переломный период.

Иногда он мил, приветлив, заливается дроздом, воробьем и сигнализацией автомобиля «Ийау-виииу! Ийау-виииу!» и кокетничает со своим отражением в зеркале. Иногда у него вдруг возникают приступы наведения чистоты, он ловко изворачивается и клювом вычищает каждое свое перышко, в процессе чистки выдирая из себя половину своего нежно-синего покрова. И иногда он зол, подозрителен, встрепан и даже коварен. Не успеешь оглянуться, как получаешь клювом из мести за его бесцельно прожитую жизнь. Но это признак – мы уже знаем: спустя какое-то время он начнет приставать к обглоданной ивовой ветке – это его виртуальная дама. Иннокентий ужасно напорист, нахален, пылок и устраивает ревнивые разборки с мордобоем и перемирием, обдирает иву как липку, а потом сидит нахохленный, потерявший виды на будущее и тихонько бормочет с хорошо поставленным армянским акцентом: «Я тибе адын вэщь скажу, толко ты нэ абижайся… Я тибе адын вэщь скажу, толко ты нэ абижайся… Я тибе адын вэщь скажу, толко ты нэ абижайся… – и потом сам себя обрывает: – Ну скажи уже! Скажи!»

С этого у него начинается процесс мышления. Он погружен в себя, почесывает озабоченно шею, меланхолично перебирает нажитое или сворованное имущество – щепочки, крышечки, колокольцы, бантики, – громко тарахтя, и тоненько, жалостливо, фальшиво напевает: «Давайте негромко… Давааайте вполголоса… Давааайте негромко… Давааайте вполголоса… Давааайте негромко… Давайте вполголоса…» На десятой-двадцатой минуте – как когда – рявкает сам на себя разными голосами: «Заткнись, Иннокентий!» – голосом нашего папы. «Шат ап, курица синяя!» – голосом моей дочки-подростка. И ласково моим: «Ну что с нашим мальчиком… Ну что случилось с нашей птичкой… Ах, какой красивый у нас Кеша… Кеша – ореооол. Кеша – красивый ореоол».

Цитата из меня подымает его самооценку – Кеша успокаивается и принимается за еду, деловито щелкает, сплевывая шелуху, а на десерт я протягиваю ему кусочек яблока. Он берет в лапочку, откусывает от него и устало со всхлипом вздыхает, как наплакавшийся ребенок.

Кролик Петрович

На меня обиделся Петрович. И главное, все же было хорошо. Но вдруг смотрю, он морду воротит. Странно как-то. И это уже все заметили. И спрашивают, что случилось. Какая, мол, кошка между вами перебежала? Ну, потом-то все поняли, какая кошка – наш Скрябин, конечно. Бывший кот. А Петрович как раз наш кролик. Точнее, кролик моей дочери Линочки. И вот когда я к нему пристала: «Петрович, миленький, что случилось?!» – он, как смог, объяснил, что Скрябин в семье без году неделя, а в нашем доме вообще, можно сказать, нечастый гость, живет у мамы, а уже герой Живого Журнала, ему письма все пишут, а ему, Петровичу – притом что он тоже усатый, – нет!

Да, виновата. Обошла вниманием. Простите, Петрович! Теперь только о вас. Сегодня, во всяком случае…

Итак, Петрович. Он у нас солидный, наш Петрович, неглупый и довольно пожилой парень. Уравновешенный и спокойный. Правда, временами – весной, в полнолуние, в новолуние, в воскресенье, по утрам, после еды, до еды, по вечерам и просто когда придется, ему ведомы чувства. Всякие. От мук страсти до чувства справедливости. К тому же Петрович – бесстрашный и дерзкий. Ограбить нас практически невозможно. Даже когда у нас жил наш любимец Чак, он тоже охраной дома не очень озабочивался. Потому что знал: в прихожей под лестницей у нас живет сторожевой, нет – бойцовый кролик. Пусть декоративный, пусть маленький, пусть нежного персикового цвета, но бойцовый.

Если входишь тихо-тихо в дом, особенно в темноте, то можно пережить незабываемые, а порой и очень неприятные ощущения. Потому что вот ты, допустим, вор, крадешься бесшумно, счас как обворууууешь нас! как ограааабишь! И вдруг… из-под лестницы… сначала таинственный шорох, легонький топот, шепот: «О, пришеоооол!» – взрык! хрюк! и вдруг – грохот, наводящий ужас на все живое! Как будто взорвали тысячу пятьсот петард и одну гранату одновременно в маленьком, низком, закрытом помещении. (Под лестницей у нас акустика – будь здоров, а клетка у Петровича большая и дребезжащая.) Любой форточник, любой законченный ворюга от неожиданности или шлепнется в обморок и тем самым доставит нам немало хлопот по возвращению его к жизни, или – что гораздо веселей и беззаботней – немедленно унесет ноги и заодно выдаст по первое число нашему доброму, милому соседу, известному в городе профессиональному наводчику Диме Дульченку, за то, что он навести-то навел, но не предупредил, что «там у их тигыр ув колидори сидыть».

Дааа… И пойдет молва, что кто к нам с мечом, тот из нашего дома не возвращается, а если и возвращается, то на носилках или в наручниках, но уже с чистой совестью. Правда, в отсыревших от неожиданности штанах.

Наш Петрович – кролик-чистеха. Больше того, он в своем роде физиологический идеал. Он не умеет терпеть и отвлекаться на якобы важные дела, как люди, долго готовиться и шуровать в горшке, как кошка Скрябин, он умеет только покушать – и тут же сразу и все. Но когда все, он немедленно требует, чтобы убрали. А это подвиг. Как я уже намекала, клетка у него большая. И ее надо регулярно убирать. Вы спросите, кому надо? Ответ, я думаю, ясен. Потому что больше это не надо никому. А вот когда я уезжаю, то оставляю инструкцию по уборке кроличьей клетки. Вот она:

1. Отстегнуть клетку от поддона. (Два человека.)

2. Попробовать поймать удравшего кролика и засадить его под верхнюю часть клетки, пока чистится поддон. (Это не удавалось ни разу, поэтому я не знаю, сколько человек для этой операции надо. Думаю, много.)

3. Почистить поддон, помыть его мыльной водой, хорошо прополоскать, высушить, насыпать новых опилок, вымыть кроличью посуду – два-три человека. Если в доме есть гости, случайно зашедший контролер или агитатор – словом, лишние люди, – привлечь всех.

4. Поймать кролика. (Подразделение «Беркут».)

5. Починить все провода, которые сгрыз кролик за те десять минут, пока чистили его клетку. (Электрик Худой – это фамилия, не звать Фетфрумоса – это кличка, так его жена называет, по-молдавски – «толстый красавец».) Но если Худой запил, тогда Фетфрумоса звать обязательно, правда, он слишком въедливый и злой и кричит на Петровича за перегрызенные провода. При этом кролик сильно обижается на то, как Фетфрумос его материт, как обзывает и с чем сравнивает.

6. Обработать раны от укусов Петровича и царапины от его когтей. (Вызвать соседний ФАП. И реанимацию для Фетфрумоса.)

7. Не забыть дать денег всем участникам боевой и хирургических операций.

8. Кролику денег не давать. Если не получится, попытаться отобрать хотя бы тот кусок, где номер купюры.

9. Помыть везде. Заклеить поцарапанные рваные обои. Повесить дверь ванной назад на петли. Починить испорченную ножку стула. Зашить выгрызенную дыру в кресле.

10. Попрощаться навсегда с расческой, заколкой, точилкой для карандашей, розовым ластиком и другими столь нужными каждый день мелкими предметами…

11. Покормить Петровича…

12. И как только он «тут же сразу и все» – начать убирать у кролика в клетке…

13. Отстегнуть клетку от поддона. (Два человека.)

И далее по плану.

Да. Тут важно еще вот что. Петровича, еще маленького, собака наша воспитывала. А Чак, если брался за дело, то все. У него все котята апорт носили, голос по команде подавали и лапу на дерево задирали.

…Так что кто к нам с миром – добро пожаловать. Только предупредите заранее… А если кто со злым умыслом – знайте: мы на вас нашего кролика спустим. Прямо из клетки… А он мало что бежит на вас, страха не ведая, он еще и похрюкивает, попутно откусывая аппетитные куски от вашей обуви и верхней одежды. Предпочитает дубленки мужские натуральные. Проверено.

А вообще наш Петрович ест овощи, фрукты, изюм, листики, сено, сухарики из отрубей, но ворует корм у Кеши, параллельно питается проводами, игрушками, колесиками Линочкиного стула и креслом. Как наестся, так ждем, что будет. А ничего – на выходе те же шарики, и он веселенький, прыгучий и, что приятно, аккуратный. Я ему в этом году на Новый год выдам переходящее красное знамя чемпиона по чистоте.

А теперь я хочу попросить прощения.

Дорогой Петрович. Извините. Больше такое не повторится. Хронику вашего личностного роста я буду теперь вести регулярно…

Чакуня

Ему уже пятнадцать лет – нашему Чаку. Он помесь овчарки с колли. То есть лицо как у немецкой овчарки, а туловище лохматое и рыжее. Роскошный черный воротник на груди, пушистый, развесистый приветливый хвост, а главное – добрый, чуткий и умный, как колли. Глаза у него хорошие. Редкие, необычайной красоты у него глаза. Карие, влажные, большие, печальные… Кстати, он умеет подмигивать правым глазом, вот так: эть! эть-эть!

Сколько уж он нас выручал, спасал, оберегал, предупреждал…

Уж сколько он нам котят воспитал, а о наших человеческих детях и говорить не приходится. Вон двое детей и кот Чемодан – его воспитанники.

Мы его этим летом в лес водили гулять и, конечно, купали после прогулок на всякий случай. Так наш кот прямо изводился от радости, что не его купают, прямо лапы потирал: ха-ха, хи-хи, ага-ага! И такое торжество на морде его вороватой. А Чак огорчался, хотя купаться любит. Ниче-ниче-о-о… – обижался Чак, ниче-о-о… Ну мы тогда и кота тоже за компанию. А он: меня-то за что?! Я же в лес не ходи-и-ил! А Чак смотрел презрительно и до комментариев не опускался, только подмигивал нам: эть! эть-эть!

И вот приболел наш Чак. Подхватил клеща, бедняга, в лесу, стал шерсть терять, погрустнел, спина облысела. Вызвали ветеринара, кололи инъекциями. Все терпел, мужественный. Потом обстригли его всего. Во-первых, и так лысеет, чего уж тут притворяться, как наш председатель кооператива Йосип Афанасьевич – кумпол совсем как коленочка, но отращивает грядку волос слева, а зачесывает направо, прикрывая макушку. И считается, будто он с шевелюрой. Хотя дизайн этот нехитрый всем понятен. Он же, Йосип, не первый. Как встречаю, так все время волнуюсь за него. Так тревожно. А вдруг ветер?! А вдруг ветер справа?! Ой, глаза б мои не видели.

Словом, обстригли нашего Чака. И чтоб легче уколы было делать, легче мазью обрабатывать и чтоб не жарко. А случилось наоборот – холодно. Он, бедный, дрожал на утренней прогулке, голенький потому что. Тогда мы на него куртку дочери надели. С надписью на английском «Beauty», то есть «красавица». Красненькую курточку с капюшоном. Чемодан сидит в кресле плетеном, облизывает себя, изогнувшись, и ворчит:

– О! О! Бьюти пошла! О-о-ой, не могу! Ха-ха!

От зависти это. Ему же, толстому, курточка не светит, даже зимой. А Чак с удовольствием в куртке гулял и даже гордился. Косился по сторонам, какое производит впечатление. Нас теперь, кстати, так и можно на даче разыскать, достаточно спросить, а где живут те, у кого голая собачка в красной курточке.

– С капюшоном? Так вон же они.

А когда соседка наша ехидная Ираида Матвеевна спросила: «А чего это у вас собака такая лысая и некрасивая?» – так мы ей сказали, что из собаки нашей человека делаем. И не абы какого, а хорошего и умного. Ираида Матвеевна не поверила и подглядывала за нами, торча макушкой над забором. Подслушивала, как мой сын каждый день с Чаком занимается. Напротив магазинчик небольшой, «Кураж» называется. Даня показывает на вывеску магазинчика и дает команду собаке нашей сообразительной – мол, читай, Чак. И Чак читает:

– Жа-рук… Жарук…

Из-за забора Ираиды Матвеевны – вскрик изумления, ужаса и шорох оседающего тела.

А Чак смотрит на Даньку и хитро подмигивает: эть! эть-эть!

Сайра и Бурбон, друг Шахтера

Как только я убедила семейство, что самый лучший путь приобретения котика – это привезти его к нам на край земли из Москвы, и что это она, и что это в марте. Но зато… (Это фирменный бренд. Когда я говорю «зато», все – никогда меня уже не переубедят.) Так вот, говорю я своим, затоооо у нее есть имя. Ее зовут Сайра. А теперь я покажу вам ее фотографии.

– Не смотрите!!! – заорал глава семейства. – Не смейте смотреть! Вы сейчас ее все полюбите, а везти котенка придется мне! Машиной! Через Брянские леса! Ночью!!! И за мной будут гнаться бандиты. Как в прошлый раз…

– Точно, – согласилась я, – будут гнаться и могут отнять нашу кошечку. Нет, ты поедешь поездом. А еще лучше – полетишь самолетом.

Я открыла журнал и, кивнув на отца, который принципиально решил не смотреть на Сайру, приказала детям: ПОДНИМИТЕ ЕМУ ВЕКИ!!!

А сегодня приходящий котик Шахтер привел на завтрак приятеля.

– Бурбон, – представился приятель, понюхал хвостик кролика Петровича, скептически оглядел Иннокентия – попугая – и направился к холодильнику: – Здорово, брат!

Линка и муж стали просительно заглядывать мне в глаза. Котик, подлец, оказался ласковым, красивым, толстым подхалимом. Поел, поцыкал зубом, неохотно вышел из дому и – вот же артист – стал жалобно по очереди подымать и прижимать к животу лапочки, мол, я маленький, бедный, замерзший котик, нихто меня не жалеет… Ладно, пойду помру…

Я даже ничего не сказала. Я просто открыла ему дверь и призывно мотнула головой.

И где сейчас в предпраздники искать ветеринара… Глистогонное мы в него засунули, по холке прокапали… Он так хотел быть нашим котом, что снес все процедуры как спартанский мальчик. Ну вот – лежит тут рядом, тарахтит.

Лина сделала обход соседских усадеб и вернулась счастливая:

– Мама, он – ничей!!!

– Отчего ж ничей, – склочно отозвался кот, – я – наш.

P. S.

На аппетит не жалуется, пузо мягкое, белое, теплое и безразмерное, сам ширше ниж довше. Рожа мало что рыжая, так стала еще надменнее и гадливее, голос властный и требовательный. Мы уже перед ним робеем и выслуживаемся.

Короче, полюбили мы его.

Ну, мы его кормим, кота Бурбона. По часам выносим поесть вкусного. В доме он был, не понравилось, в доме дисциплина, а кот Бурбон – птица вольная. Передумал, предпочел жить на террасе. Захотел – ушел, захотел – пришел. У него свой кодекс чести – уличный, значит, уличный. И точка. Хотя мы зазывали. Нет-нет. Я – тут. И не просите.

Но нахальства при этом у него не занимать. Он начинает взывать к нашей совести с рассвета. Как петух в деревне. Он неутомимо воет с руладами и переливами. Округа интересуется, что происходит с утра пораньше. И вездесущая Птира Эва Давыдовна, заводчица американских бульдогов, всем говорит, что это кот у Гончаровых просит аудиенции.

Кот ведет себя по-хозяйски.

Он уже пометил двери нашего дома, написав на пороге: «Этот дом мой, других котов прошу не беспокоиться. А то плохо будет».

Я очень сержусь. К нам приезжают гости, ко мне приходят заниматься студенты, а тут опять нам свежее послание от кота, прямо на входной двери, где предположительно написано:

«Подайте еду на пропитание. Кот Бурбон желает кушать еду. Кот Бурбон очень любит кушать всякое разнообразное пропитание. Очень-очень-очень».

Чуть ниже:

«Очень».

И заметная внизу двери витиеватая подпись:

Кот Бурбон.

И сбоку P. S.:

«И побыстрей!»

Мон Амур

Дочка Линочка поехала со своим папой выбирать щенка. Выпросила ко дню рождения. Лина мечтала о лайке хаски – чтоб с синими глазами, чтоб белоснежная грудь. Бредила – хаски, хаски… Всем уши прожужжала, у меня будет хаски скоро. Звонила заводчикам, надоедала, ну когда уже, когда.

Наконец поехала. Сначала познакомилась с отцом хаски – дружелюбным, веселым псом, потом с матерью, потом стала рассматривать щенков, слушать объяснения заводчика, а в это время, совершая долгий путь мимо вольеров с грозными собаками, по пересеченной местности к ней упорно, бойко и смело ковылял, нет, продирался щенок западно-сибирской лайки. Он шел выбирать себе хозяйку, нетерпеливо приветливо потявкивая. Он добрался, задрал башку на девочку и рухнул Лине на ногу. И так сидел, иногда вежливо трогая Линкин башмак своей многообещающей плюшевой лапой и с надеждой поглядывая вверх Линке в лицо. Ну и все. Нет у Лины хаски. У Лины есть западно-сибирская лайка.

Двухмесячный толстый, коренастый, коротенький парень, черный, черномордый, с пока молочными, но в будущем карими хорошими глазами, в белых чулках на всех руках и ногах, с белым пузом. И с белой кисточкой на хвосте. Малыша зовут Амур. Если ласкательно, то Мур. А уж совсем нежно – Мон Амур. Так же он отзывается на «Ктовиделмоиключи?», «Идитеужинать» и «А кто у нас в семье самый красивый?».

Это он сначала был такой нежный, трогательный – мы-сами-не-местные, – а сейчас-то мы поняли, что взяли в дом отпетого хулигана.

– Кто это сделал, а? – спрашивают Мон Амура строго, тыкая пальцем в лужу или в разорванные тапочки. Нет, мордочкой мы его не тыкаем, нет. Он у нас особа царственная. В его паспорте всяких записей, не считая разных родительских титулов, больше, чем у меня, жизнь прожившей. А у его мамы – столько медалей, как будто она берлин брала, причем во всех родах войск и со всех направлений одновременно. Поэтому, когда его спрашивают, кто это сделал, Мон Амур уклоняется от ответа, а чаще скраивает морду: да шо ж это делается, люди добрые, а, обижают мальчика одинокого, от папы и мамы забрали…

А наша старая гвардия – кошка Скрябин, Петрович-кролик, Иннокентий-попугай, коты уличные, которые приходят столоваться и уже прописались у нас на террасе перед домом, – Бурбон, Шахтер и Настя В. – они все фыркают, кивают досадливо, как будто приговаривают:

– Говорили мы вам…

Позавчера прибегаю домой, а у нас все Линочкины подруги – Чеба, Чербик, Ксюша и Маричка. О, думаю, сейчас будет весело! Ксюшка обычно у нас по перилам катается. Я это люблю – полирует их хорошо своим пузом. Машка все, что в руки ни возьмет, что ни заденет, все падает, бьется, ломается. Ее детское имя в нашей семье Машка-Разрушительница. Чеба (Алинка) просто громко орет, перекрикивая всех и хватая за руки. Чербик (тоже Алина) обычно поет оперные арии – ну так прикалывается. А Линка суетится, бегает туда-сюда, угощает. А сейчас пришла домой – думаю, что так тихо, – а они чинно кофе пьют и тихо беседуют. Причем не все вместе, как у них было раньше, а по очереди. Сначала одна скажет что-нибудь, все остальные слушают, потом другая ответит.

Я так испугалась. Думаю, ну всеооо – взрослые.

А оказалось все гораздо проще – Амур-Мон Амур изволили почивать. Лежат белым пузиком наружу, башка на подушке, ухи маленькие острые, носик влажный. Лапы сложены на груди – чистый собачий ангел. Девчонки им тихо любовались, боялись разбудить.

Ну а вчера, на праздновании Линкиного шестнадцатилетия, они уже оторвались – сначала танцевали под Агилеру на катке, потом несколько часов кидали шары в боулинге, там даже выпили по глотку шампанского, потом поехали в ресторанчик и там ужинали. Орали, хохотали, шумели, Машка два бокала разбила. Словом, все спокойно – все как всегда. Детский сад.

А потому что Мон Амура с ними не было.

– Мама, мама! Ты говорила, что еще рано учить Амура, – кричит Линка, – а он запомнил команду с первого раза! Я ему говорю: «Сидеть!» – он садится. И даю ему из ладони кусочек мяса.

Линка ушла на репетицию. Беру несладкое печенье, иду к Мон Амуру. Мне не верится, что щенок в два месяца может выполнять команды.

Командую ему, подкрепляя команду жестом:

– Сидеть!

Мон Амур немедленно садится на попу.

– Ай, молодец, Амур, молодец! – хвалю его и даю угощение. Из ладони, как Линка учила.

– Голос! – подаю ему другую команду.

Он внимательно смотрит, поднимает попу и опять плотно садится.

– Нееет, – говорю я ему. – Голос!

Он опять хлопается на хвостик.

– Го-лос! Го-лос! Гооолос!

Песик, не совсем понимая, что от него хотят, но стараясь угодить, чтоб похвалили и дали печенья, кротко протягивает правую лапку.

Я смеюсь так, что малыш пугается и прячется в укромное место, тревожно блестя оттуда глазами.

Амур… Мон амур…

У нас был день города. 550 лет – не кот начихал. В городе – народные гулянья, духовые оркестры, гости со всех концов планеты понаехали, маршируют туда-сюда строем. Ходят колонной нарядные, в прическах, с шарами. Фейерверки, фонари повключали, еще засветло, слепит все вокруг, лазерное шоу, из каждого двора салюты нетерпеливые – нет чтоб ночи дождаться. А у нас дома – интерес другой. Мы никуда – мы люди маленькие, скромные, примус починяем, гуляем с Амуром. Мур, я и Аркаша. Аркаша – это мой садиковский еще друг, партнер по бальным танцам во Дворце пионеров, а также отец моих детей, зять моих родителей. Аркаша, мы его зовем Кузьмич, да. Мы гуляем. Мур весь черный, мягкий, с белой грудью, белоснежными лапами и пыльной круглой попой – такая особенность, объясню дальше. Ему всего три с половиной месяца. Но он умный и экономный. Когда ему интересно, он садится – бережет силы. Вот идем мы мимо наших соседей, а там – американские бульдоги, самые редкие дураки среди собак, чемпионы по глупости. Неучи и гопники. Они видят Мура, их заплывшие глазки наливаются кровью, и начинают они рвать на себе рубахи, плюются яростно, визжат, орут – стоит такой гвалт, что на небе собираются тучи и замолкают от страха птицы. А наш плотный, сбитый щенок – любознательный, сразу усаживается поудобней, где стоял, как в партере, и давай безмятежно разглядывать разъяренных американцев, склоняя башку то к одному плечу, то к другому, растопырив зубья в улыбке на всю свою немаленькую бархатную рожу. И выскакивает американцевый хозяин Птира и орет:

– УБЕРИТЕ СОБАКУ!

Да? У него в вольерах – семнадцать голов, а нашего – уберите. Ну понятно, хладнокровие и выдержка нашей лайки кого угодно могут довести до умопомешательства. А тут американцы в тесных вольерах, без обучения и дрессировки, выращивают их толпами на продажу. Они же вообще, мягко говоря, лабильные. А если правду, то просто истеричные кретины. Бедные.

Ну, я не об этом, гуляем дальше. И вот Мур увидел велосипедиста – интересно же: идет дядька, промеж ног у него сооружение и крутится. Мур в восторге – раз! – и сел опять, припудрив пылью попку. И неловко нам с Кузьмичом все время там у него руками елозить, отряхивать под хвостом. Так и ходит вразвалочку, весь бархатный, глубоко черный, грудь и лапы – белые, а пятая точка – серая.

Приходим на луг, отстегиваем Мура от Кузьмича, и песик начинает носиться. Трава, как водится, ему пузичко щекочет, радостно и беззаботно Мур носится кругами, вспрыгивает всеми четырьмя, раззявив пасть, время от времени подбегая к нам проверить, радостно ли нам тоже и видим ли мы, как ему тут клево, в этом мире, присаживается, заглядывает ликующе нам в лица, ждет подтверждения. Мы улыбаемся, киваем, мол, да, Мур, – жизнь прекрасна, иди, скачи дальше. А тут Кузьмичу звонят и зовут в бильярд. Праздник же – все празднуют. Ну кто не знает, девочки, бильярд – это святое. Зовут, надо идти. (Святого у мужчин, между прочим, есть чуток – бильярд, рыбалка, баня, такое все…) Оставляет нас Кузьмич на лугу, а сам – туда, где море огней.

Мур измотался, устал страшно. Он же еще маленький. Собираем манатки – мячик, миску для воды, бутылку неполную с водой, еле телепаемся домой. Он усаживается отдыхать у каждого столба – то жука рассматривает, энтомолог юный, то цветок обнюхивает. А тут еще люди гребут навстречу – интересно же, запахи разные, праздник, ну. Причем интерес двусторонний. И надо отбиваться – все тянут руки погладить мягкую спинку и сделать замечание, что вся собака – красавец, но в конце собаки – пыльно, обтрусить бы. А Мур садится и садится, устал от впечатлений, столько всего интересного. А вскоре совсем прилег, соснуть часок в траве. Ну я подхватываю его на руки – так быстрей, он не возражает, умаялся.

А тут парк перекрыли, сержант всех заворачивает – Большой Брат должен как раз сейчас пройти по мосту, со свитой, депутатским значком на лацкане пиджака, жуликоватым – знакомым по фотографиям – таблом, в мерцающих каменьями часах, с барсеткой «Прада» и другими первичными половыми признаками. А сержант – мальчик знакомый – у папы моего тренировался, у нас по вечерам чай пил с сыром после тренировок. Я, помахивая собакой дружелюбно, ему, мол, Гриша, пропусти, а то я в джинсах драных не по-праздничному и вся заслюнявленная, потому что язык Мура у меня на плече уже валяется, хотя щенячий интерес к жизни не ослабевает – этим мы все отличаемся, наша семейка, да. Мы можем уже без сознания на каталке, но интересное не пропустим ни за что, глаз приоткроем, рассмотрим, запомним, запишем.

Гриша добрый мне – ну бегите, только быстро, а то мне попадет. Быстро мы умеем бегать, мой папа – тренер был, говорила я? Но это если налегке, а если волочь на себе уставшую толстенькую собаку, хоть и трехмесячную, но коренастую, сбитую и расслабленную, тут я мировых рекордов по бегу на короткие дистанции не побью. Ну правильно вы догадались, если догадались. Мы вышли один на один, прямо на середине моста, как в кино. Я с собакой наперевес, и он со свитой. Мур, молодец, чуткий, драматургию почувствовал сразу, увидел, что на нас неторопливо и церемонно шествует колонна с предводителем уездного дворянства. Все такие чопорные, стерильные. А он, главный, – ну чисто аум сенрике, что с японского языка переводится как «чистая истина», ну.

Мур, собственно как и я, такого не любит. Ну не любит он пафоса и вот этого вот, как будто люди – небожители, нектар хлебают, пыльцой столуются и не писяют совсем никогда. Вот когда я услышала Амуров потенциал – каКККой у него мощный бААс! Шаляпин впал в депрессию от зависти и удавился бы! Повиснув у меня на руках, мой щен виртуозно откостерил его величие по всем статьям и со всех сторон. Мощно, уверенно, презрительно. Красавчик.

Кстати, как смешно кидаются в сторону, скокают от страха и неожиданности эти пацаны – умора. Нервы ни к черту – чуть с моста не сиганули с испугу.

Да, так я вот что – в последних строках этого поста обращаюсь к тебе, Гриша, если ты меня читаешь, а ты меня точно читаешь, я знаю, особенно после того, как я про тебя написала, что ты книжки покупаешь, да, я хочу перед тобой извиниться. Ты мне только скажи – если тебе настучали в бубен, я могу написать объяснительную твоему начальству, что это я виновата. Или лучше давай я приду к вам в отделение, объясниться по-человечески. Я с Муром приду. И даже попу его пыльную отряхну, чтоб было нарядно. Гриша, прости нас…

Авдотья, она же – Дуня

Дуню мы нашли молочным полуслепым щенком у Прута. Она теперь живет у нас. Зеркала у Дуни нет, чтобы оценить свою красоту, размеры, а поскольку воспитывает ее гигантский пес-лайка Амур, Дуня уверена, что она тоже большая, лохматая, грозная и сильно породистая. А на самом деле по двору бегает черная туфля с белым бантиком примерно тридцать пятого размера, носится и пищит.

К Дуне иногда приходит курица с соседнего двора – перетереть за жизнь. Мы ей симпатизируем за дружелюбный нрав, веселость и странное поведение. Ну вот какая еще курица потащится дружить с нашей козявкой. Курица – человек занятой, она работает несушкой. Поэтому не очень часто появляется даже в своем дворе, а уж в соседний двор – так только ради Дуни. Ну и Дуня вроде бы и не против потолковать о том о сем, ей скучно; ей, грозной гигантской собаке, пообщаться совсем не с кем. Амур же не догадывается, что Дуня тоже большая и грозная, а общаться со шныряющей под ногами мелкотой – нет уж, увольте!

Поэтому Курица стала ее единственной подругой…

Курица жалуется ей:

– Я их несу одно за другим, одно за другим, одно за другим. Не успеваю оглянуться, а уже украли. Как тебе?

– Ну, во-первых, не «тебе», а «вам»! – высокомерно тявкает Дуня, играя плечами и пританцовывая передними малюсенькими, как карандашики, лапками. Действительно, что за фамильярность. Ну конечно, она ведь большая и породистая собака, а курица – она же просто курица. Надо соблюдать субординацию.

Курица не обижается. Она усаживается и, грустно подперев клюв грудью, завистливо квохчет:

– Вам хорошо. Бегаете где хотите, играете, вот черепашку игрушечную хозяйскую с нашего двора спер… стибри… укра… взяли. Свобода у вас.

– Что?! Свобода?.. Да тут все на мне! – Дуня выпучивает и без того круглые свои глазюки и возмущенно лает (она уверена, что басом). – Этот… – Дуня легонько, чтобы Амур не заметил, кивает в его сторону, – спит да жрет. Жрет да спит. А я! Да тут все – я. А еще же мой хвост! Это ведь ужас какой-то.

– А что ваш хвост? – приподымает голову курица.

– Так удирает все время! Лови его и лови. Дисциплины ни-ка-кой! Вот опять, смотри, смотри, смари, смари! Удирает, видишь, удирает! А я тебя сейчас! Щас я! Ой, убежит! Да я тебя щас! Да я! – Дуня крутится на одном месте, пытаясь поймать свой куцый и тоненький как прутик хвостик.

Курица удивляется, вздыхает, на всякий случай понимающе кивает головой, тяжело подымается и ковыляет в свой двор.

Дуня останавливается, вытягивает шейку, удивленно лупает глазами, печально смотрит вслед, усаживается и недоуменно чешет задней лапкой ухо, мол, ну вот, даже не попрощалась, ушла.

Амур лежит на крыше будки на террасе, своей дневной резиденции, по-королевски свесив кисти лап, если можно так сказать, наблюдает за всем этим и вдруг зевает с подвывом.

Дуня подбегает, задрав голову, вся лучится от радости, повизгивает, потявкивает, семенит всеми четырьмя карандашиками, от восхищения теряет над собой контроль и равновесие, валится на один бок, вскакивает:

– Вы что-то сказали, мой прекрасный великий господин?

Амур величественно поводит носом, вздыхает и в сторону:

– Д-д-дурочка!..

Собака Амур выходит гулять. Он шикарный красавец: высокий в холке, широкий в груди, на больших мощных ногах, глаза блестят, клыки чищены у ветеринара, шерсть лоснится, весь черный, с белоснежной манишкой. Его ведут на поводке.

Следом на коротком расстоянии несется вприпрыжку, еле успевает, торопится маленькая беспородная собаченька Дуня. Дуня – козявка, размером с мою туфлю. Дуня парусит ушами, заплетается лапами, скачет, спотыкается, переворачивается, но изо всех сил старается не отставать. Она тоже гуляет! И не просто гуляет, а с хозяином – всем своим видом демонстрирует она.

Амур следует чинно, осознавая свою красоту, силу, благородство, и оставляет вокруг щедрые знаки внимания – на деревьях, столбах, заборчиках, на изгороди, на каждом углу: «Респектабельный господин среднего возраста без в.п. желает познакомиться с серьезными намерениями».

Дуня трусит, задыхаясь, вывалив розовый язычок. Она подбегает к объявлению Амура, насупив мордочку, внимательно читает шепотом по слогам и тоже пишет. Но у нее получается оставить поверх высокопарного, с вензелями и завитушками, брачного объявления Амура лишь короткое, но дерзкое эсэмэс: «Сабаки! Ухадити нимедлина! Он – мой. Писала Дуня».

На обратном пути, подходя к нашей калитке, Амур оставляет на углу коротенькое объявление: «Здесь живет Амур, эсквайр, сын Юкона и Мэри-Камы, трехкратных чемпионов Европы среди ездовых собак».

К тому же углу подбегает утомленная пробежкой Дуня, исхитряется и под объявлением Амура ставит точку: «И Дуня тожы».

В кустах сирени под нашими окнами живут воробьи. Собаки наши с ума сходят, когда воробьи начинают скандалить.

– Молчать! – командует Амур. – Всем молчать, я сказал.

– Да! Вы что, не слышите? – подтявкивает Дуня. – Сказано вам: тишина!

