Валерий Шемякин

Чердаклы

© Шемякин В., текст, 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Утром, когда Зиновий явился на работу, девчонки плясали от счастья – до конца дня отключили электричество, и Сенотрусов сказал: ну, раз такое дело – гуляем! Заказали столики на открытой террасе по-над Волгой в Насиженном месте. Попросили выставить все, что можно нарезать, – сало с прослойкой, копченого палтуса, шейку от Микояна, – и то, что нарезать нельзя, – маринованные корнишоны, анчоусы, креветки и что-нибудь еще такой же конфигурации.

На этом импровизации заканчиваются. Поплыл треп о работе.

Зиновий Давыдов садится на отшибе, отстранившись от компании, ближе всех к нему пристраивается Тата. И она, как всегда, не может удержаться, перекрикивая всю контору, сразу начинает сгущать: консалтинг, кричит, больше никому не нужен! – субъекту рынка уже не впаришь то, что можно найти в Интернете. Хотя и в Интернете он ничего не ищет, он хочет одного: засунуть свои деньги в какую-то задницу, чтобы оттуда их никто не достал.

Зато мы лучшие на выборах, кричат ей с другого конца.

Пережевывая капустный салат и запивая его минералкой, Зиновий думает, завтра же скажу Сенотрусову: все – ухожу, к чертовой матери, надоело! Сенотрусов сидит в окружении девчонок, пьет граппу и мрачно шутит. Юмор у него убогий, физиологичный, девчонки заливаются смехом, но это мало помогает – Сенотрусов напивается в хлам. Обычно он не позволяет себе тратить много денег, а когда такое случается, бывает неспокоен. В остальные дни почти не пьет, все-таки директор крупнейшего в городе PR-агентства. Сенотрусов не верит ни в йети, ни в черта, ни в Дарвина; он верит в деньги, и вера его слепа.

Запах итальянской сивухи достигает ноздрей Зиновия. Он морщится. Провожает глазами Тату – она поднимается, идет к кому-то в глубь террасы. Давыдов отворачивается, смотрит тоскливо через Волгу: там, вдали за рекой – Жигулевские горы. Ближайшая к реке гора срезана, будто по ее боку прошелся острый нож, обнажив охристое нутро. Под этим срезом пыхтит заводик, перерабатывая гору. Дым тянется в сторону их застолья.

Внизу, под террасой, раздается хруст веток, Зиновий наклоняется и видит в кустах физиономию какого-то бродяги со светлыми, почти белыми патлами до самых плеч; на носу очки, кажется, без стекол. Черт бы его побрал, как же он сюда забрался, думает Давыдов. Незваный гость глухо мычит, напевая что-то нечленораздельное. Заколдованный, зачарованный, в поле ветром с кем-то обвенчанный… Рожа кажется ему знакомой, где-то он его встречал, впрочем, они все на одно лицо, лохи немытые. Бомж замечает Зиновия, какое-то мгновение смотрит на него в упор, затем произносит: кто в городе? В смысле? – спрашивает Давыдов. Тимур еще живой? Тимур шестьсот лет как мертвый, слушай, не лезь сюда – видишь, вон стоят злые ребята, увидят тебя – побьют. Не побьют, улыбается бомж, немного попинают и с обрыва спустят.

Он ковыряет грязным пальцем в ухе, осматривает его, вытирает о свои белые волосы и произносит: кинь мне сюда бутылочку пива, а я тебе один секрет открою. Секрет, усмехается Давыдов, давай сначала свой секрет, а потом пиво. Ну, не обмани, говорит бродяга, секрет прост: все сдохнут, а ты останешься, запомни этот день – седьмое августа, потом не говори, что я тебя не предупреждал. Зиновий хмыкает. Пододвигает к себе бутылку, затыкает ее пробкой, бьет по пробке кулаком и кидает в кусты: а теперь вали отсюда, прорицатель.

Грязный очкарик, переступая боком, спускается к речке. Зиновий смотрит ему вслед и внезапно чувствует, как перед его взором все поплыло. Он встряхивается и оборачивается к столу. Откуда-то снизу доносится легкий гул, и в пестро изукрашенной посуде начинают светиться салаты, напоминающие утрамбованные опилки, залитые густой целлюлозой. Креветки. Кальмары. Раки. Все это шевелится, дрожит, перемещается кругами в тарелках. Бокалы на длинных ножках, похожие на искусственные тюльпаны, изгибаются и звенят, открывая и закрывая пустые зевы. Откупоренные бутылки подрагивают, медленно передвигаются по столу, источая карамельно-ацетоновый запах…

В этот момент возвращается Тата. Она трясет газетой, заляпанной объедками. Вот, послушай, Зина, какая прелесть, ничего смешнее не читала. Если на секунду допустить, что Бут – нетопырь, возникает любопытный поворот в истории с инаугурационными клятвами. Дело в том, что специальный экземпляр конституции, на котором регулярно клянется Бут, переплетен в кожу большого эумопса, называемого также усатой бульдоговой летучей мышью. Держа руку на коже большого упыря, он действительно клянется, но клянется не нам, гражданам России, а своему классу… Весьма мило! Не находишь?! Вот почему рукокрылый подал в отставку.

Ой-ля-ля, произносит Зиновий, невероятно. Ты новости смотрел сегодня? – спрашивает Тата. Никогда не смотрю, плевать мне на Бута.

Заколдованный, зачарованный… Зиновий поднимается из-за стола и по дороге к туалету вызывает такси. Он напевает, сам не замечая того, но вдруг спохватывается: вот прицепилось… Его мозги переключаются на Бабарыкина. Местная знаменитость, довольно странный тип, возжелавший зачем-то стать депутатом. Не дождавшись регистрации, он плюнул на все и куда-то скрылся. Давыдов объездил окрестные села, где, говорят, его клиента видели. Не нашел. Хотя наслушался всяких баек про исчезнувшего Федора Бабарыкина.

Рассказывают, что Федор еще в институте стал чемпионом какой-то автономной республики по кикбоксингу. Гора мускулов и переизбыток интеллекта. После института учительствовал в глухой деревне. Защитил диссертацию. Что-то из истории парламентаризма Северо-Американских Соединенных Штатов. Работал в краеведческом музее, собирал артефакты со дна Жигулевского моря, пытался даже отпилить шпиль колокольни затопленного Ставрополя. Колокольня ему не далась. Много путешествовал. Провел Жигулевскую кругосветку на собачьих упряжках. Есть парусная, байдарочная, велосипедная, а теперь, говорят, еще и собачья! На этом не успокоился – переплыл Ла-Манш на надувном матрасе. Вместе с кучкой таких же ненормальных отправился на верблюдах через Аравийскую пустыню. Под ним сдохли три верблюдицы. Но сам он выжил, хотя и сильно похудел. Восстановил свой избыточный вес и попытался покорить Мак-Кинли по северному склону. Этого у него не получилось. Вернулся домой, стал пить и появляться на митингах. А теперь вот с ветром в поле…

Ну, да ладно, Давыдов покидает Парк-отель, за ним увязывается Тата. Взрослая, озабоченная и по-прежнему недовольна им, Тата, его прошлое, его несостоявшееся семейство, его ушедшая любовь и нерожденные дети. Говорит: мне тоже срочно нужно домой, к компьютеру, проект горит, заказчик ждет. Он хочет сказать ей: не смеши – ты и пунктуальность – вещи несовместимые, но говорит лишь: поехали.

Она заметно округлилась, но так и осталась по-детски чуть косолапой, ноги передвигаются отдельно от нее, а сама она все время куда-то улетает. Ее пригласил сюда Сенотрусов, хотя она теперь не работает в конторе, когда-то да, немного работала, но перестала видеть в Сенотрусове гуру и ушла. Позвал он ее сюда, может, и потому, что штатных работников в конторе раз-два и обчелся, а Тата иногда участвует в каких-то делах. Так, ради копейки. Но дело ведь совсем не в этом, да? А в чем?

Тата рассказывает ему, что ее только что выпустили из ментовки, держали три дня. Что ты на этот раз натворила? – спрашивает Зиновий. Тата коротко смеется, тут же обрывает свой смех и сердито рассказывает, как пыталась встретиться с Бутом, прямо на трассе, во время его продвижения к Волжскому Утесу. Там идет саммит, разве ты не слышал… та-та-та-та…

Ты знаешь, говорит Тата, есть такая станция Чердаклы. Мне она приснилась во сне, хотя я там никогда не бывала. Сон был какой-то такой… вещий, что ли… Я подумала: надо бы туда съездить. Не знаю, зачем. Давыдов кивает и теряет интерес к теме – все это тоже не ново, все это в ее духе, она никогда не изменится. Заколдованный, замурованный…

Пришло такси, какая-то древняя колымага.

Люди живут каждодневной ерундой, говорит уже в машине Зиновий, будто им ничего не грозит. А что им грозит? Коровьи выделения, агностицизм, высшее образование, апатия. Лишь бы не война! Ты, как всегда, апатия – это и есть война. Да? А ты мне говорил: угомонись, Тата, и посылал куда-то подальше – за Урал.

Зиновий слышит пиликанье, нащупывает дурочку в кармане, но продолжает свой прерванный монолог. Бездействие хуже, чем геноцид, говорит он, чем уничтожение бродячих животных, вторжение в экосистему. Но так называемое принятие мер – это хуже, чем преступное бездействие. В мире, где зачистка идет посредством разложения, самое великое благо – ничего не делать.

И куда ты так гонишь, братец, впереди пост… Он не успевает произнести фразу до конца: видит перед собой летящую в лобовое стекло громадину – черный лакированный рояль…

Стоооп!!! Он орет это во всю глотку за долю секунды до смерти… успевает заметить застывающие в испуге детали этого мира, беседку, надпись на бетонном заборе: Гриша, прощай!

Чьи-то оторванные головы сыплются сверху, с голубого экрана, захлебываясь словами, они спешат договорить, сообщить убийственные факты и, словно исполнив свой долг, затихают в длинной цепи вдоль дороги…

Глава I. Около года назад

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … голова доброго рецензента:

Господа юные эскаписты, вылезайте из пыльных закутков, отстегните от себя ваши мигающие фуфлоны, отложите сритеры и прочие барабуки, вытащите затычки из ваших больших синих ушей, отряхнитесь и послушайте, как это было на самом деле. По-настоящему. Без дешевого аниме. Вот вам повесть о людях, которым пришлось сражаться с вселенским Хламом… Выслушав историю до конца, вы скажете, так не бывает. Вы правы, в действительности все было куда страшнее. Впрочем, не всегда понятно, что можно называть действительностью. Даже недавнее прошлое меняется порой до неузнаваемости в чьем-то умелом отображении. Не говоря уже о будущем. Все зависит от выбора точки воздействия. Такова позиция автора. От себя добавлю: когда Сальвадору Дали подарили скелет кита, он придумал 62 варианта его использования. Думаю, автор заимствовал у Дали один из них: галлюцинаторный метод устранения у карликов комплекса мании величия.

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … …..

Президент Григорий Бут

Кабинет важной персоны, очень важной персоны, может быть, самой главной на всей необозримой территории, от океана до океана. Судя по обилию гербов, флагов, карт и отсутствию канцелярских принадлежностей это кабинет правителя. Кругом сплошная плазма. Мебель с вензелями и позолотой. На полке пучеглазый филин…

… И тут он замечает на зеркальной поверхности стола живой, чуть дрожащий комочек. Мышь, черт подери, думает он, осторожно оглядываясь, ища глазами папку поувесистей, собираясь прихлопнуть тварь; не то чтобы он жаждал смерти этой мыши, нет, ему просто хочется ткнуть этой мышью прямо в нос управделами Марфину, а как это сделать, если мышь не прихлопнуть.

Изготовившись к броску, он пристально смотрит на мышь, а она, подняв голову, смотрит на него. В ее глазах нет страха, наглости или животного идиотизма. Она смотрит понимающе. Она смотрит осмысленно, изучая его. Этот взгляд обезоруживает. Она вовсе не хочет прихлопнуть его тяжелой папкой с бумагами, и в этом разница.

В юности он много читал про замечательные жизни великих персон. Потом разочаровался, бросил. После того, как выпустили книжки про него самого – Детство Президента, Юность Президента, – окончательно понял: истинная жизнь человека никогда и никому не становится известна.

Это не мышь, вдруг догадывается он, судя по хвосту и морде, это крыса, мелкая, пепельно-серого цвета, с какими-то узкими, японскими глазами. Наверное, декоративная, чья-то ручная, вот почему она не боится.

Он осторожно протягивает руку и прикасается пальцем к крысиной голове. Крыса чуть приподнимает нос, обнюхивает его палец. Фу! – непроизвольно выдыхает он, но руку не убирает. Другой рукой нажимает кнопку и негромко произносит: Лариса, принесите мне стакан чистой воды и пакетик орешков, очищенных, конечно.

В университет он поступил легко – был уже разрядником по нескольким видам, а по дзюдо стал мастером, это ценилось тогда больше, чем школьные золотые медали. Корпорация. Так называлось их студенческое братство. В то время в стране еще не было никаких корпораций, и им казалось, что это круто.

Гучков говорил ему тогда: обзаводись друзьями, никого не отталкивай – неизвестно, кто может пригодиться в будущем. Сам Гучков был уже офицером, но не афишировал этого. Он был не намного старше, но погоняло у него было – Старик. Нет, не было никакой казармы, никакого жесткого контроля, они уже тогда могли взять «Волгу» и на выходные смотаться в Хельсинки. Набивали багажник спиртным, и их почему-то никогда не шмонали на границе. Павлов однажды наблевал прямо под окнами дома президента Финляндской Республики. Обошлось. Никто ничего Мише не припоминал.

Гриша Бут тогда казался простым парнем, выглядел миролюбиво, интеллигентным молодым человеком с покладистым характером и синими глазами, умело скрывающим возрастные комплексы. Из него мог бы получиться со временем неплохой начальник, скажем так, среднего уровня, поскольку незаурядными способностями он не выделялся. Но посмотрите, что из него получилось…

Ты знаешь, дорогая принцесса, говорит он, постукивая по столу остро заточенным карандашом, а другой рукой поглаживая крысу, воевать мне за эту должность не пришлось – она как-то сама упала прямо в руки.

А начинался поход во власть совсем незаметно. Казалось, все рушится, но Гучков сказал: ребята, все только начинается, мы прорвемся. И уже позже, когда Гриша уверился: это я сам, я сам всего добился! – Гучков довольно небрежно и в то же время жестко внушал ему: в государство теперь никто не верит, Корпорация должна заменить государство, не называя себя; а ты, Гриша, становишься как бы рабочим органом, в тебя должны верить, ты будешь менять госаппарат на корпорацию, ясно? Ты вызываешь доверие всем своим обликом, каким-то простонародным. Я не самоубийца, сказал тогда Бут. Гриша, не надо, произнес Гучков, и Григорий Иванович не стал спорить.

А потом появилась Национальная Святая Рать, в нее записывали всех, при этом не все осознавали, что состоят в корпоративном патриотическом движении, но это было не важным. Важным был идейный корень. Бут – это сама русская жизнь! Бут – это и есть народ! Только Бут и ничего кроме Бута! Он не любил этих лапотников, но ничего другого не имел. Позже появились белые тараканы, их надо было давить… Давили. Буквально – армия байкеров Чегдомынские секачи — на бешенной скорости врезалась в тараканьи процессии. Комитеты духовно-нравственного перевоспитания выявляли антинародный элемент. Лица, не подтвердившие лояльность новому курсу, народом не считались.

Кто бы мог поверить теперь, что больше всего в жизни он страдал от того, что его никто так и не смог приручить. И он никого не смог приручить. Постоянно ощущал себя одиноким крысенышем в окружении озлобленных одиночек…

Гучков особо не надоедал, хотя и не исчезал совсем из его жизни. Старые знакомства работали. Кое-кто пытался пугать Бута реальным могуществом Старика. Говорили, что он связался с международным картелем, торгующим имплантантами, взял под контроль весь рынок стволовых клеток. Уверял, что дело это верное, и предлагал сделать операцию Буту. Ну да, так он и поверил. Пусть сперва на кроликах потренируется.

Во время последней встречи в Гаррикале Гучков много рассуждал о биотехнологии, генной инженерии, клонировании, чипах. Не очень внятно пытался внушить ему мысль о будущем могуществе, об открывающихся возможностях, об управлении реальностью, говорил, что в помощи Гришиной не нуждается, но вот на каком-то этапе… Был он тогда весь желтый, оплывший, будто сделанный из воска. Не очень-то верилось, что биотехнологии лично ему идут на пользу.

Гучков не угрожал, говорил почтительно, уважая статус Григория Ивановича, хотя уже тогда прекрасно понимал, что Бут если и не порвал фактически с Корпорацией, взрастившей его, сделавшей его президентом, то старался непосредственно с ней не взаимодействовать. Стоять как бы над старыми дружескими связями.

Гриша неважно выглядит, сказал Гучков в тот же вечер в Гаррикале молодому вице-президенту Михаилу Павлову, устал, а замены нет, а? Павлов растерянно пожал плечами: ну, не знаю, думаю, замена всегда возможна…

К этому моменту Бут поручил Мише курировать силовые ведомства. Не люблю тупых. Не было в этом никакой стратегической ошибки – указы о назначениях, очередных званиях и продвижениях подписывал Бут, а спрос за всякие безобразия, творимые генералами, учинялся с Миши. Плохо ты их воспитываешь! Миша старался. Говорил: моя голубятня, с детства обожаю гонять голубей! Это не касалось, конечно, старых друзей по Корпорации. Их он не гонял.

Бут узнал об их разговоре в тот же вечер. А Гучков узнал о том, что он знает, чуть позже. И они стали ходить вокруг друг друга осторожно, кругами, как бы на цыпочках…

…Он слышит шаги у дверей, осторожно берет крысу и опускает в карман пиджака. В кабинете появляется Миша Павлов. Лицо у него… Если бы сестрица Аленушка стала мужчиной, у нее, наверное, было бы такое лицо. Обмениваются приветствиями, затем вошедший говорит, что хочет стать академиком. Зачем? – удивляется хозяин кабинета. Ну, как же – престиж и, вообще, статусу соответствует. Ох, Павлов! – восклицает Бут, когда же ты перестанешь гоняться за цацками, изображать из себя фрика, ты как будто специально все делаешь, чтобы над тобой смеялись. Ой, ой! – восклицает гость, кто бы говогил (он слегка картавит)…

Кто бы говорил? Бут, похоже, уязвлен этими словами. А что – я люблю спорт, говорит он, да, технику, дрова рубить люблю… когда-то… Он замолкает. Не хочет продолжать. Он мог бы сказать, что иногда бросает все дела, отправляется в пригородный лес и за Миколиной горой пилит примитивной бензопилой столетние сосны. Не останавливается, пока на землю не рухнет десяток-другой этих красавиц. Конечно, без участия помощников не обходится. Но уж без всякой пресс-службы, не тот случай. Настоящий драйв! После разминки на свежем воздухе хочется жить! А Миша Павлов, катаясь на велосипеде по территории Кремля, умудрился упасть ровно в пролом Царь-колокола. Недотепа! Но этого он вслух не говорит.

Появляется Лариса, ставит перед ним орешки и воду. Вопросов не задает. Старая школа. Уходит. Следом за ней уходит и явно недовольный Павлов.

Так вот, крыса теперь всегда с ним. Он берет ее с собой даже в душ – перекладывает в карман халата. А когда меняет костюмы, ревниво следит, чтобы никто не шарил по карманах. Да, да, конечно, вы правы – в карманах она и испражняется. Что ж, Бута это нисколько не беспокоит. Он спокойно переодевается, а испорченную одежду выбрасывает. Все просто.

Зиновий Давыдов

Тата звонила обычно к вечеру и говорила, что приедет ночевать. И каждый раз он не находил в себе сил, чтобы сказать: не надо. Он без конца перебирал в уме эпизоды совместной жизни. Это его выматывало, но поделать с собой он ничего не мог.

Он прожил здесь лет пятнадцать, этажом выше располагалась неспокойная квартира. Хозяева там менялись каждые полтора-два года. И сразу же затевали ремонт – ломали и выбрасывали все, что было оставлено предыдущими жильцами. Он слышал треск отдираемых панелей, тяжелые удары, от которых на голову сыпалась штукатурка и раскачивались светильники, и главное – невыносимое визжание дрели рано утром или поздно вечером, когда он пытался что-нибудь писать или читать. Закончив ремонт, очередной владелец квартиры спешно ее продавал, а вселившийся новичок тут же начинал ломать и перестраивать то, что нагородил предшественник.

Зиновий втыкал беруши в слуховые отверстия и слушал шумы внутри себя. Внутри шумело море, волны лизали шершавый песок и гоняли вдоль берега мокрую гальку.

Он никогда не покидал свой дом надолго. Он боялся больших расстояний. Боялся неба и никогда не летал. Не переносил гостиниц и общественных туалетов. Ненавидел прачечные. Он задыхался от ароматизаторов. Дома мог ходить в рваных футболках, но никогда не выходил на улицу в неотглаженной рубашке и нечищеных башмаках…

Во время последнего звонка она была той первоклассницей, которой доверили звонить в колокольчик, а он тем самым выпускником, который подхватил этот цветочек в белом фартуке и усадил к себе на плечи. Придерживал ее руками за ноги в ажурных гольфах. А потом? Он все вспоминал эти гольфы. Возвращался. Как бы случайно встречал во дворе, она сразу узнавала его и улыбалась. Как своему.

Бездонным августовским вечером Зина сидел на балконе с биноклем, выискивая объекты для наблюдения. Ой, не надо! Объект был один. Он смотрел только на ее окна. Эти воображаемые касания… озноб невозможного, нереального, несбыточного… Считается, если представляешь близость с кем-то слишком убедительно, ничего никогда в реальности не случится. Наверное, это так. Но у него случилось совсем по-другому. Ей было шестнадцать, когда она пришла к нему среди бела дна и сказала: раздевайся. Еще чего, сказал он, рановато тебе. Она рванула на нем рубашку: ты хочешь, чтоб я сделала это с кем-то другим? Мог ли он устоять.

В сексе она пыталась достичь самого дна. Забывала обо всем. Он все ждал, когда же она, наконец, откусит ему голову. Ее посещали странные идеи. Думаю вести эротический дневник, – сказала она как-то, – день за днем, ночь за ночью, но я не могу видеть себя глазами мужчины и чувствовать, как он. Предлагаешь соавторство, улыбнулся он. А что? До такого никто еще не додумался.

Она сочиняла стихи, но были они у нее садистские, похожие на пионерские страшилки. Когда она пришла в газету, ее прямолинейность и язвительность, помноженные на безграничную самоуверенность, оказались как раз здесь впору. Она освоила метод. Рисовала запутанные схемы – кто с кем и как связан; мэр у нее имел отношение к сомнительным делишкам банкира Галошина, а Тимур Мосолапов начинал службу в учебке с нынешним начальником УБЭП, который, в свою очередь, крышевал бизнес двоюродной племянницы арестованного в прошлом году вице-губернатора, которая третьим браком жила с виноторговцем Дагаевым, брат которого… При желании в этих цепочках можно было обнаружить кого угодно, даже самого себя. Ты всегда в схеме, брат мой! Вот почему так популярны сюжеты о необитаемом острове и пришельцах…

Ее заметили. Ее стали хвалить и побаиваться. Она ощущала себя восходящей звездой. Ей казалось, она способна на многое и путь ее лежит к каким-то вершинам. Вершин, правда, было не разобрать. Много было тумана. Она потопталась, подергалась, почувствовала, что совсем не движется, ей стало скучно. Она бросила газетное ремесло. Он попробовал пристроить ее к предвыборному штабу одного из кандидатов, но это кончилось конфузом – Тата стала прилюдно называть кандидата кретином и лицемером. Она была мало приспособленной для таких дел, ей хотелось самой определять, а не подчиняться чужим указаниям.

По выходным она ездила со Светиком, соседским юношей, на пейнтбол. На губе у нее постоянно вскакивал герпес, и она не знала, что с этим делать. Ой-ля, сказал он ей, врать не надо.

ТАТА: О чем это ты?

ЗИНОВИЙ: Будто не знаешь – герпес появляется у тех, кто врет. А поскольку ты врешь постоянно, у тебя он и не сходит.

ТАТА: Ну да – капусту я квасить не умею. Телевизор смотреть ты не велишь. Пейнтбол – говно. Мама моя – жирная корова. Трусы надо менять каждый день. Что еще?

Зимой он регулярно кипятил белье, а летом выдерживал его в морозильной камере. А Тата не умела даже гладить. В постели она могла всю ночь говорить о своих грандиозных проектах или делиться дикими фантазиями. Это его бесило. Особенно когда она начинала смеяться и сравнивать выдуманное с реальным. В такие минуты ему казалось, что они в комнате не одни, вокруг кровати толпятся стриженые новобранцы. Новобранцы сидят в его креслах. Новобранцы плещутся в ванне. Новобранцы заглядывают в окна.

По улицам ходят голые мальчики, как-то раз сказала она ему, и никого это не смущает. Дело было зимой. Не вижу никаких мальчиков, ответил он. Почему-то это ее рассердило. Грохнула об пол и вдребезги разбила вазу, которую подарил ему знакомый таможенник. Сексом с ним, просто так, ради удовольствия, заниматься она перестала. Ей хотелось быть беременной и родить, и чтобы он заботился о мадонне с младенцем. Его это пугало.

А потом начались ее полупьяные загулы, она пропадала неделями, на островах под Ширяево устраивала оргии у костра с какими-то случайными обожателями, участвовала в гонках на моторных лодках, угнала лошадей из конюшни банкира Галошина и со свистом, гиканьем, звоном бича гнала по всему городу табун, насмерть пугая сонных обывателей. Как-то вернулась под утро в мужской необъятной пижаме, и Давыдов сделал вид, что не замечает этого… как и она…

Потом она просто ушла. Собрала сумку и, не попрощавшись, исчезла. И стала время от времени возвращаться. Два раза в неделю тайком от Светика она встречалась теперь с Давыдовым, уже после того, как бросила его. Она не смогла бы объяснить, зачем это делает, ни Давыдову, ни Светику, ни себе. В те среды и пятницы, когда Тата бывала здесь, в ободранной однокомнатной квартире блочного дома на улице Победы, она на самом деле должна была посещать курсы английского языка. На два часа она отключала дурилку и говорила Зиновию, что ей, возможно, удастся получить грант и уехать в Америку. В свои планы, связанные с отъездом, она не включала ни Зиновия, ни Светика. Про Святослава она говорила: козел и тряпка, но говорила это таким тоном, будто жалела, что Давыдов оказался не тряпкой и не козлом. Что она говорила Светику о Давыдове, неизвестно. Но в любом случае давала понять, что приезжает сюда не ради удовольствия. Один раз, правда, с ее языка сорвались слова телесная тоска. Но и это, скорее всего, не было главной причиной. Просто она страшилась окончательно потерять Зину.

Она начала менять в себе все. Свое на чужое. Волосы, зубы, ногти. Вставила линзы, хотя зрение у нее было нормальным. Ботокс – это уже не актуально, говорила она, засажу себе в задницу чип, от которого все мышцы приобретут напряженный тонус. До чипа не дошло, но вот во влагалище она себе вставила какую-то хрень, делающую секс не только безопасным, но и каким-то безумным.

К этому времени скандалы в клубах и пьяные выходки создали ей репутацию. Она перестала понимать, чего ей хотеть, что она собой представляет и что может. Расставшись со Светиком, она целыми днями сидела в своей каморке, уткнувшись в компьютер, или тупо названивала всем, кого знала, но вскоре ей перестали отвечать.

Несколько лет она сочиняла грандиозный проект, призванный перевернуть все в этом городе: и бизнес, и власть, и социальную сферу. Возила этот проект знакомым депутатам, потом пацанам-пузанам. Никто не ловил фишку. Ее это бесило.

А он легко попадал под гипноз чужих желаний и всю жизнь грезил о женской безропотности. Безусловной безропотности. Ему казалось, в живой жизни испытать такого ему не удастся. И вдруг к нему пришло простейшее решение: надо обзавестись симулякром – резиновой куклой. И все! И никаких ты должен! Даже имя ей придумал – Ребекка. Как сама суть покорности. Она будет белой, теплой и гладкой голубкой. А он будет хищником. Или чуть живым трупом. Когда как. Без учета чьих-то желаний. Это будет исключительно комфортно. Без неожиданностей. Без лишних волос на теле. Только пушок. Хотя нет – на голове должна быть короткая мальчишеская стрижка. Очень короткая. Мягкий такой ежик, чтобы он мог иногда брать ее за голову и сжимать. Сжимать. И ягодицы должны быть небольшими. Нет, не мальчишескими. Но и не бабскими, конечно. Глаза в нужный момент она должна будет закрывать. Он не любит, когда на него смотрят в такие моменты. И никаких стонов. Никакой кибернетики. Только тихая музыка изнутри. Его не привлекала газетная аналитика. Он постоянно таскал в кармане томик великого Бунина…

Президент Бут

Программу поголовной чипизации населения настойчиво проталкивал Гучков. Это теперь был его бизнес. Бут осторожничал, не соглашался, ему не совсем нравилась эта затея. Мы что же – превратим людей в биороботов? – говорил он. Начитался басен! – возмущался Гучков, – каких биороботов, у людей сохраняется свобода выбора, просто они начинают ко всему относиться позитивно; меньше будет нытья, пьянства, разводов, драк на бытовой почве. Разве этого мало? Бут кивал, но при этом пытался какую-то собственную позицию отстоять: если поголовно, говорил он, то значит, и тебе и мне тоже чипы надо всаживать? Тебе – да! – радостно кричал Гучков, – а мне не нужно, я уже не человек, во мне сидит кое-что посильнее, чем микрочип. Ну, да, – криво усмехался Бут, – ты инопланетный дух и всех нас хочешь превратить в зомби. При этом он осторожно прикасался к карману, где у него сидела крыса, получившая имя Рита. Мне теперь тоже не нужно, хотелось сказать ему, все, что мне было нужно, у меня теперь есть. Но он промолчал. Хотя на лице его ясно было написано, что он не в восторге.

Знаешь что, – Гучков начинал выходить из себя, – Россия – единственная развивающаяся страна, которая не развивается. В этой стране практически никто не работает, ничего не производит, кроме ля-ля. Не задумывался, почему? Возьми нашего великого восточного соседа. Там человек просто не мыслит себя без работы, ибо ощущает круглосуточный контроль за собой, постоянно ждет одобрения и боится осуждения.

Кто же там за ним следит? – пожимал плечами Бут, – это культура такая, конфуцианство, культ предков, другая реальность.

Именно, именно! – кричал Гучков, – другая реальность! А русский народ вообще из реальности выпал! Не пора ли его на место вернуть?!

Ладно, примирительно говорил Бут, но если у человека сохраняется свободный выбор, если это не отменяется, давай его спросим: как он относится к этой программе? Референдум, что ли? – морщился Гучков. Нет, проведем исследование, опрос, изучение общественного мнения. Хм, Гучкову это предложение явно не понравилось, хочешь – проводи, недовольно проворчал он, только делать это надо аккуратно – слово чипизация почему-то всех пугает, найдите другое, например, электронная диспансеризация, с упором на позитив; можно говорить наноконтейнер, капсула, наночастица, но только не чип… Мой образец принципиально отличается от всего, что предлагалось до этого, – Гучков закусил удила, – по сути, – это сложный живой организм, различимый лишь с помощью электроники, он способен развиваться, мутировать, даже вытеснять любую некачественную индивидуальность и превращать обладателя первичного тела в образцового гражданина. Хлопоты какие, – произнес Бут, – и ради чего?

Ради чего? Человек становится сво-бод-ным! Биочип освобождает человека от забот, от ответственности, он способен брать на себя решение самых трудных вопросов. Вот ты держишь армию имиджмейкеров, спичрайтеров, визажистов, специалистов по походке, по речи, по мимике. А зачем? Хороший чип избавит тебя от этих дармоедов. Хороший чип делает ненужными и партию, и правительство…

Такие дела. Ушел, наконец-то. Когда же он утихомирится?.. Бут нашаривает в кармане маленький металлический цилиндр, вытряхивает из него белую пилюлю, похожую на крупную жемчужину, и бросает в рот. Вот, принцесса, не ценят. Никто. Совсем. Через столько страхов пришлось пройти. Когда-то в молодости был влюблен в девочку. В пионерку такую, энтузиастку. Плиссированная синяя юбочка, охватывающая бедра венчиком, из которого бархатистыми тычинками упирались в землю стройные ножки. Так и вилась вокруг меня. Было такое. Трава забвения. Наркотический аромат.

Скрыться от всех. Уйти от охраны. Выбросить дурочку. Переменить внешность, добраться до вокзала, сесть на поезд дальнего следования и уехать куда-нибудь в Гаррикалье. Выйти на совершенно незнакомой и случайной станции. Встретить в придорожном ресторане какого-нибудь гуляку, просаживающего деньги, заработанные на прииске. Выпить с ним. Потолковать обо всем. И податься туда – на прииски. На алмазные копи какие-нибудь. Работать и жить так, чтобы никто не знал, кто ты. Ни страха, ни упрека. Ни друзей, ни Павлова. Совершенно неожиданно встретить там ее. Галя, боже мой, какая неожиданность, вы совсем не изменились…

Глава II. 9 марта т.г

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … голова с одной бровью:

Владельца трехкомнатной квартиры на проспекте Масленникова, Владислава Годовщикова, к удивлению соседей, стало интересовать содержимое мусорных контейнеров. Забив до предела всякой дрянью, типа дырявых тапок, поломанной мебели и бутылок из-под жидкости для мытья посуды, собственную жилплощадь, профессор Годовщиков начал складировать мусор на лестничной площадке. Попытки соседей морально воздействовать на преподавателя СамГУ ни к чему не привели – коллекционер утверждал, что он формирует музейный фонд «Русская городская культура XXI века». Проблему пришлось решать в судебном порядке – приставы районного федерального суда вывезли из подъезда три грузовика хлама.

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … ….

Зиновий Давыдов

В очередной раз Сенотрусов предложил мне как следует подумать. Чувствовал он себя, видимо, несколько перевозбужденным после вчерашних обильных возлияний в кругу своих многочисленных ассистенток. Кричал что-то о магии власти, о полете к вершинам и низвержении врагов в преисподнюю. Сенотрусов не любит врачей, детей и налоговые органы. Гордится членством в региональном Комитете духоподъемного перевоспитания. На полном серьезе как-то расспрашивал, что я знаю о масонах. Кто у нас масон? Бут – масон? Все правители современного мира масоны. Интересно, у нас есть ложа? Как бы точнее узнать.

СЕНОТРУСОВ: Я себя мыслю где-то там (он мотает затылком назад и вверх – там у него за спиной портрет президента Бута). А что?.. Простой… э-э-э… офицер стал президентом. А я все-таки историк, кандидат наук, философ, политолог. Мы с ним даже мыслим одинаково. Может быть, я даже как-то шире (смотрит внимательно на мое лицо). Зина, что тебя не устраивает? Хочешь какого-нибудь урода? Этот хоть адекватный и уже успел насытиться. Так что не советую тебе бегать на митинги и орать: Гриша, пора и честь знать! Что он ни делает, он всегда прав, другого Бута у нас нет.

Все детство, почти до самого университета, я жил под знаком Зины. Спасибо родителям, услужили. Потом как-то перед университетом прервалось – редко кто называл меня Зиной с той поры. Либо Зиновием, либо просто Давыдовом. Только Тате было позволено… Да еще вот… Сенотрусов, хамская рожа…

Он никогда не смотрит собеседнику в глаза. Когда я сказал: суетишься, Сенотрусов начал кричать и брызгать слюной. Слышать такое ему было обидно. Он считает себя системным человеком. Фанатиком оптимизации. Волосы на голове у него сильно поредели. Лысина и кудри – что может быть омерзительнее? В туалете у него ровной стопкой сложены журналы «Катера и яхты».

Ненавижу яхты и автомобили, навороченную кухонную технику, компьютеры, все новое, ненатуральное, неестественное, синтетическое, скрытое, плюс то, что еще будет, о чем помыслить пока невозможно. И хотя сам часами сижу в Интернете, ненавижу этого монстра. Сенотрусов мне так и говорит: ты неисправим, не будешь перестраиваться – расстанемся. Он способен часами говорить о своих несомненных талантах. Когда-то недурственно рисовал, а теперь создает художественные произведения в прозе и стихах. Обнаружил как-то у Пелевина прямые заимствования из его, Сенотрусова, творений. Как же это ему удается, спрашивал он, сурово глядя куда-то в сторону, ведь я ничего не публиковал? Бизнес-идеи у него тоже воруют. Он возмущается, кричит: этого я так не оставлю!

Весеннее солнце палит прямо в окна сенотрусовского кабинета, голубые шторы по этой причине плотно задернуты, и в какой-то момент раздается настойчивый стук в окно. Это весьма необычно – кабинет все-таки располагается на третьем этаже. На одной из штор появляется хорошо различимая темно-синяя, почти черная тень. Сенотрусов замолкает, напрягается и, глядя мне прямо глаза, шепотом произносит: что это? Я пожимаю плечами и, хотя сам изумлен не меньше Сенотрусова, не произношу ни звука. Стук повторяется, и, судя по колышущейся тени, кто-то пытается открыть окно. Юлия! – истерично орет Сенотрусов, – иди сюда! Срочно! В кабинет влетает одна из его многочисленных ассистенток, Сенотрусов показывает на окно: что это там? Девушка подходит к окну, отодвигает штору, затем пронзительно визжит и выскакивает из кабинета.

СЕНОТРУСОВ: Юлька! Куда ты? Что там? Что ты видела?

ЮЛИЯ: Там какой-то олимпиец с веревками, Валентин Сергеевич! Со страшной рожей!

СЕНОТРУСОВ: Какой, к черту, олимпиец?

ЮЛИЯ: То есть альпинист. Я даже отсюда его вижу…

Я поднимаюсь, подхожу к окну, отдергиваю шторы – за окном никого нет. И в этот момент раздается стук в другое окно. Сенотрусов пулей выскакивает из кабинета. Я следую за ним.

Весь следующий день Сенотрусов проводит в Самаре, у него там неотложные дела. А когда под вечер я прихожу к нему в кабинет, обнаруживаю, что все три окна забраны в крепкую металлическую решетку… После этого случая Сенотрусов несколько месяцев не пил, до 28 июля, пока не прошли выборы в местную Думу.

