Зарубежный детектив (1989)

Анна Бауэрова

Смерть и семь немых свидетелей

1

— Ну и холодина у тебя, — произнесла Мария с порога. — Знаешь что? Пойдем на улицу, там приятней… Нам ведь есть о чем поговорить, — добавила она нерешительно.

— К черту! Иди сама! — Эмила даже не подняла глаз от книги. — Мне надоели пустые разговоры! — И так резко перевернулась на живот, что металлическая кровать под ней заскрипела. Подперев ладонями щеки, Эмила продолжала читать.

Все это выглядело довольно красноречиво, но Мария не сдавалась.

— Послушай, Мила, ну почему ты не хочешь поговорить? Спокойно, без эмоций. Разве мы не можем откровенно…

— Оставь меня в покое! — прервала ее Эмила.

— Мила, ты же добрая душа. — Мария повысила голос. — Что с тобой происходит? Пожалуй, здесь не обошлось без кого-то…

— Проваливай!

— Как ты со мной…

— …разговариваешь, — закончила фразу Эмила. — Потому что иначе не могу. С тобой уже нельзя нормально разговаривать. А спектакль, который ты сейчас разыгрываешь, — пустое притворство. Почему ты раньше не захотела внести во все ясность? Нет, ты бесилась, как фурия! И все повторится, если я затрону главное. Нет, мое терпение лопнуло.

— Даже не представляешь, как ты меня обидела. И у тебя хватило совести…

— Совесть! — Эмила в раздражении уселась на кровать. — Не смей говорить о совести, у тебя ее нет! Как трогательно ты беспокоишься о том, что здесь холодно! А сама выгоняешь меня в Праге из квартиры! Ведь на улице гораздо приятнее…

Мария молча повернулась и вышла. Пройдя коридором, стала спускаться по широкой каменной лестнице со стершимися ступенями. Сделав несколько шагов, она оступилась и едва успела ухватиться за деревянные перила. На секунду прислонилась к стене и закрыла глаза. Несколько раз вздохнула, стараясь овладеть собой и успокоиться. Она даже не услышала, как снизу к ней кто-то приблизился.

— Привет, Мария! Собралась на прогулку? Вечер сегодня теплый.

Этот голос она узнала бы из тысячи. Но все же приоткрыла глаза, чтобы убедиться, что это действительно ее друг Рудольф Гакл. Точнее, бывший друг.

Гакл, высокий красавец, оперся рукой о стену и наклонился над Марией.

— Хочешь проводить меня?

— Что-то в этом роде, — засмеялся он в ответ. — Видишь ли, нам надо поговорить. Спокойно, без эмоций…

Мария вздрогнула, услышав собственные слова, только что сказанные Эмиле.

— Уходи отсюда, — сказала она тихо и снова закрыла глаза. Ей не хотелось его видеть. — Уходи отсюда, — повторила она жалобным, просительным тоном.

Гакл самодовольно ухмыльнулся.

— Не дури. Я сегодня много думал о пас с тобой. Мы такие давние друзья… Мне всегда казалось, что нашей дружбе ничто не грозит. Я очень дорожил ею, а ты вдруг из-за какой-то глупости…

— Ты называешь это глупостью? — в ее голосе послышалось презрение. Она открыла глаза и пристально посмотрела ему в лицо. Бледное, с угольно-черными глазами, оно напоминало лица испанцев на портретах, висевших в большом зале второго этажа. — Ты называешь это глупостью, — повторила медленно Мария. — Надо понимать так, что эта девочка для тебя ничего не значит — мимолетное увлечение…

— Послушай, нам надо объясниться. — Гакл накрыл ее руку своей ладонью. — Видишь ли, дорогая, эмоции для друзей — смертельный яд. Оставим их любовникам.

Они спустились с лестницы. Сквозь большие сдвоенные окна в коридор второго этажа лился слабый вечерний свет. Мария остановилась у оконной ниши и высвободила из его ладони руку.

Рудольф осторожно осмотрелся по сторонам. Конец коридора тонул в сумерках. Вокруг никого.

— Пойдем. — Он слегка обнял Марию за плечи — На улице сейчас хорошо. Там все тебе объясню. Не могу же я тебя лишиться. Ты для меня незаменима — мой друг, ближайший сотрудник, помощник. В жизни каждого мужчины появляются новые женщины, но остается…

— Говоришь как по писаному, Руда, — услышали они вдруг. — Эти медовые речи я уже читала в одном романе для дамочек. Там герой из-за молодой любовницы расстается со старой шлюхой и все точно так же ей объясняет. Но только она на это не клюнет, ведь не сумасшедшая. Правда, пани Залеска?

Из соседней оконной ниши вышла девушка. Невысокая, пухленькая, с пышной белокурой прической. Рудольф, отскочив при первых же ее словах от Марии, стоял с поникшей головой, словно преступник, застигнутый при краже музейных ценностей.

— Вы рассуждаете с очаровательной юной непосредственностью, Ленка, — улыбнулась через силу Мария. — Кстати, благодарю за комплимент. Это ничего, крошка, в девятнадцать мне тоже почти все люди казались развалинами, стоящими одной ногой в могиле. Слушайте, возьмите-ка нашего Рудольфа и идите с ним куда-нибудь погулять, он об этом только и мечтает. Но гуляйте где-нибудь подальше, чтобы нам не встретиться. Если возможно — никогда.

Она повернулась, чтобы уйти, но Рудольф неожиданно схватил ее за локоть:

— Подожди, пожалуйста!

Потом обратился к пышной блондинке:

— Потерпи, дорогая, мне необходимо обсудить с коллегой действительно очень важные…

— Он называет вас коллегой, — фыркнула девушка и в упор посмотрела маленькими карими глазками на старшую соперницу. «Сколько же в них злобы, — подумала Мария. — Уж скорей бы уйти отсюда, побыть одной…»

— Я тебе все потом объясню, моя девочка, — пообещал Гакл, — а сейчас оставь нас на минутку…

— Почему же потом, объясни ей сейчас, — предложила холодно Мария и вырвала руку.

— Она права. Что ты хочешь объяснить мне потом? Опять станешь болтать всякую чушь и лгать. А при ней не сможешь…

Блондинка вдруг умолкла и словно в испуге попятилась назад. Показалось, что Гакл стал выше ростом — так высоко он поднял голову и напряженно вытянулся.

— Перегнули палку, — повернулась к девушке Мария. — Руда с вами такой покорный, что диву даешься. Но будьте осторожны. Не слишком бередите ранимую душу гения.

— Ты можешь сказать то же самое себе, — буркнул он раздраженно.

— Вижу, что я не одинока, даже Ленка не понимает до конца твоего величия, — усмехнулась Мария.

Гакл решительно схватил ее за руку и повел к лестнице.

— Руда! Ты никуда не пойдешь! — испуганно пискнула Ленка и бросилась за ними.

— Ай-ай-ай, девочка! — Мария громко и хрипло рассмеялась. — Вы ведь ни за что на свете не оставите его со мной наедине, правда? Но чего вы так боитесь? Он же видит вас насквозь — для этого вы достаточно примитивное существо — и даже не удивится, когда я расскажу ему о сегодняшней пикантной сценке, которая может привести в ужас только меня, отсталую наивную старуху…

Мария не успела договорить, как Ленка подскочила к ней. Она хотела заткнуть сопернице рот или испытанным женским способом вцепиться в волосы, но Гакл перехватил ее руки. Женщины стояли лицом к лицу, словно борцы, приготовившиеся к схватке.

— Какие страсти! Я всегда говорил, что здесь нужен Шекспир, — раздался вдруг голос. В нескольких шагах стоял невысокий щуплый мужчина в очках. Все трое испуганно вздрогнули. Гакл отошел от Ленки и напустил на себя безучастно-высокомерный вид.

Мужчина внимательно смотрел на них, качая головой и смущенно улыбаясь.

— Какой Шекспир, пан Яначек? — нервно рассмеялась Ленка. — Идите, я с вами тоже пойду, — хоть согреемся немного в этом холодильнике. При чем здесь Шекспир, страсти…

— Мое прекрасное дитя, красавица с золотыми волосами!.. Кстати, подозреваю, что тут не обошлось без средства под названием «Палет колор шампунь» номер триста двадцать, выпускаемого, если не ошибаюсь, по лицензии… Да… Так вы спрашивали о Шекспире… Слышал я от нашего руководства, — он поклонился в сторону Гакла, — что обсуждаются планы культурных мероприятий в замке Клени. Говорили о каких-то летних концертах во дворе, «Флауто дольче» и прочие ансамбли… Чепуха! Я утверждаю, что это не замок, а крепость, мрачная крепость. Какие сладкие флейты, какой Моцарт! Здесь всегда пахло кровью, это место темных страстей. Шекспира играйте во дворе, там словно созданы декорации для его драм, там он будет к месту… Но меня не слушают. Впрочем, это неважно, я нахожу подтверждение своим мыслям на каждом шагу, когда брожу один по двору или темными коридорами. То и дело натыкаюсь на вздымающиеся груди, слышу мрачные угрозы, вижу налитые кровью глаза…

— Хватит! — закричал Гакл. «Хватит — тит», — отозвалось эхо.

— Что вы так нервничаете, пан Гакл, я же не говорю о присутствующих, вас это не касается, — с наивным видом заявил Яначек.

Наступившую неловкую паузу прервала Мария

— На чьи вздымающиеся груди вы наткнулись? — с улыбкой спросила она Яначека.

— Груди я выдумал. А налитые кровью глаза были у нашего Кваши, которого я встретил внизу около кикимор. Кажется, он мчался в ресторан «В раю». Если и настоящий рай так же загажен, то можно только радоваться, если вас из него изгонят. Ну а Квазимодо, как всегда, будет изгнан в полночь…

— Вам бы надо пойти за Квасаком, пани Залеска, — отозвалась Ленка, — он же из-за вас напьется. — Сумерки уже сгустились, и Мария не видела выражения лица девушки, но могла себе представить. Она молча направилась к лестнице, ведущей на первый этаж

В это время наверху, на площадке между вторым и третьим этажами, появилась Эмила.

— Мария, подожди, пойдем вместе! — крикнула она.

Но Мария, не поднимая головы, быстро спускалась по ступенькам. Яначек следовал за ней.

Эмила мгновение колебалась, потом сбежала к Гаклу и Ленке.

— Что с ней случилось? Куда она пошла?

— В ресторан за Квасаком, — ответила Ленка. — Есть же на свете такие несчастненькие, которых пинают, как хотят, — она с состраданием посмотрела на Эмилу, — а они все пекутся о тех, кто их лупит. Должна вам признаться, Мила, что больше всего на свете ненавижу рабские натуры.

— А я — потаскушек, — отрезала Эмила, повернулась к Ленке спиной и направилась к лестнице.

Эмила Альтманова остановилась у застекленной двери, ведущей во двор. Не открывая ее, прижала лицо к стеклу. На противоположной стороне, у высокой стены, стояла Мария и разговаривала с Яначеком. Беседа была оживленной, Мария возмущенно махала рукой перед самым носом коллеги. Яначек пытался возражать, но она — смотри-ка! — даже прикрикнула, потом повернулась к нему спиной, вынула из кармана ключи и открыла низкую дверцу в стене. Яначек пожал плечами и направился к воротам у правого крыла замка.

«Она снова в форме, — подумала Эмила, — не надолго же хватило ее смирения».

Эмила ошиблась и, наверное, призналась бы в этом, если бы могла видеть лицо Марии, когда та шла с опущенной головой через маленький дворик между стенами замка. Место это — небольшая скалистая площадка — было очень интересным, называлось оно барбакан.[1] Войти сюда можно было через дверцу со двора замка либо с противоположной стороны, где в наружной стене был такой же вход. Все, кто работал в замке, тщательно запирали обе дверцы. Никто, кроме сотрудников, не имел права заходить сюда. Ничего удивительного: здесь берегли от посторонних глаз необычную тайну замка Клени, известную лишь посвященным, — семь установленных на постаменты фигур величиной чуть больше человеческого роста. В середине прошлого века их вытесал из песчаника скульптор-самоучка. Работники замка прозвали эти скульптуры кикиморами. Удивительно смешные — со смеху можно лопнуть — и одновременно наводящие ужас — у тех, кто послабее, мурашки бегают по коже. Застывшие в причудливых позах, с вытаращенными глазами, фигуры были когда-то раскрашены. Недавно управляющий замком, дипломированный художник, восстановил краски. От этого скульптуры стали производить еще более жуткое впечатление. Кто впервые видел кикимор, долго не мог оправиться от потрясения.

Мария же равнодушно брела мимо них, погруженная в свои мысли. Она подошла к дверце наружной стены и открыла ее. Затем прошла опушкой небольшого лиственного леса, пышно называемого здесь заказником, и начала спускаться по тропинке, едва заметной на каменистой почве крутого косогора.

Внизу весело перемигивались в начинающейся ночи огоньки железнодорожной колеи, перерезавшей гору. Перехода в этом месте не было, и дежурная блокпоста, решительная пани Нечасова, сидевшая неподалеку в будке, гоняла разных хулиганов, шлявшихся по путям. Но к тем, кто работал в замке, особенно к пану Седлницкому, она иногда была снисходительной. Ведь тропинка намного сокращала дорогу к ресторану «В раю». Иначе пришлось бы огибать гору, на которой стоял замок, и идти через деревню по другую сторону вершины.

Мария не спешила. Села под железнодорожной насыпью, сняла туфлю и выбросила закатившийся камешек. Не спеша стала разглядывать раскинувшийся перед ней пейзаж.

Склон горы заканчивался дорогой, серо-белая лента которой едва виднелась. За ней вырисовывались силуэты нескольких домиков. Их окна угадывались по синеватым отблескам телевизионных экранов. Только из ресторанных окон лился яркий желтый свет. За домами чернела полоса лесонасаждений, а еще дальше текла река, ясно видная и ночью. В этих местах, недалеко от слияния с Лабой, Влтава была широкой. У берегов дожидались утра длинные и пузатые грубые суда с красными сигнальными фонарями на носу и корме.

«Если речники решили заночевать здесь, — подумала Мария, — значит, они сейчас в ресторане». В другое время она охотно посидела бы с этими бывалыми людьми, знавшими массу интересных историй. Но сегодня ее будто бы кто-то удерживал, она продолжала сидеть и смотреть на горящие окна. Вот кто-то открыл крайнее из них, поток света стал ярче, громче зазвучала песня, едва слышная перед этим:

Светит в окне луна,

ты проводи меня

на ту плотину за дом.

Как хорошо было в нем

нам с тобою вдвоем.

«Красиво поют, — оценила Мария, — даже на два голоса. И никто не пьян — кроме Рафаэля, разумеется».

Управляющий замком гордился своим необычным двойным именем — Ян Рафаэль Седлницкий. Предпочтение он отдавал Рафаэлю, ведь это имя недвусмысленно намекало на его профессию. К сожалению, было у него и известное всем прозвище — Квазимодо, против которого вначале безуспешно боролся, но потом смирился и автоматически откликался на все варианты, возникавшие в изобретательных головах сотрудников: Кваша, Квасан, Квасак…

«Не пойду к нему, — решила Мария. — Он уже под градусом, снова придется выслушивать его длинные речи». Она привыкла к одиночеству, любила разговаривать сама с собой. «Посижу еще, здесь красиво. Прекрасная теплая майская…»

Мария резко подняла голову, насторожилась. По косогору зашуршала щебенка, посыпавшаяся из-под чьих-то ног.

— Ах ты мерзавец, ах ты хулиган! — раздался резкий голос. — Ну-ка уходи с путей!

Вспыхнул четкий кружок света. Он запрыгал во все стороны и на мгновение ослепил Марию. Но она успела заметить черную тень, перескочившую через насыпь. «Пани Нечасова по пути на дежурство застала кого-то на рельсах», — поняла Мария. Свет фонаря удалился, и она, успокоившись, стала вглядываться в темноту, поджидая, кто из нее вынырнет. «Может быть, Мила, — затеплилась надежда. — Тогда вместе пойдем в ресторан или останемся сидеть здесь, это все равно. Главное, лишь бы между нами уладилось…»

Мария встала, повернулась к полотну дороги, но из темноты никто не шел. Ее снова охватило чувство тревоги. Не помня себя, она вдруг побежала вниз к освещенным окнам.

Когда Мария остановилась на пороге, никто в ресторане не обратил на нее внимания. Речники и местные жители сидели за длинным столом, тесно прижавшись друг к другу, обнимались и покачивались в такт известной песенке. Ян Рафаэль Седлницкий, или Квазимодо, не принимал участия в общем веселье; сидя за столиком в углу, он молча и печально смотрел в пивную кружку. Рядом с ним опирался локтями о крышку стола могучий бородач Иво Беранек, заведующий хранилищем замка и рабочий-ремонтник в одном лице. Напротив качался на ветхом стуле — в этом ресторане все было довольно ветхим — Дарек Бенеш, фотограф института охраны памятников. Он приехал в Клени вместе с Эмилкой Альтмановой для инвентаризации имущества замка.

«Не следовало мне сюда приходить, — подумала Мария. — Здесь все в порядке, Рафаэль сегодня напьется тихо, без шума». Она уже решила повернуть назад, но тут ее увидел Дарек и замахал рукой. Молодой фотограф с его, мягко говоря, сомнительной репутацией вызывал у Марии чувство неприязни, поэтому пошла она к столику с большой неохотой.

— Вот это гость. Садись с нами, — буркнул Рафаэль с мрачным видом. — Вот здесь, рядом со мной. Надо поговорить. Иво тебе уступит место.

Иво Беранек кивнул, но прежде, чем встать, сделал несколько больших глотков из пивной кружки, не спеша вытер ладонью густую черную бороду и только потом медленно, вразвалку двинулся к другому стулу. Его вялость не была вызвана алкоголем — таким был жизненный ритм заведующего хранилищем замка: неспешный, медленный, задумчивый.

Горчиц, официант и директор ресторана, поставил перед всеми маленькие толстостенные рюмочки с коньяком и сделал карандашом пометки на густо исчерканном листе.

— Ну вы даете, — Мария показала глазами на листок.

— За этот коньяк платит Иво, — сказал Рафаэль скорбно, как на поминках. — Он пас сегодня угощает. Дарек еще не успел как следует выпить, пришел только что, перед тобой.

— Пришел передо мной? — удивилась Мария. — Как же ты шел, Дарек? Не ты ли напугал меня у насыпи?

— Он что, о тебя споткнулся? — тряхнул головой Рафаэль, — будет тебе, ведь в «Рай» ведут разные дороги.

— Значит, вы подозреваете Дарека, — ухмыльнулся Иво. — Короче говоря, продолжаете считать его развратником.

Мария хотела что-то возразить, но Дарек резко вскочил, налетел на стол и быстро направился к выходу.

— Подожди! Я же так не думаю! — крикнул ему вслед Иво, но за молодым фотографом уже закрылась дверь.

— Готово. Мария любого может вывести из себя, у нее на это исключительный талант, — проворчал Рафаэль. — У тебя, Иво, тоже. Надо постоянно напоминать ему об этом? Каждый из нас в молодости поступал опрометчиво. Он за это получил свое.

Художник опрокинул в себя коньяк и запил его пивом.

— Ты называешь его поведение юношеской опрометчивостью? — Мария недоверчиво покачала головой.

Иво вынул трубку и начал выковыривать из нее пепел.

— Кстати, Кваша, — тягуче заметил он. — Вполне допускаю, что Дарек крался за пани Марией. Тут недавно он полдня шнырял по замку за Ленкой, девчонка перепугалась до смерти. Я ей сказал, чтобы в следующий раз пришла ко мне, я ему расквашу физиономию. Так что, пани Мария, если будет надоедать, скажите мне. А теперь выпьем, — он поднял рюмку.

— Я не хочу быть к нему несправедливой, — Мария сделала глоток. — Мила работает с ним целыми днями и ни на что не жалуется.

— Эмила не женщина, а меклепбургский мерин. Ладно, сменим пластинку. Я сказал тебе, Мария, что нам надо поговорить, — Рафаэль взглянул на нее, и она с опаской подумала, что он только внешне выглядит спокойным. На самом деле его глаза, окаймленные покрасневшими веками, блестели от злости. Иво медленно встал и поплелся к большому столу, за которым сидели речники. Там он плюхнулся на свободное место и махнул рукой Горчицу, обходившему столы с подносом, на котором стояли полные кружки пива.

— Рафаэль, не говори мне ничего, — попросила Мария. — Я заранее знаю, что ты хочешь…

— Подожди. — Он махнул рукой и смел со стола рюмки. — Плевать, они пустые. Горчиц!

— Я пойду. — Она привстала.

— Останешься здесь! — Он сильно сжал ей руку. — На минутку — а потом уходи!

— Пожалуйста, помолчи, — снова терпеливо проговорила она. — Выслушай сначала меня. — Рафаэль отпустил ее, и Мария потерла руку выше локтя. Горчиц поставил на стол полные рюмки. — Ты порядочный грубиян, — заметила она с упреком, — но сегодня я тебе все прощаю. Во всем виновата я и прошу меня извинить. У меня не было никакого желания тебя обидеть, правда, милый. В тот момент мне казалось, будто я молча, с испугом наблюдаю, как скандалит какая-то другая женщина — страшная, грубая, вульгарная. Наверное, это нервы, хотя на нервы сейчас сваливают все подряд. Прости… Знаю, ты можешь простить. Ведь я ни на грош не верю в то, что кричала… Если вообще помню свои слова… Пожалуйста, прости. Ты мне очень дорог. Давай забудем об этом. Все снова хорошо, и мы — друзья навеки. — Она неуверенно улыбнулась.

Рафаэль, нахмурив брови, какое-то время сидел и играл пустой рюмкой. Потом покачал головой.

— Говоришь, нервы, — произнес он медленно. — Меня это уже не интересует. Ты переборщила. Мне никогда не забыть отвращения в твоих глазах. Ты налетела на меня как фурия.

— Раньше я никогда ни на кого не налетала как фурия, — тихо заметила Мария, — а сегодня… Видишь, как низко я пала…

— Ради кого! — воскликнул Рафаэль. — Он тоже нал, только гораздо ниже!

— Ты заблуждаешься, — вздохнула она. — Не он был причиной моей истерики или как там это назвать. По крайней мере, непосредственной причиной. Мне сейчас так плохо, а еще и ты обижаешься!

— Конечно, тебе плохо, — кивнул он головой. — Тебя покинула Эмила, потому что ты стала невыносимой. Тебя оставил твой милый. За это, впрочем, ты на коленях должна благодарить господа бога. И покидаю тебя я, твой многолетний платонический поклонник, так называемый бескорыстный друг, а на самом деле странствующий рыцарь, который ради своей недосягаемой избранницы готов когда угодно… А-а… глупости! У меня никогда не было никаких шансов, и я знал об этом. Но мне нужно было так мало, Мария, так мало… но ты и это забрала у меня. Сегодня вечером. Сказанного вернуть нельзя, — закончил он торжественно.