А воробьи все равно орут. Но среди них есть один. Я его узнаю. По голосу. Он кричит как-то совсем по-другому. Как вроде бы жил где-то в другой стране, среди других птиц, среди красивых средиземноморских птиц. Нет, он там тоже был воробей. О нем так и говорили: «Этот воробей из Бессарабии». И все птицы вокруг хохотали издевательски. Но наш воробей прилетел домой совсем другим. Он брезгливо морщит клюв, мол, как вы тут вообще живете, фу! И выделяется среди других местных воробьев акцентом. Нет, по-тамошнему он петь так и не научился, но вот средиземноморский акцент приобрел. И вот все воробьи: «Чив-чив! Чив-чив!» А этот как-то лениво и не ритмично, мол, ну чаов… чаов… чаов… Короче, как-то не старается.

Правда, вчера он сел на нижнюю ветку, зазевался, и Амур клацнул зубами практически по его крылу. Воробей разорался, расскандалился. И никакого акцента. Никакого акцента совсем. Как был деревня, так и остался.

Собака Амур гигантский. Мы брали щенка собаки. Оказался щенок коня.

Если в прихожей становится на задние лапы, может достать до верхней полки и снять оттуда шляпу.

Вчера встал.

Достал.

Снял.

Скотина…

Наш дом у реки, а на другом берегу – поле. Называется Верона. Не знаю почему, наверное, потому, что бывший хозяин угодий был итальянцем, и еще потому, что там много небольших озер и прудов. На Вероне хозяйничает стая дерзких бродячих собак.

Дуня-дурочка сначала тявкала на собак с нашей стороны, но те или не слышали, или делали вид, что не слышат – много чести обращать внимание на какую-то шныряющую туфлю. И вот Дуня, осваивая территорию, научилась переходить реку по шаткому мостику. С упорством спортсмена-олимпийца она ежедневно прибавляла новые сантиметры, мелко перебирая своими лапками-карандашиками. Наконец она добралась до противоположного берега и ступила на чужую территорию. Завидев невдалеке чужих собак, она стала звонко тявкать. Псы переглянулись и двинули на тявкающую Дуню «свиньей».

– Гыы, – ухмылялся вожак с рваным ухом, – гыыы. Гля, муха, гыы.

Мы застыли на нашем берегу – перебраться никак невозможно, мостик ветхий, вокруг даже на машине точно не успеем, стали кричать, шуметь, чтобы отвлечь от Дуни стаю. Но та вкрадчиво и грозно шла, напряженно пригнув головы, не обращая на нас внимания.

Дуня, конечно, осознала, что влипла, только – какая молодец! – виду не подала, стала месить лапками землю, как конь перед боем, и продолжала тявкать, правда уже скорей жалобно.

Рваное Ухо ускоряется, уже не идет, а бежит, скачет, несется, за ним вся стая. Дуня визжит. Я закрываю лицо руками.

И вдруг над рекой, над нашим кварталом, над Вероной, отталкиваясь от всех поверхностей жестким четким эхом, разносится раскатистое, басовитое, мощное, командное:

– Р-р-р-ргав!!!

Рваное Ухо резко тормозит и буксует по песку. Собаки сваливаются друг на друга и в кучу от неожиданности.

– Ша! – замирает вожак стаи и, обращаясь к Дуне, галантно: – Мадам, шо ж вы раньше не сказали, хто вы? Виноваты. Неувязочка вышла. Как грицца, готовы искупить. Мы же не знали, что вы – дама Черного. Так бы и сказали, мадам.

– Мадемуазель! – хамовато тявкает в ответ Дуня, разворачивается и медленно перебирается по ветхому, шаткому мостику на нашу сторону, стараясь сохранить величественную осанку.

Стая зароптала: «Акела промахнулся! Акела промахнулся!» Но вожак рявкнул:

– Цыть! Это мелкая от Черного. Ее не трогать.

Амур еще сонно стоит, смотрит на ту сторону реки тяжело исподлобья, потом зевает и укладывается на траву дремать. Собаки на той стороне, оглядываясь, тихонько ретируются.

Угощаю Амура орехами. Он открывает пасть, берет орешек зубами, аккуратно вывернув губы. И тут же начинают работать две экскаваторные лопаты. Шлепают, гудят, шмыгают, хлопают. Через секунду удивленный взгляд:

– Каак? Все?

И печальное недовольное ворчанье:

– И что это было? Орешек? Вот то, маленькое, – орешек? Какой орешек? А был ли орешек? Кто его видел? Кто его пробовал?

Протягиваю следующий. Вздыхает, укор во взгляде:

– А вот если насыпать этих вкусных штук в миску любимой собачке – это никак, да? Чтоб побольше? А? Ладно, давай сюда эту крошку. Жадина.

Дуня – девушка хозяйственная: все в дом, все в дом! Она у нас маленькая, выныривает в щель под калиткой и так же обратно, но уже с товаром. Тащит отовсюду все, что может утащить, иногда тяжесть в несколько раз больше Дуниного живого веса. Притаскивает и раскладывает на террасе в художественном беспорядке. Выходишь утром: э! Так совсем же другой двор! Красота – инсталляции повсюду. Посреди двора сидит Дуня – сияет, склоняет голову то вправо, то влево, довольная:

– Ну как? Удивила?

Мы не то чтобы хвалим, мы стараемся как можно быстрей разнести краденое по соседям: сандалии, шлепанцы, садовые галоши, игрушки, метлы, совки и веники.

Недавно Дуня приволокла шикарную белую байку с британским флагом. Ну как белую, бывшую белую, потому что как раз ее Дуня подстилает под себя, чтобы ей было чистенько и по-английски. Никак не могли найти хозяина, пока не поняли, что байка Линкина. А недели две тому назад мы проснулись от грохота, лязга и скрежета: Дуня пыталась протащить под калиткой детский трехколесный велосипедик.

И тут вдруг – тихо. Сидит, смотрит в одну точку, лицо ее приняло мечтательное выражение. Стала милая, застенчивая, воровать бросила. И все-то ей хорошо: со слезами на глазах растроганно наблюдает сизый туман над нашей рекой, а то и невесомым ласковым снегопадом любуется, опять же холодная одинокая луна – ей подруга и собеседница, Дуня по ночам рассказывает ей что-то, тихонько поскуливая. Мы сразу поняли эту неизъяснимую отраду, это сердечное томление, теснившее младую грудь, и ожидание… кого-нибудь! Нам еще этого не хватало. Мы ее предупредили: Дуня! Не забывай, ты – девушка из порядочной семьи, Дуня. И даже впихнули насильно ей в пасть таблетку от мечтательности.

Но Дуню это не остановило. «Докучны стали ей и звуки ласковых речей, и взор заботливой прислуги. В уныние погружена…» Простите, Александр Сергеич, но лучше кто же скажет, кто же скажет лучше-то?! Словом, загуляла наша девица. И потерялась. Мы кинулись искать. Далеко ведь уйти не могла, лапки короткие, города не знает. Потом, она все-таки боялась далеко отходить от дома. Даня, сын мой, даже сказал, что Дуня точно никуда от нас не сбежит, она же понимает, какую карьеру сделала! Опросили всех соседей, оббегали весь квартал. Украсть не могли – кому она нужна кроме нас. А там кто знает. Соседские бульдоги через забор комплименты ей делали, серенады пели. Может, увели? Гусар какой-нибудь залетный. Неужели увели?! А эта наша дура! «Блаженство темное зовет». И эту, как ее… «негу жизни узнает». Узнает, а нам потом щеняток пристраивать. Короче, пропала. Вечером ее привел кот с маминого двора. Кот по имени Зять, которого мама кормит и лечит. Не знаю, как они, Дуня с котом, договорились. Но пришли они вместе. Тащились цугом. Он решительно перся впереди с недовольной мордой, она виновато трусила – за ним. Он вошел во двор, постоял, осмотрелся по-хозяйски, поглядел на нас вопросительно и зло, пока мы не предложили ему на чай. Взял печенкой, ушел, сплюнув и покачивая головой.

Дуня виновато отворачивалась, боялась смотреть в глаза.

Через две недели мы поняли, что Дуня беременна. Расцвела, едой перебирает, на нас покрикивает, что творожку бы ей и рыбки без косточек. И мы несем. Что уж тут. Чай, не звери. Люди.

Дуня родила троих щеняток. Муж мой Кузьмич зовет их по-одесски Семачки. Дуня маленькая, а щенки совсем крохотные, черные, гладенькие, точно как семечки. Ну конечно, чуть больше, как новорожденные котята.

– Так! – деловито роется в Сети муж Кузьмич, забивает в поисковик: – Чем кормить кормящую… – Поисковик сразу выдает результат: – Кормящую… – читает Кузьмич, – суку. Кого?! Су-ку? – И потрясенно оборачиваясь ко мне, говорит: – Дунечка же не суууука?

– А кто? – ехидно интересуюсь я.

– Нннууу… Она… Она… – сникает. – А что, другого названия для нашей Дуни нету? То есть если я ее повезу к ветеринару, то он в карточке напишет «сука»?!

– Так мы же возили ее к ветеринару, еще безымянную! – вспоминаю я. – Что написано в Дунином паспорте, где отмечены прививки?

Мы наперегонки бежим к шкафу, где лежат паспорта наших собак. Муж достает паспорт, я заглядываю из-под его локтя.

Оба мы видим, что паспорт подписан так: фамилия хозяина, на месте имени – пустое место, а в месте «пол» написано «кобель». В этот момент в дверях кухни появляется Дуня. Мы смотрим на нее растерянно, а она – твердо и внимательно, мол, кобель или сука, а покушать надо, мне детей кормить.

Дунины Семачки подросли, потолстели. Два мальчика и чудная нежная девочка. Мальчик, что покрепче, курлыкает. Как ни подойдешь, курлыкает. Спрашиваю ветеринара, а что это с ним. Доктор Малиношевский спокойно:

– Это он рычит.

– Это вот «кульльлькльль» называется «рычит»?

– Ну, – пожимает плечами доктор Малиношевский, – какая собака, такое и рычание.

Сначала Дуня света белого не видела – возилась со щенятами: кормила, ела, кормила, ела. Выкормила на свою голову. Такие толстые, что лапы не помещаются под кузовом, а торчат в стороны. Поэтому щенятки пока еще ходят плохо. Но Дуня уже начала выходить в свет. Станет напротив соседского двора и стоит, вроде а я просто погулять вышла. Мы-то понимаем почему. Щенята-мальчишки – копия соседского Барсика. Барсик – жуткий хулиган, повеса, крикливый, кусачий, скандальный, помесь болонки с неболонкой. А Дуня, дура кокетливая, стоит, ножкой игриво водит вперед-назад, косит глазом в соседний двор, а Барсик даже не смотрит в ее сторону, сосредоточенно играет с растерзанным теннисным мячиком. И ничего его более не интересует, и нет ничего ему дороже.

– А я тебе говорила?! – сурово выговариваю Дуне.

Дуня, опустив голову, бежит в расстроенных чувствах падать в кружевные подушки, рыдать от несовершенства мира и от быстротечности любви.

У Дуниного сыночка, песика Клеки, две новости. Первая – у него на голове вдруг появились гигантские уши, они не висят, не мешают смотреть, как раньше, не укладываются по бокам на проборчик, они дерзко торчат вверх. Клека думает, что у него бравый вид, выпячивает грудь и кльклькает еще активней. Когда ветер – сложно: уши парусят, малыша сносит. Раньше Клека был похож на плотную сосиску с короткими лапками. Теперь он похож на плотную сосиску с короткими лапками и с большими ушами. Клькльклькает он по-прежнему, почему и получил такое имя. Из-за коротких лап Клека не ходок. Так, побродить по двору, поиграть, но бегать – ну уж нет, увольте. Мы называем его Клека-марафонец.

А вторая новость – вчера Клека ходил в гости. К доктору М. Знакомиться и готовиться к прививке. Произвел хорошее впечатление. Был деликатен, задирал голову, любовался картинами, стеснялся – коготки цокали по полу. Не очень возражал, когда доктор знакомился с ним еще ближе и совсем близко, заглядывая Клеке в пасть и приминая его шелковое теплое пузичко. На прощание Клека угостился куском печенья и побежал хвастаться перед другими собаками, что он ехал в машине в гости и ему даже немного дали порулить. (Клека не доложил, что от страха он напустил лужицу, ну и мы молчим.)

Теперь собачка Семачка ходит сама не своя. Чем я хуже, думает она, Клеку позвали, а меня нет. Наверное, причины в гендерной политике доктора М.

Отдам осла в хорошие руки

из цикла «Рассказы про Грыгоровыча»

Страус Витя Гаврылюк

Страус – птица необычная. Шея как шланг. Сильные длинные ноги. Если сердится, вставит так, что мало не покажется. А сердится часто. И без повода. Зато глаза и ресницы – это совершенство. Они занимают практически всю страусиную голову, поэтому для мозгов там просто не хватает места. Рот его – от уха до уха, и когда он ходит и все разглядывает важно, то вид у него как у не очень умной, но хорошенькой барышни, которая скептически растянула губы, мол, живу как на скотном дворе, а сама принцесса. Словом, страусы красивые. Но на любителя. Ну вот, например, если кто любит, чтобы все у женщин тонкое, хрупкое, но основание большое, пышное и в перьях, то, значит, для них страус – это вообще. То есть чтоб без мозгов, но глаза, ресницы, длинные ноги, большая попа – тоже в эту же компанию. Так что красота страуса – дело вкуса.

Вообще-то его, страуса, научное название в переводе с греческого звучит как «воробей-верблюд». Ну? И каким интеллектом должно отличаться создание с такой внешностью, отсутствием мозгов, гигантским задом, склочным, непредсказуемым характером и таким названием? Правильно. IQ – ноль. Абсолютный космический ноль. Зато обаяния – хоть отбавляй.

Ну вот. Есть у нас одно село. Вишенка. Как-то так случилось, что многие уехали за границу подработать, в основном женщины, да и мужиков много уехало. Местную ферму забросили и закрыли. Поля голландцы арендовали под рапс, своих рабочих и технику привозят. Работы в селе не осталось. И собрались как-то случайно все мужчины. На родительском собрании в школе. А потом, чтоб не расставаться, пошли в бар вместе, там посидели, обсудили учительницу новую, пришли к мнению, что удерет, точно удерет. А что? Окончила географический, а преподает и французский, и биологию, и физкультуру… Кто же это выдержит? Хотя, конечно, хорошенькая. Ну посидели, затосковали, кто сердится, кто горюет – по женам итальянским, значит. И тут встал один, самый смелый, предприимчивый, поскольку самый пьяный, мужичок Гаврылюк Павло Грыгоровыч и говорит:

– А чего даром сидеть, квасить? А ну давайте откроем свой бизнес?! Давайте откроем свое… что-нибудь?! О! Давайте откроем стрс… стрсиновую… стрси-инувую ферму. Жены наши из-за границы приедут, а у нас тут типа ферма-миллионер. А наши жены: ух ты, ну ни фига себе! Да, да?! А мы им: а что, между прочим, можно и тут, в родном оч… очтес… очетестве, хорошо зарабатывать. А не ехать на чужбину до итальянских этих… феличитов. Шо «не»?! Ну шо «не»?! Я так давно мечтаю! А жена мне: зачем, мол, тебе эти страусы, зачем. Вон, куриц разводи. А з них же, з стра… страс-у-сов, и яйца, и перья, и пух, еще что-то, ну и много килограммов диетического выско-ко-усво-и-емого… мьяса!

Короче, когда все утром проспались, кто угрюмый совсем, кто повеселей, стали вспоминать, на что деньги вчера так активно собирали, и довольно много денег. Домой бегали, заначки выгребали. Кто-то вспомнил, кто-то и нет, но было поздно. Грыгоровыч, поправившись с утра, уже уехал в Умань – покупать страусят.

Ну что вам сказать? Хорошие люди там, в Умани, оказались, грамотные. Говорят, не спешите, возьмите самца и парочку-тройку самочек. Не спешите – это очень сложно, страусов разводить.

К вечеру привез Грыгоровыч страусят. Вся Вишенка, все село собралось смотреть. Все двадцать семь человек и учительница географии. А Грыгоровыч важничает, мол, я инструктаж прошел, теперь я буду у вас главный держатель пакетов.

– Это как же? – с подозрением спрашивают инвесторы.

– Страус, – размахивал Грыгоровыч указательным пальцем, – это единственная птица среди всех птиц, у кого есть мочевой пузырь!

– И чего? – испугались мужики. – И чего тогда делать?

– Страус, – продолжал Грыгоровыч, – это птица. Хотя и не летает. Потому что у ней киля нету.

– Чево-о-о-о? – опять спрашивают односельчане. – Чево нету?

– Киля! Ну киля! Как у самолетов. Вот вы мне скажите, самолет может летать без киля?

– Чево-о-о-о? – опять мужики спрашивают.

– Ничево! Ничево не может самолет без киля. Так и страус. Зато он бегает как марафонец. Как газанет – 70 километров в час, так на машине не догонишь.

– А че ж… – скромно отводит взор Вася Белоброд. – А я бы смог. На мотоцикле.

– А че тебе мочь?! Ты кто тут вообще? Ты ж деньги не вносил, Вася. Так что наблюдай со стороны, – рассердились все, кто деньги внес. Хотя непонятно, на кого рассердились. То ли на невинного Васю, то ли на Грыгоровыча, то ли на самих страусов.

Поселили их у Грыгоровыча во дворе. Поскольку он был главным, он ведь уже по страусам стал специалист: знал, чем кормить, как поить, где держать. Не говоря уже про мочевой пузырь. И как только начались дожди, все страусята приуныли, и две из трех самочек еще в подростковом возрасте приказали долго жить. А парочка осталась. И все село – все двадцать семь человек – каждое утро ходили на работу, то есть давали советы, как надо их общих страусов выращивать. Короче, всем колхозом поднимали Витю и Зину. Так их назвали. Витя и Зина.

Ну и как в кино:

Прошло. Три. Года.

Верней, два.

И тут весной страус Витя стал танцевать «Цыганочку». И все отводили стыдливо и мечтательно глаза, потому что это он так за Зиной ухаживал. Ну чисто «Цыганочка» с выходом: значит, усаживается на свои ноги длинные, как цыган на колени, голову закидывает и ну плечами трясти. То есть крыльями… Только по груди себя не лупит. А потом как вскинется, как побежит за Зиной. А Зина – дура – хохочет, юбками мотает, верней, перьями своими и удирает, хохочет и удирает. А Витя бежит и рычит. Бежит и рычит. Ну честное слово, рычит как тигр. Или там как собака. Носятся эти двое, чисто динозавры-рапторы, как в кино, ногами топают, рычат. Двор у Грыгоровыча небольшой, так они то в один конец двора, то в другой. А все, значит, вкладчики, инвесторы Вишнёвские, держатели страусиных акций, стоят у забора и головами туда-сюда, туда-сюда, как на баскетболе.

Ну признались они – Витя и Зина – друг другу в вечной любви. И снесла Зина сколько-то там яиц. Сколько-сколько?. . А кто их считал? А как их посчитаешь?! Витя такой оказался примерный семьянин. Он, значит, ногой своей с когтем выкопал ямку. Туда все яйца аккуратно закатил и на них сел. И смотрит с укоризной, мол, а вы-то, мужики, за своими детьми как смотрите?! Вон, по учебе некоторые съехали вообще, музыку пропускают. Тут тот самый мотоциклист Вася, который денег не вносил, пробрался в дом к Грыгоровычу, когда того в хате не было, думал посмотреть и посчитать, а то и спереть одно яйцо или три, когда Витя встанет поесть. И главное, может, страус и знал, что Вася денег не вносил, может, догадывался, а может, просто – что скорей всего – Витя отец хороший. Они оба, и Витя и Зина, как раз аккуратно кушали, когда Вася залез в гнездо, подбирали клювиком травинки – как все равно принцессы двумя пальчиками, отставив мизинчики, вот так, и страусы только клювом, – и откусывали воду из корыта, ну правда – откусывали от воды, а потом закидывали голову. Очень интересное мероприятие. И вот тут Вася-мотоциклист залез. Ну, конечно, потревоженный Витя увидел, что происходит бесчинство и грабеж. И вторжение в его частную собственность. Он сфокусировал взгляд своих прекрасных глаз на Васе, поразмыслил секунды две и побежал. И стал Васю гонять. И опять собралось все село, и опять смотрели захватывающую беготню. Головами: туда-сюда, туда-сюда одновременно. Как Вася только не петлял, как не уворачивался, как не подскакивал – Витя его без всяких усилий догнал да саданул в пятую точку, а еще и клювом в кумпол тюкнул.

И тогда собрали собрание и стали пенять Грыгоровычу, что вот так сопрут все яйца и у Грыгоровыча будут страусы, а у других не будет. И тогда или пусть он деньги возвращает, или пусть отдаст всем по яйцу. Мол, мы их курам подложим или гусыням или сами сядем, но высидим каждый себе страусенка.

Пока судились-рядились, Витя вдруг приуныл. Стал печален, сонлив, невесел и равнодушен. Самое плохое – перестал бегать, есть и пить. Стоит покачивается, голову на забор повесил, буквально на забор, глаза полузакрыты, ой-е-е-о-о-ой.

– Вить, – нежно заглядывал Грыгоровыч в лицо страусу.

– Вить, а че ты, а Вить? – взволнованно топталась рядом Зина.

И все акционеры Вити и Зины опять гуртом во дворе у Грыгоровыча, ахают, кто-то даже и всплакнул. А в горах, как обычно, дожди – реки разлились, Вишенка оказалась как на острове: вокруг вода, ни света, ни телефонной связи.

– Надо врача, – требуют вкладчики.

– Надо врача, – волнуется Зина.

– А где взять? – в ответ Грыгоровыч.

– На лодке! – решительные инвесторы не отстают.

– А кто согласится? В наше село… На лодке… Страуса лечить…

– Есть у меня знакомая, – буркнул преступный Вася, он, конечно, тут как тут со своим мотоциклетом, – она фельдшером работает, живет тут неподалеку. Одна. Плыть не надо…

– Ветеринар, что ли?

– Да нет, нормальная. И потом, птичий грипп лечила, так что в самый раз!..

– Вези! Только побыстрей!!!

Вася мигом на мотоцикле сгонял, привез – серьезная, кругленькая, губы поджаты.

Подошла к забору, где Витина голова висит, посмотрела внимательно в полуоткрытые глаза:

– Э! Так у него же депрессия! Стресс, видно, какой-то случился

– Как это? – испугались все. – Это что такое за болезнь – депрессия?

– А это, – со знанием дела сказала фельдшерица, – это когда невесело совсем. И все неинтересно.

– Абсолютно все? – переспросили вишенковские.

– Абсолютно.

И все как по команде с сожалением посмотрели на Зину. Мол, что ж ты, а? Супруга, называется! А Зина досадливо схлопнула клюв, мол, ну вот – и тут я виновата!

Опять собрались в бар на совещание.

– Ну что… Витя больной… То есть невеселый, – констатировал Грыгоровыч и, быстро вытряхнув в себя стопку водки, добавил, как точку поставил: – Будем веселить.

– Как?!

– Кто как может! Я, например, могу на баяне. «Гуцулку Ксэню».

– А если кто веселить не умеет? – по-школьному склочно проныл кто-то.

– А если кто не может, того пакет аннулируется. Будем считать, что твой лично Витя пал. То есть сдох. А нашего мы будем радовать, лечить и утешать.

И началось.

Самодеятельные артисты сменяли друг друга у забора Гаврылюка. Во двор не заходили, потому что Зина была резко против и ревновала. А ревнуя, вскакивала с гнезда, догоняла, сильно кусалась, и клацала клювом как крокодил, и еще лягалась больно.

Так вот, все там из кожи вон лезли: кто на сопилке играл, кто песни пел, сам Грыгоровыч на баяне чуть ли не весь день. Тут же Вася-мотоциклист (вроде как ему уже тоже можно, он же докторшу привозил) анекдоты рассказывал лежащей на заборе безрадостной голове страуса Вити Гаврылюка. Школьников привели – хор. Но Витя даже глаза прикрыл и лег. Детей сразу прогнали.

Тогда один Валентинович, завклубом, надел костюм курицы. В Вишенке когда областной драматический выступал, то актеров хорошо принимали и сильно напоили тогда, хотя спектакль был для детей, но собралось все село, все двадцать семь человек с детьми, с престарелыми бабками. Все сельские пришли… И учителя тоже. И актеры все костюмы забыли. В том числе и курицы. Большой, мягкий, желтый. С красным гребешком и красными ногами. Вот. Этот костюм и надел Валентинович. И так пошел. В курице и с портфелем. «Ой, шось сунэ!» – кто-то сказал, приложив ладонь козырьком ко лбу. А уж когда подробно его рассмотрели, Валентиновича, целеустремленного, серьезного, с рожей, торчащей из курицыной головы, и брови кустами, и в красных когтях, и с портфелем, так просто пополам стали складываться от смеха. И тут – что удивительно – и Витя вдруг голову поднял с забора, глаза раскрыл удивленно – этто еще кто такой?! – голова маленькая, небритая, весь худой, а основание большое, страус, что ли? Ага-а-а, соперник! – и с подозрением на Зину:

– Зина! Кто это, я тебя спрашиваю?! А?! – и как зашипит, как загудит. Ну и все, так и выздоровел постепенно. Вася-мотоциклист лекарства привозил регулярно и фельдшерицу, чтоб уколы делать. А Валентиновичу пришлось еще пару дней в курицу наряжаться, уж очень он в своем наряде Витю взбадривал.

Скоро вылупились страусята. Когда окрепли, всем раздали по одному. Даже Васе-мотоциклисту дали одного. А Валентиновичу – двух. За креатив.

И что я вам скажу? Так полюбились страусы в селе, что никто и думать не смел, чтобы их есть. И опять, когда собрались мужики в местном баре, придумал Грыгоровыч новую штуку – страусиные бега. А что? Заброшенное футбольное поле, где коров пасли, переоборудовали, огородили. Стали своих страусят тренировать. И пошло дело.

А имена какие им придумали – любо-дорого! Прямо как у коней-рысаков: Горный Ветер, Трембитарь, Смэрэка, Серебристое Облако, Зирочка.

Только Витя и Зина остались под своими простенькими, но родными именами. И слава пошла. Сначала по району, потом и дальше. Гости стали приезжать, ставки делать. Туристы. Сначала палатки для них ставили… Потом и отельчик небольшой построили… Мужики жен стали звать домой – ресторан открывать пора, а готовить, подавать, обслуживать некому.

Но признаки осени налицо. К нам домой как перелетные птицы потянулись одинокие голодные коты и собачки разных пород, расцветок и размеров…

Каждое утро приходит черный кот. Черный-пречерный, с фиолетовым отливом. Нос черный. Глаза глубокие – черные. Все – черное. И на всем этом ночном фоне – белые густые длинные вибриссы. Деликатный. Приходит, смотрит в сторону, сядет, молчит. На ласковые призывы презрительно щурится. С опаской поест, исчезает. Как будто растворяется. Условное его имя Примус. Ну, во-первых, он этой осенью первый. А во-вторых, так он себя ведет: не орет, не требует, типа сидит, починяет. Уважаю. А сегодня пришел рыжий. Толстый. Шкура велюровая. Рыжий-прерыжий! Тело очень рыжее, а голова – ну прямо совсем огненная, еще рыжее, чем тельце. Прямо чемпион по рыжести, такой кот. Зато общительный.

Я ему слово, он мне – три. Я ему: красавец ты, а он: а ты, ну загляденье прямо – особенно с куском курицы в руке… И на колени лезет, бедолага, и под руку вползает ласкаться, и пузо подставляет, чтоб чесали… Предатель. Тотальный предатель. Он ведь явно домашний. И там его тоже тщательно гладят, тискают ему пузо, обзывают ласковыми словами. А он там пожмурится и прямым ходом в другой дом, к другой миске.

«Мужчина… Надо бы его с Грыгоровычем познакомить».

Курица Кишинев

Ответ есть на каждый вопрос. Тут важно, кому их задавать, эти вопросы. Да. У меня в жизни такой человек есть. Например, я его спрашиваю:

– Грыгоровыч, – человека зовут Грыгоровыч, – почему ты лысеешь, Грыгоровыч?

Он, почесывая поредевший затылок, отвечает:

– Это правильный вопрос. Сейчас получишь правильный ответ. Я лысею потому, что волосы выпадают, а обратно не вырастают.

Правильный ответ на правильный вопрос.

Грыгоровыч, например, если знает ответ, отвечает неторопливо и обстоятельно. Если не знает, отвечает:

– Грыгоровыч не готов к ответу. Спросишь завтра.

Бывает, что он не готов к ответу годами, и ты свой вопрос или забываешь, или забиваешь в Гугл, получая пространные, но туманные ответы. Так что все-таки лучше спрашивать Грыгоровыча.

– Грыгоровыч, ты зачем купаешь курицу?

(Да, здесь не ошибка. Именно «купаешь», а не «покупаешь».)

– Правильный вопрос, – поднимает палец Грыгоровыч. – Сейчас дам тебе правильный ответ.

«А почему вдруг про курицу?» – спросите вы. Это правильный вопрос. Сейчас дам вам правильный ответ.

С курицей было так.

Мы весной как-то Грыгоровыча пригласили к себе, но Грыгоровыч сказал, что он не может никуда ехать, потому что должен купать курицу. Не покупать, а купать. Мы тут же нашли повод приехать к Грыгоровычу домой, чтобы посмотреть, как он это делает. И главное, узнать – зачем, с какой целью. И как к этому относится сама курица. То есть чтобы задавать правильные вопросы, на которые Грыгоровыч может дать правильные ответы.

Эту курицу Грыгоровыч назвал курица Кишинев. Грыгорович, чтобы не путать и не особо напрягать память, вообще называет всех своих домашних животных то ли по названию городов, откуда, например, привез цыплят, поросят или еще кого, то ли фамилиями и именами своих подчиненных-сослуживцев. У него, например, есть курица Дзюмбалюк, курица Таранда, курица Бровары, петух Зина Иванивна, в честь Зины Иванивны, завскладом, корова Москва-Товарная и свинья Теребовля Тернопольской области. А котика своего Грыгоровыч в виде исключения назвал Киркоров Филипп. Ну очень похож потому что – черный, патлатый, драчливый, орет. И нервная система нестабильная.

Грыгоровыч, кто не знает, старшина на заставе. А застава на границе. И хозяйство Грыгоровыч держит, чтоб подкармливать яйцами, молоком и мясом этих задохликов, как он называет новобранцев – обритых, растерянных, перепуганных и всегда голодных.

Словом, мы приехали на заставу смотреть на водные процедуры курицы Кишинев.

Во-первых, зачем.

Все куры как куры – и Дзымбалюк, и Бровары, и другие курочки: снесут яйцо, доложат по форме и гулять, а Кишинев, как объяснил Грыгоровыч, повадилась прятать снесенные яйца и с ними играть в дочки-матери. То есть уселась на них, приговаривая:

– Цып-цып, мои цыплятки, цып-цып, мои касатки, мои желтые комочки, мои будущие квочки.

И ведь хитрая – тихонько снесет яйцо, сядет и сидит, гордая и нафуфыренная. Ну то есть вся такая с торчащими во все стороны перьями.

Вот ему и подсказали: чтобы она яйца не прятала, чтоб на них не сидела, надо ее, эту курицу, в воду макать.

Во-вторых, как.

Это легко. Жена Грыгоровыча Лиля жалуется всем, что Грыгоровыч совсем «с глузду зъихав и на руках носыть усю свою худобу», то есть домашних животных. Оказалось, и правда – буквально на руках их носит. Так вот, Грыгоровыч аккуратно брал курицу Кишинев, нес ее через большой двор поближе к колодцу и опускал в бочку со свежей, только набранной водой. И так держал. На руках, чтобы курица Кишинев не утонула. Кишинев бултыхалась на поверхности, перебирала в бочке своими желтыми когтистыми лапами, энергично шлепала по воде, а вокруг оживленно собирались другие куры и петух Зина Иванивна, злорадно наблюдали за водными испытаниями курицы Кишинев, переглядывались и ехидно, издевательски кудахтали.

– Так всегда в жизни, – на мой правильный вопрос дал правильный ответ Грыгоровыч. – Как только личность выделяется чем-то необычным, как только становится особенной, так сразу собирается толпа и злорадно наблюдает, чем закончится дело. И при этом завидуют, точно ведь завидуют, это я вам говорю, Грыгоровыч.

Да, собственно, не только куры, но и вся застава исподтишка наблюдала, как вокруг колодца в одно и то же время чинно собирается весь птичий двор и все рассаживаются смотреть синхронное плавание Грыгоровыча и курочки Кишинев.

И курица Кишинев, как объясняет Грыгоровыч, неожиданно вдруг подсела на водные процедуры. И ведь хорошо же на самом деле – жара, петухи ходят потные, с клювов капает, куры роют себе ямы в пыли и в них укладываются, чтобы пересидеть полуденный зной. А курица Кишинев охлаждается в нагретой солнцем чистой воде и шурует по двору потом деловитая, энергичная, бодрая. И до того дошло, что только утром Грыгоровыч на крыльцо – а курица Кишинев ему под ноги, смотрит вопросительно, мол, ну че, старшина, пошли? Скупнемся?

Через месяц звонит Грыгоровыч. Говорит, приезжайте, что-то расскажу. Мы сорвались, конечно. Грыгоровыч, он мастер не только на вопросы отвечать, но и рассказывать.

Оказывается, героическая курочка Кишинев благодаря ежедневным купаниям перевернула всю свою жизнь, повысила иммунитет, яйценоскость и достигла своей цели. Но не дома, а в удаленном от двора районе – устроилась рядом с водокачкой, куда никто почти не ходил, и занялась своими прямыми обязанностями, которыми ее природа щедро одарила: нести яйца и тут же их высиживать.

Конечно, Грыгоровыч удивлялся какое-то время, что его никто на пороге не встречает, никто купаться не просится, но занят был сильно – комиссия, проверка. А как освободился, стал искать. И тут ему позвонили: Грыгоровыч, не ваша ли курочка у водокачки сидит, уж слишком вид у нее независимый, гордый и умный.