Тимур Мосолапов

Тимур Мосолапов был дважды героем. В середине восьмидесятых, почти сразу после окончания школы, попал в Афганистан. А оттуда прямиком в Чернобыль…

На митинг он обычно прикатывал на инвалидной коляске в сопровождении группы немолодых, но крепких мужиков в камуфляже. Одновременно с ним появлялись почти все городские колясочники. Это была его армия. Общественное движение Самокат 15+ объединяло всех обездвиженных, передвигающихся с трудом, многих пенсионеров и даже онкологических больных. Таких в городе было много. Иногда казалось, что город только из таких и состоит.

Тимур к этому времени весил килограммов сто пятьдесят, в его бороде появились седые пряди, он никогда (даже выступая на митингах) не снимал золотого перстня с изображением скарабея – жука, толкающего задними ногами земной шар в неизвестном направлении. Этот жук в виде наколки присутствовал у него на плече, но это мало кто видел; со временем скарабей стал символом движения Самокат 15+. Мосолапов обычно сидел на трибуне, приподняв подножку своей коляски и вытянув ноги в замшевых ортопедических мокасинах, мешая любопытствующим себя рассматривать.

Тимур был привередлив в отношении всего, что касалось его ног. У него была наготове новая пара обуви на каждый день, в зависимости от сезона и погоды. Это была его слабость, а может быть, сила, кто знает, – оксфорды и балморалы от Чарльза Алдена, туфли и мокасины от Амадео Тестони, Айси Берлуччи, Сильвио Латтанци… от аллигатора, оленя, теленка, лошади, страуса, питона, игуаны… В его коттедже, спрятавшемся за корпусами медгородка и смотрящем окнами в сторону зеленой зоны, под обувь была отведена мансардная комната, закрытая для посторонних. Тимур не любил животных. И животные его не любили. Полуперс Саша, милая кошечка с золотистой шерстью, которую он какое-то время терпел из-за приходящей к нему сестры, однажды оказалась случайно запертой этой сестрой в запретной комнате. Саша оставила отметки практически на каждой паре – удивительно здесь то, что она точно рассчитала свои запасы. Пришлось эту обувь сжечь. А с ней и Сашу. Не отдавать же бомжам.

Любое публичное выступление Мосолапов начинал словами: мы воевали. Как-то так получилось, что на последнем митинге 9 мая он остался единственным фронтовиком, и весь город нес свои поклоны лично ему. И помнит мир спасенный, и помнит мир живой…

Любой вопрос он решал просто: поговорю с мэром или завтра выезжаю на встречу с Бутом, в зависимости от обстоятельств и статуса просителя. Он остался единственным героем в городе. Были до того еще герои, но их как-то разом всех поголовно перестреляли в банкетном зале ДК «Мир».

Днем Тимур обычно сидел в «Пинта Пабе» – часов до шести вечера. В отличие от старой доброй Англии, где пабы – просто пивные, хотя и вполне приличные, наш «Пинта Паб» был престижным рестораном, своеобразным клубом крутых мужиков; упоминание о «Пинте» считалось признаком респектабельности. Тимур обедал подолгу и сосредоточенно. Он кушал суп из требухи. Он кушал свиную рульку. Он кушал шашлык на ребрышках. Почти не пил. С ним за столом в темном уголке за ширмой сидел еще кто-нибудь, иногда сразу несколько человек, состав менялся, но были два-три человека постоянных, Тимур редко оставался один. Некоторые приходили сюда специально, чтобы встретиться с Тимуром Мосолаповым, предводителем самокатчиков, поговорить по душам, порешать вопросы. Приходили чиновники, приходили депутаты, активисты партий, лидеры независимого профсоюза государственных служащих и движения «Национальная Святая Рать». Ратников в городе не любили, как, собственно, и самого Бута, но это совсем не значило, что Самокат15+ выступает против существующей власти и правительственных организаций. Нет. Тимур заполнял лакуны.

Злые языки называли Мосолапова мыльным пузырем. Свое мнение он выражал редко. Но если его вынуждали, он мог ударить собеседника кулаком с золотым перстнем прямо в лоб. И тогда вызывали «Скорую».

Тимура пытались однажды застрелить, прямо здесь, в «Пинте». Когда киллер, не знакомый с Тимуром и устройством ресторана, отыскал его в углу за ширмой и увидел страшного толстяка, у которого в полумраке светились уши, волосы на голове и борода, он уронил пистолет и кинулся на выход. Наверное, Тимур выглядел святым с этим нимбом вокруг головы, но, скорее всего, это была такая хитроумная подсветка. А может быть, просто последствия Чернобыля.

Федя Бабарыкин, когда ему предложили стать самокатчиком (хотя он был активен и здоров, по крайней мере – физически), отказаться не смог. Или не захотел. Или не придал этому большого значения. Было это за несколько месяцев до того, как он стал эскапистом.

Глава III. 4 апреля т.г

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … голова авангардного сценариста:

В нашей совершенно неприспособленной для существования инвалидов стране калеки просто обязаны быть самыми крепкими и ловкими. Вот когда у нас для калек будет делаться столько, сколько в Японии и Германии, тогда мы и спустимся на последние параолимпийские места. А пока что любой безногий из московского метро, шутя свинтивший в толпе от здоровенных охранников, возьмет золото по слалому с завязанными глазами и безо всякой подготовки.

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … …

Зиновий Давыдов

С самокатчиками договорилась Тата, а Зиновий пришел к Сенотрусову с готовым предложением. Но едва он открыл рот, Сенотрусов сморщился и замахал руками: откуда у них деньги? Копейки! И вообще… как на это там посмотрят? Бизнес есть бизнес, говорит Давыдов. Надо провентилировать, говорит Сенотрусов, во-первых, узнать, какой расклад, сколько этим убогим мест отводят и есть ли возражения против кого-то персонально. Сколько человек они выдвигают? Человек пятнадцать, говорит Давыдов. Хм, усмехается старый сутенер Сенотрусов, у них в Самокате больше пятнадцати человек? Фантастика! Сколько скажут, столько и проведем. Скажут десятерых – проведем десятерых. А деньги возьмем человек за двадцать.

Кстати, у них там не только убогие, у них там Бабарыкин! Бабарыкин? Надо же! Как его к ним занесло? В его голосе звучала едва различимая нотка уважения.

Да и насчет копеек ты ошибаешься, говорит Давыдов, Мосолапову кто-то из банкиров крепко помогает. Галошин наверняка, со знанием дела говорит Сенотрусов, слышал, как он накуролесил? Надрался до горячки и ограбил ночью собственный банк. Утром подъехал к проходной химзавода и начал раздавать работягам пачки денег: простите великодушно… простите великодушно… Ха-ха-ха…

Получилось именно так, как предполагал Сенотрусов. Разрешили провести десятерых. Обслуживали они двадцать человек. Лишних снимали еще до регистрации – за всякие мелкие ошибки в паспортах, допущенных полицией.

Что связывало Федю Бабарыкина с Тимуром? Этого Давыдов так и не узнал. Возможно, цинизм. А может быть, и апатия. Они были слишком разные люди. Собственно, Федя считался местной знаменитостью, и Зиновий к нему не лез. Но тут понадобились совершенно конкретные договоренности, и Бабарыкин назначил ему встречу во «Флинте», вечерком, после дождичка. Зиновий не мог тогда и предположить, что вскоре Федор начнет прятаться от него, а потом совсем исчезнет. Давыдов отнесет за него документы на регистрацию. Вопросов по этому поводу не возникнет. Не будет их и во время выборной кампании.

Апрель выдался по-летнему жарким. Они сели в темном углу, за дырявыми рыболовными сетями. Федя заказал водку и попросил лимон. Сыпал на лимон соль из фарфоровой русалки и поедал, не морщась. Дольку за долькой. Зиновий заказал чайник китайского зеленого чая. Бабарыкин недоуменно уставился на этот чайник: ты что – совсем не пьешь? Давыдов помотал головой. Не пьешь, не куришь, девок не дерешь, усмехнулся Федор, сектант?

Меня в детстве, отвечает Зиновий, когда я жил у деда в деревне, так напоили однажды бражкой, что я просто очумел, ушел куда-то далеко в степь, в поля, в перелески, провалился в темноту. Очнулся на дне глубокого оврага: оп-лядь! – лежу в грязи, по мне ползают жучки-червячки. Ужас! Я орал, как будто меня режут, бросался вверх, снова скатывался в жидкую грязь, никак не мог выбраться. Меня нашли там, в черной яме, отнесли домой. Дед у меня был вроде деревенского знахаря, быстро меня в норму привел, но алкоголь запретил. Как бы я ни пытался после этого нарушить запрет, ни разу не смог. Состояние безумного страха осталось со мной на всю жизнь. Круто, говорит Федор и больше ничего не говорит про это. У него такого опыта нет. У него другой опыт.

Они выпили. Каждый свое. Тут же повторили. Бабарыкин слегка захмелел и начал говорить. А меня в детстве, говорит он, больше всего потрясло, когда американка Линна Кокс переплыла Берингов пролив. Было это почти тридцать лет назад – 7 августа 1987 года. Вода там даже в летнюю пору выше четырех градусов не прогревается. Представляешь, каково это – провести в ледяной воде больше двух часов? А я всегда боялся холодной воды, но мечтал, как и она, переплыть Байкал или какой-нибудь залив в Арктике. Вот, не сбылось. Хотя и пошалил, погулял по свету.

Он вдруг резко меняет тему. Человечество загоняет себя в сортир, как-то излишне возбужденно произносит он, и мы не можем с этим ничего поделать. Метастазами поражена сама природа этой планеты, имя вирусу – человек. Он начинает размахивать руками и брызгать слюной, сыпать соль прямо на стол и, вообще, вести себя неаккуратно. Все идет к тому, что Земля все-таки освободится от людей, произносит он, отдохнет, залечит раны и примет новых…

С такими мыслями, думает Давыдов, ему надо не в Думу, а прямиком в ООН, хотя и этого мало. Где здесь можно помыть руки? В этот момент билибомкает Бабарыкинская дурочка. Федя достает трубку. Звонит Тимур. Зиновию хорошо слышен его голос. Он советует Феде договориться с Давыдовом. Зина парень покладистый, говорит он, все что хочешь для тебя сделает. Ага, ага, – кивает Бабарыкин. Таким образом, задача исполнилась, думает Зиновий, как-то сама собой, можно сваливать…

Бабарыкин заказывает еще и начинает по новому кругу развивать тему о метастазах. В этот момент к ним подходит пожилая официантка в матроске и бескозырке. Федя замолкает и выжидающе смотрит, как официантка собирает стаканы.

ОФИЦИАНТКА: Извините, вы Бабарыкин?

ФЕДОР: Я? Да. Пока еще – да.

ОФИЦИАНТКА: Вы знаете… Извините, с вами ведь можно поговорить? У меня соседи наверху живут – они меня облучают каждый вечер. У них техника такая специальная включается, неизвестная науке, и звуки при этом: пи-и-из… пиз… Я прямо обмираю от страха. А ночью мне снится, что я прилетела с другой планеты и должна тут людей травить.

ФЕДОР: Вы нас не отравили?

ОФИЦИАНТКА: Не-е-ет…

ФЕДОР: Великая вам благодарность за это! (Бабарыкин пьяно склоняет свою голову и трясет шевелюрой.)

ОФИЦИАНТКА: У меня и имя странное. Будто бы Элита.

ФЕДОР: Элита?!

ОФИЦИАНТКА: Элита. Лев Толстой писал в одной своей книжке про космическую красавицу с таким именем.

ДАВЫДОВ: Аэлита. И не Лев Толстой, а Алексей.

ФЕДОР: Тезка моего папы. С соседями разберемся. Завтра приеду с другом – он у меня доктор наук. Таксидермист. Прекрасные чучела делает из диких зверей, между прочим. А у вас там наверху явно… Ну, в общем, для выставки сделаем экспонаты из этих нелюдей. Пи-и-из… пиз… Надо же! Невероятно! Фантастика!

ОФИЦИАНТКА: Ой! Вы серьезно? Вы не шутите?

ФЕДОР: Какие могут быть шутки. Пришельцы среди нас. Хорошо законспирированные. Некоторые даже думают, что они люди. Ошибаются! Вот в себе вы уверены? Обычному человеку другие планеты не снятся. Даже после Чернобыля.

ОФИЦИАНТКА: Я как-то…

ФЕДОР: Да, полеты НЛО над Жигулями участились. Давайте адрес.

ОФИЦИАНТКА: Сейчас напишу и принесу.

Она пристально смотрит на Федю, будто запоминает его, будто желая сказать: я запомню твои пьяные шутки! И тут же удаляется. После этого они еще минут сорок сидят молча, только Зиновий пытается говорить о деле, из-за которого они тут встретились, но Бабарыкин не произносит больше ни слова и на попытки Давыдова углубиться в повестку дня не реагирует. Наконец он говорит: пошли. А эта, Элита? Она не придет, говорит Федор, хоз мара ла, ругается он. Секунду, я сейчас. – Зиновий наконец отыскивает туалет и моет руки с мылом…

Григорий Бут

Как и обещал, Старик уже в первых числах апреля звонит и зовет на просмотр. Только постарайся всю свою гвардию не тащить за собой, говорит, будь скромнее, просмотр закрытый, для избранных.

К дворцу подъезжает кавалькада черных машин с мигалками, в сопровождении мотоциклов и бронетранспортеров. Президент вылезает из машины, поднимается по ступеням, за ним толпа охранников в черных куртках. Охранники остаются на широком крыльце, выстраиваются в цепочку, руки прячут за спины, а Бут исчезает в проеме дверей.

На тротуаре появляется инвалидная коляска, в ней сидит нестарый, но очень худой человек, он движется по направлению к дворцу. Следом за ним бегут какие-то дети, они швыряют в колясочника камни и пластиковые бутылки, что-то кричат, один из них догоняет инвалида, пинает ногой коляску. Позади всех ковыляет хромой коротышка с изодранной подушкой в руках, из нее сыплются перья.

Охранники не шевелятся, равнодушно наблюдают за происходящим. В броневике откидывается крышка, показывается человек в военной форме, он машет на детей и инвалида руками: брысь отсюда! Вся эта свора – коротышка с подушкой, орущие дети, колясочник, пытающийся отбиться от них, – перемещается в переулок за дворцом. Последнее, что видят охранники, это канава, в которую сваливается инвалид вместе с коляской…

Гучков встречает Бута у входа в Дом Редких Животных 13+. Надеюсь, ты оценишь, говорит он. Они идут длинным вестибюлем мимо шеренги журавлей и цапель, в экстазе пожирающих лягушек и всякую прочую гадость; чучела сделаны невероятно искусно, с восторженно раскинутыми крыльями – кажется, они искренне рады появлению здесь президента России. В руках у Бута газета с любопытной статьей, которую он собирается показать Старику. Обратить, так сказать, его внимание на какие-то детали, о которых не знает никто, кроме Гучкова. Ну, может, еще двух-трех человек. Вот, к примеру, про кожу бульдоговой летучей мыши, в которую переплетен президентский экземпляр Конституции? Что за идиотские намеки? Это ведь сделано было по предложению Старика. Почему теперь об этом пишут? Откуда газете это стало известно?..

Поднимаются в демонстрационный зал. Проходят по балкону между рядами кресел и садятся на самом верху. Внизу пустой партер, он огражден стеклянной стеной, поднимающейся да самого потолка. Будто гигантским стаканом. Кресла убраны. По центру возвышается что-то напоминающее постамент, на таких обычно устанавливают гробы. Постамент занимает большую часть зала. Запускайте, говорит в крохотный микрофон Гучков, подъем! Она просыпается, поясняет он Буту. Брезент начинает шевелиться, потом резко поднимается и летит на пол. Бут видит прозрачный цилиндр – что-то вроде барокамеры. Крышка откидывается и из барокамеры поднимается… чудовище… безобразно великая баба…

Дольче Вита, улыбается Старик, так мы называем это изделие. Бут ошарашенно рассматривает изделие. Рыхлое розовое тело, склеенное странно, будто на скорую руку, огромные глаза в пол-лица, над которыми не видно бровей, круглые щеки, пористые, как перестоявшееся тесто, гигантская грудь и неимоверно громадная задница. Эта задница особенно потрясает Бута. Какая проперда, думает он, это не дольче вита, это гигантская сколопендра какая-то… мона лиза анаконда… Он морщится. Он ожидал каких-то совершенно безобразных трюков, вроде боя гладиаторов. Черных нубийцев. Тигров-альбиносов. Но только не это. Вот, дорогой мой, чудеса биотехнологии, Гучков сияет.

БУТ: Господи, да отчего же она такая большая?

ГУЧКОВ: Терпеть не могу маленьких…

Мона Лиза трогает свой лоб, нос, подбородок, мнет грудь, дергает балахон, в который одета, пытаясь сорвать его с себя; сдвигает в сторону постамент, делает первый шаг, враскорячку, шатаясь, приближается к стеклянной стене, трогает ее, затем стучит по ней раскрытой ладонью. Под носом появляется огромная сизая капля. Стучит посильнее. Еще сильнее. Стены Дома Редких Животных 13+ вздрагивают и шатаются, с потолков сыпется белая труха, где-то за стенами с грохотом падают тяжелые предметы. Стучит и смотрит на Бута коровьими глазами и, ему кажется, хочет что-то важное сказать ему. Знакомый взгляд, да, впрочем, знаком и весь облик. Боже мой, Катерина?! Несуразная эта баба напоминает ему собственную супругу – такую же рыхлую, раздутую, потерявшую всякие формы. Он ерзает в кресле и хочет спросить, когда это кончится? Чувствует, как забеспокоилась крыса, тянется к краю кармана, норовит выскочить наружу; он придерживает ее рукой, гладит пальцем по спине, но Рита продолжает дрожать. В стране бардак, экономика разваливается, а этот… Он нервно сворачивает газету и засовывает ее во внутренний карман…

Черт, произносит Гучков, что-то она неспокойна сегодня, надо было просмотр в Быхино проводить, на артиллерийском полигоне. Из открывшегося люка в стеклянной стене показывается человек с гранатометом, направляет ствол в сторону и стреляет – огромный шприц впивается бабе в зад. Баба минуту стоит, пошатываясь, словно раздумывая о своей горестной судьбе, и вдруг всем своим громадным нескладным телом обрушивается на пол. Дом Редких Животных встряхивает так, что, кажется, сейчас рухнут стены.

Все нормально, уверенно произносит Гучков, ситуация под контролем. Человек в люке бросает гранатомет, спускается вниз и превращается в стропальщика: опутывает ноги, руки, шею бабы канатами, цепляет их за крючок, опустившийся сверху. Бабу перетаскивают назад в барокамеру.

Вот, Гучков с довольным видом поворачивается к Буту, что скажешь? И, не дав ему ничего сказать, пускается в длинное объяснение. Растет как на дрожжах, надо только вовремя подкармливать. Воспроизводство простейшее. Клетка взята у реального человека… Уж не у Миши ли Павлова, случаем? – мрачно спрашивает Бут и, не дожидаясь ответа, задает еще один вопрос: а что она жрет?

ГУЧКОВ: Все что угодно. Торф, макулатуру, каменный уголь. Себестоимость копеечная, а польза какая, а?

БУТ: Какая?

ГУЧКОВ: Ну, знаешь… Возьмем хотя бы такой аспект. Структура мышечной массы свиньи близка к человеческой, легко усваивается. А тут – практически – идентичная.

БУТ: Ты что – этим собираешься народ кормить?

ГУЧКОВ: Я вообще не собираюсь никого даром кормить, у меня другие задачи. Вся история цивилизации – это безуспешные попытки создать совершенное существо…

БУТ: А мозги у нее есть?

ГУЧКОВ: Наверное. Как у динозавра. Разрежем – посмотрим. Тут проблема – инструментарий трудно подобрать. Чего ты подскочил?

Чем я могу помочь? – спрашивает Бут, уже делая шаг к выходу, – бензопила не сгодится? Газету Гучкову он так и не показал.

Глава IV. 7 мая т.г

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … комок газетной бумаги:

Нетопыри. Этот вид рукокрылых строит открытые гнезда из бумажных ячеек, которые подвешиваются на ножке к потолкам старых зданий, а также к чердачным князькам. Как только ножка и первая пустая ячейка готовы, матка прекращает свое участие в строительстве и откладывает внутрь яйцо. Затем вокруг первой ячейки строятся следующие, заполняемые яйцами по мере своего завершения…

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … ….

Зиновий Давыдов

Во дворе на бордюре ровным рядком сидят пацаны в одинаковых трикотажных штанах и кроссовках. Не видел ли здесь кто-нибудь Тату Кататония, спрашивает Зиновий. Она на чердаке, говорит ему кто-то…

…Он сдергивает повязку и оглядывается. Сквозь щели и круглые застекленные дыры пробивает сизоватый предвечерний свет. Геометрические фигуры из деревянных балок уходят в глубину чердака – ромбы, трапеции, острые и тупые треугольники. Провода, расходящиеся пучками и свисающие обрывками, замотаны в узлы. Старые оконные рамы. Кучи выцветшего тряпья. Все в голубином помете. Прямо под коньком гигантское, серое, будто отлитое из асбеста, осиное гнездо. Оно большое, очень большое – будто подвешенная на просушку дыня. А под ней допотопная будка телефона-автомата, полосатый столбик, голубая табличка со стрелкой вниз: Земля 16,2 м.

– Территория без правил, – раздается в полутьме чей-то голос. – На нас не распространяется.

– Что не распространяется?

– Ничего.

В темном углу искрят провода.

– Вам нехорошо, коллега? – Перед ним появляется какой-то упырь с огромной головой. – Это потому, что вы давно ничего не ели. И не пили. И не курили. – При крайней худобе у него непомерно громоздкое тело – выпирающая грудь, выступ на спине, похожий на срезанный горб, как у хоккеиста в полной экипировке.

– Я не курю.

– Вот именно. Пойдемте, пойдемте. Как раз время трапезы. – Упырь подхватывает его под руку и тащит по скрипучим доскам куда-то в темную глубину чердака. – Доктор Некрозов, – представляется он на ходу.

– Давыдов.

– Знаю, знаю, вы ведь давно прошли кастинг.

Кастинг? Ха. Они останавливаются возле пролета, перекрытого старым театральным занавесом, бывшим когда-то плюшевым. Занавес отдергивают, Давыдова заталкивают в пространство, напоминающее ветхозаветную гостиную. Здесь куча всякой рухляди – комоды, секретеры, этажерки, довольно прочный еще дерматиновый диван с полочками и зеркалами. На стене поблекшие репродукции из журнала «Огонек» – девочка с персиком, Иван-царевич и Серый волк. Кажется, он попал во времена детства, к деду в деревню…

В глубине длинный стол, за которым десятка полтора разновозрастных малолеток. Младшему лет восемь, старшему – высокому толстяку – можно дать и семнадцать.

Недалеко от стола, прямо на пыльном полу, стоит железная бочка, доверху наполненная какой-то белой бурдой. Похоже на сметану, думает Зиновий, хотя нет, это другое – мучная затируха или клейстер. Два пацана подходят к бочке с эмалированным тазиком…

Доктор Некрозов берет черпак, наполняет тазик почти до краев, пацаны в четыре руки несут его к столу, ставят на середину, и тут же начинается трапеза – все не спеша, по очереди зачерпывают ложками эту баланду и отправляют себе в рот. Маленький мальчик с большими ушами внезапно вскакивает, взбирается на стол, быстро пробегает и останавливается напротив толстяка в тюбетейке:

– Ты чавкаешь, охламон! – кричит он. – Перестань чавкать! Ты же не у себя дома.

Толстяк смачно рыгает:

– Я тебя грохну!

Начинается перепалка. Пацаны вскакивают, размахивая ложками, кричат друг на друга, изрыгая самую отборную ругань. Доктор смотрит на это буйство спокойно, почти равнодушно. Берет Зиновия за рукав и, показывая пальцем на каждого из пацанов, вполголоса произносит: Чувырла. Жеребец. Фуфлыга. Гегемон. Карантин. Учпедгиз…

– Учпедгиз? – с удивлением переспрашивает Зиновий.

– Да. Вот тот блондин в очках со значком БГТО на груди. Учпедгиз. Он не местный. Он контролирует хлам в Кунеевке. Он там, можно сказать, король. Тут у нас с деловым визитом.

Перепалка обрывается. Все как по команде разом садятся и вновь начинают хлебать. Давыдов замечает, что Учпедгиз сидит как-то отстраненно, тянется за баландой издалека, спокойно. Во время всеобщего гвалта он единственный не произнес ни слова.

Зиновий ощущает сладковатый запах, трудно определить, откуда он идет, скорее всего, из бочки. Давыдову становится не по себе, не то чтобы неприятно, скорее наоборот, но он чувствует слабость, появляются светящиеся точки в глазах. Боже мой, неужели и Тата где-то здесь, среди этих чувырл?

Доктор подходит к столу, но не останавливается, идет вокруг и не переставая бубнит что-то совершенно непотребное: Матери нет. Бога нет. Земля плоская. Тебя никто не любит. Не старайся. Не надейся…

– Все, я – в хлам! – говорит один из пацанов и тут же валится под стол. Следом за ним другой:

– Я – в хлам, – и тоже падает…

– Я – в хлам…

Один за другим. За столом почти никого не остается. Только Учпедгиз сидит в сторонке, чуть покачивается и что-то бубнит… Отцы… скворцы… скопцы… На пыльном полу валяются обездвиженные пацаньи тела. Доктор обходит их, возвращается к Давыдову и, глядя ему пристально в глаза, произносит:

– Не надумали еще?

– Что? – встревоженно спрашивает Зиновий.

– Перекусить.

– А что это?

– Препарат. На основе двойной целлюлозы, с добавлением биологического компонента…

И в этот момент Зиновий замечает, как из бочки с белой баландой поднимаются пузыри, вздуваются на поверхности, образуя странные фигуры – не то животных, не то гадов морских. Показались человеческие гениталии – сначала мужские в полной эректоральной красе, затем женские, раздувающиеся, растущие, раскрывающиеся, как бутон розы.

Давыдов ощущает, что он поплыл, расслоился, оставаясь здесь, возле бочки, одновременно вылетает куда-то за пределы этого закутка. Вот он уже бредет по чердаку, по всему периметру, забредает в самые захламленные уголки. Под ногами валяются банки из-под краски, котелки, мешки с известкой и окаменевшим цементом. Куча старых елочных игрушек – картонные, никому уже не нужные поделки из прессованного картона, зайцы, русалки, олени, покрытые алюминиевой краской, слоники из папье-маше, маски клоунов из жеваной газеты, серпантин, конфетти, хлопушки…

Да, он пытался быть холодным, замыкаться во время Татиных криков, представлял Северный Ледовитый океан, снежное безмолвие, белых медведей. Это помогало. Но однажды он увидел внутри себя айсберг, плывущий в пустынном море, айсберг приобрел вид огромного литого белого младенца с раздутыми щеками, выпуклым животом, толстыми ляжками… Да, конечно, ассоциация с Титаником вполне уместна. Но ведь в реальной истории не было беременностей и абортов? Или создатели фильма что-то утаили?..

Он шагает и видит себя как бы со стороны. Он поднимается на крышу и спускается на технический этаж, стоит рядом с кабиной лифта и дожидается там самого себя. А вот он сидит в какой-то келье и ждет, пока сам поднимется к себе. Он идет к зеркалу, к своему отражению. И это отражение реальнее его самого. Это другая его половина. Ждущая половина. Он видит себя в облике обтянутого в трико Супермена. Он раздвоился для того, чтобы вторая его половина стала хозяином положения, путеводителем, руководителем, состоящим из бумажного мусора…

Когда в объятиях Супермена он увидит Тату, он поймет, что это обман. Но он все равно проверит, реально ли все это. Он подойдет к Супермену, указательным пальцем ткнет его в серый лоб, оп-ля! – лоб провалится, появится дырка, бумажная труха посыплется внутрь, пыль всколыхнется над дырявой головой. Там ничего не будет. Только подсохшая пульпа. И пустота.

– Да вы присядьте, – говорит Некрозов. – Утомил я вас. Вы ведь не завтракали. А поскольку вы не пьете и не курите, на вас это все так сильно действует… экс-тримо, экс-кремо…

Зиновий опускается на скамейку и встряхивает головой, пытаясь избавиться от наваждения.

– Это что у вас тут – секта? – спрашивает он.

– Надо уметь освобождаться, – будто не расслышав вопроса, произносит Некрозов. – Вот чего вы мечетесь по чердаку? Ищете женщину! Бремя такое у вас. Никак не избавитесь. А вы вот покушайте – и женщина вам будет не нужна. Этим мальчикам, – он кивает головой под стол, – женщина не нужна. Не нужна им девица-красавица. И дети будут не нужны. И семья. Они свободны. Совсем свободны. От всего. Свободные граждане свободной страны.

– России?

Доктор хохочет, подхватывая рукой спадающий поварской колпак и, захлебываясь слюной, кукарекает:

– Росси-и-и? Ну, вы скажете, батенька. Юморист. Кукрыниксы..

…никсы… – звенит в ушах Давыдова, – ксы… сы… Он чувствует, что голова его все больше склоняется к столу, он слышит далекий голос Некрозова: Священный Хлам. Хламидиоз… оз…

Зиновий страшным усилием воли поднимает голову, встает:

– Я пойду.

– Куда же ты пойдешь? Далеко не уйдешь. Твое место – среди удаленных… енных…

Даша Лапшина

Встреча эта произошла уже после возвращения Дарьи из Индии и окончательной утраты ею жизненных иллюзий. Она забрела далеко от дома, шла по проселочной дороге вдоль заводей и вдруг вздрогнула и остановилась. Он сидел у дороги… темным страшным пятном… Этот взгляд… Наверное, такой взгляд бывает у убийц перед тем, как они набрасываются на жертву, или… Она не смогла бы сформулировать, что следует за этим или… Этот взгляд испепелял…

Она не любила и сторонилась грязных нищебродов, считала, если человек позволил себе стать таким, то изначально в нем все было плохо, но вокруг все больше становилась таких – нищих, уродливых, недобрых. Она научилась их не видеть. Смотреть мимо.

Родители у Даши Лапшиной развелись задолго до описываемых событий. Ее папа владел сетью аптек, а мама вела в университете курс современной мифологии. Именно мама впервые назвала молодого мэра Ставрополя-Тольятти наследником Тути. Но с разводом это никак не было связано. Развелись они поздно – с первой сединой и артритом. Так бывает. Вырастают дети, и мы вдруг спохватываемся: нельзя ли начать по новой? Старикам Лапшиным казалось, они щадят Дарью, не посвящают в свои размолвки, но при этом как-то простодушно наговаривали ей друг про друга всякие гадости. Мать наивно верила в женскую солидарность, но Даша заняла сторону отца и после развода родителей осталась жить с ним, в двухэтажном коттедже под Федоровкой.

Активная читательница романов про трагических героев, потерявших память и нашедших любовь, Даша жила не совсем конкретной жизнью. Она была необыкновенно хороша собой, точеная куколка, к тому же девушка далеко не глупая, но полагала, что в окрестностях этого коттеджного поселка она никогда не встретит мужчину своей мечты. Искала знакомств в Интернете. Но виртуалом все и заканчивалось.

Из неказистых подруг В Контакте она делала охренительных красоток. Она их лелеяла, выглаживала, вытягивала, приподнимала. На обнаженных телах не оставалось ни пятнышка, ни пупырышка, кожа становилась младенчески ровной и гладкой, обретала эмиратский загар. Они наделялись пухлыми губами и тончайшими осиными талиями. Самой волнующей была работа над грудью, бедрами и… Ей хотелось разнообразия. Мальчики ее не так волновали. То, что она вытворяла с ними, могло показаться чудовищным. Месила как забродившее тесто. Вспузыривались огромные бицепсы-триперсы, вздыбливалось яростное излишество, даже уши наливались безумным свечением… Ну да – вот это ее и сводило с ума, вызывало нестерпимую дрожь во всем теле. Она чертовски старалась. Она считала себя не совсем нормальной. Ей хотелось чего-то запредельного. Чтобы, когда она входит в вольер, звери начинали метаться и выть.

И вот теперь… Она забыла свои полеты на юг и обратно, всех, кого там встречала… Она впервые испытывала чувство такого безмерного страха… от встречи с чужим… Почти бегом бросилась прочь по тропе. Боже, он встанет сейчас и догонит меня… А если не встанет?.. Что делаю я? Он встал и бросился за ней… Она остановилась, резко повернулась и попыталась произнести что-то… что-то такое, типа… что вам от меня нужно?.. Но не произнесла ничего, не смогла, будто парализованная… В тот же миг понимая… сейчас это случится, это неминуемо, выбора нет, это тот самый момент, когда ты не способен ничего сделать, кроме как покориться…

Какой он большой, с ужасом думала маленькая Даша, у него все большое… большие руки и толстые пальцы… Теперь она… уже не бежала… Теперь уже не убежать… И не старалась… А он так и шел за ней быстрым шагом, не приближаясь вплотную… Уже на крыльце она начала сбрасывать с себя все… Он тоже сбросил что-то с себя… на нем было… почти ничего… Она остановилась посреди гостиной, на циновке, покрывающей холодный крашеный пол, не оборачиваясь к нему, чувствуя каждой клеткой приближение этого… чувствуя резкий мускусный запах, запах лежалого сена, запах чего-то горелого, запах пруда… впервые испытывая такое странное состояние… безумный страх и желание быть растерзанной…

…Они рычали и кусались как звери, рвали друг друга в клочья…

Она стонала, не в силах перенести эти терзания, не в силах от них отказаться, она выла, и, услышь она, прежняя, этот звериный вой, смертельно бы перепугалась. Она выскальзывала и уползала прочь от него, как змея, он настигал, хватал за голову, волосы, шею, чуть не душил, она хрипела, снова выскальзывала и снова устремлялась прочь, он настигал и с новой яростью набрасывался. Она провалилась туда, в его чудовищное зверское нутро, и поглощала его… В этом клубке не было ни начала, ни конца…

Оттолкнула его и без сил распласталась в луже остывающей лавы…

Ты кто?

Не знаю… кто-то лишний, наверное…

Надо сказать, во время этой первой встречи происходило все не совсем так, как Дарье потом представлялось. А у Федора было не так уж много времени, чтобы стать лишним, может быть, он и до этого был таким, но в прежней обстановке не мог этого в себе постичь. Вот и сбежал. Хотя, конечно, не от Давыдова. От себя…

Григорий Бут

…К нему приходит Мона Лиза Анаконда, уродливая девка в белом сарафане, с горящей звездой во лбу. Она поднимается на Мавзолей, перешагивает через зубчатые стены Кремля, шагает к окнам его кабинета. Слышны глухие шаги, земля трясется. Кремлевский полк им. Дзержинского не спит в этот час, но сделать ничего не может, его парализовал ужас.

Бут сидит, будто заколдованный, в своем кресле и не может двинуться с места. Оглядывает кабинет, выглядящий в этот поздний час мрачно. Чуть светятся стены, обшитые панелями из мореного дуба. На столе мерцают компьютеры. За массивными правительственными дурындами газон традесканций смотрится клоком темных джунглей. Чучело филина, подаренное президенту научными сотрудниками Гаррикальского национального горно-обогатительного заповедника, подслеповато уставилось в окно.

А там страшная баба. Склеенная, будто на скорую руку, глаза у нее перекошены, утиный нос вытянут, одна рука ниже другой. На ступнях роговые наросты. Бабища наступает одним из таких наростов на зазевавшегося часового – кровавые брызги летят из-под ее стопы. Трогает золоченых орлов, башенные шпили, дергает стрелки курантов, они дребезжат, поднимая в ночной воздух переполошившихся ворон.

По налившемуся фиолетовой паникой небу, будто дирижабли, плывут гигантские подушки, одеяла, перины. Подушки невероятных размеров, перины высокие, толстые. Мона Лиза ищет место для ночлега. Она выбрала сегодня этот дом, потому что он большой и красивый, потому что какая-то неведомая сила толкает ее сюда. Крыша совсем не полога, но у Моны такое рыхлое тело, что она способна удобно расположиться на самых крутых скатах.

На миг она замирает, вслушиваясь в людские крики; под ее кривым носом появляется капля, пегие волосы, похожие на тропические лианы, закручиваются вокруг уродливых ушей. Буту приходит в голову ужасная мысль: Мона Лиза тащит с собой мумию из Мавзолея, чтобы усадить ее в это кресло, а его, Президента, поместит в саркофаг.

На ее бабьем сарафане он различает надпись-принт во всю ширину груди: Kiss me, Гриша! Это его чуть успокаивает. Конечно же, Мона Лиза всего лишь бесчувственная тварь, но как всякая вещь во Вселенной, тем более возникшая сразу в виде юной бабы, она хочет, чтобы ее любили. Но кто может любить такую колоду? Оттого она каждую ночь устраивается спать на новое место и повсюду таскает с собою перины и подушки.

Наконец девка влезает на крышу. Ложится. И засыпает. А в кабинете президента рушатся книжные шкафы и полки. От этого грохота поднимаются кремлевские мертвецы – вожди революции, великие государственники, полководцы. Они двигаются неровным кругом по площади, громыхая костями, теряя недотлевшие органы, отряхивая паразитов, пританцовывая по брусчатке: чип-хлип-чип-хлип… Они машут руками, глядя на Бутовы окна, приглашают присоединиться, кричат что-то несусветное: по тридцать три раза педикулезом переболели!.. Под древними соборами беспокойно зашевелились рюриковичи, романовы и невесть кто еще, а в доисторических отложениях затрепетали останки первопоселенцев, превратившихся в гумус, на котором выросло московское царство. Молодая плоть донны Проперды подняла карусель сиятельных трупов. Чудеса биотехнологии, думает Бут, танцуют все!..

Утром ему звонит Гучков. Извини меня, Гриша, говорит он, нужна твоя помощь. Наша экспериментальная модель сбежала. Разнесла Дом Редких Животных в пух и прах. Ты же знаешь, я сам не могу с этим высовываться. Рассчитываю на тебя. Она где-то по подмосковным лесам кружит. Опасности особой не представляет, но народ напугать может. Надо бы выслать эскадрилью. Группу захвата. Просто из крупнокалиберных покоцать. Распорядись, а?

Хорошо, отвечает Бут, достает из кармана металлический цилиндрик, отвинчивает крышку и вытряхивает в рот белую жемчужину.

Глава V. 17 июня т.г

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … голова мертвого классика:

…я ехал и слушал, потом стал считать, сколько лет нагадает мне она, – сколько еще осталось мне всего того непостижимого, что называется жизнью, любовью, разлуками, потерями, воспоминаниями, надеждами… и она все куковала и куковала, суля мне что-то бесконечное. Но что таило в себе это бесконечное? В загадочности и безучастности всего окружающего было что-то даже страшное… и с бессмысленно жуткой радостью голосили кругом соловьи, и с колдовской настойчивостью куковала вдали кукушка, тщетно весь свой век взыскующая какого-то заветного гнезда…

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … ….