— Думаю, что можно. — Она сжала руки. — Ты представить себе не можешь, как я сожалею обо всем. Именно сейчас ты мне нужен как никогда. Мне плохо и страшно. Об этом я хотела с тобой поговорить…

— «Мне плохо и страшно, — передразнил он писклявым голосом. — У насыпи меня напугал этот Варечек».

— Кажется, это был не Дарек, — сказала она задумчиво.

— Так слушай, Мария, даже колодец с живой водой пересыхает.

— Почти то же самое сказала мне только что Мила. Что… ее терпение лопнуло.

— Сочувствую. Только я, любимая моя, теперь уже бывшая, сделать ничего не могу. Полгода назад, даже еще вчера, я отдал бы что угодно, лишь бы избавиться от этого мучительного чувства, — и вот оно, случилось! — Рафаэль влил в себя еще одну рюмку, которую перед ним молча поставил Горчиц. — Конец, благородная дама. — Он снова начал кривляться. — Окончен бал, погасли свечи!

Мария медленно допила, хотя дешевый коньяк был ей противен.

— Ну, я пойду, — сказал она.

— Это будет самое лучшее, — согласился он.

— Проводишь меня?

— Я еще побуду здесь.

— Но я… скоро десять… темнота…

— Сексуальные маньяки сейчас как раз выстраиваются в очередь на косогоре.

Она молча встала и неуверенно направилась к двери

На полпути ее неожиданно охватил приступ страха «Нервы, — подумала она, — наверное, и вправду схожу с ума… Чего я так боюсь?» И словно в ответ из-за стола, где сидели речники, зазвучала песня.

Когда приплыли мы к святому Яну,

решила милая вернуться к маме.

Не бойся, золотце, ведь здесь твои друзья.

С тобой матросы и, конечно, я…

Мария повернулась на каблуках и подошла к большому столу. Ее приветствовали восторженными возгласами. Иво Беранек хотел уступить свое место и принести еще стул, но Марию уже схватил за руку молодой матрос и потянул к себе на длинную лавку. С веселым шумом все начали двигаться, чтобы освободить ей место.

— Что будет пить молодая пани?

— Ребята, спойте какую-нибудь песню о замках!

— Посмотрите на Венду, ему опять везет!

— Не верьте ему, пани, у него подружки на каждой пристани, до самого Гамбурга!

— «Знаю я чудесный замок около Йичина-а…» — затянул Венда, обняв при этом Марию за плечи. Остальные подхватили.

Мария вместе со всеми пела и раскачивалась в такт музыке. Спели несколько песен, стали рассказывать анекдоты и разные истории. Ей было хорошо, все страхи куда-то исчезли. Старший из матросов заказал на всех жареную колбасу. А потом Горчиц, который тоже был уже навеселе, признался, что в подвале у него припрятан ящик вина из Мельника.

— Тащи его сюда! — закричали все. — А то поишь нас какой-то водой!

— Только не в долг, не как в прошлый раз, — предупредил Горчиц.

— Скинемся! У кого что с собой есть — все на стол! — дал команду старший.

— «Винцо, винцо, ты бело-о…» — затянул Венда, но ему помешал Иво Беранек, который стал выбираться из-за стола.

— Куда спешишь, дружище?

Иво объяснил, что в постель, так как завтра с утра ему надо работать.

— А нам разве нет? — возмутились за столом.

— Пускай идет! А вы, пани, останетесь с нами?

Мария осталась и подтянула песенку о винце белом, потом — о рюмочке стеклянной, о Находском замке на круглой горе.

Отсутствие опасности ее словно убаюкало. В приятной и дружной компании время летело быстро. Забывшись, Мария совсем упустила из поля зрения Рафаэля, поэтому не заметила, что он не только не замедлил темпа в чередовании коньяка и пива. Оставаясь внешне спокойным, художник все больше багровел и — что тоже было недобрым признаком — бормотал что-то себе под нос.

Матрос Венда, который во время пения время от времени клал руку на плечи Марии, уже не выпускал ее из объятий. Приблизив лицо к ее волосам, он стал шептать, что здесь ему все надоело и не пойти ли им на судно. Как ни велик был соблазн хоть ненадолго избавиться от страха, преследовавшего ее, Мария отказалась:

— Это исключено. Не могу же я… — продолжить ей помешал крик и удар кулаком по столу. Все повернулись к Рафаэлю.

— Ты, сосунок! — заревел он так, что все вокруг задрожало. — У тебя еще молоко на губах не обсохло, а уже руки протягиваешь! А ты, бесстыдница! — Он перевел безумный взгляд на Марию. — Если уж решила соблазнять молокососов, то хотя бы не делай это на глазах у всех! Я болван, тысячу раз болван! И ты говоришь мне о морали! Сама бегаешь как потаскушка.

Венда попытался задержать Марию, но она неожиданно ловко перепрыгнула через его колени и побежала к выходу. Дверь за ней захлопнулась.

Все, включая Рафаэля, замолчали.

— Ты с ума сошел, Квасан?! — крикнул Горчиц, который первым пришел в себя.

— Вы чего нам портите вечер! — присоединился к нему старший из матросов. — Кто она вам, жена?

— Я ее убью, — прохрипел Рафаэль.

— Перестань! — подбежал к нему Горчиц. — Садись, сейчас принесу кофе с содовой водой. Выпьешь и пойдешь домой. Напьется, — бросил он через плечо, — а потом себя не помнит…

— Мария! — крикнул Рафаэль, но в его голосе слышна была не злоба, а скорее тоска. — Мария!

Нетвердой походкой он направился к выходу, налетел на косяк и едва не упал. В последний момент ему удалось ухватиться за ручку, дверь распахнулась, и Рафаэль вывалился наружу.

— Сумасшедший горбач, — проворчал Горчиц и пошел закрывать за ним дверь.

— «Меня милка разлюбила», — запел Венда, остальные весело подхватили.

Мария выбежала наружу, но не пошла к замку, а прижалась к стене сарая, примыкавшего к ресторану, и стала ждать. Вскоре раскрылась дверь, и в пучке света появилась качающаяся фигура Рафаэля. Он упал на колени, но сразу же поднялся, перебежал через дорогу и полез вверх по насыпи. Мария скорее слышала, чем видела, как он часто падает, потом его тень мелькнула около железнодорожных путей. Дальше за него неуверенным, но упорным продвижением вперед проследить было невозможно. «Мария!» — донеслось до нее уже издалека.

Из кармана полотняной юбки Мария вынула сигареты и закурила. Осмотрелась, постепенно успокаиваясь. Ночь была очень теплой. Время от времени луна показывала свое неясное, подернутое туманом лицо; потом снова пряталась за облачную завесу. У противоположного берега реки мелькали огоньки буксиров, барж и теплоходов, а еще выше по течению в большой каменоломне ярко светили дуговые лампы. Издали они бросали слабый свет на склон горы. До Марии донесся рокот бульдозеров — работала ночная смена.

Этот самый обычный земной звук помог ей освободиться от нахлынувшей тоски. Она бросила сигарету и направилась к железнодорожному полотну. Услышав шум приближающегося поезда, остановилась на краю насыпи. Цепочка ярко освещенных окон, слившись в сплошную белую полосу, пролетела мимо, на миг ослепив ее. Грохот вагонов слабел и наконец смолк совсем, но она продолжала стоять и вслушиваться в черную тишину. Наверху, на косогоре, кто-то вдруг визгливо захохотал. Мария испуганно вздрогнула, но, догадавшись, что это ночная птица, скорее всего сыч, облегченно вздохнула и улыбнулась.

Наконец она решительно ступила на крутую тропу и пошла, не оглядываясь по сторонам, заставляя себя думать о завтрашней работе. «Эмила должна еще раз пересмотреть коллекцию французских портретов, может быть, этот Миньяр затерялся где-то среди них. Впрочем, есть ли в этом толк — все портреты проверены уже дважды. Тогда где он… Напишу директору института докладную, пусть решает, что делать. Для Беранека это конец. Сам виноват, у него здесь такой кавардак, какого я в жизни не видела. Надо же было уродиться таким лентяем. А вообще существуют ли мужчины без недостатков? Я таких в жизни что-то не встречала. Вот и Рафаэль этот, пьяница несчастный…»

Мария остановилась и резко обернулась. Ниже по склону в зарослях ольхи затрещали ветки, зашуршали листья. Она немного постояла, пытаясь хоть что-то разглядеть в кромешной тьме, но ничего не увидела — мешали огни за рекой. Снова послышался шум, теперь слева от нее, и одновременно — в другом месте, подальше. «Дикие кролики, — наконец догадалась она, — косогор кишит ими». Мария ускорила шаг, а в пологих местах переходила на бег. «Рафаэль жарит их постоянно, недавно даже достал новый рецепт приготовления, с шалфеем». Она представила себе его кухню в замке Клени — черную каморку, где он готовит пищу и пропускает по рюмочке — якобы для аппетита. «Он говорил, что здесь кролики — как лошади».

Ей показалось, что треск раздался у нее за спиной. Впереди был самый крутой участок пути, но она преодолела его бегом. Воздух из легких вырывался с хрипом, в груди покалывало. Вот и ровное место, теперь небольшой участок редких деревьев вдоль края заказника, стена замка, дверца.

Наконец-то, наконец!

Дрожащей рукой она нащупала отверстие для приготовленного заранее ключа.

Словно желая посветить ей, из-за туч неожиданно выглянула луна. Повернув ключ, Мария дернула обитую жестью дверь с проржавевшими петлями и быстро проскользнула внутрь. Затем с треском захлопнула и заперла ее. Захотелось постоять и немного отдышаться. Но вместо этого она пошла, теперь уже медленно, вдоль кикимор.

Край облака снова приглушил лунный свет. Смешные фигуры превратились в черные, уродливые и вызывающие страх тени. Не Мария к ним привыкла, они не пугали ее.

Вдруг она застыла в оцепенении: отчетливо послышался шорох за спиной. Мария хотела обернуться.

Но на это ей уже не хватило времени.

2

Старенькая «шкода» хрипло закашляла.

— Не сердись, старушка, — сказал вполголоса Йозеф Янда, имевший привычку беседовать со своей машиной. Преодолев последний крутой участок дороги, ведущей к замку Клени, капитан притормозил перед каменным мостом через ров. Осмотрелся. Поодаль, на опушке редкого лесочка, стояло несколько машин. На перилах моста, тоже сделанных из камня, сидел молодой человек и курил. Как только Янда вылез из автомобиля, он спрыгнул с перил и пошел ему навстречу.

— Здравствуй! — улыбнулся молодой человек. — Докладываю: место происшествия осмотрено…

— Только не повторяйся, пожалуйста, — прервал его Янда. — То, что ты не рассказал по телефону, мне сообщили в городском отделе, я останавливался там по пути. Куда спрятал местную публику?

— Все на втором этаже. В так называемом конференц-зале, который считается также комнатой для подготовки экспонатов. Но мне кажется, чаще всего там готовят обеды на плитке. Я приказал, чтобы они оттуда не высовывались. Кстати, довольно странный народ. Все. Да сам увидишь. Во всяком случае, далеко не то, что называется хорошим и дружным рабочим коллективом.

— В хорошем и дружном рабочем коллективе не убивают, Петр, тебе бы уже надо знать. Ну, пойдем. Жара, как в печке, а ведь еще только май. — Янда вытер носовым платком лицо и намечающуюся лысину. — С ремонтом здесь не торопятся, а? — заметил он, разглядывая обшарпанный фасад замка.

— Вроде собираются, но пока занимаются какими-то исследованиями. Но ты не бойся, этот мостик тебя еще выдержит, — съязвил Петр Коварж.

Янда бросил на него укоризненный взгляд и направился к воротам. На ходу стряхнул и аккуратно сложил носовой платок.

— Повтори, что ты узнал о ней.

— Говорят, была очень красивой, — начал молодой человек, проигнорировав иронию в глазах начальника. — Мария Залеска, историк-искусствовед. Вместе с остальными готовила здесь какую-то большую выставку — старого европейского искусства или что-то в этом роде. Была не первой молодости, тридцать два года, но, говорят, выглядела гораздо моложе. Не знаю, я видел ее, беднягу, с разбитой головой, но кто-то мне сказал…

— Если бы я не был таким добрым, — вздохнул Янда и остановился посреди двора, — если бы я был таким, как, скажем, Гавласа, я тебя бы съел за такой рапорт. Он тебе показал бы красивых пожилых дам. Тридцать два года! Выходит, мне на обратном пути прямым ходом двигать в Одолену Воду и бросать якорь в доме престарелых, а?.. Надеюсь, ее уже увезли?

— Конечно, все сделано. Вскрытие вряд ли что нам даст. В заключении будет сплошное перечисление черепных костей — почти все они разбиты. Удар был страшной силы. Предмет довольно тяжелый, скорее полуострый, чем тупой. Пока не найден, как тебе известно. Мне кажется, это должна быть… довольно широкая железяка, насаженная на тяжелую рукоятку. Под прямым углом, понимаешь? Удар был нанесен сверху, убийца, видимо, стоял на ступеньке пьедестала одной такой смешной скульптуры, а Залеска шла мимо и в темноте не видела его.

— Мы еще уточним, как все происходило. Надеюсь, этот полуострый-полутупой предмет продолжаете искать… Куда?

— Сюда, в эту дверцу.

Высокий и могучий капитан вынужден был пополам согнуться, чтобы сквозь низкий проем попасть в барбакан. Там он огляделся — и оцепенел.

— Матерь божья! — невольно вырвалось у него.

— Надеюсь, не схватишь от испуга горячку. Я к ним уже немного привык, — небрежно бросил Коварж.

— Как вы считаете, товарищ капитан, что это за искусство? — чуть подобострастно спросил вахмистр Прокоп, подбежавший поприветствовать шефа.

Янда в ответ что-то прохрипел и снова вынул носовой платок.

— Не знаете, что за направление? Я не очень-то разбираюсь в искусстве, для этого нужно специальное образование… — Прокоп хотел сказать еще что-то, но, увидев быстро багровеющее лицо капитана, сразу умолк.

— Хватит разговоров! — во взгляде Янды, все еще обращенном к кикиморам, появился стальной блеск. От добродушного дядюшки не осталось и следа. — С этой самой секунды конец всем шуточкам. Начинается серьезная работа, голубчики.

Комнату на втором этаже, соседствующую с просторным рыцарским залом, только весьма условно можно было назвать конференц-залом. По субботам, когда в рыцарском зале городской национальный комитет сочетал законным браком молодоженов, она служила подсобным помещением. Проводились здесь время от времени и разные собрания. Но так как в комнате был оборудован маленький кухонный уголок, то чаще всего тут готовили себе пищу наведывавшиеся в замок сотрудники института охраны памятников. Они, правда, могли воспользоваться кухней в квартире управляющею замком, но в ту прокопченную до черноты дыру отваживались войти только закаленные души.

Сейчас, собранные поручиком Коваржем, в конференц-зале сидели все обитатели замка и ждали, как им казалось, слишком долго. К тому же с одной стороны окна комнаты упирались в крутой склон, а с другой во двор выходило всего одно окно. Но оно было прорублено в старой толстой крепостной стене, так что из него все равно ничего не было видно. Поэтому всем казалось, что они полностью отрезаны от мира.

— Хорошо, что здесь нет камер для обреченных на голодную смерть, — заговорил маленький очкастый Яначек. — Нас бы определенно посадили туда. А у меня, как назло, разыгрался аппетит!

— Мучение голодом — это первая ступень, — заметил Иво Беранек.

— Интересно, — подхватил Яначек, — кого первым подвергнут следующей ступени. Нас здесь много, есть из кого выбирать. — Он окинул взглядом собравшихся. — Семеро. Как кикимор.

— Думаю, первым пойдет Кваша, — предположил Иво. — Ведь он же ее нашел.

— Заткнитесь! — заорал Рафаэль. Он сидел не на стуле, а на полу у стены и выглядел страшно подавленным.

— Не будут же нас снова допрашивать, — всхлипнула Ленка. — Ведь этот… поручик… записал все наши данные: кто кем работает, где был ночью, кто что помнит… И сказал, что завтра подпишем протокол… — Ленка целый день ревела, хотя и не очень любила Марию. Время от времени она вытирала лицо мокрым платком, постепенно стирая губную помаду, краску с ресниц, с искусно подведенных глаз, и ее личико приобрело детское и наивное выражение

Неожиданностью для всех было то, что сидела она, прижавшись к Рудольфу Гаклу. Более того, Рудольф обнимал ее и, успокаивая, гладил по волосам. Они впервые так откровенно демонстрировали свои отношения.

— Почему вы постоянно говорите только о нас семерых, — впервые за все время подал голос Дарек Бенеш, неподвижно сидевший в углу на раскладушке. — Ведь ее мог убить кто угодно: житель деревни, матрос, рабочий каменоломни… да любой бродяга. Из нас же никто…

— Только у нас есть ключи от входа в барбакан, мудрец, — дружески ответил Иво.

— Для некоторых такой замок совсем не проблема, — не сдавался Дарек. — Его можно открыть проволокой, спичкой, конским волосом — я читал об этом. Или сделать слепок.

— Зачем неизвестному бродяге открывать замок, если можно было напасть на нее на тропе? Или в любом другом месте? — возразила Эмила. — Нет, уважаемые, хотим или не хотим, но мы замешаны в этом. Я знаю, — добавила она назидательным тоном, — что правда станет для всех неприятным сюрпризом. Но до нее обязательно доберутся.

— Как бы поиски этой правды не затянулись, — высказал опасение Яначек. — Не хочется ходить по земле с пятном потенциального убийцы.

— Ну перестань, не плачь, — принялся уговаривать Гакл Ленку, которая снова разревелась. — Ну как дитя малое… Черт возьми, чего мы здесь ждем?

— Вроде бы должен приехать какой-то капитан. Пойду посмотрю. Нет уже никаких сил терпеть, — заявила Эмила и направилась к двери.

— Мне, конечно, нет до этого никакого дела, Эмила, — Иво изобразил попытку преградить ей дорогу, — но поручик всем нам категорически запретил покидать эту комнату. Не стоит его злить.

— Катись к черту, — отрезала Эмила и вышла в рыцарский зал.

— Какова, а? — оживился Гакл. — Всегда была тише воды, ниже травы. Кто бы мог подумать! И с Марией в последнее время беспрерывно ссорилась.

— Не только она, кое-кто еще, — взглянул на него Яначек.

— Например, вы, пан архитектор, — отплатил ему Гакл.

— Спокойно, спокойно! — Иво замахал руками. — Позавчера она жаловалась на меня в институте, хотела докладную написать. И что же — я ее за это убил?

— Пока неизвестно, — пискнул Дарек.

— А тебе сейчас надо бы помолчать. Ты… не хочу оскорблять. На твоем месте я сидел бы тихо-тихо, как курица перед престольным праздником, — ты первый пойдешь под нож.

Дарек принял слова Беранека слишком близко к сердцу: побледнел и скрючился на своей раскладушке.

— Мне плохо, — захныкала Ленка.

— Что они там делают так долго? — повторил Рудольф Гакл.

Неожиданно для всех отозвался Рафаэль Седлницкий:

— Обыск в наших комнатах, — сказал он тихо. — Взяли у меня запасные ключи.

Как у каждого хорошего начальника, у Янды была привычка лично контролировать точность донесений своих подчиненных. Поэтому он тщательно осмотрел замки обеих дверей, ведущих в барбакан, и не обнаружил каких-либо внешних повреждений. В то, что не обнаружено следов лазания через слишком высокие стены, пришлось поверить на слово: сползти на гребень стены из окна башни, как это сделал молодой ротный Коуба, ему уже было трудновато.

— Прокоп, — обратился капитан к вахмистру, — позвони в речную полицию. Надеюсь, те суда еще не покинули нашу территорию. Звякни нашим, пусть ребята посмотрят на бывшего мужа Залеской, да и на других родственников. Близких, конечно. Потом… ладно, иди, тебе кто-нибудь принесет список, куда еще позвонить. Пойдем, Петр, сядем на ступеньки, доложишь. Пока — общие сведения для ориентировки.

— Их семеро, — Коварж вынул блокнот.

— Как тех уродин, — капитан кивнул в сторону кикимор.

— Интересно, зачем они их здесь держат?

— Для воспитания вкуса и так далее… Ладно, продолжай.

— Управляющий замком — Ян Седлницкий. По образованию художник, тридцать пять лет, не женат. Постоянно живет здесь, другой квартиры не имеет. Вчера вечером был в ресторане и крепко там нализался. Ушел сразу за Залеской, то есть около половины первого. Даже директор этого кабака не помнит точного времени. Седлницкий якобы хотел догнать и проводить Залеску, но был, по его словам, пьян в стельку. Смутно помнит, что несколько раз падал. А на горе, у леска, который здесь называют заказником, свалился окончательно. Но лежал довольно далеко от тропы. Как туда попал, не знает. Проснулся от холода и росы, когда запели петухи. Более точное время назвать не может. Пришел в себя и направился к барбакану, где и обнаружил убитую. Ему якобы стало плохо, и он не знает, сколько времени там был и что делал. В городской отдел позвонил в шесть часов девять минут.

— Когда Залеска пришла в ресторан?

— Со слов Беранека — это еще один занятный тип — где-то после девяти. Мне удалось из него вытянуть что было это примерно в четверть десятого. Итак, Иво Беранек двадцать пять лет, разведен. Живет здесь, заведует коллекцией. Это не то же самое, что управляющий замком или смотритель, понимаешь? Коллекции — это картины, мебель, фарфор… Здесь в замке они сложены в хранилище.

— Не считай меня идиотом. Какая профессия у Беранека?

— Учился девяти специальностям, не доучился. Десятая — учет и систематизация коллекций. Не знаю, где его раскопали. Скорее всего взяли из-за недостатка кадров. Если хочешь, можешь познакомиться с его прежними местами работы. Чего здесь только нет…

— Я прочитаю. Когда он ушел из ресторана?

— В полночь. Утверждает, что знает это точно. Якобы так устает от инвентаризации, что решил уйти пораньше: хотел с утра быть в форме.

— Шел тропой по косогору через барбакан?

— Да.

— Никого не встретил, ничего не видел.

— Конечно.

— Дальше. Кто еще был в том уютном заведении?

— Дарек Бенеш, фотограф, двадцать шесть лет, не женат. Слушай, это имя мне что-то напоминает. Боюсь, этот мальчик не совсем чист.

— Выясним. Когда пришел… ушел…

— Прибыл после девяти, перед самым появлением Залеской. А ушел почти сразу после ее прихода, не прошло и пяти минут. Сразу направился домой, то есть в замок, залез в постель, немного почитал, потом уснул. Утверждает, что ничего не знает.

— Что делает в замке? Живет здесь?