Грыгоровыч побежал – по жаре, далеко, устал, взмок. Удивлялся, как его курочка Кишинев туда добрела, какой характер у нее оказался, ну. Пришел, а она сидит – похудевшая, возмужавшая, узнала своего товарища по плаванию в бочке, что-то пробормотала застенчиво, глаза стыдливо опустила, кококнула торопливо, мол, вот, старшина, сижу тут… как видишь… высиживаю…

А на спине ее уже два желтых цыпленочка чирикают «мама-мама».

– А така хдэ-э-энька, – причитал Грыгоровыч, – а така змучена… Нихто ж не кормыв, бидненьку…

Стал бегать туда за семь верст, подкармливать.

А на следующий день уже семь цыпляточек. А еще через день – десять!

Вывела она – Грыгоровыч, рассказывая, радостно и с гордостью руками тут схлопывал – семнадцать штук! Правда, выжили двенадцать. Так Грыгоровыч специально в город ездил, на инкубаторную станцию, взял еще цыплят, подложил ей, чтобы было сколько было – семнадцать. Перевез всех во двор, ходит курица Кишинев важная, мать-героиня. И привычку купаться не бросила, взлетает на бочку с водой, ждет, когда ее окунать будут.

И жене, и команде своей прямо при нас, чтобы свидетели были, перед строем на вечерней поверке объявил Грыгоровыч, что кто эту курочку Кишинев тронет, кто ее тронет!.. Так… Грыгоровыч тут сжимал кулак и гневно им потрясал – он не знает, что сделает.

– Теперь, – сказал Грыгоровыч, – она будет жить на заставе всегда и на самом привилегированном положении. Вопросы есть? – спросил Грыгоровыч.

Вопросов не было.

Тимур и К°

– На Волыни, Маруся, все по-другому. Откуда знаю, откуда знаю… Знаю! Потому что Грыгорович все знает. Только не всем рассказует. А тебе расскажу. Слухай. От взять, например, кабанчиков, так? Их на Волыни выращивают не так, как у нас. А у нас – так, – рассказывает любимый нами всеми друг наш душевный Грыгоровыч, старшина погранзаставы. Вот у них поросят держат на свободе – ходи, гуляй, только утром и вечером приходи на вечернюю поверку покушать, а на ночь – в сарайчик поспать.

И вот приехал один из Волыни. Поселился тут, нормально все у него в хате. Люстра, жена, домашний кинотеатр, сын в милицейском училище учится, дочка на учителя по скрипке тоже, пятикомнатный дом. Ну от. Купил поросятков с десяток. И шо? Подросли они чуть, и отпустил их: идите на все четыре стороны, гуляйте. А я ему: «Рома, вы шо?!» Его Рома звать, знаешь его? Он там, он, дывысь, он там живет, бачишь? Та куды ты дывышься? Та он там! О… Я ему говорю: «Вы куда, Рома, их пускаете? Нейтральная полоса, там же лисы, волки, там медведи, Рома, вы что?» Я з йим на «вы», – замечает как бы между прочим Грыгоровыч, – бо мы ще не такие уже, чтоб друзья. Это з тобой мы уже на «ты». Но пьешь ты плохо все равно.

А че я отвлекаюся? Я отступление делаю. Чуешь разницу? О. Так я спрашиваю Рому: «А как же вы их потом собираете назад? Ну тех, кого волки не погрызли?» – «А о!» – демонстрирует Рома: выносит ведро и давай поварешкой по ведру талакать. Слухай, как побиглы те поросятки! Ну чисто як курчата на «цып-цып-цып»! От. Ну шо, выросли они, крепкие стали, такие упругие на зависть. Природой кормленные. Это тебе не ГМО куриное. В лесу у нас, на нейтралке, оно же как – желуди тебе, корешки всякие тебе, дальше что – листья опять же, а травки?! О! И те поросятки кушают и кушают. И в лесу кушают, и дома. А один кабанчик был у него, у Ромы, любимец. Даже имя ему дали. А у нас закон: если имя дали, все – нехай теперь живет до старости. А имя ему дали Тимур. Не знаю, с какого бодуна Тимуром назвали, ну назвали. И тот Тимур как скаженный стал бегать в лес. Не могли понять сначала, куда бегает, где он там ходит. Даже на зов ведра не приходил.

А оказалося что? Смотри. Там, на полосе ж, кабаны дикие, непуганные совсем. И одна кабаниха присмотрела себе этого Тимура. А шо ж, вона страшная, бородатая, вся в репьях. А он – гладкий, блондин, глазки синеньки, чисто ариец. И они побрались. Ну короче, не было, не было того Тимура, а тут приходит, а з ним малышня – двенадцать штук! И такие все цикавеньки – и не беленькие в полосочку, как дикие поросятки, а рыжие, чисто как ирландцы. И стали они на стук ведра тоже прибегать, питаться. Кабаниха – та гордая, та не приходила, а папаша с детьми – да. Как заслышат калатанье, бегут со всех ног, сыплют с разных сторон – любо-дорого смотреть. И что этот Роман придумал? Ну эти с Волыни – намудрят, лишь бы не работать. Он по полю кукурузу раскидает – Тимур со своей командой туда, и пока ту кукурузу рылами повылавливают, поле и перекопают. Опять придут, Рома опять кукурузу в поле покидает – они снова давай рыться, кукурузу собирать, зерна искать, еще лучше вскопают. И даже соседи одалживали у него этих свиней. За еду – кукурузу. И так эта дружная бригада «Тимур и К°» поля у половины села вскопала.

А потом мамаша их всех, тех поросяток, в лес увела. Да. Свобода – это знаешь… Это свобода. И никакое ведро с колотушкой не поможет, Маруся… Ну ты знаешь.

А хочешь еще тебе, Маруся, про кабанов расскажу, хочешь? О.

К нам на заставу пополнение пришло. А один – ну такой хлопчик хороший, такой смекалистый, такой смышленый, так на меня похожий в юности, як вид однои мамы. О. Ну мы пошли первый раз дозором.

Я ему кажу: «Сынку, а давай я тоби покажу, дэ кабаны в лесу сплять».

Он мне: «А давайте, товарищ старшина заставы».

И от мы пришли. Вот тут дуб – дывысь. От так дуб… Та ж дывысь, ты ж нэ дывышься, Маруся! Отак дуб. Тут мы. Я ему: «Тихо, иди сюда». А там, за тем дубом, – от такая спына. В щетине вся. А той хлопчик же не умеет тихо ходить, берцы на ногах тяжелые, еще не привык, он ногой ступил и веткой – крынц! А там кабан. Самка. Худая як лезвие. И десять штук маленьких. Она как посмотрела мне в очи, я чуть не сомлел, от йийбо! Я на ее смотрю, аж не моргаю, замер и тихо-тихо хлопчику говорю: «Не рухайся. Справа видишь дерево? То твое. Слева – мое. По команде “давай!” быстро влезай. Не влезешь – мама твоя плакать приедет. Понял?»

Ты, Маруся, знаешь шо? Ты когда смотришь на дикого кабана, ты на его вуха смотри. Если как лопухи висять, то добрая тварынка, можешь себе тихонько поворачиваться и уходить, а если прижаты назад – жди беды. Так у той свыни были вуха, как у собаки. Видела у злой собаки вуха? О!

Продержала она нас на деревьях полдня. Лежит под нами, малые бавляться, а мы за ветки схватилися и висим. З заставы поисковую группу послали – мобильных телефонов же не было тогда, рацию хлопчик уронил, свыни ее сломали и в землю зарыли. О.

Шо, йдешь уже? Что «спасибо», что «спасибо»? Ты, главное, без Грыгорыча в лес не ходи никуда. Спасибает она. Кабан – это знаешь… Знаешь? О…

Отдам осла в хорошие руки

Если на столбе или заборе висит бумажка, значит, ее не просто так повесили. Ее повесили в надежде, что человек обязательно подойдет, прочитает, оторвет из бахромы, внизу листка нарезанной, номер телефона. Ну и, может, позвонит.

Я, например, всегда читаю такие объявления. Во-первых, человек же ждет. Чтоб ему позвонили.

Вон однажды мне несказанно повезло. На заборе увидела такое, написанное ужасно корявым почерком:

«Продаєсэ стара хата. Є кєрница и город. Питайте вуйну Марію або сусідів спитайте де вона подалася. Може, за хлібом, а може, в дітей. Адреса: село Буджіука, вул. Головна, та шо була Леніна, номер 17. Але хата тепла є горище та підпіл. Або, може, в церкву пішла якшо неділя».

То есть продается старый дом (хата). Есть колодец («криниця» по-украински) и огород. Спрашивать тетку Марию или спросить соседей, куда она ушла: может, за хлебом или у детей. Адрес: с. Будживка, улица Центральная, дом 17. И добавлено, чтоб не сомневались, что дом теплый, есть чердак и подвал. И еще добавлено, что бабушка может и в церковь пойти, если воскресенье.

За этим вот клочком – какой характер, целая жизнь и судьба. История.

А когда-то давно я увидела на автовокзале еще одно объявление:

Первая строчка уже практически выцвела от солнца и растеклась по листу от дождей:

«Отдам осла в хорошие руки».

Вторая строчка была посвежей, видимо, дописывали недавно:

«Готов обсуждать».

И третья – совсем свеженькая, видимо, дописана вчера или сегодня:

«Могу доплатить».

Номер телефона и подпись: «Грыгоровыч».

Все. Упускать нельзя. Я немедленно сорвала номер телефона и немедленно позвонила. И сразу сказала, что осла взять никак не могу, но помогу найти хорошие руки. А в обмен приеду на него, осла, посмотреть и послушать про него историю. Идет?

– Та, конечно, приезжай, чиго уж там! – согласился Грыгоровыч.

Уточню. Это было в тот переломный момент, когда бывшие республики уже начали отделяться и разделяться границами, но страх и почтение перед даже самым мелким начальством и мода носить на праздники фанерные лопаты с портретами апологетов еще была.

Его звали Василий Алибабаевич, этого осла. Грыгоровычу его подарили маленьким осленком, когда Грыгоровыч был в Молдавии. На Пасху его пригласили к куму Октавиану Деомидовичу, начальнику местного отделения милиции. А в день Пасхи сами знаете: весело, пьяно и люди добрые – бери все. Дарят и дарят. Подарили Грыгоровычу несколько громадных, заплетенных ивой бутылей вина, потом яблок пару ящиков еще с прошлого года крепких, компотов всяких – персиковых, грушевых, всяких.

– Что ж тебе еще подарить, пока я пьяный? Ай, – говорит кум Октавиан, – есть у меня еще кое-что! Та ла-а-адно! Бери! От сердца отрываю, но ты, кум, такой хороший человек, Грыгоровыч ты мой! Эх! Бери!

И заранее причитая от предстоящей разлуки, кум Октавиан заводит Грыгоровыча на задний двор, а там – ослица Верещага по имени и он – ослик. Стоит. Сердце сурового Грыгоровыча дрогнуло и зашлось. Плюшевый, игрушечный почти, глаза… ну как у Софи Лорен глаза! – фиолетовые мокрые чернильные капли, как будто он только-только плакал. Невинное личико, уши бархатные на башке – два, ножки стеснительно поставил, как первоклассница, – четыре. Крепенький сам, литое тельце, коренастый. «Ну повезло», – сразу подумал Грыгоровыч. «Ну повезло», – сразу подумал хитрый Октавиан, глядя, как Грыгоровыч растаял от умиления.

Хорошо, а как его через границу? Без документов, разрешения там, прививок, справок, паспорта, хоть он и ослик… Ослам тоже паспорт на границе нужно. И вообще… Это так Грыгоровыч засуетился.

Октавиан в ответ:

– А не вопрос. Как обычную вещь, крупный предмет обихода. Значит, так: запихнем его в скиф. Прицеп такой. А перед вашей таможней прикроешь его специальным тентом, вроде там у тебя типа вещь. А сбоку еще и яблочки, компотики везешь, такое все – покушать чтоб дома, чтоб детям. Ага! Ага! Скажешь, ну кум же подарил, ну!

У Октавиана, к слову, вообще был огромный опыт дурить таможню. Он в Дагестан однажды бритвы электрические повез. (В Дагестан. Мусульманам. Бриться. Ну!) И на них выменял черную икру. И в виде бонуса к икре ему подарили Верещагу. Так вот ее провезли тогда именно как крупный предмет, так что Октавиан знал, что говорит.

Октавиан проводил Грыгоровыча до самой молдавско-украинской границы. Заехали на украинскую таможню. Прикрыли Василия Алибабаевича сначала пледом, потом тентом, такой брезентовой крышей.

Но никто не учел, что Василий Алибабаевич заскучал сразу – как только выехали, у него случился сенсорный голод и дефицит общения. Лишенный компании себе подобных, то есть доброго милиционера Октавиана, его жены Гали-библиотекарши и еще мамы, конечно, Верещаги, ослик впал в уныние и затосковал.

А тут, рядом со скифом, регистрируя автомобиль с прицепом, остановились три таможенницы – Рита Рыжая, Рита Белая и Вера Теплая. Так звали ее, эту Веру. Теплая. Ну чтоб не путали ее с Верой Холодной, а то путали и путали все время. И дразнились: «Гас-с-пада-а-а… Вы зве-е-ери, гас-спа-ада-а-а…» Верка обижалась. Откуда ей было знать, кто такая Вера Холодная? Короче, веселые три дурочки такие в форме. И давай эти три девицы разговаривать и хохотать: весна, Пасха, новый замначальника, Максим, сын генерала, красавчик холостой, гы-гы-гы, хи-хи-хи! То да се. Ну Василий Алибабаевич из-под пледа услышал это все и только поинтересоваться хотел:

– Ма-а-ам, это ты там ржешь? Э?

Только и всего!

А эти три оказались трусоватыми и сначала кинулись с визгом врассыпную, а потом посуровели и обиделись. И Вера Теплая грозно:

– А ну-ка, это что там у вас под тентом в скифе?

– Чего? Под тентом? А-а-а! Так это предмет обихода у нас там… крупный… – Грыгоровыч растерялся совсем.

А как только тент открыли, этот самый предмет, почуяв воздух свободы, как скакнет, как дунет обратно на историческую родину – только копытца дробно по асфальту: «Туки! Туки! Туки! Туки!»

А с той стороны уже кум Октавиан руками разводит. Мол, не получилось. Ниче, будем перегонять самоходом. Как движущее средство. Как «мерседес». Видно было, что добрый, но расчетливый Октавиан ну очень хочет от ослика избавиться, ну очень. И только потом Грыгоровыч понял почему. У него-то не было опыта сосуществования с ослом, а у Октавиана… был такой опыт!

Словом, за пару дней оформили все документы, взяли справки, перегнали ослика в Украину как транспортное средство. Грыгоровыч извелся, пока забирал его с таможни, – оно же упрямое, на него как тоска опять нашла по отчизне, он опечалился сильно и впал в ступор посреди дороги – еле выпихнули. Еще шутили, мол, транспорт встал, двигатель закипел.

Ослы, конечно, ослам рознь. Но. Их объединяет одна общая черта. Они безусловные, идеальные, полные, ну как бы это помягче сказать, отморозки. К сожалению. И если кто думает, что когда ослик подрастет, то станет поумнее, зря. К ним с возрастом ни сообразительность, ни мудрость не приходят. К ним возраст приходит в абсолютном одиночестве.

Василий Алибабаевич стал жить у Грыгоровыча. В курятнике. Он был еще маленький, чего нельзя было сказать о его голосе. Голос у Василия Алибабаевича был большой. Нет, сначала он смущался, глубоко и пронзительно вздыхал, качал головой, пхекал, покашливал. Потом стал потихоньку упражняться, но, когда кто-то из домашних прибегал проверить, что происходит, он замолкал стыдливо. Но однажды в лунную ночь Василий Алибабаевич решил – готов. И пора! Ну и запел. (Он так думал, что это у нас песней зовется.) Усердно горланил он несколько часов до рассвета, а утром во двор к Грыгоровычу пошли невеселые ходоки с соседних усадеб, к сельской тишине привыкшие. Не-не, только спросить. Будет ли так всегда, и к чему готовиться, и не хочет ли Грыгоровыч, чтоб это его животное, этого его вокалиста пустили на чебуреки и шаурму. Если так будет всегда. Не-не, пока… только… спросить. Да.

Ничего не ответил Грыгоровыч, только голову свою повесил и наконец понял, почему хитрый кум добрый милиционер Октавиан так настойчиво выталкивал и выпихивал Василия Алибабаевича с территории своего государства.

Но и это было еще не все. В ходе экспериментов оказалось, что Василий Алибабаевич молчит в двух случаях: когда ест и когда гуляет. С первым дело шло хорошо – ослик молотил, хрупал, чавкал, чмокал и наел себе круглое брюшко. Сено и комбикорм уходили как в бездну. Когда еда заканчивалась, семья Грыгоровыча знала по истошным крикам. Василий Алибабаевич верещал, ну прямо трагическая актриса: чуть ли не глаза закатывал, и руки заламывал, и одежду на себе рвал. И кто-то бежал задавать Василию Алибабаевичу овса.

Корм катастрофически заканчивался. По подсчетам Грыгоровыча, осел съел несколько гектаров пастбища и бюджет небольшого, но крепко стоящего фермерского хозяйства.

И тогда решили объединить первый случай (кормить) со вторым (гулять). Его стали выпускать на свободный выпас. И чтобы в жару ослика не хватил тепловой удар, Настя, дочка, надела на него шляпу, предварительно вырезав дыры для ушей. Ну а потом еще кто-то в шутку – галстук.

Каждый день с раннего утра и до позднего вечера он стоял рядом с домом на лужайке. Когда наедался, начинал орать. И кто-то из слабонервных соседей его потихоньку отвязывал. Василий Алибабаевич пускался бродить по селу, ходил и рассматривал все с огромным исследовательским интересом. Иногда застывал в раздумье с чрезвычайно сосредоточенным, обращенным в себя, выражением на лице. К осени у него появились белые, как очки, круги вокруг чернильных глаз, выросла шоколадная гривка, лохматая челка и неопрятная реденькая бородка. И в таком виде – в очках, в шляпе и галстуке – он смотрелся очень стильно. Почти как Челентано. В таком вот прикиде он и притащился на центральную усадьбу именно к началу праздника урожая (а село было богатое, красивое), на котором присутствовало областное начальство.

Играл духовой оркестр, стояли нарядные дети, девушки в вышитых сорочках готовились поднести областному начальству хлеб-соль, гости вскарабкались на трибуну, и тут вот, как раз ко времени, на площадь довольно разболтанной походкой, помахивая хвостиком, вышел Василий Алибабаевич. Напомню, нарядный – в шляпе и галстуке. Ну и опять же – очки. С самым кротким видом он постоял перед духовым оркестром, смиренно послушал музыку, мужественно продержался минуты полторы, крепился изо всех сил, но потом нервы его сдали, и… он запел. Обнажая крепкие громадные зубы, Василий Алибабаевич исполнил пылкое драматическое ариозо, и, когда оркестр нестройно замолк в замешательстве, осел поддал в голосе огня и закончил выступление соло оглушительным, дерзким и омерзительным всхрапом. Потом он навалял теплую кучку под трибуной, где стояло ошалелое начальство с перекошенными лицами, и потелепался себе дальше, взбодренный и беззаботный. А самое ужасное в этом всем было даже не то, что притащился он на площадь, не то, что он переорал оркестр, не то, что он – кучку… А то, что все заметили – галстук на нем был такой же, как на председателе облисполкома.

Конечно, у Грыгоровыча начались беспросветные дни. Дружба с кумом Октавианом сразу дала трещину. Добрый молдавский милиционер назад брать осла не хотел, предъявляя всякие авантюрные резоны. А вскоре и вообще перестал снимать трубку телефона. Каждое утро к Грыгоровычу звонили или даже шли взбешенные и невыспавшиеся соседи с требованием отправить осла куда угодно – на родину, в зоопарк, на шашлык. Словом, подальше!

Грыгоровыч и сам понимал, что так дальше нельзя: ответственный праздник осел сорвал? Сорвал. Грыгоровыч опозорен? Опозорен. И лишен, между прочим, премии и ценного подарка – телевизора, который вручали в конце осени лучшим фермерам. А ослу хоть бы что. Стоило его привязать – и он опять драл горло, как пожарная сирена, а если его отвязывали, тихо просачивался на улицу и объедал цветы на клумбах, белье на веревках, портреты передовиков сельского хозяйства и наглядную агитацию рядом с сельсоветом. Ко всему прочему Василий Алибабаевич, войдя в пубертатный возраст, вдруг стал (как, впрочем, и все подростки, нет разницы, ослиные дети или человеческие, уж вы мне поверьте) кусаться, как собака, и тогда Грыгоровычу пришлось повесить табличку на ворота: «Осторожно! Во дворе очень злой осел!»

И поскольку двор Грыгоровыча стоял на главной дороге села, то все проезжающие заглядывали проверить, не пошутил ли хозяин. Ну и некоторым, конечно, доставалось – Василий Алибабаевич, кусая за ноги, гнал гостя, косил глазом, как будто он вороной конь, и победно вопил. А иногда, если Грыгоровыч все же успевал выскочить навстречу непрошеным любопытным гостям, то получал: «И где тут осел? Вы, что ли, вуйко?! Гы-гы-гы!»

В этом была, правда, и польза: Василий Алибабаевич гонял со двора парней, которые за Настей увивались. Но и тут прокол случился – он Илюшу укусил, Илюшу, который Насте ну очень нравился. Можно сказать, полюбила Настя его. И вот от любимого осел откусил кусок. От новых брюк. И Настя плакала – выгони его, выгони, продай. Но куда, кому?

И что же было делать – беда была в том, что Грыгоровыч уже полюбил этого идиота. Нежной, чуть ли не материнской любовью.

Но терпение все же лопнуло, и решение созрело, когда Настю приехали сватать. Так готовились – и покрасили, и подмазали, и вычистили двор, и все дверные ручки надраили, и украсили вход рушниками, как принято. А главное – Грыгоровыч упросил дальних соседей, которые трех коней держали, взять временно Василия Алибабаевича к себе на конюшню. Потому что все ведь сорваться может.

Приехали от жениха торжественно, на иномарках, со старостами. И цветы, и подарки, и видеокамера – чтоб, значит, все с самого начала снимать. Ну и завели: «Зычимо миру дому сьому і щастя всім, хто в ньому». Мол, желаем мира этому дому и всем, кто в нем проживает. Ну и потом: не пугайтесь нас, мы не военные, мы – мыслывци, то есть охотники. Вот беда: убежала от нас куница, а может, и лисица, а может, и девица. Мы-то что, а вот легинь наш… (Тут Илюша как пошел отвешивать поклоны налево и направо, и так обстоятельно – дело-то серьезное. Ох, как люблю я эти местные традиции. И нравится, что молодые их чтят. Это очень правильно.) Ну и дальше ведет главный, его у нас сватач называют, ну который сватает. Говорит он скороговоркой нараспев, но разборчиво, чеканно. Легинь, мол, наш страдает, просит мыслывцив, чтоб помогли поймать куницу, не то пропадет. Ну мы пошли по следу, в ваше село пришли, как называется, не знаем, но надеемся на удачу. След привел до вашей хаты. Добровольно отдайте девицу, а то силой брать будем. А легинь за ценой не постоит – «віддасть молодець повний гаманець». То есть кошелек, значит.

А тут и Настя вышла на порог, нарядная, смущенная, вся в новеньком, чистенькая, гладко причесанная. Грыгоровыч весь на нервах, но любуется – хороша девушка Настя, его дочка. И отличница – в университете учится по химии, и собой хороша, и вон рушники вынесла – сама вышивала. Гордится Грыгоровыч. А сватач опять к Грыгоровычу, мол, ну как? Отдаете или пусть пока еще подрастет? (Так положено спрашивать.)

А Грыгоровыч сдавленным от волнения голосом:

– Так нехай же ж Настя решает.

Настя зыркнула на отца недобро (еще бы – с его ослом кусачим можно и в девках было остаться вообще!) и с достоинством произнесла, опустив ресницы на пунцовые щеки, ответила, как и принято у нас:

– Ну, колы вин мэнэ хо2чэ, то и я його хо2чу.

Мы все здесь так отвечаем. И я так отвечала. Ну это обряд такой. На самом деле именно мы, женщины, выбираем, так ведь? Но дедовские традиции для нас – это все! Ну вот, и Настя согласилась.

Все обрадовались, калачами обменялись сдобными и облегченно выдохнули. Гостей пригласили в дом, усадили за стол, стали знакомиться поближе, угощать от всей души, и принялся Грыгоровыч гориво2чку разливать. Конечно, в таком напряжении про Василия Алибабаевича никто и не вспомнил. Ну а он, как вы уже догадались, выбрался очень легко и быстро, а там, может, и хозяева конюшни подсобили, от крика его можно же и ополоуметь. Короче, он вышел, отряхнулся, огляделся, шляпу и галстук поправил и пошел искать своих. Явился как раз к голубцам. И ведь все так развеселились, расслабились, что никто и не заметил, что эта скотина тихонько прошмыгнула во двор и уже давно ошивается под открытыми окнами и георгины жрет.

И тут на вопрос Настиной мамы отец жениха хвастает:

– Мы Илюшеньку нашего на всякие секции водили, он у нас мастер спорта.

А из-за окна, жалюзи прикрытого, пока тихо, но скептически и недоверчиво хохоток:

– Ага. Гы-гы! Йя-ха-ха-ха-а!

Никто, может, и не расслышал, только Илюшина мама. Она напряглась, поводила ртом туда-сюда и сразу как-то поскучнела, надулась.

А Илюшин папа опять важничает:

– Илюша у нас пятерочник, сам в мединститут поступил, ничего не по блату, как некоторые…

А за окном уже погромче:

– Ага-аха-а-ах-ха-гы-гы-гы!

Тут уже всем как-то не по себе, только хозяева пока ничего не слышат. Или вид делают?..

А тут сватач поднимается и, бороду поглаживая, говорит:

– Так выпьем же слово наше крепкое! (Мол, что семьи договорились. Этот обряд у нас так и называется: «пить слово».)

Тут уж вообще – эта скотина как разошелся, как стал реготать, подвизгивать, всхрапывать, ржать и похрюкивать. И оба Илюшины родителя переглянулись и давай из-за стола быстро выбираться, нервно отряхивая ладонями крошки с колен, мол, все – мы уже пойдем, раз тут над нами так изощренно издеваются.

У Насти истерика тут же случилась, ей нет чтоб заплакать, а она голову закинула и ну хохотать, остановиться не может и только повторяет:

– Я же говорила, я же говорила!

А осел еще громче голосит. Илюша кричит родителям:

– Сидите тут, оно нас не выпустит, покусает обязательно.

А родители ему:

– Не пара, не пара она тебе, вся в родителей она!

Такой ор стоит, что в доме, что во дворе, – удовольствие всем, кто подслушивал. И тут уже Грыгоровыч хвать кулаком по столу, вскричал и стал объяснять, умолять, заступаться, мол, вот! Смотрите – это ведь не мы! Это кум мой, Октавиан, мне свинью подсунул.

– Какую свинью?! – кричат Илюшины родители. – Свинья так не умеет!

– Ну не свинью! – Грыгоровыч в ответ чуть не плачет, руку на грудь. С бутылкой гориво2чки. Как наливал, так и держит. – Ну осла! Осла Василия Алибабаевича!

А Настя с ослом покатываются, гогочут дуэтом. Грыгоровыч к окну:

– Вот! Смотрите! – и – р-р-раз! – сдвинул жалюзи в сторону.

И тут же – тишина. А в окне этот придурок. В шляпе и галстуке. Со скорбным, но кротким выражением на морде. И хризантему дожевывает меланхолично.

Вот с тех пор, именно с того вечера, и появилось на столбе то самое объявление. Потом, конечно, Грыгоровыч дописывал – люди-то в селе хорошо уже этого осла знали. И других предупреждали.

Ну нашли мы Василию Алибабаевичу добрые руки. Даже очень много добрых, искренних рук. Потому что сейчас Василий Алибабаевич живет и работает в Доме ветеранов. Он, бывает, и детей катает, а когда надо, и молоко с фермы возит, и белье из прачечной. И часто его напрокат берут – что-нибудь перевезти. Он парень сильный оказался. Работает. И устает. Поэтому орет уже меньше. И кусаться перестал совсем. А если даже и орет, то старички только посмеиваются.

Грыгоровыч иногда тайком бегает туда: зацепится за забор и подглядывает, как он там, его Василий Алибабаевич, поживает…

Фауна в лицах

«Битлз»

Шла-шла и встретила двух майских жуков. Они меня тоже увидели, верней, не всю меня – мои туфли.

И один, который посообразительней, другому говорит:

– Атас. Шифруемся. Типа мы дохлые.

А второй мечется в панике туда-сюда, кричит в ответ:

– Ааааа! Иииии! А вдруг наступит! Наступит! Раздавит! Бежииим!

А первый:

– Догонит! Вишь, как гребет! Выхода нет. Лежим! Не палимся!

Лежат, дыхание затаили, глазки зажмурили, лапки поджали.

Я их подвигала носком туфли. Взяла, посадила себе на ладонь, разглядываю. Потрогала одному животик. Он пискнул от страха еле слышно. Второй шипит:

– Заткниииииссссь…

Пересадила их под куст, чтоб никто не наступил.

Ох, они и напились потом. Как свиньи! Еще бы. Кто бы не напился. Такое пережить. Напились, а потом песни пели:

– «Йестердэээээй… Ол май траблз симз со фааааар эвэээээй…»

Новое поколение выбирает

В магазине «Аква» странный кот живет. Высокомерный такой, мордатый, рожу кривит брезгливо на покупателей. Приходишь, он в сторонке сидит и тебя взыскательно разглядывает. И глаза закатывает, и морду воротит, мол, ходют тут.

И казалось мне, что в нем что-то было НЕ ТАК. Вот чуяла, НЕ ТАК. И говорю хозяйке: Ира, говорю, с вашим котом что-то не так.

Ира мне, а что не так. Кот как кот. Толстый, да.

А тут как-то звонит мне вечером и кричит: действительно не так!!! Действительно! Как ты догадалась?! Он… Он… этот подлюка напитки у нас ворует! Кот товар ворует! По ночам! И как же ты почувствовала, какой негодяй, да?!

А у меня же воображение болезненное. И я просто извелась вся. Думаю, ну как же этот кот бутылки тягает. А надо сказать, что «Аква» – магазин оптовый, и тара там под все от двух литров и выше, до пятнадцати. И воображение мне рисует картины, одна дебильней другой, что вот кот на задних лапах, крадучись, кряхтит и тянет в одной лапе за пластиковую ручку пятилитровую бутыль минеральной воды, прогибаясь в талии, а вторую лапу для равновесия отставил в сторону… Или в двух лапах по бутылке… Или на коромысле? Или катит перед собой?!

А главное: ЗАЧЕМ?! Зачем коту напитки? В таком количестве! Продает он их, что ли, или на колбасу меняет…

Словом, еле дождалась утра – помчалась в «Акву». Оказывается, кот подсел на пепси-колу. Губа не дура. Девочки в магазине обнаружили, что как ни возьмешь бутылку с пепси-колой, а она течет. Ну однажды и проследили. Этот злодей прогрызал в дне бутылки дырочку и лакал себе пепси потихоньку. Вон табло себе какое налакал!

А я сколько подругам говорила – не пейте пепси, от нее поправляются. А оказывается, не просто толстеют, еще и подсаживаются…

Теперь коту легитимно наливают блюдце пепси утром, в обед и вечером. Он только запах слышит, несется как алкоголик все равно…

Муха

Котик моей сестры Мотя вчера разговаривал с мухой. Март еще, но придурочная муха очнулась, сидит полуобморочная на раме окна, глаза трет, выбирает – то ли помереть окончательно, то ли еще пожить, то ли опять заснуть, то ли поразминаться и пожужжать в этом теплом гостеприимном доме.

А котик Мотя, потрясенный ее красотой, ей тявкает:

– Мняк! Мьярк! Эй! Спускайся! Поиграем! Ну? Ну?! Иди сюда! Я – тут! На голос иди! На голос! – И Тане, сестре, жалуется: – Она не хоооооочет! Не хоооочет онаааа!!! Процииивная!

И в отчаянии кидается на диван всем своим мохнатым пузом, прямо в подушки с жалобным м-мявом:

– Меня никто не лююююбит! Даже она (оглянулся и мотнул в муху головой) не хочет со мной играаать… Дайте хоть поесть!..

Щенки

– Зачем вы кормите этих щенков? – недоумевает мамина знакомая, видя, как мама, в окружении трущихся о ее ноги разномастных собачек, покупает на рынке корм. – Вам что, деньги некуда девать?

– Ну что вы… – сокрушается мама. – Да разве ж я кормлю их? На мою-то пенсию? Я, к сожалению, их не кормлю. Я их… угощаю.

На днях я побежала на рынок с маминой сумкой. Ко мне тут же прицепилась стая кем-то подброшенных на рынок разнокалиберных щенят. Они шли за мной кучкой, приветливо, но вопросительно помахивая хвостами.

– Ну да, – согласилась мама, когда я рассказала ей, что вынуждена была купить им ливерной колбасы, попросить продавца ее разрезать на равные куски и тут же раздать за углом магазина. – Ну да. Они мою сумку узнали. Они ведь знают, что с плетеной бордовой сумкой я хожу на рынок. И обязательно им что-нибудь покупаю…

Встречи и расставания

Сегодня девочка чудесная Эля принесла игрушечного котенка в мешке, только голова торчит. Котенок с замурзанной мордочкой – видимо, пыталась кормить.

Эля:

– Ой, если б ты знала, какая у него смешная внутрь!