Зиновий Давыдов

Лето выдалась жарким и влажным – каждую ночь льет дождь, а наутро нестерпимо палит солнце. Много жидкой грязи на дорогах, к обеду она засыхает и превращается в комки по обочинам. Приходится пробираться через буйно разросшиеся заросли, утопая в вязком торфе, преодолевая вброд ручьи и поднимая тучи насекомых и мелких птиц.

Пруд покрыт ряской. И хотя со дна бьют родники, вода выглядит полумертвой. Спускаясь с косогора в низину, дорога огибает пруд, здесь самое вязкое место, через скрытую в высокой осоке болотистую жижу кто-то набросал жердей. На самом повороте, глубоко зарывшись в трясину, сидит ржавый пикап. С черными дырами. Добираюсь до деревушки, в которой, по слухам, скрывается Бабарыкин. Местные жители кивают: да – видели, обросшего, грязного, полуголого. Только не совсем в деревне, на горе. Деревушка называется Пескалинский Взвоз, над ней идет железная дорога.

На косогоре в куче строительного мусора невозмутимо цветет розовый шиповник. До подножья горы еще метров сто. Останавливаюсь, чтобы перевести дыхание. Где-то вверху среди деревьев, совсем близко от меня, кукушка начинает свой счет, впадает в раж, никак не может остановиться, она уже накуковала кому-то бессмертие – явно не мне. Резко обрывает отсчет, и тут же с противоположной стороны начинает куковать другая – хрипло, ненатурально, визгливо, явно передразнивая первую; встречаются здесь живые существа, способные имитировать чужие голоса, порой кричат козлоногие исступленно…

На меня нисходит странное чувство – болезненное неприятие чего-то чужого, не своего. От вида запустения, цветущего болота, грязи накатывает отчаяние. Будто бы это все мое, а мне завтра предстоит все бросить, уйти совсем, не прощаясь, по-английски, а сделать ничего не успел, оставляю после себя место неприбранным, расхристанным, испоганенным. Пятна кострищ, как оспины, покрывают зеленые бугры, мазутные полосы, гниющие отбросы. След человека…

Таким и должен быть этот день. После такого утра. Оно вновь и вновь возвращается, будто преследует меня. Скачут олени по заснеженной тундре. Скачет маленькая туземка, пьяная и грязная, пропитанная ароматом протухшего тюленьего жира. Это отнюдь не Ребекка, нет, это бесстыдная косолапка с острова Врангеля. Меня просто выворачивает от нее, но я ничего не могу поделать с собой, не открывая глаз, нащупываю кнопку, включаю дурочку и мастурбирую под реквием Моцарта… Потом иду в ванную, сдираю с себя все, засовываю в стиральную машину, засовываюсь сам – прямо в кипяток, в густую пену. Отмокаю… Тщательно чищу пупок. Протираю спиртом красное пятнышко на натруженном пенисе. Несколько дней после этого страдаю изифалофобией. Потом все повторяется…

Поднимаюсь по пригорку и утыкаюсь в гору искореженных бетонных блоков. Где бетон, там и все остальное. Штабеля резиновых покрышек. На одной из покрышек сидит миниатюрная блондинка лет двадцати пяти, ковыряет палкой в куче мусора. Голову не поднимает. Я подхожу к ней почти вплотную, она продолжает все так же невозмутимо выуживать из кучи коробки, банки, тряпки, внимательно их разглядывая. Не помешаю? Она едва заметно пожимает плечами. Задаю ей свой вопрос: не встречала ли она тут такого высокого, мощного, с черной шевелюрой, лезу в карман за фотографией…

Мой вопрос ее, видимо, не удивляет. Он где-то здесь, говорит она, я даже слышу его дыхание, но не могу понять, где вход в пещеру, в которой он замурован. Меня, кстати, Даша зовут. Слышите, слышите? Ничего не слышу, а меня – Зиновием, только кукушку. И кукушка, и все мелкие зверушки… Детки-гномики – они вокруг нас…

И в самом деле, и правда – мне показалось, в голосе кукушки, что-то ненатуральное, металлическое, будто китайская игрушка издает эти бесконечные ку-ку. Пришельцы, шепчет она, кругом пришельцы. Рукокрылые и равноногие. Они окружают нас. Вы бывали в Гоа? Нет? Надо съездить туда – тогда многое станет понятным…

Однажды, это было задолго до встречи с одичавшим Федей, она обнаружила в своем почтовом ящике письмо. Посчитала бы его обычной рассылкой, спамом, но письмо было обращено лично к ней, и в нем затрагивались такие деликатные струны. Писал человек, который знал ее лучше, чем она сама, предугадывал все ее желания, еще не осознанные.

Это письмо заставило Дашу все бросить и лететь в Непал, чтобы в каком-то горном захолустье искать ашрам, хозяйкой которого была русская женщина по имени Наталья. Эта Наталья нашла свой путь и предлагала то же самое сделать ей. Впервые Даша оставила отца надолго, может быть, навсегда.

В самолете с ней творилось что-то странное. Она летела сквозь холодный космос к планете, где теперь обитают те, кто в разное время покинул Землю.

Неужели я встречу стариков и старух с обезображенными болезнями лицами? Нет, нет, покинувшие земной мир, какими бы они ни были, возвращаются в детство, в тот возраст, когда проявляется разум, но еще не ушли чистота и природная радость. Вера во Вселенское добро. Изначальное. Неколебимое. Когда если и бывают слезы, то лишь на секунду, когда любишь все вокруг и любим всеми, кто только существует. И божественно красив независимо от цвета волос и формы носа, когда не знаешь, что такое уродство – ни внешнее, ни внутреннее.

И узнаваем.

Что-то перепуталось во времени? Или в моей голове?

В аэропорту города Катманду, ожидая свой багаж, она увидела по телевизору новостной сюжет: горящий дом, женщину славянского происхождения. Что-то там страшное происходило в далеком от столицы Непала горном селении. На своем плохом английском она попросила случайного попутчика, тоже дожидающегося багажа, объяснить, что там происходит. Он ответил: кто-то взорвал ашрам, в котором проповедовала русская женщина по имени Наталья. Огонь упал с неба.

Домой Даша не вернулась. Окольными путями, не имея визы, с группой нелегальных мигрантов на старом, разваливающемся автобусе по горным дорогам она перебралась в Индию. Добралась до Гоа. Жила прямо на пляже, пока не сошлась с компанией престарелых хиппи. Бельгиец по имени Джизус, бросивший на родине налаженный бизнес, стал ее другом. Взявшись за руки, они босиком бродили в лучах заходящего солнца, и им было хорошо. Они бродили по пляжу.

Они бродили.

Бродили.

Пока однажды Даша не спросила Джизуса: что дальше? А дальше… Он собрался и улетел в свою Бельгию. Ему надоело быть хиппи. Ему было уже почти сорок лет, и пришла пора оставить барак, крытый тростником.

Он был не глуп, этот бельгиец, он хорошо понимал, что означает вопрос, заданный ему Дашей. Он забрал с собой все свои вещи, кроме нескольких книг и листка, исписанного аккуратным почерком, служащего вместо закладки. С помощью словаря, оставленного кем-то из русских бродяг, она перевела его послание. Мужчина – лишь способ, которым одна женщина производит на свет другую женщину… Он неплохо разбирался в женщинах, сорокалетний Джизус. А она не всегда понимала, что ей нужно: то ли зверь в человеческой оболочке, то ли совсем не мужчина…

После всего этого она и встретила Федю. Он так напугал ее вначале. Но потом она поняла: это просто еще не совсем взрослый мужчина, мечущийся по жизни и бросающийся ко всем, кого встречает на своем пути… Она говорит все это, глядя в сторону, будто обращается к кому-то незримому…

Говорите – замурован? Да. Кем? Не знаю, он сидит в пещере и помалкивает, дурочки у него нет. Мне мальчик рассказывал, ко мне подошел мальчик и сказал: его замуровали в пещере.

Мальчик, хм, а где этот мальчик, можно его найти? Она пожимает плечами: не знаю. А пещеру он показал? Она не отвечает, поднимается и уходит.

Замурованный, заколдованный… Я сажусь на покрышку, на которой только что сидела эта ненормальная, и достаю Бунина…

Федор Бабарыкин

Он просыпается, открывает глаза и ничего не различает вокруг. Мама! Ответа нет. Мама! Ма-а-а-ма! Прислушивается. Тишина. Лишь пульсирующее Я в темноте. Слова приходят не сразу, и нет образов, которыми можно было бы мыслить. Чистота. Темная и непорочная.

Приподнимается и обнаруживает перемены в своем теле, ощупывает себя – ужас! – под его руками что-то огромное и грубое, он дотягивается до живота, ног, промежности, до лица… на лице колючая щетина… Ма-а-а-ма!!! Ощущая это громадное тело, он не может пошевелиться, впадает в ступор – не потому, что нет сил, нет импульса, какой-то внутренней команды…

И вдруг она поступает. Встань и иди! Он узнает эти слова и подчиняется им. Вылезает из кровати, при этом бьется головой о твердые выступы наверху, и в момент, когда ноги оказываются на полу, вспыхивает слабый свет; он видит помещение, в котором находится, – тесная каморка с низким потолком, без всякой обстановки, где же его игрушки, его шкафчик, обои на стене с изображением ковра-самолета? Прямо перед ним дверь, он толкает ее и перешагивает через высокий порог. Видит узкий коридор, в котором тоже пульсирует слабый розовато-сиреневый свет. Коридор уходит куда-то в темноту, вдоль обшитых светлым пластиком стен, по обеим сторонам двери и… больше ничего. Где мама? Где ее искать? Что с ним происходит? Ему страшно. Его большое тело сотрясается от беззвучного плача. Долго не может успокоиться, но отчего-то боится кричать, тихо, стараясь не шуметь, идет по коридору, трогает ручки дверей, не решаясь их открыть. Идет на тусклый свет, не зная, откуда он берется. За поворотом, в темных проемах различает предметы. Рождается слово стол. На столе – коробок. Спички. Возьми и зажги – это ты можешь… Ряды пластиковых бутылей с водой. Упаковки с хлебом. Коробки. Банки. Мешки. Бочки. Ящики.

Я на космическом корабле, думает он, меня похитили. Но тогда должны быть иллюминаторы и невесомость. Нет, я в подводной лодке. Почему же так тихо, лодка, вероятно, легла на дно. Откуда я все это знаю, мне всего… Да, мне всего четыре… Нет, уже больше… Стоп! – в глубине очередного проема он видит стеклянную перегородку и в ней, как в зеркале, – отражение… большого, толстого старого дядьки в ржавого цвета майке и длинных черных трусах, с невыносимо большими руками, ногами, животом, клокастой щетиной и каким-то жеваным лицом… Это я? Я – взрослый дядька?! Кто меня превратил в дядьку?.. Ледяной ужас окончательно парализует его, он еле передвигается… утыкается в какие-то металлические перекладины… Видит перед собой что-то похожее на арку из светлого металла, в арке черный проем, в котором видны блики далекого дневного света. Это ворота наружу, думает он, но почему-то страшится переступить порог. Протягивает в этот проем руку, и в ту же секунду перед ним вспыхивает светящаяся плоскость. Он выдергивает руку из этого свечения и отступает. Это большой экран. Мерцание. Туман. Плоскость, не плотная, как бы нематериальная, но хорошо различимая. Даже не плоскость, а какой-то мерцающий куб, похожий на огромный аквариум. По стенам забегали стаи светлячков, забили хвостами электрические скаты, замигали горящими глазами чупакабры. И хлынул светящийся кислотный и неощутимый дождь. Где-то за пределами его обиталища послышался гром и чьи-то выкрики: к бою…

Он вдруг отчетливо вспомнил мысль, когда-то родившуюся вместе с ним, а потом напрочь забытую. Он точно знал тогда, откуда он взялся и куда ему надо идти. И теперь снова вспомнил. Не забыть, не забыть… Что? Что он должен не забыть? В какую дверь надо постучаться? Где эта дверь?..

Он слышит вопрос: ты кто такой? Он оглядывается: кто произносит эти слова? Вокруг по-прежнему пусто. А-а, понятно, звуки идут оттуда – из ворот. Он хочет сказать: не знаю, но боится, что они могут не пропустить его, и отвечает: я малыш, я живой.

Здравствуй, Живой Малыш!..

Глава VI. 21 июня т.г

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … голова с металлическими зубами:

Подбирая нужные частоты, оператор способен менять даже эмоциональную жизнь человека, вызывая агрессию или апатию. Точно так же можно искусственно влиять на половую функцию человека. Можно контролировать не только сознание, но и подсознание. Человеку можно внушать даже мечты. И все это делается без информирования и согласия субъекта, в мозг которого имплантирован микрочип…

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … …

Зиновий Давыдов

Вот, говорит Сенотрусов, проект федеральной программы чипизации. Народ должен понять, поддержать и принять. Нас включили. Будем обследовать, осваивать. Население должно высказаться. Такая вот задача. Убеждать! Если люди не захотят делать это добровольно, будут вводить обязательную вакцинацию. Главный санитарный врач страны требует делать прививки детям без малейшего исключения, вне зависимости от желания родителей, а отказ от прививок считать преступлением. Имплантация взрослым будет внедрена через страховую медицину. Мнение народа на самом деле никого не интересует, но аргументы нужны, и мы обязаны их искать. Они что, идиоты, говорит Давыдов и с ненавистью смотрит на своего шефа.

СЕНОТРУСОВ: Страна нуждается в здоровых людях! Ты этого не понимаешь? Кругом одни самокатчики! Люди, которые сто лет назад не дожили бы и до трех лет, сегодня выживают и рожают детей…

ДАВЫДОВ: Здравствуй, страна героев!..

СЕНОТРУСОВ: В древней Спарте дохляков сбрасывали со скал в море!

Зиновию не по себе. Кажется, что он выпал из какого-то утробного мешка, внезапно увидел этот мир и, поразившись уродливости деталей, от изумления забыл человеческую речь. Его окружают падальщики, ищущие добычу и готовые разорвать любого, кто им помешает.

ДАВЫДОВ: Всех некрасивых, страшных, грязных, без костюмов, без запонок – в Чегдомын! На поселение, устрицы, лядь, в рот не лезут…

СЕНОТРУСОВ: Я как человек пишущий… Ты читал, кстати, последний опус Захара Прилепина?

ДАВЫДОВ: Не читаю ничего. У меня от художественных слов живот болит.

Зиновий поднимается, намереваясь уходить. Но что-то в лице Сенотрусова кажется ему необычным – тот продолжает говорить, но смотрит куда-то на дверь, мимо Давыдова. Вдруг замолкает, хотя явно хочет еще что-то сказать, и так застывает с полуоткрытым ртом, уставившись в пустоту. Что он там видит? Он видит, как в кабинет входят двое детей – мальчик и девочка, очень странного вида. Оба лет шести, оба в белых халатах. У мальчика кудрявая голова с проплешинами. У девочки совершено ангельский вид – золотые локоны, розовато-смуглое личико, пухлые ярко-красные губы и огромные янтарные глаза. Дети в белых халатах приближаются к Сенотрусову, мальчик ставит на стул саквояж, открывает его и кивает девочке: приступайте! Девочка вынимает из саквояжа стетоскоп, скальпель, пачку горчичников, большой шприц с иглой. Снимите пиджак, дяденька, говорит она Сенотрусову, и рукава закатайте. Это вакцинация…

Мальчик поправляет ее строгим научным шепотом. Ой, – спохватывается девочка, – извините, дяденька, рукава не надо! Снимайте штаны.

Сенотрусов со страдальческим видом встает из-за стола, снимает пиджак, закатывает рукава, расстегивает ремень, опускает брюки, приспускает синие трусы и, придерживая их руками, неприлично выпячивает голый зад. Давыдов ошарашенно следит за неожиданным обнажением шефа, видит его неровно поросшие волосами бледные ягодицы, тут же отворачивается, произносит невнятное ругательство, выскакивает за дверь, направляется в туалет, где суетливо моет руки с мылом.

Федор Бабарыкин

Федя Бабарыкин рос удивительным ребенком. Не то чтобы у него рано стали проявляться какие-то способности. Нет, совсем наоборот – лет до четырех он вообще не разговаривал, из него не могли вытянуть ни одного слова, никакого такого младенческого лепета. Зато в четыре года он начал говорить сразу очень чисто, почти по-взрослому. И это всех изумило. Но еще больше всех изумило то, что одновременно с этим он начал читать. Хотя никто специально его этому не учил.

Было это, уточним, сорок лет назад. К началу же событий, о которых речь пойдет ниже, Федор Бабарыкин стал, понятное дело, более чем зрелым и крупным мужчиной, с залысинами и даже небольшим брюшком. Хотя, и это очень важно отметить, Федя был натурой деятельной и даже в чем-то экстремальной. Во всяком случае это был человек с особенностями и даже со странностями.

Так вот, однажды утром он просыпается с четким представлением о себе как о четырехлетнем мальчике (то есть все, что происходило в течение сорока лет, будто корова языком слизнула). Он абсолютно ничего не помнит о своей жизни. И главное – не помнит, как попал в это место.

Вместе с ним проснулось простое устройство мира. Мир разделился на Маленьких и Больших. Большие – не враги, их присутствие необходимо, но это присутствие внешнее, иногда лишнее. Содержание его Маленького мира – Игра. Этим он готов жить. Какие хорошие девочки! Да и мальчики ничего. Чебурашка, будешь с нами играть в больничку? Его так дразнили в детстве – Чебурашка. Было, видимо, за что.

Впрочем, скоро Федор осознает, что он уже не ребенок. Он думает: все это временно, скоро он перестанет бояться зеркала, что-то обязательно должно случиться, и все станет на свои места. Он спит, не переодеваясь, а наутро (он не уверен, что просыпается именно утром) спешит к Воротам. Здравствуй, Живой!

Из аквариума одна за другой выскакивают картинки. Какие-то чумазые дети в глубоком экране, среди них толстый дядька в рыжей майке и длинных черных трусах, дядька отбивается от детей и кричит: Даша, вернись!..

Сидя здесь, в этом бункере, он явственно ощущает запах использованных подгузников. Этот запах будет то пропадать, то усиливаться, и он почти перестанет его воспринимать. Выходя через большой экран в мир, в котором он пребывал раньше, он однажды почувствует, что попал сюда по чьей-то злой воле. И даже смутно припомнит, как на него накинулись злые люди, как свалили его на землю, связали, а потом поволокли к машине.

Но, может быть, этого не было, ему теперь всякое мерещится. Тем более здесь, у Ворот, он все больше теряет ощущение реальности, а точнее – видит какие-то иные реальности, их переплетение, наслоение одной на другую. Он проводит теперь целый день, соединяя несоединимое. Детство и старость, смех и слезы, простое и сложное, прошлое и будущее, страх и отвагу, живое и мертвое, дела огромной важности и совершеннейшие пустяки. В ящике со всякой рухлядью он находит мухобойку, и сразу после этого в пещере появляются мухи…

Президент Бут

Производство, Григорий Иванович, падает, говорит Рюриков, устраиваясь за приставкой-брифингом, добыча нефти, золота, алмазов сокращается. Стремительно. Как же так, говорит Бут, столько сил и средств всаживаем?..

Все знают, что Рюриков на самом деле Ясер Штокман. Носить такое имя он однажды посчитал для себя оскорбительным. А заодно поменял фамилию. Теперь он Фридрих. Он и мыслит себя завоевателем. Барбароссой.

Никто не хочет работать, говорит Фридрих, сидят на завалинках, семечки лузгают, обленились. Ну, везите желтолицых, говорит Бут, раз свои не хотят нормально жить, развиваться, строить дома, детей воспитывать. На что живут? – спрашивает он и замолкает, дожидаясь ответа, но тут же сам и отвечает: воруют. Воруют, кивает Рюриков, как-то грубо, не элегантно, по-скотски. От кого ты ждешь элегантности? Ну, хотя бы от вашей администрации, господин президент. Ой, уймись.

БУТ: А нельзя ли всех на пароход и куда-нибудь… за океан?

РЮРИКОВ: Где ж взять такой большой пароход, Григорий Иванович?

БУТ: Возьмите где-нибудь.

РЮРИКОВ: А кто же будет обживать наши северо-восточные просторы?

БУТ: А зачем их обживать? Пусть стоят необжитыми.

Президент рвет на мелкие клочки бумажку, оказавшуюся у него в руках. Пододвигает ногой урну, бросает обрывки туда. После чего они сидят неподвижно, будто в стоп-кадре. Но тут же оживают, а из урны всплывают только что выброшенные клочки бумаги, медленно возвращаются к рукам президента, эти руки совершают странные манипуляции, соединяя клочки. И вот уже в руках Бута все тот же целехонький лист, покрытый буквами и цифрами. Президент смотрит на него с недоумением, он не знает, что где-то далеко, рядом с деревушкой, носящей название Пескалинский Взвоз, в пещере сидит крепкого сложения мужчина, ощущающий себя мальчиком, и внимательно следит за каждым его движением и каждым словом. А Федя догадывается, что кабинет президента появился в Воротах совсем не случайно и что его резвые фантазии в любой момент способны выпрыгнуть из аквариума…

Бут протягивает листок Рюрикову: читай. Рюриков разглаживает бумагу, поднимает глаза на президента. Вслух, говорит президент.

РЮРИКОВ: На всей планете, включая многие страны третьего мира, продолжительность жизни растет, а в России, вопреки логике, падает… Перемены в статистике смертности выглядят как перепады рынка акций… Жертвами сверхсмертности за последние десять лет стали здесь почти семь миллионов человек… Это три Первые мировые войны!..

БУТ: Весьма обнадеживающе. Что скажешь?

РЮРИКОВ: Бессистемно как-то. Стихия…

Бут: Не работают, чего-то ждут и вымирают при этом. Загадка.

РЮРИКОВ: Никакой загадки, это национальная особенность. Так называемый народ…

БУТ: Отчего же пенсионеров столько развелось?

РЮРИКОВ: Сколько, Григорий Иванович? Не преувеличивайте – сокращается количество пенсионеров, статистика неумолима.

БУТ: Инвалиды просто сатанеют…

Рюриков встает, собирает бумажки и с недовольным видом произносит на прощание что-то о невероятной проницательности президента, он специально придает своему голосу недовольство, чтоб лесть не выглядела примитивной. Зачем вам помощники, говорит он, только лишние расходы…

Михаил Павлов

Под Ярославлем Павлову построили дом в гаргульянском стиле, из камня, имитирующего вулканический tuff; он называет этот дом мое шале, хотя для шале он великоват – три этажа вверх, три этажа вниз. Здесь почти безвылазно обитает его семья. Миша появляется здесь один-два раза в месяц, всегда прихватывая с собой кого-нибудь из старых друзей, на этот раз с ним приехал Фридрих. Они почти сразу отправляются в сауну. Спускаясь вниз и на ходу сбрасывая рубашку, Павлов кричит, чтобы им принесли пиво и кока-колу; сам Миша после того случая в Финляндии, когда он наблевал под окнами президентского дома, пиво не пьет.

Фридрих сразу лезет наверх, а Павлов падает в кресло, покрытое толстой белой простыней. Обожаю этот запах, говорит Миша, вытягивая ноги; Рюриков тянет носом, но ничего не говорит. Девять часов сплошных заседаний, продолжает Павлов, надолго ли меня хватит, даже самая передовая медицина с такой экологией… И он пускается в долгие рассуждения о парниковом эффекте, пестицидах, высокой концентрации СО_2…

Когда Павлов волнуется, речь его становится не вполне внятной. Но сейчас он не волнуется. С чего бы это. Он дома. А ведь можно все остановить, произносит он, покачиваясь в кресле, я бы смог, нужно только проявление воли, огромной воли, нечеловеческой; иногда я думаю, они недостойны сильного лидера. У них химический состав крови иной, откликается Фридрих, это теперь достоверно установлено. Если уж мы не можем выйти из состава человечества, продолжает Миша, и жить обособленно, как бы на отдельной планете, то надо сделать так, чтобы они жили по-нашему. Он произносит свой путаный монолог как бы для себя, не глядя на Фридриха, прикрыв глаза, слегка покачивая ногой, он говорит мемы, он говорит десакрализация, он говорит диктатура разума, он говорит нано-культура. Он уверен в себе и спокоен, а потому совсем не картавит.

А ты знаешь, Фридрих, он приподнимается в кресле и смотрит наверх, у меня оптимальные параметры… я невысокий, как все выдающиеся личности, сто шестьдесят шесть… оптимальный коэффициент цефализации… Хотя чего я тебя убеждаю…

В истории остаются только самые кровожадные, откликается с верхней полки Рюриков, чем больше положил народу, тем большую благодарность потомков снискал. Он говорит и неотвязно думает о Грише. Ничего человеческого в нем не осталось, думает он. Найди ему пароход! Как же! Совсем выжил из ума! А помнит ли он запах ночной общаги, наши споры до утра в Ленинской комнате? Помнит ли песни под гитару у костра и то дешевое бухло, которым он нас потчевал?

Он отгоняет мысли о Грише и пытается уследить за ходом рассуждений Павлова. Это не до конца ему удается. Но он негромко и достаточно разборчиво говорит, что каждый раз поражается уму вице-президента, его умению логически мыслить, никому в нашем окружении это не дано.

Да, да, с видимым удовлетворением кивает Миша, все-таки Бут прав, говорит он, стоит хоть на миг отказаться от единоначалия, машина пойдет вразнос. Этот принцип сегодня должен использоваться в мировом масштабе. Глобальные угрозы… информационные сети… сдохнем все…

Входит массажистка Марта, женщина лет сорока, с широкими плечами и узкими бедрами, Миша перелезает на полку, покрытую толстыми простынями; Марта принимается мять ему спину и бедра, поливая зеленым маслом. Павлов кряхтит и продолжает что-то невнятно бормотать, не поднимая головы. Дискурс, доносится до ушей Рюрикова, коннотация, доносится до него, не уронить себя…

Я бы запретил употребление таких слов, тоскливо думает Фридрих, чувствуя, что засыпает под бормотание Павлова, дергается всем телом, приподнимается, чтобы слезть и идти в бассейн… Но дрема плотно окутывает его мозги. Он вздрагивает во сне от громких хлопков чьих-то крыльев, глухим эхом отдающихся в глубине чердака…

Птицы, сидящие на перекладине, гладкие и упитанные, бьют крыльями, взлетают, пикируют вниз, к ногам его королевского величества Михаила Павлова. Гули, гули, воркует Миша. В его глазах блеск умиления. Он выпрямляется, поднимает вверх руку. В лучах королевского обожания птицы, предназначенные для поедания, обретают невиданную стать, они меняются прямо на глазах, восторженно воркуют в ответ. Воркование переходит в разноголосицу, сдержанное покашливание, густой баритон знающих себе цену персон и даже какое-то неприличное гиканье. Раздувающиеся от важности птицы дергают головами, осматривают себя и соседей, ревниво оценивают яркие ленты, ордена, аксельбанты. Это уже не голуби. Стая статных генералов взбивает крыльями пыль. Здесь все разновидности свитских чинов. Полный комплект генералов. Генерал-фельдмаршал, генерал-фельдцейхмейстер, генерал-аншеф, генерал-вагенмейстер, генерал-аудитор и даже один генералиссимус. Шарфы, горжеты, протазаны, галуны, золотое шитье в виде гирлянд из дубовых и лавровых листьев. Миша опускает руку, смотрит на подданных добродушным, отцовским взглядом и разворачивается, чтобы покинуть чердак. Бренча аксельбантами и шпорами, генералы свиты спешат за ним, но по пути начинают проседать в пыль, уменьшаться, растворяться и вновь превращаться в чердачных голубей… лубей… убей… бей…

Гучков просит нас поторопиться, доносится до ушей Фридриха голос Миши, надо поговорить, после ужина пойдем погуляем на воздухе. Фридрих вздрагивает, испуганно подскакивает и застывает с поднятой ногой… Сон его несколько озадачивает. Никогда ничего подобного он не видел, и большинство деталей этого сна ему явилось впервые; вагенмейстер, усмехается он растерянно, протазаны; надо же, слов таких ни разу не слышал…

Тут такие места, мечтательно продолжает Павлов, идеальная площадка для велосипеда и лыж. Мне кажется, осторожно произносит Рюриков, ты подготовил идеальную площадку для вторжения. Ты думаешь? – Павлов переворачивается на полке, машет рукой на Марту, а, когда она уходит, приподнимается и начинает заматываться в простыню.

Однажды, говорит он, нашаривая в контейнере бутылку кока-колы, – тебя тогда не было с нами – мы гуляли по осеннему Хельсинки, и он сказал: наша система настолько устойчива, что даже такая бестолочь, как выживший из ума генсек, не может ее испоганить. Я тогда подумал: ну все – Гучков спалился, такое ему не спишут; даже мучился сомнениями в пути: сообщать об этом или все-таки подождать. Как ты знаешь, в соответствии с нашим кодексом чести… Ну, в общем, буквально в тот же день, как только мы приехали из Финляндии, на нас свалилась новость: генсек скончался. Гучков тогда нас на вшивость диагностировал. И систему заодно.

Да, точно, кивает Рюриков, но система все-таки развалилась.

С чего ты взял? Система осталась незыблемой!

Ну да, ну да… Я иду в бассейн. Ты идешь?.. Я иду по ковру, ты идешь, пока врешь…

Глава VII. 14 июля т.г

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … голова с начесом:

В подмосковном Волоколамске состоялся съезд Либерально-СанТехнической партии России 16+. Главный либеральный сантехник Аркадий Гуняга призвал очистить Центральную Россию от лузеров и тунеядцев. Явившимся добровольно – бесплатный проезд до Чегдомына!..

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … …

Тата Кататония

…очнулась и с удивлением обнаружила, что нахожусь на чердаке собственного дома. Лежу на куче макулатуры. Богатая куча. Пожалуй, заслуживает того, чтобы покопаться в ней без спешки. Газетные подшивки вперемешку с бумажными мешками, набитыми перфокартами, мотками шпагата и рулонами дырявых обоев. Пачки черно-белых фотографий. Учебники и романы. История и литература, ботаника и астрофизика. Сборники выступлений на научных конгрессах, нотные записи, чьи-то молитвы и признания в любви, проклятия и последние прости; проекты, чертежи, лунный атлас, Сакко и Ванцетти, игральные карты, бумажные деликатесы и бумажные войны…

Над головой что-то шевелится. Слышу злобное шипение и хруст, будто какая-то хищная тварь обгладывает косточки. И вдруг передо мной появляется черная рожа, похожая на бульдожью… горящие злобой глаза… смрадное дыхание… прозрачные уши… зубы, как иглы… В испуге отшатываюсь и зажмуриваюсь. Когда снова открываю глаза, головы уже нет.

Вскакиваю и почти бегом кидаюсь туда, где, по моим расчетам, должен быть выход. Спотыкаюсь о банки, дырявые ведра, мешки с известкой. Меня неотступно сопровождает злобное шипение и потрескивание. Надо завязывать с алкоголем, мерещится уже черт знает что. Где же мой генерал, почему он бросил меня в самую неподходящую минуту? Если я оказалась здесь, то, полагаю, не без его участия. Он просто не мог оставить меня одну. Останавливаюсь, прислушиваюсь. Но ничего не слышу, кроме хлопанья голубиных крыльев, отдающегося в глубине чердака глухим эхом. Пацанов тоже не слышно. Судя по всему, у них сегодня субботник – отправились на заготовку компонентов.

Да, попала. А с чего все началось? С утра накануне я была у Сенотрусова. Он предложил халтурку. Будешь стоять у проходной химзавода в конце смены и опрашивать рабочих, говорит. Рабочий в конце смены злой как черт и думает только о выпивке, говорю я. Хотя сама в этот момент думаю о том же. Хочется плюнуть и уйти, до чего же поганая рожа у этого Сенотрусова, как только Давыдов с ним работает. Кудри, лысина, монгольская складка у глаз. Погоди, говорит Сенотрусов, все просто – о выпивке первый вопрос и задашь. Что пьете, все такое, импортное или отечественное, заодно составим рейтинг алкогольных предпочтений. Хотя, конечно, это неважно. Спросишь потом о коммуняках голожопых – не хотите ли возврата старой системы. Ну, а затем основной вопрос – за кого будете голосовать? Нас не интересует в данном случае «Национальная Святая Рать». Насрать! Надо, чтобы профсоюз госслужащих выглядел прочно. Понимаешь? Какой-то процент получил. Неделя осталась до выборов. Самокатчики наши настроены по-боевому, всех порвут в клочья.

И сует мне опросный лист. Пробежала и говорю: а вот тут что-то про электронную диспансеризацию. Нет, нет, этого не надо, машет он руками, это потом, это я сам.

Итак, надо отправляться на химзавод. Хотя вряд ли Сенотрусов именно этого от меня ждет. Там уже почти никто не работает. В цехах вырос чахлый кустарник, и трубы покрылись мхом, на закатанных свалках вчерашние аппаратчики собирают грибы. Неужели Сенотрусов этого не знает? Беру у него аванс и отправляюсь в Пивницу 18+. Сначала тоскливо пью в одиночестве, потом начинаю приставать к посетителям: будете голосовать или вам насрать? В зависимости от ответа задаю следующий вопрос: верите ли вы в пришельцев и что вам известно о Корпорации?

– Какая корпорация, дура ты пьяная.

– А что за дерьмо вы пьете?

На мне мужская рубашка с закатанными рукавами, что вряд ли способствует исполнению миссии. Под потолком на огромных простынях весь вечер испанцы рубятся с немцами, а в перерыве появляется рожа Бута. Звук при его появлении пропадает. Я впадаю в прострацию, не двигаюсь, смотрю на эту рожу и думаю. Где-то там, в московских подземельях, сидит гигантский монстр и высасывает из людей энергию. Он не спит, как Ктулху. Он всегда на посту. Он раскинул щупальцы-присоски от Кенигсберга до Анадыря, он превратил людей в скотину, сырье, в удобрения, в кормовые единицы. Иногда мне хочется разорвать Бута в клочья. А иногда мне бывает его жалко. Таким несчастным он выглядит на экране. Я думаю, у него жена стерва. Он несчастен с ней. И это многое объясняет. А все окружение его обманывает. Ворует. Но отвечать придется ему!

Внутри меня постоянно идет противоборство – хочется разносить все к чертовой матери, метать бомбы, строить баррикады, жечь офисы, хочется костров, горящих прямо на асфальте, и одновременно хочется спасать тех, в кого летят эти бомбы, кто прячется в офисных шкафах или вынужден штурмовать баррикады. Они такие глупые, беззащитные, так страшатся потерять свои грядки под Москвой.

В процессе моих мучительных размышлений является человек в шикарном обмундировании. Сюртук с фалдами, сзади скрепленными блестящими пуговицами, золотое шитье в виде дубовых листьев, эполеты, обрамленные витыми жгутами, голубая лента через плечо, рейтузы, высокие сапоги из мягкой кожи. Что-то он мне говорит – я не сразу въезжаю. Вчера только с боевого дежурства, говорит, Темрюк, говорит, знаете, где это? Друзья-однополчане, говорит, поехали… Куда, спрашиваю, в Темрюк? Нет, говорит, в баню. В словах этого вояки мне слышится какой-то незнакомый акцент, кажется, китайский, но на китайца он совсем не похож. Может, уйгур?

Тут новости кончаются, Бут исчезает, а футбол я не перевариваю. Поехали, говорю.

Приехали. Я раздеваюсь. Top-less… То есть что значит top – совсем, less – даже без трусов. Вхожу в сауну, где сидят голые мужчины. При виде меня они подтягивают животы и непроизвольно прикрывают руками половые органы. Я ничего не прикрываю. Я не смотрю на них, мне не надо рассматривать, что-то оценивать, я чувствую все и так. Я чувствую, кто из них способен меня убить. У кого есть сила, уверенность и ощущение превосходства. Именно это – способность убить – главный показатель альфа-самца. Не надо никаких регалий. Понятно и так: кто из них лейтенант, кто полковник, а кто генерал. Я это чувствую на расстоянии. Независимо от его потенции я знаю, кто тут главный, кто имеет больше прав на меня, без погон, без званий, без кошелька, они, эти сидящие в бане мужчины, при виде молодой женщины мгновенно делятся по рангам, выстраиваются по ранжиру, занимают свое место в иерархии. Все мужчины – военные, что бы там ни говорили об интеллекте, о том, что женщина выбирает умного. Женщина всегда чутьем выбирает главного…

Почти стемнело, и по чердаку можно теперь передвигаться лишь на ощупь. Я подхожу к слуховому окну, выглядываю наружу, пытаясь сориентироваться. С чердака соседней пятиэтажки до самой земли свисают резиновые шланги. Там, на этом чердаке, обосновались керосиновые жулики. Они торгуют паленым авиатопливом, и об этом знают в Курумоче и на военном аэродроме Кряж. По ночам во дворе гудят бензовозы. Жильцы дома беспокойно ворочаются в постелях, но протестовать не решаются.

Смутно вспоминаю, что там было дальше в бане. Я, кажется, сменила свою рубашку на чей-то китель. Кто-то вынимал из контейнера органы, предназначенные для пересадки, кто-то их нанизывал на шампуры и размещал над мангалом. Один из темрюкских воинов захлебнулся в бассейне, его долго откачивали, он очнулся лишь после того, как я попрыгала у него на груди. Потом снова парная. И снова алкоголь. И я все ждала подтверждения своих расчетов. Но все смешалось в стае доблестных воинов – они элементарно оказались педерастами. Правда, не уверена насчет моего генерала, как, впрочем, не уверена вообще ни в чем – слишком много было выпито. Помню лишь, как какой-то хилый лейтенантик бодро впердоливал пожилому полковнику, у которого я позаимствовала китель. Полковник лишь хрюкал, как обожравшаяся помоями свинья…

И уж совершенно не помню, как оказалась здесь, и был ли со мной мой бравый генерал. А это что за клоун сидит на крыше? Да это он, мой завоеватель, мой красавец. Он снова сменил наряд – теперь он в чалме и шароварах, изукрашенных блестками. Мой генерал. Искусный набиватель чучел.

– Ты жива еще, моя старушка? – оборачивается он. Запрыгивает ко мне на чердак, потом поворачивается к окошку, открывает рот и плюет в синее небо – из его красного зева вылетает огненная струя, словно горящий напалм, выпущенный из огнемета.

– Фокус, – улыбается он. – Я сегодня факир! – Он излучает искреннее счастье. Мой боевой генерал. – Это моя стихия! – говорит он. – Обожаю чердаки, подвалы, горные вершины и всякие катакомбы!

– Генерал, вы ничего не боитесь!