— Только в настоящее время. А вообще проживает в Праге у разведенного отца и его подруги. В замке проводится инвентаризация. Не хочу снова поучать тебя, но это что-то среднее между ревизией и оформлением документации. На каждый предмет заводится карточка, куда заносятся все известные данные и приклеивается фотография. Фотографирует весь этот хлам Бенеш.

— Значит, инвентаризация. А я думал, здесь готовят какую-то выставку.

— И это тоже. Поэтому здесь столько народу. Инвентаризацией руководит некая Альтманова, фотографирует Бенеш, перекладывает барахло Беранек. Помогала им и Залеска, потому что была крупным специалистом. Стоило ей бросить взгляд, и она уже знала, что, к примеру, вон тот разрисованный стеклянный кубок — семнадцатого века. Поэтому их институт разрешил ей доступ в Хранилище, хотя она и не из отдела инвентаризации. Кроме того, Залеска была душой готовящейся выставки старого европейского искусства, хотя руководитель подготовки экспозиции — Рудольф Гакл. В институте он возглавляет маленький отдел выставок и пропаганды. Залеска была его подчиненной. Выставкой занимается также архитектор Карел Яначек, сорока лет. Ну и наконец, есть здесь еще девочка на побегушках, девятнадцатилетняя куколка Ленка Лудвикова. Постоянный экскурсовод.

— А все другие что, какие-то непостоянные?

— Сезонные. Их принимают только на лето. А эта — сотрудница института и круглый год живет в замке. Постоянное место жительства… наверное, есть у нее где-нибудь мама или папа. Гакл, Альтманова, Яначек и Лудвикова утверждают, что вечером и ночью были в своих комнатах.

— Рудольф Гакл… Это имя мне где-то встречалось.

— А мне нет. Видно, согрешил, когда я еще сидел за партой. Хотя он еще далеко не старый. Тридцать лет. Мужчина в самом соку.

— Я не о том. Знаю его фамилию потому, что он что-то написал… что-то интересное… Проклятый склероз! Седлницкого я сразу вспомнил. Недавно была его выставка в Праге, привлекла к себе внимание.

— А мое внимание привлекла Альтманова. Эмила. Одного возраста с Залеской. Вместе учились, остались подругами после института. Полтора года вместе жили в Праге. Эмила переехала к Марии из какого-то отдаленного полуразрушенного замка, который, наверное, уже рухнул. Другого жилья у нее нет, поэтому не удивлюсь, если она по наследству станет хозяйкой квартиры первой категории…

— Что ты мелешь, — не понял капитан и вдруг начал хлопать себя по бокам. — Черт возьми, я сижу на муравейнике!

— Это чепуха, у них здесь всего лишь тропа. Так вот, в последнее время верные подружки здорово между собой ругались, и Залеска даже выгоняла Альтманову из квартиры. Сказала мне об этом Лудвикова, а точнее, успела сообщить между всхлипываниями, потому что беспрерывно ревет.

— Что тебя очень тронуло.

— Это не мой тип. И вообще здесь нет женщин…

Их разговор прервал скрип дверцы. Оба оглянулись. Появилось растерянное лицо ротного Коубы:

— Я ей говорил, — он откашлялся, — что никто не смеет вам мешать…

Но мимо него на верхнюю ступеньку лестницы уже проскользнула молодая женщина. Янда с Коваржем встали.

— Я — Альтманова, — сообщила она им. — И пришла спросить: quousque tandem? До каких же пор? Я имею в виду нашу изоляцию. Понимаете, все проголодались, нервы — как струны, и вообще… Вам это не пойдет на пользу.

Оба внимательно посмотрели на женщину. Коварж сравнил ее с типичным капитаном женской футбольной команды, которая где-то нюхнула классического образования и при любом удобном случае выставляет это напоказ. Зато Янде она поправилась. Сам довольно высокий и крепкий, он всегда был равнодушен к хрупким созданиям. К сожалению, напомнил он себе, женщины, подобные этой, легко могут манипулировать тяжелым предметом с полуострой гранью…

— Вы совершенно правы, — кивнул Янда. — Сейчас все организуем. А вы подождите меня здесь, мне необходимо с вами поговорить.

Оп прошел с поручиком во двор. Эмила осталась ждать. Ей казалось, что время ползет неимоверно медленно, еще медленнее, чем в конференц-зале. Она начала прохаживаться, со злобой отшвыривая попадавшиеся под ноги голыши и неприязненно поглядывая на ротного Коубу, который терпеливо стоял на ступеньках с таким видом, будто ничто его не касается.

Наконец появился Янда. Извинился за долгое отсутствие и послал Коубу к Коваржу.

— Пойдемте, пани Альтманова, — улыбнулся он ей, — если не боитесь муравьиных троп, можем сесть на ступеньки и поговорить.

— Допрос? — спросила она хмуро, садясь рядом с капитаном на ступеньку и теребя в руках носовой платок.

— Ну что вы, ведь вы же все рассказали поручику Коваржу. Завтра нужно будет только повторить, чтобы занести в протокол, понимаете? Возможно, вспомните что-то еще, сегодня вы очень взволнованы… Я же хочу расспросить вас как специалиста совсем о другом. Но пока не забыл: после того, как поговорим, съездите с Петром Коваржем в Прагу и окажете ему одну любезность — покажете квартиру умершей, которая… хм… является ведь и вашей.

— Вы хорошо информированы, — заметила она язвительно, а про себя чисто по-женски подумала: «Хорошо, что перед поездкой сюда мы с Марией убрались в квартире».

— Поручик и двое или трое его коллег вас не задержат надолго, — успокаивающе добавил Янда.

— Понимаю и подчиняюсь необходимости, — кивнула Эмила. — Полиция еще никогда не выворачивала наизнанку мою квартиру. Но человек должен испытать все. Для чего я вам нужна как специалист?

— Чтобы вы растолковали мне, что это за художественные произведения, — указал он на странные скульптуры. — Вначале они меня немного испугали, мой подчиненный даже опасался, как бы я не заболел на нервной почве.

— Поначалу они потрясают каждого. Мимо них равнодушно не пройдешь, правда? — Лицо ее немного проявилось. — Они действительно вас интересуют?

— Можете, конечно, подумать, что я хвастаю или пытаюсь произвести на вас впечатление, что считаю почти невозможным, но я действительно интересуюсь изобразительным искусством. Иногда хожу на выставки, что-то смотрю, читаю. Я видел выставку папа Седлницкого и жду — не дождусь, когда, как вы говорите, выверну наизнанку его квартиру и обнаружу новые полотна… Знаете, я хорошо помню сравнительно недавнюю моду на поп-арт, но такое искусство, наверное, еще никто не выдумывал.

Эмила кивала и с гордостью глядела на кикимор.

— Так расскажите, кто и когда их создал и зачем. В общем-то, мне понятно, почему вы их с таким благоговением сохраняете. Ведь это уникальные творения.

— История их такова… — Эмила похлопала себя по карманам вельветовых брюк.

— Курите? — догадался Янда и предложил ей сигарету.

— Благодарю. — Она наклонилась к огоньку зажигалки.

— А теперь рассказывайте.

— О создателе этих скульптур известно, — начала Эмила, — что звали его Матес. Мы, правда, не знаем, имя это или фамилия. В молодости был вором, даже грабителем — это уже ваша область, пан капитан. Только в те времена с такими не нянчились и сажали надолго, а не на два-три года, как сейчас.

— Ошибаетесь… — начал было Янда, но Эмила махнула рукой и продолжила рассказ.

— В общем, вышел он из тюрьмы уже в зрелом возрасте. Даже в перезревшем. Что дальше? О таких несчастных во все времена заботились разные благотворительные организации. Так было и в середине прошлого века. В то время замок Клени арендовал у дворянского рода женский монастырь, кажется, урсулинок. У них здесь было что-то вроде педагогической школы для послушниц ордена, отсюда они разъезжались по всему миру. Им как раз нужен был садовник, и они наняли старого Матеса. Вам будет небезынтересно знать, что вел он себя здесь как паинька, короче, руки не распускал. Да и возраст уже не тот. Он был рад, что у него есть крыша над головой, что может хорошо поесть, а от работы в саду не надорвешься. В свободное время вырезал из дерева фигурки. Ему приписывают несколько работ из раздела народного творчества нашей коллекции. Большинство из них сделано на религиозные темы по довольно примитивным каноническим шаблонам. Но умело. А потом обуяла его гордыня.

— Решился на создание большого произведения?

— Точно. Как родилась идея — неизвестно, но существует предположение, что побывал он в Куксе, и это вдохновило его. Как утверждает Рафаэль Седлницкий, садовник мог ездить туда за какими-нибудь саженцами. Мне это кажется притянутым за волосы. К тому же, как сами изволите видеть, нет и намека на влияние Брауна. Только тема. Но, утверждают, что и Маттиас Браун заимствовал тематику то у Бернини, то у Калло… В конце концов, аллегорические фигуры, олицетворяющие семь смертных грехов, в прошлые века не были редкостью. Но, я считаю, Матес несколько изменил принятую когда-то трактовку этих образов. Сейчас их скорее можно назвать олицетворением наиболее отрицательных черт характера, а в целом нельзя не согласиться: здесь выбраны действительно самые гнусные человеческие пороки. Это тщеславие, жадность, зависть, разврат, обжорство с пьянством, злоба и лень.

— Ну и дела, — удивился Янда. — Семь смертных грехов. Они из песчаника?

— Да, из местного. Здесь неподалеку, — Эмила показала на солнце, клонящееся к горизонту, — есть несколько небольших каменоломен. До сих пор из них берут камень для ремонта и реставрации порталов, панельных обшивок стен, оконных проемов…

— Скажите, а кто их так ужасно раскрасил?

— Кваша. То есть Седлницкий. Думаю, под напором эмоций. А может, был слегка…

— Навеселе.

— Ну да, бедняга. Но он утверждает, что только восстановил их первоначальный вид. К скульптурам Матеса Рафаэль относится страшно серьезно. Злится, когда мы называем их кикиморами. Утверждает, что это — одна из вершин примитивного искусства…

— Подождите, — неожиданно вспомнил Янда, — а что же монашки? Неужели они разрешили все это Матесу? Почему не велели отвезти скульптуры куда-нибудь на свалку?

— Не знаю, может, у них было развито чувство юмора, — улыбнулась Эмила. — В монастыре, наверное, особых развлечений не было, так хотя бы это…

— В любом случае вряд ли скульптуры ассоциировались у них с семью смертными грехами. Я не могу распознать ни один из тех, что вы назвали.

— И все же попробуйте угадать, пан капитан. Что означает первая фигура? — Она показала на скульптуру у наружной стены.

— Завтракающий водяной.

— Ошибаетесь, это зависть. Она кусает собственную руку — так ее мучает зависть, ясно?

— А почему у нее лицо зеленое, как трава?

— От зависти же зеленеют. А теперь подумайте, что символизирует вторая кикимора?

— В руке она сжимает что-то вроде кубка — видимо, обжорство и пьянство. Здесь больше подходит бутылка. Довольно забавно получается, скульптура явно удалась. Только почему она так пестро раскрашена?

— Скорее всего Седлницкий испытывает к ней особое расположение, поэтому расписывал с особым старанием. Это же его личная аллегория, — заметила злорадно Эмила. — Ну а следующая?

— Не знаю, что она символизирует, но это повешенный, — заявил Янда уверенно. — Уж я их повидал! То есть… простите… — забормотал он в растерянности.

— Нет, он же не висит на этом столбе, а опирается о него. Правда, шея у него действительно изогнута сильно… Это лень.

— А мне эта фигура с синими глазными впадинами и черным ртом больше напоминает труп… А что за жуткий красный пиджачок и зеленые штаны у следующей скульптуры? Если не ошибаюсь, разврат? Паразитирующий бесстыдник! Впрочем, это моя трактовка… Кстати, что, собственно, считалось тогда развратом?

— Ну… наверное… что-то из области секса. — Эмила опустила глаза. — Каждое отклонение от нормы.

— Верно, это бывает причиной преступлений, — кивнул капитан. — Итак, пятая фигура… нет, не могу догадаться. Какой-то космический вампир. Весь вытянут вверх, белые буркалы вытаращены в небо, а изо рта течет кровь. А может, у художника расплескалась красная краска…

— Тщеславие. Шестой — сморщенный карлик с мошной в руке — жадность, его вы узнали бы легко. Последняя кикимора олицетворяет злобу, это несложно вычислить.

— Разгневанная дама, — улыбнулся Янда. — Заметили, как у нее вздымается грудь? Она — фиолетовая от ярости, это художник точно схватил. Благодарю вас, пани Альтманова. — Янда встал и отряхнул брюки. — Это очень интересно. И поучительно.

— пан капитан, — Эмила тоже встала, — я бы хотела… об этом случае… ужасном… для меня… — Голос у нее сорвался, глаза наполнились слезами.

— О нем позже. Всему свое время. Мы заставляем Петра Коваржа слишком долго ждать. Еще позвольте последний вопрос. — Капитан вновь повернулся к кикиморам. — Что за камень там, у самой дверцы? он должен был стать восьмой скульптурой?

— На этом Седлницкий и строит свою гипотезу, что Матес должен был видеть композицию Брауна в Куксе. — У Эмилы еще слегка дрожал голос. — Там ряд скульптур, символизирующих пороки, венчает ангел смерти. Не знаем, почему Матес не закончил его. Возможно, старость… болезни…

— Откуда вы знаете, что речь идет об ангеле? — засомневался Янда. — Всего лишь грубо отесанная глыба…

— Вам не хватает воображения, — дерзнула заявить Эмила. — Все же совершенно ясно! Ангел сидит, подперев голову рукой. Крылья сложены, он дремлет. Может быть, слишком широко расставлены колени, но такое впечатление из-за просторной одежды, в которой Матес, видимо, хотел сделать глубокие складки…

— Ну хорошо. Еще раз благодарю. Коваржа найдете скорее всего во дворе. А я, если позволите, еще немного погуляю здесь.

3

Петр Коварж проехал Козью площадку, осмотрелся и осторожно свернул в одну из улочек Старого Города. Четверть часа назад куранты неподалеку отбили одиннадцать. Газовые фонари светили тускло, вокруг — ни души.

В середине улицы он изящно развернулся и остановился у дома, богато украшенного лепкой. Вышел из машины, нажал одну из кнопок у входа и, отойдя на проезжую часть, поднял голову к освещенным окнам третьего этажа.

Открылось не то окно, на которое он смотрел, а соседнее. Кто-то выглянул, крикнул: «Ловите!» — и в ту же минуту к ногам поручика упал ключ. Звякнув, он несколько раз подпрыгнул на брусчатке, едва не свалившись в сточную канаву.

На третьем этаже за приоткрытой дверью в просторной прихожей его поджидал пожилой человек. Он принадлежал к такому типу мужчин, которых дамы после шестидесяти — а возможно, и моложе — провожают восхищенными взглядами. Старости пока не удались попытки согнуть высокую стройную фигуру. Его густые серебристые волосы спадали игривой волной на воротник элегантной рубашки в клеточку.

— Добрый вечер, пан поручик, — улыбнулся он вошедшему. — Боюсь, что Йозеф уснул. Поджидая вас, он включил телевизор.

— Что показывали? — молодой человек обул приготовленные для него тапочки.

— Каких-то певичек. Под них лучше всего спится. Пойду поставлю воду вам для кофе. Да и сам не откажусь.

— Яник на меня клевещет, — подал голос капитан, появившийся на пороге комнаты. — Я вовсе не спал, а…

— Размышлял, — закончил за него поручик и пошел вслед за своим начальником. Комнату с эркером освещала только настольная лампа. Темная массивная мебель в полумраке не казалась излишне громоздкой; не бросался в глаза и обычный мужской беспорядок. Как всегда, Коваржем овладело здесь необъяснимое чувство облегчения, спокойствия, уюта.

Когда Йозефу Янде было тридцать, то есть пятнадцать лет назад, от него ушла жена, которой не нравилось частое, а точнее сказать, беспрерывное отсутствие дома молодого криминалиста. Она стала мечтать о семейной жизни с техником, у которого было безобидное хобби — авиамоделирование. Так что он никуда, кроме службы и заседаний клуба, из дома не отлучался. Квартиру при разводе разменяли, причем Йозеф Янда по-джентльменски оставил бывшей жене современную двухкомнатную, а сам поселился в Старом Городе в двух комнатах с соседями, пожилыми супругами Гронеками. Доктор Ян Гронек был когда-то известным пражским адвокатом, и нынешние комнаты Янды служили ему канцелярией и приемной для клиентов. Когда переехал новый жилец, Гронек еще работал в адвокатской конторе. С самого начала отношения между соседями установились добрые, а после смерти пани Гронковой мужчины постепенно стали друзьями.

Доктор Гронек утверждал, что интерес к работе Янды поддерживает в нем жизнь. А сейчас, в семьдесят три, и хорошую форму. «Я еще хоть куда, — недавно с гордостью сказал он Петру Коваржу, — крепкий, как репа. Да и голова пока в порядке, еще кумекает…»

Капитан к самодовольным речам Гронека относился снисходительно. Даже соглашался, что старый адвокат дал ему немало добрых советов, так как знал людей не только с лучшей стороны. При такой богатой адвокатской практике в этом не было ничего удивительного.

Как только старик понял, что в воздухе запахло новым делом, в нем словно возродились жизненные силы. Он быстро приготовил кофе, поставил чашки на поднос, добавив блюдо с кусками пирога, начиненного ревенем. Проголодавшийся Коварж сразу же принялся жевать.

— О, это сказка, — поручик в наслаждении прикрыл глаза. — Которая же из бесчисленной толпы безнадежно страдающих вдовушек сотворила такое чудо, пан доктор?

— Никаких вдовушек, — улыбнулся Гронек. — На этот раз честная замужняя дама. — Он поднял палец к потолку: — Пани Борецка, что живет наверху.

— Это новость! Есть у нас какой-нибудь параграф против нарушителей покоя семейного очага? — Коварж проворно ухватил еще кусок.

— Будешь рисовать, Петр, — капитан принес стопку канцелярской бумаги и карандаш. — Рисовать поручик любит, — поделился он с Гронеком. — Гораздо хуже с написанием бумаг, здесь у него никак не клеится. Всегда в конце концов писать приходится мне. Но завтра сия чаша тебя не минует. Будешь вести протокол. А потом все продиктуешь Ружене, она напечатает. Черт возьми, кончай жевать пирог, оставишь Яника без завтрака.

— В Старом Городе, — бормотал Коварж с полным ртом, — живут в основном одинокие дамы в расцвете лет… — он наконец прожевал кусок, — позаботятся…

Старый адвокат, которому льстили слова поручика, самодовольно посмеивался. Он поплелся в угол комнаты, «чтобы не мешать», и принялся перебирать что-то в буфете.

— Так, прежде всего — план местности. — Коварж пододвинул к себе лист бумаги и нарисовал прямоугольник. — Это главное здание. К нему под прямым углом примыкают два крыла, восточное — над железнодорожными путями и рекой — и западное — над косогором с автомобильной дорогой. — Два прямоугольника дополнили рисунок. — Все здания связаны между собой на всех этажах. Каждое крыло закапчивается башней, которая называется…

— Бастион? — подсказал из своего угла Гронек.

— Верно. В бастионе западного крыла — главные ворота, перед ними мостик через ров. Здесь у нас двор… закрытый первой прямой стеной. Вторая стоит полукругом, так что между ними расположен этот… как его… барбакан. Такой выдвинутый вперед укрепленный дворик. Одна дверца со двора, другая снаружи, от нее ведет тропинка через край леса вниз, к железнодорожному полотну. Так. В барбакане ряд скульптур. Кошмарных. — Коварж быстро нарисовал ряд из семи кружков, потом, чуть поколебавшись, у самой дверцы разместил восьмой, побольше. — Незаконченная скульптура, — пояснил он. — А здесь место, где была найдена убитая. — Около пятого кружка появился знак X. — Моя версия: убийца стоял на нижнем выступе постамента, который, кстати сказать, самый широкий из всех, и сверху нанес смертельный удар. Теперь перейдем в замок.

Янда обошел стол и, встав за поручиком, склонился над его плечом.

— В первом этаже главного здания никто не живет, здесь будет постоянная выставка художественных ремесел. Сейчас помещения ремонтируются, но в интересующее нас время никто из строителей там не работал. Не знаю, бывают ли они там вообще, я пока не видел ни одного. В западном крыле ряд комнат, — в прямоугольнике появились поперечные линии, — в которых размещается коллекция мебели. Теперь восточное крыло, в нем живут. Начнем с края, от бастиона. Здесь большое помещение, сейчас — склад труб и досок для строительных лесов: в замке готовятся проводить капитальный ремонт. Далее квартира управляющего. Прямо со двора можно войти в прихожую. Из нее двери ведут вправо, на кухню и в большую комнату, и влево, в маленькую каморку. В ней постоянно живет Иво Беранек, заведующий хранилищем. В последние дни у него ночевал квартирант. — Петр Коварж пририсовал прямоугольничек второй постели, — архитектор Яначек, занимающийся подготовкой большой выставки. Двоим в этой конуре должно быть довольно тесно.

— Почему этого архитектора не поселил у себя управляющий? — Янда показал на прямоугольники двух гораздо больших комнат.

— Меня это тоже заинтересовало. Потому, ответили мне, что управляющий — человек со странностями, присутствие постороннего мешало бы его работе. И он бы беспокоил сожителя, потому что рисует в основном ночью.

— Ян Рафаэль Седлницкий, — произнес Янда громко. Из темного угла послышался звон стекла: старый адвокат переставлял бокалы.

— Как же, — подал он голос, — знаю, знаю… Пишет монументальные композиции с большим количеством фигур. В первое мгновение ничего не можешь разобрать, а когда рассмотришь, поймешь идею — дух захватывает! Хороший художник. Еще он пишет женские портреты на фоне пейзажа, в них чувствуется влияние итальянского Ренессанса… С удовольствием познакомился бы с ним. С большим удовольствием. Какой он?

Капитан не ответил. Взял план первого этажа и стал рассматривать его вблизи.

— Из этого пока ясно, — заметил он, — что Беранек может контролировать Яначека, и наоборот. Седлницкого — никто.

Коварж тем временем на новом листе нарисовал еще три прямоугольника.

— Второй этаж, — начал он, — в главном здании состоит из анфилады залов, в них сейчас монтируется выставка старой живописи. В боковых крыльях расположено несколько хранилищ. — Карандаш летал по бумаге, — В западном конце длинного коридора — лестница. Этот коридор соединяет выставочные залы, окна из него выходят во двор. Здесь… в восточной части центрального строения… рыцарский зал, видимо, когда-то самый парадный в замке. Национальный комитет использует его сейчас как зал для бракосочетаний. И оформлен он соответственно: стол у стены, над ним государственный герб, на столе ваза с цветами и два подсвечника. Ничего особенного, правда? Но женихи и невесты сюда валят валом. Рыцарский зал нравится всем. На стенах и потолке сохранились старинные фрески. И каждый сюжет словно предупреждает женихов: наберитесь мужества! Очень уместное оформление.