Я стала его доставать, чтобы посмотреть эту внутрь. А он замотан в носовой платок. Эля:

– Его можно раскулинать…

Наш приходящий кот Мотек нанес (не снес, а нанес) сегодня нам на порог горку яиц. Мы с Линой увидели в окно, как он аккуратно тащит что-то в зубах и складывает, не поверили, вышли, а на пороге – много. Проследить, где взял, невозможно, поднырнул под соседний забор и смылся…

И что с этим делать? Хоть бы не побили его там, где он подворовывает, кормилец наш, красавец наш зеленоглазый…

Вчера встретила по дороге в американский класс живой мешок. Мешок шевелился и плакал. Развязала, открыла – щенок, крохотный, в половинку моей ладони. Глаза печальные, влажные, личико нежное, палец мне стал сосать, голодный. Затащила его в кусты, уложила в траве, открыла ему коробочку йогурта, побежала проводить занятия, бегу назад. Щенка в кустах нет. Дяденька с балкона говорит: «А его какая-то девочка с косичками забрала». С косичками и с красным рюкзачком. Ага! Таких девочек много, с косичками и красными рюкзачками. Но! Главная подозреваемая как раз должна была пройти мимо этих кустов, возвращаясь из школы. Так и есть. Щенок в корзинке лежит у нас на кухне, Чак ему мордочку вылизывает. Умоляюще сложенные ручки ребенка и лапки щенка… «Ма-а-а-мочка!!!» Короче, ищем хорошие руки… «Вам не надо щенка неопределенной породы (предположительно мама – муравей, папа – из пекинесиков)?»

Даня рассказывает мне: «Мы гуляли с Андрюшкой у озера и видели жабу ОСЛЕПИТЕЛЬНОЙ красоты».

На днях в Данькину квартиру пришли муравьи. Они пришли не просто так, а навеки поселиться. Пришли на лужу сока, Андреем оставленную. Надо знать Даню. Он ведь говорит обычно: «Не убивай муху, а если тебе невмоготу, обидь ее словом. И выпусти в окно».

Он расстелил салфетку, замоченную в сахарном сиропе, и пригласил муравьев перекусить чем бог послал. Муравьи набежали на салфетку, Даня с Андреем вынесли салфетку с муравьями в сад. Там, в саду, муравьи рассказали об этих гостеприимных дураках своим товарищам, и те, другие муравьи, пришли к Дане смотреть лужу и угощаться сахарной салфеткой. С криком «А нам?!» они прибежали к луже сока, которую никто не решился вытереть, потому что там еще топтались муравьи из первой группы.

Даня и Андрей стали искать муравьиную мать, чтобы ее подкупить, перевербовать и заставить вывести свой народ в сад. Но там царила анархия и никаких сомнительных марин с крыльями не оказалось. Даня сел за компьютер и набрал в поисковике: «Муравьи в доме. Безболезненное избавление. Безболезненное для муравьев». Поисковик сказал: «Ха-ха-ха, придурки!» – и выдал парочку порносайтов. Тогда Даня надел на себя и Андрея кепки, и они поехали ко мне советоваться и просить меня возглавить исход муравьев из их дома. И я возглавила. Я пришла к детям и призвала муравьев: «В сад! Все в сад!» Но предварительно сделала дорожку из рафинированного подсолнечного масла, которая конусом расширялась к выходу. И они ушли.

Теперь у Дани опять нет домашних животных.

У знакомых попугай удивительного воспитания.

– Доброе утро! – говорит он утром приветливо. – Что тебе снилось?

Бочком-бочком подвигается поближе к хозяину, который завтракает, заглядывает тому в глаза и в рот, вкрадчиво спрашивает:

– Вкусно?

Когда ему что-то воркуют нежное, он прислушивается, а потом ласково и счастливо вздыхает:

– Какой милый разговор!

Когда все уходили на работу и в школу, он не унывал, пел песни, беседовал с радиоприемником, всегда включенным, дрессировал собаку, распевался и откашливался, сам себе делал замечания: «Фальшивишь!» – и продавал партии опта.

Встретила знакомую с диковинной собакой – такой длинной, что ее хвост появился из-за угла уже тогда, когда мы обменялись приветствиями.

Вчера шла с работы, снег, дворников в городе нет, куда-то подевались: кто-то уехал, кто-то в торговлю ушел, а какие-то, думаю, самые лучшие, лучшие по профессии, вымерли, как динозавры. А что? Вот наш Сережа дворником работал, а в свободное время читал Сартра, Шопенгауэра… Кофе пил из фарфоровой чашечки прозрачной… Да, так вот.

Еле тащусь в наш глухой кут. Мне падать нельзя категорически. У меня хрусталики. Врач сказал, нельзя алкоголь, сауну, поднимать тяжелое и падать – хрустали держатся на честном слове. Хотя я, конечно, доверяю честному слову Екатерины Ивановны, моего прекрасного доктора. Но раз она сказала – нельзя, то я этим и не увлекаюсь: ни распитием алкогольных напитков, ни походами в сауну, ни подъемом тяжестей, ни паданьем. Иду, стараюсь сдержать слово, данное Екатерине Ивановне. А за мной веселая собачка – я ее подкармливаю иногда, эту собачку, потому что она плодовитая и очень везучая: вот ей везет так везет – щенки по нескольку раз в год, и по десять-двенадцать штук. А у с… с… собачки этой игривое как раз настроение. Верней, игривое состояние, не по-зимнему весеннее. И за этой вот с… собачкой тащится целый табун разномастных к… к… кавалеров. А эта с… с… собачка, конечно, легкомысленная и беспечная, но с… с… существо широкой души и очень благодарная, ее, с… с… собачку, интересую только я, кормилица ее. Она прыгает, цепляет меня то за ногу, то за пальто, проявляет признательность и внимание, чтоб я не забыла, кого кормить. А снег по колено, а там, где не по колено, – очень скользко. А пацаны эти тоже вокруг меня вьются, мол, ах, так это вы ее кормите, ах, мы тоже вам благодарны, мол, просим у вас руки-лапы и сердца этой рыжей с-с… дамы. И роняют меня постоянно в пробегающие мимо сугробы. И так мы разношерстной, разнокалиберной колоритной толпой пришли в наш переулок: впереди вывалянное чучело в мокром пальто и шапке – я, а за мной кавалькада во главе с моей этой, этой… этой кокоткой. Позади.

Позади всей нашей процессии тащится громадный такой чуть ли не волкодав, добродушный, видимо… И недалекий, судя по поведению и выражению лица: язык вывалил, улыбается, хвостом мотает. Ну так, трусит полегоньку, согреться чтоб. Дурак, словом. Видимо, еще цели не осознал, но любопытно, а за чем стоим. Верней, бежим. Но тут от нашего дома в тупике небольшого переулка отделяется грозная рыжая туча – старина Чак как раз прогуливается во дворе. И ведь старенький, больной, жалкий, на полусогнутых лапках. А как увидел угрозу хозяйке своей, верней, не увидел, он ведь подслеповатый, он почувствовал своим кожаным носищем. Не-не… Сердцем своим ангельским почуял. И как ощетинится, как насупится… И внутри, в груди, мотор сразу: эрррррррррр… Предупреждающий мотор: эррррррр…

И я своим сопровождающим: «Все, милостивые дамы и господа, чуваки, от ворот – поворот. А то несдобровать. Проще говоря, еще один шаг – и вам ка-пец».

Эти наивные постояли, посмотрели вдаль, попереглядывались, мол, та-а-а… а че нам туда? Да? Коллеги? Сильно надо нам… Подумаешь, Рембо.

Дружно развернулись и почесали за своей с-с-с… дамой сердца. Она впереди, кокетливым скоком. Вот же!!! Опять принесет штук десять-двенадцать. И опять мне во двор… С… с… собака!!!

В Одессе по дороге с пляжа – обычно приходила в семь утра, а уходила в девять – в одно и то же время встречала пожилого сеттера в ошейнике. Он двигался ритмично, с естественным достоинством. Трусил по прямой уверенно и деловито. Он знал, куда идет.

– Доброе утро, – здоровалась я, – вы куда?

– На море, – почти не поворачивая шоколадной лоснящейся головы с седым подбородком, отвечал высокомерный пес.

Однажды я вышла позже, а он вышел раньше, и я шла на пляж следом за ним. Он аккуратно прошел по песку к самой кромке воды, поводил носом, потрогал лапой воду и сел…

Я осторожно подошла и села рядом. Он даже не посмотрел на меня. Весь натянутый, вибрирующий, раздувая ноздри, жадно вдыхая морской ветер, он смотрел вдаль, туда, далеко, где на рейде стояли белоснежные корабли.

Так мы сидели долго. Молча. Ничто не могло нас отвлечь от ясной утренней медитации. Нас не отвлекали редкие купальщики, мы не лаяли на чаек, нас не пугали набегающие волны.

– А знаете, у меня ведь тоже была собака… очень хорошая собака, – прошептала я сеттеру. Он повернул наконец свою надменную породистую голову, посмотрел мне в глаза и тяжело вздохнул.

Потом он отряхнулся и так же деловито и быстро ушел. Встречала я его потом еще пару раз, но он делал вид, что мы не знакомы…

Какие в Болгарии чайки – большие, бесцеремонные… Орут, скандалят, хохочут с рассвета. Никаких других птиц не видно… Вечером они ходят по пляжу, по-хозяйски заложив руки за спину, и строго поглядывают, не боятся совсем. Почему вечером… Утром они уже ничего не найдут – утром специальные машины и специальные службы убирают пляж до паркетного блеска. Чайки – это болгарские уличные собаки.

Где наши мухи, где комары, где осы, где?!

Утром встретились с опозоренным чау-чау. Он был острижен, как пудель. Я прямо ахнула. Он потом долго на меня оглядывался. Точно на меня – никого не было на этой пустынной улице. Он оглядывался, потому что понял, что мы должны были быть вместе, и что я ни за что не стала бы выстригать его шикарные штаны, и нам было бы о чем поговорить. Но он уже привык к своему хозяину, тот его кормит, чау-чау его охраняет. Тем более у чау-чау такой красивый красный ошейник. А то, что выстрижено, отрастет. Так у нас с ним ничего и не вышло. Только встретились взглядом и пару раз оглянулись друг на друга.

Видела в окно горлицу, танцевавшую брачный танец и воркующую нежности моему коту… Вот дура…

Кошка Скрябин

маленькая повесть

1

Сегодня мы с мамой покупали в ветеринарной аптеке капли для маминого кота и для моей кошки. Для кота и кошки в одном лице – довольно бесстыжем, усатом, наглом и очень привлекательном лице в полоску. То есть морде. В полоску…

Девять месяцев назад я подарила родителям котенка лесной дикой кошки. Продавец, принимая круглую сумму, перевернул котяшку пузиком вверх и, одобрительно кивая головой, с уважением сказал:

– Ко-о-от! Коти-ище! Ого! Будете еще гордиться! Кошки в очереди друг друга затопчут.

Котенок-красавец, в леопардовых пятнах, с тигриными полосками на морде, голове и хвосте, с намечающимися кисточками на ушках, с пушистым, мягким пузом и корявыми тонкими лапами был беспомощный, нежный и застенчивый. Но моя мама свое дело знала четко: в считаные дни она своей добротой, лаской и любовью его полностью растлила. Кот быстро осознал, как ему круто повезло, какое привалило ему счастье в виде этой приятной, интеллигентной дамы, его хозяйки, и доброго седого дедушки, его хозяина, и стал лазить на стол, воровать все, что плохо лежит, освоил все плоскости от пола до потолка (за что тут же получил прозвище Кот Вертикального Взлета), научился открывать холодильник, прятаться в шкафах и верещать оттуда, забираться в немыслимые углы под ванной, под мойкой в кухне, ночью играть, и не давать спать хозяевам, и лакать оливковое масло прямо со сковороды. Потом совершенно разошелся и раскомандовался: орал, требовал, бушевал, кусался исподтишка и очень больно. Правда, был аккуратен, что касается гигиены, терпеливо сносил мытье под душем и умилительно и бесконтрольно сладко спал на спине морской звездой.

Неделю назад я пришла к ним в гости, и мама поставила вопрос, загнавший меня в тупик:

– А слушай, где у Скрябочки это… ну эти… ну такое, ну круглое, две… два?..

– Чего две у Скрябина, мама? Два?!

– Ну то, чем гордиться. Ну Фаберже! – выдохнула мама и смутилась.

– А-а-а… – догадалась я, – ну там… где-то… Ну так продавец же сказал – ого!

– Ну что ты! Какое «ого»? У других котов – я видела, тако-о-ое, таки-и-ие… эти… две… два… (Надо знать мою интеллигентную маму, этот разговор ей очень трудно дался.) А у нашего Скрябина как-то… ну… как-то… Ну нету никакого «ого»! Какая там гордость? Стыд один…

Я поймала кота и заглянула. С тех пор как мы заглядывали туда с продавцом этого кота, который уверял, что эти… ну… два… две… они – налицо, верней, под хвостом, и – ого! С тех пор эти… ну… две… два… Они… растворились. Кот Скрябин, Скрябчук, Скряба, а по паспорту Скрябин Тигрисс Второй оказался кошкой.

– Мама, Скрябин – кошка.

– Не-ет!..

– Да.

– Кошка?! – побледнела мама. – Мой Скрябин – кошка? Он – она?!

Я помню, мама предупреждала, мама просила, что только не кошку, нет, кошку – нет и нет! Ни за что. Все что угодно, но не кошку. Только не кошку! Только чтоб был кот. Кот! Ка О Тэ!

– У-у-у-ужас… – прошептала мама, – я этого не выдержу… Я же любила в нем кота…

Раз… Два… Пятнадцать… Тридцать… Я капала маме корвалол.

Так по моей милости в маленькой уютной квартире вместо любимого, единственного в мире кота вдруг появилась ненавистная кошка. Подлая, коварная кошка, кусачая, вороватая. Кошка, которая игнорировала дорогущие когтеточки, испортила обои и погрызла подлокотники кресел. Кошка, которая в перспективе должна была принести гроздь котят, за которыми надо будет ухаживать и пристраивать их в хорошие руки.

– Н-не-е-ет! – Мама заломила руки и разрыдалась: – Я любила в Скрябине котика, я прощала Скрябину все. Все то, что можно простить только котику, а кошке – никогда. Я не хочу кошку, верните мне моего котика… Верните мне Скрябина! Я не буду любить эту незнакомую кошку, я не могу ее любить, хоть она и композитор!!!

А несчастный композитор, кстати, еще за два дня до выяснения, видимо, что-то почувствовал и, предвидя развязку, понуро возлег кучкой у входной двери, словно чего-то ждал. От этого мама плакала еще горше:

– Он знает! Он знает, что я его не хочу… Ее… Ее-о-о-о-о-о!!! О-о-о-о!!! Ы-ы-ы-ы-ы-ы!!!

Я чувствовала себя виноватой. И решила забрать Скрябина к нам – у нас большой дом, у нас полно животных, еще один – будет незаметно.

Словом, я забрала все котовье приданое, его вещички, любимую игрушку – удочку с крабом, с которой Скряба не расставался (лась). Его (ее) горшок, его (ее) кормушечку и поилочку, его (ее) щетки и шампунь и перевезла его (ее) к нам.

В первый день он (а) сидел (а) под кроватью в спальне, страдал (а), не ел (а), не играл (а), не ходил (а), не вынюхивал (а). Мама в свою очередь ужасно страдала у себя дома. Вечером Скрябин вылезла из-под кровати, поела, умылась, повозилась с горшком, спустилась вниз, нашла в куче своего приданого в прихожей любимого краба и поволокла наверх вместе с удочкой. Потом улеглась в кресле на предусмотрительно расстеленной для нее белой подстилке и замурлыкала. Смирилась.

На следующий день мама позвонила и робко стала умолять о свидании. Она пришла к нам, груженная сумками, как будто приехала к изголодавшемуся внуку в пионерский лагерь. В обеих сумках были гостинцы: куриная печенка, одноразовые пакетики с разными консервированными кошачьими обедами, коробка с сухим кормом «Нутра», красная бархатная мышка, серая вельветовая мышка, фетровая птичка с розовыми перышками, шелковая птичка с голубыми перышками, мышка в шарике, мячик с колокольцами внутри и три баночки натуральных сливок.

Скрябин возлежали рядом с компьютером и изволили дремать после ужина.

– Скрябин!!! Маленький мой! Котеночек мой! – вскричала мама, прижимая руки к груди. – Как же ты исхудал, мой Скрябочка, мой Тигреночек!!!

Скрябин приоткрыла глаза, вопросительно посмотрела на маму, презрительно фыркнула и спряталась за компьютерный стол.

– Миленький мой, единственный, что же ты меня так плохо встречаешь? Ты на меня обиделся?! Ну иди же ко мне, мой мальчик, мой котик… – молила мама, и строго мне: – Какую воду ты ему даешь? Свежую? С серебром?! Как часто ты его кормишь? Дробно? Четыре-пять раз?

– Мама, – сказала я ей осторожно, – раз ты так тоскуешь, может, ты заберешь Скрябу назад?

– Кота – да.

– ???

– А кошку – нет…

Скрябин опять презрительно фыркнула из-под стола.

Мама, всхлипывая, ушла домой.

А сегодня мы покупали витамины в капельках. Для здоровой блестящей мерцающей шерстки. Я – своей кошке, мама – своему коту. И коту и кошке в одном лице. То есть морде…

2

Я им говорила, давайте ее стерилизуем. Но мама… Она у меня правозащитница. Она говорит, а ты кошку спросила? А может, она хочет стать матерью?!

– А с котятами что будем делать?

Мама вздрогнула и сказала, ну подожди, еще ведь не скоро, еще не пришла пора. Будем решать проблемы по мере их поступления.

Пару дней назад утром на моем пороге стояла бледная испуганная мама:

– Быстрей! Побежали! Скрябин заболела!

Спрашиваю чем. Мама говорит, Скрябин сидит на своем корытце орлом по пятнадцать минут, отклячив хвостик. А взгляд у нее… И мама рукой показывает Скрябинин хвостик и лицом показывает, какой у Скрябы взгляд: сосредоточенный, неподвижный и глаза круглые-круглые, как будто она проглотила палку твердой сырокопченой колбасы целиком.

Ну я же специалист. И мама мне доверяет. Я кричу, немедленно отменяй сухой корм. Немедленно! Это у нее МКБ. Это МКБ!!!

– Ииииии… – ужаснулась мама, тень страшного МКБ пробежала по маминому прекрасному лицу, – что же делать, как же быть…

Мы стали советоваться и – я же специалист – решили поить Скрябу медвежьими ушками и кукурузными рыльцами, и я побежала в аптеку, и мы заварили травки, и стали остужать, и вдруг услышали протяжный утробный вой.

Оказалось, это было не МКБ.

Это было другое. Это было «пришла пора» и те проблемы, которые надо решать по мере поступления. Проблемы поступили.

«Пришла пора, она влюбилась», причем влюбилась сразу по уши во ВСЕХ и во ВСЁ. Она ласково приставала к дедушке, она нагло преследовала маму, развратница пыталась снять на ночь голубя за окном, она робко и мечтательно заглядывала в глаза утюгу на гладильной доске, она делала кокетливые намеки всем диванным подушкам, она нагло и разнузданно донимала старое кресло и пыталась пристроиться под свернутый и сложенный в чехол английский плед. Время от времени она урчала и громко требовала, дайте не знаю что, но что-нибудь, и побыстрей. Мама плакала и жалела Скрябин, а я помчалась к Фиме, к Сэру. Ну, к Серафиму – нашему ветеринару. Тот дал капли и велел капать. Обещал, что полегчает. Скрябин в отчаянии царапала себе лицо и рыдала:

– «Вы звеееери, господа!» – и добавляла из Пушкина и так страдающей от сочувствия маме: – «Ах, няня-няня…»

Кто-то посоветовал дать Скрябин сырого мяса. Мама, моя добрая мама, была готова догнать и завалить весь крупный рогатый скот Украины и Румынии, лишь бы Скрябин полегчало. Принесли парную телятину. Скрябин даже не взглянула, даже не понюхала. Она повела глазами и сказала:

– Полноте! До того ли мне…

Сказала и куда-то пошла…

– Куда ты, – с тоской позвала мама.

– «Я к вам пишу…» – завыло в соседней комнате…

Бедная моя мама. У нее много лет жила Карлиша, французская болонка, похожая на белую распатланную хризантему. И уже в преклонном возрасте, уже почти беззубая, Карлиша все равно в определенное время вдруг становилась мечтательной, проявляла острый интерес к противоположному полу и тягала маму за поводок по городу в погоне за кобелями. И хотя ничего из этого не получалось, зато домой они приходили взбодренные, подтянутые, с приятной усталостью в мышцах и в отличной спортивной форме. А вот наш кот Тяпа по фамилии Сьюткейс (то есть «чемодан» по-английски, он был британский кот). Так вот этот кот в обычные времена был так спокоен, невозмутим и неподвижен, что дети моих друзей принимали его за игрушку. Когда он засыпал, а засыпал он частенько на книжной полке у детей в комнате, он так расслаблялся, что валился с полки прямиком в аквариум. Но когда по радио вдруг объявляли март, Сьюткейса было не унять, он не гнушался приставать даже к небольшим собачкам и к старой почтенной ручной выдре, много лет живущей в реке рядом с нашим домом.

– Все! Ищи кота! – приказала мама и крикнула мне вслед в лестничный проем, что дает за Скрябин солидное приданое, только пусть предоставят кота из хорошей семьи.

Отдельная тема, как я (помните легендарную Хануму?) моталась по квартирам, сваталась, намекала, сводничала, сулила и блудливо играла бровями.

Короче, кто хотел нашу Скрябин, не подходил нам, а кого хотели мы, был красив, толст, мордаст, но совершенно бесполезен в нашем нелегком деле – кастрирован.

Мы продолжали давать невесте капли, но бедняга Скрябин не переставала биться в истерике и вопить в окно юному воробью: «вообрази, я тут одна…», ну «и молча гибнуть я должна».

Ничего себе – молча… – думал воробей.

Позавчера рано утром я прибежала к родителям и застала нарядную маму в шляпке с похотливой Скрябин на руках в прихожей.

– Вы куда? – поинтересовалась я у подозрительной пары.

– Мы сходим… тут недалеко… Нам надо… – забормотала мама.

– Идем! Быстрей! Ыаааа!!! – выла Скрябин и скребла мамино плечо.

– Не поняла, куда это вы собрались?

– Тут недалеко… Мы туда и назад… – пряча глаза, ответила мама.

– Куда?!

– Ну, это… ну, на помойку, – смущенно призналась мама.

– Что?! – ужаснулась я

– Ну там… там же большой выбор. Там – коты… А потом сразу дадим ей глистогонное и прокапаем ей противоблошиное, искупаем… А что делать? Мне ее так жалко, так жалко…

Мама вышла за порог, но Скрябин испуганно дернулась и вернулась назад в квартиру. То ли она вдруг почувствовала бездну своего возможного падения, то ли – неужели?! – пора прошла?..

Сегодня Скрябин целый день спала и ела. Ела и спала.

Все…

3

Порода нашей кошки Скрябин – дикая лесная. Вчера она опять укусила маму. Догнала, подпрыгнула и укусила. Мама шлепнула ее газетой по хвосту. Скрябин сперла газету и порвала ее в клочья.

Ветеринар Серафим (мама зовет его Фима, я – Сэр, он откликается на оба имени) сказал, что нет ничего в этом мире, чего бы кошка, особенно такая, как наша Скрябин, не поняла. Надо ее посадить перед собой и сказать ей все, что ты думаешь. Предъявить. Чтоб знала.

– Ага! – смекнула мама.

– А-га… – подумала Скрябин. (Нет ведь ничего, чего бы кошка не поняла, особенно такая, как наша.)

– Му-у-урачка, – сладким фальшивым голоском позвала мама.

– Ага, щас… – обиделась Скрябин и ушла в прихожую, планируя вздремнуть на мягком пуфике.

Мама цапнула ее в охапку, принесла в комнату, усадила в кресло и сама присела напротив.

Скрябин презрительно поводила усами, побила хвостом, тяжело спрыгнула на пол и удалилась в гостиную. Из гостиной – в спальню, потом в кухню, потом в ванную, потом на балкон. Мама ходила за ней как привязанная. На балконе кошка стала нервно копать. Мама стояла рядом и говорила. Скрябин побежала на кухню. Мама на бегу высказывалась. Скрябин запрыгнула на холодильник, потом перелезла на шкаф, мама продолжала говорить, задрав голову.

Тогда кошка фыркнула и залезла в диван. «Ничего, – подумала мама, – она меня не видит, но ведь слышит». И продолжала вещать.

Скрябин вылезла из-под дивана, подошла к маме вплотную, сказала, глядя в упор:

– Прекрати, а то уйду! Уйду, а вернусь назад беременная, блохастая и вся в репьях, – и… укусила.

Мама опять вызвала Фиму. Ну Сэра. И Фима-Сэр пришел. И сказал, что если мама хочет, чтобы Скрябин считала ее, маму, доминирующей самкой, то надо проявить характер, сильно прижать ее к плоской поверхности, пошипеть ей прямо в лицо, ну то есть в морду, и все-все ей высказать. И так несколько раз.

– Ага! – сказала мама и погналась за кошкой.

– А-га… – догадалась Скрябин и стала удирать.

Так они побегали по квартире, две доминирующие самки, и у мамы опять ничего не получилось. Потому что нет ничего в мире такого, чего бы не поняла кошка, особенно такая, как наша Скрябин. В ответ на мамины жалобы по телефону я сказала, что если мама хочет быть доминирующей в их квартире самкой, то пусть она отдаст Скрябин обратно мне. У нас дома такая неразбериха, что Скрябин моментально запутается, кто у нас кому кто, и примет правила жизни, которые заключаются в том, что никто никаких правил не соблюдает.

Мама поразмыслила и ответила, что нет.

– Почему? – спросила я.

– Потому что, – ответила мама, – когда наступает ночь, и особенно когда ноябрь, холодно, и когда шумят деревья за окном, а желательно, чтобы буря, снег с дождем, мировой кризис, по телевизору обещают гарантированный конец света, доллар упал… Или поднялся. Наш президент опять вляпался, и стыдно на весь мир. Цены на лекарства опять полезли вверх. Правительство опять обмануло… Волки воют! Совы с клекотом шныряют по небу! («Они вообще в ноябре шныряют?» – между прочим поинтересовалась мама.) Тяжело и страшно скрипит и гремит раскуроченная хулиганами дверь подъезда! И полная уверенность, что солнце не взойдет еще полгода! А то и никогда!!! А из подвалов на улицы выбирается всякая нечисть – вампиры с вурдалаками!!! И они ловят поздних одиноких прохожих!!! И… поют… им… А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!!! ША-А-А-А-АН-СОН!..

Ой, господи, жутко-то как!

Вот именно в моменты, когда наступает такая ночь, к лежащей без сна маме, тихо и мягко переступая бархатными лапками, приходит чистюля красавица Скрябин, плюхается рядом, прижимается теплым толстым боком, включает моторчик в животе и вдруг ловит мамину руку, куснет легонько и ласково залижет укус, потом вздохнет и уснет, почмокивая во сне, время от времени включая и выключая урчальник. Именно вот в такие моменты мама готова признать Скрябин доминирующей самкой и простить ей все – обгрызенную мебель, испорченные когтями обои и шрамы от ее укусов на руках. Потому что, когда рядом трещит эта злодейка, наступает мир, покой, уют и все такое.

4

Нашли Скрябин жениха. Красивый парень, пушистый блондин. Наша – лесная дикая, а он – сибирский. Дети разных народов. Ну примерно как если бы наша Скрябин была армянка, как Нарине, а котик как будто какой-нибудь Айвар из Финляндии. Но Тинико же сказала как-то, что мир спасут смешанные браки. Хороший котик. Ладный красавец. Мама уже все узнала про его семью. Значит, хозяйка – врач-окулист, хозяин – инженер, квартира четырехкомнатная, «вольво» опять же… У котика свой угол, специальное дерево, где спать, переноска последней модели. И врач у нашей пары оказался один и тот же, Серафим. Он же Фима-Сэр.

Ночью маме снилось, что она считает приглашенные пары, вспоминает, кого еще не позвали, и заказывает индюшатину на свадьбу. Теперь ждем очередную «пришла-пору». Правда, у Скрябин никто не спросил, нравится – не нравится, хочет – не хочет… Я вот думаю, возьмет она, подопрет лапой морду и как завоет: «Не шей ты мне, ма-а-тушка, красный сарафа-ан, не вводи, родимая, попусту в изъян».

Короче, так и случилось. Скрябин затребовала романтических отношений ровно через месяц с того времени, как «пришла пора» первый раз.

Мама позвонила и говорит, мол, мы договаривались, у нас товар, у вас купец, помните? А мамаша, то есть хозяйка кота, засуетилась, говорит, мы его подготовим и принесем, не волнуйтесь. И мама позвонила мне, что они его подготовят и чтоб я пришла. И я прибежала. И мы стали ждать. Час. Два. Скрябин орет. Три часа…

– Интересно, – мама говорит, – как они его готовят?

Я подумала сначала, что с луком и специями… А мама подумала, что его купают, вычесывают и наряжают. И песню поют.

Я сказала, что долго его что-то готовят. Сказала, может, ему семейного психолога пригласили… Посадили кота на диван, напротив психоаналитик сел, откашлялся, говорит ему:

– Мартын… (Его зовут Мартын, восемь лет – и ни разу!) Слушай, Мартын… Э-э-э-э… Ты, Мартын, уже взрослый кот… Тебе пора знать… Бывают обстоятельства в жизни… Эхм… Когда… Там… Мы сейчас пойдем в гости… Так ты… Там одна…

Ну и подробности. А у Мартына – шок. А он ведь всю жизнь ел, спал и любил хозяйкину старую кофту. Ну пока его отходили, отливали, убеждали… Короче, сами были не рады. Словом, все застеснялись, свернули его в букет, понесли через двор. Мартын дрожит, никогда на улице не был, даже на балкон на ручках, нежный. А такой красивый – весь в мехах серо-белых, глаза – крыжовники раскосые, я бы и сама за него замуж вышла, кабы посвободней была.

Звонок в дверь. Вносят. Огромный, шампунем благоухает, с серебряной цепью на груди. Наша меньше его в четыре раза. Долго прощались с ним, целовали, тискали, как будто в армию отдают. Трогательно обнимали, шептали на ухо…

Он такой солидный, мы к нему на «вы». Проходите, откушайте… Разрешите представить вам, это наша кошка Скрябин.

Скрябин – книксен:

– С-с-с-сть… – хвостик набок кокетливо. (Понравился, значит.)

Мартын растерян, аккуратно лапочки ставит, шаг тяжелый: бум! бум! бум! Поел. Походил. Потом опять поел. Потом попил. Опять побродил. Мы за ним всей семьей следом ходим. Скрябин – первая. Потом оба попали в детскую. (Ну так мы ее называем, это моя бывшая комната, там мама сейчас студентов обучает.) Мы двери закрыли и стали – а как же! – подглядывать.

Мартын огляделся, разрыдался, спрятался в диван и стал требовать к маме. И так три дня! Утром его приносили, вечером забирали. Он прямым ходом в диван и оттуда жаловался и плакал. Потом вылез, стал оскорблять нашу кошечку:

– Уы-ы-ы-ы-ыв! Уыв-вы-ы-ы-ы-ы!!! Уыва-а-а-а-ай!!!

Бедная кошка побежала в спальню и там описалась от страха.

Потом я забрала Скрябин к себе, у нас есть два знакомых кота из хороших семей. Один, рыженький весь, вроде и согласный был, зашел, перекусил, рыгнул Скрябин в лицо – ну чисто пьяный матрос… Лапы потер, мол, ну? Чево?! Пошли?!

А Скрябин на него шипеть, мол, гопота тут вообще!

Наваляла ему по морде как следует.

Словом, стали давать кошке капли. Она, разочарованная в любви, успокоилась.

5

Кошка Скрябин смотрела кино.

Какое-какое… Конечно, не дешевые сериалы, где консервированный смех или девушка из провинции, которая теряет в столице веру в любовь, в мужчин, зато приобретает опыт, счет в банке и уже потом мстит всем обидчикам, расчетливо и последовательно, как граф Монте-Кристо. Нет. Кошка Скрябин смотрела приличное кошачье кино. Если за воспитание берется моя мама, то уж поверьте, личность выйдет цельная, интеллигентная, добропорядочная и образованная. (Я – исключение из правил. Как говорится, в семье не без меня. Но опять же, как говорится, исключение только подчеркивает правило.) Кошке Скрябин показывали специальное воспитательное кино, где мышки, рыбки, бабочки и звуки.

Мама усадила Скрябу себе на колени и радостно сообщила, сейчас, Мурочка, тебе будет сюрприз. Скряба сразу поняла, что надо уносить лапы, потому что – знаем, едали – если сюрприз, значит, что-то будут совать – то ли в пасть, то ли под хвост, то ли в уши. И засуетилась. Но мама придержала Скрябин и приказала мне:

– Включай!

Я включила. Там забегало, запищало, затрепетало. Скрябин ахнула и замерла. Такое абсолютно человеческое сосредоточенное, несколько тревожное внимание я видела только на одном лице.

У нас однажды был семинар по общественной дисциплине, какой – не суть важно. У нас их было много, этих общественных дисциплин. И преподаватель наш Иван Фаддеевич Хребет спросил: вопросы есть? И все сначала помолчали, это же иняз, какие вопросы по политэкономии, господи… Ну а я – мастер спонтанной реакции – сказала, да, есть вопросы. Ну и весь семинар мысленно сначала напрягся, а потом расслабился, чтобы получать удовольствие. И я спросила, Иван Фаддеевич, а правда ведь, вы настаивали на том, что всегда надо выслушивать обе стороны. Да, с опаской ответил Иван Фаддеевич Хребет. Ну тогда почему мы изучаем первоисточники апологетов коммунизма, а первоисточники буржуазного национализма – нет, не изучаем. А? Группа, хоть и с иняза, но все поняла и выдохнула:

– Йоооооо…

Иван Фаддеевич Хребет много раз бывал за границей, поэтому был надрессирован быстро и четко реагировать на провокации империалистов. И он, глазом не моргнув, но посуровев лицом, ответил, что учебники по общественной дисциплине писали ученые с мировыми (мировыми – кто их знал в мире, наших Сусловых, кроме СССР, Болгарии и одного-двух случайных наших же резидентов в Монголии) с мировыми именами – вы что, студентка Гончарова, им не доверяете?