– О! Я боюсь детей и бродячих собак… Фа-ки-и-ир! – кричит он, глядя на город и размахивая руками. Нет в эти минуты никого счастливее его. Я смеюсь. Но недолго – пахнет угарным газом. Это непереносимо. Умеют же мужчины все испоганить…

– Сейчас поедем завтракать. Знаешь такой ресторанчик «Флинт»? Там прекрасная кухня. Поставки осуществляют лучшие браконьеры области…

Федя Бабарыкин

Гриша – просроченный продукт, говорит Старик, у него водянка в голове, чего ты хочешь…

Он, этот Старик, говорит очень странные слова. Не все из них понятны Федору. Но он внимательно слушает. За желтым, будто насквозь прокуренным лицом Старика Федя видит затемненный уголок большого и высокого зала. Лепной орнамент. Резьба. Инкрустации. Всяческие рюши. На диване за столиком сидят двое – вице-президент все еще великой державы Михаил Павлов и тот, кого он называет Стариком. Федя не вполне отдает себе отчет, почему его так привлекают эти двое. Но он не отрывается от экрана.

По правде говоря, нижеприведенный диалог Гучкова с Михаилом Павловым состоялся задолго до появления Феди в пещере. Запись выскочила перед Бабарыкиным совершенно неожиданно, будто кто-то специально приберегал ее для него. Как бы документальное кино. Медиа-ресурсы – вообще вещь опасная. Вот вы, например, запасаете что-то против вашего недруга, а этот запас однажды обрушивается на вас…

Новые технологии, говорит Старик. Испытывать на крысах? Смешно, говорит он, понятно, о чем я? Не совсем, признается Павлов, хотя не любит признаваться, что хоть чего-нибудь не понимает. Ну что тут неясного, Миша, заточите в гору живого человека. Опять непонятно? Я имею в виду наш Центр. Перспективный. Ты же в деле, черт тебя подери. Ты же знаешь все лучше других. Тебе мы доверяем. Да-да-да-да! – кивает Павлов. Заточите там живого человека и последите за ним. Надо ли объяснять зачем? Да-да-да-да! – кивает Павлов. Ну, хорошо, разводит руками Гучков, пусть он там посидит взаперти подольше, а вы последите. Пока Гриша не спалится совсем. Протестируйте совместимость человека и машины. Нам надо знать, насколько машина способна контролировать человека, а не наоборот. Нам надо знать, может ли оператор совершать действия, не укладывающиеся в стратегический план, и способна ли машина нейтрализовать возможные потуги изменить этот план. Ясно тебе? Но он же там, этот левый мужик, может нафокусничать, отвечает Павлов растерянно. Что он может нафокусничать? Сделайте так, чтобы не нафокусничал. Я же не говорю, посадите туда умника какого-нибудь. Посадите бомжа тупого. Чтоб мозги были как у младенца. Или вообще чистые. Овоща из него пусть сделают, для этого есть специалисты. Только не перестарайтесь. И чтоб подольше посидел. Подберите подходящую кандидатуру, я тебе для этого дела пришлю мастера по бесследным пропажам… Не можем мы туда залезать вот так… сам понимаешь. Да-да-да-да! – кивает Павлов. А в течение всего периода внимательно следите, повторяет Гучков. Но чтоб физически здоровый был, ага? Заблокировать точки воздействия? – спрашивает Павлов. Нет, не надо, машет рукой Старик, рискнем. Знаешь, Миша, что такое индуцированный бред? Это инфекция такая. Зараза. Когда самые дикие представления о действительности овладевают одновременно многими. Иногда – почти всеми. Можно заставить людей верить в совершеннейшую чушь. Для этого не обязательно бегать на митинги или трындеть что-то непотребное с телеэкрана. Достаточно будет кнопочку нажать… Вот это и есть наша цель. Я на тебя рассчитываю…

Да-да-да-да!..

Они еще какое-то время сидят молча. Потом Старик говорит: если тебе сейчас нечего делать, прогрызай боковые дырки, может быть, они не понадобятся, но лучше, чтоб они были.

Да-да-да-да!..

Федя отрывается от Ворот, подходит к зеркальной перегородке, рассматривает себя: похож ли он на овощ? Нет, не похож. Скорее – на перезревшего кабанчика.

Глава VIII. 2 августа т.г

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … …. голова нетрезвого уфолога:

Россия через Эдварда Сноудена получила доступ к секретным документам Агентства национальной безопасности США, которые содержат неопровержимые доказательства активной деятельности инопланетян на Земле. Они давно захватили власть в США, и глобальная слежка – дело рук пришельцев.

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … …

Миша Павлов

Миша рвется на саммит. Но это невозможно – есть же внутренние правила Корпорации. Бут говорит ему: ты у нас, Миша, большой ученый, у тебя даже мыши яйца несут! И, глядя в окаменевшее лицо Павлова, добавляет: вон у тебя на рубашке пятна от кока-колы, нехорошо. Переоденься…

К черту! – едва Бут свалил, Миша сразу расслабился. Долго маялся от безделья, потом пошел в кабинет президента, степенно, с достоинством, будто ему там необходимо взять что-то важное. Лариса ничего не спросила. Да и что спрашивать. Он имеет право! Входит, осматривается. Неспешно изучает каждую деталь. Ему здесь придется работать. И, видимо, очень скоро.

За массивными правительственными дурындами разросся целый газон традесканций. Чучело филина подмигивает ему с одной из полок. Как-то все холодно, не по-человечески, надо менять. Миша усаживается в президентское кресло, устраивается поудобнее, принимает расслабленную позу, складывает сцепленные пальцы рук на животе. Он думает о том, что в жизни главное не дергаться, не суетиться – все придет само. Вот он – чрезмерно не старался, не интриговал, не подличал, не выпрыгивал из штанов, но именно ему отдают главный приз в игре. Спокойно. Ровно. Без суеты и без трупов. О Буте он старается не думать. Думает только о себе. Воля! Несокрушимая свободная воля. Ему хочется, чтобы кто-нибудь оценил его простые и верные мысли. Он приоткрывает глаза…

Пред ним стоят двое детей – мальчик и девочка очень странного вида. Оба лет семи, оба в белых халатах. У мальчика какая-то странная поросль на подбородке и лицо все желтое, будто прокуренное. У девочки совершенно ангельский вид – розовые кудряшки вокруг белых щек, пухлые ярко-красные губы и точеная фигурка как у вполне взрослой барышни. Миша снова закрывает глаза, глубоко вдыхает и выдыхает. Дежурный логопед, слышит он неестественно писклявый голос, вызывали? Он снова открывает глаза, затем открывает рот, собираясь закричать во всю глотку: Лариса! Но не делает этого, не кричит, нельзя – он тут пока не хозяин, и как он объяснит свой панический крик.

Дети в белых халатах подходят к Мише, трогают его за коленку, он сжимается весь в президентском кресле. Девочка пустыми глазами напоминает ему Марту-массажистку, а мальчик… На кого похож мальчик? Мальчик похож на маленького Гучкова, у него такая же насквозь прокуренная физиономия. Мише кажется, что за спиной стоит еще кто-то, но посмотреть не решается. Мальчик ставит на стол свой саквояж, девочка складывает рядом с креслом толстые папки одну на другую, маленький Гучков с бородкой становится на эту стопку и наклоняется к Мише Павлову, открывает саквояж и велит девочке: приступайте! Девочка вынимает из саквояжа стетоскоп, скальпель, пачку горчичников, большой шприц с иглой. Откройте рот, батенька, говорит мальчик голосом мультяшного крокодила, и высуньте посильнее язык. Миша покорно открывает рот, высовывает язык и чувствует, как маленький Гучков давит на язык чем-то холодным. Придется корень подрезать, говорит мальчик. А кончик? У него нет кончика, быстро анестезию!..

Вставайте, дяденька, говорит девочка кукольным голоском, извините, но придется спустить штанишки и оголить ягодички. Миша со страдальческим выражением на лице встает с кресла, снимает пиджак, закатывает рукава рубашки, потом расстегивает ремень, опускает брюки, стягивает звездно-полосатые трусы и, придерживая их руками, неприлично выпячивает голый зад.

– Ой, Михаил Андреевич! – слышит он в этот момент голос Ларисы. – Что с вами? Вам помощь не нужна?..

Президент Бут

По пути на саммит президент Бут заворачивает в Самару, на ракетный завод – ведущее предприятие отрасли – ФГУП ГНПРКЦ ЦСКБ-Прогресс. Он шагает по чисто вымытой плитке в сопровождении толпы охранников, помощников, губернатора, митрополита, заводских начальников. В отдалении, среди стеклянных и металлических хитросплетений, ему видится вдруг мальчик в белой рубашке и красном галстуке, мальчик машет ему рукой, словно приглашая свернуть со сверкающей плитки и подойти к нему. Он тут же импульсивно сворачивает, делает несколько шагов и под встревоженные восклицания сопровождающих вляпывается в черную лужу. Чуть не на руках его вытаскивают обратно на сухую дорожку, толпа кудахчет и хлопает крыльями, он достает из кармана белоснежный платок, смотрит на свои испоганенные туфли, затем протягивает платок директору: на – чисть! Директор густо краснеет, хватает платок и медленно опускается на четвереньки. Ладно, к черту! Бут машет на директора рукой и поворачивается к помощнику: есть там, в машине, у меня что-нибудь в запасе? Есть! Уже бегут! Уже несут! И точно – уже бегут, сообщает он своей крысе, уже несут, уже через минуту переобувают…

В аквариумном экране появляется лифт, падающий куда-то в преисподнюю. Пока добирались до изделия, Бут почему-то вспоминал вчерашний разговор с супругой. Они столкнулись в Бута-Хат, и она сообщила ему, что заказывает очередную песцовую шубу. Хватит! – вдруг заорал он, – есть вещи более значимые и престижные, чем песцовые шубы. Собольи? – спросила Катерина, – нет, соболь мне не идет… Разве что белёк?..

В огромном нескончаемом зале, освещаемом тысячами прожекторов, без стен, потолков и окон изделие кажется ему каким-то допотопным, на скорую руку скроенным из картона или слепленным из жеваной бумаги. Даже поверхность довольно грубая, покрытая мелкими щербинками. Вся его многочисленная свита, включая охранников, забирается по ступенькам внутрь тарелки, и он, как и все, тоже влезает туда и оглядывается. В тарелке ничего нет, буквально ничего, пустое пространство, только посередине висит что-то похожее на металлодетектор. Все стоят, недоуменно оглядываясь; директор подвигает Буту пластиковый стул, но он игнорирует этот директорский жест и продолжает стоять. Директор, маленький, смуглый человек с труднопроизносимой фамилией, долго жует жвачку из кадрового потенциала и оборонного заказа, дергает кадыком, пытаясь проглотить комок в горле. Затем к Буту подходит седоголовый генеральный конструктор Шандор Тимай, становится чуть ли не навытяжку и, глядя в глаза президенту, начинает докладывать.

Технические характеристики предельно просты, говорит он. Скорость? Неограниченная. Вместимость? Неограниченная. Полная неуязвимость для всех видов современных и перспективных средств поражения. При угрозе захвата – мгновенная аннигиляция. Управление? Вот видите эту загогулину? При запуске в этой рамке появляется светящийся шар – это своего рода глаз, позволяющий осуществлять обзор практически на триста шестьдесят градусов, рамка мгновенно реагирует на малейшие помехи и помогает осуществлять управление. Вооружение? Таран!

Что? – восклицает Бут, какой, к черту, таран? Да, скромно опускает глаза седоголовый конструктор, эта штука способом прямого воздействия способна уничтожить все что угодно, даже матушку Землю расколошматить в пух и прах, и остаться невредимой. Экологически чистое оружие!

Ох-хо-хо, произносит Бут. И где же вы добыли первичный образец? Мы ведь сами создавать ни черта не можем! Только красть…

Разве вы не знаете, говорит Тимай, нашли мы ее тут недалеко, в Жигулевских горах. Совершенно случайно был захвачен единственный экземпляр этой штуковины. Можно сказать, подобрали брошенное кем-то хозяйство. Никто не требовал вернуть. Она буквально валялась на опушке, слегка вросшая в землю. Или точнее – будто выросшая из земли… как гриб-дождевик. Так что никакого воровства, все по закону.

За спиной у Бута что-то недовольно бурчит Лысый Якут. Чего ты? – сердито смотрит на него президент. Начальник охраны виновато улыбается и склоняется прямо к его уху: я говорю, в шестидесятые годы, хорошо это помню, жив еще был маршал Чан Кайши, в Хэйлунцзянской провинции нашли такие же грибы… И что?.. Да ничего – хунвейбины быстренько затоптали их взад…

Мы не сразу поняли, продолжает между тем Шандор Тимай, что это такое, пытались, так сказать, поколупать, но она, гадина, к счастью, не колупается (в этот момент все хихикают, и кто-то радостно повторяет: не колупается, гадина). Ну, в общем, пришлось повозиться, чтобы запустить в серию. Принципы ее работы…

Не надо принципов, перебивает его Бут, не грузите. Когда испытания? Без этой штуки при наших просторах… страна обезлюдела… потеряем скоро и ваши волшебные горы, и все остальное…

Ну а что испытывать – она с самого начала действовала исправно, мы просто этого не знали, мы ничего не знали. Если говорить самым простым языком, она начинает действовать в определенных условиях и при надлежащем воздействии…

То есть все-таки надо было поколупать, произносит кто-то в толпе, пытаясь вызвать смех присутствующих. Но никто не смеется, а генеральный конструктор заканчивает свой короткий доклад. При определенных условиях (он делает паузу) эта штука начинает размножаться… то есть создает бесконечное количество собственных копий… феномен репликации…

Кто-то от удивления присвистывает (уж не владыко ли озорует, думает Бут) и задает вопрос: а сколько их уже? Тимай сдержанно кашляет и пожимает плечами: пока немного, но для устрашения потенциального агрессора вполне достаточно. После чего произносит последние и самые значимые слова своего доклада: мы до сих пор не знаем, как это делается, из чего и почему, нам не ведомы принципы работы (он осторожно смотрит на Бута) этого изделия, мы просто его создаем!

С завода Бут уезжает, переполненный ощущением собственного всемогущества. А вдруг попадет в чужие недобрые руки, говорит он Рите, слово недобрые он отбрасывает и повторяет: чужие руки, чужие руки, чужие руки… Не допущу! Надо этого конструктора гнать. Какой-то он простоватый.

А ты говоришь, поворачивается он к затаившемуся сзади Рюрикову, где я такой пароход найду?

Йо-хо-хо! – кричит в этот момент Федя и хлопает в ладоши. – Поиграем! Да я одним мизинцем!..

Глава IX. 3 августа т.г

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … голова розовощекого прокурора

… какое-то время спустя явилась кукла наследника. Она прыгнула в руки мэра из мягкого кожаного чемоданчика, под скрытую съемку. В чемоданчике оказались ненастоящие деньги. Это были северокорейские воны. Мэр заявил, что не отличает северокорейские воны от южнокорейских. И этот аргумент стал решающим. Кто же станет обвинять человека в коррупции, если корысть не обнаруживается. Его сочли всего лишь иностранным агентом.

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … …

Тата Кататония

Почти сутки она провела, притаившись в лесной полосе, полулежа у трассы перед Шигонским поворотом. Старалась не высовываться – на дороге то и дело показывались полицейские патрули. Когда трасса совсем опустела, она поняла: скоро! Она не боялась ошибиться. Если со спуска пойдет какая-нибудь черная машина представительского класса в сопровождении лишь полицейских, то это явно будет кто-нибудь из уважаемых иностранных гостей. Бут появится в сопровождении целого табора…

Она успела вздремнуть. Спала недолго, но увидела сон – яркий, наполненный событиями, охватившими всю ее жизнь… Она стоит на перроне и слышит, как объявляют посадку: скорый поезд Шигоны – Нью-Йорк отправляется с первого пути… Вслед за этим – уже в вагоне – она узнает, что поезд идет на Москву. Черт бы их побрал, – думает она, – ну все на Москву заворачивают, хотя Григорий Иванович построил грандиозный виадук через Берингов пролив, но ведь без Москвы теперь никуда… Она так и назвала его во сне – Григорий Иванович, хотя обычно, как и все вокруг, именует его пренебрежительно – Гриша… Движется поезд недолго, притормаживает, звучит объявление: Граждане пассажиры, пожалуйста, на выход. Станция Чердаклы! Конечная! Она начинает кричать, возмущаться. И все вокруг начинают кричать, возмущаться, на что проводники реагируют равнодушно: Пути разбомблены. Это война, граждане пассажиры! Просим покинуть вагоны! Она выходит. Осматривается. И неожиданно для себя понимает, что не первый раз попадает на эту станцию. Вспоминает, что куда бы ни ехала, каждый раз обязательно проезжает или останавливается здесь. Расписание на этой станции не действует – поезд может стоять здесь чудовищно долго или проскакивать без остановки; пассажирам приходится выбрасывать чемоданы прямо из тамбура и на ходу выскакивать самим, ломая ноги и шеи. Она вспоминает, что когда-то хотела остаться здесь навсегда, но удержалась, сочтя, что еще рано. И вот теперь время пришло… Перрон тут девственно пуст, хотя за высокой решеткой угадывается дыхание маленького полусонного городка, в который люди приехали ненадолго и остались на всю жизнь. Чердаклы…

Она особо не задумывается о своих снах, хотя бывает такое чувство, что ей в голову всадили всю эту кинопанораму, словно кто-то пытается таким образом куда-то ее направить. И ради чего? Окончательно ее разбудил нарастающий шум с трассы. Несколько огромных черных тачек сворачивают с виадука, за ними – серенькая, какая-то неприметная, но длинная «Лада», а следом бесконечные мерседесы, бумеры, крайслеры, мастодонты, бронтозавры…

По налившемуся фиолетовым ожиданием небу плывут гигантские подушки, одеяло, перина. Подушка невероятных размеров, перина высокая, толстая. Над лесом в огненном сиянии поднимается фонтан птичьих перьев. В конце колонны – звонкий перестук по асфальту – идет бронетехника. В небе гудят истребители-перехватчики.

Тата выскакивает на дорогу и встает посередине встречной полосы, раскинув руки. Ветер задирает ее расстегнутую рубашку. Первые машины огибают Тату и уносятся прочь. Она падает на асфальт, пытаясь занять собою как можно больший кусок дороги. Резко скрипят тормоза. Она слышит топот тяжелых копыт по асфальту. Приближается стадо бизонов. Чьи-то стальные клешни хватают ее за руки, за ноги и волокут в сторону. Пустите! Пустите! Отдайте письмо президенту! Выхватывает конверт и трясет им в воздухе. Конверт исчезает, а сама она уже сидит за решеткой в полицейском фургоне…

Достала своими шубами, думает в этот момент Бут, сидя в остановившейся машине, ни на минуту не задумываясь о причине остановки. А как она будет вывозить свою коллекцию? Железнодорожным составом? Он нисколько не удивляется невесть откуда выскочившей мысли – что придется вывозить. Придется и все. А вот когда и куда, черт его знает…

Когда человек достигает высокого положения, его нужно освобождать от жены. Пансионат. Монастырь. Какая разница. Чтобы только ее не было рядом. Сделать такое нормой. Руководитель высокого ранга не должен растрачивать себя на супружеские дрязги. Он должен быть защищен от этого. Изолирован.

Начальник охраны Лысый Якут возвращается и плюхается перед ним в кресло. Бут, не скрывая безразличия, спрашивает: что там? Ненормальная какая-то, отвечает Лысый Якут, упала посреди дороги и валяется, ничего серьезного, Григорий Иванович.

Это моя жена Катерина валяется там, на дороге, почти неслышно сообщает Бут своей ненаглядной крысе, выражает протест против моего нежелания одобрить песцовую шубу, настаивает теперь на бельковой, а чтобы мужа как следует проняло, натянула на себя что-то непотребное – цигейку какую-нибудь, кролика или, как его там, мутон. Ему кажется, он даже слышит рыдания супруги. Рите это явно не нравится – она покусывает его палец в кармане, он тихонько гладит ее, и она обвивает палец хвостом. Катерина валяется на дороге. Как загнанная лошадь. Подрагивает во сне, хлюпает ртом, сопит, свистит и даже жужжит…

Изредка открывает глаза, смотрит в небо и горестно завывает моржихой, задавившей во сне детеныша… Была такая игра, военно-патриотическая, «Зарница». Он, комсомольский вожак, возглавлял армию мальчишек. Когда узнал, что с противоположной стороны участвуют девчонки и генеральшей избрали маленькую Галю, на его взгляд, совсем беспомощную семиклассницу, он отказался сражаться, точнее – возглавлять свое воинство. Наблюдал как бы со стороны. И эта его пассивность обернулась вдруг столкновением враждующих сторон. Она тоже отказалась быть полководцем. Сколько ее ни уговаривали. Он чуть посмеивался, но чувствовал, что и этот отказ несет в себе элемент вызова…

А что это у тебя там, спрашивает он у Лысого Якута, ты бумагу какую-то в карман заталкивал? Извините, Григорий Иванович, не успел… И, чуть наклонившись, произносит: еще минуту стоим, Сейдамет, ко мне… Дай сюда, говорит ему Бут. По внутренним правилам, говорит главный охранник… Дай сюда, перебивает его Бут.

Он забирает из рук генерала конверт, вытаскивает из него вчетверо сложенные листы бумаги, разворачивает и начинает читать. Проект экологически чистой резервации… Разрыв бесконечной цепи непреодолимого потребления… Устранение зависимостей… Уничтожение современного крепостничества… Чиновник, призванный из всего делать деньги и платить оброк своему синьору… это наркотическое рабство…

Движение возобновляется – еще полчаса и президентский кортеж достигнет Волжского Утеса. На, читай, Бут сует бумагу назад – Рюрикову, – вслух читай, у тебя хорошо получается. Рюриков с недовольной миной на лице читает, без всякого выражения, без малейшей интонации:

…в одиночку. Только в одиночку. На земле еще хватит места, чтобы эти люди одновременно уединились, отключили всякую связь, потерялись, не имели бы возможности позвать на помощь и быстро вернуться домой. И чем более человек статусный, тем более одиноким он должен оказаться. Вне привычного уклада, вне обычных дел, каждодневных забот. Забыть обо всем, все становится неважным. Выкинуть себя из человеческого мира. Проверить, кто ты и на что ты способен. Посмотреть, что вокруг, вне привычного контекста. Сколь долго возможно выдержать эту немыслимую изоляцию. И вернуться другим. Каким? Вот это и будет ответом на вопрос: что дальше? Такое одиночество просто не может не дать энергию, обратную той, что заставляет людей жить ради потребления…

Забавно, произносит Рюриков, тут вот на обороте еще что-то рукой приписано. Дай сюда, говорит Бут. Забирает листок, переворачивает и с трудом разбирает: Впрочем, вы и так абсолютно одиноки, г-н президент – у вас нет друзей, нет близких, нет любви, и я готова избавить вас от одиночества. Пора. Потом будет поздно…

Зиновий Давыдов

Выборы прошли. Как и планировалось, Тимур провел в Думу десять человек. Впервые Зина увидел танцующего от радости Сенотрусова. Мокрые кудри, красная лысина, зрелище не из приятных, шеф был пьян, изображал верблюда и звал Тату покататься на нем, а Тата ломалась, как какая-то фря: ну что вы, полковник…

Почти сразу во фракцию Самокат 15+ записались почти все депутаты, кроме старого спикера, которого на новый срок спикером не избрали, и он перестал являться на заседания Думы. Ни одного заседания не посетил и Федя Бабарыкин…

Теперь можно и забить. Не снимая сапог, Зина валяется на диване и слушает, как две дурочки – его и Сенотрусова, – пользуясь корпоративным безлимитом и бесконтрольностью хозяев, самозабвенно перемывают косточки персоналиям из весьма обширного списка.

ДУРОЧКА-ДАВЫДОВ: Наша-то красавица снюхалась с каким-то трубочистом в лампасах. Бегает по чердакам, верещит от радости. Не ведает, блудяшка, в чьи лапы попала.

ДУРОЧКА-СЕНОТРУСОВ: А кто? А что? Мой не в курсе, он ведь тоже: Тата, та-атушка, тату-ушка…

Д-Д: Перемолвилась тут случайно с одной хиповатой москвичкой: говорит, трюкач этот, фокусник – главный в России по бесследным пропажам. Так замурует – концов не найдешь. Говорит, эшелонами вывозит людей в Бодайбо и перерабатывает на органы. Там у них биржа. Потом, говорит, на ракете в Австралию. Или в Австрию…

Д-С: Тату – на органы? Ужос!!! Ужос!!! Я же предупреждала: неразбавленный уксус не полезен для здоровья.

Д-Д: Вскружил голову. Как же – альпинист, генерал, биотехнолог…

Д-С: Биотехнолог? Значит, на все способен. Биотехнология творит удивительные вещи! Говорят, уже стали появляться совсем здоровые дети с дополнительными органами, как парными, так и изначально непарными. Это такой резервный фонд, чтобы избавиться от очередей за имплантантами. Вплоть до поджелудочной железы. Не говоря уже про мочевой пузырь. Даже, говорят, стали закладывать при зачатии двойной скелет, весь тазобедренный узел. Исправляют ошибки эволюции. Кстати, среди парнокопытных недавно обнаружены первые аутисты…

Давыдов морщится. Может показаться, что это сам Сенотрусов говорит за стенкой – давыдовская дурочка, будто глухая старуха, настраивается всегда на максимально громкий режим.

Д-Д: Да что там парнокопытные, ты знаешь, что толстый Тимур родился с двумя желудками? Это обнаружили еще до Афганистана. Медики ему говорят: давай второй желудок удалим, но Тимур уперся – жалко ему стало. А ведь уже тогда использовали обмен парными органами. До непарных дошли позже.

Д-С: Этот Бабарыкин, который пропал. Вот у кого органы!!!

Д-Д: Ага. А деньги украл!

Д-С: У кого? Сколько?

Д-Д: Ему английская королева на очередное путешествие прислала в фунтах. Он наобещал, а в путешествие не пошел. Теперь скрывается. С девочками – по фазендам. А вот еще случай. Знаешь такого Некрозова?

Д-С: Нет, а кто это?

Д-Д: Вроде бы доктор, а на самом деле шарлатан. Вот он, говорят, родился вообще без пищеварительной системы, даже без пищевода. Ему впрыскивали что-то, а потом смонтировали прямо на теле перерабатывающую установку. Ну, там – ректификатор, возгонка, уловитель шлаков, все такое…

Д-С: А как ты полагаешь – любовь к Родине – это наследственное?

Д-Д: Передается ли патриотизм половым путем?

Д-С: Ну типа. Учитывая наши неразборчивые связи…

Д-Д: Взять, к примеру, многочисленные связи аптекаря Лапшина… Хотя какой он аптекарь. Барыга…

Д-С: Да знаю, знаю. Кто ж не знает Лапшина…

Зиновий приподнимается, стягивает сапог и швыряет его в кухонную дверь: заткнись! Голоса обрываются. Лишь наверху визжит дрель, раздаются глухие удары, будто в пол там вгоняют полуметровые костыли…

Григорий Бут

…Мелькают щиты вдоль дороги с символикой НСР и портретами президента Григория Бута, заляпанные коричневой краской и испещренные похабными надписями. Он привык к этому и старается не замечать.

У самих Шигон начинается чудесный сосновый лес, чистенький, не тронутый пожаром. Сделаем остановку, говорит он Лысому Якуту, ненадолго.

Кортеж тормозит прямо посреди дороги. Сосны – все как на подбор красавицы – метров сорок в высоту, около полуметра в диаметре. Бут вылезает из машины и, не оглядываясь, идет к ближайшему дереву, шагает быстро, телохранители едва поспевают за ним. Останавливается, сбрасывает на землю пиджак, закатывает рукава, обнимает сосну, долго гладит ее руками, целует, сплевывает, нюхает кусочек коры, отбрасывает его в сторону и весело командует: расчехляй!

И вот уже расчехляют, уже несут, уже кто-то рывком запускает пилу, и вот она уже поет, визжит, радостно дергается в руках Бута. Он подносит конец шины к стволу и делает первый надрез, чуть вгрызаясь в него, а затем идет вкруговую, и уже основательно, широко расставив ноги, вдавливает всем своим весом пилу в еще живое дерево. Охранники плотно оцепляют его, упираясь в ствол рогатинами.

– Ох-хо-хо! – кричит Бут. – Одиночество?! Вот оно одиночество – запредельное!!! – Бензопила злобно вибрирует в его руках, и отчего-то всплывает в голове что-то не самое приятное. Белые тараканы. Президента страны все ненавидят. Особенно после того идиотского случая, когда омоновцы жестоко избили группу школьников-выпускников, нацепивших на себя оранжевые и белые ленты и отправившихся в ночь выпуска гулять на Красную площадь. Феи-выпускницы в бальных платьях встречали рассвет в полицейских участках. Феи? Самоубийцы! Флешмоб! Слово-то какое. Бой подушками – это еще понятно. И при чем здесь флешмоб? Осквернение символов государственной власти. Они сопротивлялись? – спросил он только что назначенного начальника столичной полиции. Нет, ответил тот, не сопротивлялись, но делали это в оскорбительной для представителей власти форме. Эстонская агентура, добавил он весьма уверенно, сепаратистки. Ощущая во рту привкус аммиака, он сказал начальнику столичной полиции: все нормально! А что он должен был сказать? Суки лагерные? Вы уволены? Может ли он это сделать? Нет, конечно. Прокаженные могут опереться только на прокаженных. Все только и мечтают выйти из состава. Не надейтесь! Бут, он такой – он может раздавить любого. Как гниду! Но может ли?

Его мысль крутанулась и уперлась в самое неприятное. Что замышляют эти двое – Гучков и Павлов? Миша на днях нес какую-то хрень насчет индуцированного бреда. Что такое индуцированный бред? Что затевают эти гнойные пидоры? Они не успокоятся. Надо опередить…

Дерево начинает полегоньку трещать и клониться. Он переходит на другую сторону, недовольно поглядывая на помощников. Метрах в тридцати от него застыли статуями генералы, полковники, менты в бронежилетах с автоматами. Вся свита покинула машины, следит за бесплатным шоу – президент России валит лес, как простой лесоруб. В небе плывет белый, будто сделанный из сахарной ваты, огромный младенец.

– Ох-хо-хо! – кричит Бут. – Хорошо! – И отчего они не хотят работать, думает он, не хотят весело жить, любить, растить детей. Вот был бы я простым человеком… Пила вибрирует в его руках, разбрасывая струи опилок, а ему отчего-то вновь вспоминается давно минувшее – как начиналась Корпорация, и все, что было до этого, детство, игры, девчонки…

И что мы в итоге имеем? Какая-то шмондя пишет ему: я готова избавить вас от одиночества. Приехали…

Побереги-и-ись!

Сосна падает, обламывая ветки, подминая под себя зеленый молодняк, кусты, траву. Гул летит по лесу, и кажется, кто-то пристально следит за ним издалека, и хочется наперекор чьему-то осуждению пилить еще и еще, но Фридрих назойливо талдычит за спиной: хватит, Григорий Иванович, не успеваем, надо еще успеть переодеться…

Бут бросает пилу, забирает из рук помощника пиджак и шагает в сторону дороги. Челядь трогается за ним.

Машин на месте нет. Ни одной. Толпа мужчин в костюмах и униформе застывает в недоумении, оглядывается, не понимая, что делать дальше. Порядок нарушен – машин нет, и это делает всех беспомощными, сию минуту кто-то должен все исправить или как минимум объяснить, что произошло. Начальник областного УВД нервно кричит что-то в рацию. Низко над дорогой пролетает вертолет, оглушая всех невыносимым гулом. Из этого шума выскакивает чей-то успокаивающий голос: машины уже на месте, у резиденции…

Президент Бут идет пешком по асфальту. Вся свита – люди в цивильных костюмах и военной форме – шагает за ним. Из леса выскакивает ватага мальчишек, со смехом и криками несется к президенту. Позади всех бежит хромой коротышка, волоча подмышкой рваную подушку, из которой сыплются перья. Телохранители разом вздергиваются, оживают, прыжками, по-кенгурячьи окружают Бута; суетливо скачут и полицейские, вскидывая автоматы и нацеливая их на детей…

Ватага проносится мимо, охрана сразу же обмякает, расслабляется, не меняя выражений на застывших физиономиях. Только Бут сохраняет беззаботность, напевая на ходу что-то из Георга Отса…

Глава X. 4 августа т.г

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … голова русского интеллигента:

…Наконец многие поняли, что второй президентский срок Анабель Полунайт означает конец США, во всяком случае, какими они были последние двести лет. Теперь там открыто говорят, что Белый дом оказался во власти пришельцев, и, судя по российскому опыту, демократическим путем они свою власть не отдадут. То есть ситуация там гораздо трагичнее, чем в России. Серьезные перемены в Америке грядут уже в ближайшие месяцы. Черная Америка запасается продовольствием, оружием. Человек, живущий в России, может подумать: да что там с этой Америкой случится? Но когда видишь, как люди ящиками скупают продукты на черный день, запасаются винтовками, дробовиками, пистолетами, становится страшно.

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … …

Григорий Бут

Спал беспокойно. Во сне за ним гналась Мумия, пытаясь отнять ядерный чемоданчик. Он прятался в каком-то шалаше, с луком и стрелами, намереваясь отстреливаться до последнего. Но первый же выстрел… стрела зависает… и он просыпается… Никогда раньше он не видел сны или просто не помнил их. А тут зарядило. Будто многосерийный фильм, который смотришь с отвращением, но уйти из кинотеатра не можешь…

Он умел отбрасывать все несущественное. Он построил грандиозный виадук от Самары почти до самой волжской резиденции. Поперек этой так называемой кругосветки, где великая река делает загогулину, почти встречаясь сама с собой в районе Переволок. Да и село-то названо так потому, что когда-то, срезая путь, стеньки разины перетаскивали свои челны через эту перемычку. Волокли посуху, подкладывая под лодки скаты…

Сотни миллиардов! Почти триллион! Ради чего?! Он говорил об этом с удовольствием на утренней пресс-конференции. Мы создаем транспортный коридор. Шестиполосный виадук – золотое звено межконтинентальной трассы Восток – Запад; ровная как стеклышко дорога идет от самой границы Казахстана до Кенигсберга, ни одного пересечения, ни одного перекрестка, только развязки. Новый великий Шелковый путь. Тут применялись самые современные технологии, в том числе и космические, установлено большое количество датчиков. Состояние виадука постоянно контролируется спутниковыми системами в режиме реального времени, ежесекундно. Надеюсь, что все там будет функционировать так, как задумывалось разработчиками. И этот дворец! Аэродром! Ничего подобного мир еще не видел… Саммит посвящен теме продовольственной безопасности. Проще говоря, не прекращающемуся голоду. На Земле почти миллиард недоедающих…

Вопросов ему почти не задавали. Этих людей он знал – президентский пул – что с них возьмешь.

…День продолжился скверно. Надо бы запомнить – 4 августа. И самое неприятное случилось буквально сразу после пресс-конференции. Виадук… что-то там обвалилось и кого-то придавило… как всегда… Буту хотелось перегрызть горло помощнику, который об этом докладывал, но он промолчал, кивнул лишь сдержанно. Чертово ворье! Пересажать всех. А с кем останешься? Всех не пересажаешь. Если только Гучкова – это ведь тоже теперь его бизнес. Понабрал на стройку китайцев вперемешку с какими-то ваххабитами; слава Аллаху – не взорвали пока…

Потом явился этот… распорядитель, ни шагу теперь без него – с улыбчивой мордой спросил: как вы относитесь, Григорий Иванович, к яйцам-бенедиктинам?.. Что там еще? – спросил Бут, скрывая раздражение. Распорядитель на радостях выдал полный доклад.

Основное меню, в том числе для первых лиц, – традиционное, наше, природное, русско-славянское, с вкраплениями французского. Яркой нотой звучат оладьи из говяжьих мозгов и блины с налимьей печенкой, драники, а также изобилие красной икры. Поскольку предполагается, что гости будут активно работать и общаться не менее двенадцати часов в сутки, упор сделан на тонизирующие напитки, всякого рода взвары.

Обед будет состоять почти целиком из блюд повседневной русской кухни: щи тамбовские, ботвинья, котлеты из дупелей, ягненок, рыба белая, красная, черная. Не обойдется без деликатесов, как-то: супа из моркови с кумином и соленым творогом. В меню также фарфалле из сыра в дольке свежего инжира под мармеладом из красного терпкого вина. Козий сыр манчего с вяленым инжиром и сашими из красного тунца на глазури из темного базилика прекрасно идут как фуршетные закуски. На ужин – раковые шейки, морские гребешки, паровой судак. Вода исключительно привозная, местная непригодна для употребления внутрь. Бут только кивает, не выдавая ни жестом, ни мимикой своего отношения к кухонным подробностям…

Все-таки не удержался – позвонил Гучкову, хотя понимал, что не надо бы этого делать. И сразу выкрикнул нервно: не хочу с тобой больше!.. Чуть не слетело с языка: водиться… Отшвырнул дурочку и долго не мог справиться с детской обидой, которая кипела в нем, к горлу подкатил комок, и он чуть не захлюпал носом. Что же это со мной происходит? В голове назойливо пульсировало: а чего он…

Во время обеда случился конфуз. Когда он явился в ресторан, перед этим посвятив двадцать минут аутотерапии и приготовив открытую улыбку для всех и особенно для Анабель, президенты и премьеры за стол еще не садились, бродили вокруг, разбившись на пары, и на еду не смотрели. Бут шагнул к своему креслу, предполагая бодро произнести что-то вроде: ну, что ж, приступим!.. И тут его глаза выхватили странное, несуразное, неприемлемое. На столе стояли пластиковые бутылки с Фантой и Спрайтом, а на тарелках лежали завернутые в серую оберточную бумагу гамбургеры! Что-то совершенно непотребное!!!

Он чувствует удушье. Быстрым шагом выходит из обеденного зала. Навстречу ему бежит распорядитель. Проскакивает мимо, через дверь, туда, к столу, и тут же выскакивает назад. Его трясет. Заикаясь, глядя куда-то мимо Бута, начинает лепетать какую-то чушь. А за спиной Бута очень громко – похоже, это Ибрагим Абосяко, президент Южно-Европейского Союза. Очень темпераментный господин. Он смуглый, почти черный, как будто только что вынут из прожарочной камеры. Он кричит, размахивая перед Анабель руками: мы – Европа, Анабель! Ев-ро-па!..