Доктор Гронек оставил в покое бокалы в буфете и, подойдя к столу, начал убирать кофейные чашки на красивый резной поднос.

— И что же на тех фресках? — спросил он с интересом.

— Сцены мне знакомы, а вот имена героев выпали из памяти. Например, тот римлянин, что сам себе сжег над огнем руку.

— Муций Сцевола, — рассмеялся довольный адвокат.

— Точно. Или знаменитый сенатор, который ползал на четвереньках в тюрьме, обреченный на голодную смерть. Потом господин, которого посадили в бочку с набитыми внутрь гвоздями и скатили с горы.

— Знаю… все это из римской истории… как только…

— Хватит об этом, — вмешался Янда. — Яник, унеси наконец свои чашки, освободи стол! Ты, Петр, забыл нарисовать конференц-зал, в который запер после обеда всех обитателей замка. Он же рядом с рыцарским.

Коварж быстро пририсовал квадрат.

— Он, собственно, на границе главного здания и восточного крыла. Входят в него через рыцарский зал. А теперь самое главное: здесь, в углу, — он нарисовал маленький прямоугольник, — стоит раскладушка, на которой смотрит свои сладкие эротические сны наш знакомый Дарек Бенеш. Молодой, подающий надежды фотограф. Ему якобы больше негде было поселиться. У неудобной спальни есть, однако, одно замечательное преимущество — парень может ходить куда хочет и когда хочет, и никто его не проконтролирует. На этом этаже больше никто не живет.

— Наш знакомый? — заинтересовался капитан.

— Есть в нашей картотеке. Поступали заявления, что он приставал к женщинам, пугал их. Случаев насилия, однако, не было. Поэтому отделался довольно легко, но условный срок еще не кончился.

— Кого же он выбирал в жертвы?

— Розы в полном цветении, — ответил Коварж поэтической фразой. — Не слишком молодых, но и не старух… Так, теперь третий этаж. — Он взял новый лист бумаги. — Планировка, по существу, такая же. Лестница… длинный коридор. Залы, в которых будет продолжение экспозиции. А в крыльях — отдельные комнаты, что-то вроде гостиничных номеров. В восточном перегородили комнату и сделали две каморки с отдельными входами. В первой проживает экскурсовод Ленка Лудвикова, у которой постоянно глаза на мокром месте. Видно, слишком близко принимает все к сердцу. Лучше бы у себя убралась — беспорядок там у нее страшный. Вторую каморку занимает Рудольф Гакл, руководитель одного из отделов института охраны памятников, в настоящее время как бы мини-шеф. Дальше, в бастионе, хранится разбитая мебель и прочее барахло, там никто…

— Что за мини-шеф? Хватит шуточек, — прервал его Янда.

— Слушаюсь, Гакл руководит отделом выставок и пропаганды, который сейчас готовит выставку из коллекции, хранящейся в замке. Из его отдела в Клени находится только Яначек. Была еще Залеска… Так что сейчас он командует единственным солдатом. Альтманова и Бенеш занимаются инвентаризацией и работают совсем в другом отделе — кажется, учета и документации. Остаются постоянные обитатели замка: Седлницкий, Беранек и Лудвикова — они, как и другие управляющие и их помощники, подчиняются отделу исторических объектов. В Клени всем заправляет Седлницкий. Сам мне говорил, что он — как капитан на корабле. Еще вопросы?

— Рудольф Гакл! Это уже второй знакомый из замка, — вмешался Гронек, который снова откуда-то вынырнул. Он положил на пустой поднос две бумажные салфетки и высыпал на них окурки из пепельницы.

— Мне тоже это имя что-то напоминает, — повернулся к нему Янда, — только никак не могу вспомнить…

— Да ведь «Река»! Она у тебя там, в шкафу.

— Как я мог забыть! — хлопнул себя по лбу капитан.

— Какая-нибудь книга? Уж не написал ли ее Гакл? — спросил недоверчиво Коварж. — Мне он показался глуповатым.

— Отличная книга. Можешь посмотреть ее, даже взять почитать. Только потом, сейчас надо работать. Значит, в восточном крыле комнаты Лудвиковой и Гакла. Остается западная часть замка.

— Здесь, — Коварж нарисовал еще один прямоугольник, — комната не перегорожена, в ней жили вместе Альтманова и Залеска. Но они поссорились. Поэтому Мария собрала вещи и переселилась в соседний бастион. Как и в противоположном крыле, здесь накидана всякая рухлядь, в основном ненужная мебель. Она немного разгребла ее и поставила кровать. В ссоре этих женщин, как ни странно, виноват не мужчина, а кляуза, которую Эмила написала на Марию.

Янда подровнял листы с планами помещений замка и сложил их в синюю папку.

— Хочешь знать, что я нашел в квартире Залеской? — спросил поручик.

— Скорее всего ничего.

— Да, к сожалению. Все прибрано и все в полном порядке. Денег в доме немного, как и на сберкнижке. Вот… взял с собой хотя бы несколько фотографий, чтобы ты составил о ней представление. Альтманова позволила их одолжить.

— Могу я тоже посмотреть? — попросил старый адвокат.

— Почему бы нет? — разрешил Янда.

На большинстве снимков Мария была запечатлена, видимо, во время работы — об этом свидетельствовали разные замки на заднем плане. Наверное, фотографии делал коллега-любитель. Было также несколько портретов анфас и в профиль. И, наконец, пара фотографий — в купальнике у какого-то бассейна.

— Слушайте! — воскликнул доктор Гронек. — Это та женщина, которая изображена на всех портретах Седлницкого! А я еще обвинял его в подражании итальянскому Ренессансу! Но все дело, оказывается, в ней. Обратите внимание, — показал он Коваржу на покатый профиль с тонким носом и выпуклым лбом. — В пятнадцатом веке такой профиль был очень моден, дамы даже выбривали волосы надо лбом. Ей это не надо было делать. Прекрасная женщина. Большой узел волос на затылке… У красоток эпохи Возрождения были золотистые волосы, впрочем, крашеные. Они покрывали кудри специальной мазью, а потом до умопомрачения сидели под полуденным солнцем. У этой же волосы — как воронье крыло…

— А фигура — словно точеная, — Коварж взял в руки снимок в бассейне.

Янда сложил фотографии в папку и отвернулся. Ему хотелось одернуть Гронека и Коваржа, но вместо этого он сжал зубы и нахмурился. С минуту боролся с волнением — глупым и, как считал, непонятным у человека, много лет расследующего убийства. Но как избавиться от него, когда сталкиваешься с насильственной смертью такой красивой молодой женщины! Впрочем, в случаях с пожилыми людьми он чувствовал себя еще хуже. А о детях и говорить нечего! Убийство — самая большая мерзость, на которую способен род человеческий. Как же случилось, что оно не попало когда-то в число смертных грехов? Почему убийство не стало самой отвратительной скульптурой в барбакане замка Клени? «Оно не может там быть, — подумал он вдруг, — и это правильно. Потому что каждый порок может привести к убийству, а в определенных обстоятельствах — все семь…»

— Что ты делаешь? — услышал он вопрос Коваржа.

— Считает что-то на пальцах, — объяснил Гронек. Янда словно очнулся от сна.

— Какие еще открытия ты сделал, герой?

— Ну… главным открытием была квартира. Сама по себе.

— То есть?

— А… ты не любишь панельные дома, — махнул рукой поручик.

В этом Коварж был прав. Некоторое время назад национальный комитет предлагал Янде и Гронеку равноценные отдельные квартиры в новом микрорайоне. Оба дружно отказались. Старый адвокат боялся одиночества, а капитан — новой квартиры. Он привык к своему кварталу с красивыми старинными домами, к большим, но уютным комнатам с массивной мебелью. Он был даже не столько против новых квартир, сколько против обстановки в них — стандартной, безликой, невыразительной. «Это та пани, — говорил он о какой-то женщине, — у которой дома набор мягкой мебели «Дорне» и стенка «Стелла». — «Хотел бы я посмотреть, — защищал ее Коварж, — как ты втиснешься в такую квартиру с чем-нибудь еще». — «Поэтому и не хочу туда», — заканчивал разговор капитан.

— Тебе надо было идти со мной, — заметил поручик, — ты бы изменил свое мнение о панельных домах.

— Так хороша квартира?

— Еще как! Правда, в Богницах, но на самом краю микрорайона. Двухкомнатная, просторная, со вкусом обставлена. А что за вид из окон! Перед домом — ровный травяной газон, площадка для детей, за ней — спуск к Влтаве. Слева видишь центр Праги, Градчаны… изгибы реки… теплоходы на ней… Справа открывается панорама до Розтоков и дальше на север… Сказка!.. Эмила Альтманова, — добавил он неожиданно сухо, — проживает там постоянно полтора года, другого жилья у нее нет. Так что вся эта красота, видимо, останется ей. Cui prodest? Кому выгодно? — говорят юристы. Так ведь, пан доктор?

Какое-то время было тихо.

— Хм… ты прав, убивают и не за такое, — согласился капитан.

— Вот именно. Сразу же имеем мотив. Но их определенно будет больше. Возможно, пять, шесть…

— Семь, — сказал старый адвокат и взглянул на Янду.

— Оставь уж, — проворчал тот, — и иди варить свой грудной чай.

— У меня сложилось впечатление, — продолжал Коварж, — что Альтманова очень дорожит той квартирой, прямо трясется за нее. Может, наша надежда женского футбола надеется с ее помощью и замуж выйти.

— Она что, неинтересная? — полюбопытствовал Гронек.

— Вовсе нет, — поспешно ответил Янда. — Выглядит совсем неплохо. Натуральная блондинка, голубоглазая, высокая, даже немного обворожительная…

— Прекрасная женщина. Если бы вы, пан доктор, смотрели во-он туда, — поручик начал пародировать известного комика, — а она стояла во-он там, — он показал на противоположную стену, — к тому же была на две головы ниже и на десять килограммов легче, и если бы к тому же сгустились сумерки и упал туман, — слово «туман» он подчеркнул, — то у вас возникло бы такое чувство, — Коварж почесал в затылке, — что, возможно, где-то за вами стоит красивая женщина.

Старый адвокат рассмеялся, взглянув краем глаза на Янду.

— Работать Петр любит не спеша, — бросил на это капитан, — но зато с ним не скучно. А что с бывшим мужем Залеской? Они встречались?

— К убийству он абсолютно не причастен. Уже пятую неделю лежит в больнице с раздробленным бедром. С постели еще не встает. Я звонил врачам, мне сказали, что начали с ним заниматься лечебной гимнастикой, но ходить начнет только в начале следующего месяца,

— Авария?

— Да как сказать. Его сын — от второго брака, с Залеской у них детей не было — одолжил у кого-то… ну такую доску на колесиках, на которой катаются.

— Скейтборд, — сказал Гронек.

— Вы прямо энциклопедист, пан доктор.

— Я видел это по телевизору. Вот выделывают коленца!

— Залеский не выделывал. Они только пошли с сыном на улицу попробовать. Отец встал на доску и покатился с небольшой горки. И это все.

— Человек может разбиться и в ванне, — кивнул Янда. — И все же поговори с Залеским.

— Я хотел сегодня, но было уже поздно.

— Можно и завтра. Точнее, послезавтра. Завтра будешь со мной вести протокол, потом постараешься придать показаниям приличную литературную форму. Я пойду в этот институт, охраняющий исторические памятники. Договорись с директором о встрече… скажем, в два часа. Позвони также в отдел кадров, пусть приготовят личные дела тех семерых. Да, самое главное! Пусть в Клени быстро проведут ревизию. Не инвентаризацию, а обычную ревизию, быструю и оперативную. Это задание пометь восклицательным знаком. В замке много такого, что может навести на грех. Еще… Как с ключами?

— Ключи всех видов, — поручик вздохнул, — хранятся у Яна Рафаэля Седлницкого в большой жестяной коробке от голландских сухарей. Каких там только нет! Прямо-таки исторические реликвии, оставшиеся, наверное, от времен короля Артура. Как ты знаешь, в стенах барбакана две дверцы, два замка, к которым соответственно полагается два ключа. Когда началась инвентаризация и одновременно с ней подготовка новой экспозиции, в замке появилось много жильцов, и ключей стало не хватать. У управляющего было всего шесть пар, включая его собственные. Две пары пришлось заказать в городе, в универмаге, где дубликаты делают в присутствии заказчика. Седлницкий клянется, что других ключей не существует — незачем было их делать.

— Два остались от Залеской, — уточнил Янда.

— Они у меня. — Петр сунул руку в карман и показал ключи, соединенные колечком.

— На самом деле было необходимо, чтобы их имел каждый? — усомнился Янда.

— Это служебный вход для работников замка. Главные ворота тоже охраняются как памятник, вечером их запирают разными историческими щеколдами и замками, довольно сложными.

— Ну, на сегодня все. Яник, ты еще здесь? Тебе давно пора баиньки. Полвторого ночи, а у него глаза, как блюдца.

— Но мне совсем не хочется спать, — произнес адвокат тоном капризного ребенка. — Я так хочу увидеть те… кикиморы! Вы ничего не понимаете, может быть, это ценные художественные произведения…

— Только не впутайся во что-нибудь снова! Неисправимый романтик. Я тебя вижу насквозь!

— Без романтики, — заявил торжественно доктор Гронек, — жизнь будет такой пресной, что останется только повеситься.

4

Поручик Чап устроился у магнитофона. Коварж подсел к столу Янды.

— Допросим первым Седлницкого, — решил капитан. — Он управляющий замком.

На самом же деле ему не терпелось увидеть художника.

— Садитесь, пожалуйста, — пригласил он вежливо вошедшего и посмотрел на него вскользь, стараясь ничем не выдать своего интереса к живописцу. «Прекрасная голова, — было первой мыслью Янды. — От такой головы скульпторы впадают в экстаз». Он смутно вспоминал, что на какой-то выставке уже видел эту голову, сделанную в бронзе или камне… А спина горбатая из-за повреждения позвоночника. Наверное, ушиб в детстве или что-нибудь в этом роде… «Жаль, очень жаль, это был бы высокий мужчина, не ниже меня. Но стройнее. Ему всего тридцать пять, — вспомнил капитан, — а голова уже седая». Бросив еще раз беглый взгляд на художника, он увидел, что это не седина, а очень белые волосы, такие, что на гребне волны блестят, как серебро, а за изгибом, в тени, темнеют до черноты. «Жаль, очень жаль. Голова короля Олафа на теле Квазимодо. А серые глаза — быстрые, интеллигентные».

— пан Седлницкий, сверим быстренько ваши данные. Вы даете свидетельские показания, поэтому обязан предупредить вас, что…

Рафаэль Седлницкий слушал обычные в таких случаях фразы и одновременно бормотал что-то насчет того, что все знает, давно об этом слышал, к чему ненужная бюрократия.

— Мы государственные чиновники, пан Седлницкий, — ответил капитан, услышав его последнюю фразу. — У нас есть инструкции, и мы их должны исполнять. Как и каждый на своей работе. Вы, кстати, тоже. Хотя, разумеется, совсем другие. Не будете же отрицать, что в живописи есть свои закономерности, которых необходимо придерживаться.

— Довольно курьезное сравнение, — озадаченно заметил на это Седлницкий. — Но чего только в жизни не бывает.

— Теперь расскажите нам, — продолжил капитан, — коротко, но точно, обо всем, что произошло со времени вашего последнего разговора с убитой до того момента, когда вы ее нашли и позвонили нам.

— Снова? — удивился художник.

— На этот раз ваши показания будут занесены в протокол, который вы по прочтении подпишете.

— Ладно, будем действовать по инструкции. В тот день около девятнадцати часов я пошел в питейное заведение под названием «В раю» в населенном пункте Клени с целью напиться. В стельку.

— У вас для этого была причина?

— Да. Вам, наверное, все равно уже рассказали. С Марией, то есть с пани Залеской, примерно полчаса тому назад мы страшно поругались. Во дворе. Поэтому слышал каждый кто хотел.

— Из-за чего возникла ссора?

— Ну… мы ругались часто. Дразнили друг друга… Мы были друзьями. То есть она меня терпела, а я ее любил, — объяснил Рафаэль просто. — Но в последний раз все было намного хуже, чем всегда. Уже несколько дней я наблюдал, как Мария мучается. Из-за мужчины, который не стоит ногтя на ее мизинце. Вот я и сказал ей, что она дура безмозглая и так далее — синонимов здесь много. Я хотел как-то образумить ее, привести в чувство. Но реакция ее была ужасной, я такого еще не видел. Она просто была в шоке, кричала страшные слова. Впервые в жизни сказала… о моем физическом недостатке. Ну и еще разные вульгарности.

— Для вас это тоже было шоком, — кивнул Янда, — и вы ушли.

— Вот здесь моя ошибка. Ведь я же знал ее лучше, чем себя, а не догадался, что нервы, видно, у нее в тот момент были ни к черту. Потому что такое поведение противоречило всей ее натуре. А я ушел, оставил ее. Из-за этого все и случилось. И виноват во всем я.

— Преувеличиваете…

— Вовсе нет! — Рафаэль остановил капитана движением руки. — Я виноват. Сейчас поймете. Она пришла за мной в ресторан, было около… начало десятого. За столом со мной сидели Беранек и Бенеш. Мария была немного… напугана, говорила, что за ней кто-то крался. На косогоре, у железнодорожной колеи, там есть тропа, знаете? Беранек сказал что-то насчет развратников, а Дарек Бенеш, который появился незадолго до нее, обиделся и ушел. Понимаете, он принял это на свой счет, потому что…

— Мы знаем, пан Седлницкий, — помог ему Коварж. — У него еще не истек условный срок.

— Бедняга парень. Он немного чокнутый. Потом мне Мария сказала, что это скорее всего был не он.

— Она что, подозревала кого-нибудь другого?

— Я лучше буду по порядку. Бенеш ушел, Беранек пересел к матросам — те пели у большого стола, — мы остались с Марией. Она просила у меня прощения. Как просила! — У Рафаэля сорвался голос, он опустил голову. — А я вел себя с ней как палач. Сказал, что все напрасно, что я ее любил, а теперь от этого мучительного чувства избавился и теперь свободен, как птица. Что я к ней совершенно равнодушен, и она может идти куда хочет.

— Вы действительно так неожиданно охладели к ней? — удивился Янда.

— Черта лысого! — Седлницкий заорал так, что все вздрогнули. — Просто, — он закрыл лицо руками, — мне захотелось покуражиться. Хоть однажды, на миг, взять верх над ней. Она действительно хотела идти домой, но боялась. Говорила, что кто-то ее подстерегает. Я подумал, что это выдумка, обычная женская уловка. Не верил я ей, вот поэтому во всем виноват, — едва слышно закончил он.

— Пожалуйста, поподробнее, — попросил капитан. — Вспомните, как она высказала свои опасения? Почему не подозревала Бенеша?

— Но знаю, смогу ли вспомнить дословно… К тому времени я уже порядочно выпил. Несколько раз повторяла, что ей очень плохо.

— Нездоровилось?

— Нет, испытывала тоску, страх — психически чувствовала себя плохо. Да, она ясно сказала, что боится, что я ей очень нужен, — Рафаэль неожиданно всхлипнул. — Я ничтожество, тварь. — Трясущейся рукой он вынул платок и тут же уронил его на пол. Потом неуверенным движением поднял.

— Спокойно, спокойно… — пробормотал Янда.

— Я смеялся над ней: по косогору за тобой крадется Даречек. «Это, кажется, был не Дарек», — ответила она мне. Да, так и сказала.

— Она говорила о своих опасениях еще что-нибудь? Вспомните.

— Нет, больше ничего. Встала и пошла. У дверей остановилась, помедлила, потом повернулась и направилась к речникам. Через минуту ожила, пела, веселилась. Беранек тоже был с ними, но в полночь ушел. А Мария осталась. Она сидела рядом с молодым парнем. Потом они начали любезничать.

— То есть?

— Обнимались и шептались. Я видел их нечетко, был уже того… И здорово. И вдруг меня словно подожгли. Видно, взыграл алкоголь. Помню, стучал по столу и что-то кричал, наверное, ничего хорошего… Она убежала. Исчезла моментально. И здесь на меня навалилась тоска. Я не могу вам это объяснить — словно ясновидец, почувствовал смертельную опасность. Но во мне было слишком много алкоголя, тут уж ничего не поделаешь. Я бросился за ней… А что было дальше — не помню, — добавил он уныло.

— Вы имеете представление, — спросил Коварж, — сколько было времени, когда вы вышли из ресторана?

— Не знаю. Могу только предполагать. Беранек ушел в полночь, потом все происходило довольно быстро. Где-то в первом часу, скорее всего в половине.

— Вспомните, пан Седлницкий, — Янда наклонился в кресле. — Понимаю, это трудно, и все же… Когда вышли вслед за Залеской, заметили вы кого-нибудь, что-нибудь необычное… какую-нибудь мелочь…

— Это нелегко. Не знаю, как пьете вы, — усмехнулся Рафаэль, — а я — много. Достаточно взглянуть на меня, чтобы попять причину.

— Не понимаю, — замотал головой Янда. — Но мы здесь не для того, чтобы воспитывать вас.

— И не пытайтесь. Если вы хоть однажды были в стельку, то можете представить, что человек в такие минуты способен запомнить. Если бы мимо меня прошел скелет в джинсах и в каске, то я и на него не обратил бы внимания. Я хотел найти Марию, но ее нигде не было. Нигде. Наверное, спряталась от меня. Помню, добежал примерно до половины горы. Как оказался в заказнике, где уснул — не знаю, честное слово.

— Значит, вы не знаете, — вмешался Чап, — сразу улеглись спать или еще бродили там.

— Не знаю.

— Поэтому теоретически возможно, — продолжил Коварж и сделал паузу, ожидая взрыва, — что вы могли Залеску убить. Скажем, в полном беспамятстве. Ключ от входа в барбакан у вас был. Орудие убийства — какую-нибудь железку — могли найти. Мы пока еще не знаем, чем…

«Вот сейчас будет взрыв», — подумал он.

— Теоретически это возможно, — на удивление спокойно ответил Рафаэль. — Но фактически это полный абсурд. Я никогда не смог бы обидеть Марию. Ни в белой горячке, ни в приступе бешенства. Никогда. Это я знаю твердо. Хотя, конечно, вы не обязаны мне верить.

Никто ему не ответил.

— Я под подозрением, — усмехнулся Рафаэль. — У меня есть так называемый мотив, да? Несчастная любовь, беспробудное пьянство…

— Тот парень, с которым она, как вы говорите, любезничала, — продолжал Коварж, — работник Чехословацкого лабско-одерского пароходства Вацлав Мауэр. Он дал показания в Дечине, что перед уходом вы громко заявили, что убьете пани Залеску.