– Отчего же – конечно, доверяю, – ответила я. – А почему мы им не доверяем в случае с Марксом, Энгельсом и Лениным, что вынуждены перепроверять написанное идеологами с мировым (!) уровнем по первоисточникам…

Вот как раз тот внимательный, настороженный, недоверчивый взгляд, это подергивание щекой и нервное, бесконтрольное подмигивание глазом я и вспомнила, когда увидела, как Скрябин расширенными круглыми глазищами смотрит в монитор.

Недолго мы любовались, Скряба, которую невозможно даже сфотографировать, если она не спит, на этот раз застыла и даже забыла лапку с клавиатуры убрать – лапку положила туда и так сидела, втыкала мордой в экран. А потом вдруг как вскочит, как забегает вокруг, в лица нам стала заглядывать: мол, а это что-что? Растолкуйте и предоставьте, быстро мне – вот это загадочное, что пищит. И ведь не дура – стала изгибаться, шею тянуть и за монитор заглядывать. Под компьютер копать. А потом случилось быстро, дело техники – прыг на клавиатуру, два шага – делит, энтер. И все – кина нема. Я его, конечно, достала из корзины, конечно. Но боимся, чтобы рефлекс не закрепился, чтобы Скрябин схему не запомнила «делит-энтер». Потом в корзину залезет. Так она и до винчестера доберется… Это же Скрябин.

Так что кошка Скрябин получила новый опыт: она обнаружила, что на этой планете кроме нее в этом враждебном, таинственном, бесчувственном мире есть другие привлекательные особи, но и попутно сделала небольшое открытие, что по ту сторону монитора жизни нет.

А через час после киносеанса Скряба поймала мышонка. Сначала мы думали, что она как всегда тягает свою игрушку, чтобы мы бросали, а она бежала, хватала и несла, чтобы мы опять бросали. Оказалось – живого мыша2.

Мама говорит, что это или к холодам, или к тому, что наши соседи затеяли наконец ремонт и с первого этажа к маме в квартиру сейчас переберется вся остальная живность – у них много есть.

P.S.

Мыша2 отобрали и выгнали во двор.

6

Скрябин открыла для себя что-то новое.

Вчера мы застали ее неподвижно сидящей кувшинчиком напротив зеркала на случайно оставленном там стуле.

Скрябин не сводила глаз со своего отражения. Она не мурлыкала и не рычала, как тогда, когда видела чужих котов и кошек, она не трогала отражение лапкой, она просто смотрела, иногда шевеля ушами и чуть-чуть наклоняя голову то вправо, то влево. И была поглощена этим до кисточек на ушах.

Это было совсем не про нашу кошку: она ведь, если не спала, все время была занята какими-то серьезными делами: играла с мышкой, шуршала чем попало, ела, шкрябала в своем горшке, царапала обои, мрачно рассекала по квартире в поисках кого укусить, точила когти на когтеточке и на всех креслах и диванах квартиры, бежала по любому звуку смотреть, а чего это там происходит и почему без нее, обследовала еще необследованные, в основном верхние, плоскости, а тут вдруг такая подозрительная неподвижность.

И до меня дошло – умница Скряба как-то поняла, что это отражение. Она делала дело. Она сидела, любуясь собой.

Она отражалась.

7

Ночью с подоконника слышно было аппетитное чавканье – Скряба доедала каланхоэ.

Вчера застала Скрябин на кухонном столе – она ела сахар, сдвинув крышечку на сахарнице.

Как потом оказалось, соль она тоже попробовала, но сахар оказался вкуснее. Это на фоне того, что ее кормят дорогим элитным кормом для привередливых кошек.

Это все потому, что она ужасно любопытна, наша Скрябин. Сегодня она весь день крутит педали на раме разобранного папиного спортивного велика. Заберется, покрутит, отпрыгнет, понаблюдает. Опять запрыгнет, покрутит, отбежит. Смотрит – вид потрясающе глубокомысленный. Усы растопырены. Ерошит шерсть между ушами, почесывает в задумчивости затылок. Хмурит лоб. По-моему, она близка к открытию – изобретению колеса.

8

Подарила маме мобильный телефон. Мама выучила новый, как она говорит, компьютерно-мобильно-телефонный арго. И о своей любимой кошке Скрябин говорит так:

– Скрябин на подзарядке. (Это значит, кошка на кухне кушает.)

– Скрябочка включила опцию вибрации. (Это значит, что она мурлычет, наш котенок.)

– Скрябочка включила спящий режим. (Дрыхнет кошка без задних лап.)

– Скрябу надо перезагрузить! (Это значит, кошка что-то погрызла, что-то украла, что-то порвала – и надо надавать ей по хвосту.)

– Купила Скрябе антивирусную программу. (Речь, конечно, о прививках и всяких каплях, одни Скрябе втирают в место между головочкой и спинкой, очень симпатичное место, и вторые – капают прямо в живот, открывают насильно рот и капают.)

– Купила Скрябе кучу всяких дивайсов, – хвастается мама и показывает когтеточки, которые крепятся на стены и углы, игрушки в виде мышек, птичек, шарики звенящие…

А кошка, кстати, дивайсы-то – не очень. Игнорирует. Играет с тем, что стянет, например с крышечкой от йогуртовой бутылочки, катает ее, ловит, носит в зубах, ручки, карандаши ворует. Вообще, она очень напоминает кота из моего рассказа «Кот водоплавающий, который хмыкал». То есть я написала прообраз. А все, что создается моим воображением, как правило, обязательно материализуется. Все сворованное Скряба складывает за холодильник. Вчера пыталась унести в зубах Линкину шапку. Зачем тебе шапка?! – спрашиваю. Глаза прячет, подлая. Когда звонит телефон, она первая бежит и сбивает трубку. Мобильный телефон подталкивает лапкой, сбивает на пол. Пока еще не научилась нажимать кнопки. Это пока.

Вот пишу, а Скрябочка устроилась у меня на коленях, включила опцию вибрации и уходит в спящий, очень сонный режим. В этом режиме она очень хороша.

9

Вчера Скрябин обнаружила окно, а за ним жизнь. Такая умная, слушай, не удивлюсь, что к годику она выучит таблицу умножения и сама дойдет умом до того, что Земля круглая. И не надо будет это ей объяснять. Так вот, она обнаружила окно, а за окном оказался целый мир. Мир в лице воробьев. Эти воробьи там всегда живут, на старых лозах папиного виноградника. О винограднике, мой дорогой, отдельно.

Я ведь писала где-то, что, когда папа ел вишню где-нибудь, поел – и бросал за плечо косточку, она обязательно прорастала. Кстати, такой же талант у сына Даньки – он бросил из окна своей комнаты орех – тот пророс. Но соседи побоялись и его спилили, потому что он ветками тянулся к их окнам. Они боялись, что к их дочери будут по дереву лазить кавалеры или того хуже – воры. Ну вот, а однажды он яблоко ел и косточки опять в окно – лень было спускаться вниз… И что? Правильно – мы этот саженец пересадили подальше от бдительных соседей, поближе к реке, и оно, это деревце, ну прямо как девочка-балерина пятнадцатилетняя, стройненькое, радостное, уже седьмой год, ка-а-к расцветет весной в одночасье, дух захватывает от гордости, мол, вот какое ты у нас…

Ну вот, папа посадил лозу под балконом, но внизу жила соседка Лиза Чайка, огро-о-омная, как трансформаторная будка. Она вылила под виноград кипяток. Виноград своими салатовыми листиками заслонял ей виды. А какие виды там были – стройка… да. Вылила кипяток, и папа так расстроился, что прямо чуть не плакал. И он стал эту лозу спасать. Что-то вырезал. Выстригал, пересадил ее на заднюю сторону дома, и она, благодарная лоза, – она ведь существо чувствующее и мистическое, она принялась и потянулась листьями прямо к окну, где была моя комнатка. Окрепла. И вот на этой лозе – воробьи. Уж которое поколение. На закате они начинают орать, устраиваясь на ночлег, как они там помещаются, просто не представляю. Но орут, орут… Но тут Скрябин наша, пират сомалийский, одним прыжком – шлеп! – легенько на подоконник, глаза выпученные, и, поцыкивая зубом после сытного ужина, она воробьям, мол, пацаны, а че орем, ы?

И все-о! Тихо! Все по койкам – и спят. Порррядок теперь у нас. Отак. А то галдели и дрались каждый вечер.

Надо бы ее сфотографировать, но сначала ведь надо ее поймать. Остановить, чтоб она села или легла… Не-е-е. Она ведь не бегает, она телепортируется. Только по топоту и звону ее игрушки слышно, в какую сторону она умчалась, ускакала… И дает всем понять, кто здесь хозяин. Неприветлива с чужими. Подходит, нюхает, трогает лапой, даже шипит иногда, мол, гражданка, вы тут, случаем, не засиделися? У нас дел – цельна телега. А вы тута…

И кушает уже с таким брезгливым видом, мама говорит, иногда думает, что она повернется и скажет, головой покачивая: «А печеночка сегодня жестковата… не удала-а-а-ась… бывала и лучше. Знаем. Едали…»

10

Однажды наша кошка Скрябин опечалилась, что одинока и бездетна. Она переживала, вздыхала и не ела. Где-то час. А потом плюнула – че грустить-то – и усыновила старую норковую шапку доктора Мамедова. Случайно забыл, а потом забыл, что забыл. Мы тоже забыли, что он забыл, что забыл. Теперь у кошки Скрябин двое детей – потертый бывалый фетровый краб на удочке и старая норковая шапка доктора Мамедова. Она тягает обоих по маминой квартире, громко поучает: здесь горшок, указывая на лоток в ванной, здесь мы едим и пьем, показывает Скряба на стойку с мисками, а здесь – Скряба затаскивает по очереди обоих детей, и шапку и краба, на кухонный стол, – здесь мы воруем.

Кошка Скрябин часами вылизывала своего нового приемыша – норковую шапку доктора Мамедова. Потом ее немного мутило и тошнило.

А сейчас она усадила обоих детей перед собой и нудным тоном читает нотацию: мы вас не для того взяли в дом, чтобы вы просто так валялись. Вы должны мурлыкать, портить обои и бренчать мышкой с колокольцами.

11

А еще наша кошка Скрябин стала рукопожатной – научилась подавать лапу.

– Привет! – фамильярно рявкаем мы кошке в лицо.

Скряба царственно выбрасывает правую лапу. Я беру лапу в свою руку, кошка сжимает лапу в тугой ладный кулачок, пряча когти.

Был ливень, мы все сидели в гостиной, каждый занимался своим делом. Кто читал, кто ногой качал, кто в Интернете новости смотрел, а кошка Скрябин сладко спала. Забежал доктор Мамедов.

– Привет! – крикнул он из прихожей.

Скряба, практически не просыпаясь, чуть полуоткрыв сонные вежды, привстала с дивана, протянула в пространство лапу и мгновенно бухнулась обратно – спать. Доктор Мамедов обиделся, услышав в ответ на свое приветствие беспардонное громогласное ржание.

12

Всю ночь кошке Скрябин пел арии посторонний кот под балконом. Я не знаю, что он там наобещал ей – носить на руках, быть верным мужем-многоженцем, быть рядом, когда ей трудно, отдавать последний сырник, – но наша кошка опять заламывает руки: «Люблю, приди, о мой герой…»

У мамы повышенный фактор сопереживания, то есть эмпатией она болеет. Болезнь в остром периоде. Она ходит хвостом за Скрябой и уговаривает ее, что он – врун, что он поматросит и плюнет, что… Ну и так далее. Но кошка открыла для себя «неведомое и манящее» за дверью и норовит вышмыгнуть туда и удрать с первым же гусаром. Кокотка.

13

Скряба может понимать не только слова, сказанные вслух, она может читать и мысли.

Мама отдыхала в кресле, сердце побаливало, и она подумала – вот сейчас бы конфетку, от конфетки, бывает, сердце перестает болеть. Но встать – ну совсем не под силу, так она сидела и размышляла.

А Скряба нехотя, как будто ее насильно подняли, спрыгнула с маминых колен, потянулась кряхтя, мол, покоя нет в этом доме, легко взлетела на книжный шкаф, что-то оттуда сбросила к маминым ногам не глядя, опять взобралась к маме на колени, свернулась в клубок и уютно засопела. Мама наклонилась поднять сброшенное – это была карамелька.

Мы потом долго вспоминали, как она туда попала, и предположили, что стихийно прятали конфеты куда попало от маленького внука Андрея, потому что в новогодний вечер он и так ел слишком много сладкого.

Но как это помнила наша кошка?

14

Приходили сваты – сватали Скрябин за такого же фелициуса, тоже с кисточками на ушах, показывали фотографию – толстый, морда тупая, заплывшая, но паспорт, родословная, то-се.

– Ну что, – спрашиваем Скрябин, – что решаем?

Скрябин с интересом обнюхивает хозяев потенциального жениха. А те давай нахваливать, мол, он у нас изобретательный, умный, недавно – гы-гы! – с соседского балкона рыбу украл, большую, еле приволок.

И хозяин кота смеется, мол, соседи вышли на балкон, а рыбы-то и нету. И они – гы-гы – в небо смотрят, совещаются, то ли улетела рыба, то ли орел унес… А это наш котик постарался. Гы-гы…

– А вы – что? – Мы в ужасе, люди рыбу купили, фаршировать, может, гостей ждали…

– А что мы? Почистили, поджарили и съели. И котику, конечно, дали. Кормильцу нашему.

Смотрим, Скрябин как-то нахмурилась, отошла, в угол села и задумалась. У нее такая манера – когда чем-то недовольна, сядет и смотрит в одну точку. И сопит. А усы сразу в растопырку, как у кота Базилио в кино.

Ну мы и сами не рады – зачем нам такое вороватое. Ну чтобы разговор поддержать, спрашиваем, мол, а зовут-то кота как?

– А! Гы-гы! – говорит хозяин. – Его по паспорту, значит, Геракыл зовут, так мы его купили, с таким именем Геракыл. Но теща моя неправильно паспорт прочитала, по слогам моя теща читает, полуграмотная она. Так оно и получилося – Геракыл. Так оно ж и подходит ему, эт имьячко – он Геракыл и есть. Гы-гы-гы.

Тут вот Скрябин поднялась и пошла на гостей пружинистой сдержанной походкой, глядя хозяину Геракла в переносицу…

– Э! Э! Че это она? Че эт?

Короче, ушли они, покусанные и поцарапанные.

15

Раннее утро. Март. Весна. Но за окном все еще простуженно шмыгает, чавкает, шлепает, кашляет и чмокает постылая зима.

Кошка Скрябин неподвижно сидит на подоконнике между нежной орхидеей и ветхим, опытным, мудрым, повидавшем на своем веку кактусом.

Орхидея трепещет и волнуется, кактус скептически наблюдает и подремывает.

Жалко мне ее, Скрябин. По маме – она дикая кошка, фелициус-фелициус, а по папе… С папой сложно.

Котятам, когда они прозрели, сказали, что их папа – прославленный кот капитана дальнего плавания. Хотя нет – вроде говорили, что их папа – прославленный кот летчика-испытателя. Им сказали, что их папа бесстрашный, отважный, и стоит на рубежах нашей отчизны, и сторожит, чтоб враг не пролез и чтоб котята мирно спали, что он далеко.

Короче. Безотцовщина она – наша Скрябин, чего уж там. Безотцовщина из многодетной семьи.

Поэтому педагогически запущена, детские психические травмы, характер сволочной. По любому поводу кидается и кусает не на шутку.

Но мама моя в ней души не чает. И кошка Скрябин это очень хорошо понимает. Эта парочка, эти двое – женщина и кошка – нежно привязаны друг к другу. Они припрятывают друг для друга вкусные кусочки. Мама оставляет Скрябин йогурта со злаками, фруктами и отрубями. А Скрябин, например, вчера залезла в кухонный шкафчик и сбросила маме вниз шоколадку. Наблюдала сверху, караулила, пока мама ее не подобрала и не сказала ей: «Спасибо». Потом уже с довольной мордой спрыгнула вниз. Но иногда они ссорятся и даже дерутся, не делаю скидки на то, что Скрябин – кошка, а мама – нет.

Я сижу в своей бывшей детской с ноутбуком на коленях. А мимо – мне видно в открытую дверь – тянется процессия: впереди ступает мама, следом за ней след в след тащится Скряба. В зубах она держит своего потрепанного фетрового краба, за ним тянется удочка на толстой леске. (Мы ее не отрезаем, чтобы краб не потерялся.)

Потом все в том же порядке чинно шествуют в обратную сторону: мама, Скрябин, краб, удочка.

Мама иногда останавливается в проеме двери, что-то спросить или ответить на мой вопрос, кошка Скрябин тоже останавливается, тоже поворачивает голову, и у нее такое же выражение лица в тот момент, как и у мамы.

Каждый вечер, прежде чем лечь спать, Скряба мурлыкает мелко, нежно, как колокольчик, – ищет краба, чтобы сводить его на горшок, покормить и уложить его спать. Мы тоже его ищем всем домом, потому что знаем, никто не сможет спать, пока ребенок Скрябин не уляжется рядом с ней почивать.

Иногда Скрябин забирается в стиральную машину – надо быть внимательной, предупреждает меня мама, иногда вдруг выныривает на балкон и оттуда орет не своим голосом, не привыкшая к морозу, иногда просто сидит на ковре в гостиной в полной прострации, сливаясь с ним в сумерках. И мы через гостиную ходим осторожно, как по минному полю, – чтобы случайно не наступить на ее хвостик.

Словом, так – наша кошка Скрябин стала полноправным членом нашей семьи. В нашем доме она – там, где трудно. Чтобы сделать еще трудней. Но зато интересней.

16

Скрябин растолстела.

– Поправилась чуть-чуть, – деликатно мама.

– Потолстела!

– Это у нее мех. – мама.

– Это у нее бока, мама! Ест уже девятый раз.

– Ну она ведь дробными дозами! – возражает мама.

А Скрябин смотрит с укором, обижается, морду воротит. Сгорбилась, голову опустила, хвост волочится по полу – всем своим видом демонстрирует, как ее, такую маленькую, худенькую крошку, оскорбили. Укладывается к маме на колени и не помещается. Сначала под моим оценивающим взглядом поворачивается то так, то сяк, потом ложится ко мне спиной, мол, больно надо с такими дело иметь. К слову, как она умеет держать взгляд, прям не животное, а женщина-красавица, и королева притом. Но после поправки Скрябин под моим взглядом еще держит форму кое-как, но вдруг ее охватывает сладостная дрема, голова падает, кошка засыпает, растекается по маминым коленям, как Днепр при тихой погоде, и даже редкая птица, пытающаяся долететь до его середины, не могла бы ее заинтересовать.

Я же говорю, растолстела.

17

Кошка Скрябин – хвастунья. В связи с чем требует к себе особого отношения. Да, она из каких-то особых кошек, то ли диких, то ли камышовых. Она не орет по пустякам, и вообще она не орет. Еще чего?! Она трогает лапой. Когда ей что-то надо, Скрябин вытягивает лапу и трогает, трогает мягко, но требовательно, иногда толкает. А если не понимаешь, она может и куснуть. Но все это молча. Хотя от обычных дворовых мяукающих кошек она отличается лишь кисточками на ушах, толстым по всей длине, полосатым, как у енота, хвостом и роскошной бархатной шелковистой шубкой.

Вчера кто-то постучал в двери. А я в наушниках, не слышу. Скрябин сразу поняла: это же мама! Но не стала кричать «откройте, откройте» и не стала царапать входную дверь. Она побежала ко мне и потрогала лапой. Чуть отбежала, оглядываясь на меня, опять подбежала, потрогала лапой, отбежала, подбежала, ударила лапой и уже вместе со мной побежала к двери. Умница.

Только толстая.

18

Кошка Скрябин делит мир на котов и людей.

Она – кот. Ее краб – кот. Мартын, неудавшийся жених, который ее прокатил, отказал в дружбе, нежности и покровительстве, – кот. Коварный, гадкий, балованный, прекрасный, мрррр… любимый, любииимый… Да, он тоже кот. Я – кот. Потому что я с ней играю и ей мяукаю. Мур-Мон Амур, западно-сибирская лайка, – большой противный глупый кот, с ним тоже можно играть и настучать ему в бубен.

То-что-за-окном – ветер, дождь, воробьи, голуби, ветки деревьев и виноградная лоза – коты. Незнакомые загадочные коты.

Люди – мама. Самый дорогой человек. Кормит, поит, жалеет, терпит все. Ветеринар Сэрафим. Он… да ну его… лезет повсюду бесцеремонно.

Ну и все.

Сегодня у Скрябин было горе – человек-мама от нее ушла. В магазин. На десять минут. Кошка сидела у входной двери и рыдала. Мало того, она приволокла своего ребенка-котенка – красного краба – и рассказывала ему в лицах, какие коварные люди: ты им все, а они уходят.

Но тут мама вернулась. Скряба бегала за ней и приговаривала: а я так и знала, что ты ненадолго ушла, а я знала, я и не плакала совсем, что ты меня бросила. Давай садись быстрей в кресло. А я сяду тебе на колени и буду тебя обнимать, ты моя самая дорогая человек.

19

У Скрябин стальные нервы. Она может спать под играющий «Славянку» сводный духовой оркестр пожарных команд нашей области, практически между барабанами и тарелками, легко. Она вообще любит спать. И спит аппетитно, растекшись мехом по поверхности, иногда и так и эдак распластавшись, иногда вывернувшись, развалив по сторонам все лапы, уши, крылья, животы и хвосты.

Но однажды вдруг Скрябин потеряла покой и сон.

Влюбилась? Нет.

«Пришла пора»? Непохоже.

Это было совсем другое.

В соседней квартире родились котята. Как Скрябин узнала? По каким таким признакам – нам неведомо. Но теперь Скрябин все свободное время просиживала у входной двери, чтобы при случае проскочить и попасть в соседнюю квартиру.

В силу вполне объяснимого увлечения хозяина квартиры молдавскими винами и ностальгической тоски по хмельной и щедрой на дешевый молдавский алкоголь юности котят назвали Мадера, Вермут, Фетяска, а самого мелкого, угольно-черного – Негру-де-Пуркарь.

Кошка-мать сразу же загуляла опять, беспечно бросив детей «напрызволяще», как сообщил сосед, который сокрушался, что все женщины в его квартире… на одно лицо, все шалопутные: и жена, и теща, и дочка-прогульщица, и кошка туда же. Конечно, он по-другому говорил, даже орал.

Вчера, терпеливо выждав, все рассчитав, в квартиру соседей просочилась наша Скрябин. Она покопалась в коробке с орущими, наполовину уже прозревшими котятами и украла самого мелкого, самого жалкого, худого, несчастного и самого черного, по имени Негру-де-Пуркарь. Украла, принесла домой, спряталась с ним в диван и затихла, иногда нежно оттуда взмуркивая.

Мы обнаружили это только вечером, когда Негру, тыкая мордочкой в пузо Скрябин, заверещал от отчаяния, голода, усталости и безнадеги. Скряба вытащила малыша за шкирку и забегала, тревожно заглядывая маме в лицо, как будто умоляла:

– Ма-а-ам, ну давай оставим его себе. Я буду за ним уха-а-а-аживать. Я буду за ним убира-а-а-ать. Ну че-е-естно… Ну ма-а-а-ам… Я честно-честно ничего больше не попрошу, ну ма-а-а-ам…

Мы отобрали у озабоченно нахмурившей мордочку Скрябин младенца и хотели вернуть его шалаве матери из соседской квартиры. Скряба с отчаянным воем «Оу! Но-о-о-оу-у-у-у!!!» побежала следом, закинув голову, не сводя взгляда с котенка у мамы на ладони. У соседей никто не открыл. Пришлось вернуться назад и, к радости Скрябы, покормить котенка обычным коровьим молоком с помощью сложного сооружения из шприца и пипетки. Скряба держала котенка лапкой и подпихивала мордой розовый ротик кота к источнику питания. Когда Негру-де-Пуркарь насытился и затих, Скряба вылизала его остервенело от ушей до корявых тонких лап, от усов до кончика дрожащего хвоста и, урча-приговаривая, заботливо спрятала его под собой, свернувшись теплым меховым гнездом. Когда кто-то протягивал руку, чтобы забрать котенка, Скряба шипела и угрожающе скалилась.

Наутро мама опять понесла котенка соседям, мол, вы потеряли – вот. Хозяйка, косматая, в мятом, несвежем халате, позевывая и почесываясь, бесцеремонно метнула Негру в коробку к остальным. Соседская кошка равнодушно подняла голову, приоткрыла глаза и опять уткнула нос в старое одеяло. Котята распищались. Негру закрутился, растерянно перебирая лапами и мотая слабой головочкой, пытаясь пристроиться в кучку котяток у кошкиного живота. Скряба не мешкая молнией запрыгнула в коробку, из копошащейся орущей кучи выхватила своего котенка и помчалась с ним к двери.

Кошка-мать не особенно резво крикнула ей вслед:

– Э-э… Так это ж вроде мое… Верни, да?

Скрябин на секунду аккуратно уложила драгоценную свою ношу на пол, выгнула спину и яростно зашипела:

– Только попробуй!!!

Схватила котенка и выскользнула из соседской квартиры в приоткрытую дверь.

Мама растерянно развела руками, а соседка отмахнулась:

– Та нехай берет, нам и этих-то некуда девать. Пусть.

Так Скрябин стала матерью. И уж можете мне поверить, прекрасной матерью.

Кстати, в этот раз получилось без сюрпризов: Негру-де-Пуркарь – девочка.

20

Задумала тут кошка Скрябин заняться спортом. Причем, что интересно, экстремальным. Нет, она не требовала у меня новенькие кроссовки и костюмчик для фитнеса в облипочку, как некоторые, чтобы тут одна полосочка, а тут чтобы застежка. Нет. Для Скрябин спорт – это, знаете ли, спорт. Особенно экстремальный. Она без всяких там костюмчиков, в чем есть, садится на низкий старт у входной двери, и стоит той чуть приоткрыться, как мгновенно прорывается на лестничную площадку, бежит вниз по ступенькам, ныряет в цветник и там, выпучив глаза и растопырив уши, раздувая ноздри от новых запахов, звуков и впечатлений, сидит и боится, боится, боится. Вот такой спорт. Экстремальный. В котором Скрябин – абсолютный чемпион. Я тоже чемпион. Но в другом виде, прямо противоположном. Я – чемпион подъезда по отлову Скрябин во время ее попыток установить очередной рекорд.

Сегодня опять победила я. Скрябин – серебряный призер. Пришла второй. Верней, прибыла. У меня на руках. Сейчас сидит в прихожей и озадаченно чешет свою бархатную репу.

Входная дверь до поры до времени была для нее загадкой, за ней была таинственная страна Нарния, куда по утрам уходила мама, и Скряба, рыдая и заламывая руки, думала, что ее бросили навсегда. Оттуда же, из ниоткуда, вдруг появлялись мы, неся новые заманчивые запахи весны и неизведанных миров. И наконец, когда ее любопытство и страх одиночества достигли своего апогея, она что-то сообразила и стала пробовать туда прорываться…

Ну что сказать. С самого ее детства мы относимся к ней с глубоким уважением. И не просто относимся. Мы с ней, можно сказать, носимся. Особенно мама. Например. Мама не садится читать, если в ее кресле спит Скрябин. Тем, кто ночует у мамы, разрешено не вставать рано утром, если на нем (или на ней) в это время спит Скрябин.

– Тсс! – шепчет мама. – лежи-лежи. Не вставай. Пусть она еще немного поспит.

Нам запрещено отталкивать или отодвигать Скрябин ногой. Даже очень нежно. Как можно! Порода! Вот приемная дочь Скрябин, кошка РУ – у нее порода другая, очень удобная, – отвел ее аккуратно ногой, и она не обиделась, пошла себе, вихляя своим пушистым беспородным задиком. А Скрябин – неет. Тут однажды пришла Лида-почтальон и локтем спихнула Скрябин со стула. Нет, Скрябин не зашипела, не кинулась царапаться. Еще чего? Она просто подняла голову и посмотрела. Серьезно так посмотрела, осмысленно. Ну и все! Теперь почтальон к нам в квартиру не заходит. Звонит по-мобильному и просит выйти. А то, мол, там у вас эта тигра…

Так вот, когда кошка Скрябин осознала, что открытая дверь – это путь к свободе, она стала следить за каждым, кто выходил в прихожую. Потом она – что говорить, мудрейшее существо! – запомнила фразу «Я ухожу», и мы заметили, что именно на эту фразу она немедленно вскакивала, даже если крепко спала, спрыгивала с дивана и с заспанной мятой рожей неслась к двери.

Начались тяжелые дни. Мы стояли у двери и вместе со Скрябин топтались на предмет, кто кого обманет. С тех пор как она научилась просачиваться за пределы квартиры, мы стали делать так: надеваем обувь, потом куртку, приседаем – Скрябин тут как тут – и, поглаживая, а заодно придерживая одной рукой кошку, второй приоткрываем дверь и пролазим в нее сначала пятой точкой, а потом и всем полусогнутым организмом, постепенно прикрывая дверь. Последней в узкой щели остается рука, которая придерживает Скрябин. И – хлоп! – закрывается дверь, за которой слышен обиженный яростный вой. Обманули! Опять!

Соседи сперва с интересом наблюдали, как члены нашей семьи попой вперед, в низком поклоне, по одному выдирались из маминой квартиры, а потом стали нас обсуждать. Тогда мы сменили пароль…

Выбрать пароль вместо «я ухожу» для нас было делом нескольких секунд. «Хьюстон, у нас проблема», – предложил кто-то. И с тех пор, если кто-то говорил про Хьюстон, это значило, что он собрался уходить. Следовательно, тот, кто оставался, должен был отвлекать кошку Скрябин от двери. Но мы опять не учли ее высокий интеллект. «Хьюстон, у нас проблема» Скрябин стала распознавать как сигнал к открытию двери уже со второй недели.

Короче, пароль приходилось менять раз в месяц. Чтобы не забыть, мы приклеили на холодильник лист и записывали новый пароль, зачеркивая прежний. Например, «Царь, помни о греках!» (зачеркнуто), «Аста ла виста, бейби!» (зачеркнуто), «Алес гемахт, Маргарита Пална» (зачеркнуто, хотя прослужило больше двух месяцев, Скряба плохо понимала немецкий), «На волю! Всех на волю!» (зачеркнуто), «Мавр сделал своей дело. Мавр может уходить»…

Но, как вы понимаете, тот, кто мог бы подержать или отвлечь кошку Скрябин, в квартире присутствовал не всегда.

И вот однажды, когда маме нужно было пойти на рынок, а сказать пароль было некому, ей пришлось проявить недюжинный талант, чтобы выбраться из квартиры. Мама и Скрябин чуть-чуть поспорили у двери, повозились и даже подрались. Мама наконец бежала, на ходу надевая туфли, застегиваясь, поправляя волосы и тряся ладонью с глубокой царапиной. Когда она вернулась, дома ее ждала страшная картина. Сначала мама подумала, что у нее, не дай боже, побывали грабители. Причем пьяные. На полу в луже воды лежала разбитая любимая мамина фарфоровая ваза и смятые георгины. Рядом с окном в куче земли валялся горшок с нежной орхидеей, с которой мама задушевно разговаривает, хвалит ее, называет Сеньорита и раз в месяц купает серебряной водой – поливает из ковшика и окунает полностью, за что Сеньорита благодарно цветет и пахнет несколько раз в году. По всей комнате были разбросаны мамины оксфордские учебники английского языка, валялись клочья изодранных, еще не читанных свежих газет, а на столе возлежала Скрябин. Она хамски лежала на боку, била хвостом, и вся ее поза как бы говорила: «Нннну?! Что теперь скажешь?» Она смотрела в упор, прямо в глаза, при этом демонстративно потягивалась и укладывалась пузом вверх, мол, «Мавр сделал своей дело. Мавр может уходить».

Конечно, мама на нее всерьез обиделась и перестала с ней разговаривать. Сначала Скряба тоже лежала независимо и делала вид, что «подумаешь, а мне и не надо». Затем она стала ходить следом за мамой, которая убирала следы разгрома, заглядывать ей в глаза и требовательно квакать, мол, ну уже скажи что-нибудь. (Скрябин у нас не мяукает, когда она нервничает, она квакает. Вот так… Мрква… мрква.) Мама держала фасон – не обращала внимания. Наконец она села в кресло почитать. Скряба мягко запрыгнула и легла рядом, спиной к маме, мол, это и мое место, гражданочка, я вас вообще не трогаю, просто я тут лежу, потому что хочу. Через минуту эта комедиантка растянулась в длину и положила одну лапу на колено маме, вопросительно заглянув ей при этом в лицо. Потом потянулась и положила вторую лапу. Через пять минут она уже лежала у мамы на руках, прижав голову и передние лапки к маминой груди.

– Как ты могла? – Мама отложила книгу и начала воспитательную роботу: – Что ты за человек? Разбила вазу, разбросала и порвала цветы и газеты, чуть не погубила Сеньориту, вываляла в земле бритаааанские учебники!

Скрябин зажмурилась и сладостно затарахтела.

– Нет, как тебе нравится! – возмутилась мама, обращаясь ко мне: – Она хоть понимает, что я ее ругаю?

– Она все понимает, мама, она понимает гораздо больше, чем мы думаем.

И я встаю, подхожу к холодильнику, читаю свежий пароль выхода из квартиры.

– «Над всей Испанией безоблачное небо», мама, – как бы между прочим произношу я.