Распорядитель исчезает, и никто никогда больше его не видит. Куда он девался, неизвестно, может, застрелился, кто его знает. Тут же вместо него появился кто-то другой. Со стола быстро все смахивают и накрывают по новой. Никаких бенедиктинов – салаты, морепродукты, белое вино. Но до ушей Бута во время обеда нескончаемо доносится веселенькая музыка, идиотские какие-то песенки без слов, будто он попал-таки в Макдоналдс…

Да, саммит. Вот Анабель, президент Соединенных Штатов, совсем уже пожилая белая женщина. В черной Америке белая женщина. Нонсенс! Ну, все когда-нибудь случается впервые. Анабель Полунайт. После двух бокалов шампанского и глотка виски Бут совсем не был пьян и даже изображал попытки приударить за Анабель. Казимир Маурай смотрел на него волчьими глазами. Точнее – глазами немецкой овчарки…

А затем нате вам – заминировали…

Что-то все-таки происходило крайне неприятное лично для него, для президента и хозяина саммита…

Тучи к вечеру сгустились, приобрели какое-то напряжение, неестественный цвет, блеск и переливы. В небесах скопилось колоссальное количество органической и неорганической грязи. Он выслушал эту информацию с раздражением: что еще там такое? Ну, мусор всякий, поясняют ему, шлак, керамзит, кожура бананов, сланцы-брянцы-полусранцы. Поглаживая в кармане крысу, он подходит к открытому окну. Вокруг все уже серое. С неба сыпется какая-то дрянь, шелуха от семечек, окурки…

– Григорий Иванович, окно лучше закрыть.

Невыносимы эти лица и эти речи. Что дальше? А может, я засланный, думает он. Все сложилось. Выстроил. Достиг. Получилось. Но почему я ничего не чувствую? Живу под наркозом. Что-то начало ломаться вокруг и внутри, надо бы мобилизоваться, не то сейчас время, чтобы… Он достает из кармана заветный металлический баллончик, вытряхивает белую бусинку, стараясь делать это незаметно, и закидывает в рот.

И тут хлынуло. На землю, на зеленую лужайку перед резиденцией вместе с грязной водой обрушились упаковочные коробки, пластиковые бутылки и те самые сланцы-брянцы. Президенты как завороженные следят за этой… за этим… за черт знает чем, не понимая: то ли это русские устроили аттракцион, то ли стихийное бедствие. Анабель Полунайт первая начала что-то соображать, точнее, ей нашептали на ухо помощники – она говорит о невиданном по силе урагане, вынесшем мусорное пятно из океана и закинувшем его за тысячи километров. Это не ураган, это НЛО, пришельцы. Кто это говорит? Неважно теперь. Разгорается спор, и президенты, напуганные увиденным, начинают обвинять друг друга во всяком непотребстве. Больше всех получает Анабель. От Маурая. Пришельцы, ага! Вы с русскими больше всех гадите в околоземном космическом пространстве. Ну, теперь еще и Китай. Что же мы там, стоптанные тапочки и пакеты из-под чипсов выбрасываем? Не знаю, но не удивлюсь, если именно так и есть.

В пятидесятые годы во Внутренней Монголии, слышит он за своей спиной голос Лысого Якута, еще тогда был жив маршал Чойбалсан… Бут поворачивается и машет рукой, не давая начальнику охраны договорить: что там с этой баламуткой, что падала на асфальт под машины? Она оказалась грузинской шпионкой, тут же отвечает Лысый Якут. Вот как? Да, сам удивляюсь, только что звонил в Самару…

На самом деле Якут никуда не звонил и ничего про баламутку не узнавал. Но то, как он нашелся с ответом, ему самому понравилось. Сразу после разговора с президентом Лысый Якут звонит куда надо и сообщает, что девица, которая легла под президентский кортеж, – грузинская шпионка, займитесь там… И тут же переключается на минирование…

В возникшей суматохе Бут незаметно выходит через боковой ход на площадку, где стоят машины. Охранники обычно, как приклеенные, не отпускают его и на полшага. А тут зазевались. Минирование. Вроде бы люди, а вроде нет. Охранники. Способны выдержать запредельные перегрузки. Мозги им не нужны, мозги у них бездействуют. Им что-то имплантировали, сконцентрировали, чтобы энергия не уходила на пустое, чтобы не растрачивали себя ребята, всегда были готовы выполнить задачу. Если бы весь народ был такой… синтетический… Гум-бари-да… Бут вспомнил, как Миша Павлов предлагал ему вживить в себя чип – в целях безопасности. Его жизнь – национальное достояние. Подумаешь! Ничтожество! Если он вице, то… я обер-президент! Надо бы что-то подобное ввести. Для весомости…

После грязевого обрушения ночь воцарилась черная, безлунная, звездная и безмолвно вопиющая из небесных глубин. Бут идет вдоль рядов автомобилей, пиная лакированными ботинками пластиковые бутылки. В одном из «Мерседесов» замечает ключи. Проходит мимо, тут же возвращается, дергает ручку – машина не заперта.

Ворота распахиваются автоматически. Он долго гонит машину на предельной скорости, рассчитывая, что охрана хоть и хватится сразу, но не сразу догонит. Он мчится через горы мусора, через треск, скрип, хлопки и всхлипывания, в лобовое стекло бьют мятые банки и коробки, его сопровождают резиновые чудовища, целлофановые стяги, скачущие баллоны, канистры, ведра, футляры…

Ему надо побыть одному. Одному. Чтобы никого не видеть, и чтоб его никто не видел. Он не стал выезжать на виадук, перед железнодорожным переездом поворачивает в сторону и сбавляет скорость, катит по старой дороге. Здесь почти нет пластикового мусора, он слегка успокаивается. Думает при этом, надо бы остановиться и повернуть назад, но не останавливается и назад не поворачивает. Затем выезжает на дорогу, покрытую шелушащимся асфальтом, огибая бесчисленные ямы и трещины, мчится, не разбирая дороги. Мимо полигона химических захоронений, дышащего ядовитыми испарениями, через плотину с грехом пополам работающей еще гидроэлектростанции. Гиблые места, думает механически, когда-то тут город утопили вместе с церквами…

Не доезжая Ставрополя-Тольятти, сворачивает в сторону, едет мимо избушек и монументальных коттеджей, стоящих впритык друг к другу, пока не утыкается в высоченный вал, настоящую неприступную гору, вытянувшуюся вдоль дачных поселков и турбаз.

Выезжает к какому-то озеру и останавливается. Найдут – никуда не денутся. Хотя, конечно, конфуз – бросил все и скрылся. Там ведь главы государств. Первые лица. Он типа плюнул на них. Ну, там Фридрих, пусть крутится, никаких, конечно, мин нет, кому-то что-то померещилось, не в первый раз. Неужели шоу с минированием устроил Гучков? С него станется, способен на любую подлость. И этот сюрприз с гамбургерами – тоже его рук дело. Несомненно. Мелкий пакостник. Пытается выбить почву из-под ног…

Вылезает из машины, и тучи комаров сразу же набрасываются на него. Им не мешает статусность объекта. Неприятно, черт возьми, но терпимо, в машину лезть сразу не хочется, шагает куда-то вверх по тропинке, к домикам, разбросанным под высокой горой, хотя это даже не гора, а длинный крутой вал, неизвестно кем сделанный – человеком или госпожой природой. Скорее, да, это естественная какая-то круча, хотя по верху погромыхивает тепловоз с несколькими вагонами.

Он поднимается к подножью и тут вдруг ощущает беспокойство. Он ведь один. Его ищут. Есть ли у него связь? Нет, никакой связи у него нет, он никогда не таскает с собой никаких дурочек, предоставляя заботу об этом помощникам, которые практически не отлипают от него во время поездок. А сейчас рядом никого – ни помощников, ни связи, ни охраны. Черт возьми, надо возвращаться. Как бы не заблудиться – он не старался запоминать дорогу, а проехал, наверное… ну, часа полтора ехал, точно. Где же это я, в какой глухомани. Стоп, в машине, конечно, есть связь, только знать бы, чья эта машина и сможет ли он определить, что там надо сделать – он давным-давно самостоятельно ни на одну кнопку не нажимал.

Он опять залезает в машину, осматривает внимательно панель, заглядывает под щиток, во все возможные углы. Э-э, черт с ним, надо ехать, доберусь как-нибудь. Поворачивает ключ – машина отзывается недовольным фырканьем, глухим ворчанием и не заводится. Еще одна попытка. То же самое. Приехали, говорит сам себе Бут, скорее всего, бензин кончился, а где я его здесь возьму – на сто верст наверняка ни одной заправки. А если бы была – у меня есть деньги? Надо идти стучаться к кому-то в дом, просить о помощи. И что я им скажу? Здравствуйте, я президент России, вот, мол, бензин у меня в машине кончился или там аккумулятор сел. Чудовищно!

И тут он спохватывается: а где же его дорогая Рита? Затаилась! Он обшаривает карманы и залезает рукой чуть не в трусы. Принцессы нет. И это его окончательно сражает. Он опять вылезает из машины, идет, покачиваясь, нервно срывая с веток листья, мнет их в руках и бросает под ноги.

Иногда ему кажется, кто-то главный и единственный, тот, кто только и имеет право ему указывать, пристально наблюдает за ним. Нет, это не Корпорация, и ничего сверхъестественного, а какой-то сторонний смотритель, самый главный над всем, существо чуть выше круга Корпорации, которое он никогда не увидит, но которое есть, и с этим нужно считаться, надзирающий за ним и не вмешивающийся до поры. До какой поры? Не настала ли она? Может, уже завтра раздастся грозное марш отсюда! И он вынужден будет подчиниться – встанет и уйдет. Но вот куда? Он готов делать что угодно, так ему кажется, выполнять самую грязную работу, лишь бы никто не знал, кем он был до того. А семья? Окружение? Эти люди, которые… Да пошли они все… Никого у него нет. Он один. Совсем один. Корпорации, сделавшей его монстром, больше нет. И это теперь реальность. Как он попал! По глупости? Нет, все сложилось как-то неожиданно гладко, будто было подстроено…

Где-то далеко за озером слышны пьяные крики и монотонная музыка. Дыг-дыг-дыг! Бам-бам! Долго бродит вокруг озера, по улочкам темного поселка, взбирается на гору. Идеальные склоны для горных лыж. Над дачами, среди кустов зияет черный провал, из которого на него в упор смотрят горящие ненавистью глаза.

Он не был жадным. У себя в спальне он хранил вещи, которые никогда никому не показывал. Трость с тяжелым литым набалдашником. Золотистый шелковый цилиндр. Но он не мог позволить себе… Лишь иногда, когда удавалось избавиться… встав перед зеркалом… играл самого себя… Чем выше он поднимался, тем больше было страха и унижений. Какими паскудными кличками его только не обзывали, какие извращенные гадости о нем не писали, и он ничего не мог с этим поделать. Он мог только растоптать. Растоптать. И при этом показать свою униженность. Он мог… Но отчего-то все, кто его окружал, отличались редкостной жадностью. И он не мог с этим ничего поделать. Терпел. А где было брать других? Те, кто не жаден, практически неуправляем. К тому же эти, жадные, способны были быстро решать, когда сам он решать не хотел. Не хотел новых унижений. Уходил. Прятался. Сваливал на других. Но молча, молча, никогда публично никого не обличая, хотя, конечно, понимал, кто его окружает. Подхалимы. Жалкие личности. Все до одного. Начиная с Павлова. Зачем он приблизил к себе Павлова? Умник. Болтун. Псевдолиберал. В практическом плане – ноль. Не способный даже предать…

Именно тогда, когда ему лично для себя уже ничего не было нужно, появились все эти дворцы, роскошные салоны в поездах и авиалайнерах, очаровательные спортсменки-гимнастки, какие-то невыносимо большие яхты, которые он все никак не мог до конца осмотреть. Это и есть власть. Ему достаточно молчать, ничего не делать, лишь иногда показывать свое недовольство или одобрение. Собственно, и показывать не надо, они чувствуют все его желания, даже не видя его. Что это? Рок? Судьба? Проявление высшей воли, предназначение? Ведь он ничего не делал, чтобы сохранить власть. Он просто принимал ее. А если бы потерял?.. А если потеряю, думает он, ситуация дикая. Потеряю – что тогда? На что я гожусь? Как буду переносить это состояние… неполноты?

Он бродит с такими мыслями по ухабистой пыльной дороге вдоль пруда, слышит собачий лай, поворачивает, возвращается к машине, долго сидит в ней, не смыкая глаз и вспоминая, в каком кармане он оставил принцессу, затем снова вылезает и снова бродит… И так всю ночь…

Глава XI. 5 августа т.г

.. … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … голова кошачья:

Больше всего в мире ценится икра белуги-альбиноса «Алмас». Эта рыба водится в Каспийском море у берегов Ирана. Икринки имеют разные оттенки: от бледно-серого до белого. Чем икра светлее, тем она дороже. Икра «Алмас» экспортируется из Ирана и фасуется в баночки из чистого золота. 100 граммов такой икры стоят $2 тыс. Этот деликатес очень быстро портится, поэтому употреблять его нужно сразу после покупки.

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … …

Миша Павлов

На следующий день прямо с утра звонит Гучков:

– Ты представляешь, Гриша опять залупается. Достал. Под асфальт пусть провалится! Ты слышишь меня? – Его темное, почти коричневое лицо в дурке подергивается от злости.

– Где? – спрашивает Павлов.

– Что где?

– Где он должен провалиться?

– Откуда я знаю. Где асфальт, там пусть и провалиться.

– Ясно, – говорит Миша, – только он уже куда-то провалился. Со вчерашнего вечера не можем найти.

– Да-а? Ну, раз его нет – значит, ты, Миша, президент! Действуй!

Павлов цепенеет, сжимается от страха, но тут же начинает действовать.

На Федином экране кремлевский кабинет Бута (все то же – карты, гербы, сплошной плазмоз, чучело филина с выпученными глазами). Павлов яростно размахивает руками перед группой довольно упитанных чинов.

Фридрих дремлет, спрятавшись за спинами в глубоком кресле. Над ним вьется стая генералов, взбивая крыльями пыль. Шарфы, горжеты, протазаны, галуны, золотое шитье в виде гирлянд из дубовых и лавровых листьев; белые плюмажи на шляпах; золотая канитель и пряжа на красной суконной основе; круглые поля эполет, оплетенных двойными рядами крученого золотого жгута… Все тот же сон.

– Что затихли, голуби сизокрылые? Где он? Где этот… (Миша хочет сказать нетопырь, но для него это слово неудобное). Куда он девался?

– Фуй его знает, – флегматично отвечает начальник кремлевской охраны.

– Мать вашу, угоды! – подпрыгивает на месте Павлов. – Чегез жопу сделанные, головы поотгываю вместе с мудями! Ищите, мать-пеемать!

Из чучела филина выскакивает глаз, падает на мраморный пол и со звоном раскалывается на две половинки. Фридрих вздрагивает и просыпается.

– Он даже крысу выбросил…

– Какую кгысу?

– Ну, крысу мы же ему внедрили, зачипованную.

– А вы чего хавальники газинули? – поворачивается он к ошарашенным помощникам. – Немедленно коммюнике, бгифинг, общественность… Опегедить! Не дать ускользнуть! Ни одного шанса! Гаскогячились тут, мать вашу, будто в штаны насгали! – Он кричит, уже не контролируя себя и не избегая неудобных слов. Когда он волнуется, речь его становится не вполне внятной. Он сильно картавит при этом, с придыханием, как француз. Но не во всех случаях. Люди его понимают, хотя и с трудом.

В кабинет вбегает полковник, под его тяжелыми башмаками трещит расколовшийся глаз филина, резко останавливается перед Павловым:

– Товарищ вице… то есть как бы уже не вице… Товарищ президент! Президент, то есть как бы уже не президент, обнаружен.

– Аа-уу…

– Ага, – полковник подскакивает вплотную к Павлову, хватает его за талию и громко, так, что все присутствующие слышат, шепчет: – Вертолетный патруль обнаружил. Приближается к пещере каменной, то есть как бы к вашему СПУ…

– Уничтожить, мать-пеемать! – ревет Павлов, – любыми сгедствами уничтожить! Газмазать по асфальту!

– Там нет асфальта.

– Как нет асфальта? Сделать! Немедленно сделать там асфальт! Выполнять!!! Мать!!! Кгысы, пеемать!!!

– Есть!!!

– Где Штокман, чегт его возьми? Президент я или не пгезидент? Кто саммит будет закрывать? А-а, ты здесь! Все, вылетаем, ни минуты свободной – в пути поговорим. – И уже на пороге: – Кто-то здесь сказал Гриша? Магфин! – Его просто распирает какая-то восторженная ярость. – Марфин! Ты слышишь?! Надо дополнить перечень взысканий нетрадиционными… э-э…

– Вы имеете в виду анальный секс? – вякает кто-то из толпы помощников.

– Именно! – радостно кричит Миша. – С вас и начнем…

Григорий Бут

…Ему снилось теперь что-то такое… невиданное… его поджидает юная дива. Короткая юбочка. Стройные ножки. Дурман какой-то… Она показывает Грише на приоткрытую дверь и приглашает войти. Что там? Она улыбается: о-о, там… внутренние органы…

Как холодно. Его передергивает. Светает. Крик петуха. Протяжные лягушачьи стоны. Эти твари жалуются на невыносимую жизнь в загаженном человеком болоте. Солнце выползает из-за горы. Бут покидает машину и снова бредет переулком, осматривая пряничные домики. На железном заборе надпись: Гриша, вали отсюда! Откуда-то тянет запахом свежих булочек, ванилью, какао и еще чем-то, с детства знакомым и завораживающим.

Он долго бродит вокруг пруда в какой-то тупой задумчивости, потом вновь приближается к дачному поселку и идет переулком. Слышит гул телевизора, останавливается у густо заросшего палисадника и через открытое окно видит тусклый экран. Идет выпуск новостей, и говорят о нем, о Григории Буте. Он подбирается ближе к дырявому забору, пытаясь разобрать, о чем там. Видит собственное мутное лицо. Он говорит с экрана, смиренно сложив руки на столе, о важности текущего момента, о судьбоносности принятого им решения… В тот же момент он пытается пробраться ближе к окну, стараясь делать это предельно осторожно, выпуск новостей обрывается, и на экране появляется хмырь с морщинистой интеллигентской физиономией. Бут присаживается между кустами и решает дожидаться следующего выпуска. Из телевизора до него доносится голос, с проповедническими интонациями убеждающий слушателей, как плохо обстоят дела в Америке.

Снова включают новости, он приподнимается, видит на экране свое лицо. Он, как всегда, убеждает народ в правильности избранного решения, по обыкновению, чуть кривя губы в едва различимой ухмылке. Он уверен в себе. В своей правоте. Но вот слова. Нет, то, что он произносит, не его слова. Он не помнит такой записи.

Через колючий шиповник буквально на четвереньках он проползает к открытому окну, судорожно оглядываясь, замирает и вслушивается. Что это такое он говорит? Он, Бут, Григорий Иванович, президент великой державы, говорит… он устал… принял осознанное решение… Голос спокойный, уверенный… столько лет… тяжкий труд… на галерах… неимоверная ответственность… преемник… которому он всецело доверяет… молодой… сильный… настойчивый… целеустремленный… преданный делу и отечеству… На экране сияющая рожа Павлова. Да как же это! Нет, только не этот! Недоносок! Немедленно! Немедленно! Сию же минуту. Возвращаться. В бараний рог согну…

Вице-президент Павлов говорит что-то об истогических завоеваниях. Бут отшатывается от окна. Оглядывается и осторожно выбирается в переулок.

Лезет на гору, задыхаясь и проклиная собственную безалаберность. В самый решающий момент повел себя как ребенок. А ведь ему есть за что бороться.

С горы спускается человек, весь гадкий, босой, грязный, с плотно набитым пластиковым мешком, останавливается, смотрит на Бута, провожает его удивленным взглядом, задирая голову все выше и выше, не двигается до тех пор, пока Бут не взбирается наверх.

Он попадает на железную дорогу, шагает по шпалам, по самой кромке этого гигантского вала, потный, в туче комаров. Снимает пиджак и рубашку. Откуда-то снизу, будто из преисподней, подает голос кукушка. И следом вторым голосом летит ку-ку сверху, из низких облаков. Его мучает жажда. Из заднего кармана брюк он вытаскивает плоскую бутылку – видимо, прихватил, когда сидел ночью в машине, отвинчивает крышку, отхлебывает, кашляет, не глядя на этикетку, швыряет бутылку вниз, она скачет по склону, подпрыгивает, звеня на буграх и разбрызгивая остатки жидкости.

Говорят, он стал невероятно богат. Но он ничего не делал для этого. Ничего! Не убивал, не грабил, не крышевал. Он просто ничего не делал. Ничего! Одни все ждут, пока их кто-то накормит. Другие – бесконечно играют. Третьи ничего не делают. Выигрывают третьи. А он проиграл.

Вдоль горы совсем низко один за другим идут три вертолета. Он делает было движение, намереваясь помахать им рубашкой, но удерживается. Он не может этого сделать. Это выше его сил. Он, Бут, не может выглядеть жалким. Натягивает рубашку и, не застегиваясь, шагает по шпалам, размахивая руками, отгоняя комаров и что-то говоря сам себе вполголоса.

И снова вертолеты. Низко. Над самой головой. Вспышки. Треск пулеметов. С визгом, совсем рядом, ему кажется, у самого распухшего от комариных укусов уха, вниз под гору уходит ракета и где-то там, за его спиной, разрывается. Он непроизвольно прижимается к земле, но тут же выпрямляется. Засим тишина. Смолкают птицы, и ветер, словно в испуге, прекращает шелестеть листьями.

…больше в деревне никто не живет. Он вылезает из кювета и снова шагает. По шпалам. Уже во всю силу палит солнце. Вертолеты ушли и больше не возвращаются. По шпалам. Пересчитывая их, сбиваясь и начиная по новой. Услышав перестук колес, он уходит с полотна, поднимается на обочину поросшую бурьяном. Навстречу ему громыхает длиннющий состав, груженный дорожной техникой – ярко раскрашенными мастодонтами Caterpillar — грейдерами, экскаваторами, бульдозерами, катками, асфальтоукладчиками – и пирамидами бетонных блоков, гравием, дымящимся асфальтом…

Шуба, бормочет он, пересчитывая шпалы, песец. Полный песец! Алмазный фонд! У меня больше ничего нет. Эта простая мысль вызывает какой-то внутренний истерический смех. Они не оставят мне ни пфеннига. Я выпал из конфигурации. Моя власть – это всегда были третьи лица. Мои банковские счета – третьи лица. Мое прошлое, вся моя жизнь – бесконечные третьи лица. А ей только шубы нужны. Обойдешься тем, в чем валялась на асфальте. Я теперь нулевое лицо. Я теперь даже не лицо. Никто. У вас нет друзей, нет близких, нет любви, и я готова избавить вас от одиночества… Вот оно как! Его по-прежнему мучает жажда, солнце печет уже немилосердно, он сворачивает в сторону, перешагивает кювет и садится прямо на траву. Пиджак бросает рядом. Глаза начинают слипаться, и он боится уснуть, не вовремя это, нельзя расслабляться, он передергивается всем телом и открывает глаза.

Перед ним стоят двое детей – мальчик и девочка. Очень странного вида. Оба лет семи, оба в белых халатах. У мальчика приклеена бородка клинышком, и он весь какой-то изможденный, будто неделю провел без сна. А девочка? У девочки совершенно ангельский вид – под расстегнутым халатом юбочка… ножки… смоляные кудряшки вокруг розовых щечек… Бут снова закрывает глаза, глубоко вдыхает и выдыхает… Электронная диспансеризация, слышит он неестественно писклявый голос, строго обязательная, батенька, отказ равносилен преступлению. Он снова открывает глаза, затем открывает рот, собираясь закричать, но не делает этого, не кричит, бессмысленно кричать в пустоте.

Дети в белых халатах подходят к Буту, трогают его за коленку, он сжимается, подтягивает к животу коленки. Девочка пустыми глазами напоминает ему… кого же она напоминает? Галю? Мону Лизу Анаконду? А может быть, ту, что написала ему письмо? Я готова… Но он даже не видел ее… А мальчик… На кого похож мальчик? Мальчик похож на маленького Гучкова, у него такая же физиономия, кажется, его сейчас стошнит. Буту мерещится, что и за спиной еще кто-то стоит, но посмотреть он не решается. Статус? – спрашивает маленькая Мона Лиза. Ложный статус, кивает карлик Гучков, не операбельный. Плюс подавленный блуд… Мальчик открывает саквояж, долго там роется, затем машет в воздухе маленькой рукой: вечная путаница с вами… Затем совершенно наглым образом хватает пиджак Бута и начинает его трясти. Вот же где, у вас в кармане, батенька, а вы молчите. Достает из пиджака металлическую тубу, отвинчивает крышку, выкатывает на ладонь бусинку. Но это не привычная для Бута белая жемчужина, эта бусинка черного, почти аспидного цвета.

Затем карлик подходит к Буту, хватает ручкой за подбородок и велит: рот откройте, ну! Челюсть у Бута отваливается, и он с удивлением чувствует во рту охлаждающий вкус пилюли. Жажда тут же проходит, будто и не бывала.

Вставайте, дяденька, говорит маленькая Мона Лиза кукольным голоском, надо снять штаны и оголить ягодицы. Бут тут же встает, расстегивает ремень, опускает брюки, снимает черно-белые трусы и, придерживая их руками, подставляет зад…

Из-за поворота с грохотом выскакивает электричка – кто-то там машет руками, хохочет и показывает на него пальцем. Всего пару секунд. И исчезает. А он так и стоит, вполоборота, придерживая брюки и трусы руками, с голой задницей, обращенной к железной дороге.

Оглядывается. Никого рядом нет. Подтягивает и застегивает штаны. Пиджак на месте. Странным образом он ощущает облегчение. И никакой жажды. Ему начинает казаться, что изнутри его распирает неведомое чувство. Будто он уже и не Бут Григорий Иванович, а какое-то народившееся другое существо, способное на решительные поступки, на резкие перемены в своей жизни. И в то же время что-то наивное, щенячье, какое-то чистое детское. Он ощущает прилив сил. Надо идти. Надо раствориться в миротворении! За той чертой, за той границей, за тем перевалом неизведанное, потрясающее, никому не открытое…

Ему ничего не нужно! Ни семьи, ни Родины! Ему не нужны женщины. Галя, прощай! Он наконец-то свободен! Вот так бы идти, думает он, пешком, куда-нибудь далеко, за Урал, найти скит, что-нибудь простое и пусть нелегкое, да и жить там просто, работать просто, есть что-нибудь простое, разговаривать просто с кем-то простым, без прикрас, без притворства, без унижений и страхов.

Часа через полтора Бут добирается до станции. У платформы стоят полицейские. Вооруженные. С интересом наблюдают, как он приближается к ним. Перед вами Президент Российской Федерации 35+! Он пытается придать своему голосу металлическую непререкаемость, всегда у него это получалось, но сей раз голос дрожит и интонации выдает чуть ли не детские. Нашел себе на жопу приключений! Но продолжает… уже почти криком: кто у вас старший – немедленно передать…

Хватит орать! Уже семнадцатый сегодня. Семнадцать президентов на сундук мертвеца! Кто-то хохочет. Сгною мерзавцев, шипит Бут. Ладно, папаша, залезай, вон твой экипаж, лейтенант машет рукой в сторону автозака, не ссы – сейчас тебя доставят в резиденцию! Правда? Бут по-детски всхлипывает: это неправда. Такого с ним еще не было. Какие семнадцать? О чем это он? Всех участников саммита уже повязали?

Тут до него доходит: это дорога в психушку, и возврата уже не будет. О, бутин-йоп! Это лучшее, что мог сказать в данный момент Григорий Бут. Подталкивая в спину, ему помогают залезть в автозак. Он осматривается, садится на откидное сиденье, ищет глазами привязные ремни. Он не угадал. Его везут не в психушку. Но возврата не будет. Точно.

Глава XII. 6 августа т.г

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … голова Сальвадора Дали:

Источник земного бессмертия следует искать в нечистотах, экскрементах и нигде более… А пока высшая миссия человека на земле заключается в одухотворении всего сущего, его экскременты особенно необходимы. Поэтому мне страшно не нравятся все шутки по поводу человеческих отправлений и прочие фривольности на эту тему…

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … …

Зиновий Давыдов

Его разбудила болтовня дурочки. Это невозможно, до работы еще часа два, и можно было бы вдоволь поспать, но как это сделать, если на кухне громко трещат электрические голоса…

Д-С: Мой собрался в Самару на встречу с осиротевшим Мишей Павловым. Бут скоропостижно скончался, и теперь у нас будет новый президент.

Д-Д: Думаю – Тимур Мосолапов.

Д-С: Или доктор Некрозов. Всех паралитиков и сектантов с собой в Москву заберут.

Д-Д: Мир еще не видел такого КВН…

Д-С: Театр уж полон… Наш молодой мэр пишет в твиттере: обалденно сыграл! Играют все! Возьми Галошина. Великий актер! Город кипит клубной жизнью, каждый находит себе роль по вкусу.

Д-Д: Прежние были не хуже. Здоровые люди правили, туристы-эквилибристы. Ни хламидиоза, ни педикулеза! Ходили в кругосветку, катались с высоких гор, лазали в бездонные пещеры, жарили шашлыки на берегах Усы: не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым!

Д-С: Федя Бабарыкин, как всегда, опоздал.

Д-Д: Федя Бабарыкин сидит в заточении.

Д-С: А ты знаешь, дорогая, что эта мымра – официантка из «Флинта» — продала Федю с потрохами. Вызвала роту мужиков в камуфляже и сдала с рук на руки специалисту по бесследным пропажам. Он его накачал целлюлозой так, что Бабарыкин памяти лишился. Говорят, собираются его выпотрошить и чучело сделать. В общем, эта Элита…

Д-Д: Да какая элита. Бывшая проститутка-валютчица из гостиницы «Жигули» Люся Апперкот. Известная сексотка…

Д-С: Что творится! Что за времена! Что за люди!

Д-Д: Страну потащили к Великому Хламу!

Д-С: Кто потащил? Склеротики-паралитики?

Д-Д: Фармацевты наши, русские парацельсы…

Д-С: Да, как раз свеженький электорат подрастает. Дэцэпэшники, гидроцефалы и всякие прочие аутисты, ниспосланные внеземной расой генетически-модифицированных гоминид. Надо моего сориентировать, пусть мозгами концептульно раскинет. Только ты пока никому…

Д-Д: Заметано.

Д-С: Это будет широко разлившийся плач. О внутренней деколонизации, любви к отечественным осинам и мордовским лагерям, о торжестве свободного духа и спасении гималайского медведя…

Д-Д: Есть потенциальный заказчик, фармацевт-членитель Лапшин. Бизнес у него почти легальный, утилизация и переработка бывших в употреблении органов.

Д-С: Да знаю, знаю. Кто ж не знает Лапшина…

Давыдов слушает этот бредовый диалог, и на него наваливается тупая безысходность. Нет сил даже гаркнуть как следует. О чем они брешут? Какие-то мутные потоки информации носятся в недоступных для него сферах. Кто эти люди, о которых они говорят? Понимает ли он их? Понимает ли он себя? Может быть, реальны только эти перечипованные дурочки, а он лишь футляр для них? Фон? Отражение в иллюминаторе…

Миша Павлов

Миша любит вот такие, до предела заполненные событиями дни. Еще утром в качестве и.о. президента он прощался с участниками саммита, а в конце дня уже стоит на высокой трибуне посреди стадиона, построенного в Самаре к чемпионату мира по футболу. Мундиаль. По правую руку от него – Фридрих Рюриков, по левую – очень толстый человек в инвалидной коляске, с густой бородой и золотым перстнем на пальце – будущий самарский губернатор. Так говорят. Во всяком случае, при действующем губернаторе самое влиятельное лицо. Регент. Тимур Мосолапов. Его штиблеты, изготовленные из кожи шимпанзе-бонобо, подбиты золотыми гвоздиками и покрыты алмазной крошкой. Где-то за его спиной прячется действующий губернатор, сильно старенький.

Михаил Павлов и Фридрих Рюриков прилетели сюда, чтобы напитаться народной энергетикой пред свершением исторического акта возмездия. Это наше Бородино, говорит Миша, наша Цусима. Стадион настораживается. Никто не понимает, что он имеет в виду. Запретить бы такие слова, с тоской думает Рюриков.

Миша переходит к более прозаическим вещам. Самара не понаслышке знает, что такое бедность и ветхое жилье, говорит он, и вот что характерно: лишь десятая часть обитателей нашей необъятной отчизны посещают музеи, музыкальные и художественные заведения. Так?

– Та-а-а-ак! – ревет стадион.

Миша ощущает вдохновение, перестает контролировать себя – эти настоящие человеки, кричит он, заслуживают того, чтобы мы заставили все эти музейные комплексы им служить. Пустующие комплексы – это безумно вместительные площади, неэффективно используемые! На их содержание уходят сумасшедшие деньги! А что они дают? Что они дают каждому из вас? Ничего. Каждый человек, каждый нуждающийся имеет право на достойное жилье! Не только профессога, композитогы, ваятели, кгиэйторы, мать их, всякие. Так?

– Та-а-а-ак! – ревет стадион.

Павлов смотрит на ревущий стадион и в очередной раз уверяется в собственной правоте и прозорливости. Фридрих предложил ему огласить программу капсульной застройки, реальной, между прочим: собрался на работу – отцепил капсулу от сетей, свернул и унес с собой. Никаких хлопот. Быстро. Дешево. Качественно. Дядюшка Арчибальд отдыхает! Но как-то не впечатляет. Во всяком случае, на этих людей не подействовало бы. А вот моя Революция лачуг просто всех ошеломила!

Он окончательно преодолевает волнение, долго расписывает прелести своего проекта. Перед ним голодная Безымянка, и надо быть проще. Он ссылается на исторические традиции, приводит в пример Солженицына. И вот он, их кандидат в президенты, намерен положить конец этой порочной традиции. Вместо порочной он говорит плохой, и после этого снова выкрикивает: так?

– Та-а-а-ак! – ревет стадион.

– Вот мною подготовлен указ. Он так и называется: Дворцы – народу! Подписываю? Так?

– Та-а-а-ак! – ревет стадион.

– Та-а-а-ак! – орет вместе со всеми Федя, – давай, папка! – Но тут же спохватывается и чешет свою давно немытую голову. Что-то не совсем так. Ему не нравится то, что делает Павлов. Он не успевает обдумать мысль, вызвавшую сомнения, он просто чувствует, что на самом деле Павлову наплевать на интересы этих девяноста процентов. У него совсем другие цели. Он наклоняется к экрану, кладет руку на лицо исполняющего обязанности обер-президента Михаила Павлова и что-то бубнит, не до конца понимая, чего он хочет.

Павлов спускается с трибуны, видит перед собой на поле стадиона толпу каких-то существ, передвигающихся на колесах. Они темные, страшные, непонятные. Они все разом трогают с места и начинают двигаться к нему. Впереди огромный желтый жук, толкающий перед собой шар, скатанный из навоза. Жук приближается, он уже совсем близко. Никого из своих рядом нет. Ау! Миша останавливается, секунду стоит, словно вспоминая что-то важное, затем решительно возвращается вверх по деревянным ступенькам – назад, на трибуну.

– А вообще, – он поднимает руку, требуя внимания, – возвращайтесь в свои фавелы и сидите там тихо, пока я вас бульдозегами не гаскатал! Так?

– Та-а-а-ак! – ревет радостно стадион. А Мосолапов открывает глаза, хватает микрофон и начинает петь: юность знает пути и дороги… И снова задремывает.

Павлову неприятны все эти лица. Он не верит здесь никому. Ему кажется, какой-то злой умысел таится в этой толпе. Ему кажется, они его не любят и лишь делают восторженный вид, прикидываются. В этой массе он чувствует чужое. Они только и мечтают выйти из состава… В голове его тревожными гудками выскакивает: сепаратисты, а потом – тарелки!

Помощник протягивает дурочку – звонит Гучков. Миша, пора! – говорит Старик. Да-да-да, отвечает Павлов, не совсем понимая, что имеет в виду Старик, но поскольку думает в данный момент о пещере, то полагает, Гучков ведет речь о переходе к основной части эксперимента. Значит, того замурованного жлоба из пещеры пора выкидывать и самому занимать рабочее место. Но такая перспектива кажется ему неинтересной, неактуальной, не первоочередной, есть вещи поважнее! Тарелки! Это самое горячая тема сегодня! Завтра он едет на ЦСКБ, а потом на аэродром, он уже распорядился. Тарелки – это реально! А что такое пещера?! Вряд ли сам Старик до конца понимает.

Павлов ищет глазами Фридриха, собираясь пустить его перед собой вниз по ступенькам, снова видит толстяка в инвалидной коляске. Эти штиблеты. Массивный золотой перстень на пальце. Как-то все несолидно. По словам губернатора, этот толстяк имеет тут колоссальное влияние на людей, и Миша посчитал нужным сказать толстяку пару приветливых слов перед митингом, после чего толстяк буквально вцепился ему в рукав, выкладывая информацию чрезвычайной важности: над Жигулями участились полеты НЛО, заявил он, есть точные факты, документы, подлинные фото и видео, он готов хоть сейчас показать. Павлову это не понравилось, это его напрягло, вся эта болтовня о пришельцах его раздражала, но все-таки было в этом что-то реальное, и это как раз больше всего вызывало беспокойство. Он нахмурился, собираясь отделаться от толстяка предельно холодной фразой, но тут его буквально прошибло: какие к черту пришельцы! Он улыбнулся, но ничего не сказал толстяку – это ведь наши собственные тарелки… над родными просторами… Сразу отпустило, он добродушно похлопал толстяка по плечу и пообещал найти время для более плотного общения.

И тут новая неожиданность – это что еще за иллюзион? – за трибунами стадиона, вровень с осветительными вышками стоит нелепо разряженная огромная тетка и со страшной улыбкой на лице смотрит на него – Мишу Павлова. Челюсть у него непроизвольно отваливается. Он ищет глазами губернатора, собираясь выразить недовольство дикими фокусами, видит только дремлющего в коляске Тимура Мосолапова, и тут ему под ноги сверху падает темный, тяжелый предмет; он шарахается в сторону, уступая дорогу метнувшемуся к страшному предмету охраннику. В суете и бестолковщине проходят еще несколько секунд, затем он видит в руках охранника ботинок, рваный ботинок от фабрики «Скороход».

Проклятые сепаратисты! Появляется губернатор, старый, седой и совершенно беспомощный, становится рядом с Павловым и задирает голову вверх. Павлов, все еще не закрывая рта, тоже поднимает голову – над ними плотной гирляндой летят пузыри, но это не резиновые шарики, разноцветные, надувные, как это обычно бывает, а большие прозрачные мыльные пузыри; их становится все больше и больше, они закрывают небо, переливаясь всеми цветами радуги в лучах прожекторов (и хотя еще совсем не темно, лучи бьют как раз в то место, где на помосте в окружении охранников, чиновников и прочих важных людей стоит Павлов).