— Возможно, я говорил это много раз. Чаще всего на людях.

— Остается описать, как вы ее нашли. Можно кратко. Капитан посмотрел на часы.

Рафаэль старался быть лаконичным. Но Янде казалось, что он все видит своими глазами. Как картину.

Туманное холодное утро. Полумрак. Сзади неясно вырисовывается стена барбакана. На переднем плане — темные силуэты причудливых скульптур, созданных скульптором-самоучкой. Семь смертных грехов, вытесанных из песчаника, раскрашенных крикливыми красками, которые приглушают сумерки и туман… У постамента самой высокой скульптуры — женщина. Она лежит, уткнувшись лицом в траву. Самое яркое пятно — ее белый свитер. Самое темное — черные волосы, спутанные, рассыпавшиеся по земле. Под ними лужа, тоже темная, расплывшаяся, потому что почва в барбакане каменистая и медленно впитывает влагу. Становится светлее, и лужа краснеет. Вот ее края стали отчетливо алыми. За серой стеной загорается утренняя заря, такая же алая…

— Время? — спросил Чап. Янда вздрогнул, словно пробудился ото сна, а Седлницкий удивленно посмотрел на поручика.

— Который был час? — уточнил он.

— Не знаю, — склонил голову художник.

— В отделение вы звонили в седьмом часу. Что вы делали до этого времени?

— Не знаю.

— Оставь, Зденек, это уже не имеет значения, — вмешался Янда. — Установлено, что смерть наступила около часа ночи, то есть в то время, — он строго посмотрел на Рафаэля, — когда вы бродили на вершине горы.

— Я же говорю, что во всем виноват. Никогда себе этого не прощу.

— Это глупость, пан Седлницкий. Если вы не убивали, то ни в чем не виноваты.

— Не убивал я ее.

— Тогда кончим на этом. Ваши показания перепишем на машинке и… знаете что? Я сам привезу их на подпись. В замок. Могу вас посетить?

— Что за вопрос!

— И прошу не отлучаться надолго из замка без нашего разрешения.

Рафаэль молча кивнул.

— Я хочу спросить вас еще кое о чем. Например, о Бенеше. Не замечали вы в последнее время, что его… хм… склонность как-то проявилась? Не думаете, что он был бы способен…

— Не думаю. Хотя, понятно, поклясться не могу. — Седлницкий немного оживился. — Мне кажется, он — несчастный человек, понимаете? Не совсем нормальный, то есть не только душевно, а прежде всего физически. Не знаю, понятно ли я говорю. Те нападения, или даже страх, который он внушает, были, пожалуй, какой-то формой протеста против несправедливости природы. Я его могу понять лучше, чем кто-либо другой. У Дарека вообще странные увлечения, и всегда он перехлестывает через край. Короче, бросается из одной крайности в другую. Недавно это была йога, теперь спиритизм. Ругаю себя, — тут Рафаэль улыбнулся, — что наболтал ему… о привидениях в замке. Кое-что взял из местных легенд, что-то сам придумал. Он теперь постоянно слышит шаги по ночам, совсем из-за этого свихнулся. В полночь не высунет носа из замка. Да что из замка — из комнаты рядом с рыцарским залом, где стоит его кровать.

— Нет ли у вас каких-нибудь других подозрений? Может быть, смутных? Мы, конечно, не хотим, чтобы вы кого-то обвиняли. — Коварж поднял глаза от рисунка, который набросал в блокноте: скелет в джинсах и с каской на черепе.

Но Рафаэль только покачал головой.

— В начале допроса, — продолжил поручик, — когда рассказывали о ссоре во дворе, вы упомянули мужчину, из-за которого страдала панн Залеска. Кто это?

— Я не хотел бы говорить.

— Вы должны сказать.

— Это Гакл.

— Вы его не любите?

— Люблю, не люблю! — вспылил художник. — Негодяй, ей в подметки не годился, а она в него втрескалась. Он использовал ее в своих интересах, сделал из нее чуть ли не служанку, а потом бросил ради молодой дурочки. Это Лудвикова, моя подчиненная, и я лучше других знаю, что это за фрукт. В позапрошлом году перед самыми экзаменами ее выперли из школы за какую-то вечеринку, которая больше походила на бордель. Скандал был на весь город. Я не выдаю ничью тайну, об этом у нас знает каждый…

— Гакл ведь женат.

— Ну и что? — Рафаэль мрачно расхохотался. — Ему здорово везет в жизни. Пани Гаклова занимает какой-то важный пост в министерстве. Говорят, только поэтому Гакл стал руководителем отдела, а так его бы никогда не назначили. Я не люблю бабские сплетни, но всем известно, что эта богатая дамочка купила недавно своему драгоценному новую тачку. Какое-то заграничное чудо, — Седлницкий грубо ругнулся.

— Автомобиль? Какой? — заинтересовался Коварж.

— Не знаю, я ненавижу эти вонючки.

— А если бы вам кто-нибудь подарил симпатичный лимузин? — рассмеялся поручик Чап.

— Я его тут же утопил бы во Влтаве! — Рафаэль стукнул кулаком по подлокотнику кресла. — Если бы вы видели, как, развалясь в машине, этот сноб, мещанин, беглый студент…

— Паи Гакл действительно не доучился? — поинтересовался Янда. — Но, сдается мне, он все-таки не так уж плох. Написал великолепную книгу.

— Его единственный успех, — кивнул Седлницкий. — Это, видно, такой источник, который фонтанирует однажды в жизни.

— Другой не способен и на такое, — возразил Янда. — Ну ладно, поблагодарим вас и закончим на этом. Протокол я привезу в замок. Еще один личный вопрос, сверх программы. Почему вы, известный художник, работаете управляющим в замке?

— Я не знаменитый художник.

— Мне удалось посмотреть вашу последнюю выставку. Если скажу, что она мне понравилась, это вряд ли вас взволнует. Но пришел я туда в будний день к вечеру, и, к моему удивлению, народу было полно. У двух-трех картин даже пришлось постоять в очереди. Согласитесь, для пражского выставочного зала явление довольно непривычное.

— Это ничего не значит, — буркнул Рафаэль. — Вы и представить себе не можете, около какой дряни иногда стоят люди в очереди. Почему работаю управляющим? Чтобы оставаться самим собой. Чтобы эти очереди меня не интересовали. Чтобы когда-нибудь начал писать так, как надо. Пока не получается… Только не понимаю, почему я вам об этом рассказываю.

— Наверное, потому, что я спросил, — спокойно ответил Янда.

Ленка уже не выглядела зареванной девочкой. Косметика была в идеальном порядке, брови подрисованы, ресницы густо накрашены.

— А теперь, барышня Лудвикова, — обратился к ней Янда после выполнения всех формальностей, — скажите нам, пожалуйста, когда в последний раз и при каких обстоятельствах вы видели Марию Залеску, а также что вы делали двадцать второго вечером и ночью.

— Ну, этого не забудешь, — начала Ленка охотно. — Особенно если потом узнаешь, что разговаривала в последний раз с покойницей. Можно здесь курить?

— Ради бога.

Ленка проворно вынула из пачки сигарету. Коварж протянул руку с зажигалкой.

— Значит, Залеску в последний раз я видела в тот день вечером. — Она вытянула нижнюю губу и выпустила вверх столб дыма. — Точно вам не скажу, но могло быть около половины девятого. Уже начинало темнеть. Я стояла в коридоре второго этажа у окна и смотрела во двор. Просто так, отдыхала. С этой выставкой за день так набегаешься… Вдруг слышу голоса и вижу, как Мария с Рудой Гагатом спускаются по лестнице с третьего этажа.

— О чем они говорили?

— Ни о чем серьезном. Кажется, он звал ее погулять, а она делала вид, что не хочет. Притворялась, потому что была влюблена в Руду по уши. Я спряталась в оконной нише, а когда они спустились вниз, выскочила. Ради смеха, понимаете?

— Понимаем, понимаем, — улыбнулся Коварж и покосился на ее ноги.

— Потом я с ними немного постояла…

— О чем вы разговаривали?

— Говорю вам, стояли мы недолго. Почти сразу пришел пан Яначек и начал рассказывать о Шекспире.

— Сразу — о Шекспире?

— Он постоянно пристает к Руде. Говорит, что во дворе замка надо играть пьесы Шекспира или античные драмы. Болтает об этом когда надо и не надо. Мария собралась уходить… Как подумаю, что это я ее послала в ресторан… то есть посоветовала ей пойти туда за Квасаном…

— За кем?

— Пардон, за моим шефом Седлницким. В тот день они зверски поцапались. Во дворе. Пан Яначек прав, там шикарная акустика для драм. Ну и наш Ква… управляющий страшно из-за этого расстроился, а когда он расстроен, то идет в «Рай».

— Что вы сказали пани Залеской?

— Ну… чтобы шла туда, потому что если он начнет, то не знает, когда кончит. Чтобы его усмирила, что ли.

— И она вас послушала?

— Куда там послушала, — возразила Ленка. — Но она все равно пошла бы. Совесть ее мучила. С ней пошел Яначек — я следила за ними из окна, — но у входа в барбакан они разошлись в разные стороны. Да, чуть не забыла, сразу после ухода Марии сверху спустилась Эмила, то есть пани Альтманова, и спросила, куда та пошла. Я сказала, что за Квасаком, и она тоже направилась вниз. Только во дворе она не появилась, — уточнила Ленка и добавила: — Больше Залеску я не видела.

— Вы остались в коридоре второго этажа с паном Гаклом?

— Ну… мы были вместе весь вечер… и всю ночь.

— То есть… что вы имеете в виду?

— Мы собираемся пожениться.

— Но пан Гакл женат, разве нет?

— Несчастливый брак. Он разведется.

На это нечего было возразить, и на мгновение настала тишина.

— Всю ночь, — повторил Коварж. — Вы были в его комнате или в вашей? Впрочем, это все равно, ведь комнаты рядом.

— Я была у него. Утром мы еще спали, когда начался весь этот шум.

— Послушайте, дитя, — по-отечески обратился к ней Янда, — как долго вы работаете в замке?

— Больше года.

— Хм, значит, уже хорошо знаете обстановку. И людей, которые там работают или время от времени туда приезжают. Вы догадываетесь…

— Я ни о чем другом не думаю, — перебила капитана Ленка. — Но здесь есть масса вариантов. Может, ее кто-нибудь трахнул по голове со злости — она со многими ссорилась. Или кто-нибудь что-нибудь украл — наш замок до крыши набит цепными вещами, прямо обалдеть можно, а Мария могла пронюхать. Вот он и заставил ее замолчать. Или кто-нибудь шел воровать, открыл отмычкой дверь в барбакан — это грабителю раз плюнуть, а она его там застукала. Или какой-нибудь чокнутый, который за женщинами бегает, тоже мог раздобыть отмычку. Кстати, один, не хочу его называть, шлялся тут за мной полдня по комнатам. Да и этот звонарь Матери Божьей, если напьется, тоже мог…

— Остановитесь, — прервал ее Янда. — Так не годится, из вас бьет целый фонтан версий! Вы говорили о конфликтах. С кем?

— Да с каждым. Руда говорит, что это первый признак старения. Она была замужем, но уже давно. На мужчин поглядывала, пыталась начать с Рудой. У меня даже есть более чем сильное подозрение, что Руда как-то по ошибке что-то с ней имел, а потом не знал, как от нее избавиться. Он, может, будет отказываться, не сердитесь на него. Это были еще до меня, прежде, чем мы узнали, что любим друг друга.

— Крутись и пой, моя шарманка, — продекламировал Янда. — Давайте-ка помедленнее. Были у пани Залеской более серьезные ссоры, чем та, что случилась во дворе?

— Были. С Эмилой Альтмановой.

— А можете сказать нам, но очень кратко, — подчеркнул капитан, — что было причиной ссор?

— Могу. Обе они хороши. Альтманова — порядочная сволочь.

— Это уже сверхкратко.

— Барышня хочет намекнуть, — вмешался Коварж, — что пани Залеска была точно такой же…

— О мертвых только хорошее, — встряхнула золотыми кудрями Ленка. — Видно, у каждого своя судьба. Я даже ревела из-за нее, потому что одно дело видеть по телевизору десять трупов за пятнадцать минут, попивая при этом кофе, и совсем другое, когда с убийством сталкиваешься сама. Это так страшно, что кажется невозможным. Но чтобы у меня из-за нее сердце разрывалось — не скажу, ничего хорошею от нее я не видела. А об Эмиле, если уж спрашиваете… Известно, что Мария всегда была ее покровительницей. Говорят, еще в институте тянула ее, как паровоз, даже диплом, или что там, за нее писала. Потом Залеску пригласила на работу какая-то галерея, но она согласилась с условием, что примут и Эмилу. Так все и шло год за годом. Мария вышла замуж еще студенткой, по быстро развелась, а Эмила в это время уехала из Праги, потому что с собственной матерью не могла ужиться в одной квартире. Работала в разных галереях, снимала квартиры, одну хуже другой. Наконец устроилась экскурсоводом в каком-то замке. Это было полтора года назад. Снова вмешалась Залеска — пристроила в нашем институте, пустила жить в свою квартиру. Короче, великая дружба, хотя, чтобы выдержать с Марией, нужны не нервы, а канаты. Зато Эмила теперь выгадала. Все у них шло хорошо до тех пор, пока не вышла статья. Вот это была бомба!

Ленка сделала театральную паузу, потом рассмеялась. Удовлетворенно. Янда приготовился слушать рассказ о неприятных для Марии Залеской событиях.

— Какая статья? — поощрил он Лудвикову.

— Я забыла сказать, что Залеска недавно выпустила брошюру. Обычное дело, работники института постоянно готовят публикации для наших нужд, в основном путеводители по градам и замкам. Они чаще всего выходят трех видов: вложенный лист с фотографией за две кроны, «гармошка» за три, и брошюрка за пять крон. То, что написала Мария в последний раз, было шире, чем обычно, — информация для посетителей обо всех крупных исторических памятниках нашей области, об их архитектурных стилях. И вот в журнале «Охрана памятников» вышла статья. Рецензия. Разгром страшный! Я ее читала, но не смогу точно пересказать. Достаньте апрельский номер, не пожалеете. Автор сделал из Марии полную дуру, обвинял ее не только в серьезных фактических ошибках, но и в непрофессионализме, в тяжелом, корявом стиле. Короче, критика была убийственной.

— А как реагировала на рецензию пани Залеска?

— Вы же знаете ее… Хотя вы ее не знали… Раскалилась добела, начала разыскивать автора. Статья была подписана только инициалами. Подождите, кажется, две буквы «л». В редакции ей ничего не сказали, но потом она все же разузнала через своих приятельниц, что опозорила ее дорогая Милушка. Это был сюрпризик.

— Не может быть, — невольно вырвалось у Коваржа. Капитан бросил в его сторону осуждающий взгляд.

— Вы, барышня Лудвикова, наверное, знаете, — Янда снова повернулся к Ленке, — какую-нибудь причину такого странного отношения Альтмановой к своей подруге, которой она должна бы быть благодарна за многое?

— Видно, разозлилась на нее здорово. Надо было знать Марию, ее способность вывести человека из себя. Но Руда считает, что дело в женской зависти. У него есть на это своя теория, спросите его.

— Спросим. А когда Залеска узнала, что автор критической статьи — ее подруга?

— Во вторую неделю мая, как раз все съехались в замок, началась инвентаризация и подготовка выставки. Поэтому она и переселилась на склад, не хотела спать с Милой в одной комнате.

— Они разговаривали между собой?

— Только если нужно было по работе. Залеска помогала проводить инвентаризацию. Иногда бросала ядовитые замечания. Это она умела. А недавно Альтманова стала к ней лезть. Может, только для вида, не знаю.

— Что вы имеете в виду?

— То и имею.

— Вы показали, что в тот вечер Альтманова спрашивала, куда пошла Залеска, а потом направилась следом…

— Конечно.

— Хотите сказать…

— Ничего я не хочу сказать! Оставьте меня в покое!

— Возьмите себя в руки. Ненависть Эмилы Альтмановой была такой сильной, что в определенный момент она могла нарушить рамки закона. Это вы имели в виду?

— Да. Она запросто могла.

— Вы возвращаетесь в замок Клени?

Ленка кивнула.

— Никуда не отлучайтесь надолго без предупреждения, привезем вам протокол для подписи. Спасибо и будьте здоровы.

5

Янда на мгновение замер, как замирает экскурсант перед картиной или скульптурой, превзошедшей все его ожидания. «Насколько, наверное, легче жить таким красавцам, — мелькнуло у него в голове. — А может, наоборот, сложнее? Но в любом случае это — капитал».

У Рудольфа Гакла и движения были изящны. Он непринужденно сел и неторопливо поднял голову, придав позе горделивый вид.

«Надо посмотреть картины в замке Клени, — вспомнил капитан. — Петр утверждал, что Гакл похож на какого-то гранда со старинного испанского полотна. Скорее всего это правда. Узкое лицо и бледноватая для брюнета кожа. Волосы иссиня-черные, блестящие. Ровный, узкий нос, классический рисунок губ, подбородок слегка выдвинут. Но прекраснее всего, конечно, глаза… Бедняга Квазимодо Рафаэль! Если этот на кого-то обратит внимание!.. А на нас смотрит свысока, как инфант на своих нерадивых слуг».

Коварж равнодушно и безучастно выполнил необходимые формальности. «Словно он не имеет чести, — подумал, забавляясь, Янда, — беседовать с доном Родольфом, герцогом из Аламеды».

— Пан Гакл, задаю вам те же вопросы, что и всем. Когда вы видели в последний раз Марию Залеску, при каких обстоятельствах и что вы делали вечером и ночью двадцать второго мая?

— Отвечу на все вопросы, но не думаю, что как-то смогу помочь вам пролить свет на эту неприятную историю.

«Убийство он называет неприятной историей», — с неприязнью отметил Янда.

— Марию Залеску, — продолжал Гакл, — в последний раз я видел вечером двадцать второго. Встретил ее на лестнице между вторым и третьим этажами. Она шла на прогулку. Было около половины девятого.

— Вы хотели присоединиться к ней?

— Да. Видимо, вам все уже известно. На втором этаже к нам подошла экскурсовод Лудвикова, а вслед за ней и архитектор Яначек. Речь шла о программе представлений во дворе замка. Потом экскурсовод сказала, что управляющий Седлницкий в ресторане, и Залеска отправилась за ним. Дело в том, что Седлницкий — известный пьяница…

— Кто из вас ее сопровождал?

— Яначек. Они, кажется, вместе вышли только во двор. Впрочем, в окно я не смотрел. А также Альтманова. Она появилась, когда Залеска уходила, спросила ее, куда та идет, я, не получив ответа — они не ладили менаду собой, но об этом вы, наверное, тоже знаете, — отправилась вслед. Мне неизвестно, догнала ли. Я из замка больше не выходил… до следующего утра, когда все мы узнали…

— Понятно. Вечер и ночь вы провели со своей невестой?

— Это… — начал было Гакл, глаза его забегали, а на бледных щеках появился румянец. — Можно назвать и так, — допустил он неохотно.

— С некоторой долей условности, — дополнил Янда. — Ведь вы женаты?

— Это мое сугубо личное дело, — ответил он, — и оно совершенно не связано с расследованием.

— Ошибаетесь, — покачал головой капитан. — Мы расследуем убийство. Здесь что угодно может быть связано с чем угодно. По нашим сведениям, убита ваша интимная приятельница. Или она была таковой, пока вашим расположением… хм… не завладела барышня Лудвикова…

— Клевета, — бросил Гакл презрительно. — Мария Залеска действительно много лет была моим другом и сотрудницей и, если бы не погибла трагически, наша дружба продолжалась бы.

— Значит, между вами были давние дружеские отношения, на которые ваша новая связь не повлияла?

— Конечно.

— Вы были с Залеской в интимных отношениях?

— Позвольте! — взорвался Гакл. «Темные очи инфанта мечут молнии, — продолжал забавляться Янда, — теперь полетят головы». — Если я скажу «нет», вы не поверите. Потому что этому принято не верить. А хотя бы и так, — он опять повысил голос, — разве бросает это на меня какое-нибудь подозрение? В таком случае у нее, — подчеркнул он, — была бы причина ненавидеть меня и покушаться на мою жизнь. Но ничего подобного, разумеется, и близко не было. Она была, — добавил Гакл с достоинством, — благородной личностью.

— В этом никто не сомневается, — заверил его Янда. — Значит, свою… хм… замену барышней Лудвиковой она вам простила полностью, и вы остались друзьями.

— Выражаетесь вы не слишком-то изящно.

— Что делать, — вздохнул капитан, — запущенное воспитание в старости не исправишь. Послушайте, а не знала она какую-нибудь вашу тайну, которыми обычно делятся интимные друзья?

— А я ее убил, чтобы меня не выдала, так? — Гакл вскочил и встал посреди комнаты в величественной позе.

— Этого никто не утверждал, пан Гакл. Сядьте, пожалуйста, и постарайтесь взять себя в руки, — проговорил спокойно капитан.

— Простите, — Гакл опустился в кресло. — Нервы. В последнее время я несколько взвинчен… Знаете, я ее любил. — Он потер пальцами веки, и Янда обратил внимание на прекрасный перстень старинной работы с голубым лазуритом.

— Тем более, — заметил он успокаивающим тоном, — вы должны быть заинтересованы в том, чтобы преступник был найден.

— Да… конечно… я постараюсь…

— Ваша… приятельница Ленка, кроме всего прочего, сообщила, что Марию Залеску ненавидела Эмила Альтманова, хотя, казалось, наоборот, должна быть ей за многое благодарна. Она сказала, что вы можете объяснить нам это с помощью какой-то теории.

— Я просто знаю, — Гакл иронически улыбнулся, — почему Эмила не любила Марию. Из зависти. Мария всегда превосходила Эмилу. Во всем. Ее это унижало, а еще приходилось терпеть постоянную помощь подруги. Но она не могла не принимать эту помощь, потому что самостоятельно из своих неприятностей никогда бы не выкарабкалась. О гордости духа это, конечно, не свидетельствует, скорее о трусости и даже зависти. Эмила завидовала всему, в чем сама не преуспела, — красоте Марии, ее способностям, успехам в работе. Иногда от зависти просто зеленела! Поэтому, кстати, и написала ту грубую, вульгарную критическую статью. Не понимаю, как такое могли опубликовать.

«Интересно, кусала ли Эмила руки, как тот водяной в барбакане», — подумал Янда.

— Значит, по-вашему, можно допустить, — спросил он Гакла, — что болезненная зависть могла привести…

— Нет. Я так не думаю. Хотя… это тоже нельзя исключить. Не хочу вам советовать, но на вашем месте…

— Пожалуйста, советуйте.