Кошка Скрябин дергает ушами, приподнимается, внимательно смотрит на меня, тревожно – на маму, спрыгивает, бежит к холодильнику, внимательно смотрит на лист паролей и становится у входной двери на низкий старт. Мы с мамой испуганно смотрим друг на друга и не сговариваясь орем:

– Боже!.. Она научилась читать!..

21

Популярность кошки Скрябин просто зашкаливает. Ее мемуары печатают фелинологические журналы, она у нас практически медийное лицо. То есть морда. А на самом-то деле это неблагодарная, капризная, ревнивая, эгоистичная и чрезвычайно хитрая красивая скотина. Она по-прежнему живет у моей мамы, хотя, я более чем уверена, она считает, что это мама живет у нее.

Во дворе маминого дома тоже живут кошки. Мы этих кошек кормим и лечим. Каждое утро я прихожу в мамин двор обрабатывать глаз кота Горацио. Он – Горацио Нельсон, толстый, красивый, цвета осенних листьев котик, в боях то ли за территорию, то ли за прекрасную даму потерял глаз, за что и был наречен мамой именем великого адмирала. Мама имела на Горацио далекие виды. И когда Скрябин впала в… э-э-э… в романтический экстаз, Нельсон был приглашен к ней на рандеву в сухое и теплое помещение подвала. Скрябин была оскорблена, возмущена, и потенциальный отец наших будущих котят чуть не потерял второй глаз. «Эт-т-то что такое?! – взвыла кошка Скрябин. – Во-первых, у кавалера нет своей жилплощади, во-вторых, с какого это перепугу я должна встречаться с ним в этом отвратительном гнезде разврата, а в-третьих…»

Что «в-третьих», мы потом поняли сами, когда, на потеху маминым соседям, заглянули Нельсону в штаны. Котик был абсолютно лишен первичных половых признаков, бедняга. Это же какая-то сволочь его подержала, а потом кастрировала и выгнала на улицу. Правда, он не совсем лишен радостей жизни – к примеру, проявляет интерес к юному котику Сендеру. Не подумайте плохого, не надо ваших пошлых намеков. Это чистая мужская дружба. Они так и ходят всюду парой. Когда мы запаздываем к ним с завтраком и процедурами, один идет навстречу мне, а второй топчется у подъезда, чтобы не пропустить маму.

Сендер подрался тут как-то, ему поцарапали горло. Мы стали его лечить. Я заворачиваю котика в старое полотенце, мама обрабатывает рану. И так каждое утро. Сначала Нельсон, потом Сендер. Остальные, слава небесам, здоровы.

Но!.. Дома у мамы – Скрябин. Она устраивает сцены: «Я зна-а-а-аю, у тебя кто-то есть», или «Кто она, в глаза смотри», или «Целовались, честно скажи, целовались, да?».

А вчера она проникла на балкон, где я прячу улики, нашла полотенце, в которое мы заворачиваем котов, напала на него, поцарапала, покусала и вдруг обнаружила под балконом на лужайке… «Ауы-ы-ы-ы!» Там вокруг мисок сидели и чинно питались коты и кошки разных расцветок, размеров, но все благодарные, ласковые и уютно трескучие. Скряба перегнулась через перила, вывернула нижнюю челюсть и утробным басом, уголовной скороговорочкой громогласно, истерично стала поносить наших подопечных. Коты побросали жратву, расселись под балконом поудобней и, переглядываясь и водя ушами, стали с большим интересом наблюдать это кино на балконе.

– Я ее знаю, – хвастливо кинул своим приятелям через плечо Горацио, любуясь нашей кошкой, – у меня с ней… Было…

Коты посмотрели на друга с уважением и одобрительно покивали, а кошки переглянулись и, криво улыбаясь, ехидно хмыкнули.

– Это кошка моей человеческой женщины, – важно добавил Нельсон, а Сендер поддакнул:

– И моей.

– И нашей, – согласились другие коты и кошки, глядя с обожанием на их женщину, которая вышла на балкон, посмотреть, что происходит.

– Ты выглядела безобразно, – сказала потом мама кошке Скрябин, – ты орала с балкона как… как Гитлер. Как тебе не стыдно?!

Кошке Скрябин было не стыдно. Она еще чуть покусала полотенце и, наплакавшись, всхлипывая и тяжело вздыхая, уснула у мамы на коленях.

А дворовые кошки теперь обзывают кошку Скрябин Жириновским. «Нет, как вам нравится – то Гитлер, то Жириновский!.. Дуры все какие-то, уйду я от вас…»

Те же и кошка РУ

Наша кошка Скрябин удочерила подобрыша – жалкого полуслепого котенка, которого мы дружно назвали Розовое Ухо.

Доктор Серафим вручил нам паспорт Розового Уха и торжественно объявил:

– Поздравляю. Розовое Ухо – барышня. Надеюсь, никто не разочарован.

И красноречиво посмотрел на маму.

– Никто, – ответили мы все – мама и остальные люди, а так же коты, собака, кролик и попугай – хором.

Кошка Розовое Ухо растет. Сначала она была чистый гоблин. Узкое худое лицо – глаза на нем не помещались, уши – гигантские, уши, на которых легко можно летать. Как-то в сильный ветер кошка РУ на непослушных тонких лапах поковыляла на открытый балкон, но ветер надул ее уши-паруса так, что кошку РУ перевернуло и занесло обратно в комнату.

Она лакает кефир с кошачьими витаминами. Ей нравится. Она лакает и ворчит, лакает и бормочет что-то, покачивая устало головой, лакает, лакает, лакааа… лака… ла… Бумц! – мордочка в миске. Спит.

Кошка РУ познает мир, пробует все на зуб и на коготь, сует свой розовый нос во все углы, ведет раскопки, верней, закопки в лотке. Закапывает серьезно, ответственно, насупившись, под наблюдением кошки Скрябин. Скряба, тщательно вылизав кошку РУ, обучает падчерицу всему, что должна знать порядочная кошка из хорошей семьи.

Вот, судя по мелодичному мурлыканью и строгому фырканью, кошка Скрябин вылизывает рожу кошке РУ – та только что пробовала клубнику. А может, они начали учить ноты?.. Пора уж.

Днем они отсыпаются. Розовое Ухо валяется, где и как сон застанет: то так, то эдак, раскидав лапы, уши и хвосты. Скрябин собранно, компактно. Правда, уже во сне из-за жары может растянуться вдоль. Но как-то очень спортивно, экономно.

Зато ночь – это их время. Только темнеет и на небо вплывает човнык желтого месяца, эти две медленно встают, иногда радостно и опасно скалясь на полную луну, и всю ночь по дому: туб-ту-ту-ту-туб! А если повезет, то и прыжки сверху: ты-дыщ! Ты-дыщ!

В ванной стоит пластиковый бочонок для питьевой воды. (Мы ее покупаем, нашу местную воду употреблять нельзя.)

Любопытная кошка Розовое Ухо приоткрыла крышку бочонка – как раз сегодня нам привезли свежую воду, – приоткрыла, заглянула, еще заглянула и… Если бы не кошка Скрябин, если бы не…

Выловили, завернули, обогрели. Скрябин суетилась рядом, облизывала дурочку РУ. А та приговаривала и приговаривала: нет, я же только заглянула, только заглянула. А эта бочка на меня кааак… прыг! Кааак… цап!

Кошка Розовое Ухо укладывается прямо на маршруте «комната – кухня – ванная – прихожая». Мы все ходим как на лыжах, чтоб не наступить, не прищемить. Туда же кошки стягивают все имущество: приемного сыночка Скрябы – красного фетрового краба на удочке, – мышку-неваляшку, мышку с колокольцами, бархатного уродца в перьях, мамин носок и кусок огурца, чтобы точить зубки. Все это складывается живописной кучкой на участке «прихожая – гостиная». Голубой пакет «Блю Диор» приходит в эту компанию сам, верней, на плечах Розового Уха как плащ супергероя. Розовое Ухо просовывает голову в ручку голубого пакета «Блю Диор» и ходит в нем, шуршит, спасает мир.

Когда приходят мамины студенты, мы суетливо все распихиваем по углам. Студенты думают, что мы – неряхи. А у нас просто кошки творчески одаренные – все инсталляции да инсталляции…

У кошки С. и кошки РУ очень хорошо с биологическими часами. Даже если ты решил поспать подольше, то ровно в семь часов утра все равно просыпаешься от пристального внимательного взгляда – напротив твоей подушки сидит и вздыхает (да-да, именно вздыхает, вот так – ох… ох…) кошка С. Или того хуже, если ты неосмотрительно оставила открытой дверь в свою комнату, то вскакиваешь от страха: кто-то месит какую-нибудь часть твоего тела, не пряча когтей. Ах эта наша кошка РУ, она никогда не прячет когтей, не научилась. Что делать, у приемной ее матери кошки С. пока маленький опыт в методике воспитания котят, поэтому пока так. Доктор Малиношевский говорит, да какие проблемы – подстрижем когти, и все. Но моя великодушная и предусмотрительная мама возражает:

– Что вы, доктор! А чем же она будет цепляться за занавески, карабкаться и держаться на новых обоях? И как можно лишить ее удовольствия точить когти о диван или кресла? Что вы, доктор Малиношевский, что вы, не надо, она ведь может ненароком упасть!

Мама в гостиной убирает: ходит, шуршит, тарахтит и чем-то чваркает. Это они с кошками разбирают елку. Мама то и дело приговаривает: ну ладно-ладно, на, поиграй, только осторожно. И потом слышен треск и звон.

По-моему, моя мама переплюнула даже Бродского. Это он, говорят, предлагал симпатичному ему гостю: «Хотите, я разбужу для вас моего кота?» А если до кого недоплюнула, то до самого пророка Мохаммеда. Тот, собираясь уходить по важным делам, обнаружил, что на рукаве его халата спит кошка. Он, недолго думая, отрезал этот рукав, чтобы не тревожить кошачий сон, оделся и так ушел. В халате с одним рукавом.

Надо бы, думаю, спрятать в шкаф мамину дубленку… А то мало ли… Вдруг Скрябин или РУ захотят на ней поспать.

Я ночую у мамы. В дверь моей комнаты скребутся. Громко. Настойчиво. Долго. Переговариваются. Старшая говорит, я же помню, что тут была дверь. Младшая, да ну, пойдем поедим. А старшая, неееет, я еще не сошла с ума – я поооомню, здесь точно была дверь. А может… А может, здесь все-таки была стена? Или просто замуровали… Пока мы спали… А? Младшая согласилась, да-да, здесь всегда была стена. Точно. Пойдем поедим?

Через час или полтора усилий по открыванию двери эта парочка уходит перекусить и ложится спать. Но ненадолго. В четыре часа утра начинается прежний скрежет: и все-таки я помню, что тут была дверь. Я помню. Непорядок. Если есть дверь, она должна быть открыта. Не выдерживаю, встаю, открываю.

Стоят обе, большая красивая и маленькая криволапая, строгие такие, как вахтерши в женском общежитии, как дружинницы с красными повязками, как троллейбусные контролерши. Морды взыскательные, осуждающие.

Наконец старшая, глядя мне за спину, в комнату, мыркнула: я ж говорила, что тут никакая не стена. Я ж говорила.

Ага, согласилась младшая, пойдем поедим?

И эти заразы, не входя в комнату, развернулись и пошли на кухню. А мне пришлось вставать, сон улизнул куда-то, слинял, растворился. Я сварила кофе, села к компьютеру работать. Ни одна, ни вторая больше не появились. Полюбопытствовала, где же они. Выглянула – спят вповалку, пушистыми животами вверх, развалив лапы как придется. Сладко посапывают. Конечно, такое дело провернули.

Утро было такое яркое, что прямо темно. Всегда, когда очень яркий свет, тогда прямо темно.

Розовое Ухо сидела на подоконнике в кухне, сидела белоснежная, на фоне зеленых листьев винограда и ореха за окном, сидела неподвижным кувшинчиком, любовалась жизнью, водила ушами и громко урчала. Сразу видно – кошечка выспалась. Они – прекрасны. И жизнь, и кошка.

Как-то кошка Розовое Ухо готовила побег. Чуть ли не месяц. Мы не знали. Оказывается, ежедневно с завидным упорством она прорывала москитную сетку в открытом окне на кухне. Сегодня она улучила момент и вылезла наружу.

– Свобоооо… – было закричала она, но подоконник с той стороны был очень крут, с большим наклоном, жесть скользкая. Розовое Ухо тихо-тихо мурлыкнула:

– Ой, мама…

И от звука собственного голоса поеееехала…

– Нина! Нина! Нина! Там… Там… – побежала Скрябин искать мою маму.

Когда мама увидела эту страшную картину, какую обычно показывают только в кино… (Вот, например, обиженный начальством клерк становится на край окна где-нибудь на десятом этаже и смотрит пустыми глазами в никуда, но все-таки в надежде, что прибегут, спасут, погладят по головке и не то что не уволят, а назначат заведующим отделом хотя бы по связям с общественностью…) Так вот, когда мама увидела эту картину, у нее буквально подкосились ноги. Как моя слабенькая мама одним движением сдвинула тяжелый кухонный стол, отодрала с окна москитную сетку, как вылезла по пояс в окно, как успела схватить уже летящую вниз, на острые колья металлического кованого забора, Розовое Ухо за голову!? Вот просто схватила ее нежную розовоухую голову в кулак и так, за голову, втащила в дом.

Обе схватились за сердце – мама и Скрябин. А этой маленькой авантюристке хоть бы что. Сейчас сидит, трогает лапочкой москитную сетку уже в спальне, водит розовыми ушами…

Одно из самых любимых занятий РУ – утаскивать мамины домашние носочки. Мама ходит по дому босиком, так ей велел врач. РУ уносит их в зубах как собака, укладывает рядом с собой, когда укладывается спать.

Это она что, в дочки-матери играет или подражает Скрябе? Та ведь своего краба Розовому Уху не дает.

Мама хотела погладить белье. Но я ее отговорила – день очень жаркий, а еще утюг. Но мама все время говорила, надо погладить, надо погладить… Вот будет вечер, и я поглажу, повторяла мама. И вечером к ней на колени пришла кошка Скрябин и привела Розовое Ухо: хотела гладить – гладь.

Кошка Розовое Ухо, видимо, из приматов. Еду она берет рукой. Ну как… Она берет кусок лапой как ложкой и потом из лапы ест, сидит, откусывает неторопливо, тщательно пережевывает.

Протянутый корм ест брезгливо, без удовольствия. С аппетитом поглощает только то, что – как деликатно формулирует мама – возьмет сама. То есть, проще говоря, сопрет.

Кошкам купили новую когтеточку. Розовое Ухо унюхала кошачью мяту в мешочке, расценила это как знак, вдохновилась и стала кокетничать с доской и трогать лапкой, где пахнет. Ночью раздался грохот, как будто в нижнюю квартиру вернулись прошлогодние таджики. Розовое Ухо решила снять когтеточку со стены и принести ее к маме на тахту. Понять ее можно было – спать, конечно, хотелось, но нельзя же было оставить нового друга там, в углу у входной двери. И Розовое Ухо решила с ним не расставаться. Теперь она тягает когтеточку за собой по всему дому, а как? Берет в зубы мешочек с мятой, за мешочком тащится вся доска. Радостно грохочет. Мешочек же там прибит на совесть.

Застала ее вечером лежащей в умывальнике в ванной. На томно отставленной лапе, зацепленное когтиком, игриво покачивалось маленькое розовое полотенечко. Вся ее поза говорила – искупаюсь, потом вытрусь, потом спать…

А кошка Розовое Ухо (РУ) похожа на букет невесты, беленькая с розовым. Чистый зефир. А еще она умеет делать специальное лицо: я нежная одинокая кошечка, пожалейте меня, а лучше накормите вкусным. Романтический ее образ портит живот и походка. Ходит вразвалочку, поигрывая плечами, вихляя пушистым подхвостием. А живот – какое там изящество, тянет к полу, и валится РУ, где застанет ее сон.

Я и говорю, кормить кошек девять раз в день – это расточительство и беспредел. Но хотя бы семь. Ну ладно, восемь.

Кошка РУ и кошка Скрябин по очереди укладываются на мой ноутбук, как будто ходят на физиотерапию прогревать свои меховые толстые бока, животы и лапы. Вчера РУ вне очереди прибежала, уселась на клавиатуру, пригрелась и не заметила как уснула. А засыпает она так: смотрит в одну точку, глаза соловеют, слипаются и голова тяжело падает вниз – бум! Все бы ничего, но на мониторе была открыта страница в Фейсбуке. И этим своим «бум!» Ру успела нахамить главному редактору известного журнала, отослав ему оскорбительный комментарий в девятнадцать тысяч знаков с текстом:

«Тююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююю…»

А вчера, когда она уминала своими лапами теплую лежаночку клавиатуры, познакомилась и тесно сдружилась с голливудской красоты и мужественности отставным полковником корпуса морской пехоты США Дейвидом Хаслеем, который приехал в Украину в поисках невесты. И пока я это заметила, РУ, мгновенно заснув, сблизилась с полковником Хаслеем, аккуратно уложив голову на лапку, а лапку на две рядом сидящие клавиши букв «ye», что по-русски примерно означает неуверенное «да». Вроде: «ну да, почему же нет, да…»

Короче, я согнала РУ с клавиатуры и как честный человек стала отвечать на вопросы полковника сама. РУ сидела у меня на коленях, тарахтела и с любопытством смотрела в монитор. Как будто читала.

– Вы блондинка или брюнетка?

– Блондинка натуральная, – честно ответила я, сверившись с цветом шелковой шерстки нашей РУ.

– Вы замужем?

– Нет, – честно ответила я за кошку РУ, – я барышня.

– Оу! Расскажите о вашей семье, please.

– У меня приемная мать, – ответила я, имея в виду нашу кошку Скрябин, которая подобрала и выкормила РУ, когда той было четыре недели от роду.

– А сестры или братья?

– Ну есть. Братик. Тоже приемный, по имени КРЭБ, – ответила я неуверенно, имея в виду любимую игрушку Скрябин, фетрового красного краба на удочке, с которым она всерьез играет в дочки-матери, укладывает спать, тащит его на кухню кормить и высаживает на лоток. Он постоянно валяется в неожиданных местах.

– Оу, – восхитился Хаслей, – как благородна эта великая женщина, ваша мать!

– Ye… – согласилась я, то есть РУ. – А остальные – так… – неопределенно продолжала я стучать по клавиатуре под строгим надзором кошки РУ, – есть еще всякие слуги, ну, обслуживающий персонал. Одна, – подробно стала я рассказывать, – меня кормит, вторая лечит, возит к врачу, они меня купают, причесывают. А недавно они подарили мне дом, – похвасталась я, имея в виду мягкий стеганый домик с подушкой внутри. Домик, который я купила кошкам к Рождеству.

– Wow! – изумился полковник. – Wow! А как ваша фамилия? – Он не скрывал своего волнения, о, попал, надо же!

– Наша фамилия Скрябин.

– WOW!!! WOW!!! – как мартовский кот заверещал полковник в ответ. (Буквами, конечно.) – Это, кажется, компоузер? Рашн компоузер?

– Еще какой композитор! – ответила я за Скрябин. А что, я лично Скрябина очень люблю, композитора. Ну и кошку тоже. Чего там.

– А не могли бы вы прислать мне свою фотографию? – заикнулся было полковник, а потом извинился, что слишком назойлив, еще бы, семья Скрябиных. – А впрочем, не надо, давайте это будет для меня сюрприз.

– Сюрприз? Какой сюрприз? – насторожилась кошка РУ, то есть я.

– Я бы хотел пригласить вас в Вену. На бал. С вашей приемной матушкой и братом. Обещаю вам, – с чувством писал полковник, – принять вас по-королевски. Я оплачу вам номер в отеле и куплю две бальные бутоньерки. Только предупредите брата, что для участия необходим смокинг или мундир.

– Ye… Ye… – неопределенно ответила кошка РУ.

– А если вы на балу впервые… вы впервые?

– Ye… – опять ответила РУ. Ну то есть я ответила, как ответила бы РУ. А откуда ей знать, впервые она на балу или нет.

– Если вы впервые, если вы дебютантка, я оплачу вам белое платье и корону, – размечтался полковник.

– Yeeeeee… – опять мурлыкнула РУ.

Теперь мы все думаем, как быть, что ответить полковнику. Это ведь первый случай, когда на Венский весенний бал приглашены две провинциальные толстые кошки без должных манер и потертый, видавший виды фетровый краб в смокинге, за которым тянется пластмассовая детская удочка на веревке. Зато кто их пригласил! Настоящий полковник!

Хотя… Кто знает, может, у полковника есть кот, который тоже любит греться на клавиатуре его ноутбука.

Тем временем деловитая кошка РУ сбросила на пол красивый Линкин блокнотик и копается в нем, небось записывает кавалеров на четвертый левосторонний вальс, третью мазурку и финальную польку.

Забежала с работы к маме. Мама, потирая руки, вот хорошо, сейчас чаю выпьешь, я тебе пирожок оставила, ушла на кухню чайник ставить.

Заходит растерянная в комнату, говорит:

– Понятия не имею… Куда делся… В вазе был пирожок. Лежал себе спокойно, никого не трогал… И куда-то делся…

Мы вместе пошли на кухню. Под столом чавкало. Розовое Ухо аккуратно лакомилась яблочным пирожком. Совесть ее молчала. Ей было вкусно…

Какого цвета счастье

Червонцев и Моисей

Червонцев – страшный хвастун. Туфли себе дорогие купит, наденет и в компании мужской как выкинет коленце, поставит ногу на каблучок – вот, мол, любуйтесь: туфли себе купил. Пиджак вот – две тысячи отдал. Дом построил. Два этажа с колоннами. А потом еще достроил один этаж. А потом выкопал пруд во дворе у себя. Запустил туда карпов. Зеркальных. И стал всем хвастаться, что теперь ему не надо на рыбалку ездить. Мол, вышел во двор в тапочках, закинул удочку, вытащил рыбку, выпил водки, луковку выдернул с грядки, огурчик там, закусил, рыбку с крючка снял, обратно в воду закинул – и домой телевизор смотреть. Хочешь простой, а хочешь – домашний кинотеатр.

А если жена из кухни:

– Где пил, гад ты такой?

– А на рыбалке, – ответить можно. И у жены аргументов нет. Все на виду. А на рыбалке выпить водки – это закон, это святое.

И вот Червонцев хвастался так и эдак. И зря. Потому что Гриша Кострома ему однажды в ответ и говорит, что, подумаешь, у него тоже пруд. И тоже карпы. И даже щуки. Но у него в пруду еще и рептилии живут. Называются «водяные красноухие черепахи». Почему так назвали – непонятно, ухи у них, что ли, красные – не приглядывался. Живут и живут. Рыбалка такая пассивная ему давно надоела, а вот утром вышел в тапочках, в колокольчик позвонил, и все черепахи поднимаются, как подводные лодки, – кушать. Ох, красота. И кормишь черепах – это никаких тебе Мальдив не надо. Красота и отдых. И не надоедает.

Червонцев очень расстроился, говорит:

– Слушай, Кострома, продай мне человек десять этих твоих черепах. А?

Сговорились. Сделали так. Это было зрелище – Гриша сел в лодку резиновую, выплыл на середину пруда, позвонил в колокольчик – и стали всплывать черепахи, как субмарины. Гриша их собирал сачком, складывал в сеть, переложенную ряской – такая водоросль, ряска в народе называется. И тут еще одна черепаха выплыла, видно, совсем старая – панцирь неровный, с наростами, шея дряблая, как у девяностосемилетней актрисы немого кино, глаза мудрые, обведенные черным, ну чисто Тортилла – «триста лет тому назад». Только без очков.

– О, – сказал Гриша, – здоров, Моисей!

Черепаха вроде даже кивнула и величественно и медленно поплыла прямо к Гришиной лодке.

– Дай-дай мне его, этого, большого, дрессированного – я тебе двойную цену за него дам. Тройную дам! – Червонцев так хотел перед гостями похвастаться, типа он позвонит в колокольчик, черепахи со дна поднимутся… А тут и эта вот или этот, старец, аксакал черепаший. – Умоляю, продай, сколько скажешь…

– Ну бери, – нехорошо как-то Гриша хмыкнул и вроде даже черепахе этой, Моисею, подмигнул.

И вот Червонцев выпустил черепах к себе в пруд.

И я не знаю, что у них случилось, что произошло там в пруду, но думаю, было так.

Черепахам в червонцевской заводи, конечно, сразу не понравилось. Чужое место. Нахальные карпы командовали, дрались и обзывались. А те, которые зеркальные, те вообще над черепахами издевались. Они их отражали. Черепахи пугались своего отражения. И действительно – а что в них красивого. Душа разве. Так ее в зеркале и не видно совсем.

Понятное дело, старая черепаха по имени Моисей всех своих родственников собрал и говорит им:

– Ну что? Как обычно?

И все кивнули. Черепахи вообще кивать любят. Станут в сторонке и кивают, кивают.

И на следующий день, когда Червонцев стал трезвонить в колокольчик, чтобы свою экзотику покормить – как раз друзей пригласил на барбекю, хвастаться, – ни одной черепахи в пруду не оказалось.

«Отравили!» – решил Червонцев и стал лазить по дну, искать. Не нашел.

«Украли!» – предположил Червонцев и вызвал участкового Шапочку.

Шапочка ходил с умным видом по участку, тянул время, ждал, когда ребрышки на гриле будут готовы, и вдруг заметил мокрый след, ведущий из пруда к калитке. Отчетливый мокрый след.

Ну, потом дальнобойщики говорили, что видели колонну черепах на дороге, что шли они довольно бойко, одна за другой, во главе – большая черепаха с кривым панцирем. И шли они вверх по направлению к Ракитному пруду.

Через какое-то время Червонцев опять встретился с Гришей Костромой и, видя хитрую Гришину рожу, спросил:

– Пришли?

– А то! – ответил Гриша Кострома, ловко закидывая в рот сухарик.

– Ты мне скажи только как? Как они, водяные черепахи, проделали такой долгий путь посуху и не погибли? А, Кострома?

– Так это ж Моисей. Он лет пять как моих черепах водит. У нас же пруды как? Каскадом, Червонцев! Моисей ведет всех к Ракитному пруду. Тот ведь на самом верху. Черепахи там дожидаются первого дождя, а потом дело техники – вода их несет из пруда в пруд, из пруда в пруд. А мой-то пруд – самый нижний. Ну максимум месяц – и они дома. Че-то все жадные такие, падкие на старину Моисея. «Продай, продай». Жадничать не надо. Вот что.

Гриша повернулся лицом к пруду, поднял рюмку и крикнул:

– Твое здоровье, Моисей!

Из воды приветливо хлюпнуло.

Петечка

Познакомилась я на рынке с прекрасным петухом. Огромный, как сенбернар, мускулистый, пестрый, величественный и крикливый. Он сидел в тесной кроличьей клетке.

У него был такой вид, будто он сидит на корточках, курит чинарик, сплевывает, руки у него все в татуировках и он уже порвал в гневе свою тельняшку.

Он сидел и смотрел на всех брезгливо и с ненавистью. И каждого провожал взглядом, не обещавшим ничего хорошего. Я впервые видела петуха, глупую, как принято считать, птицу, с таким осмысленным выражением лица, морды, головы. Если подходил покупатель, глаза и гребень петуха наливались красно-бурым, петух вскидывался и орал. Не кукарекал, а воинственно, отчетливо орал. Если прислушаться – матом.

– Зачем ты продаешь такого восхитительного парня? – спросила я у хозяйки.

– А ты будешь покупать? Если нет, скажу, – странно ответила хозяйка. Галя ее звали.

– Не буду.

– Не, ну точно?

– Точно.

– Ладно, скажу. Понимаешь, он ведь был большой начальник в нашем курятнике. Куры строем ходили. Да что в курятнике! Что куры! Коты сбежали. Красавцы оба. Поселились в соседнем доме, видела, как через забор подглядывали, один, что поменьше, даже перекрестился, ей-ей… Собаку! Собаку, сволочь такая, затравил! Здоровый пес, теленок практически, веришь, на дереве живет… А мы – вообще. – Галя смахнула набежавшую слезу. – А мы вообще. Только бегом ходим. Вразвалочку нельзя. Потому что он, – Галя ткнула пальцем в клетку, – потому что он сидит в засаде и ждет. И как только кто-нибудь появляется, он сначала крадется, скотина, ты бы видела, чисто балерина на цыпочках, а потом как вылетит с криком. И бежит, и топает! Топает! И все мы бегаем, а соседи, прохожие случайные и куры-дуры аплодируют и ржут.

– Прям ржут?

– Ну, хихикают. – Галя закурила, а петух прищурился, уставился на Галю недобро, с осуждением квохтнул и свирепо щелкнул клювом. – Мы же все цветы и кусты во дворе вырезали, представляешь? Потому что он там прятался и оттуда за нами охотился.

– И что, – спрашиваю я, – больно клевал?

– Клева-а-ал?! – Галя вогнала окурок в пустую сигаретную коробку, а коробку прицельно бросила в урну. И все это под неодобрительные комментарии из клетки. – Если бы просто клевал. Он… Он откусывал!.. А потом еще хуже. Он нашел щель в заборе и стал на улицу вырываться и гоняться за машинами и велосипедистами… А вчера… Вчера… – Галя помотала головой, отгоняя страшные воспоминания, – вчера он фуражку домой принес…

– Какую фуражку?

– Форменную. Участкового нашего фуражку. Напал. Отобрал. И принес.

– Ужас… – похолодела я.

– Участковый из-за забора так причитал, напугался ведь, он ведь сам страх наводил на весь микрорайон, а тут вдруг такое! Он кричал, что «Беркут» вызовет, что застрелит этого разбойника, этого бандита… Мы когда ему фуражку через забор вежливо перекидывали с… ну… с деньгами, он… Он деньги обратно кинул!!!

– У-у-у-у-у-у-у-ужас…

– Он когда уходил, фуражку локтем так чистил, а что там чистить, дуршлаг один, а не фуражка… Зубом поклялся, что маме скажет. И папе! А родители у нашего участкового знаешь кто они?! Они мясники! Они здесь на рынке торгуют. В мясном павильоне. Здоровые оба. С топорами. У мамы участкового знаешь какой кулак! А хватка! Как у бультерьера! Она нашему… Петечке… запросто шею свернет. Нет, надо же, такому – и шею! Посмотри, какой красавец…

Петух в клетке, как мне показалось, смущенно и кокетливо отвел глаза куда-то в небо и ласково курлыкнул.

– Так что вот, честно тебе скажу, отдаю даром, ничего не надо, за просто так. Но в добрые руки. С гарантией, что его не тронут. Ну на суп не переведут… Хотя… – Галя как-то недобро, по-петушиному, квохтнула, – кто ж его догонит? Мы вон весь курятник сетями обложили, когда его отлавливали. Я еще ничего, – Галя показала многочисленные замазанные зеленкой ссадины, – а муж вот – лежит… Ну? Я ведь вижу, что ты животных любишь… Ты ж его жалеешь, а? В глубине души, а? А? А?! – Галя и петух из клетки с надеждой заглядывали мне в глаза… Петух вдруг поник головой, осел большим ярким стогом и горько опечалился…

– Бедняга… – прониклась я.

– Притворяется, – уверенно прокомментировала Галя. – Не верь. Ну как, возьмешь?

Я обещала подумать.

Так я вот о чем. Никому на склад, или секретный завод, или, может, на военную базу охранник не нужен? А? Нет?..

Стоп! А может, в НАТО позвонить? Думаю, туда – возьмут.

Как Серафим женился

Ветеринар Серафим – мы его зовем Фимой – наш сосед. Мы все души в нем не чаем. Он-то вообще-то кинолог, то есть специалист по собакам, но, как легендарный доктор Айболит, лечит и наших кошек, и попугая, и кролика Петровича, и других людей нашей семьи. Например, недавно он делал мне уколы, потому что я кашляла. И когда я вскрикивала от боли, он в ответ командным голосом рявкал: «Фу! Сидеть!» А когда я разрешила Фиме осмотреть мое горло, он по привычке в знак поощрения закинул мне в рот кусок собачьего печенья в виде косточки, которым полны его карманы. За то, что я его, нашего уважаемого доктора, не укусила.