В этот момент как-то вызывающе нехорошо дергается в своей коляске Тимур Мосолапов. Он страшно недоволен, а причина проста – среди людей пока еще почти здоровых Тимура прозвали Мыльным пузырем, и ему это известно. Он размахивает руками и кричит в микрофон, обращаясь, вероятно, к верным самокатчикам: бей провокаторов! Он встает из коляски, выпрямляется в полный рост, и хотя ему трудно держать свой большой живот и все грузное тело, он не перестает кричать, показывая рукой на трибуны, набитые народом. Волосы на его голове светятся. Может быть, в лучах прожекторов, а может – из-за радиации, полученной Тимуром в Чернобыле. Сектанты! Срань господня! Мужики в камуфляже, а за ними люди с ограниченными физическими возможностями, сидящие в колясках на поле стадиона, срываются с места и бросаются туда, наверх, в направлении, указанном Мосолаповым. Они продвигаются стремительно, плотной группой, прорывают цепь полицейских, сминают ОМОН, летят вверх по ступенькам; колясочники, перепрыгивая через ступеньки, не отстают от мужиков в камуфляже и, действуя дубинками, электрошокерами, цепями, избивают всех, кто оказывается на их пути.

Павлов все это время так и стоит с открытым ртом, и хотя страшную тетку он уже не видит, боится сделать малейшее движение, и лишь мысль о несуразности всего происходящего крутится в его голове; он думает о том, что будущие историки напишут об этом дне? Он взбунтовался против собственного народа?!

Побоище еще продолжается, а его уже тащат вниз, в сопровождении охраны он бежит по полю стадиона, ныряет в какие-то узкие двери, стремительно перебегает темными переходами, видит наконец перед собой освещенную площадку, и вот он уже залезает в вертолет и отрывается от земли.

Федя встает и отправляется в кладовку за съестными припасами…

А по улицам Самары еще долго в этот вечер под звуки трещоток, пиликанье, улюлюканье носятся дикие орды самокатчиков, избивая всех, кто попадается под руку. До утра в городе творится невиданное. Какие-то подонки громят региональный штаб НСР.

Утром начинается массовая эвакуация. В первую очередь город покидают силовые структуры, ФСБ вывозит архив на вертолетах, ГУВД загружает сухогрузы обитателями тюрем. В строящемся метро начинается наводнение, ночная смена метростроевцев вылезает на поверхность, их, грязных, страшных, принимают за инопланетян и начинают забрасывать кусками асфальта и даже расстреливать из пневматических винтовок. В больницу имени Семашко доставляют несколько малолетних целлюлозников с проломленными черепами. Фиксируют убийства нескольких блудяшек и парочки пидарков. Всеобщей паранойей заражаются бродячие собаки – на экране хорошо видно, как нескончаемая стая покидает город по Московскому шоссе, держа курс куда-то в сторону Курумоча.

Происходят разительные перемены и во внешнем облике города. С площадей исчезают самые примечательные монументы. Пропадает Паниковский с гусем и Василий Иванович Чапаев с татарином, башкиром и Анкой в косынке. Говорят, эта скульптурная группа вдохновила в свое время писателя Пелевина на создание знаменитого буддийского трактата «Чапаев и Пустота». Так вот пустота осталась, а Чапаев исчез.

К началу следующего дня паника идет на убыль. В Самару вводят дополнительный контингент ВДВ и налаживают круглосуточное патрулирование. В районе Белого дома кое-кто видит большую уродливую бабу с неимоверно громадной задницей. Эта задница играет роковую роль в истории города. Спасаясь от десантников, большая баба трижды оседает на свою неимоверно громадную задницу. Это якобы и явилось причиной исчезновения Василия Ивановича Чапаева с татарином, башкиром и Анкой в косынке, а кроме того – действующего губернатора, старого и безобидного. Как бы там ни было, вышеперечисленные персоны так никогда больше не появляются в Самаре.

На этом, вроде бы, поток неприятностей иссякает. Начинается поголовная проверка дурочек 13+. Всем, не обладающим аутентичными аппаратами, выдаются ордера на выселение. Но тут в районе Хлебной площади обнаруживают дохлую крысу невероятных размеров и совершенно необычного вида – крыса голая, розовая, совсем без шерсти, ни единой волосинки, кожа как у человека. Не могла же она сама себя так тщательно обрить? А если и сама, тогда могла бы и прикрыть чем-то свою наготу! Цветные фотографии крысы тут же публикуют газеты, ее показывают по телевидению, о крысе спорят на форумах в Интернете. На следующий день голая крыса попадает на страницы столичных изданий. Звучит общий вывод: в Самаре высадились пришельцы!..

Глава XIII. 7 августа т.г

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … самая правдивая на свете:

За истекшие несколько лет Бут рассекретил, сорвал маску, уничтожил, утилизировал 180 пришельцев, представителей пресловутого Союза Пяти Вселенных. Всенародный Президент с первого взгляда безошибочно определяет внеземную сущность пришельца, в какую бы шкуру тот ни рядился…

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … …

Даша Лапшина

Она сразу узнала его голос, хотя он ни разу ей не звонил. Это был Джизус. Приезжай, сказал он, плиз, я остановился в Парк-отеле.

Она схватила с полки ключи от машины, выбежала из дома, отца нигде не было видно, да она и не хотела ни о чем его спрашивать, выскочила на улицу, джип стоял у ворот, ни секунды не раздумывая, запрыгнула на сиденье и резко рванула с места.

Ее папа владеет сетью аптек, а мама ведет в университете курс современной мифологии. Папа известный и уважаемый в городе человек, у него основной офис расположен на Жигулевском море. Здесь у него пункт приема избыточных органов, лаборатория и заготовочный цех.

Воспитанная девушка из хорошей семьи, не терпящая ни малейшей нечистоты, как же я могла так низко упасть? Он совсем не похож на папу. Почему? Ради чего? Ради этого утробного секса? Ради изнурительных нечеловеческих совокуплений? Забывая обо всем, в одном легком бумажном халате выбегала из дома, забывая ключи. Ах, я маленькая мерзость, ах, маленькая гнусь!

Даша произносит эти слова вслух, сама не замечая, смахивает слезинку. Я уже не девочка, сердито шепчет она, но до сих пор поражаюсь некоторым вещам, вы только подумайте: чтобы дать жизнь новому человеку, женщине приходится совокупляться с этими животными, грубо говоря, добровольно соглашаться быть оттраханной! Ее должны поиметь! Просто надругаться над ее телом! Какая уважающая себя женщина согласиться ради так называемой любви, чтобы какое-то чудовище засовывало в нее всякие свои далеко не прекрасные штуки?! Нет, ну почему она позволяет это с собой делать?

Образцом для нее был папа. И если бы он узнал, что Даша проделывает с Федей… Она бы просто удавилась! А этот орангутанг… Он вырыл какую-то нору в горе, огородил жердями, старыми досками. Готовил в котелке на костре. Что он готовил, боже? Остервенело сдирая шкуру… в пятнах засохшей крови… варил совсем недолго. Это казалось невозможным. Запах и вкус. Что-то густое, едкое, темное, грязное. К горлу подступал тошнотворный комок. Жуткая антисанитария. Папа пришел бы в ужас.

Ешь! – рявкал он. После окрика отвращение как бы отступало, и это дикое мясо становилось приемлемым, и, слава богу, у меня крепкие зубы. Наверное, он подмешивал в это варево что-то галлюциногенное, грибы какие-нибудь. Может, это и спасало от диареи…

Когда появился этот мальчик в коротких штанишках… Он появился внезапно, я и не заметила, как он вошел. Он встал рядом с этим животным, упер руки в бока и долго наблюдал, как тот ест. Он был похож на маленького старичка, детская припухлая мордашка с румянцем и взрослые недобрые глаза.

– Ты чавкаешь, чувак, – сказал он. – По-скотски. Ты же не один, тут дама.

Этот дикарь смачно рыгнул, вытащил изо рта мокрое перышко и никак не прореагировал. Мальчик вскочил на ящик, все так же пристально глядя на Федю, добавил: – Эскаписта из тебя не вышло, да и не могло выйти – сорок лет сидит в тебе непрошенный гость. Впрочем, скоро из тебя выбьют всю дурь…

Федя даже не поднял голову. Он его не видел?! И ничего не слышал?! Ты видишь мальчика? – спросила я. Он поднял голову и тяжело посмотрел на меня. Ты видишь маленького мальчика? – повторила я. Ешь, буркнул он. Мальчик исчез. Выветрился. Я не могла быть беременной, это исключено. А какие еще могли быть причины?

А потом я набросилась на него и кусала, и выла, и лизала сгустки засохшей и размокшей от пота звериной крови. У него все было такое большое… большие руки и толстые пальцы… О боже, если бы это видел папа…

Я так и не узнала, что ела. Чем он меня одурманивал? А он просто встал, натянул свои безразмерные трусы и ушел. Я – дичь? Я кричала ему вслед:

– Я верну тебя и навсегда замурую в пещере, а потом приведу к замурованному входу выводок диких кошек…

А-а… ну да, справились без меня… замуровали… большое безжалостное животное… Кто теперь его откопает?.. Нет, не будет дороги назад. Я не смогу больше жить как жила. Надо будет либо умереть, либо превратиться в самку орангутанга.

Конечно же, все было не совсем так, как представлялось теперь маленькой Даше. Совсем не так.

При выезде на Московскую трассу она едва не сталкивается с фурой, перекрывшей поворот, выворачивает и гонит прямо через Кунеевку. На предельной скорости проскакивает пост ГАИ, обгоняет автобус с детьми, радостно машущими ей из-за стекол, вылетает на встречку и… видит летящую прямо в лоб какую-то колымагу…

Миша Павлов

– Русский инет забит двумя маниакальными идеями, – говорит Фридрих Рюриков. – Президент и пришельцы! Пришельцы и президент!

– Какой президент? – спрашивает Павлов.

– Сегодня Павлов, – отвечает Рюриков. – Старик расспрашивал меня о тебе. Он в тебя верит, в твою преданность идеалам Корпорации.

Они летят из Самары в президентском Ми-8 через горный перевал. Перед Самарой они торжественно закрыли саммит, пожелали гостям приятных развлечений – неофициальная часть предусматривает охоту на лося (лося доставили грузовым Су-80 из Вологодской области) и лов белой рыбы, а сами спешно покинули Волжский Утес.

– Он сказал, – продолжает Фридрих, – столицу надо переносить. Москва – рассадник белых тараканов.

– Да-да-да, – подхватывает и.о. президента. – Опять же пробки.

– Что нам пробки… Из пещеры будем управлять.

– Как же мы все в ней поместимся?

– Кто все? Нам не нужны все. Ни партия, ни правительство…

Миша делает понимающее лицо:

– А, ну да, да-да-да. Высокие технологии. Хай-тек.

– Хай, – говорит Фридрих. – Мы умеем извлекать технологии из ничего. Из всякого отжившего дерьма. Тебе, наверное, давали посмотреть доклад ЦРУ о чисто русских технологиях виртуального обмана? Мне Старик показывал. Американцы, типа, заметили, что на их снимках из космоса какой-нибудь наш военный аэродром, расположенный в точно обозначенном месте, вдруг оказывается перемещенным километров на пятьсот в сторону. Такая же картина с другими объектами – закрытыми городками, стационарными пусковыми установками, военными заводами. Что за бред и чушь, думают американцы, и только недавно сообразили: русские создали технологии-иллюзионы, такие вот структуры, рисующие правдоподобные миражи. Ты знал об этом? Будто бы в основе этих технологий – наши ЭВМ, построенные еще в семидесятые годы. Удивительно! – эти ламповые мастодонты справляются с задачей превосходно – гонят для спутников картинку, не имеющую ничего общего с реальной. Их эксперты не хотят верить, что это наши собственные отечественные разработки, и ломают теперь головы: а какова истинная военная мощь России?

– Я эту байку слышал в другой интерпретации. Вроде бы наши умельцы строили из картонных коробок военные комплексы в степи. Дома, казармы, пусковые установки, все такое. Через какое-то время за ночь разбирали и переносили на новое место…

– Ну-у, – недовольно мычит Фридрих, – это совсем другая история!.. А ты знаешь, чувак в пещере неплохо освоился…

– Кругом америкосы! – перебивает его Миша. – В каждом доме америкосы, на каждой буровой америкосы, в каждом компьютере америкосы! Вся наша оборона строится на деньги америкосов и все наши ракеты собираются на заводах, принадлежащих америкосам. Америкосы везде. С этим надо покончить!

Фридрих при этих словах как-то беспокойно елозит в своем кресле.

– Штокман! – вдруг вскакивает Павлов. – А где мой ядерный чемоданчик? Ты не видел?

– Ядерный? Зачем он тебе? Наши ядерные арсеналы пожрал вирусняк. У тебя есть теперь кое-что пострашнее.

– Ага, – выдавливает из себя Павлов, успокаивается и как ни в чем не бывало спрашивает: – А ты в пришельцев веришь? – Он все никак не может отойти от увиденного в Самаре.

– Конечно, верю, – отвечает Фридрих, – против фактов не попрешь. Кирсан Илюмжинов утверждает, что многие главы субъектов побывали в гостях у пришельцев, но открыто об этом не говорят. А вот сам он…

– Просто бунт какой-то… А что они предлагают?

– Да никакого бунта. Устали люди.

– Воровать устали?

– Пришельцы им говорят: давайте мы у вас полный аудит проведем, задействуем весь наш следственный аппарат, на самом высоком уровне.

– Ой! Бабушкины сказки.

– Я вот думаю: не пришелец ли наш Гриша?

– Он что, еще живой? – Павлова передергивает.

– Доподлинно известно, что Джордж Сорос – пришелец, – продолжает Рюриков. – Джулиан Ассандж – пришелец! Герман Стерлигов – пришелец! А Кургинян? А феномен нетленных мертвецов? Про ламу Интигилова слышал? Восемьдесят лет назад скончался, а недавно вскрыли его гроб – лежит там себе красавец как живой. Таких вот неразложившихся трупов обнаруживают все больше – это останки пришельцев.

– Откуда такая уверенность? – спрашивает Павлов.

– Старик рассказывал.

– О себе он что-нибудь рассказывал?

Фридрих пожимает плечами:

– О себе он ничего не рассказывал. – И, минуту помолчав, просит: – Не называй меня прилюдно Штокманом. Я – Рюриков.

– Переустрою, сцуко, все! – кричит Миша восторженно. – Тотальные реформы, фак!

Идиот, с тоской думает Рюриков, всякое бывало, но чтоб такой ушлёпок стал президентом…

– У тебя получится, – произносит он негромко, но достаточно внятно, – каждый раз поражаюсь твоей решительности, твоему умению в нужный момент собрать волю в кулак.

Глава XIV. 7 августа, день продолжается

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … две головы – Фридриха и Михаила:

После уничтожения Нью-Йорка и поражения США стало предельно ясно: у вас не осталось выбора. Только безоговорочное подчинение нашей воле. Можете не подчиняться. Можете восстать. Нас это не волнует. Вы нам не нужны. Только мы знаем, что впереди и куда следует двигаться. Если вы покорно следуете за нами, у вас сохраняется шанс на дальнейшее существование. Но предупреждаем: никакого сотрудничества. Делаете лишь то, что вам велят. Любая попытка возражать – самоубийственна. Сопротивление абсолютно невозможно. Никакой линии фронта нет – Мы везде! Покорность или Смерть!.

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … …

Миша Павлов

На экране взлетная полоса военного аэродрома. Появляется Миша Павлов, он одет в летную форму – весь в коже, цепях, заклепках, на лбу черная повязка с изображением крылышек. Рюриков одет проще – в форму донского казака, на нем синяя фуражка, гимнастерка, портупея и все такое прочее. На летном поле до самого горизонта – тарелки, тарелки, тарелки, тарелки, тарелки… Будто обеденный стол, сервированный на тысячу голодных персон. На пупырчатых, как бы картонных поверхностях тарелок изображения трехглавого орла, Благородицы, святого Аджубея Первопрестольного.

На ближайшей к Павлову тарелке намалевано белой краской: Гриша, не улетай! Какой, на хер, Гриша, с раздражением думает Павлов, но тут же убирает раздражение с лица – его окружают репортеры. Сотни фотообъективов наставлены на него, телевизионщики поднимают над головами камеры и суют микрофоны ему прямо в лицо. Он чуть отстраняется и с беспокойством оглядывается, ища глазами пресс-секретаря – ему нужно подтверждение, что он выглядит на все сто. Нужно казаться решительным, этаким отчаянным хлопцем, но в то же время мудрым и спокойным отцом нации современного типа – простым и сильным парнем, таким, какой вам нужен. Пресс-секретарь из-за толпы показывает ему большой палец: все о’кей! Павлов вертит в руках бутылку кока-колы, в горле пересохло, ему нужно сделать глоток, но он спохватывается: это не патриотично, надо было взять квас или пиво «Жигулевское», о чем только думает этот долбак, он снова сердито поворачивается к пресс-секретарю, но сказать ничего не может. Отбрасывает бутылку, подбоченивается. Какой великий момент! Исторический! Они летят утюжить Америку. Мы поставим их гаком! Так он сформулировал боевую задачу. Он уже видит на месте Нью-Йорка горы щебня, бетонного крошева и искореженной арматуры. И легкий дымок над Манхэттеном. Всех, фак, газнесу к чегтовой матеги! Ха-ха-ха. После этого они меня не избегут?..

Но репортерам он ничего не говорит – никаких интегвью, все будет сказано после экспедиции! У тебя есть что-нибудь в Бони? – спрашивает он у Рюрикова, когда репортеров прогоняют и они остаются вдвоем. Чего? – испуганно отзывается Рюриков. Запретить бы к чертовой матери употребление всех этих умных слов, думает Фридрих, кажется, кто-то такое уже предлагал. Бут? Гучков? Миша повторяет вопрос: у тебя есть что-нибудь в Банк оф Нью-Йогк? Нет? Ну и славно! Пгикинь, говорит он, Курилы не надо будет продавать, а? Ничего не надо продавать! И все, что нам надо, возьмем без усилий. Вот, например, Гавайи. Нужны нам Гавайи? Нужны нам Мальдивы? Тринидад и Тобаго? Сейшельские острова?..

Если говорить о приоритетах, произносит тоскливо Рюриков, я спрашивал у Старика, он сказал: совсем не обязательно нам лететь самим, ведь по Внутренним правилам… Не ссы, дружище, мы им вставим пистон в анальное отвегстие и тут же вывесим наш Мемогандум – представляешь, какой поднимется шум!

К ним подходит молодой и весьма представительный генерал ВВС. Выглядит он бесподобно. На нем василькового цвета мундир с морковными отворотами и золотыми галунами. Товарищ верховный главнокомандующий! – лихо рапортует он, – летная дивизия № 987654321 Армагеддон к выполнению боевого задания готова! Вольно, лениво бросает Павлов, ага, а я тут у вас сейчас не главнокомандующий, а командиг дивизии. Так? Так. Ну, генегал, последнее напутствие, что ли? Генерал кивает и начинает излагать кое-какие детали.

На ручное управление переходить не рекомендую, говорит красавец-генерал, ну, может, в самом крайнем случае. В каком кгайнем? – вскидывается Павлов. Ой, не будет никакого крайнего, машет руками генерал, извините, хе-хе-хе, в общем, в управление не лезьте – и все будет ништяк! Главное – не нервничать и помнить, что наши летательные аппараты абсолютно неуязвимы. Непосредственно в боевых действиях ваше участие не предусмотрено, вы сможете следить за ходом атаки со стороны и, конечно, корректировать действия наступающих, если в этом будет особая необходимость. Но, думаю, такой необходимости не будет. Он козыряет и уходит. Все сказанное генералом Мише кажется вполне разумным.

Павлов с нетерпением дожидается, пока на ратный подвиг их благословит митрополит с группой молодых диаконов; легко, пружинящей, почти юношеской иноходью он взлетает по ступенькам трапа, решительно входит, осматривается, устраивается в гнезде перед светящимся шаром. Он бодр и уверен в себе.

На самом деле он не любит технику, все эти средства стремительного передвижения в пространстве, особенно по воде или в воздухе, ему нехорошо бывает в скоростном лифте. На эту авантюру решился только потому, что ему гарантировали полную безопасность. Вспомнилось вдруг, как ни странно, он любил пускать бумажные кораблики и самолетики в детстве.

Маленький мальчик на лифте катался. Все хорошо. Только трос оборвался…

Начинаем обряд прикосновений, – доносится снизу чей-то механический голос. – Стартовая позиция устойчивая. Контакт! Есть контакт! От волнения у Павлова перед глазами появляются картинки из какого-то дешевого сериала. Громадная розовая крыса набрасывается на девочку в белом платье и вонзает в нее свои клыки…

Прикосновение первое! Контакт нормальный!

Павлов пытается сосредоточиться, но слышит в наушниках посторонние звуки. Детский плач. Вздохи. Шорохи. Вкрадчивое рычание. Что за ерунда? Все непонятное и неизведанное выводит его из себя. Он начинает испытывать беспокойство.

Прикосновение третье!

…Она высосет девочке мозг, но та не умрет и даже не потеряет сознание. И не будет страха в ее глазах. Она будет видеть своего мучителя, чувствовать его клыки. Она с готовностью примет мучения. В голове ее будет пусто, она ничего не будет знать и помнить. Она никогда никого больше не узнает. И не вспомнит. Она не вспомнит даже, почему она здесь…

Да что ж это такое, Павлов изо всех сил встряхивается, пытаясь избавиться от наваждения, но до конца сделать этого не может. Вот привязалось! И тут он напрягает все свои силы и громко поет. Он кричит свою песню в кабине, сидя перед прибором управления, глядя в светящийся шар, он не может остановиться, он поет, он почти кричит, чтобы слышали все, каждая тварь, каждая злобная крыса.

Роется мама в куче костей: Где же кроссовки за сорок рублей?

– Шеф, что там у вас? – слышит Павлов в наушниках. – Все нормально?

– Все ногмально, – отвечает Павлов, бесшумно всхлипывает и думает: быстрее бы, что ли?..

Ненадолго воцаряется тишина. Она прерывается с появлением кого-то очень важного, судя по тому, как забегали по шуршащей бумаге огромные насекомые и нервно начали бить вверху крыльями летучие крысы. Генеральный кондуктор, – доносится снизу почтительный шепот, – главный.

Миша не различает, кто это, но голос очень знакомый. Он силится вспомнить, но что-то мешает ему, будто перегородили картонной перемычкой мозг и не все сходится там. Насколько это возможно Павлов отворачивает голову от шара, плотно зажмуривает глаза, но видение не исчезает – кондуктор пляшет перед ним, – на его разлетающихся черных кудрях фуражка с высокой тульей, мундир василькового цвета с оранжевыми отворотами. Белые тапочки. Как же я раньше их не разглядел? Обыкновенные тапочки. И улыбка. Гнусная улыбка, рождающая демонический хохот.

Павлов слышит, как что-то скребется у него над головой, под потолком, у самого свода, в том месте, где его гнездо крепится к круглым обручам, он чувствует, как возятся там невидимые жучки-точильщики, они перегрызают перемычку, чуть слышно жужжат, гнездо дрожит, слегка покачивается. Когда же старт? Но вдруг ощущает, что старта он тоже боится. Он боится всего. К горлу подкатывает комок…

И разом все обрывается. Павлов видит, что они уже взлетели, уже высоко над землей, быстро перемещаются на восток.

– Все взлетели? – спрашивает он у диспетчера, переводя дыхание.

– Один застрял.

– Кто один? Одна посудина? – Он старается как можно небрежнее произнести это слово – посудина, будто тысячу раз хлебал из нее.

– Тут за аэродромом такая грязь, – говорит диспетчер, – пилот один опоздал, поехал напрямки и застрял. Тарелка взлетела без него. Пустая. Да вы не волнуйтесь – от стаи не отобьется.

Дела-а… Павлов тыркает себя пальцем в раздутую щеку, извлекая странные звуки: пу-пу-пу! Внизу, под тарелкой, проносится вся его страна – необозримые пространства. Территория человеческого могущества. Шар обзора показывает грандиозную панораму и одновременно отдельные предметы, пролетающие внизу. Возникает ощущение, что он мчится в сапогах-скороходах, не разбирая дороги, успевая при этом рассмотреть все вокруг. Горящие леса. Вымершие деревни. Мазутные реки, перегороженные дырявыми плотинами с гниющей по берегам рыбой. Черные воронки горных разработок. Мусорные полигоны. Горы бетонных отходов и старых автомобилей. И флаги, флаги – пластиковые упаковки самых невероятных расцветок… Забайкальская нано-демократическая республика, Маньчжоу каганат, Колымско-Кунаширская автономная халдамса…

– Штокман! Давай в догонялки!

– Ты что! За нами следят.

Еще несколько минут – и вот уже море, Тихий океан. На землю опускается ночь, но по-прежнему хорошо различима всякая деталь внизу. Там разыгралась буря, грандиозный шторм бушует в океане. Даже отсюда, при этой немыслимой скорости можно различать гребни волн, хотя они и кажутся совсем крохотными. Его чуть подташнивает. Небо кажется ему огромным спящим экраном, на котором различима дебильная морда чувака, которого они замуровали в пещере.

На обратном пути надо будет заняться Азией. Я принесу гибель Японии! Хотя нет, не гибель. Присоединю ее к Сахалину на правах автономной республики. Мысль его восторженно скачет по островам. Англия!!! Вот оно! Расхерачить добрую старую Англию! Обойтись с ней предельно сурово…

– Командир! – слышит он в наушниках. – Американцы подняли в воздух перехватчики и, не исключено, запустили систему ПРО!

Павлов чуть поеживается. Роется мамочка в куче костей… У них ведь нет тарелок! А если есть?

И тут его тарелка резко падает вниз, проваливается в черную бездну и почти в тот же миг стремительно взлетает, мчится по спирали и снова обрушивается вниз до самой волны океанской. Он хватается за поручни, ему нехорошо, он открывает рот, тяжело дышит, видит, что и остальные тарелки, вся его летная дивизия, совершают столь же беспорядочные движения. Строй нарушается. Он понимает, что надо отдать команду, самую решительную, какую только возможно, но не находит слов. И вдруг…

За десять тысяч километров отсюда Зиновий Давыдов в этот самый момент орет свое сто-о-оп, а чувак на экране бьет ладонью по голубому небосводу. Тарелка резко останавливается, уткнувшись в невидимую преграду. Павлов больно бьется лицом в шар обзора и замирает. Останавливается все. Все, что летело, плескалось, шипело, гремело, гудело, мчалось, болталось, звенело, искрилось, кувыркалось… Он сидит с выпученными глазами, влепившись нескончаемым поцелуем в зеркальный шар. И только стаи рукокрылых скачут в его глазах…

Федя Бабарыкин

Как отнесется к Джизусу папа?..

На предельной скорости она проскакивает пост ГАИ, обгоняет автобус с детьми, радостно машущими ей из-за стекол, выскакивает на встречку… скачет в глазах мальчик в коротких штанишках… Прямо в лоб ей летит калымага…

А в пещере появляется Федино детство. Он с мамой на утреннике. Смотрит на сцену, оглядывает зал, осматривает себя и думает: ну когда же я вырасту, когда меня перестанут дразнить Чебурашкой. Да-да, у него в детстве были несоразмерно большие уши, и как же все над ним смеялись…

Спектакль начинается. Не в первый раз. И не в десятый. Он начинается в тысячный раз. Снова и снова. Бесконечное возвращение к празднику. Изнуряющее в своем однообразном великолепии. Каждый раз все то же и каждый раз не так, как до этого. Актеры кривляются, пытаясь удивить своих маленьких зрителей, изображая не существующих живых и неживых тварей, и все присутствующие – и актеры, и зрители, и режиссер, и автор – понимают, что притворство не удается, обман не получается, все фальшь, все ложь! Тем не менее попытка следует за попыткой, на сцену вылезают персонажи из других историй, представление прерывается из-за внезапно хлынувшего на сцену дождя. Потом все возобновляется. Актеры бранятся. У них ничего не выходит. Картина следует за картиной, одна скучнее другой. Все очень плоско, неубедительно, обман не ярок, тщетен, неправдоподобен. Актеры покидают сцену. Затем возвращаются, начинают играть тот же спектакль с самого начала. Но это уже другое начало – вроде бы и герои, и чудовища те же самые, и говорят они те же слова, но это уже совсем скверно, совсем плохо и хочется плакать, потому что из всех щелей лезет неверие…

А он… А дети… Вдруг повзрослевшие дети. Они сидят не шевелясь. Они перестали плакать. Они привыкли. Так должно быть. Так полагается. Театр должен быть скучным. Надо терпеть.

А мамы умирают стоя…

Он ищет Дашу. И находит. Вот этот коттедж. Вот ее окна. Вот джип у калитки. А вот и она – выбегает на крыльцо, выскакивает за ворота, садится в черный джип, резко рвет с места и несется в сторону города. Маленькая беленькая Даша, мышка моя. Только хвостиком вильнула…

Он способен вмешиваться в судьбы людей, исправлять их ошибки, менять ход человеческой истории, вносить коррективы в прошлое и будущее. Кто я такой? Не знаю. Смогу ли я использовать свое могущество так, как надо? А как надо? Какой подвиг надо совершить и какую войну переиграть? И не накажет ли меня кто-нибудь за самоуправство?

Кто-то отчаянно вопит: стоооп!.. Кадры мелькают… дорога… машины… И этот крик, этот предсмертный привет, адресованный именно ему…

Что это?.. Нет!!! Федя изо всех сил бьет кулаком по экрану… Солнце судорожно дергается в небе, от него, будто трещины, разбегаются белые прожилки… Машины останавливаются, уткнувшись в незримую стену… песок из-под колес… пар… дым… мельчайшие кристаллы… застывшие в воздухе…

Федя Бабарыкин стоит перед Воротами, покусывает ногти и внимательно рассматривает заледеневшую природу. Затем медленно протягивает к экрану руку. – Давай, – шлепает он Давыдова по лбу, – действуй…

Зиновий Давыдов

…И вот он на такси убегает с корпоротива в Насиженном месте. Бут уже не президент, но ему плевать на Бута. Он видит перед собой летящий в лобовое стекло черный лакированный рояль, сжимается всем телом в этот страшный миг и орет во всю глотку стооооп… За долю секунды до смерти машины останавливаются. Останавливается все, что было вокруг, все, что двигалось, шипело, гремело, гудело, мчалось, болталось, звенело, искрилось, рождалось, любило, ненавидело, росло, разлагалось, взлетало, пело, прижималось, карабкалось, кувыркалось…

Все застывает. Кроме него самого. И это поразительно. Страшно и как-то убийственно радостно.

Что дальше?

…Я смотрю на дорогу, я вижу заледеневший мир. Беседка. На бетонном заборе кто-то намалевал свое бессмертное граффити Гриша, прощай! Я смотрю на застывшие машины. На застывших в нелепых позах водителей. На открывшую в каком-то ужасном изумлении рот и вскинувшую руки Тату. Я поворачиваюсь к ней, трогаю ее за руки. Они живые, эти руки, теплые, мягкие, но без движения, без трепета, без кровотока, без нервных содроганий, они живые без жизни. Отстегиваю ремень, дергаю ручку дверцы. Она поддается. Я вылезаю из машины.

Вытаскиваю Тату. Делать это непросто – много лишнего скопилось в ней за эти годы – тащу ее с заднего сиденья, она не меняет позы, затаскиваю в беседку и кладу ее на скамейку – со вздернутыми в ужасе руками, открытым ртом и согнутыми в коленях ногами. Платье задирается, оголив ее ляжки. Я пытаюсь одернуть его, но ничего не получается, и я бросаю эти попытки. Кто видит? Никто! Ее темные, почти черные глаза стали желтыми, светящимися, как у дикой кошки. Это у нее новые линзы, догадываюсь я. Смотрю на обе машины, уже почти столкнувшиеся, со взлетевшим из-под колес песком и камнями. Водители. Оба. Смотрят друг на друга. С глазами, соединенными попарно незримыми нитями… судьбы… облачками мельчайших кристаллов… застывших в воздухе…

Надо идти. Звать на помощь. Кого? Где? Как? Насколько далеко распространилась эта застылость? Эта мертвая тишина? Это давящее безмолвие?

Солнце, склонившись к западу, тоже останавливается, но продолжает все так же сверкать. И я могу смотреть прямо на него. Оно не ослепляет. Застыло и само небо, превратившись в литое голубое стекло с прожилками. А если бы небо было зеркальным, что бы я видел тогда?

Достаю дурочку. 17.43. На дисплее застыли ярко горящие пожарные буквы. Да, точно – перед самым этим жутким моментом я слышал тревожный сигнал сообщения. Схватка кланов. XY vs XN. Где Y = N. Что это за абракадабра?! Нажимаю кнопки. Они проваливаются под пальцами и не возвращаются назад. Дурилка моя не живая и не мертвая, она просто бесполезная.

Что же делать с Татой? Нести ее на себе? Куда? Зачем?

Я смотрю на застывшие автомобили, на лежащую в нелепой позе Тату, на птичек, раскинувшихся в облаках. Стоит, наверное, вернуться в Парк-отель и, пользуясь моментом, звездануть Сенотрусову по роже? Врезать совершенно апатично. А потом смиренно удалиться. Перед этим вывернуть у него карманы, забрать ключи. Найти велосипед. Поехать в контору. Вскрыть директорский сейф. Забрать все деньги.

Зачем в этих условиях деньги? Деньги не нужны! Ты можешь сейчас зайти в любой ресторан и обожраться деликатесами, упиться лучшими французскими винами. Методично и апатично. Неспешно. Лениво. Никто не остановит. Надо тебе это? Нет, совершенно не нужно. Чего же тебе надо? Думай, пока солнце висит над горизонтом. Каждая из самых прекрасных женщин может послужить тебе сейчас безропотной резиновой куклой. Не издаст ни звука! Можно зайти в ювелирный магазин и набить сумку золотом и брильянтами. Можно утащить любой шедевр из картинной галереи. Есть ли в нашей галерее шедевры? Кажется, висит где-то в закутке один васильковый Шагал. И это все. Надо ли тебе это? Ведь никто никогда не скажет: вот это да! где взял?

Одиночество. Безграничное. Застывшее. Не скрипнет дверь, не заплачет ребенок, не чирикнет в кустах воробей. Новая жизнь, высвобождаясь из темноты, замерла на полпути. Омертвел город бетонных надолбов, пещерного стрит-арта и пескоструйных завес. Дым над далекой заводской трубой изгибается в три погибели и никак не может расправиться. Неестественность поз, миг искажений, растянувшихся в вечности. Сам Господь Бог, если Он есть, таращит из космоса свои изумленные глаза, не в силах поверить в произошедшее. Страха нет. Есть чугунная взвесь неопределенности. Эй, кто-нибудь, подай голос, выйди на свет – любая живая тварь! В ответ лишь абсолютная могильная тишина. Застывшее солнце освещает каждую мельчайшую частицу пустоты. И только самокатчики, если бы они осознавали, что время остановилось, были бы сейчас счастливы.

Надо вытащить из машин водителей, думает он, пока движение не возобновилось. Подходит к джипу – за рулем молодая женщина, блондинка. Ну, конечно, хмыкает Давыдов. Мимоходом заглядывает в зеркало заднего вида – не поседел ли он ненароком… Господи, я себя не вижу!..

Ты один в этом мире. Будто бы выпал из жизни, из круговорота вещей. Ты настолько один, что даже не видишь себя в зеркале. Может быть, это и есть смерть, вот такая, нелогичная, необъяснимая, парадоксальная, когда мертвец продолжает свой путь, а все остальные, живущие на этой земле, замерли в трупной неподвижности. Но должны быть и другие мертвецы, ушедшие с тобой, в тот же миг, не мог же ты умереть один…

Григорий Бут

От президентской резиденции взлетает вертолет камуфляжной окраски без опознавательных знаков и номеров, ни адреса, ни e‘mail. В сопровождении двух Барракуд берет курс к тому месту, где река огибает утес.

Через полчаса вертолет зависает над скалистым берегом, чуть подается вперед, лопасти нетерпеливо рубят воздух. Из люка вываливается человек… явно без парашюта… но, если бы он даже был с парашютом, с такой высоты… это бы не помогло…

Меж гор в почтительном смирении застыли корабельные сосны. В голове приближающегося к смерти человека крутятся мысли о чем-то несущественном, детском, мелкие обиды и неважные тайны. Клубятся в голове живые и мертвые, так и не сказанные кому-то слова, не нужные для дела вещи, бензопила, ручная крыса, трость с тяжелым литым набалдашником, шелковый цилиндр…

Он успевает представить себя в неприлично раскоряченной позе на забрызганных кровью камнях… как последняя падаль… которую пожрут одичавшие собаки… Не будет правительственной комиссии, орудийного лафета, плачущих школьниц, Гали, застывшей комком горя у кремлевской стены. Он никому не будет интересен, даже в качестве сырья для пересадки органов…

И не будет никогда этого… я готова… готова… Отщелкиваются в голове последние мгновения жизни, и душа его алчет утешения. Было, было, было… радость, сияющая солнечным светом. Мороженое-пломбир за 19 копеек в вафельном стаканчике, мягкое, из огромного бумажного бурдюка, будто снег, упавший ванильной ватой. Фланирующие по аллее одноклассники в приталенных пестрых рубашках и брюках-клеш от колена. Бобины громоздких магнитофонов Комета… Роллинг Стоунз… Тау Киты… Автоматы газ-воды, граненые стаканы, три копейки на трамвай, компостер, гудение электрички и возможность переселиться на остров. Хотя бы на выходные. Как это было прекрасно – таскать удочкой карасей, варить их в котелке над костром и думать, что ничего нет лучше во всем этом мире. Даже комары, надуваясь красными шариками, казались старыми друзьями…

Ну да, были какие-то страсти, чего-то хотелось добиться, заявить, предъявить, доказать. Он был чемпионом по чистке картошки во время военных сборов, срезал тонко, ровно, быстро. У него с детства был складной нож с лезвием острым, как бритва. Потом в жизни ему так этого не хватало – просто почистить картошку.