— Прежде всего я обратил бы внимание на то, где произошло преступление. Если, скажем, в магазине, то любовь, ненависть, другие чувства я отодвинул бы на задний план и в первую очередь поручил провести ревизию, обратив главное внимание на дорогие и дефицитные товары. В девяноста процентах именно здесь я нашел бы мотив преступления. Замок, — подчеркнул оп, — тоже весьма специфическое рабочее место. Дорогих и дефицитных вещей в нем намного больше, чем в магазине и во всех других местах, где можно украсть. Тут я и искал бы мотив, потому что возможность легкого обогащения притягивает определенных индивидуумов. В замке идет инвентаризация, об этом вам, наверное, известно. Но вы не знаете, как она ведется. Черепашьими темпами. Все предметы, а их более двадцати тысяч, занесены в так называемый предварительный список. Лучше вам с ним не знакомиться! В результате настоящей инвентаризации на каждый предмет будут заведены карточки с точным профессиональным описанием и фотографиями. Но знаете, когда это будет? При наличии двух-трех человек, выполняющих к тому же еще и другую работу? Через два года. Очень Удобное время, прекрасная возможность для ловкачей, которым хорошо известна обстановка, а также план замка. Мария помогала проводить инвентаризацию. Интеллигентная, знающая, она могла гораздо быстрее обнаружить возможную крупную махинацию, чем несколько медлительная Эмила. Преступнику грозило разоблачение. А потому на вашем месте, — поучал он, словно с кафедры, — я прежде всею провел бы ревизию. Списки, количество предметов, инвентарные номера. Уверен, что после этого до раскрытия дела будет рукой подать.

«Теперь он напоминает артиста, который хорошо сыграл роль испанского вельможи и ждет аплодисментов, — продолжал мысленно комментировать поведение Гакла Янда. — Не буду его разочаровывать».

— Пан Гакл, — произнес он торжественно, — в своей профессии вы, безусловно, на своем месте, и мне по-своему жаль. Потому что в ином случае я предложил бы вам стать членом нашего коллектива. Правда, мероприятия, предложенные вами, я уже организовал, но вы не могли об этом знать. Я уверен, что из вас семерых… хм… заинтересованных такая идея пришла на ум только вам. Хотя управляющий замком мог бы подумать об этом. Но пан Седлницкий, видимо, слишком потрясен…

— Отсюда прямиком направился в «Рай», — ухмыльнулся Гакл. — Если не «лечится» за ближайшим углом.

— Такие способности, как у вас, грешно не использовать, — продолжил капитан, — поэтому дайте нам еще один совет. Вы знаете своих коллег, работающих в замке. Кто из них… возможно… при определенных обстоятельствах… был бы способен на такое преступление? Разумеется, мы не арестуем его на основании одного только предположения.

— Учитывать особенности характера — это очень правильно, — великодушно оценил Гакл. — Не хочу никого чернить. Но расскажу вам, если позволите, один случай. Было это почти год назад. — Он уселся поудобнее. Янда бросил взгляд на часы и обреченно вздохнул. — Наш институт, помимо всего прочего, занимается покупкой старинных художественных предметов. Для этого существует закупочная Комиссия. Однажды пришел к нам некий гражданин по фамилии Новак. Принес картину, написанную на доске, — довольно старую, кстати, серьезно поврежденную, где чувствовалось византийское, а возможно, и итальянское влияние. Территория нынешней Югославии, подумал я. Новак подтвердил. Картину якобы вывез как трофей с первой мировой войны его дедушка. Из Далмации. Главным мотивом был крест с распятым Христом, центральную сцену обрамлял ряд маленьких фигур святых. Предположительно пятнадцатый или шестнадцатый век… Я не стал называть Новаку какую-либо цену, сообщил ему лишь время заседания закупочной комиссии. Про себя же подумал, что стоить картина будет около десяти тысяч. Но что произошло дальше! — Гакл сделал драматическую паузу. — Начал там крутиться Яначек. Я видел, как он разговаривал с Новаком, но, к сожалению, не придал этому значения. Остальное же узнал гораздо позже. От Новака. Яначек сказал ему, что мы — несолидная организация, а он по случаю может помочь ему выгодно продать картину. Как раз сейчас у него гостит родственница из Соединенных Штатов. Она с ума сходит по любому антиквариату. Заплатит гораздо больше, чем наш институт, деньги у нее есть. Договорились о встрече у Новака. Яначек пришел с молодой дамой, которая плохо говорила по-чешски и после каждой фразы произносила о'кэй. Одета во все заграничное и так же безвкусно, как настоящая американка в туристической поездке. Яначек играл роль знатока и советчика. Заявил, что это народное творчество конца восемнадцатого века, но картина серьезно повреждена, поэтому оценил ее в две тысячи. Женщина из Оклахомы немного поломалась, но в конце концов согласилась заплатить.

Гакл огляделся и, видимо, остался доволен явным интересом слушателей.

— Но Новаку, — продолжал он, — что-то показалось подозрительным. Его друг сфотографировал картину, и на следующий день с фотографией в руках они отправились собирать информацию. В центре города направились в ближайший крупный антикварный магазин, к сожалению, не знаю, в какой. Друг ждал в магазине, а Новак направился в кабинет. Там спиной к нему сидела длинноволосая дама в потрепанном рабочем халате и попивала кофе. «Заведующего нет, будет после обеда», — бросила она через плечо, потом повернулась. И… вытаращила глаза — Новак тоже, открыла рот — и Новак за ней. Не надо вам объяснять, что перед ним была «американка». Но представьте себе, что этот олух Новак сбежал из магазина вместе с приятелем, вместо того, чтобы позвать… кого-то из вас. Видимо, был в шоке.

— Иногда такое бывает, — кивнул Коварж, — когда человек неожиданно сталкивается с подлостью.

— Новак рассказал мне все только после заседания закупочной комиссии.

— За сколько вы купили картину?

— За десять тысяч. Она действительно была серьезно повреждена.

— Насколько я знаю, Яначек — ваш подчиненный, — вмешался капитан. — Сделали вы из этой истории какие-то выводы?

— Я совершил ошибку, — суверенный вельможа опустил голову. — Вместо того, чтобы наказать Яначека, я откровенно поговорил с ним наедине. Он поклялся, что больше никогда в жизни ни о чем подобном и не подумает.

— А он, возможно, подумал. Это вы хотели сказать нам своим рассказом?

— Вы же спрашивали о подходящем характере.

— Конечно. Благодарим за помощь. Петр, пан Гакл позвонит тебе сюда и сообщит адрес бывшего владельца картины, думаю, что он есть в протоколе закупочной комиссии. Новак опишет нам чехо-американку и сообщит, в каком антикварном магазине произошла встреча.

— Вы хотите этим заняться? — удивился Гакл.

— Нет. Но такие связи не мешает знать.

На мгновение наступила тишина. Коварж рисовал в блокноте, Чан посматривал на магнитофон.

— Ну, — обратился к ним капитан, — есть у кого-нибудь еще вопросы к пану Гаклу? Тогда у меня, — продолжил он, когда никто не отозвался, — личный. Что пишете? Чем хотите нас удивить?

— Я вас, кажется, не понимаю, — потряс головой Гакл, но глаза его загорелись, щеки слегка порозовели, и весь он оживился.

— Не буду говорить, — произнес Янда, — какое впечатление произвела на меня ваша книга, иначе вы решите, что это неуклюжая лесть. Но я, наверное, не единственный, кто пытался высказать вам свое восхищение.

— Все рецензии были благожелательными, и сейчас готовится новое издание, — Гакл словно стал выше.

— А можете сказать, над чем сейчас работаете?

— На этот раз тема гораздо сложнее. Она традиционна, но живопись…

Зазвонил телефон.

— Слушаю, — отозвался Петр и затем передал трубку Янде: — Тебя. Городской отдел.

— Да… да… — повторял время от времени капитан. — Директор Горчиц Яромир… да… Петр, бумагу и ручку…

Он схватил блокнот, поданный ему поручиком, и стал делать пометки на странице, частично заполненной экспрессивными рисунками кикимор. На миг его глаза выразили удивление, но сразу же взгляд снова стал невозмутимым.

— В замке Клени остались только тени, — с улыбкой произнес он в рифму, когда повесил трубку. — Свидетели, как всегда, ничего не знают. Большое спасибо, пан Гакл, протокол на подпись вам пришлем.

На уходящего Гакла никто не обращал особого внимания, только поручик Чап бросил тихую и, в общем-то, ненужную реплику в адрес людей с раздутым самомнением.

— Рады вас видеть, пан Яначек, в нашем уютном интерьере, — сказал капитан новому посетителю после выполнения необходимых формальностей.

— Интерьеры — мой хлеб, пан капитан, — моментально отреагировал Яначек, — поэтому могу с полной ответственностью заявить, что ваш — один из самых уютных.

— Да, да, — кивал головой Янда, — а вы еще не знаете другие наши помещения. С ночлегом и обслуживающим персоналом.

— Излишества портят людей, поэтому совсем не обязательно мне все знать, — улыбнулся, обнажив великолепные зубы, маленький человечек в очках. «Природа так милосердна, — размышлял про себя Янда, — что каждому дает хоть что-то. Вот и этому коротышке расщедрилась на роскошные челюсти».

— Пан архитектор, мы здесь каждому задаем одни и те же вопросы: когда и при каких обстоятельствах видел Марию Залеску в последний раз и что делал вечером и ночью двадцать второго? Нас это даже начинает утомлять.

— А за дверью ждут еще трое, — с пониманием заметил Яначек.

— Вот именно. Поэтому я сейчас скажу за вас то, что знаю. Двадцать второго вечером, около половины девятого, вы подошли к небольшой группе, которая стояла в коридоре второго этажа замка. Там были Мария Залеска, Ленка Лудвикова и Рудольф Гакл. Вы говорили о драмах Шекспира и о возможности их инсценировки во дворе замка. Потом Ленка Лудвикова сказала что-то о ресторане, где управляющий замком заливает свою хандру. Мария Залеска направилась туда, а вы пошли с ней. Теперь можете продолжать. Куда вы проводили пани Залеску?

— Только до дверцы, ведущей со двора в барбакан. Постояли немного и разошлись. Это может подтвердить Ленка, которая все время пялилась на нас из окна.

— О чем вы разговаривали?

— Да ни о чем особенном. Пани Мария жаловалась мне, что в последнее время очень нервничает, что все ее раздражают. Этим она объяснила ссору с Седлницкий — вечером они крепко поцапались во дворе. Ей, видимо, это было неприятно, она всегда вела себя как воспитанная дама, а тут вдруг раскричалась, как на базаре. Ей хотелось, очевидно, как-то оправдать свое поведение в моих глазах.

— Вы слышали тот разговор во дворе?

— Это был такой «разговор», что не услышать его было невозможно.

— Можете пересказать его содержание?

— Трудно. Они не говорили ничего конкретного, лишь сплошные оскорбления. С той только разницей, что Кваша пользовался своими обычными ругательствами, а пани Мария выступила, так сказать, в оригинальном жанре. Такой я ее еще никогда не видел.

— Подождите. Какими ругательствами пользовался Ква… пан Седлницкий?

— Ну, например, называл свою собеседницу дурехой, пустой головой и шутом короля Филиппа Арагонского. Но он подобными и еще более красочными выражениями пользуется повседневно и говорит их любому. Знаете, — Яначек стыдливо опустил за очками глаза, — это страшно грубый человек, но к его грубости все привыкли.

— Значит, пани Залеска, как его многолетняя приятельница, должна была привыкнуть к его «дурехам» и «королевским шутам»?

— Конечно, — блеснул образцовыми зубами Яначек.

— Почему же в тот раз они ее так разозлили?

— Такая мелочь не могла разозлить ее. Должно было случиться что-то более серьезное.

— У вас есть предположения?..

— Она выбежала из его квартиры прямо во двор, он — за ней, и тут началось… Пани Мария обзывала Седлницкого противным горбачом, тварью и уродом, бессовестным развратником, которого вытерпит только… словом, падшая женщина. Прошу прощения, но я всего лишь повторяю.

— Выбежали из квартиры управляющего… — повторил капитан. — А не сложилось у вас впечатления, что Седлницкий позволил там себе лишнее с Залеской?..

— Не сложилось, — прервал его Яначек. — Это было невозможно, потому что в квартире они были не одни.

— Кто же там был еще? — поспешно спросил Янда.

— Это знаю, наверное, только я, — тоненькие веки за очками замигали лукаво. — Дело в том, что за той сварой я наблюдал из окна напротив, откуда видна дверь в квартиру управляющего. Во время ссоры она открылась, оттуда выскользнула Ленка Лудвикова и шмыгнула под аркаду главного здания. Ее никто не мог видеть, только я имел это удовольствие.

— Из окна напротив, хм… То есть из правого крыла замка. С какого этажа? — невинно спросил Янда.

— Со второго. Оттуда был идеальный обзор, — довольно хихикнул Яначек.

— Остается выяснить, что вы там делали, — голос капитана зазвучал холодно. — Там — хранилище самых ценных предметов. Кроме тех, кто занимается инвентаризацией, и, Разумеется, управляющего замком, туда по инструкции никто не смеет входить.

— Такая инструкция существует, — невозмутимо кивнул Яначек, — но на практике все иначе. Если придерживаться всех инструкций, то выставку мы будем готовить год. Я ходил туда с рулеткой, чтобы измерить несколько картин: мне нужно было распланировать их размещение в интерьере. Просить каждый раз из-за этого разрешение в институте, согласитесь, было бы невозможно. В конце концов, Мария Залеска помогала группе инвентаризации каждую свободную минуту. Просто так, из интереса, и у нее тоже не было разрешения.

— Ошибаетесь, было. Она занималась инвентаризацией как первоклассный специалист. А вам там абсолютно нечего было делать. Представьте себе такую ситуацию. — Янда наклонился, оперевшись локтями о стол. — Ревизия, которую проведут в замке в ближайшие дни, не обнаружит некоторых ценных предметов, указанных в списке. Вам, единственному постороннему человеку, заходившему в хранилище без разрешения, это сулит большие неприятности.

— Не думаю, — улыбнулся Яначек. — Вы правы, ревизия определенно выявит какую-нибудь недостачу. У Беранека там такой кавардак! Но ведь надо еще доказать, что именно данный человек похитил. Иначе не избежать осложнений.

— В нормальной ситуации — возможно. Но в замке совершено убийство. В замке, пан Яначек, который доверху набит ценными произведениями искусства. Одним из первых здесь возникает мотив…

— Ошибаетесь, — прервал его Яначек. продолжая улыбаться. — Вы не знаете, да и не можете знать, атмосферы замка Клени. Поэтому в тот вечер я говорил о драмах Шекспира.

Но Янда и не подумал расспрашивать архитектора об атмосфере.

— Как вы попали в хранилище? — спросил он сухо. — Где вы взяли ключ? Или у кого?

— Ключ торчал в замке, — ответил Яначек спокойно, — но я к нему даже не прикоснулся, было не заперто. Там, наверное, где-нибудь шлялся Беранек — возможно, убирался или торчал у другого окна. Спросите его, это было примерно в половице седьмого. Я за той ссорой наблюдал до самого конца, потом измерил, что мне надо, и ушел. Спросите, куда? В свою конуру, ужинать. Питаюсь скромно, я человек небогатый. Потом вернулся в выставочные залы и работал почти до темноты. Закончив, бродил в одиночестве и размышлял. Пока мое внимание не привлек тот крик,

— Крик? — не сдержался Янда.

— Вам, пан капитан, скорее всего рассказывали о мирной беседе в сумеречном коридоре. Прекрасный Рудольф меня уже уговаривал говорить с вами только о моем любимом Шекспире и «забыть» обо всем остальном. Но я на это не пойду. Убийство, сказали вы, — происшествие чрезвычайное, поэтому правда и ничто, кроме правды, будет моим щитом.

— И той правдой является?.. — нетерпеливо вмешался Коварж.

— Прежде всего то, — повернулся к нему Яначек, — что те трое страшно ссорились. Я был в зале недалеко от места, где они стояли, подошел к дверям и увидел, что началась склока. Представьте себе, взрослые люди, а сцепились, как школьники на перемене. Неприятно было наблюдать за этим, поэтому я и вмешался. Они сразу прекратили и стали по-глупому притворяться, что ничего не произошло.

— Вот об этом подробнее, — распорядился Янда. — Кто? С кем ссорился? Из-за чего?

— Гаклу, видимо, очень нужно было поговорить с Марией наедине, и он пытался увести ее на улицу. Ленка противилась этому. Вначале казалось, что дамы сумеют договориться. Они дружно называли его лгуном или обвиняли в аморальности, точно не помню. Потом Ленка перегнула палку — сами понимаете, юность иногда безрассудна, — сказала, что Гакл несет ей всякую чушь или что-то в этом роде. Он надулся, отвернулся от нее и хотел увести Марию. А та вдруг стала грозить, что может кое-что рассказать о пашей крошке. Скорее всего имела в виду ту сцену у Рафаэля. Лейка подскочила к Марии как тигрица. Гакл с большим трудом оттащил ее. В этот момент я и заговорил о Шекспире.

— Хм… — покрутил головой Янда, — расскажите все еще раз, сначала.

Яначек повторил все, добавляя подробности и используя яркие метафоры.

— Пан капитан, — завершил он торжественно, — Шекспиру фантастически подходят стены замка Клени, но с таким же успехом там можно играть и античные драмы, поскольку речь в них идет, как правило, о семейных трагедиях. Ведь и в пашей истории, поверьте мне, — его голос зазвучал еще торжественней, — все дело в семейной трагедии. В определенном смысле. Здесь действует genius loci — гений места, злой искуситель, атмосфера, традиции места. Не хочу сегодня отнимать у вас время, но когда-нибудь расскажу хотя бы некоторые эпизоды из истории замка Клени. Это была хмурая крепость, и не проходило столетия, чтобы там не разыгрались две-три страшные трагедии… всегда, так сказать, на семейной почве. Как вы думаете, почему такой прекрасный замок его хозяева сдали в аренду монахиням? Потому что не могли там жить. Боялись тех стен, пропитанных уносом и страданиями, боялись, что все может повториться. Не-ет, в данном случае не годятся обычные, привычные версии — кража, спекуляция и подобные пороки. Темные инстинкты, любовь, переходящая в ненависть, уродливые страсти — вот символы замка Клени! В любом другом месте садовник остался бы садовником, не смог бы стать подлинным художником, чьи произведения являют собой как иллюстрацию этого проклятого, дьявольского места. Ни в каком другом месте в его сознании…

— С пани Залесной, — вклинился Янда, — вы расстались во дворе. Что делали потом?

Потребовалось некоторое время, чтобы Яначек, разгоряченный монологом, среагировал на этот простой вопрос.

— Пошел прогуляться, — ответил он вяло.

— Куда? Ведь ворота уже были заперты. Вы пошли вместе с Залеской через барбакан?

— Нет… Должен вам признаться в одной мелочи. Дело в том, что я умею открывать ворота. Чтобы справиться с этими допотопными запорами, много умения не надо. До того вечера об этом никто не догадывался. Но едва я… ну, немного отогнул засов, — появился этот недоношенный паршивец Бенеш. Хитро ухмыляясь, он попросил, чтобы я и его выпустил наружу. Что мне оставалось делать… Он направился вниз, к деревне, а я в другую сторону. Там над заказником есть горка, с которой открывается красивый вид… Словом, небольшая вечерняя прогулка. Ведь я романтик по натуре.

— Когда вы вернулись?

— Примерно через полчаса. После девяти. Сразу же отправился в свою конуру, которую делю с Беранеком. Моего соседа не было дома. Я немного почитал и уснул.

— Знаете, когда вернулся Беранек?

— Когда он пришел, то разбудил меня. Но сколько было времени, не имею понятия.

— Больше никого вы не видели, ничего не слышали?.. А когда стояли у дверцы, не заметили пани Альтманову?

Яначек отрицательно покачал головой.

— Благодарим. Мы с вами еще встретимся.

— Я очень огорчусь, если этого не произойдет, — очкастый человечек поклонился, прощаясь.

— Когда Седлницкий говорил о шуте, — заметил после его ухода Коварж, — то он определенно имел в виду этот хилого романтика.

6

С Беранеком была сплошная морока. Отвечал он односложными фразами, и каждую из них приходилось тащить клещами.

Одет он был так нелепо, что это потрясло даже Янду, привыкшего за многие годы работы ко всему. Самыми приличными были джинсы — грязные, оборванные, заправленные в высокие ботинки с потрескавшейся кожей неизвестно какого года выпуска. Но это было ничто по сравнению с неописуемой робой, похожей на рубашку русского крепостного крестьянина прошлого века, подпоясанной жеваным ремешком. Впечатление дополняли густая смолисто-черная борода, полотняная кепка со сломанным козырьком, которую Беранек снял только после того, как ему напомнил об этом Коварж, и подстриженные под горшок волосы.

«Ниже пояса, — размышлял Янда, — похож на ковбоя Вили, золотоискателя из Эльдорадо, а выше — на бурлака с Волги. Нарядился для нас. Не доставлю ему радости, не буду обращать внимания».

Из ответов, состоявших в основном из междометий, удалось выяснить, что из замка Беранек ушел около восьми, в ресторане увидел Квазимодо а подсел к нему. Примерно в девять появился Дарек Бенеш а вслед за ним — Марин Залеска. Описание вечера, но существу, совпадало с показаниями Седлницкого. Ресторан покинул в полночь, поднялся к домку по косогору и сразу пошел к себе. По дороге никого не видел, ничего не слышал. Да, Яначек был дома и спал.

— У вас есть собственный взгляд на это трагическое событие? — спросил после длинной паузы Петр Коварж, потому что Янде этот волосатик уже так надоел, что у него пропала охота задавать вопросы.

— Нет.

— Но узнав об убийстве… должны же вы были подумать хоть о чем-нибудь.

— Не должен.

Коварж бессильно развел руками.

— Пан Беранек, — обратился к нему Янда, — есть у вас какой-нибудь другой костюм, кроме того, в котором вы нас посетили?

— Ну.

— Почему же вы его не надели?

— Не годится для общества.

— А для чего годится?

— Для путешествий.

— Хм. Что это за костюм?

— Штормовка.

— В таком случае хорошо, что вы надели свой выходной костюм, — вздохнул Янда.

— И я говорю, — кивнул довольный Беранек.

— В штормовке его сюда не пустили бы, — процедил Коварж. — Итак, подведем итоги: за весь вечер, от вашего ухода из замка до возвращения, из своих сотрудников вы видели только Седлницкого, Бенеша и Залеску.

— Этого я не говорил.

— Как не говорили? — разозлился поручик.

— Так вы же меня не спрашивали. Только о том, встречал ли я кого-нибудь по дороге туда и обратно.

— Значит, вы видели еще кого-то? — Коварж с трудом овладел собой.

— Ну. Ту пышку.

— Которую?

— Лудвикову. Стояла и смотрела в ресторан через окно.

— Вы выходили наружу?

— Ну. Помочиться.

— Сколько было времени?