Ветеринар – профессия сейчас очень популярная. Фима всегда много работал и соответственно много зарабатывал. И у него все было хорошо. Только с личной жизнью у Фимочки было плохо. Нет, ну сами посудите: приходит к нему в гости девушка, нарядная, в туфельках на шпильках… А ведь издалека Фимин дом производит неизгладимое впечатление – прекрасный коттедж, лужайка, фонтанчики, бассейн… «Ах-ах», – думает девушка. «Ну-ну», – думаем мы. Ведут гостью через большой двор, и ее облаивают со всех сторон две огромные собаки и целая гроздь маленьких. Мол, че пришла? Еще и с пустыми руками!.. Ну ладно, дальше. «Ах-ах» сменяется на «ой-ой» и «ф-ф-фу-у-у-у-у» – вступила туфелькой там во что-то в траве. Фима извиняется, усаживает гостью в глубокое мягкое кресло в гостиной и просит подождать, пока он туфельку вымоет и вытрет… Ладно. Садится поглубже, оглядывается. И тут к ней на колени, на ее розовое платье, бесшумно и нагло взлетает истинное чудовище – голый котик Мустафа и очень не по-нашему – не мило и скромно, а оглушительно и беспардонно – начинает трещать и исступленно топтаться, выпуская коготки. (Голый – в смысле совсем без шерсти, сфинкс.) А другому голому котику Абдулле в это время обидно, почему Мустафа один развалился на коленках красавицы и ей песенки поет про черные глаза, такая девушка-цветок, да продлит Аллах дни ее жизни, пусть бы уже поселилась тут и давала бы еды побольше, а не как Серафим, взвешивая чуть-чуть на весах, жадный шайтан, э! И в надежде получить и свою долю благ Абдулла тоже ползком-ползком, аккуратно ставя лапочки, передвигаясь медленно по сантиметру, в мелких там и сям кустиках волосков, морщинистый и длинный, с крысиным хвостиком, тоже заползает к девушке на ручки. А потом и шотландский вислоухий бархатный, но строгий котик Сидни степенно вскакивает и рычит ревниво, мол, брысь, периферия, понаехали, панимаэшь, – ступить некуда. А ну-ка пхшхэ-э-э-э-эш-ш-ш-шли во-о-он отсюу-у-у-у-удова!!! Словом, мало того, что девушка, видимо, не очень любит всяких котиков, тем более таких экзотических, и уже откинулась на спинку кресла, и зажмурилась, и руки в отвращении подняла вверх, и поскуливает, так у нее еще на личных ее коленках эти самые трое иноземцев, двое из которых худые и противные, похожие на червяков, а один толстый, с пришитыми к голове ушами, тяжелый и мордатый, устроили потасовку с шипением и воем. Драка привлекает внимание сибирской белки Сократа. Он выбирается из клетки, усаживается девушке на плечо и как заправский болельщик азартно верещит, стрекочет и подначивает: «Давай, бей! Бей справа, я тебе говорю!..» И при этом держит в лапах и обгрызает кусок тыквы, оставляя на платье гостьи яркие развесистые следы своей здоровой жизнедеятельности. Визг девушки, вой котов и стрекотанье белки привлекают внимание двух австралийских попугаев – розелл. Они, как две носатые сутулые престарелые матроны-сплетницы в облезших перьях, усаживаются напротив на спинку другого кресла, как в партер театра (а иногда и прямо на прическу девушке), чтобы азартно понаблюдать, как в этот раз выкрутится новая гостья.

Из-под дивана на суету вылезает сонный индонезийский варан Юрик и недоуменно, но порицающе глядит своими крокодильими едкими глазами, медленно перебирая чешуйчатыми когтистыми лапами и плотоядно водя острым длинным языком.

А однажды Серафим отобрал у уличных бармалеев-фотографов умирающего хамелеона. И когда вылечил его и поставил на ноги, верней, на лапы, то и Мадагаскарский – так его назвали по месту рождения – не брезговал являться на смотрины, пристраиваться к котам и принимать цвет девушкиного платья.

Словом, когда Фимочка как принц входил в комнату с отмытой туфелькой, девушка уже мечтала оказаться где-нибудь подальше и брезгливо попискивала и постанывала:

– Уб-ри… уб-ри это все с меняа-а-а-а… Фу-у, гадость!..

Фима аккуратно, не торопясь, чтобы не испугать животных, обирал с гостьи котиков, белку, попугаев, хамелеона, уносил на балкон Юрика-варана. А девушка вскакивала и неслась к воротам. И Фима уже ей вслед заботливо кричал:

– Осторожно ступай!!! Там Левочка! Ты что, не видишь?!

– Какой еще Левочка?!

– Полоз! Зме-е-е-ейка…

Полутораметровый, напуганный топотом девушки Левочка, сиротливо всхлипывая, обвивал хвостом Фимину руку и прижимался желтым животом к груди хозяина, ища утешения и приговаривая, что он занесен в Красную книгу государства Казахстан, а к нему тут с таким неуважением, чуть не затоптали. Черепахи же Фимины никогда не успевали на скандал и путались под ногами девушки – только уже у самой калитки.

Минимум раз в месяц соседи нашего квартала наблюдали картину побега очередной Золушки из дворца. У нас в семье даже игра такая была.

Смотрим, из-за поворота появляется Фимкина машина – он галантно открывает перед очередной претенденткой дверцу, подает руку, сначала показывается ножка, потом вся прелестница, входят во двор, дальше нам не видно и не слышно. И, продолжая глядеть в окно, мой сын начинает тихонько:

– Бом-м-м-м! Собаки… Бом-м-м! Коты… Бом-м-м! Попугаи, Сократ… Бом-м-м! Юрочка пошел и… р-р-раз – Левочкин выход!

На Левочке – самое позднее минут через семь – красотка с причитаниями и проклятиями вылетает из Фимкиного двора и несется вниз по холму, подальше от этого чокнутого ветеринара и его зоопарка.

У нас у всех сложилось впечатление, что Фимкины питомцы специально испытывают будущую Фимочкину невесту. Мало того что она должна нравиться Фиме, главное – она должна понравиться им. И только с их согласия в дом сможет войти и жить женщина.

Кто-то ему посоветовал – а если точнее, то мы, – чтобы он девушку к себе сразу не вел, а готовил постепенно… Ну в ресторан там, на дискотеку… А лучше, чтоб вначале вообще позвал ее куда-нибудь к морю или в горы – поухаживать красиво, а главное, узнать ее получше и намекнуть, мол, что он не один живет, а с… ну, родственниками… Нет, не с мамой-папой, но тоже с очень близкими и родными…

И весной Фима вдруг встретил Наденьку, ну прелесть, ну умница что за девушка. Мы просто дыхание все затаили – так нам хотелось, чтобы Наденька за нашего Фиму замуж вышла.

Ну, для начала, после знакомства, ухаживаний, театра и нескольких ночных клубов, он, чтобы подтвердить серьезность намерений, пригласил Наденьку отдохнуть в Турцию. Там, в шикарном турецком отеле, он собирался открыть Наденьке правду о своей профессии и о тех, с кем ей предстоит жить. И в случае ее благорасположения предложить руку и сердце.

Он оставил свою усадьбу на нас, таких же любителей хвостатых, пернатых, тепло– и холоднокровных, и отправился устраивать наконец свою личную жизнь.

И в его отсутствие у нас, конечно, случилось.

Когда как-то утром я пришла покормить все Фимкино семейство, убрать за ними и выгулять собак, прямо с неба на меня свалилось нечто маленькое и пушистое. А именно – птенец. И свалилось прямо к моим ногам. К ногам, у которых как раз кружили все Фимкины кошки, собаки, земноводные и смешливая белка Сократ.

Гнезда его мы найти не смогли, а если бы посадили на дерево, он бы опять грохнулся, и вряд ли опять так удачно. Сначала я его подпихивала легонько: а вдруг полетит? Но он величаво и нахально развалился на моей ладони и улетать никуда не собирался. Собственно, это и неудивительно. Он уже прилетел, куда ему надо: скорей всего, ему рассказали, что есть такой Серафим, который подбирает всех маленьких потерявшихся зверей и птичек. Подбирает и с радостью набрасывается на нового питомца – выхаживает, кормит, поит, воспитывает, дает обязательное начальное образование, обучает музыке, языкам, ОБЖД, то есть основам безопасности жизнедеятельности, и уже потом как получится. Или отдает в хорошие руки таких же сумасшедших, или выпускает в жизнь, или – что чаще всего – оставляет у себя.

Короче, мы поселили птичку в запасную клетку. У Фимочки всегда есть запасная клетка для тех, кто грохнется на его голову.

Птенец, как выяснилось, повредил ногу. Мы наложили ему шинку, и он освоился очень быстро – побегал по клетке, подбрасывая, как Гердт-Паниковский ногу, рассыпал и разлил все, что ему было предложено, но ни есть, ни пить не стал. Мы порылись в Интернете, но, не получив внятных инструкций от Гугла, стали звонить Фимочке на мобильный. Причем я включила спикер, чтобы всем нашим было слышно.

Он, видимо, уже выходил с Наденькой на пляж, но встревожился и сразу задал вопрос:

– Ну? И какой оно национальности?

– Воробей, дядя Фима, – уверенно ответила дочка Лина.

– Дрозд, дядя Фима, – возразил сын Даня.

– Птеродактиль, Фимочка, – предположила я.

– Птица, – уточнил муж Аркаша.

– Цурес, – мрачно подытожил Фимочка. – Рассказывайте!..

Видимо, Наденька все же затащила Фиму на пляж, и долго он говорить или расспрашивать не мог – были слышны смех, визг, восточная музыка и шум волн. Фима стеснялся Наденьки, но, прикрывая трубку ладонью, шепотом посоветовал перемолоть на кофемолке птичий корм нашего попугая и разбавить его детской молочной смесью. Давать из пипетки.

Все мы сделали, как доктор прописал, но птенец, хоть и орал: «Чив! Чив!» – мол, есть хочу, от предложенного клюв воротил, и вид у него был недовольный. Мол, я у маменьки с папенькой с серебра едал, а на такое даже и не глядел.

Надо сказать, что в связи с появлением Доходяги – так мы его сразу назвали – во вверенном нам Фимкином ковчеге начался переполох. Все Фимины дети разных народов собрались, слетелись и сползлись знакомиться с новым питомцем дома.

Попугаи ревниво скандалили: «Взяли! Нахлебника! Где вы его нашли! Говорили мы вам, не подбирайте с земли что попало!»

Коты не кричали, они, чинно рассевшись у наших ног, повязали на шеи салфетки, нетерпеливо потирали лапы, облизывались, переглядывались и цыкали зубами. Собаки во дворе сплетничали, мол, видал, притащили… Ну ва-а-аще! Сам хромой, клюв огромный, смотрит волком! Но ничего, хозяин приедет, он им даст!

То есть сидят все во дворе, хохочут над нами.

А мы у клетки столпились, совещаемся – что делать. Доходяга на одной ноге стоит, валится на бок и орет. И не ест. День мучились, ну что было делать – позвонили опять Фиме. Тот как раз только-только с Надей на ужин в ресторан вошел. А там – отель хоть и не пять звезд, но не меньше четырех точно (я ж говорю, Фимка с серьезными намерениями поехал), и в нем все наши живут. А у Фимки как раз последний вечер. Так что сегодня – или никогда. И вот растерянный, но очень нарядный Фима усажен с Надей за отдельный столик. Коробочка бархатная с колечком в потном кулаке… Жених в уме повторяет речь про живущих с ним родственников и готовится к главному: подтягивает брючину, чтобы вот-вот брякнуться к Наденькиным ножкам с предложением руки и сердца. А тут как раз опять мы. Звоним.

– Фима? Фимка! Ужас, Фимка! Он ни черта не жрет, Фима. Что делать?!

И Фима – это ж наш Фима, – извиняясь перед Наденькой, подробно, в деталях объясняет, что птица-мать перетирает пищу в зобу и птенцу ее срыгивает.

– Сры-ги-ва-ет! – вопит Фимочка в телефон под удивленными взглядами Нади и путающихся в приборах за соседними столиками земляков. – Поэтому надо пищу тщательно-тщательно… разжевать и потом дать птенцу, например, пипеткой.

– А какую? Какую пищу? И кто должен разжевать? – кричим мы Фиме туда, в Турцию, в элитный ресторан, в знаменательный для него вечер.

Фимка понимает по лицу невесты, что его выверенный план может провалиться. Но остановиться не может.

И, стараясь перекричать томное, элегантное «Нуэво танго» Пьяццоллы, звучащее с эстрады, диктует в трубку:

– Купите опарышей! («Уи-и-и-и-да-там-да-тр-р-р-р-рам-та-а-ам!» – играет оркестр.) О-па-ры-шей! Где-где! В зоомагазине! – орет Фима. – И выведите из них свежих мух! («Тр-р-р-рэ-э-э-э-да-рарам-тара-дам-м-м!» – оркестр.) И давайте сразу! Вылупилась муха – дали, опять вылупилась – опять дали, чтоб мухи были молодые, свежие и не потеряли своей питательной ценности!

Наши за столами внимательно прислушиваются, прекращают есть, отодвигают тарелки и зовут официантов. Наденькино милое лицо искажает гримаса дурноты, и она начинает давиться салатом. Фима продолжает кричать, что очень сожалеет, что не может сам присутствовать при сеансе кормления, и настаивает, что птенец маленький и жевать мух нужно обязательно! («Ти-ри-рим-тададам, та-а-а-а-а-а-а-дам-м-м!»)

Мы, вся наша семья, поняли, что ключевое слово «жевать», и дружно посмотрели на нашего папу.

Папа сказал:

– Нет.

Мы сказали:

– Да-да!

Коты и варан Юрик поддержали нашего папу, мол, чего заморачиваться с этой курицей, лучше давайте его сюда, уже и стол накрыт.

А Доходяга сидел в своей клетке нахохленный, голодный, остервенело бил крылышками, смотрел на меня и продолжал орать примерно следующее: «Что смотришь, женщина! Неси поесть! Что-нибудь неси – не видишь, мужчина голодный. Смотрит она…» – примерно такое орал птенец, гордый, самолюбивый, хоть и неказистый на вид.

– Жевать!!! – еще раз приказал Фимка по телефону и выключился.

Что там у них с Надей произошло, мы не знаем, но через пять минут Фимка не выдержал и позвонил сам.

Мы ему сообщили, что папа мух жевать не хочет и у Доходяги глаза уже стали подергиваться пленкой.

Чувствовалось, что Фимка в отчаянии заламывает руки и рвет на себе волосы:

– Ну зачем я вас послушал! Зачем поехал! – голосил он. – Ведь угробите же птенца, угробите…

– Фима, – строго сказала я, – ты поехал свататься! Мы тебя послали, Фима, и ты должен, как говорится, продержаться. Не волнуйся. Мы позвали Машку. Ну Машку, соседку нашу, она же на биофаке учится, что-нибудь придумаем, ты давай там, продолжай жениться.

Машка, конопатенькая хулиганка с побитыми коленками, приехала на велике, шмыгая носом, осмотрела Доходягу и велела быстренько сварить яйцо. Затем перетерла его прямо со скорлупой, добавила чуть-чуть детского питания, растертые листья одуванчика, капельку воды и стала кормить птицу с помощью маленького шприца. Доходяга стал есть. Мы выдохнули.

Фима позвонил нам утром перед самолетом. У Нади всю ночь была истерика, она не выходила из ванной, а утром собрала вещи и рвалась уехать в аэропорт одна. Фима догнал ее, но всю дорогу они сидели в самолете, отвернувшись друг от друга. С трапа она сошла бледно-зеленая и уже одна… Фима вышел из самолета последним.

Мы утешали его как могли, но почему-то виноватыми себя не чувствовали. Словом, Фима вернулся, и мы облегченно отдали ему ключи от усадьбы и всех подсобных помещений, где жили его питомцы.

А через несколько дней после возвращения Фимы птенец уже сам гонялся за мухами и паучками, переваливаясь и смешно выбрасывая перед собой заживающую ножку.

Как-то, соскучившись, мы забежали к Фиме в его дом-ковчег-лечебницу, проведать нашего Доходягу. В каждой комнате, как всегда, валялись по диванам и креслам коты. Несколько новых разнокалиберных собак болталось по дому и во дворе. Коты явно только что позавтракали и все умывали и умывали свои рожи.

Фимы нигде не было. Доходяги тоже.

Мы уж было заподозрили, не случилось ли чего, но куда! – не таков наш Фима. Откуда-то сверху, с внешней стороны дома, с чердака стал спускаться хозяин, отряхивая руки и оттирая ветошью ладони.

– Вот… – застенчиво скосив глаза, признался Фимочка, – гнездо для птенчика… это… ну…

– Свил, – подсказала я.

– Да, – заулыбался Фима. – Он уже выздоравливает. Шинку с лапки сняли, – и жизнерадостно добавил: – Будем ставить на крыло…

– Фи-и-имк! – из сарайчика раздался женский голос. – Ну сколько ждать тебя?

– Ой, – Фима подхватил парочку толстопузых щенков. – Мы прививки делаем, – объяснил он.

– «Мы»?! – удивились мы.

Ну короче, они через месяц с Машкой таки поженились. И теперь, спустя два года, у них пять котов, четыре собаки, три попугая, варан, полоз, белка, воробей Доходяга, лошадка-пони и два человеческих мальчика…

Марио и Бенджамэн

Лучшая в мире грелка для живота, для ног или спины – это большой пушистый кот. Или нежная кошечка. А можно и то и другое. И третье. И сколько есть. Можно обложиться кошачьей семьей и так лечиться от всех болезней. Лучший слушатель и сопереживатель – это кот. Коты – прекрасные антидепрессанты. Вам любой британский ученый это подтвердит. Знаете ведь – есть такая группа британских ученых, которая ежедневно выкладывает в Интернет свои феноменальные открытия. Про пользу морковки для густоты ресниц, активированного угля – для пышности груди, бейсбольной биты – для улучшения памяти. Короче, всякое. Но про котов – это чистая правда.

Теперь смотрите: в Международный женский день рождения Клары Цеткин дарят букетики женщинам, девушкам, бабушкам. В День защитника Отечества скупают одеколонно-бритвенные наборы мужчинам. В День учителя поздравляют учителей. Букеты там, духи. Спасибо за то, что научили нас читать и писать. В День медработника – спасибо, дорогой доктор, вот коньяк. В День работников искусства вообще концерты, ордена. Фуршеты. Да мало ли их, этих праздников.

А вот почему никому ничего не вручают Первого марта? Как что за праздник? Международный кошкин день! Не знали?.. Теперь знаете!.. Так вот, почему мы не празднуем Первое марта? Не вскакиваем с утра пораньше, пока оно еще сладко дремлет, тихонько, очень деликатно посапывая, и не скупаем всех игрушечных птичек и мышек, шарики и бантики? Почему мы не дарим ему, например, дом или жилетку клетчатую? И растроганные – «спасибо тебе, что ты у нас есть» – не выкладываем перед ним подарки и печеночный торт. Почему? Где мячики? Синий маленький тугой и желтый теннисный? И куриная котлетка? Семь штук. Нет, двенадцать. Где?

А они ведь заслужили. И сказать им «спасибо» есть за что.

Я восхищаюсь их умением жить рядом с человеком, их приспосабливаемостью, их стремлением понять этого вечно озадаченного угрюмого идиота с пошлой барсеткой в руке и ключами на указательном пальце. Я люблю их хитрость, их ум, изобретательность и деловитость.

Ну вот, например.

Я знакома с одним котом, его зовут Бенджамэн. Когда мы познакомились, паспорта у него не было, прививок не было, хозяев тоже, а следовательно, и дома, и мягкой подушки. Зато был двор (его двор), он тут был король, были верноподданные и крыша над головой: на случай холодных ночей – подвал. Бенджамэн – рыжий, почти красный. Раньше у него были хозяева, грузинская семья, и он даже переехал с ними в другой город, но бежал оттуда обратно и через полгода пришел назад, в наш двор. Мы удивлялись и даже спрашивали друг друга, зачем он вернулся. «Зачем ему этот запущенный, пронизанный сквозняками двор и сырой подвал», – спрашивали мы, подкармливая исхудавшего в дороге Бенджамэна. А Бенджамэн смотрел на нас и как будто говорил: «Эх вы, дураки, когда любишь место, где ты вырос, разве замечаешь такие мелочи? Сквозняки… Грязь… Глупые люди. Когда любишь».

Кроме того, здесь у него были свои жизненные интересы. Во-первых, кто же покидает свое личное королевство? (Тем более не оставив наследника.) А «во-вторых» следует из «во-первых», то есть любовь. И не только к месту, а другая. Та самая… Но об этом чуть позже. Сначала «во-первых». Бенджамэн унаследовал все лучшие черты своих бывших хозяев: он горяч, драчлив и невероятно щедр – кормит весь двор, всех котов и собак, не спрашивая, кто, откуда и какой национальности.

Летом у многих в дачном квартале открыты двери. Осенью и зимой – форточки, а то и окна. Так что никаких проблем. Если в казанке на моей плите десять куриных окорочков, Бенджамэн сопрет все десять. Вынесет во двор, сложит ароматной кучей, только что листиками салата и веточкой петрушки не украсит. Сложит, сядет рядом и ждет. Сбегаются отовсюду нахлебники, едят, хвалят. Кто ругается или рычит, тому Бенджамэн дает по шее, мол, дисциплина в строю, генацвале, когда я ем, я глух и нем, э! Потом эта довольная братия садится умывать свои рожи. И для меня лично нет лучшего зрелища и доказательства исключительного благородства этой скотины. По имени Бенджамэн.

А теперь «во-вторых». Однажды Бенджамэн влюбился. Нет, конечно, не в первый раз, но по-настоящему. Сам-то он – красавец. Тугие щеки, роскошный хвост и сзади пушистые меховые штаны. А невеста – ой, ради бога! Худая, скандальная, востроносенькая, и штанов вообще нет, так… трусики. И то какие-то линялые. Не кошка, а сплошное недоразумение. И совсем молоденькая, можно сказать, барышня еще. Так наш Бенджамэн прямо голову потерял. Стоял под калиткой и кричал, мол, выйди, выйди. Как ее вообще звали, не знал. Он нас всех извел, потому что орал по ночам, и так жалостно – с ума сойти. Долго кричал, наверное, с неделю.

«Ну что ж ты, – упрекали мы его, – ты же не просто кот, Бенджамэн, ты же практически гордый грузин, Бенджамэн, – плюнь. Посмотри не нее! Ты что, себе лучше не можешь найти? Смотри, сколько кошек вокруг».

Но Бенджамэн воротил свою битую жизнью башку, как бы говоря: «Эх вы, дураки, когда любишь, разве замечаешь, какая она, какие у нее трусики – пышные меховые или такие себе, линялые. Когда любишь». Он погружался в страшную меланхолию, хвост волочился по земле. Он днями лежал на боку и свалялся – практически как валенок. И кошка, та самая, его пожалела. Ее любовь, можно сказать, выросла из обыкновенной человеческой жалости. То есть кошачьей, конечно. И вот когда она сказала «да», Бенджамэн у нас под окнами закатил такую вечеринку! Где-то стянул палку колбасы и пригласил всех своих дружков. Они горланили песни, а к полуночи вызвали стриптиз в лице канадского сфинкса, голенькой кошечки Клариссы. Короче, зажигали вовсю и не по-детски, а на рассвете пошли драться на районе с собаками.

И вот пришла осень. У нас, на нашей небольшой улице, поселился итальянец с редким именем Марио, такой одинокий и печальный. Оказался очень хороший человек. Мы ведь живем у реки, так? А хозяева той кошечки без имени, в которую влюбился Бенджамэн, были ужасные люди. Весь квартал так их и называл: «Эти Ужасные Люди». Они же кошечку свою совсем не кормили, а заставляли ловить мышей. И что Эти Ужасные Люди вытворили? Когда родились котята – два, Эти Ужасные Люди тайком от кошечки тут же побежали на речку их топить. И на счастье, там печальный Марио, ну новый наш сосед, собирал в кучу желтые листья. Он сказал: «Синьоры, но-но! Не делайте этого! Нет-нет, дайте это Марио! Мне надо!»

Эти Ужасные Люди пожали плечами, мол, вот дурак какой-то иностранный, и отдали ему двух слепых котяток, завернутых в лист лопуха. И ушли. Вот гады, да?

Марио котяток взял, а они, невесомые, стали пищать, рты открывать розовые, и такие у них были тонкие лапы, как у паучков, и еще прозрачные ноготки. Марио сильно растерялся. И постучался к нам.

Эти Ужасные Люди считают нас полоумной семейкой, потому что мы подбираем все живое, выхаживаем и пристраиваем в добрые руки. Хоть Марио тогда еще и не знал, что мы – полоумные, но он правильно сделал, что постучал к нам. А что? Если коты, щенки, ежики, воробьи, гуси приходят, приползают и прилетают именно к нам, как бы понимая, куда надо идти или лететь, когда беда или потерялся, то что говорить о хорошем печальном одиноком человеке Марио?

Он кричал: «Мамма миа! О мамма миа! Порфавор, синьоры!»

И еще что-то бормотал по-итальянски и плакал крупными слезами.

А мы натренированные. Мы просто выскочили во двор и сразу нашли Бенджамэна и его кошечку, обоих в страшной панике. Кошка кричала, а Бенджамэн растерянно рыскал по двору. И Марио опять зарыдал, когда увидел, как кошка буквально прилетела вслед за мной, кинулась к своим малышам, и приговаривала, и пела, и плакала, и мурлыкала, и немедленно, прямо у нас под ногами, на земле опрокинулась на бок, чтобы котята могли поесть. А Бенджамэн наблюдал и, видно было по морде, гордился.

Ну понятно, что все это семейство Марио забрал к себе. И однажды как мог объяснил, что вот он с шестнадцати лет всегда говорил: «Я проснулся. Я приготовил лазанью. Я поел. Я… Я… А теперь, – с нежной улыбкой продолжил Марио, поглаживая Бенджамэна, и слезы опять навернулись ему на глаза (ох уж эти итальянцы!), – а теперь я говорю, что мы проснулись, мы встали, мы позавтракали, мы идем гулять… Мы… Мы…»

А кстати – Бенджамэн, наш свободолюбивый Бенджамэн, ведь тоже не возражал жить в доме у Марио. Ну, во-первых, объяснил нам Марио, тут ведь его семья, и хоть котята лезли на голову и не давали нормально поспать, были копия Бенджамэна – драчливые, веселые и дружелюбные. И Бенджамэн стал терпеливо и строго обучать это свое хвостатое бандформирование фамильному потомственному промыслу – воровству. И конечно, делиться ворованным с другими.

И мы каждый раз с удовольствием наблюдали, как Бенджамэн, его кошка и котята усаживались к Марио на колени и на плечи, и грели, и мяли его, как какие-нибудь массажисты. И мы видели, что они по-настоящему любят Марио. Хотя девушки местные говорят, что Марио очень некрасив: маленького роста, неуклюжий и хромой после полиомиелита. Ну и что? Как говорит наш мудрый Бенджамэн: «Эх вы, дуры, когда любишь человека, разве замечаешь такие мелочи? Когда любишь».

Поэтому Первого марта Марио всегда поздравляет своего кота и его семью с их праздником. А мы с радостью присоединяемся…

Кёних

Не знаю, не знаю… Я люблю собак уютных, мягких, лохматых, улыбчивых и даже где-то простецких. Вон у подруги была Дина. Хорошая собачка, хотя и дворняжка, но ума – палата. Мудрейшее существо. Ее щенка, например, отдавали соседям. Дина ходила туда и приволакивала щенка назад. Отдавали другим соседям, Дина ходила, инспектировала: как живет, что дают, как относятся, опять притаскивала назад. А вот третьим соседям отдали – хорошим старичкам, учителям на пенсии, милым людям, – Дина сходила, посмотрела, оставила малыша там. Понравилось. Правда, навещала, куски носила туда ему, с хозяевами познакомилась.

А у друзей – догиня Грэта. Это же вообще! Вон компьютер мой исправляет «догиню» на «богиню» – а так и есть. Благородным человеком была эта Грэта. Аристократичная, интеллигентная. А уж какая собеседница! Мы собирались у подруги, пили кофе, болтали. А Грэта слушала. И как-то неловко было при ней нести ерунду. Она переводила взгляд с меня на Ленку, с Ленки на Ирочку и как-то скептически поводила бровями. Участвовала. Правда, на хозяйку свою Таню она смотрела с обожанием. И говорила ей «мама». Абсолютно по-человечески: «Мама». Басом. Огромная такая была эта Грэта. Моя маленькая дочь легко проходила у нее под животом. А Грэта еще успевала лизнуть малышке щеку, затылочек и подтолкнуть ее носом к своей миске с едой – угощала, чем богата. И девочка не отказывалась, если мы не видели.

Короче, какие хозяева, такие и собаки.

Соседский Кёних – тоже дог. Немецкий. Его привезли из Мюнхена. Как говорит хозяйка Кёниха Лавинья Ивановна Куцуляк, «из Мьюниха». Нет, немецкого она не знает, зачем? «Но в Мьюнихе, – поджимает губешки Лавиния Ивановна, – усе так говорять, там же ж па-германски говорять. И правильно, – поучает она нас, полуграмотных, – говорыты Мьюних».

А чтоб вы поняли, что это за люди – Куцуляки, так я вам скажу: они перегородили дорогу рядом со своим домом железобетонными блоками – неча ехать тут мимо нас. Все – и мы в том числе – вынуждены давать круг, чтобы попасть домой. Потому что если с ним, с Куцуляком, еще можно разговаривать, по крайней мере вопросы задавать, то с ней – нет. Она немедленно краснеет и визжит. А моя дочь Ангелина, в отличие от обычных людей, слышит самые высокие частоты, и у нее болят ушки. Вот вроде бы тишина, а Лина зажимает уши и жалуется, что опять Куцуляк Лавинья Ивановна на кого-то орет. Мы смотрим в окно – и действительно: кто-то пришел из мэрии, робко просит дорогу открыть. Для машины «скорой помощи», для аварийной. Но нет. Мы-то просто видим, что Куцуляк стоит в воротах красная, как свекла, и кулаком машет, а дочь наша Лина страдает, уши зажимает ладошками. Но это что! Они, Куцуляки эти, перекрыли над своей усадьбой воздушный коридор. А? Как? Я знала, что вы удивитесь. Вот над Букингемским дворцом, над Вестминстерским аббатством летать можно. А над усадьбой Куцуляков – нельзя.

И вот такие люди привезли из Мюнхена, ой, простите, из Мьюниха, немецкого дога.

Он, этот Кёних, у них во дворе живет. Дома нельзя, дома ковры. Но ничего, дом Кёниха даже будкой не назовешь. Его дом высокий, потому что Кёних – как слон среднего возраста. Его дом – практически дворец. Между прочим, Кёних с немецкого означает «король». И поэтому дом его – с теплым полом и дверью навесной. Захотел – вышел, захотел – вошел. Дверь туда-сюда качается. Есть, между прочим, люди, которые легко бы с ним поменялись местами, лишь бы там был Интернет. Например, я. Отдельное помещение, тепленько, тихо, Фейсбук. Дверь навесная. А, да, я уже говорила. А этот дог – так нет! Он недоволен. Он внимания требует. И дополнительной еды. И как требует! Он в окно стучит лапой. Я про размеры этого Кёниха говорила? ну? Лапа там – как кулак у Кличко. Старшего. В перчатке. Боксерской. И вот. Когда хочется Кёниху – тогда и стучит, времени не выбирает. Вот они сидят у телевизора всей семьей, Куцуляки, кое-кто уже и задремал. Тихо у них. Машины вокруг не ездят. Самолеты или вертолеты – по объездной летают. На улице ноябрь, темень, ветер. Вдруг в окно: «Бум-бум-бум! – кто-то кулаком. – Бум-бум-бум! Хозяева-а-а-а, – а это Кёних колотится, – немцы в деревне есть?! Да что я спрашиваю? Есть, конечно. Я ж немец, Кёних! Король. Вставайте, хозяева! Кормите! Развлекайте!»

Но это еще что…

Этот Кёних ведь как? Если не открывают ему, чтобы немедленно предоставить тазик питания, игры с мячиком и долгие мечтательные прогулки по лесам и лугам, он бредет к соседям и настойчиво стучит в окно им: «Бум-бум-бум! Имейте сострадание к бедной заграничной собачке». Бухает в окно: «Хозяева! Немцы…» Ну и далее по тексту.

А эти соседи – мы.

Чундра-чучундра

Про Люсю если рассказывать, то это просто одно удовольствие. Люcя – дивная женщина. С ямочками на щеках, аппетитная, обаятельная такая, славная Люся. Она знатный, известный во всем Интернете хомяковод. Я ее знаю, потому что она с моей соседкой дружит хомяками – дает консультации и всякие советы.

Так вот, однажды Люся пришла в зоомагазин предложить на продажу ведро джунгариков. Это такие хомячки. У Люси все хомячки толстенькие, отборные, аккуратные, дисциплинированные, у всех мохнатые ножки, полосочка на спинках, красивые имена. К каждому джунгарику прилагается фотокарточка с портретом. Ниже информация: дата рождения, имя, характер, предпочтения в еде, интересы, увлечения.

Но то, что Люся принесла в магазин ведро хомячат, – это я написала условно. Много, мол, принесла. На самом деле она принесла этих ребят мохнатых в специальной коробке. Слезно попрощалась: ах, Захарчик, ах, Маня, там еще ах, Ахметик, Слабачок, Пипетка, Лаврентий, Силантий… А потом утерла слезы, купила корм для кота, собралась уходить и вдруг стала оглядываться. Ну бывает же, что оглядываешься бессознательно – когда кто-то на тебя смотрит. Ты и не понимаешь, в чем дело, но оглядываешься: а? Что? В чем дело?

И тут видит Люся, что из угловой маленькой клетки на нее в упор с огромным вниманием и… ну не сказать, что с любовью, но так ласково смотрит, неотрывно, умоляюще и радостно, – букет чувств, мол, «неужели ты пришла!» – смотрит на нее белый пушистый помпон. Точно такой помпон, который пришивают к детской шапке. Правда, по бокам к помпону были приделаны два больших, нет, два гигантских розовых уха и сзади – голенький длинный розовый хвост. Помпон держит в розовых ручках – да, у помпона, кроме больших розовых ушей и длинного розового хвоста, были еще и маленькие розовые ручки, – держит он листик салата. И листик этот робко вздрагивает, как может вздрагивать от волнения только легкая шляпка в трепетных девичьих ручках.

– А-а-а? – вздохнула вопросительно Люся.

– Тетя… – помпон умилительно почмокал, явив наружу к комплекту шикарных ушей, хвоста и нежных ручек розовый носик, – а давайте возьмем меня к тебе домой?

Ее назвали Роза Захаровна.

Роза – потому что чисто-белая роза, белая с розовым, красавица была эта крыса. А Захаровна – по непонятным причинам, но что-то там такое было у Люси в юности – Захар, белые розы, то да се… Ну, словом, Розой Захаровной она стала, эта прекрасная крыса.

Вот говорят, что иногда в жизни тебе встречаются люди, способные изменить твое мировоззрение, твои привычки, стиль поведения. Оказалось, такими бывают не только люди. Но и крысы.