Происходит то, во что я никогда не верил. И даже сейчас, в последний момент, ищу глазами щель, в которую можно было бы проскользнуть. На этом ведь мой путь не закончится. Я перемещусь в рай и восприму увиденное с учетом своего божественного опыта. Рай – это яблочный уксус. Растворение. Надо ли нагревать яблочный уксус? Нелепый вопрос. В раю нет времени, как нет и температуры. Но поскольку ты по-прежнему будешь различать мертвых и живых, что-то все-таки есть. Что же там все-таки есть? Не надо додумывать, просто включи хоровод. На возможную востребованность, на ожидание. Мы уходим поодиночке и томимся ожиданием, пока нас кто-то не выпьет и не преобразует в иной субстрат, в иную формацию, недостижимую ныне, пока мы здесь. Вот такое блюдо. Вот такой путь к вечности. Его проходит каждый, но не каждый понимает, что ему предстоит… Войти в земную плоть живой косточкой и мертвой креветкой, растворенной в яблочном уксусе…

В короткий миг сто тысяч слов прокатились в его голове, и вдруг будто незримая рука схватила его в воздухе, и где-то в небесах прогремело лишь одно громогласное слово: стоооп!..

Зиновий Давыдов

Бут завис над скалой, а Зиновий между тем предпринимает меры по спасению потенциальных жертв несостоявшейся катастрофы. Он вытаскивает из колымаги водителя такси, опускает его на обочину и направляется в сторону поста ГАИ. В открытых дверях будки с жезлом в руке стоит полицейский – может быть, как раз намеревался останавливать их колымагу. Давыдов поправляет у него на голове фуражку и шагает дальше. В Елисейском у кассы собралась небольшая и удивительно терпеливая очередь. Кассирша выдвигает ящичек с деньгами, и на том замирает, а Зиновий ловит себя на мысли: достаточно протянуть руку… Он не делает этого – деньги ему тоже представляются теперь обездвиженными, ненужными, почти мертвыми. К тому же его преследует ощущение, что тот, кто все это устроил, наблюдает за ним, оценивает. Кому-то я нужен, думает он, раз на меня не распространилась вся эта пакость.

Он выкатывает из магазина две пустые тележки и шагает в обратном направлении. Сначала он укладывает в тележку Тату, с ней приходится повозиться – он никак не может придать ей подходящую позу. С блондинкой проще – она как-то сразу вписывается. Он невольно сравнивает их, они в чем-то похожи, но и сильно разнятся. Одна вся беленькая, миниатюрная, другая – пухлая черная куколка. Обе – с поднятыми в испуге руками, обе с согнутыми коленками и свисающими из тележки ногами, обе – с задранными юбками, из-под которых выглядывали трусы; у одной – черные, у другой – белые. Ему кажется, что он уже встречался с этой светловолосой барышней, причем – недавно. Заколдованный, замурованный… Да, точно – это несостоявшаяся подруга Феди Бабарыкина. Это она сидела тогда на старых покрышках и говорила, что чувствует его где-то рядом. И зовут ее… Даша! Все сходится.

Он поднимает и зачем-то кидает вниз одной из тележек ворону, валяющуюся рядом с таксистом. Разворачивает тележки так, чтобы дамы ехали ногами вперед и ему не было бы видно их трусов. Он катит тележки по обе стороны от себя по велосипедной дорожке в направлении города, не задумываясь, куда он их везет, а главное – зачем. Дорожка отличается неровностями, его пассажирок трясет, и он слегка беспокоится, не травмирует ли он барышень, конечно же, для травмы больше подходит Тата.

В ней, в его Тате, до сих пор сохранилась детская вера в чудо. Иногда она по привычке требует чуда от Зиновия. Ты должен! Он подбрасывает ей небольшими порциями деньги, она их берет, оправдывая это тем, что инвестиции со временем вернутся к нему с немалыми процентами. Это выгодные вложения. Он не спорит.

Он двигается, разглядывая пейзаж по сторонам, выбирается из-за полосы деревьев, впереди – сплошные проплешины, покрытые зеленой щетиной и одинокими обгорелыми соснами, – несколько лет назад здесь бушевал страшный лесной пожар, вдоль дороги валяются обгорелые чурки, сучья, кое-где возвышаются пирамиды ободранных бревен.

Он шагает по дорожке, толкая обе тележки одной рукой, а во второй держит книгу и на ходу читает Бунина, отрываясь время от времени от чтения, корректируя курс и разглядывая задранные к небу голые женские ноги.

Возле автовокзала он замечает рекламу проката велосипедов – надо запомнить, пригодится. Рекламные щиты, плакат, не убранный после недавних выборов. Поворачивает на Ленинградскую, пытаясь-таки сообразить: куда он везет прекрасных дам. К себе домой? Наверное, им будет это непонятно, а возможно, и неприятно, если они очнутся в его квартире. Он прячет Бунина в карман и чуть убыстряет ход. Возле театра «Колесо» еще один предвыборный плакат самокатчиков – жук-скарабей на фоне восходящего солнца. Рядом золотые буквы НСР под мудрым ликом Рукокрылого и чей-то грубый росчерк: насрать!

Перед Домом быта – рынок. На этом месте у него рефлекторно возникают желудочные спазмы и выделяется кислятина во рту. Каждый раз, проходя через мясные ряды, готовясь к встрече с Татой, не мог он смотреть на прилавки без содрогания. Горы мяса, которое еще вчера было живым. Тот, кто сотворил таким этот мир, садист и циник. Он разве не мог придумать по-другому?

Вот перед тобой две еще теплые куклы, не совсем живые, но и не окончательно мертвые. Ты же мечтал об этом. Ни та, ни другая возражать не станут, не будут ставить условия, не будут говорить ты должен, или – что дальше. Ты можешь вести себя с ними как угодно – быть чуть живым трупом, еле шевелиться, или напротив – бешеным зверем – что больше подойдет тебе в этот момент. Никто не выскажет недовольства, и не будет чувства вины или страха, что ты не слишком хорош для кого-то из них. Не будут звучать арфы. Разве это проблема? Внутри тебя что-нибудь все-таки будет звучать. Не без этого. Какой-нибудь Sex on the beach…

Он бы сейчас предпочел миниатюрную блондинку, да, хороша, хотя всегда выбирал брюнеток. Наверное, в этом главный вопрос нашей жизни – мы хотим, чтобы другие служили нам только живым мясом, да еще самим желательно бы служить, но поскольку никто мясом служить не желает, между людьми царит такой разлад. Вся проблема в мясе. Когда человечество избавится от мяса, соскребет его с собственного скелета, заменив его пластиком, проблемы исчезнут.

Надо бы об этом написать. Иногда казалось, он может многое. С детства писательство для него было тем божественным ремеслом, ради которого стоило жить. Тогда, в детстве, когда он описывал свое первое опьянение, мерзкий сивушный запах, свое бледное лицо в зеркале, усыпанное пылающими прыщами, описание было точным, емким, беспроигрышным. Это было гениально! Он испытывал изумление и растерянность. И надежду, и радость. Слова казались свежими, не употребленными доселе никем…

От Дома быта он сворачивает на Карла Маркса. С крыльца «Флинта» пожилая официантка в матроске мощным броском швыряет на мостовую подгулявшего хипстера; лицо у бедолаги застыло в сантиметре от изрытого асфальта, рот перекошен ужасом.

Останавливает тележки возле салона ЭРОСам 18+… На дверях начертана предупреждающая надпись: вход только при наличии денег или банковских карт. В окне торчит свирепая рожа охранника. С противоположной стороны улицы, из окон пиццерии на него осуждающе смотрят пять одинаковых Тимуров Мосолаповых с золотыми скарабеями и надписью «Катит Сам!»

Зиновий поднимается по ступенькам, переступает порог, оглядывается. Уютное местечко! Пахнет лавандой, зеленым чаем и сдобными булочками. Ой-ля! У продавщиц-консультантов на лицах застыло радушие. Здесь девушек никто не обидит. Он сваливает с полок мастурбаторы, вибраторы, вагины. Подпирает коробками двери, выходит, спускается, вытаскивает из тележки сначала Дашу, потом Тату, поочередно заносит в салон. Устраивает их поудобнее, подтыкая под бока мягкие розовые симулякры, приставляет к полке резиновую куклу: присматривай за ними, Ребекка!..

На прощание еще раз пытается одернуть им юбки – сначала брюнетке, потом блондинке… Машет рукой и направляется к выходу. Заколдованный, зачипованный…

Глава XV. 7 августа, день продолжается

… … … … … … … …. … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … голова с кокардой:

Ресурсы сверхтвердых алмазов, содержащиеся в породах Попигайской астроблемы, на порядок превышают все разведанные мировые запасы. Речь идет о триллионах карат, для сравнения – сегодня разведанные запасы месторождений Якутии оценивают в миллиард карат. Нигде в мире импактиты с такими свойствами до сих пор не обнаружены. Это позволяет экспертам говорить об их внеземном происхождении и о том, что Россия становится монопольным обладателем неограниченных запасов уникального сырья, востребованного в сфере передовых технологий…

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … ….

Зиновий Давыдов

Зина натягивает на ноги безразмерные кирзовые сапоги – раньше он часто катался в них на велосипеде в осеннюю распутицу, пока однажды не въехал на пустыре в кучу свежего собачьего дерьма. Он бросил тогда велосипед в зарослях бурьяна и пешком отправился домой. Теперь у него нет велосипеда, но кирзовые сапоги сохранились.

Он поднимается на этаж выше и стучит в дверь, хотя знает, что открыть ему никто не может. Дергает ручку – дверь не заперта – входит, осматривается. Посреди комнаты стоит маленький толстый мужчина с дрелью в руках и пакостливым выражением на лице, вокруг валяется строительный мусор. Бетонный пол густо продырявлен. Зиновий вырывает из рук соседа дрель и выходит.

Бросает дрель в первый же попавшийся мусорный контейнер. По пути на автовокзал, где в пункте проката его дожидается велосипед, он сворачивает к дому Таты. Нет, конечно, он не рассчитывает ее там встретить, он знает, где она находится. Он зачем-то лезет на чердак ее громадного дома, который все вокруг называют шанхаем.

На чердаке в самых нелепых позах валяются подростки, на насестах застыли голуби. В воздухе зависли белые кляксы. Он видит доктора Некрозова, вытянувшегося на карауле у своей бочки с черпаком и трубкой в руках – видимо, внезапная заморозка настигла его во время вербовки свежего хлама. Зина видит на столе совершенно белую, почти прозрачную змею. И рядом паренька, сливающего в банку целлюлозные опивки. Давыдову хочется взять Некрозова за шкирку, вытащить на крышу и шандарахнуть его оттуда, чтобы он потом, когда все вернется в норму, ударился внизу об асфальт и расшибся в лепешку. И чтобы потом, когда все окончательно очнутся, к нему вниз сбежали дети, окружили окровавленный труп и сказали: ой-лядь! – в хлам!

Но он не делает этого. Не решается. Он идет дальше. Осиное гнездо все на том же месте, но ос не видно, как, впрочем, и летучих мышей. Он находит других целлюлозников, застывших в движении, в каких-то нелепых позах. Подходит ближе и видит того храброго ушастого мальчика, оравшего на толстяка. Мальчик привязан электропроводом к балке. Над ним стоит Жеребец в тюбетейке, держит за хвост светло-пегую крысу – прямо над лицом ушастика. В глазах мальчика застыл ужас. А все эти – Чувырла, Муми, Гегемон – радостно вопят и размахивают руками. Один из них расстегивает штаны, явно собираясь помочиться на ушастика. А мальчик-то голый! И толстяк сменил тюбетейку. Учпедгиза не видно. Те ли это мальчики или уже другие?..

Глубокая заморозка настигла их в самый пиковый момент, думает Зиновий, хламу гарантирована вечность. Он разматывает провод, освобождает ушастика, осторожно берет его на руки и относит к выходу. Отсюда ты успеешь смыться, шепчет он.

Спускаясь с чердака, он почему-то вспоминает Тимура Мосолапова. Вот кого он точно сбросил бы с крыши. Но местопребывания Тимура он не знает, да и вряд ли он смог бы затащить сюда стопятидесятикилограммовую тушу.

Зачем ты туда полез, спрашивает он себя, хотел нюхнуть?.. Он слегка подтрунивает над собой, но после чердака чувствует себя свободнее, бодрее и как-то увереннее, что ли. Зиновий садится на велосипед и едет из города. До Кемп-Дэвида он не доберется. А вот до Волжского Утеса… Они все еще там!

Мне дана возможность переделать этот мир. Сделать его счастливым. Я обладаю могуществом! Сверхъестественными способностями! Если все это будет продолжаться долго, бесконечно долго. Ну, скажем, не бесконечно, а как раз столько, чтобы обойти весь земной шар, дойти до каждого человека и оставить ему такое послание, чтобы он понял, когда очнется. И в первую очередь правителям, масонам мира сего. Что они должны понять? Ты сам-то понимаешь? Ты не бессмертен – надо будет сказать каждому из них. И это все? Они и так знают.

На металлической балке виадука хорошо различима свежая надпись, размашисто, белой краской: Гриша, kiss me. В абсолютной, невыносимой, давящей тишине, когда не слышно ничего, кроме собственного хриплого дыхания и трескучего шипения велосипедных шин, он различает что-то похожее на шелест листьев и глухие удары о землю – будто кто-то огромной деревянной киянкой вколачивает чурки в лесную тропу. Тяжелые редкие шаги. Неужели все снова двинулось? Нет, ничего не двинулось – все так же застывшие намертво стоят деревья, не слышно птичьих голосов, да и в небе не чувствуется ни малейшего движения. И все-таки… Где-то в далекой глубине между соснами колышется серая субстанция, будто бесплотное чудовище бредет в ту же сторону, что и он… исполин… тамагочи… будда татхагата… просто прохожий…

Из-за леса, из-за гор едет дедушка Егор… Он пытается себя подбодрить, но это у него плохо получается. Пустота жутковата… вот и видится черт знает что… Он и в обычной ситуации испытывает одиночество, но никогда до сих пор не подозревал, что такое настоящее одиночество. Надо об этом написать, думает он, обязательно написать. Но получится ли у него? Ведь то, что происходит, настолько чудовищно, что удержаться выше его сил. Но и выразить происходящее словами тоже ему не по силам. Слов таких у него нет…

Тишина непереносима. Он крутит педали и все время говорит. Произносит монологи. С кем-то спорит. Рассказывает Федору Бабарыкину, куда и зачем едет. Отгоняет от себя пухленькую туземку, скачущую на снежном олене. Убеждает Тату, как она не права. Ты все пытаешься перепрыгнуть через Чердаклы, стремишься к вершинам, говорит он ей, к столицам, к Европе, Нью-Йорку… Сделай обратное тому, что полагается, – прыгни в другую сторону, вниз. Прыгни, сделай с собой хоть что-нибудь, не сгнивай здесь заживо. Возьми билет к черту на кулички, куда-нибудь в Сибирь, на Дальний Восток, выйди на каком-нибудь полустанке… Сдохнешь там от голода и безденежья – что ж… ты и здесь подыхаешь. Но, нет, я думаю, это будет твой случай. Это будет какой-то странный случай, что-то подхватит тебя. Ты окажешься на каком-то прииске, в каких-то алмазных копях, где полно здоровых, простых и одичалых мужчин. Нет, не подумай, я ни к чему такому тебя не толкаю… Но именно там ты найдешь того, кто тебе нужен. Он не будет умен. А зачем тебе это? Ты и сама не глупа… Пройдет сколько-то лет, и этот алмазный прииск станет тем, что тебе надо, он выведет тебя к вершинам, хотя тебе это уже не будет особо нужно…

Он едет по шикарной автостраде, мимо подслеповатых муранских избушек, добирается, наконец, до Волжского Утеса. Видит окаменевшее воинство, посты, бетонные башни. Подъезжает к воротам президентского дворца. Семнадцать флагов по периметру. У ворот толпа цыган с медведем, как и все вокруг, обездвиженные, будто застывшие в кадре до боли знакомого старого фильма.

Он обходит корпус за корпусом. Вот гостевые апартаменты. Распахнуты двери. Спешащие в бесконечность правительственные клерки. Он без труда находит номера всех семнадцати высоких гостей. Номера супер-экстра-люкс. Кое кто из высоких гостей торчит по нужде в туалетной комнате. У всех по креслам и кроватям в беспорядке разбросаны вещи и раскрыты чемоданы. Валяются рыболовные снасти, ружья, патронташи, высокие сапоги и брезентовые куртки.

Он достает из рюкзака баллончик с краской и выводит какие-то непонятные для него самого письмена. Букву за буквой. Он не знает, что пишет, на каком языке. Может, это санскрит. Может, письмена майя или исчезнувшей Атлантиды. Управившись в одном номере, он переходит в другой. Они почувствуют. Они поймут. А иначе зачем все это…

Выдавливает из пластиковой бутылки воду, перекатывает ее меж ладоней, пытаясь избавиться от пятен краски, стряхивает воду с рук и вытирает их ксероксной бумагой. Капли воды зависают над полом…

Поднимается в главный корпус, бесконечными коридорами и бесчисленными приемными, похожими на залы ожидания, по ковровым дорожкам идет в кабинет президента России.

… перебирает бумаги. Заготовка для пресс-релиза – трагическая смерть бывшего президента России Григория Бута, выпавшего из вертолета во время осмотра объектов дорожного строительства. Находит на столе папку На подпись. Проект указа о чипизации населения, берет жирный красный ErichKrause и выводит поперек текста идите на Х! Берет папку, выносит в приемную, кладет на стол секретаря, похожего обличьем на полководца, потерпевшего очередное сокрушительное поражение. Его выпуклые глаза не выражают ничего, кроме бесконечного испуга…

Находит в компьютере рассылки, на сайте президентской почты прикрепляет скан со своей кроваво-красной резолюцией и забивает в рассылку по максимальному количеству адресов – начиная от председателя державного собрания, заканчивая губернатором Чукотки. Идите… идите… идите!.. Как только Интернет оживет…

Секретарь никак не реагирует на самоуправство Зиновия Давыдова, тупо смотрит на него пустыми глазами. Остальная публика, застывшая в деревянных позах, не делает даже этого. Он раскрывает папки одну за другой, отбрасывает в сторону, переходит к другому столу, из рук офицера в пепельно-черном мундире, тупо уставившегося в монитор, выдергивает бумажку с чьей-то пометкой срочно! Это Меморандум, который сочинили перед отлетом Миша и Фридрих. Ничего интересного – завоеватели призывают человечество к безусловной покорности.

Возвращается в президентский кабинет. Осматривается. Под столом валяется приоткрытый дипломат черного цвета. На нем червонного золота надпись: Ядерный чемоданчик. По длинному стеклянному переходу он шагает в другой корпус. Вот, похоже, место для журналистов. Здесь все куда как проще. Застывший в стремительном беге паренек в клетчатой рубашке и джинсах держит в руке большую дурынду. За ним бежит девушка с возмущенно вскинутыми руками. И еще кто-то в черной куртке устремляется к ним, держа правую руку под мышкой. Зиновий заглядывает парню через плечо: что там такое в этой дурынде? Колян! Бута видели сегодня в подземном переходе в сопровождении автоматчиков… Тетка из обслуги узнала его… Следи за вертолетами…

Зиновий движется дальше – вокруг всего комплекса. У входа в сад стоят свирепые охранники, он на ходу сдергивает у одного из них черные очки, напяливает себе на нос и, весело посвистывая, катит по дорожке. Возле выхода из жилой зоны видит несколько фигур. Ха, весьма колоритные и всем известные личности – это главы делегаций. Они окружили дерево, к которому привязан толстый, розовощекий человек в белой куртке и поварском колпаке. Ну, совсем как на чердаке, удивляется он, здесь тоже чинят расправу? Расправа, признаться, не слишком сурова – Казимир Маурай только что швырнул в сторону повара гамбургер. Булка успела раскрошиться, а черная котлета застыла перед самым носом толстяка. Ибрагим Абосяко зачем-то снимает с себя верхнюю одежду. Его темно-коричневое тело обнажено в стадии top-less, и неизвестно, последуют ли за этим прочие стадии. Американская белая тетушка по имени Анабель Полунайт наполняет баллоны водяных пистолетов газированным напитком Sprite, пена застыла у самого горлышка, рядом стоит еще целый ящик этой отравы. Развлекаешься, бормочет себе под нос Зиновий, в то время, как Фридрих и Михаил утюжат Восточное побережье твоей страны…

Он прихватывает ядерный чемоданчик и отправляется на поиски Бута.

Глава XVI. 7 августа, день продолжается

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … голова возбужденной тетеньки:

Страшная катастрофа в Зеленой зоне – две машины, несущиеся на предельной скорости, врезались лоб в лоб. Черный джип Cherokee и «Лада» девятой модели. Вместо автомобилей на месте происшествия остались груды металлолома. Подоспевшие к месту катастрофы полицейские, к своему удивлению, не обнаружили никого из пострадавших, ни одной жертвы, ни пятнышка крови, ничего, напоминающего о водителях или пассажирах!.. Высказывают версию о пришельцах. У нас теперь так – что ни произойдет – все сваливается на злоумышленников, явившихся из космоса…

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … …..

Григорий Бут

Федя бежит по каменистым вершинам гор, на нем балахон, как у Свободы на картине Делакруа, и даже грудь так же приоткрыта, только под ногами не баррикады, хотя горы чем-то схожи с баррикадами какой-то своей неопрятностью. Со всех сторон к нему слетаются черные руки, точнее – только ладони, похожие на надутые резиновые перчатки, они не задевают его, летят мимо, а он замечает, что тело его приобретает пышные женские формы, приоткрытая грудь теперь неприлично колышется, бедра грузно трясутся; и он смотрит на бегущую женщину уже со стороны, ведь он не может быть этой женщиной; она все увеличивается в объемах и ростом своим становится пугающе велика, куда девались грациозность и легкость бега; да она просто уродлива, какая-то громадная деревенская девка со щеками и задницей…

Бут висит между небом и землей. Его выбросили из вертолета на скалы Волжского Утеса. Он повис в метрах десяти от прибрежных камней. Вокруг райские места. Хотя люди добрались до рая. В этом потерянном раю мечутся души грешников в виде обезумевших НЛО…

Давыдов напевает вполголоса: зачарованный, околдованный, в поле с ветром кем-то обвенчанный… Речная вода застыла у берега, превратившись в зеркало. Бут в этом зеркале выглядит более реальным, чем Бут, повисший в воздухе. Более уместным внизу, в воде, вроде как плывет, растопырив руки и приоткрыв рот. Более настоящим. Впрочем, и в обычной жизни не всегда понимаешь, где настоящее.

Можно зацепить Бута веревкой, думает Зиновий, и оттащить в сторону, но это рискованно, может кончиться членовредительством. Выбора нет – надо заняться вопросом амортизации.

Обдумывая этот вопрос, он делает движение всем телом и тут же замечает, как дергается отражение Бута в гладкой воде. Тощий Гриша кажется ему толстым нетерпеливым Тимуром. Давыдов слегка качает головой, и толстяк в воде открывает рот и взмахивает рукой. Вся страна превратится в самокатчиков. Нет, лучше уж Бут. Хотя чем же лучше? Хороших президентов не бывает. Так что…

Он не додумывает до конца, что означает это так что, отворачивается от призрачного Анти-Бута-Мосолапова и приступает к реализации намеченного плана. На тележке, прицепленной к велосипеду, он начинает возить из соседнего поселка всякое старое барахло – матрасы, подушки, пустые картонные коробки и детские мягкие игрушки. Делает несколько рейсов. Сооружает под Бутом высокий курган, собирает прибрежный мусор – пластиковые коробки и бутылки, огрызки пенопласта и поролона. Он просто очищает планету от мусора. У него впереди целая вечность. А начало положено здесь – у высокого волжского утеса. Возможно, где-то далеко в этот момент еще кто-то падает с неба. Он еще успеет и туда. Так что статус Бута не имеет значения.

Да, он не сможет один очистить планету и за тысячу лет, но все-таки когда человек один, он силен, ему никто не мешает, он сам по себе. Может быть, никто не будет больше ходить по этой планете эту тысячу лет. Но если вдруг кто-то появится – пусть хоть и один-единственный, – он обнаружит планету чистой, хотя бы местами, хотя бы там, где кого-то выбросили из вертолета.

Он спускается к реке, идет по песку. Стеклянная гладь воды опустела – не видно ни Тимура Мосолапова, ни Григория Бута. Давыдов разувается и осторожно входит в воду. Вода будто масло принимает его, обжимая ноги и не растекаясь.

А в это время из-за гор появляется громадная девка со щеками и задницей. Мона Лиза Анаконда. Она взбирается на утес, останавливается под Бутом, поднимает свою корявую лапу и пальцами тянется к зависшему в воздухе Грише. Вот незадача, думает, сидя перед своим аквариумом, Федя, надо ее устранить, как бы не натворила чего. Почему все в мире стоит, а она движется? Ага, Мона Лиза еще слишком маленькая…

Едва Мона Лиза прикасается к Буту, тишина резко опрокидывается – отваливается невидимый затык, и поток звуков хлещет наружу! Зашуршало! Загудело! Зачирикало! Замурлыкало! С небес нисходит пронзительный скрежет и чей-то глубокий вздох. Ушей Давыдова достигает настойчивый писк из кармана. Он достает проснувшуюся дуреху и видит на дисплее пляску кроваво-пожарных букв. XY vs XN. Xлам Yдаленных против Xлама Nаделенных. Где Y ≠ N. Схватка завершилась…

Ожившие волны с грохотом обрушиваются на скалы, сильный порыв ветра подхватывает мусор, разложенный прямо под Бутом, раскидывает картонные коробки, поднимает в воздух поролон и пенопласт. Бут срывается с невидимого крючка и падает в ладонь великанши в грязном сарафане с нестираемой надписью Kiss me, Гриша.

Из смятого картонного ящика вываливаются старые елочные игрушки: картонные зайцы, русалки, олени, поделки из папье-маше, серпантин, конфетти, хлопушки. Приоткрывается ядерный чемоданчик, брошенный Зиной рядом с велосипедом, оттуда выскакивает пепельно-серая крыса Рита, задирает вверх голову, и в следующий миг уже карабкается по сарафану, все выше и выше, навстречу своему повелителю…

Мона Лиза чуть встряхивает бывшего президента России, словно очищая от пыли, делает гигантский шаг, ступает в реку, усаживает Бута на палубу плывущей мимо утеса длинной самоходной баржи, похожей на пенал, набитый утилем – картонными коробками и старыми автомобилями, отправленными на переплавку. Гриша соскакивает с гигантской ладони и резво бежит по палубе, вдоль ряда ржавых Жигулей, дергая ручки, и наконец забивается в какой-то фургон. А по руке Моны Лизы, будто по гигантскому мосту, за Бутом несется серый комочек – миниатюрная крыса. Мона страшным голосом визжит при виде этой козявки. Сухогруз вторит ей тревожным гудком.

Зиновий швыряет вслед Буту ядерный чемоданчик. Затем снова спускается к воде и долго моет руки, будто чемоданчик набит был собачьим дерьмом.

А над рекой появляются боевые вертолеты, слышна пулеметная стрельба. Мона Лиза машет в воздухе руками, пытаясь сбить винтокрылую пакость, но вертолеты расходятся в стороны, один за другим, прямо в развороте выпускают в Мону Лизу Анаконду по ракете.

Большая баба вздрагивает, откидывается, минуту стоит, пошатываясь, словно раздумывая о своей горестной судьбе, и, взмахнув руками, всем своим гигантским телом обрушивается в воду. Поднимается огромная волна, вместе с серпантином, картонными зайцами и слониками она накрывает дачные домики…

На месте, где только что стояла Мона, среди всплывших вверх брюхом рыбок качается на волнах чемоданчик…

Нажми на паузу, дружок!

Миша Павлов

Тарелки оживают, начинают вибрировать, раздуваться, принимают какие-то немыслимые формы – морских ежей, мухоморов, жирных гусениц. У некоторых по бокам появляются светящиеся выемки в обрамлении горящих красным пламенем гребешков, у других – что-то вроде банановых гроздей и пучков острых игл. Переливаясь всеми цветами радуги, тарелки медленно сближаются. Павлов ощущает тошноту. Выпитая перед полетом кока-кола просится наружу.

Тарелки сближаются в каком-то фантастическом танце, набрасываются друг на друга, производя движения, недвусмысленно свидетельствующие о том, что вся эта летающая военная техника занялась групповым сексом. Господи, мама годная, шепчет, хватаясь за голову, Павлов, они живые! Лицо у него разом желтеет и плывет, будто сделанное из воска. Он дергается, изо рта бьет мутно-коричневая жидкость. И в тот же момент Павлов чувствует, как сзади в него входит огненное жало…

Тата Кататония

Ну и денек…

Открываю глаза и не сразу соображаю, куда я на этот раз попала? Что происходит? Похоже, я вырубилась в машине! Так? Непонятно – я же на корпоративе совсем не пила. Помню, как будто мы врезаемся в черный джип. Да? А дальше… Ой, хе-хе… Открываю глаза и что же я вижу?! Передо мной ряды эрегированных членов! Жуть! За ними плетки, ошейники, кружевное белье. Растрепанная ворона хлопает надо мной крыльями и каркает во все свое воронье горло! Ага, я уже на том свете, думаю, и все оказывается совсем не так, как ожидалось. Рядом какая-то белая пушистая манда визжит во всю глотку. Думаю, ангел?! Нет, не похоже. В общем, дикое состояние. Я окончательно рехнулась, сейчас поеду в психушку…

Включаю дурочку. Странно – ни одного пропущенного звонка. Время 17.45, 7 августа. Последний раз, когда я смотрела на часы, было 17.40. Удивительно, как я умудрилась за пять минут оказаться в этом борделе. Надо бы позвонить Зине. Но перед этим не мешало бы выпить. Нет ничего лучше в такой ситуации двойной целлюлозы со льдом.

Под изумленными взглядами каких-то очумевших теток и мужика в черной куртке встаю, одергиваю платье и направляюсь к выходу.

– Ваша ворона, девушка! – кричит мужик мне вслед. – Заберите вашу ворону!..

– Блондинка заберет!..

Итак, надо лезть на чердак. Полагаю, там обрету утраченную уверенность. Потом за дело!

Наш чердак, слава богу, никогда не запирается. Здесь жуткая темень. На длинных проводах болтаются лампочки, они никогда не горят. Давным-давно там натянули веревки для сушки белья, но белье никто не сушит – боятся воров. Не суются сюда без нужды.

Как-то на чердаке неспокойно. Малолетние целлюлозники мечутся. У бочки столпотворение. Вверху, у самой конки, отчаянно бьются пернатые – аж перья летят. Из невидимых нор одна за другой лезут огромные крысы. Определенно все тут впали в безумие.

Что-то быстро меняется в этом мире. Уходит вялость и на смену ей выползает мерцающий драйв. Такое ощущение, что ты попала в кино. Движения убыстряются. Свежая партия пацанов выхлебывает свою баланду и несется куда-то вдаль по чердаку. Слышна чья-то неразборчивая скороговорка. Птицы падают на пол. Крысы сплетаются хвостами и образуют странный клубок. Кто-то большим кирзовым сапогом наступает на узел, сплетенный из крысиных хвостов. Остаются лишь мокрые пятна среди сухого мусора…

Но надо лезть наружу. На крышу. Я чувствую, как меня будто что-то толкает в спину: быстрее, быстрее туда.

Наверх ведет лестница с неровными ступенями и кривыми балясинами. На ступенях – высохшие пятна целлюлозы. Осторожно шагаю под скрип качающихся досок. Крышу венчает огромный деревянный фонарь, высокий, с треугольными окнами. Рядом, почти его касаясь, висит громадная серая дыня. А может, гигантский презерватив. Не разберешь. Эта штука подрагивает и пыхтит. Я почему-то уверена, предназначена она для меня, для исполнения какой-то непонятной пока для меня миссии. Мне надо идти к этой раздувшейся на солнцепеке штуковине. Хотя нет, это не дыня и, увы, не презерватив. Никакой романтики. Это что-то вроде дирижабля, какого-то серого, будто склеенного из картона. Да нет, это осиное гнездо, думаю я, оно внезапно выросло по странной причине и превратилось в дирижабль. Дирижабль светится, призывно мигает огоньками, и я наконец понимаю, что это НЛО. Имаго. По мою душу. Это то, что называют тарелкой. А иногда чайником. У чайника нет ни ручки, ни носика, он сплюснут, как это принято у японцев.

Осторожно крадусь по крыше. Добираюсь до тарелки. Какая-то сила буквально заталкивает меня в открытый люк. В следующий момент осматриваю просторную утробу – здесь мягко и комфортно. К тому же, как я сразу догадываюсь, здесь явно не хватает живого человеческого тела. Вот уютное гнездо. Вот пульт управления. Вот громадный зеркальный шар – в нем видны все окрестные дома – четко, ясно, подробно.

Вижу в этом шаре, как по самому острию крыши катится бочка. Быстро перебирая ногами и размахивая руками, на ней балансирует мой факир. Бочка нервно раскачивается, движется со скрипом, она вот-вот развалится, но мой неутомимый эквилибрист беззаботно улыбается, крайне довольный своим цирковым номером. Он посылает мне воздушные поцелуи, выхватывает откуда-то веер и, продолжая свои невероятные трюки, обмахивается им. Наконец он спрыгивает, бочка катится вниз, срывается с крыши и там, внизу, с треском разлетается на куски. Одет генерал на этот раз в тесное атласное трико, на голове у него колпак, на шее воротник из гофрированной бумаги.

Я дергаю за какой-то рычаг, и мой чайник взмывает в небо.

А там, внизу, на крыше остался мой факир, он машет мне вдогонку рукой, потом отворачивается, заглядывает в темный лаз, ведущий на чердак, изрыгает туда огонь, в этот момент он похож на живой огнемет, он машет веером над этим проемом, будто над мангалом…

Я вижу, как по охваченной огнем крыше мечутся пацаны. Доктор Некрозов тащит к лестнице толстый рюкзак. Неужели мой генерал сгорит в этом огне? Собственно, не стоит жалеть – генералов много. Хотя мой генерал, я бы сказала, непревзойденный виртуоз… Ну да ладно – пора учиться готовить борщики…

Надо по дороге залететь в Москву, явиться в редакцию самого крутого журнала и так многозначительно сказать главному редактору: а вы знаете, что творится в Самарском регионе? Он просто подскочит: а что такое? Я ему бряк на стол статью – надо будет по дороге написать – черт, я ведь бук свой не захватила, ну, ладно, там и напишу. Он прочитает, начнет изворачиваться, продажная душа:

– Какая еще Корпорация? Вы что – с ума сошли? Да еще сепаратисты у вас какие-то, скопцы, пришельцы. Ну, конечно, только пришельцев нам не хватало! Забирайте и никому не показывайте!

– Убьют? – эдак невинно спрошу я. И тут он понесет… закудахтает… зассыт…

– Не думаю. Но желтый дом вам обеспечен. Там проходят виртуальные игры. Под патронажем администрации президента, к вашему сведению. Ни сепаратистов, ни пришельцев, ни Корпорации. Сплошной позитив. Возрождение Отечества. Традиции. Слава отцов. Новое поколение. Флаг. Гимн. Духовные скрепы.

– Мерзость, – рубану я. – В каждом вонючем сортире ощущается присутствие Администрации! Кстати, а кто у нас нынче президент?

Он отвернется. Промолчит. Но я найду, где взорвать свою бомбу… А куда, собственно, я лечу? Хотя что гадать – вот уже Волга! Высокий утес. Какое-то гигантское чучело в бабском сарафане трясет в воздухе руками, шагает в воду, склоняется над плывущим по реке корытом…

Изображение в моем зеркальном шаре разрастается, и что же я вижу? Старый мошенник Бут спрыгивает с корявой ладони этой чудовищной бабы и оказывается на палубе. Палуба забита всякой рухлядью, картонными коробками, старыми автомобилями. Бут бежит меж рядами ржавых Жигулей, дергает ручки, находит незапертую машину и прячется в каком-то фургоне. Сейчас я тебя достану, рукокрылый ты наш!

А на берегу стоит мой дорогой Зиновий и, опираясь на велосипед, машет вслед уплывающему Буту рукой. Прощается. Как мило. Чердаклы.

Над рекой появляются геликоптеры… Что это?! Стреляют?! Великанша машет в воздухе руками, пытаясь их сбить, но вертолеты уходят в стороны, один за другим, прямо в развороте выпускают в бабищу огненные стрелы. Великанша содрогается всем своим громадным телом, откидывается, медленно оседает и, взмахнув руками, тяжело падает в воду. Поднимается высоченная волна, просто цунами какое-то, накрывает берег, обрушивается на дачный поселок.

Вертолеты делают круг и, развернувшись, выпускают ракеты по плывущей посудине… Но прежде чем ракеты поражают цель, перед моими глазами мелькают кадры скоростного кино, в котором главную роль играю я, Тата Кататония, грузинская шпионка, – с какой-то немыслимой быстротой мой летательный аппарат подлетает к корыту, коршуном падает на списанный хлам, я пулей выскакиваю наружу, рву дверцу автомобиля, ни слова ни говоря, хватаю Бута за шкирку и забрасываю в люк моего неопознанного летающего объекта!

Когда мы снова оказываемся над Волгой, я вижу, как вся эта рухлядь, весь этот хлам вместе с корытом взлетает на воздух. На берегу каменным изваянием застыл Зина Давыдов. Прощай, любовь моего детства, я улетаю…

Сын рыболова, Саша Панкратов,

В старшего брата кинул гранату.

Папа за это готов был убить —

Чем теперь буду рыбу глушить?

Глава XVII. 8 августа т.г

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … голова портфельного инвестора:

Если в качестве носителей информации использовать фуллереновые магнитные диполи, расположенные на поверхности жесткого диска на расстоянии 5 нм друг от друга, то плотность записи достигнет фантастического значения 4 × 10^12 бит/см^2. Реализация подобных устройств даст человечеству невиданное информационное могущество. Например, станет возможным записать содержание всех книг, изданных в мире с момента появления книгопечатания, всего на одну дискету современного формата.

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … ….

Валентин Сенотрусов

После вчерашнего корпоратива всю ночь снилась мрачная тень олимпийца за шторой. Проснулся с сокрушительным комплексом вины и обостренным чувством общественного долга. В голове вертится назойливая мысль: надо что-то делать. Неблагодарные сучки. Сколько денег впустую угробил. И после этого – быть добрым? Неприятное ощущение. Как будто внутри поселился кто-то чужой и разрывает на части…

У соседей наверху который день подряд воют собаки. Это становится невыносимым. Когда же муниципальные органы обратят на это внимание. Его сигналы ни до кого не доходят. Он решительно встает, набрасывает пиджак и поднимается по лестнице на этаж выше. Откуда-то плывет густой запах лука, пережаренного с томатной пастой. Останавливается у дверей, прислушивается – тихо. Собачьи завывания исходят явно не отсюда. Поднимается еще на этаж. Потом еще… Обошел весь подъезд, но так и не понял, откуда доносятся завывания, лай, рычание, поскуливание и скрежет. К коим добавились теперь еще дьявольское мычание и тоскливое ржание…

Стоит ли описывать, как долго он искал ключ от замка, перекрывающего выход на чердак, дошел даже до председателя кондоминиума – ключа ни у кого нет; от него просто отмахивались: на чердак лет десять кряду никто не заглядывал. Да и что там делать? Пыль. Грязь. Паутина. Ну, не скажите. Откуда тогда идут все эти животные звуки? С небес обетованных?