— Примерно четверть одиннадцатого. В десять я глянул на часы.

— О чем вы говорили?

— Ни о чем. Она меня не видела.

— Как это не видела?

— Стояла у углового окна как приклеенная и пялила глаза внутрь.

— Что вы подумали?

— Ничего. Я о своих маленьких потребностях не размышляю.

— Хватит! — Янда неожиданно закричал так, что Коварж и Чап вздрогнули, но Беранек даже не моргнул. — Или вы будете давать показания как следует, или мы вас оставим здесь! Доводов найдется не меньше десяти!

Беранек открыл было рот, но передумал отвечать. Капитан закурил и несколько раз глубоко затянулся.

— Как вы думаете, кого она высматривала? — продолжал Коварж.

— Скорей всего кого-нибудь из речников. Среди них есть симпатичные.

— Это вы подумали тогда?

— Ну.

— Потом вы ее уже не видели?

— Нет.

— Еще раз подведем итог, — вздохнул поручик. — По дороге в ресторан из своих сотрудников вы не видели никого. «В раю» — Бенеша, Залеску и Седлницкого. Примерно в четверть одиннадцатого снаружи вы увидели Лудвикову, но она вас не видела. По дороге домой — снова никого. Так?

— Так.

— Значит, на тропе не было никого, во дворе тихо и темно, все спали. Правильно?

— Нет.

— Парень, я из-за тебя с ума сойду! — закричал теперь уже Коварж. — Прошу тебя, — обратился он к Янде, — арестуй его, такое никто не сможет выдержать.

— Я же даю показания, — обиженно отозвался Беранек. — Вы сказали: «Темный двор, все спали», а я на это: «Нет». Рассказываю как могу, за что арестовывать? Это вы называете законностью?

— Что вы видели во дворе? — спросил Янда сухо.

— Светилось окно. После полуночи. Значит, спали не все.

— Какое окно?

— На втором этаже. Справа. В углу.

— Это в подсобном помещении рядом с залом бракосочетаний, которое вы называете конференц-залом?

— Ну. Там живет Дарек. Наверное, еще читал. Когда я прошел двор, как раз дочитал.

— Погасил?

— Ну.

— Теперь, — сказал уставшим голосом Коварж, — я еще раз прочитаю вам ваши показания. В третий раз и, надеюсь, в последний.

Теперь Беранек со всем согласился.

— Что вы делали перед тем, как пойти в ресторан? — спросил Янда. — Конкретно в половине седьмого?

— А что?

— Задаем вопросы мы. Вспомните.

Бородатый ковбой выглядел уставшим.

— Я был в хранилище, — произнес наконец он.

— В котором?

— На втором этаже, в глубине, где стоят кушетки.

— Вы слышали ссору между Залеской и Седлницким?

— Нет.

— Странно. Они так шумели, что слышали все.

— Я покемарил немного. Чтобы вечером быть в форме,

— В хранилище?

— Это было после работы.

— Но ведь ваша комната почти рядом. Почему вы не пошли спать туда?

— Это трудно объяснить, — забормотал уже слегка обалдевший Беранек.

— Трудно или легко, но объяснить вы должны.

— Опять будете грозить камерой? Ладно, скажу.

Он долго мялся, мямлил, каждое слово из него приходилось выдавливать, как пасту из тюбика. И, к большому удивлению присутствующих, выяснилось, что, укладываясь время от времени в антикварные кровати в стиле ампир или барокко, с альковом или без, Беранек любит перед сном представить себя наследным владельцем замка. А также деревни, окрестных полей и лесов. Лежит он и размышляет, как проведет следующий день. И ночь.

— С деревенскими девушками? — ухмыльнулся Коварж. — Большая выгода — никаких алиментов. Дело в том, что пан Беранек, — объяснил он Янде, — из-за этих неприятных платежей не получает зарплату. За ним числился большой долг, и дело дошло до суда.

— Но на ресторан ему остается, — заметил капитан.

— Хожу туда раз в сто лет, — пробормотал притихший Беранек.

— Знаете, что очень странно? Что в полночь, в разгар веселья, вы вдруг вспомнили о работе.

— Это я сказал в шутку. Горчиц боялся, что мы не заплатим за ящик вина, и старший среди речников велел всем выложить деньги на стол. А я хотел, чтобы у меня хоть что-нибудь осталось. На потом.

Наступила тишина. Янда незаметно зевнул.

— Хотите ли вы дополнить свои показания? — спросил после паузы Коварж.

— Нет.

— Тогда свободны, — отпустил его Янда. — Из замка не отлучаться. Еще поговорим.

Беранек встал с кресла так, словно на шее у него висела двухпудовая гиря. Ни на кого не глядя, поплелся к двери. В коридоре остановился перед Альтмановой и Бенешем.

— Я довел их до ручки! — заявил он с победным видом.

— Проходи и садись, — пригласил Коварж Дарека Бенеша. — Историю твоих приключений знаем, она даже есть у нас в архиве, но я обязан снова спросить тебя, когда ты родился…

— Не тыкайте мне, — вяло возразил Бенеш и упал в кресло, словно у него подкосились ноги.

— Не тыкайте ему, товарищ поручик, — строго сказал Янда. Пока выполнялись формальности, он рассматривал молодого фотографа. Хрупкая фигура с узкими плечами, белые тонкие девичьи руки. В открытой схватке с молодой, здоровой женщиной у него нет никаких шансов. Самое большее, на что он способен, — вызвать испуг. «Разве что, — подумал капитан, — застанет врасплох. Нападет из засады…» Ему вспомнилась узкая и длинная фигура из песчаника, установленная на слишком широкий постамент.

Лицо Дарека Бенеша — вытянутое, бледное — было покрыто рыжеватыми веснушками. Волосы густые, тоже с рыжим оттенком. «Если следовать моей теории, — подумал Янда, — что природа каждого наделяет хоть чем-то, то Бенешу достались глаза». Они были большими, миндалевидными. Сейчас, правда, в них спрятался испуг. На вопросы Коваржа Дарек отвечал дрожащим сиплым голосом.

Около половины девятого он увидел, как Яначек ловко открыл старые запоры ворот. Они вышли вместе. Яначек направился на горку в заказнике, а Бенеш — вниз, к деревне. В ресторан «В раю» пришел после девяти, подсел к Седлницкому и Беранеку. Вскоре появилась Залеска. Дарека стали подозревать, что он крался за ней по косогору. Это было неправдой, он же шел через деревню. Поэтому Бенеш обиделся и покинул ресторан. В замок возвращался той же дорогой, потому что не любит, когда на путях на него кричит oбxoдчица. Лег, попытался читать, но за день слишком устал, поэтому быстро уснул. Кроме Яначека, по дороге в ресторан и обратно никого из обитателей замка не встречал. Ничего не слышал и не знает.

— Хм. Теперь кое-что уточним, — обратился к нему Янда. — Из замка вы вышли около половины девятого, в ресторан пришли после девяти. Путь через деревню у вас занял больше получаса. Вы, наверное, время от времени останавливались и смотрели на звезды?

— Я зашел в национальный комитет, — ответил Дарек. — Был вторник, у них в этот день приемные часы вечером. С семи до девяти.

— Что вы там хотели?

— Договориться насчет субботы. Я фотографирую на свадьбах в рыцарском зале. Подрабатываю. Это не запрещено.

— Хорошо… А когда вы вернулись в замок?

— После половины десятого.

— Как вы попали внутрь?

— Не понимаю.

— Архитектор Яначек, обладающий искусством открывать без ключа запертые ворота — кстати, только изнутри, — вернулся на полчаса раньше вас. Видимо, он оставлял их приоткрытыми, а по возвращении снова тщательно запер. Вы можете открыть ворота снаружи?

Дарек покраснел, веснушки на его лице потемнели. Заикаясь, объяснил, что обошел замок со стороны заказника и во двор вошел через барбакан.

— Значит, прогулялись. Видели вы кого-нибудь по дороге?

Бенеш замотал головой.

— Во сколько вы вернулись в помещение, в котором ночуете?

— Около десяти.

— Сколько времени вы читали, прежде чем погасили свет?

— Примерно полчаса.

— Во сколько вы проснулись?

— В семь утра. Начался шум…

— Подождите, мы не поняли друг друга. Во сколько вы просыпались ночью?

— Я вообще не просыпался.

— Значит, крепко спали до утра?

— Конечно.

— И ничто вас не потревожило?

— Нет.

— Вы не зажигали свет, чтобы, скажем, посмотреть на часы? Или, может, выходили в туалет?

Дарек отрицательно завертел головой.

— Пан Бенеш, все, что вы говорите, будет занесено в протокол. Предупреждение об ответственности за ложные показания вы слышали. Еще раз повторяю: вы утверждаете, что обошли наружную стену, прошли через барбакан, вошли замок и направились в свою комнату. Затем около половины одиннадцатого погасили свет, уснули и проснулись только в семь утра. Ночью вы не просыпались, не зажигали свет, не покидали постели. Так?

— Да.

— Ну как хотите. Вы — взрослый человек и полностью за себя отвечаете. А что касается конкретно вас, то в дело имеется также справка от врача. С прошлых времен.

Дарек заморгал, сжал руками подлокотники кресла, но не сказал ни слова.

— Когда в последний раз вы разговаривали с пани Залеской? — продолжил Янда.

— По-после обеда. В хранилище. Она помогала нам… примерно с четырех до пяти. Когда мы закончили, я пошел на улицу. На прогулку.

— Куда вы направились?

— Далеко. Мне нужно было прогуляться. После этого фотографирования… я был… — Он глотнул, голос его застрял где-то внутри.

— Одеревеневший, — помог ему Петр Коварж, а про себя подумал: «Как наш шеф сейчас от тебя. Надо ему помочь».

— Да. Я ходил к большому шлюзу. Вернулся… через барбакан, — уточнил он, с опаской взглянув на Янду, — около половины девятого. Когда подошел к дверце, услышал, как с другой стороны, во дворе, пани Залеска разговаривала с Яначеком. Я… немного испугался. Поэтому, когда дверца открылась, прижался к стене. Она прошла мимо, не заметив меня. А я снова открыл калитку и у ворот догнал Яначека. В общем-то вначале я хотел идти в замок, но потом вспомнил, что надо зайти в национальный комитет.

— Пан Бенеш, — снова вмешался Янда, — что вас испугало в разговоре Яначека с Залеской, который вы слышали с другой стороны дверцы?

— Ну… так… вообще…

— Послушайте, дорогой мой. Вы уже достаточно долго ходите вокруг да около, а ведь именно вы, — подчеркнул он, — должны давать предельно точные и ясные показания, потому что от этого зависит, выйдете ли вы отсюда. Предупреждаю вас, что содержание разговора нам известно от другого свидетеля. Нужно только кое-что уточнить. Пани Залеска была очень взволнована? До такой степени, что временами срывалась…

— Точно, срывалась. Это… было ужасно. Поэтому я и не хотел, чтобы она меня видела. — Дарек вынул платок и вытер веснушчатый лоб. — Она страшно сердилась на пана архитектора за то, что он ходил в хранилище на втором этаже. Яначек… понимаете… ему нечего там делать. Пани Залеска говорила, что уже предупреждала его раньше и что он ей обещал…

— …что этого больше не будет, — помог ему Коварж.

— Да. Только он не сдержал слово. Больше всего ее разозлило, что он был там в тот день после обеда, она увидела его в окне снизу, со двора. Говорила, что во время инвентаризации возникли подозрительные неясности, и… — Дарек облизнул губы, — что об этом она сообщит руководству института… Что это ее обязанность.

— А что Яначек? Отвечал ей дерзко?

— Что вы! Уговаривал. Но она стояла на своем. Потом заскрипел ключ в замке, и я отскочил к стене.

— Вы же тоже входите в группу инвентаризации, — вспомнил Янда. — О каких неясностях шла речь?

— Это вам лучше скажет пани Альтманова. Я только фотографирую то, что принесут мне на стол. Слышал, что там было что-то перепутано… Обе говорили о каких-то французских портретах, не могли никак их найти.

— Залеска разговаривала с Альтмановой? Я думал, они были в ссоре.

— Это верно, но о делах они говорили между собой, — и неожиданно добавил: — Милушка Альтманова очень хорошая, добрая.

— Значит, вы на ее стороне, — улыбнулся Янда. — А Мария Залеска была доброй?

— Это бы-была дама. Жа-жалко ее.

Таким коротким некрологом Дарек Бенеш завершил свои показания.

— Самое лучшее оставляют на конец, — Янда улыбкой встретил Эмилу Альтманову.

— Самое лучшее? — Она уселась в кресло для свидетелей. — А мне, бедняжке, казалось, кто на конец вы оставляете того, кого больше всех подозреваете.

— Вы на самом деле так думали?

Петр незаметно посмотрел на начальника. «Если это бедняжка, — подумал он, — да к тому же и маленькая, то я — как там у поэта? — мальчик босенький утром на летней лужайке».

В этот раз Янда сам задал наводящие вопросы и быстро перешел к сути дела.

— Марию Залеску в последний раз я видела в тот день вечером, — отвечала Эмила тихим и грустным голосом. — Она пришла ко мне в комнату примерно в четверть девятого. Точнее, остановилась на пороге комнаты. Позвала меня на прогулку. Я отказалась, к сожалению, слишком решительно, чего сейчас себе простить не могу. Вы, видимо, информированы, что мы хоть и были давними подругами, но в последнее время… — Она запнулась.

— В последнее время отношения между вами были не самыми лучшими, — помог ей капитан.

— Да. Благодарю вас. Вначале объясниться с ней хотела я, но Мария была неприступной. А в тот вечер все было наоборот. Она звала меня на улицу, чтобы побеседовать, внести в наши отношения ясность. Но я вдруг уперлась. Почему — не могу объяснить.

— Нет необходимости. Она ушла, а вы остались в своей комнате?

— Не больше десяти минут. Я опомнилась и побежала за ней. В коридоре на втором этаже стояли Гакл и Лудвикова. Мария, видимо, с ними только что разговаривала и уже собиралась уходить. С Яначеком. Я позвала ее, но она не оглянулась. Ленка Лудвикова сказала, что Залеска пошла в ресторан за Седлницким, который там, так сказать…

— Пьет, — добавил Янда. — Все это мы знаем. Вы пошли за ними?

— Да, но только до первого этажа. Там стеклянные двери, я остановилась перед ними — не могла решиться пойти дальше. Мария и Яначек стояли у дверцы, ведущей в барбакан, и оживленно разговаривали. Точнее, оживленной была Залеска, кажется, она отчитывала архитектора. Затем ушла на барбакан, а я все стояла и размышляла, бежать за ней или пет. Потом увидела Бенеша, он проскользнул в дверцу и побежал к воротам, в которые мгновение назад вышел Яначек. Не знаю, что они там делали вдвоем. Двор опустел, я решила, что будет лучше, если вернусь в свою постель. А завтра — видно будет. До сих пор жалею, — добавил а Эмила подавленно, — что не пошла тогда за ней.

— Значит, вы вернулись в свою комнату на третьем этаже правого крыла замка?

— Да.

— И больше ее не покидали?

— Примерно в десять вышла умыться, но это рядом, за стенкой. Уснула где-то в половине одиннадцатого.

— То есть примерно с девяти вечера до утра вы не передвигались по замку, и вам даже в голову не приходило покинуть его. Простите, что я повторяю, но мы ваши показания заносим в протокол.

— Вы все сказали абсолютно точно.

— Вот видите, как это просто. Совсем просто. — Янда простодушно улыбался. — Теперь скажите, не бросилось ли вам что-нибудь в глаза, не заметили что-то необычное? В тот день или в предыдущие? Может быть, знаете нечто, что нас может заинтересовать?

— Нет. Я же целыми днями сижу в хранилищах. Разве что… она подняла голову, — но здесь нет никакой связи…

— Неважно, все равно скажите.

— Мне показалось это странным. Очень. Но здесь определенно нет никакой связи с делом, которое вы расследуете!

— Вам показалось странным… — повторил капитан.

— Яначек дал Беранеку деньги. В тот день, в полдень. Мы с Дареком подогревали обед в подсобной комнате. Он мешал в кастрюле, а я стояла рядом. Вдруг мне показалось, что кто-то вошел в рыцарский зал — там только один вход, знаете?

— Знаю.

— Я подумала, может быть, идет Мария, и на цыпочках подошла к двери посмотреть. В зале я увидела эту парочку. Яначек как раз передавал Беранеку банкноту. Она была сложена, но по цвету безошибочно можно было определить бумажку в пятьсот крон.

— Может быть, он попросил его что-нибудь купить?

— Яначек?! — Эмила прыснула со смеху. — Сразу видно, что вы его не знаете. Он никогда в жизни не даст никому даже геллера. Ни на покупки, ни на что другое. Он болезненно скуп, не попросит вас купить даже рогалик, потому что боится, как бы его деньги не пропали. Но покажите ему крону, и он полезет за ней в пекло, если понадобится. Вот так-то, пан капитан.

— Выходит, вы действительно увидели странную вещь. Но не могло быть ошибки? Яначек действительно дал пятьсот крон?

— Абсолютно точно. К тому же Беранек после обеда говорил, что вечером отведет душу в ресторане. Есть на что, подумала я. Обычно он — как церковная крыса.

— Вы полагаете, что между переданными ему деньгами и посещением ресторана есть прямая связь? То есть здесь было определенное намерение?

Эмила какое-то время молча смотрела на Янду.

— Каждый, — сказала она наконец, — кто снабдит Беранека деньгами, может быть уверен, что наш Иво вечером отправится в ресторан и скоро оттуда не вернется. В этом можете не сомневаться.

— Когда заведующий коллекцией сидит в ресторане, по хранилищу гуляют мыши, так? Вы сказали: «Скоро оттуда не вернется». Но он пошел домой в полночь, в разгар веселья. Почему?

Эмила снова задумалась.

— В этом виновата пятисотенная банкнота, — заявила она. — Яначек перестарался. Если бы дал ему сотню, парень сидел бы в «Раю» до утра. А пятьсот крон — большие деньги. Такая сумма сломала Иво. Он начал подсчитывать, беречь на потом. Может быть, кто-то в ресторане захотел, чтобы Беранек за нею заплатил.

— А вы умная, — оценил Янда. — А теперь подумайте: если мы узнаем, что болезненно жадный Яначек дает Беранеку довольно большую сумму, то какой вывод мы сделаем?

— Я — никакой. Это не моя профессия. Мне только кажется, что это не связано с делом, которое вы расследуете. Им ищете убийцу, а не спекулянта или мелкого мошенника.

— Даете мне понять, что вор обычно не убивает. Вы правы. Но в данном случае дело дошло до убийства,

Эмила пожала плечами.

— Вы меня спрашивали, — добавила она после паузы, — что необычного я заметила в тот день. Я ответила.

— Послушайте, — Янда задумчиво мял подбородок, — поручик Коварж неплохо рисует. Он изобразил мне планы всех этажей замка Клени. Так красиво — просто глаз радуется. А сейчас, — он вытянул шею, — вместо того, чтобы делать заметки, рисует в блокноте толстых кошек. Что поделаешь, талант. Ему надо было бы стать архитектором, вместо вашего Яначека.

Эмила выжидающе смотрела на капитана.

— Рассматривая его планы, я заметил, что ваша комната на третьем этаже находится над хранилищем. То есть его потолок — пол вашей комнаты. В ночной тишине — а ночью в замке должно быть тихо — вы могли что-нибудь услышать. Я имею в виду ту ночь.

У Эмилы впервые забегали глаза. Светлая кожа на ее лице порозовела.

— Вы ничего не слышали? — повторил Янда.

Она молча замотала головой.

— Жаль. Мне бы хотелось, чтобы Яначек был простужен, а вы среди ночи услышали его характерный кашель, донесшийся снизу. Я сразу же поехал бы за ним и привез сюда. Но что поделаешь. Значит, вы, пани Альтманова, — он широко ей улыбнулся, — с девяти вечера до утра находились в своей комнате, не выходили из нее и, к сожалению, ничего не слышали.

— Конечно. Вы это уже говорили.

— Недостаток людей моего возраста, — с притворным огорчением заметил сорокапятилетний капитан. — Мы любим повторяться. Ну, мы сейчас быстренько соберем здесь листы, а вы подождите меня, пожалуйста, в коридоре. Как вам известно, кресла и пепельницы там есть.

Эмила с удивлением посмотрела на капитана, но ничего не сказала.

— Беседа в неофициальной обстановке? — спросил Коварж после ее ухода. — Ты верно выбрал.

— Я тоже так думаю, — кивнул Янда, потому что знал, что на этот раз Коварж не имел в виду женские достоинства Эмилы.

7

Капитан шел быстро, но Эмиле, казалось, не стоило большого труда идти с ним в ногу. Засунув руки в карманы вельветовых брюк, она легко двигалась на длинных ногах, беззаботно насвистывая. «Музыкального слуха у нее нет, — отметил про себя Янда, — но мелодию узнать можно». Ему с трудом удавалось сдержать улыбку.

— Насколько я поняла, вы меня арестовали. И куда же мы теперь идем? — спросила Эмила, когда они вышли на Национальный проспект.

— Арестовал, — подтвердил капитан хмуро. — А веду я вас туда, где вы сразу признаетесь.

— Это — пожалуйста. Мне все равно, а вам приятно. Тут на меня всегда можете положиться.

— Вот это я люблю, — ответил Янда весело. — Никакой волокиты: признаюсь — и конец. В награду приглашаю вас на обед. Понимаете, когда ем один — теряю аппетит, — он открыл дверь «Монастырской винарии». — Представьте эту жуткую перспективу: ковырять в тарелке и пережевывать в голове вопросы и ответы. Прошу за мной.

— Но я… — она заколебалась, — я не одета…

— О чем речь, вы — очаровательны, — заверил ее Янда и направился к столику в углу, неподалеку от окна с тяжелыми шторами.

— Хорошо, пусть вельветовые брюки и вытянутый свитер будут вашим позором, — сказала она садясь. — За обеды с преступниками платит казна?

— Преступники стоят нам стольких денег, — он улыбнулся и подал ей меню, — что какой-нибудь жалкий шницель никто и не заметит. Советую заказать, его здесь еще не научились портить.

— Ну уж нет, — она сосредоточенно изучала меню, — я закажу печень по-пражски.

— Вам принесут большую колбасу на маленьком кусочке печенки, — предупредил Янда, но Эмила упрямо стояла на своем. Когда подали обед, выяснилось, что прогадал капитан, которому пришлось вступить в упорную схватку с жестким шницелем.

За кофе зашла речь об обедах в замке Клени, которые, как рассказала Эмила, были страшно однообразными.

— Так что, если мне выпадает случай хорошо поесть, я принимаю приглашение и от полицейского, — заявила она и сразу же виновато улыбнулась: — Я иногда несу чушь, Да? — потом, закурив сигарету, спросила: — Как вам понравились наши показания?