Наблюдали?.. Животные эти, которые живут рядом с людьми, они ведь как – они сразу перенимают все человеческие привычки. Одни начинают копить. Зерно там. Деньги. Например, джунгарики щелкают семечки и складывают зернышки за щеку. На потом. А если птицы дома у вас живут – прячьте украшения. Стянут, спрячут. И ведь главное – забудут, куда спрятали. Ну точно как я! А еще у нас, например, охотничий пес был. Жужжа его звали. Очень он деньги любил в молодости. Сопрет и сжует все. Ужас. Сколько зарплаты съел! Другие – стирают. Енотик один, Гриша, жил у знакомых ветеринаров, все стирал: не успеешь оглянуться, он ручку из клетки просунет, сам пло-о-оский делается, чтобы подальше ручка его вездесущая достала, и уже свежую газету, или там шарф какой-нибудь, или носки – спер и уже постирал. У себя в миске с водой. Если вещей не было, стирал еду. Бобров – их вообще дома держать нельзя. Они же немедленно ремонт начинают! Тут не отобьешься. Или вот коты, например. Ну точь-в-точь хозяева-мужчины. Лежа-а-ат. Та-ак. И сяа-а-ак. И э-э-э-эдак. И ногу, то есть лапу, свесят, и пузо, и за ухом почешут. И ведь какие – телевизор смотрят! Футбол – самое то! Только еще газету не читают. Но уже шуршат.

Роза Захаровна же оказалась очень домовитой и хозяйственной, как ее хозяйка Люся. Все, что попадало под ее розовые маленькие, но ловкие ручки, она аккуратно скатывала в рулончики: простыни, одеяла, покрывала, полотенца, газеты, одежду, коврики, журналы. Трудилась – откуда силы брались? – не покладая рук, пыхтела, охала, вытирая пот со лба. Когда Люся с мужем и дочерью приходили домой, их вещи, скрученные в аккуратные, тугие, плотные, ровные рулоны, лежали в углу квартиры, а наверху, развалившись, храпела и подрыгивала ногами утомленная трудом и заботами Роза Захаровна.

Когда Роза Захаровна скрутила в тугое полено единственный приличный костюм Люсиного мужа и готовую, уже переплетенную дипломную работу дочери, все, что можно было скрутить, стали прятать. Если же Розу Захаровну закрывали в клетке, она начинала стенать, умоляюще хрюкать, визжать, биться в отчаянии, заламывать руки и грохотать прутьями клетки так, что соседи грозились вызвать милицию. Приходилось выпускать…

Роза Захаровна не искала легких путей. Однажды ее застали за скручиванием персидского ковра на полу. Скрутить не скрутила, но бахрому попортила. Ковер убрали. Квартира стала выглядеть как захудалая гостиница – осталась только неподъемная и нескручиваемая мебель. Роза Захаровна не могла избавиться от своей пагубной привычки и в один прекрасный день, долго приглядываясь и примериваясь, решила смотать то единственное, что осталось не охваченным уборкой, – кота.

Кот Левочка, ленивый, величественный, медлительный, царственный, привык к малым народцам, населявшим квартиру, – хомякам, морским свинкам. Туда же была причислена сонным взглядом и новенькая пушистая крыса. Индифферентный к любому движению, к любым запахам, кроме вареной курочки и свежего творога, Левочка, как обычно, спал в стиральной машине. А Роза Захаровна рыскала по квартире в поисках, чем бы заняться и что бы такое скатать. С трудом взобравшись по открытому люку, заглянула в иллюминатор стирального автомата.

– О-о-о-о?! – потерла с готовностью ручки Роза Захаровна. – Неужели работа?!

– О, – лениво приоткрыл один глаз Левочка, – неужели еда? – и присмотревшись, скривился: – Не-е-ет, мечется, пищит, белое, с ручками… Не еда.

– Да-а-а!!! – радостно завопила Роза Захаровна. – Валяется как попало, огромное, бесформенное. Рабо-о-ота-а-а-а!!!

Роза Захаровна потрогала лапкой «работу», чтобы определить, так сказать, ее объем. Объем работы лениво перевернулся и не отреагировал. Роза стала носиться по полю деятельности, чтобы побыстрей найти ее край. Потому что скатывать, сворачивать ведь надо с краю. Ноги застревали – поле деятельности было лохматое, некошеное, непричесанное и пузато-холмистое.

Хм, подумала Роза Захаровна и подергала «работу» за усы.

– Ну что-о-о-о еще?.. – нахмурился «объем», огромным тяжелым кулем вывалился наружу из стиральной машины, тяжело прошлепал в комнату и удобно разлегся на диване.

– О! – воскликнула радостно Роза Захаровна, последовавшая следом за Левочкой в комнату. – А вот и край.

И она вцепилась в Левочкин пушистый хвост и принялась за дело – стала его сворачивать, сматывать. Чтоб был порядок.

– Уыа-а-а-а-а-а! – разрыдался Левочка и, вырвавшись из цепких лапок крысы, удрал на шкаф.

– Как это? В чем дело? – возмутилась Роза Захаровна…

Люся, лучший хомяковод, крысовод и вообще прекрасная женщина, пришла домой и застала любимого кота Левочку в стрессе: он испуганно выл, в ужасе глядя сверху на Розу Захаровну. А та, стоя на задних лапках, умильно звала снизу:

– Спустись ко мне, дядь, а? Дяденька, – попискивала она, ласково и нежно глядя на Левочку, – я скручу тебя и сложу в уголочек, и будет у нас порядочек.

– Уыа-а-а-а-а! – подвывал Левочка. – Уыа-а-а-а…

Ночью крыса подкараулила кота Левочку у лотка и вцепилась в хвост. Ночь для жителей квартиры прошла в боях за территорию. Крыса категорически отказывалась ложиться спать. Кот категорически отказывался спускаться вниз.

Крыса Роза Захаровна была настойчивой и терпеливой – кот был еще не охвачен сворачиванием и сматыванием, она планировала его смотать и сложить в ближайшее время.

Люся, прекрасная Люся, ведущий хомяковод страны, отчаявшись, уже решила отдать Розу Захаровну обратно в зоомагазин. Но помог случай. У Розы Захаровны оказалась еще одна, но тоже пламенная страсть.

Дочка Люси Даша праздновала окончание института, пригласила друзей и, перекусив, ребята включили музыку и стали танцевать.

– Чундра-чучундра… – орало из комнаты дочери. – Чундра-чучундра!

Люся уже хотела зайти в комнату дочери, чтобы попросить сделать потише, но вдруг заметила, что в своей большой распахнутой клетке Роза Захаровна стоит на задних лапках и подергивается в такт музыке, помахивая ручками.

Я лежу на пляжу, ни на кого не гляжу,

Кремом ножки намажу, стану и покажу.

Я песочек отвихну и хвостиком махну,

Ну ты будешь шо-то делать, знакомиться, ну?

Чундра-чучундра…

Как только песня заканчивалась, Роза Захаровна переставала танцевать и опускалась на все четыре лапки.

Теперь, когда семья уходит из дому, к клетке Розы Захаровны придвигают компьютерные динамики, и крыса пляшет в свое удовольствие в буквальном смысле до упаду. Под «Чундру-чучундру».

Пляшет практически просто для себя. Потому что тупые джунгарики не обращают на нее внимания. Что они понимают в искусстве, им бы только поесть. Но один зритель у Розы Захаровны все-таки имеется.

Левочка внимательно следит, чтобы «Чундра-чучундра» не останавливалась. Он даже учится нажимать лапкой на клавиатуру компьютера, чтобы оттуда зазвучала музыка.

Когда внезапно становится тихо, он быстро прячется где-то наверху, чтобы его не смотали в рулончик.

А если кто не верит, то у Люси на телефоне есть видео танцующей крысы. Роза Захаровна изящно и самозабвенно двигается, прикрыв глаза, помахивая розовыми ручками…

Чундра-чучундра,

Чундра-чучундра…

Басмачи

С ними рядом точно можно было чокнуться. Эти наши соседи, они заводчики американских бульдогов. Все, кто к нам приезжает, удивляются, как мы терпим – ведь собаки в вольерах реагируют на все, что движется, – то ли человек, то ли кошка, то ли листик невесомый, ветром подхваченный. А мы уже ничего, привыкли. По результатам каких-то кинологических исследований американский бульдог, если быть корректным, самая неинтеллектуальная порода среди всех собачьих пород. Собаки наших соседей – тоже не доценты оказались.

В паспортах у них у всех (я знаю, потому что по просьбе моих соседей набирала эти документы перед выставкой на своем компьютере) указано: «Джулия Птира». Или, например, «Ричард Птира», «Джим Птира»… Имя – собаки, фамилия – хозяйская.

Птира. Чета Птира, ну такая фамилия у них, он – Птира, она, поскольку жена, тоже Птира. Да и в остальном – как они друг друга только нашли, просто удивительно, эти двое Птир – два сапога на одну ногу, такие одинаковые. Ох, они странные, знаете ли! Они оба, например, вообще не смеются. Никогда. У них даже этих самых мимических морщин нету, которые там в уголках глаз или вокруг рта – от смеха которые, не-ту. Не смеются и не удивляются. То есть вот этих вот, когда глаза – о-о-о-о?! неуже-е-ели?! – от удивления и лоб весь в гармошку, этих морщин у них тоже нет. Зато у них есть так называемые складки ответственности и озабоченности – над переносицей между бровями. Они даже внешне ужасно похожи, эти Птиры, – ну прямо близнецы. И это, кстати, потому, что главное в их жизни, у Птир, симметрия. Симметрия и порядок. Да что там порядок! Порядок – это мягко сказано. Орднунг! Вот что у них. Ну, главная в доме, несмотря на симметрию, конечно, Птира-она. Строгая, подозрительная, очень ревнивая и страшно аккуратная. Вошла Птира-она в комнату, свет включила, на ковер ступила, тапки долой, включила телевизор. Вышла из комнаты, даже на секунду, суп помешать, например, – телевизор выключила, сошла с ковра, тапки надела, свет выключила. Вошла – включила, сняла. Вышла – выключила, надела. Экономия и орднунг! Птира-он, как идиот, в кресле в комнате сидит (босой, конечно), сидит с газетой, жена туда-сюда: то темно, то светло. То есть изображение, то нет. То вошла, то вышла. И тапки только – шлеп, шлеп! Нервы титановые у обоих.

Убирают в пятницу – всю мебель сдвигают, моют, все, что моется, стирают все, что стирается. На диванах и креслах пластиковые чехлы прозрачные магазинные. На них сидят, на них лежат, хрустят: свет – цанк! Тапки – шлеп! Телевизор – пип! Кресло – шур-шур! Жизнь! Чехлы снимают только для особо важных гостей, для начальника Птиры-мужа. И то Птира-она так нервничает, так нервничает. Ну что поделаешь – начальник.

И тут вот начальник мужа говорит Птире-ему, мол, возьми у меня одного щенка, детей у вас нету, а тут американский бульдог. «Американские бульдоги, – поучает начальник, – укрепляют семью. И жена твоя отвлечется, а то вон, заревновала тебя уже до зеленой бледности, что ты дергаешься и на женщин глаза боишься поднять. И меня выручишь, двести долларов как своему, и живая душа рядом». Нет, ну можно начальнику своему сказать «нет»?! Можно?! Думали Птиры, совещались, мол, живое ведь, чтоб любить и чтоб нас охранять, согласились, но поставили условие: берем, но двоих по цене одного. Это уже Птира-она такое придумала. Экономная ведь. А двоих – чтобы хоть как-то выиграть, ну и для симметрии.

Ковры сняли. Началась новая жизнь. Довольно хлопотная.

Сначала они были похожи на шоколадные пирожки. Маленькие, ладные, коротенькие, сбитые, даже робкие. Я уже не помню, как их назвали, как-то нежно. Но имена помнили только Птиры. Мы, соседи, звали их Басмачами. Они только вначале очумели немного, ходили, когтиками по паркету клацали, переглядывались, мол, прикинь, о попали! – в музей. А подросли, огляделись – оказалось, что есть чем заняться, есть что нарушать – орднунг! Куча всякого орднунга! Море орднунга! Нарушай – не хочу!

Надо сказать, что эта пара американских бульдогов, эти братья-Басмачи, с которых и начался у семьи Птира их собачий бизнес, они вообще оказались чемпионы по отсутствию интеллекта, то есть идеальные образцовые кретины. Нет, ну приглядитесь к ним внимательно: вот голова, где должны располагаться мозги, глаза, зубы там, нос и прочие головные принадлежности. А у американских бульдогов – как-то все не удалось, природа лепила и так, и эдак, ну пьяная, что ли, была, получилось, что всю голову занимают челюсти – две слюнявые экскаваторные лопаты, кое-как еще воткнут нос и маленькие заплывшие глазки. И все. В черепе больше места просто нет, чуть-чуть – для мозгов, чтобы Басмачи запомнили только, что на кровати и кресла – фу! Команды – «охранять!» и «гулять!». А из качеств характера там поместились хитрость, коварство и яростная преданность даже не столько своим кормильцам, сколько дому, их пригревшему. Потому что, если Птиру-жену они еще слушали, то Птиру-мужа игнорировали. Правда, относились к нему по-доброму, потому что он с ними гулял. Мы все выключали телевизоры и прекращали всякую деятельность, когда они гуляли, мы садились к окнам, запасались попкорном и наблюдали, как Басмачи тягают Птиру на своих поводках, как мощный катер – спортсмена на водных лыжах. Они втроем носились по кварталу вокруг домов как бешеные, их местонахождение можно было легко определить по звукам тяжелого топота Басмачей и хриплого дыхания хозяина. Кстати, Басмачи вообще никогда не лаяли. Молчали и делали свое дело. В основном жрали. Вы наблюдали, как ест бульдог? Вы видели, как работает экскаватор? Вы слыхали, как поют дрозды? Вы слышали, как работает машина по осушению болот? А завыванье вьюги в феврале? Все звуки и видеоряд сложите вместе – такое вот четыре раза в день можно было услышать и увидеть в Птировой кухне. Свинарник – институт благородных девиц! Пансион для мальчиков из королевских семей! По сравнению с Птириными бульдогами. И вроде бы кормили их по науке, элитной собачей едой, по книгам, по часам – орднунг! Но попутно бульдоги включили в свой рацион квартиру. То есть грызли углы, облизывали стены, им было вкусно. Своим элитным кормом питались днем, квартирой питались по ночам. В несущих стенах выели ходы и норы – чавкали, грызли, сопели, подвывали, хрюкали, чмокали и дрались из-за лакомого куска штукатурки. Ветеринара вызвали, когда стенку в коридоре истончили до такой прозрачности, что, если присесть или прилечь, были видны ноги тех, кто выходит из лифта. Ветеринар сказал, что, очевидно, им не хватает кальция. Нет, ну бывает такое, понятно, но чтобы настолько, что все углы внизу объедены до овалов! Это при одной, но пламенной страсти Птир к порядку. Вызвали строителей, укреплять стены.

Нехватка витаминов на Басмачах никак не сказывалась – эта отпетая парочка выглядела жизнерадостной и хамоватой. При полном отсутствии интеллекта Басмачи очень быстро соображали. Всех, кто приходил, впускали беспрепятственно, не выпускали же никого. Охранять! Орднунг! Садились у входа и просто осматривали, глядя в основном в руки – что уносят – с видом: «Вор-р-р должен сидеть в тюрр-р-рьме!» И где-то в середине их внушительных животов, негромко урча, заводился мотор. Гости по просьбе хозяев аккуратно складывали, как для обыска, свои сумки перед собаками, те расслаблялись, Птира-она заманивала бульдогов в кухню куском мела и ласковым голосом, а там быстро пристегивала обоих за крепкие поводки-цепи к батарее центрального отопления. И кричала гостям оттуда: «Бегите!» Гости, похватав свои вещи, стремительно удирали. Ясно, что с таким домостроем гостей становилось все меньше и меньше. А Басмачи становились все крепче и крепче. Визитеры все равно были – сантехников, электриков, почтальонов, контролеров и агитаторов не отменишь и не выгонишь. И как-то по команде «бегите!» те самые строители, приглашенные для реставрации съеденной квартиры, легко подхватывая свои тяжеленные ящики с инструментами, побежали, а Басмачи, окрепшие и повзрослевшие, сорвали батарею со стены и со страшным грохотом и скрежетом потащились втроем с батареей за гостями, но, к счастью, застряли с ней в проеме кухонной двери. Пригласили сантехника.

И тут вот как раз Птира-он приболел гриппом. Птира-она вызвала участкового врача, а сама побежала на работу отпрашиваться. В квартире трудился мастер, в комнате лежал Птира-он. Собаки отлеживались в своем углу до новых подвигов.

Доктор участковый приехал немного раньше, чем предполагалось, – большой, уверенный, уважительный Аркадий. Фельдшерица при нем, тоненькая нежная Людочка. Они принесли с собой большой докторский саквояж. Ну послушали Птиру, ну порекомендовали, Людочка укол сделала Птире жаропонижающий. Птира немного побаивался уколов и, когда Людочка вонзала иголку, сказал: «Ой!» Тихо так сказал. Но именно это «ой» ситуацию усугубило. Басмачи вдруг вспомнили, для чего они тут, удивились, зачем чужие люди сделали их товарищу по прогулкам это «ой», прибежали сначала прояснить обстановку и при своей тупости все равно по запаху вычислили, откуда это «ой» случилось. К Людочке они оба шли медленным, расслабленным блатным походняком, тихонько поварчивая утробно: «Скок-к-ко я зар-р-рэзал, скок-к-ко пер-р-рерэзал». Птира быстро сообразил и подсказал ей: «Сумку! Положите сумку на пол – и на кровать! Они на кровать не полезут, им нельзя!» Людочка резво заскочила к Птире в постель, Аркадий-доктор, который бросился защищать девичью честь и докторский саквояж, запрыгнул в кресло и сел на спинку орлом. Сантехнику, заглянувшему на шум, прыгать уже было некуда – кровать занята, и он с разбегу сиганул в кресло к Аркадию. «Куда?! – заорал Аркадий. – Тут же я!» – «Теперь и я тоже!» – рявкнул сантехник, добавляя много бранных слов. Птира, пряча от собак медсестру за своей горячей спиной, позвонил жене и захрипел: «Куда ты положила мел?! Срочно нужен мел!» (Хотя и предполагал, что с собаками сам не справится и пристегивать их сейчас не к чему.)

Все друзья по несчастью подумали, что у Птиры начался бред. Но еще один укол Людочка сделать не могла. Собаки отобрали сумку и, сгруппировавшись, вели себя как омоновцы в засаде, сосредоточенно и ответственно. Птира-она приехала минут через сорок пять. Ее суровому ответственному взгляду предстала страшная картина, которая чуть не сломила ее дух и не подорвала титановую нервную систему, учитывая ее клиническую ревность и страсть к разрушающемуся порядку: ее муж Птира в обнимку с прелестной медсестрой в кровати, а в кресле, поджав коленки, – доктор Аркадий в обнимку с совершенно ополоумевшим от страха сантехником. В обнимку, потому что иначе не помещались.

Компания разбегалась оперативно и с облегчением.

Вот именно с тех пор Басмачей и поселили во дворе, в утепленных вольерах. Все бы ничего, но шум стоит ужасный, особенно для тех, кто не привык, – невозможный совсем. А уж когда кто из них двоих, или из купленных для разведения бульдогов-дам, или щенков из их потомства вырывается вдруг на свободу – то, если своих они уже научились признавать, отличать и охранять, считая всех соседей частью своей собственности, то чужим людям в нашем квартале делать нечего. Поэтому мы уже четвертый год оставляем во дворе и свои велосипеды, и детские коляски, и прочее имущество и инвентарь.

Кстати, американские бульдоги оказались хорошим бизнесом. Они невероятно серьезные, практически не играют, не улыбаются, как другие собаки. У Птир их покупают нувориши для охраны своих поместий и охранные агентства. У всех Птириных Басмачей над их нелепыми носами та самая фирменная морщина Птир – складка ответственности и озабоченности.

Какого цвета счастье

Наша кошка Розовое Ухо по кличке РУ, белоснежная и шелковистая, вдруг приболела. Чего-то у нее на затылке крохотная ранка образовалась, а потом еще и еще одна. А кошка РУ эти ранки, простите за подробности, разодрала и расчесала. Мы провели расследование, никак не могли понять, кто и где ее так расцарапал, пока не поймали Розовое Ухо на воровстве – оказывается, она открывала холодильник, и в силу маленького роста не могла достать до тарелки с ветчиной. Ну и, пролезая сквозь решетчатую полку, ободрала шею. Доктор сказал, что надо брызгать ссадины специальной пшикалкой. Теперь у Розового Уха на шее и затылке красивые ярко-синие пятна. Кроме того, доктор Малиношевский подарил кошке РУ лечебный елизаветинский воротник. Вид у РУ стал величественный, чисто инфанта Маргарита. По-моему, она сейчас, когда я пишу этот рассказ, смотрит на меня свысока и даже с презрением, хорошо осознавая, как царственна и хороша собой.

Собственно, я не столько о РУ. Я о собаке по имени Сабачька.

Когда Кондратьевы приехали в клинику и ворвались в кабинет к доктору Малиношевскому, мы как раз заканчивали наносить непоседе РУ синий боди-арт. Кондратьевы ворвались, минуя очередь из щенят французских бульдогов, поросенка Яши, приобретенного не для еды, а чтобы его любить, а хозяев обманули: поросенок оказался не декоративный и вырос в хорошего форматного кабанчика. Хозяева не знали как быть и зачем-то притащились со своей свиньей к доктору Малиношевскому. Ну и еще там что-то мелкое сидело в кулаке у дяди Миши-лесника. Оно в кулаке дяди Миши-лесника ухало и щелкало. В других обстоятельствах мы бы заглянули, но тут как раз в панике ворвались Кондратьевы со своей Сабачькой. Нет, Кондратьевы – люди интеллигентные. В приемной они вежливо, но торопливо кланялись, и просили, и оправдывались:

– Срочно! Дело жизни и смерти! Умоляем! Животное гибнет!..

– Конечно-конечно, бегите быстрей, – уступали Кондратьевым все. И дядя Миша-лесник с ухающим кем-то в кулаке, и люди с кабанчиком, и боксерские щенки. Это ведь не человеческая поликлиника, сюда, к Малиношевскому, понимающие люди приходят.

И мы, увидев Кондратьевых с Сабачькой, конечно, тоже разволновались, остались в кабинете, чтоб, если что, быть рядом…

А эта Сабачька… Да-да, именно так написано в ее ветеринарном паспорте: собака-метис по имени Сабачька по фамилии Кондратьева. Хотя сама Сабачька уверена, что ее имя Обедать, фамилия Идитеужинать, а кличка Ктоэтосделал.

И вот эта собака Сабачька, пирожок с глазами, пятнадцать сантиметров над уровнем моря, четыреста граммов восхитительной золотистой меховой красоты и океан нежной вопросительной грусти в мокрых выпуклых очах, возлежала у хозяйки Иры на руках, сопела горячим, закатывала глаза и вовсю изображала боль, скорбь и обреченность.

А ведь в дом к докторам Кондратьевым она попала абсолютно случайно. (Или не случайно?) Ее не планировали, не купили, не подарили. Она пришла сама. Она явилась. Как праздник. Как Новый год… Откуда пришла? А откуда обычно приходят собаки? Правильно, с улицы!.. Надо отдать ей должное, этой кудрявой умилительной скотине. С завидным упорством она, тогда еще уличная собачка-щенок, прокладывала путь к сердцам своих будущих хозяев – двух врачей Кондратьевых: акушера-гинеколога Олега и диетолога Ирины, приверженцев стерильности во всем и везде.

Сабачька не торопилась и, все хорошо рассчитав, начала с детей Кондратьевых. Сперва ее путь прошел через сердце младшего ребенка Кати. Это именно она – добрый ребенок Катя – однажды отбила щенка у дурной уличной компании, где Сабачьку учили плохому – воровать, драться, кусаться и попрошайничать. И при этом всегда отнимали куски, а однажды чуть не загрызли. Вот тогда ребенок Катя и ринулась бесстрашно в рычащий и визжащий клубок и вытащила оттуда за шкирку, из самого эпицентра, дрожащего от страха и слез щенка. Ребенок Катя покормила и напоила его тем скромным, что нашла на кухне, – печеночным тортом с авокадо и какао с ванилью на топленом молоке. Благодарная Сабачька стала сопровождать ребенка Катю в детский сад, на уроки вокала, на занятия танцевального кружка и преданно ждать на пороге в любую погоду, рассчитывая на продолжение банкета. И ребенок Катя ее не разочаровывала. Собака Сабачька хоть и маленькая, но прорва порядочная. А родители и бабушка решили тогда, что ребенок Катя наконец стала кушать с аппетитом. Да.

Следом, определившись, кто среди детей главный и решает многое, Сабачька взялась провожать старшего Катюшиного брата подростка Сашу на теннисный корт и научилась приносить ему мяч, пусть обслюнявленный, но быстро. Она, опять же мгновенно сориентировавшись, приносила только тот мяч, который нужен был Саше, а если мяч нужен был его противнику, то Сабачька валялась, зевала с подвывом и с места не двигалась. Конечно, работы у Сабачьки стало больше – то ребенка Катю сопровождать, то подростка Сашу, но к рациону добавились сухарики и чипсы, тоже очень неплохое лакомство, хоть и солоноватое.

Наконец поздней осенью, жалостливо поджимая то одну, то другую лапку, эта актриса стала деликатно проситься в подъезд дома, где жили Кондратьевы, с укором заглядывая ребенку Кате и подростку Саше в лица: мол, мы же друзья, ребята, вы чего, сами-то в тепле… Ее впустили. И она там ночевала, причем – опять же умница! – понимая, что вести себя надо аккуратно и тихо. Потом она – с кем не бывает – забеременела и даже растерялась, понимая, что с выводком вряд ли кому-то будет нужна. Но тут уже гинеколог и акушер, гуманный доктор Олег Кондратьев, папа ребенка Кати и подростка Саши, не смог оставить ее в феврале на улице или в подъезде, где «каждый может обидеть, а ей ведь рожать», и приютил в прихожей их квартиры, пока не родит. Сабачька мысленно потирала лапы и хихикала, но линию гнула четко: была преданна, весела, игрива, благодарна и – главное – предельно аккуратна. Подносила тапки, лаяла на чужих, но негромко, предупредительно, радовалась своим искренне и счастливо.

Естественно, родила собачка в комфорте, под наблюдением опытного врача, на крытой и отапливаемой лоджии, в теплом гнезде из детского одеяла ребенка Кати и корзины, специально купленной мамой Ирой. И даже тут собака Сабачька угодила всем. Щенята получились красавчики, поскольку вкус у нее оказался отменный и спуталась она не с каким-нибудь водолазом, как предполагали все, а с соседским выставочным скотч-терьерчиком из пятой квартиры, который всегда гулял в фасонистом клетчатом комбинезоне и кепке с козырьком. Как его хозяева не углядели? Все удивлялись, что у скотч-терьерчика вдруг выявились беспорядочные связи. Щенят через два месяца разобрали. Мы тоже хотели, но нам не досталось.

На последней фотографии у подростка Саши в его телефоне собака Сабачька беззаботно дрыхнет толстым пузом навыворот, развалившись в кресле на белой меховой подстилке с надписью «My darling».

Конечно, ей завели ветеринарный паспорт, а поскольку данные заполняла ребенок Катя, то собака получила имя Сабачька.

Такова предыстория счастливой судьбы собаки Сабачьки Кондратьевой.

И вот сегодня всей семьей они примчались к ветеринару. Сабачьку несла мама Ира, папа Олег в панике открывал перед ними двери лечебницы, дети неслись следом, заглядывая то и дело в гнездо из любимого маминого шарфа, где покоилась заболевшая Сабачька.

– Доктор! – ворвались они в кабинет, два высокопрофессиональных, но очень растерянных врача и дети их, не менее растерянные. Причем ворвались как раз в тот момент, когда доктор Малиношевский наряжал нашу подсиненную кошку РУ в роскошный воротник. – Доктор! Беда у нас! Беда! Наша собачка, – в два голоса кричали в панике опытные врачи, – она не наступает на лапку! Ей больно. Смотрите, как она жалостно смотрит, ай-ай-ай! – Голос Иры звенел от волнения. – Она каталась на дверце каминной решетки и… и… сорвала когтик! Ай-ай-ай… Посмотрите на пальчик ее лапки!..

Вся семья столпилась вокруг доктора, глядя на него такими же мокрыми умоляющими глазами, какими на всех смотрела их любимая собака Сабачька.

Доктор Малиношевский озадаченно хмыкнул, осторожно потрогал собакину лапку.

– Уи! – воскликнула Сабачька.

– А-а-а-а-а!!! – вскричали все Кондратьевы.

– О-о-о… – поддержали Кондратьевых мы.

Кошка Розовое Ухо завистливо дернула розовым носиком и, поводя синими ушами, с осуждением глянула мне в лицо, мол, видишь, как надо любить. Надо кричать: «А-а-а-а-а-а!», а не «Сиди смирно, зараза». Доктор Малиношевский, глядя в напряженные, встревоженные, перевернутые лица хозяев Сабачьки, покачал головой.

– Н-да… – задумчиво произнес он. – Ну что ж… – вздохнул доктор Малиношевский. И сел писать рецепт: «По одной… столовой ложке… настойки… корня… валерианы… на ночь…»

– Собаке?! Валериану? – усомнились врачи Кондратьевы.

– Нет, – хмыкнул доктор Малиношевский, – каждому из вас.

– При чем тут мы?! А наша собака?! Что?! Почему?! Как?! – еще больше встревожились Олег, Ира, подросток Саша, а ребенок Катя уже в голос принялась рыдать:

– До… Док… Доктор! Она будет жи-и-и-и-и-и-ить?!

– Сабачька? Жить? Будет ли? Ваша собака Сабачька? – задумчиво произнес доктор Малиношевский, и все замерли. И Кондратьевы, и Сабачька, и мы, и синяя Розовое Ухо. – Ну что вам сказать, – доктор Малиношевский встал из-за стола и опять подошел к Ире, прижимающей к сердцу страдалицу Сабачьку: – Пальчик лапки… – доктор Малиношевский опять потрогал лапку Сабачьки, и та опять взвизгнула, все Кондратьевы вздрогнули, а ребенок Катя исторгла максимальный взрыд. – Лапку мо-о-о-ожно… – доктор Малиношевский тянул с диагнозом, – ее мо-о-о-ожно… – тянул он в мертвой тишине, – помазать зеленкой… А можно и не мазать. Жить будет. Ходить будет, – и твердо добавил: – Мозг не задет!

Мы все облегченно выдохнули. Ребенок Катя счастливо хлюпнула носом.

Собаку Сабачьку старательно помазали зеленкой. Везде. На всякий случай. И отпустили всех с миром.

Когда мы высыпали из кабинета, туда просочился дядя Миша с маленьким ухающим совенком в кулаке. Свинья и бульдожки терпеливо остались ждать в приемной. Их хозяева тоже.

А мы, такие чокнутые, но счастливые, выходили вместе из ветеринарной лечебницы и бережно выносили на руках кошку и собачку. Синюю кошку Розовое Ухо и зеленую собачку Сабачьку. Хвостатое пушистое тревожное хулиганистое синее счастье. И лохматую преданную, верную маленькую зеленую радость.

Послесловие

Сегодня, в сентябре, в день осеннего равноденствия, 23 числа, в 9:00 я пришла к маме и села к компьютеру за работу. Я всегда работаю в своей бывшей детской у мамы. Там мне поначалу было спокойно. Но все мое семейство стало потихоньку мигрировать за мной: муж, дети, кошки… Иногда забегает лайка Амур.

Мои друзья называют меня «начальник паники». Я даже когда работаю, все время прислушиваюсь, что там происходит за границами моей комнаты. Не люблю, когда привычные шумы из кухни, из комнат вдруг стихают:

– Мам?

No answer. (Это наше любимое выражение из «Тома Сойера». Из отрывка, когда тетушка Полли зовет своего шкодливого, изобретательного и обаятельного племянника:

‘Tom!’

No answer.

‘Tom!’

No answer.

‘What’s gone with that boy, I wonder? You Tom!’

The old lady pulled her spectacles down and looked over them about the room…)

Вот так и я.

– Мам?

No answer.

– Мам!

No answer.

– Почему ты не отвечаешь? Мама? Кто куда ушел?

Мама вдруг тихонько открывает дверь в мою комнату и подробно рассказывает, кто куда ушел: Скрябин ушла в спальню, Розовое Ухо ушла на кухню, дочка Линочка ушла в ванную, а мой муж просто ушел. Он не докладывается. Судя по форме одежды и удочкам – на рыбалку.

Мама мило улыбается, тихо закрывает двери.

Резкий, испуганный крик «Вяаааааар!!!», визг, ойканье…

– Что?! Что случилось?! Мам!

No answer.

– Маам?!

No answer.

Тихо-тихо. Ни шороха. Схватываюсь из-за компьютера…

Выскакиваю в коридор. Кряхтенье. Шорох. Топоток. Мимо меня промчалась Скрябин. Следом за ней, нежно воркуя, проносится мама.

– Да что случилось там у вас?!

Мамин голос уже из другой комнаты виновато:

– Наступила Скрябин на лапу. Она обиделась.

Грохот из ванной, сдавленный «вйяяяррр», всплеск, мокрый шлепок, тишина…

Content

Марианна Гончарова
Кошка Скрябин и другие

Предисловие

Домашний зверинец

Иннокентий

Кролик Петрович

Чакуня

Сайра и Бурбон, друг Шахтера

Мон Амур

Авдотья, она же – Дуня

Отдам осла в хорошие руки

Страус Витя Гаврылюк

Курица Кишинев

Тимур и К°

Отдам осла в хорошие руки

Фауна в лицах

«Битлз»

Новое поколение выбирает

Муха

Щенки

Встречи и расставания

Кошка Скрябин

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Те же и кошка РУ

Какого цвета счастье

Червонцев и Моисей

Петечка

Как Серафим женился

Марио и Бенджамэн

Кёних

Чундра-чучундра

Басмачи

Какого цвета счастье

Послесловие