Он возвращается домой, откапывает в чулане монтировку, молоток, клещи и поднимается к чердачным дверям. Сбить замок оказалось делом минутным…

На чердаке темнота и… тишина. Затаились! Ага, едва глаза свыклись с полумраком, он начинает различать многочисленные клетки и загоны, обнесенные горбылем и жердями. Вот они, милые – на него уставились несколько пар глаз, поблескивающих слезной жидкостью – грустные коровьи, испуганные телячьи, злобные конские. Да тут целая животноводческая ферма! Но это еще не все – чуть поодаль клетки с выводком собак. Твари молчат, выжидающе наблюдая за ним.

Детали чердачной обстановки сражают его окончательно! Здесь настоящий разделочный цех! Окровавленные деревянные колоды, почерневшие от требухи столы, металлические крюки, на которых висят чьи-то туши, топоры, пилы, огромные тесаки, ряды баков, банок, тазов, мисок, кастрюль. Чем-то все это напоминает подпольный абортариум. Или операционную доктора Менделя.

Твари в клетках нервно реагируют на его передвижения, начинают злобно рычать, но лаять и выть никто из них пока не осмеливается. Собаки совершенно неухоженные, вида бестолкового, породы… Ну какая тут может быть порода? Ни испанского мастиффа, ни немецкого дога, как, впрочем, и китайской чау-чау. Представлен исключительно тип ни разу не чесаного лохматого рыже-пегого бездомного пса, самого распространенного на бескрайних просторах России. Способного беспричинно наброситься и разорвать в клочья подвернувшегося маломобильного газпромовца. В этом ряду, кстати, и тип нашего русского помойного бомжа, этого чучмека чернобыльского, тихого засыпающего креатора, ставшего неотъемлемым элементом русской городской постмодернистской культуры. А за ним идет и отечественный беспризорник, сколь беззащитный на вид, столь и беспощадный в порыве злобного отчаяния. С ними по-хорошему нельзя, чуть почувствуют слабину – заплюют кровавой слюной! А если вырвутся…

Он ходит между клеток, помахивая монтировкой, с уверенным и даже несколько агрессивным видом. Это действует. Они видят такое впервые, но чувствуют в нем хозяина, способного разорвать, расчленить, переработать на колбасу…

Кстати, о колбасах – а это что такое? На длинной лавке аккуратно составлены пластиковые контейнеры – в таких, как известно, перевозят органы-имплантанты. Загружают в вертолет и вперед – куда-нибудь в районы локальных боевых схваток. Но вот закавыка – на контейнерах странный знак – отпечаток собачьей лапы. Под таким знаком, догадывается он, наши контрабандисты гонят на экспорт органы, извлеченные из тел невинно убиенных малюток. Но ведь не собачьи лапы в них перевозят? Вопрос этот недолго мучает его. Все очень просто – тут замешаны пришельцы. А для толкового пришельца облик бродячей собаки – наиболее удобная форма маскировки. Разве не так? Стаи бродячих собак переполнили улицы наших городов, они обитают даже на военно-морских базах и космодромах. Среди них легко раствориться. Раньше как было? – поймал, ошкурил, на мыло переработал. А теперь? Отряды доблестных догхантеров выбиваются из сил в попытках извести бродячее племя. Но пришельцы знают – что делают. Их подрывная пропаганда множит ряды безродных гуманистов, а государство под страшным моральным давлением вынуждено брать под защиту безумного нечесаного лохматого рыже-пегого пса, вводит бюджетный патронаж над обществами любителей флоры и фауны и в конечном счете пестует своего будущего могильщика…

Собаки рычат уже громче, некоторые начинают беспокойно лаять. Подала свой голос и буренка. Видимо, подошло время кормежки. А может быть, дойки. Надо бы сваливать отсюда – пока не застукали пришельцы. Или тот, кто занимается всем этим животноводством. Он поворачивает к выходу, прикидывая на ходу план дальнейших действий – нельзя же в самом деле оставлять это безобразие без последствий, надо куда-то звонить, требовать ликвидации подпольной зверофермы. Или прикажете дальше терпеть такое?

И тут за спиной раздается странный гул, он оборачивается и видит, как в чердачное оконце, прикрытое козырьком, влетает огненная струя, будто кто-то пустил сюда извне порцию горящего напалма. Вспыхнуло, как от разорвавшейся фугасной бомбы. Оглушительно загудело. Ватный жар упал ему на голову. Чердак заклубился струями белого и черного дыма. Запахло горящим гудроном и жареной говядиной. Ой-ей-ей, он забыл, где выход…

Преследуемый собачьим воем, он кидается в темный проем, ощущая, как волосы на голове начинают тлеть. Успевает заметить: из-под лавки выскакивают здоровенные крысы, в отблесках пламени они кажутся ярко-желтыми, чудовищно страшными. Они несутся за ним. О мои бедные кудри!..

Федя Бабарыкин

Перед ним большой город. Немыслимо высокие небоскребы, в центре экрана возвышаются две высоченные одинаковые башни…

…вытаскивает из пакета горсть чипсов, засовывает в рот…

Несколько тарелок – все, что осталось от непобедимой армады, – вылетает к городу со стороны океана и устремляются в сторону башен-близнецов. Тут же резко темнеет. Поверхность острова дрожит, будто глубоко в недрах начинается сильный пожар, клубы черного дыма валят из люков канализации.

Откуда-то сверху бьет мощный луч света. Сияние его столь ослепительно, что Федя зажмуривает глаза. Вокруг башен образовывается полупрозрачная колонна, похожая на огромный стакан, опрокинутый на город. Здания выглядят теперь совершенно белыми, а лица людей, попадающие в кадр, кажутся гипсовыми масками…

Врезается!!! Сначала одна! Затем другая! Гремят взрывы! Факелы огня и черного дыма поднимаются к небу. Обломки летят во все стороны. Канонада. Падают вниз черные фигурки людей.

Башни накреняются, оседают, тяжелая вышка-антенна проваливается вниз, как бы складываясь, а затем башни одна за другой распадаются, лавиной, сходящей с горы, осыпаются вниз, поднимая тучи густого дыма и пыли, увлекая за собой офисный хлам и людей…

Крики. Бегущая по улице обезумевшая толпа…

И тут начинается дождь. Сначала – легкие капли, затем ливень, и следом – настоящий водопад. Вода бьет о стенки стакана, не проникая внутрь. Из открытого люка выскакивает крылатое существо, следом за ним другое, и вот вся стая гигантских летучих мышей устремляется вверх, образовывая спираль. Странные звуки доносятся оттуда – сквозь тонкий свист пробивается злобное цвирканье, словно вся эта голодная стая бешенным смерчем бросилась в погоню за ускользающей добычей. Ударил град. Федя поспешно натягивает на голову футболку и оглядывается: куда бы смыться? Стой. Жди. Это твой путь. Странное ощущение приходит к нему в этот момент – никого рядом нет, и непонятно, чей голос он слышит. Чей-то повелительный голос. Квинтуплет, выскакивает почему-то в его голове, хотя башен всего лишь две. Так называется конфигурация из пяти звезд, вспоминает он, объединенных в одну.

Вот это зрелище! Ужастик. Подобное он уже когда-то видел, но не помнит, где и когда. Стоп! Это не игра, никаких указателей, анимаций, финтифлюшек обычных. Он протягивает руку прямо в Ворота, вращает пальцем, отматывая назад. Обломки возвращаются вместе с офисной мебелью и людьми. Огонь сжимается и исчезает. Облака пыли и дыма скукоживаются и также исчезают. Из зданий выскакивают тарелки и стремительно отправляются в обратный путь…

Конечно, вы правы, в действительности все было не так. Куда страшнее. А тут мы видим забавы взрослого мужчины, вообразившего себя расшалившимся мальчиком. Впрочем, не всегда понятно, что можно называть действительностью. Даже недавнее прошлое меняется порой до неузнаваемости в чьем-то умелом отображении. Не говоря уже о будущем. Все зависит от выбора точки воздействия.

Тарелки разворачиваются над океаном, намереваясь, вероятно, повторить атаку. Федор протягивает руку через Ворота, настигает одну из тарелок и сбивает простым щелчком, она долго кувыркается в воздухе и начинает падать. Появляется еще несколько тарелок, они разлетаются в стороны по разным направлениям и вновь устремляются к большому городу. Федя хватает мухобойку, подскакивает к экрану-аквариуму и начинает охотиться за черными бескрылыми тварями. Прицельным ударом ему удается сбить еще одну, она падает и пропадает в морской пучине, другие увеличивают скорость, увертываются, резко и часто меняют курс. Федя прыгает перед Воротами, лупит мухобойкой во все стороны, чуть сам не сваливается в океан, рвет ногами провода, время от времени лупит прямо по облакам, а то и выше – прямо по рамке Ворот. Ему кажется, кто-то ойкает и сердито кричит оттуда, из-за рамки: осторожнее ты, черт!..

Его усилия напрасны – сколько он ни машет мухобойкой, ему не удается сбить больше ни одной из этих вертлявых тварей. А ведь еще минуту назад он ощущал себя сверхчеловеком, способным на все, способным мощным энергетическим воздействием отвечать на любые попытки противостоять его воле. Но что-то меняется во всей этой диспозиции помимо его желания, пленка отматывается назад, и все начинается сначала, но теперь по-другому. Вроде бы и герои, и чудовища те же самые, и кричат они те же слова, но это уже совсем иная история – полностью поменялся актерский состав.

Он способен заткнуть пальцем вулкан Эйяфьятлайокудль, вытащить из пучины тонущий круизный лайнер, подобрать прыгнувших от отчаяния за борт, он может изменить орбиту большого астероида, прекратить нашествие саранчи на образцовые кибуцы Израиля, предотвратить очередное наводнение на Дальнем Востоке и пожар в Калифорнии, возвести высоченную дамбу перед АЭС Фукусима-1… Но вот эти прыткие жужелицы…

Федя хватает кресло, поднимает его и наносит удар по Воротам. Кресло вырывается из его рук, улетает вперед и пропадает во тьме. Изображение в прозрачном аквариуме начинает расползаться, будто невидимые грызуны-точильщики объедают его по бокам, вскоре картинка совсем исчезает, и на какое-то время в Воротах остается молочная пустота…

Оторвавшись от Ворот, Федя скачет куда-то за стеклянную перегородку, бросается к ящику со всяким хозяйственным барахлом и лихорадочно роется в нем, а на большом экране рождается другая эпическая картинка – из совсем не скорого будущего. Появляются голубые купола Самарского ж.д. вокзала…

Григорий Бут

В аквариуме-экране голубые купола Самарского ж.д. вокзала. Возвращение бывшего президента Бута, которое, по правде говоря, произойдет лишь через месяцев тридцать после вышеописанных событий. Слышен будет гортанный смех Таты, перекрывающий рев репродукторов. Встречать эту пару явятся все значимые персонажи этой книги: банкир Галошин, Валентин Сенотрусов, мэры крупных городов Самарской области, включая сити-менеджера Ставрополя-Тольятти Илию Учпедгиза, а также несколько отставных генералов. Над голубыми вокзальными куполами восторженно кричать будут галки…

Зиновий стоит в сторонке, не желая, чтобы кто-то его узнал. Рядом с ним мальчик лет десяти, одетый не по сезону, в коротких штанишках и с большими ушами. Они стоят как-то порознь, не замечая друг друга.

Репродукторы захлебываются радостью: Праздник к нам приходит, праздник к нам приходит!.. Григорий Бут, выглядящий весьма авантажно, – в шелковом цилиндре, ондатровой дохе, появляется на выходе из вагона. На его плече сидит серо-пепельная Рита. А вот и Тата в шляпе с километровыми полями… ее распахнутая шуба… ее платье… ее сапожки… Настоящая грузинская шпионка! Но вот что это у нее с животом? Батюшки, да она беременна!

На привокзальной площади гудит Масленица. Горит несуразная соломенная баба, огонь подобрался ей уже к груди, она накренилась и сейчас рухнет, рассыплется, разбросает по площади головешки и искры, но пока еще держится и жалобно смотрит на Бута, ожидая его вмешательства и умоляя о последнем поцелуе.

Бут в этот момент индифферентно думает, что он исцеловал бы всех больших баб на земле, если это им нужно, если они от этого будут счастливы хотя бы на миг. На миг, застывший в вечности. Только ведь он не может. Больше всего на свете он боится утратить обретенное спокойствие. Ему теперь не нужны пилюли, ни белые, ни тем более черные. У него теперь есть кое-что посильнее. Он оборачивается к Тате и спрашивает: ты не озябла, дорогая? Тата, чуть жеманясь, машет на него рукой…

Над площадью кружится снег. Фейерверк! Взмывают в воздух на мини-тарелках куклы-пришельцы, взрываются, расчеркивая небесное пространство пунктирными трассами.

К Зиновию подходит Сенотрусов. Вид у него пришибленный. На лбу и левой щеке коричневые пятна – следы ожогов. На непокрытой голове тают снежинки, от пышных кудрей ничего не осталось. В сторону Таты и Бута он не смотрит. Оп-лядь, говорит Зина, где ты пропадал?

Прошел вот… полный цикл… помотали меня, говорит Сенотрусов, когда начались повальные аресты пришельцев, я вздохнул с облегчением, но, когда пришли за мной, я растерялся… посчитал, что в репрессивные органы пробрались метроиды… гидроиды колониальные…

Зиновий сочувственно кивает.

Ощущаю себя чужим на этом празднике жизни, продолжает Сенотрусов. Он долго и нудно пересказывает свои злоключения, говорит, что морально сломлен и заниматься консалтингом больше не в силах, хотя контора за ним еще числится. И, глядя с опаской на догорающую бабу, добавляет: можешь забирать весь мой бизнес, я мешать не буду. Хорошо, заберу, говорит Давыдов и отворачивается от Сенотрусова.

Из товарных вагонов по деревянным сходням выводят верблюдов, покачивающих горбами – мохнатыми сосисками. Это не обычные верблюды, это морозоустойчивые верблюды с длинной шерстью, полученные от скрещивания с северным оленем. Велика сила современной биотехнологии!

Огромного верблюда, похожего на мамонта – шерсть у него волочится по самой платформе, – оседлал Григорий Бут, он подоткнул под себя шубу, в руках его стек, на ногах короткие унты. За верблюдом Григория Бута следует трехгорбая верблюдица, на которой едут двое детей – мальчик и девочка лет девяти. Это обычные дети. Пришельцы. Как и все остальные два с половиной миллиарда детей на Земле. Если, конечно, статистика дает нам реальную цифру.

Сенотрусов незаметно исчезает, и на его месте появляется Учпедгиз, кунеевский король и новый сити-менеджер Ставрополя-Тольятти. И это удивительно. Воры во власти – такое стало привычным. А вот бомж! К тому же хронический целлюлозник. Такое случилось впервые. На нем костюм, пальто и все как полагается. Только светлые волосы по-прежнему свисают до самых плеч.

Я ж тебя предупреждал, говорит Учпедгиз, снимая и протирая очки, что же ты… такой случай проворонил. Ни у кого таких возможностей не было. Он снова напяливает очки, обводит глазами привокзальную площадь, осматривая толпу, в поисках подтверждения своим словам. И затем совсем тихо, чтобы никто не слышал, недовольно произносит: не хватило тебе елданутости…

ЗИНОВИЙ: А что надо было делать?

УЧПЕДГИЗ: Ну, не знаю. Наверное, то, что ты делать не мог – боялся испачкаться, – а надо было пересилить себя…

Когда я был маленьким, говорит Зиновий, я покорил Джомолунгму – самую высокую вершину Земли. Никто не сказал мне, что я вру, потому что я никогда и никому об этом не рассказывал. Только сейчас это делаю. Я любил мастерить кораблики из обычных деревяшек. Делал леерные ограждения из простых гвоздиков, а из мелких гильз – пушки. Потом гонял свою флотилию по окрестным лужам. Лет в двенадцать я испытал первый настоящий стыд. Дед привез на самосвале опилки и вывалил в огороде за сараем. Гора опилок была мягкой и пахла смолой. Я сразу же принялся прокладывать горные дороги, продвигался по ним на деревянных чурочках. Это была моя танковая армия. Там, на самом верху, ждала меня Манька-затетеха, замурованная марсианами в пещере…

Вообще-то Манька-затетеха жила от нас дома через два и освобождать ее не было никакой необходимости. Да и затетехой она не была, просто все время молчала и улыбалась. Мне она казалась страшно умной, но ее прозвали затетехой, раз она была не такая, как все.

Путешествия мои по горным дорогам продолжались недолго. Пришел дед и сказал: хватит, уже не маленький, займись делом. Мне стало стыдно. Я бросил чурочки и ушел в дом. Занялся делом. Но вот каким – сейчас хоть убей – не помню. А эту гору опилок я вспоминал потом всю жизнь. Но вернуться к ней так и не смог. Конечно, при желании можно и сейчас найти гору опилок, но ты только представь: сорокапятилетний мужик возится с чурочками! Дед точно мне уже ничего не скажет, но ведь и другие не поймут…

Я пойму, говорит мальчик с большими ушами.

Караван останавливается. Григорий Бут обращается к толпе с короткой речью. Он построит в Горе у Пескалинского Взвоза алмазную фабрику. Он знает теперь, как превратит импактиты в маленькие черные бусинки. Он будет использовать фуллереновые технологии, они открывают просто сказочные возможности, позволят сосредоточить в сверхтвердых алмазах невероятное количество информации. Ведь что сдерживает человека в его дальнейшем развитии? Правильно! Ограниченные возможности его мозга. Мы ведь не хотим, чтобы нами правили ожившие компьютеры, даже если они будут внешне похожи на людей. А раз так, придется всем нам глотать алмазы. Такая вот программа чипизации. Проглотил – и готово, ты интеллектуальный гигант. Впрочем, не только интеллектуальный. Тебе будет подвластно и время, и расстояния, и прошлое, и будущее, и глубины океанские, и космические дали.

Своими планами Григорий Бут охотно делится со всеми. Но не все верят ему. Даже Тата немного сомневается, но прячет сомнения внутри. Слишком развиты в нашем обществе всякие предубеждения.

Конечно, человек смешон в своих потугах быть центром Вселенной. И не только потому, что в запредельных космических далях может существовать нечто иное, более значимое. Нечто иное, более значимое может существовать прямо тут, рядом с человеком – то, чего он не замечает, о чем не догадывается. Иная мысль иного контекста, вне человеческого разумения, вне так называемой логики и вне линейного развития. Чтобы это иное почувствовать, надо самому стать иным, отказаться от здравого смысла, отказаться от логики, от всего утилитарного, от разрушительного прогресса, перестать руководствоваться коллективным разумом, коллективными стереотипами. Ничего человеческого. Никаких норм. Никаких правил, законов, морали, религии, инструментов канализации…

Однако оставим эти несвоевременные рассуждения. Просто поверим: у Григория Бута получится! Хотя и не скоро. Придет она, его алмазная революция, но, как всегда, братцы мои, идеал достижим на путанных путях-дорожках, пройдут они через грандиозную задницу. А как вы хотели? Но это уже в самом конечном конце.

Что ж, на этом попрощаемся с Григорием Ивановичем и его верной спутницей Татой Кататонией…

Федя Бабарыкин

Он возвращается бегом, весь всклокоченный, с топором в руках. Поднимает топор и… Он не видит большого города, не видит океана, и тарелок – ни одной. Он видит площадку перед пещерой. Толпятся люди в сером, в полувоенном, в масках, с костылями и лысыми черепами. У проселочной дороги велосипеды, коляски, носилки. Незнакомые лица.

На асфальтовой дорожке, только что проложенной у пещеры, стоит осунувшийся Шандор Тимай, потерявший свою волшебную должность. Тут же несколько одряхлевших генералов, покинувших Корпорацию. Блестят на солнце голые черепа, некоторые лишены основных предметов одежды, кто-то top-less, а кто-то совсем без ничего. Некоторые держат в руках тяжелые кирки, другие – отбойные молотки, третьи – рыболовные пешни. Судя по крикам, известный фармацевт-целитель всучил им дефектную ведомость и зарулил их сюда. Обнадежил. Обещал идеальные органы и почти не изношенные части тела. И хотя внешний вид этих людей не внушает страха, настроены они решительно. Кто-то в этой сердитой толпе уже отжил свое, но не желает с этим смириться. Кто-то вернулся после клинической смерти, проделав для этого путь туда и обратно по светящемуся спиралевидному тоннелю, успев, однако, увидеть ангельски добрые лица. Человеческого в них осталась только оболочка.

– Бабарыкин, выходи! Нам нужны твои органы!

Из дубового редколесья показывается группа подростков в изодранной одежде, со следами побоев на лице, за ними появляются еще крепкие, но довольно потрепанные мужики в изодранном камуфляже, с перебинтованными головами. С перекошенными синими лицами. У них в руках топоры, арматура, электрошокеры, за плечами у некоторых огнеметы, прихваченные с самарского полувоенного склада. Шагают не в ногу, шаркая бутсами по заросшему травой пустырю: чип-хлип-чип-хлип. Юный толстяк на ходу придерживает рукой тюбетейку, похоже, это Жеребец, за ним следуют Фуфлыга, Гегемон, Карантин и другие чувырлы; они идут вяло, без азарта, поскольку не ощущают уже ни свою, ни чужую жизнь. За ними бежит стая ни разу не чесанных лохматых рыже-пегих бездомных псов, столь распространенных на бескрайних просторах России. Изгнанная из Самары орда направляется через плотину к Волжскому Утесу, но по пути делает незапланированный крюк и появляется здесь, в районе Пескалинского Взвоза. В этой разноликой орде несколько чумазых метростроевцев и даже один инженер-конструктор ЦБСК. Невдалеке за толпой останавливается грузовик-фургон. На бортах грузовика странные обозначения – белые собачьи лапы на темно-сером фоне.

Толпа неспокойна. Кое-кто из самых активных рыщет по кустам, видимо, отыскивая ход в пещеру. Из кабины грузовика вылезает водитель – это фокусник-генерал, он же таинственный олимпиец, он же специалист по бесследным пропажам. Облачен он все в то же великолепное обмундирование, но, по правде говоря, местами уже превратившееся в лохмотья. Генерал отсчитывает несколько шагов вверх от дорожки и показывает рукою: рыть здесь.

Федя, сидящий пред Воротами, тщательно прицеливается и сбивает щелбаном в аквариуме генеральский грузовик. Машина падает под откос, к ней бросается наш олимпиец, Федя поднимает мухобойку и через Ворота пытается пришлепнуть генерала, но тот прытко увертывается и бежит вверх по горе…

Совсем низко со стороны Волги появляются тарелки, разных размеров и форм, разного цвета и скорости перемещения, они вислобрюхи, тяжело передвигаются в воздухе, словно идут косяком на нерест. Через расширяющиеся прямо на глазах шланг-гузки из тарелок вываливается наружу всякая мелкая дрянь, похожая на чайную посуду: блюдца, ситечки, чашки, они разлетаются над прудами и лесом. При появлении тарелок кое-кто из толпы бросается наутек, но большинство замирает на месте и, задрав головы, ждет, что последует дальше.

Из чрева самой брюхатой тарелки вываливается огромный торт «Прага», облитый темным шоколадом. Он не успевает еще долететь до земли, а внизу уже разгорается побоище за право обладания этим богатством, топчут тех, кто слабее, изможденнее, тех, кто и так бы не выжил…

Преследуемый Фединой мухобойкой, фокусник-генерал в своих все еще прекрасных лохмотьях, пригибаясь, озираясь и вжимая голову в плечи, бежит на пригорок, заворачивает за бугор и прыгает в огромную нору. И тут же следом за ним, в эту же черную дыру, вибрируя и издавая какие-то чавкающие звуки, падает тарелка. Следом за ней, разворачиваясь в полете, летят остальные тарелки, одна за другой падают в ту же яму и зарываются в землю…

Из-за холмов выползают несколько тяжелых танков. Точно таких же, что были под Прохоровкой, и может быть, именно тех, которые Федя утопил в болоте. Раздаются пушечные выстрелы. Стены его бункера трясутся, с полок падают вещи. Из-под Ворот выскакивает розовая крыса. Но он не крыса, он не боится – Федя приподнимает асфальтовую дорожку над землей и зашвыривает ее вместе со всей этой несчастной толпой, вместе с танками и землеройным инструментом прямо в болото.

А потом поднимает топор и бьет им по прозрачному кубу, по Воротам, по рамке… потом еще… и еще раз… Изображение скачет, брызги летят во все стороны! Мелькают эпизоды из прошлого и будущего, то, что он видел, и то, что увидеть не успел. Режиссер выбегает на сцену. Что кричит он? Он кричит, размахивая руками: Еще раз! Еще раз! Попробуем по-другому! Перемотайте к началу! Пленка старая! Совсем истерлась!..

Разносит все к чертовой матери. Наконец экран пропадает, из темноты появляется желтая, светящаяся голова человека, с изумлением рассматривающего Федора. Эта голова… она за рамкой Ворот… она живая, плотная, настоящая… Ты чего разбушевался?! – подергивается в ярости голова. – Это же сетевая военно-спортивная игра «Орленок»! Ты что, совсем обезумел?! Это Сеть! Сеть! Здесь в реале ни одного трупа!!! Сплошной позитив.

Но Бабарыкин уже не способен оценивать, что перед ним реально, что нет, он бьет по голове топором… Голова рассыпается с треском… на мелкие кусочки… на пазлы…

Перед ним лишь бетонная стена с узким проходом, едва различимым в свете далекого дня. Медленно, сначала нерешительно, потом все смелее он шагает вверх по бетонным ступенькам. Его взгляд прикован к тому, что там, наверху. Он не смотрит назад. Не видит, как за ним вспыхивает светящийся аквариум. Ворота там, за его спиной, вновь оживают…

Он поднимается на вершину горы. Несколько месяцев он не покидал подземелья. И теперь ему кажется, что заточение растянулось на долгие годы, у Ворот прошла целая жизнь, словно кем-то придуманная, очень странная, быстрая жизнь. За это короткое лето в нем без всякой последовательности поменялось несколько сущностей – от стареющего орангутанга до четырехлетнего малыша…

Невдалеке пыхтит допотопный паровозик, будто там снимают исторический фильм. Внизу грязная земля и грубый человеческий мир, ощутимый, предметный, реальный. У подножья разноцветными крышами разбегаются ряды дачных строений. Ниже, под дорогой, – заросший пруд. Дальше – луг с темными пятнами вековечных дубов. Еще дальше, у Волги, – тесной кучей сбились коттеджи. Перед ними – трасса и крохотные автомобили. За рекой Жигули. И что-то, там за ними, в тумане – неясное, колышущееся… исполинское… машет ему рукой… Это завтрашний умытый, солнечный день… Федя видит его ровно секунду, туман пропадает, а вместе с ним и золотое мерцание…

Глава XVIII. День икс

Зиновий Давыдов

Жаркий июльский полдень. Только что пролился короткий дождь, в мокром асфальте отражаются солнечные блики. По улице неторопливо бредет Зиновий Давыдов. Он ощущает себя в этот день не то ребенком, не то инопланетянином, впервые появившимся в этих местах. Ну, по крайней мере, пытается настроить себя на этот лад – будто это единственный, последний, самый яркий день в его жизни. И надо впитать в себя все – каждую мелочь, каждый взгляд, каждую улыбку, все, что вокруг, все, что предназначено только ему. Он пытается теперь жить так постоянно…

Он идет по улице Мира, которую пересекает улица Войны (она называлась когда-то Советской). Перекресток этих двух улиц так и именуют теперь – Войны и Мира.

Он останавливается у витрины торгового центра «Кешью» – высокой стеклянной стены. За стеклом ряды телевизоров самой разной конфигурации – от миниатюрных до гигантских. На горящих экранах репортаж – в Москве под высокими кремлевскими сводами проходит инаугурация вновь избранного президента Российской Федерации Тимура Мосолапова. Зиновий не хочет этого видеть. Не хочет даже думать об этом. Но чья-то физиономия на экране заставляет его притормозить. Кажется, пропал этот день, вздыхает он.

Зал заполнен плотными рядами высокого столичного люда, женщинами, одетыми строго и подчеркнуто скромно, с минимальным количеством бриллиантов; множеством генералов, одетых в немыслимые по покрою и расцветке мундиры – шарфы, горжеты, протазаны, галуны, золотое шитье в виде гирлянд из дубовых и лавровых листьев; белые плюмажи на шляпах; золотая канитель и пряжа на красной суконной основе; круглые поля эполет, оплетенных двойными рядами крученого золотого жгута. (Кажется, где-то мы это уже видели.) Великосветская толпа вытянулась вдоль красной дорожки, по которой катят коляску великого человека. Он настолько велик, что едва умещается в специально изготовленном для него кресле. На некоторых экранах он выглядит совсем крохотным. А вот на этом экране, занимающем полстены, – он просто гигант, безразмерный исполин, Тимур-завоеватель. Вдалеке, в самом конце инаугурационного зала, за трибуной висит огромный портрет безвременно погибшего на поле брани президента Михаила Павлова. Портрет забран в тяжелую раму, украшенную черным крепом.

Тимура неспешно, будто в замедленной съемке ввозят по пандусу на трибуну, он кладет руку на плотную брошюру с золотым тиснением, переплетенную в кожу большого эумопса. Мерцают радужным светом уши, светятся волосы на его голове и борода. Оглядываясь назад, на портрет Михаила Павлова, Тимур произносит клятву…

Инаугурация завершается, и Тимура так же медленно увозят по красной дорожке. Толпа почтительно молчит. Затем показывают зал прессы. Он набит битком. К журналистам выходит вице-президент Игорь Некрозов и объявляет: президент занят – он глубоко погружен в мысли о благополучии Отечества. Но я к вашим услугам! На какие-то вопросы нам поможет ответить ближайший помощник президента – он показывает рукой на стоящего скромно в сторонке Фридриха Рюрикова.

Фридрих стоит с закрытыми глазами и, похоже, спит.

Вице-президент говорит о непростой ситуации в стране, о том, что из любого непростого положения есть выход. Он помахивает стетоскопом и произносит: будем лечить! При этом даже не улыбается – тема слишком серьезная. И тут же предлагает перейти к вопросам. После вопросов о планах, вкусах и первоочередных задачах кто-то спрашивает, читал ли Некрозов книгу Валерия Шемякина «Чердаклы» и как бы ее мог прокомментировать. Слишком много трэша, бессвязных фантазий, отвечает вице-президент, много мутных аллюзий. Что касается реальных персон, выведенных в книге, осмелюсь уверить вас, в жизни они не столь карикатурны. Да и ситуация надуманная. Что произошло с Бабарыкиным, спрашивает кто-то, куда он девался? Кто такой Бабарыкин, чуть раздраженно отвечает Некрозов, я не знаю никакого Бабарыкина. Судя по всему, некудышный операционист. Таким место среди удаленных. Впрочем, повторю, никакого Бабарыкина не существует…

Ага, ага, не существует, раздается из кармана Зиновия Давыдова голос его беспокойной дурочки, очень даже существует, активно существует со своей ненаглядной Дашей в коттедже на высоком берегу – настрогали уже роту чебурашек и не думают останавливаться…

Затем вице-президент говорит привычные вещи. Он говорит о бережном отношении к каждому члену общества. Современная наука, с пафосом произносит он, позволяет оказывать своевременную помощь всем нуждающимся. Не вижу ничего дурного в электронных паспортах, говорит он, как их ни называй – чипы, карточки, нано-капсулы, вакцины – не надо устраивать вокруг этого информационные пляски, ведь для любого политика, как и для врача, незыблемым должен быть принцип: не навреди!..

Он говорит что-то о внутренней деколонизации, любви к отечественным осинам и мордовским лагерям, о торжестве свободного духа, о Булгаро-Уйгурском джамаате и спасении гималайского медведя… Он говорит и смотрит в сторону, поднимает глаза куда-то вверх, будто пытается через стены разглядеть отсюда кремлевский чердак. Он видит что-то, невидимое для других. Железную бочку, эмалированный таз, черпак…

Но вот доктор Некрозов исчезает. На экранах появляется кабинет президента Эрэф: все, как в старые добрые времена, – кругом сплошная плазма, мебель с вензелями и позолотой, на полке одноглазый филин… Тимур Мосолапов в инвалидной коляске подкатывает к президентскому столу, устраивается поудобнее, принимает горделивую позу, складывает сцепленные пальцами руки на животе. На нем темно-синий френч с металлическим отливом, на ногах – широченные шузы, скроенные из множества разноцветных лоскутков. Он делает вид, что не замечает камер. Он весь в раздумьях о Родине. Великий отец нации.

Я вот не пойму, вновь раздается голос дурочки, разве никто не замечает сюжетной незавершенности? Почему не прозвучали вопросы о грядущей алмазной революции? Где монсеньор Гучков? Где специальный агент Люся Апперкот? Где папаша Лапшин? – почему о них ни слова? Они что, растворились? Улетели? Бороздят просторы вселенной на картонных тарелках?..

Ой, заткнись, не выдерживает Давыдов, ты меня доконаешь – выброшу на помойку.

Дурочка затихает. Давыдов продолжает глядеть на большой экран. Тимур на экране застывает в глубокой задумчивости. Сидит долго, величественно, не меняя позы, слегка выпятив нижнюю губу и прищурившись. И вдруг вздрагивает и широко распахивает глаза. Пред ним двое детей – мальчик и девочка, очень странного вида. Оба лет восьми, оба в белых халатах. Мальчик с голым черепом, покрытым бородавками, на подбородке какая-то жидкая поросль. У девочки совершенно ангельский вид, она чем-то напоминает кошечку – полуперса Сашу, которую Тимур сжег вместе с обоссанными ею башмаками, – золотисто-рыженькая, мягкая, мурлыкающая, но готовая в любой момент выпустить коготки. Тимур снова закрывает глаза, глубоко вдыхает и выдыхает… Дежурный ортопед, слышит он неестественно писклявый голос, вызывали?

Президент Мосолапов снова открывает глаза, ерзает в коляске, затем открывает рот, собираясь закричать. Но не делает этого, не кричит, это невозможно – не так поймут, нельзя начинать с крика, он не должен показывать свой страх или нервозность, за ним наблюдают миллионы…

Дети в белых халатах подходят к Мосолапову, трогают его за коленку, он сжимается весь в своем кресле на колесах. Тимуру кажется, что за спиной стоит еще кто-то, но посмотреть не решается. Мальчик ставит на стол свой саквояж, девочка складывает рядом с коляской толстые папки одну на другую, маленький доктор становится на эту стопку и наклоняется к толстяку-президенту, открывает саквояж и велит девочке: приступайте! Девочка вынимает из саквояжа стетоскоп, скальпель, пачку горчичников, большой шприц с огромной иглой. Откройте рот, батенька, говорит мальчик, и высуньте посильнее язык. Тимур покорно открывает рот, высовывает язык и чувствует, как этот человечек давит на язык чем-то холодным, может быть, скальпелем. Погодите, погодите, у вас пузырь и боты. Снимайте боты! Да пошевеливайтесь, батенька, что вы как вареный!

Вставайте, дяденька, говорит девочка своим писклявым кукольным голоском, извините, но придется вам снять штанишки и оголить ягодички…

Неужели их кто-то еще видит, думает Давыдов. Нет, это исключено, никто сейчас не видит ни мальчика, ни девочку; это у меня с прежних времен осталась такая способность – видеть больше, чем есть на самом деле. Он беспокойно оборачивается и ищет глазами, у кого бы спросить, видят ли кто-нибудь маленьких лекарей. Перед ним стоит мальчик-ушастик. А, это ты, говорит Давыдов, скажи, ты видишь… э-э-э… Не волнуйся, говорит мальчик, какое это имеет значение – видит кто-нибудь или нет. Главное – что это есть…

Тимур Мосолапов, только что избранный президент все еще великой державы, встает с инвалидной коляски, встает легко, не морщась, на лице его застыла маска покорности и легкого недоумения. Сбрасывает с ног шузы, снимает френч, закатывает рукава рубашки, потом расстегивает ремень, опускает брюки, стягивает зеленые трусы, покрытые узором из золотых жуков, и, придерживая их руками, открячивает толстый зад. Этот зад, эта невыносимо огромная задница заполняет собой весь экран. Она заполняет собою все экраны страны – и миниатюрные, и самые гигантские. От Москвы до самых до окраин. Она, эта грандиозная президентская задница, заполняет собой экраны всего мира.

Не стоило бы тебе смотреть на это, говорит Зиновий, обращаясь к мальчику, зрелище не из самых приятных. Тебе тоже, отвечает тот.

Разве это задница, доносится из кармана Давыдова негромкое ворчание, вот у Моны Лизы была задница так задница…

Совсем неуправляемая стала, сердито говорит Зиновий, выброшу к черту. Не надо, говорит Ушастик, отдай мне.

Экраны гаснут. Зиновий как-то нервно передергивает плечами и идет дальше. Рядом с ним шагает мальчик. Он рассматривает только что обретенную дурочку, находит нужную кнопку и отключает звук. Это было так просто. Зиновий об этом даже не догадывался…

Они идут какое-то время молча. И тут Давыдов по своему обыкновению начинает вспоминать детство, деревню, деда, гору из опилок и Маньку-затетеху… Так никогда по-настоящему я и не путешествовал, вздыхает Зиновий. Да не очень-то и хотелось, говорит он, мне достаточно было географических атласов, настоящих горных вершин я никогда не видел и горных баранов не встречал…

Так надо поехать в деревню, говорит Ушастик, Маньку проведать.

Да? – Давыдов смотрит на него с изумлением. – В самом деле… надо поехать… Поедешь со мной?

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … 2014 г.

Content

Валерий Шемякин
Чердаклы

Глава I. Около года назад

Глава II. 9 марта т.г

Глава III. 4 апреля т.г

Глава IV. 7 мая т.г

Глава V. 17 июня т.г

Глава VI. 21 июня т.г

Глава VII. 14 июля т.г

Глава VIII. 2 августа т.г

Глава IX. 3 августа т.г

Глава X. 4 августа т.г

Глава XI. 5 августа т.г

Глава XII. 6 августа т.г

Глава XIII. 7 августа т.г

Глава XIV. 7 августа, день продолжается

Глава XV. 7 августа, день продолжается

Глава XVI. 7 августа, день продолжается

Глава XVII. 8 августа т.г

Глава XVIII. День икс