— Это было прекрасно, — улыбнулся Янда. — Вы все, как один, лгали.

Эмила в этот момент поднесла к губам чашку с кофе, но, не отпив, опустила руку.

— Один за другим, — продолжал безжалостно капитан. — Горы лжи, целый горный хребет.

Эмила напряженно смотрела на Янду, веки ее задрожали.

— Мне кажется, — проговорила она, слегка опомнившись, — этот обед мне обойдется дорого. Вы хотите сказать, пан капитан, что и я… некоторым образом…

— Конечно, — кивнул он живо, — я же говорю: горы лжи. Но пусть вас утешит то, что вы не одиноки.

— В чем же я, по-вашему, солгала? — спросила она обиженно.

— Вы знаете это так же хорошо, как и я.

Он замолчал. Эмила настороженно наблюдала за ним, делая короткие затяжки и стряхивая дрожащей рукой пепел мимо пепельницы.

— Было бы лучше, — произнес наконец капитан, — если бы вы сказали правду сейчас. Но я вам дам еще один шанс. Впрочем, его получат и все остальные — перед подписанием протокола. Если же подпишут свою несуразную ложь — совершат уголовно наказуемый проступок. А кому это надо? Есть такое понятие: «профилактика преступления», — улыбнулся Янда. — Когда они поймут, что разоблачены, а так же осознают, от каких неприятностей я их уберег, — заговорят по-иному. И следствие двинется вперед семимильными шагами. Может быть, сразу к финалу.

Эмила неотрывно следила за собеседником большими голубыми глазами.

— Вот, например, у нас есть такой метод, — продолжал капитан. — Если мы сравним показания, относящиеся ко времени происходивших событий, то получится, что и убитая говорила неправду. Она якобы из замка сразу отправилась в ресторан за Седлницким. Но вышла Залеска в половине девятого, а в «Раю» появилась в девять десять. А ей всего-то нужно было спуститься по косогору и перейти пути. Дарек Бенеш вышел из замка после нее, прошел кружным путем через деревню и еще договаривался в национальном комитете о фотографировании. Здесь он, кстати, говорит правду. Что из этого вытекает? — задал он риторический вопрос и тут же на него ответил: — Что по дороге она задержалась. Села на траву и любовалась вечерним видом окрестностей. Была полна забот, беспокойства. Сидела и размышляла. Я даже знаю, — добавил он гордо, — где она сидела. В самом низу, недалеко от насыпи.

Янда замолчал, потому что к их столу приблизилась старушка с корзиной, полной букетиков ландышей.

— Хотите цветы? — спросил он.

— Перестаньте! — возмущенно воскликнула Эмила и судорожно вздохнула.

— В следующий раз, — сказал Янда старушке, и та направилась к другой паре. — Ландыши за мной, — улыбнулся он Эмиле. — Или вы любите другие цветы?

— Перестаньте, — хрипло повторила она, как заклинание.

— Тогда я продолжу. Это страшно увлекательно, правда? — усмехнулся он. — Итак, Мария Залеска сидела у подножья горы и, возможно, пробыла бы там дольше и в «Рай» пришла еще позже, если бы ее кто-то не потревожил. Неизвестная личность, кравшаяся за ней по косогору, в тот момент чем-то себя выдала. Марию, и без того возбужденную, это привело в ужас, и мы можем предположить, что она помчалась в безопасное место, в данном случае в ресторан. Там Залеска даже поделилась своими опасениями. Подозрение пало на Бенеша, но Мария с этим не согласилась. Я не знаю, кого подозревала она, но зато знаю точно, кто за ней крался в темноте. Даже могу сказать вам: сегодня утром мне сообщили из городского отделения, что это запротоколировано в свидетельских показаниях путевой обходчицы.

— Я не кралась, — сказала Эмила. — Зачем мне это было нужно? Просто я медленно шла, а потом, когда перебегала пути… — в ее голубых глазах появились слезы. — Старая Нечасова меня узнала, да? Но она закричала «хулиганы», а не «хулиганка», вот я и решила… — голос изменил ей, она вынула платок и прижала к глазам. Голова ее опустилась, а плечи затряслись от плача.

— Успокойтесь! — Янда наклонился к ней через стол. — Здесь подумают, что мы разводимся.

— Я… удивляюсь вам… как вы можете… — вырывалось у нее прерывисто, — постоянные шутки…

— Я не шучу, Эмилка. Прошу вас, перестаньте плакать, ведь вы такая мужественная девушка. Откройте глаза, высморкайтесь… вот так, отлично. Я где-то читал, что интеллигентный человек может взять себя в руки в любой ситуации. Теперь вам надо чего-нибудь выпить. Что вам заказать?

Эмила спрятала платок, но продолжала сидеть, как статуя, сжав зубы и подавляя всхлипы.

— Выпейте, вам будет лучше, — убеждал ее Янда.

— Мне… чего-нибудь полегче, — наконец произнесла она.

— Очень жаль, — вздохнул Янда. — Но что делать, подчиняюсь необходимости. — Он подозвал официанта, который уже несколько минут с интересом наблюдал за ними.

— Два «мартини».

— Момент, сейчас принесу, — и действительно, бокалы появились через несколько мгновений. А официант вынул салфетку и стал сосредоточенно вытирать соседний столик.

— Выпейте, Эмилка. Кстати, я уже два раза назвал вас так, и вы не возразили. Значит, могу…

— Если вам нравится это противное имя… — она скривила слегка опухшие от плача губы.

— Мне нравится. Вас назвали так в честь кого-нибудь из родственников?

Официант тем временем закончил вытирать соседний столик и начал выравнивать стулья около другого, находившегося тоже в пределах слышимости.

Эмила еще раз высморкалась и сделала большой глоток из бокала.

— Отец, — ответила она, — был большим поклонником философии Жан-Жака Руссо. Я должна была родиться мальчиком, и меня хотели назвать Эмилем. По имени героя знаменитой книги.

— Но родилась девочка, — кивнул Янда. Официанта тем временем позвали новые посетители. — С вашим именем вы должны быть мужественной и готовой к жизненной борьбе.

Эмила кивнула и допила «мартини».

— Выпейте еще, — он незаметно пододвинул ей свой полный бокал. — Для меня это слишком сладко, а вам нужно собраться с силами. Итак, Эмилка, покончим с этим делом.

— Я действительно не понимаю, почему сразу не сказала вам, — она сделала глоток и поставила бокал. — Ведь в этом не было ничего особенного.

— Хорошо, скажите сейчас.

— Просто… ссора с Марией была мне очень неприятна. Я сделала великую глупость, написав ту статью, но это объясню вам позже. В моих показаниях там, у вас, — все правда до того момента…

— …когда вы увидели сквозь застекленные двери Яначека и Дарека, выходивших за ворота?

— Да. Но тогда я еще колебалась: идти мне за Марией или нет. Хотя перед этим она сама предложила мне поговорить, но потом, когда я ее окликнула, она даже не обернулась… Наконец, я, почти решившись, медленно пошла через двор. Никого не встретила и, видимо, меня никто не видел. Было уже довольно темно, я спускалась к насыпи, но не кралась — мне это было ни к чему. Марию я нигде не видела и решила, что она уже давно в ресторане. Я остановилась у путей и осмотрелась. И тут заметила Марию, сидевшую рядом с тропой под насыпью! На нее падал слабый свет от фонаря у будки. Я перебежала пути, и старая Нечасова подняла крик. Но так как она пользовалась ругательствами только мужского рода — а я довольно высокая, угловатая и хожу в брюках, — то решила, что она меня не узнала. Но ее крики испугали меня, и я спряталась в кустах под насыпью. Мария встала, огляделась и вдруг полетела как стрела. Перевела дух, наверное, только в ресторане. Я пошла за ней, но очень медленно, так как все еще колебалась. Наконец решилась войти в ресторан и уже взялась за ручку, когда навстречу мне выскочил Дарек. Весь взъерошенный, возбужденный, он сразу начал мне жаловаться, что его подозревают… и так далее. Мне стало его жалко, и у меня окончательно пропало желание заходить в ресторан. Я предложила ему вместе пойти домой, он с благодарностью согласился. Мы не спеша поднимались в гору и беседовали. А наверху, где тропа проходит через заказник, решили посидеть. Разговор шел какой-то странный. Даже сейчас, когда вспоминаю о нем, у меня мурашки бегают по коже. Речь шла о смерти и загробной жизни. Оп, бедняга, попал под влияние какого-то спиритического кружка. Я пыталась развеять его мистические убеждения, но не очень-то успешно. И тут я вдруг услышала, как наверху над нами заскрипел в замке ключ. Кто-то открыл и закрыл дверцу, ведущую из барбакана в заказник. Я невольно приглушила голос и стала смотреть, кто появится на тропе. Но там никого не было. Перепуганный Дарек схватил меня за руку. Он действительно суеверный. К тому же этот негодник Рафаэль порассказал ему местные байки — а он умеет преподносить их со страшно серьезным видом. Но настоящий мастер в этом деле — Яначек. Каждому встречному рассказывает о мрачных замковых стенах, пропитанных кровью. Я очень удивлюсь, если он вам этого еще не говорил Но представьте себе, в тот раз кто-то действительно крался, обходя нас стороной. От Дарека страх передался мне. И мы сидели, дрожали от страха, как две мышки, держались за руки и напряженно слушали темноту, пока это не обошло нас и не исчезло где-то внизу… Понимаю, конечно, что все выглядело страшно глупо…

— При всем уважении к вам, Эмилка, — выглядело. Хороша картинка! Можете хотя бы приблизительно сказать, в какое время происходил весь этот ужас?

— В самом начале одиннадцатого. В четверть мы были уже во дворе, и я посмотрела на часы.

— Хм… Скорее всего это была Лудвикова. Она шла вниз к ресторану.

— Вы уверены в этом? — удивилась Эмила. — Почему же она опасалась нас?

— Впрочем, это мог быть кто угодно, — пожал плечами капитан, — включая выжидавшего свой час убийцу.

— А вы еще удивляетесь, что мы испугались, — упрекнула Янду собеседница.

— Я уже ничему не удивляюсь. Вы говорите, что в четверть одиннадцатого были во дворе? Что делали потом? Пошли спать?

— Не сразу. Дарек предложил пройти к нему — вы, наверное, знаете, что ночует он в подсобной комнате, где есть электрическая плитка. Позвал меня на чашку кофе. Идея показалась мне замечательной, однако я обнаружила, что у меня кончились сигареты. Согласитесь: кофе без сигареты…

— Только не говорите, что вы пошли снова в ресторан. Это меня доконает.

— Ну что вы. Мы стали думать, у кого можно одолжить. Дарек не курит, но он вспомнил, что Беранек после обеда принес из магазина целый блок сигарет. Как вы знаете, у него появились деньги.

— Но Беранек был в ресторане.

— Да, но мы подумали, что в комнате может быть Яначек, а тот чужое отдаст охотно.

— В то время он больше часа должен был находиться в комнате.

— Но его не было. Мы стучали в окно, потом вошли в прихожую и стали барабанить в дверь каморки Беранека. Но она была заперта, и ключ изнутри не был вставлен.

— Может быть, крепко спал…

— Это невозможно. Мы так шумели, что разбудили бы и мертвеца. Потом нам пришло в голову — было еще не поздно — зайти к Ленке или Руде Гаклу. Оба курят. И мы направились на третий этаж.

— Это уже становится занимательным. Ну, Ленки дома не было.

— Гакла тоже. Мы заглянули в обе комнаты — наверху двери обычно никто не запирает, достаточно, что закрыт вход в замок, — но нигде никого не было. Мы решили: майская ночь…

— Цветущий куст нам шепчет о любви…

— Да, просто пошли куда-нибудь вместе погулять.

— Значит, вы остались в замке одни. Двое бедняг: зеленый «водяной» и бессовестный паренек.

— Что вы себе позволяете! — от возмущения Эмила даже привстала. — Сравнивать нас с кикиморами! — в волнении она схватила бокал и, только поднеся его к губам, сообразила, что он пуст. Янда рассмеялся, и это разозлило ее еще больше. — Если вы Дарека сравниваете с Развратом — ваше дело, хотя это и не очень красиво, потому что он несчастный парень. Но почему меня — с Завистью? Боже мой! — она резко встала и презрительно посмотрела на капитана. — Я — и зависть! Ну-у, попали в точку!

Янда принялся ее успокаивать, убеждать, что это была неуклюжая попытка пошутить.

— Вы отомстили мне за полицейского, — нашла она наконец объяснение дерзости Янды. — Ладно, счет равный.

Мир был восстановлен, и капитан предложил за это выпить. Заказал два виски со льдом. Эмила не возражала, даже попросила побольше льда, так как на улице было жарко. Пока их обслуживали, обсуждали необычно теплую для конца мая погоду.

— Давайте покончим с делом, а потом уже спокойно посидим за бокалом, — предложил Янда. — Что вы делали, когда обнаружили, что совсем осиротели?

— Нам стало как-то неуютно. Понимаете, вначале эти байки о привидениях, таинственные шаги, пустой замок на горе, темнота… Дарек заявил, что выпьет сильное снотворное, чтобы крепко заснуть. Я попросила его и мне дать таблетку.

— Что он и сделал.

— Конечно. Я проглотила таблетку сразу, в его комнате, потому что там в холодильнике была содовая вода. И, представьте, едва дошла до третьего этажа. Я не привыкла к снотворному, к тому же у его таблеток была огромная убойная сила. Я легла в постель, едва успела вздохнуть — в конец.

— Дарек тоже принял таблетку?

— Я же вам говорила.

— Подождите, Эмилка. Вы видели, — Янда подчеркнул это слово, — как он положил ее в рот?

— Минутку… — Эмила подняла глаза к прокуренному потолку. — А знаете, нет… Видимо, принял потом.

— Видимо, — кивнул Янда. — Дарек баловался наркотиками, и его таблетки с огромной убойной силой на него но действуют. Иначе как бы он ночью включал и гасил свет?

— Он это делал? — спросила она недоверчиво, но капитан только пожал плечами. Потом он заявил, что Эмила и Дарек — обманщики. Как после всего этого можно верить чьим-либо показаниям, даже занесенным в протокол?

Щеки Эмилы порозовели, она опустила глаза.

— Понимаете… я… когда это случилось… мы с Дареком договорились…

— Это мне ясно, — махнул рукой капитан. — Вы вдвоем слонялись в тех местах, где позже было совершено убийство. Никто не видел, как вы прошли в замок — и мне ничего не остается, как только поверить вам, так?

Эмила хотела что-то возразить, но ее прервал шум, с которым буквально ворвались в зал иностранные туристы. Они заняли свободные соседние столики и стали громко переговариваться между собой.

— Я пересяду к вам поближе, — предложил Янда, — иначе нам придется кричать друг другу через стол. Хоть рассмотрю вас получше, — добавил он с улыбкой и взглянул ей в глаза.

— Мне до сих пор все случившееся кажется нереальным, — сказала она. — Все. С той ночи — до этого момента.

— Такое всегда кажется нереальным, — произнес он как-то туманно. — Да, повторите, пожалуйста, — это уже относилось к официанту.

— Наверное, мы не должны… — слабо возразила Эмила.

— Не должны. По крайней мере я. Потому что в это время мне нужно было бы подъезжать к вашему институту, где меня нетерпеливо ждут. Прежде всего из любопытства.

— Я тоже любопытна, — Эмила бросила на капитана игривый взгляд. — У вас есть уже… какая-нибудь теория?

— Нет. Что вы, Эмилка, я и теория! До чего бы я докатился… Мне правится, что вы не краситесь. Иначе после тех слез у вас остались бы на щеках размазанные черные полосы. А сейчас только слегка покраснели веки, по это вас не портит. Я выслушал две теории, и обе интересны. Пан Гакл считает, что убийство связано исключительно с воровством. А вот пан Яначек видит это преступление на фоне стен, пропитанных кровью… и так далее. Все это вам известно: эмоции и роковые страсти.

— Я бы склонилась к Яиачеку, — поразмыслив, заметила мила. — Слушайте, я только сейчас вспомнила! Это, действительно, странно. Яначек всех расспрашивал, не догадывается ли кто-нибудь из нас, как выглядело орудие убийства — какой было формы и так далее… Какой-то нездоровый интерес, правда? Но с его теорией о стенах, пропитанных кровью, я, в общем-то, согласна.

— А я считал вас убежденной реалисткой. Кстати, что вы думаете о беспорядке в хранилище? Там, кажется, не все на месте?

— Кое-что уже нашли. Но если что-нибудь действительно пропало, то будет большой скандал. Но это выяснится в самом конце инвентаризации, — она отодвинула пачку сигарет, зажигалку и носовой платок, брошенный на стол, чтобы официант мог поставить перед ней очередной бокал. — Мне кажется, — заметила она с огорчением, — что сегодня меня следует сравнить с кикиморой под названием Обжорство и Пьянство. А вот Луизу де ла Вальер никак не можем найти.

— Луиза!.. — капитан почти крикнул.

— Де ла Вальер, — повторила Эмила печально, по сразу же рассмеялась: — Что вы на меня так смотрите? Если бы вы ее видели!

— Луиза, — повторил Янда на этот раз почти шепотом.

— Ее портрет, понимаете? — Эмила заговорила, как школьная учительница. — Семнадцатый век, масло на холсте, овал размером тридцать девять на тридцать два сантиметра. Я все это знаю уже наизусть. Автор — Пьер Миньяр. Он написал много портретов родственников и друзей Людовика Четырнадцатого. И самого короля писал, разумеется не однажды. Юная Луиза была придворной дамой жены брата Людовика. Происходила она из небогатого провинциального дворянского рода, при дворе не занимала какого-то особого положения, но, представьте себе, король от этого создания был без ума.

— Мне не надо объяснять, — прервал ее Янда, — кто такая Луиза де ла Вальер.

— Не понимаю вас, — пожала плечами Эмила.

— Она была моей первой любовью. А первая любовь, как известно, никогда не забывается. Мальчишкой — мы жили тогда в небольшом городке, отец там работал на почте — я много читал. Выбора, конечно, большого не было, как у всех других мальчишек. Мы обменивались между собой всякой приключенческой литературой, книгами о животных, о путешествиях… Да, «Три мушкетера». Этой книгой владел я, но одалживал ее редко, потому что постоянно перечитывал. А из всех книг о мушкетерах мне больше всего нравилась «Десять лет спустя», где одна из главных героинь — Луиза де ла Вальер. Я любил ее. Она была единственной женщиной, о которой я мечтал в юности. Я представлял Луизу такой, как описал ее Дюма: блондинка с небесно-голубыми глазами… Скажите, — нетерпеливо спросил он, — а вы видели ее портрет? Какая она там?

— Вынуждена вас разочаровать, — с грустью ответила Эмила. — Мы располагаем только описанием и размерами картины. «Мадемуазель де ла Вальер» в наших списках — среди самых ценных экспонатов. Я впервые провожу инвентаризацию в замке Плени, и пока именно эту картину Миньяра мы не можем найти.

— Какой-нибудь француз с толстым кошельком не пожалеет за нее больших денег, верно? Вот видите, — вздохнул Янда, — я уже вернулся на землю, и во мне снова говорит профессионал.

— Мария эту картину искала упорно, не отступалась. Может быть, Луиза еще и найдется. У нас ведь больше двадцати тысяч единиц храпения.

— Должна найтись! Да ради этого стоит перевернуть замок вверх ногами!

В зале стало потише: иностранные туристы принялись поглощать чешские кнедлики. И тут Эмиле показалось, что из соседнего зала, где был вход в ресторан, раздался знакомый голос.

— Для вас, маэстро, всегда найдется местечко. Прошу за иной, маэстро… — щебетал официант, провожая, видимо, очень важного гостя. Теперь его увидел и Янда.

Рафаэль Седлницкий двигался неуверенно, высоко поднимая ноги, и взгляд его был устремлен в нирвану. Посему он налетел на стул одного из обедавших. Официант принес за него извинения, а «маэстро» продолжал двигаться дальше, к столику в углу у окна. Капитана и Эмилу он увидел в самый последний момент.

— Ха! — воскликнул художник радостно и расставил ноги. — Глаза мне не лгут? Это не фата-моргана? — он слегка качнулся. Туристы перестали есть и принялись рассматривать его как одну из необычных культурных достопримечательностей Праги. — Может, это какое-нибудь неразгаданное явление природы, что-то вроде миража?

— Если уж пришли, то садитесь и не шумите, — строго сказал капитан.

Но Рафаэлю садиться не хотелось.

— Они здесь выпивают вдвоем! — загудел он и трагическим жестом показал на высокие бокалы, в которых таял лед. — И еще как выпивают! — только теперь он свалился на стул, который угрожающе покачнулся.

За его спиной появился официант с маленьким подносом, на котором стояла пузатая рюмка, наполненная коричневатой жидкостью.

— Унесите этот коньяк. Пан больше пить не будет, — сказал официанту Янда. — Вы же знаете предписание. Принесите ему кофе.

— Всюду слышу: кофе, кофе, — с насмешкой в голосе Произнес Рафаэль. — У одного приятеля был этот… попугай. Он все время кричал: «Кофе, кофе!» Больше ничего не умел.

Художник склонил голову и как будто задремал. А сам в это время с пьяным лукавством одним глазом стал рассматривать Эмилу.

— Значит, ты нашла, наконец, себе хахаля, — сказал он доброжелательно. — Правда, полицейский, но все-таки мужчина…

Эмила глубоко вдохнула воздух и открыла было рот, но сдержалась и крепко сжала губы. Взяла со стола сигареты, зажигалку и сунула их в карман.

— Вынуждена попрощаться с вами, пан капитан, — произнесла она с достоинством. — Благодарю за приглашение и приятное общество.

— Минуточку, Эмилка, я иду с вами, — Янда кивнул официанту, который приближался к ним с чашкой. — Посчитайте нам, пожалуйста. И кофе тоже.

Рафаэль посмотрел на него прищуренными глазами и забормотал, что отплатит, когда капитан приедет в замок Клени.

— Вы уже арестовали Гакла? — неожиданно выпалил он. У официанта затряслись руки, он сунул в карман мелочь и, лавируя между столиками, быстро направился к кухне.

— Почему именно Гакла? — спросил Янда.

— Мне надо идти, — заторопилась Эмила.

— Цыц, Мила! — Рафаэль наклонил голову. Он словно сразу протрезвел. — Потому что он ее убил. Никто… из нас… на это не способен.

«Его все еще гложет ревность», — подумал капитан.

— Пан Седлницкий, вам известна причина, из-за которой Гакл мог пойти на это?

— Не знаю, — Рафаэль потряс головой и несколько раз глухо икнул.

— Вот видите. Каково было бы вам, если бы Гакл обвинил вас?

— Я разбил бы ему голову! — Он стукнул по столу.

— Я ухожу, — Эмила решительно двинулась к выходу.

— Да-ама убегает от вас, — Седлницкий громко расхохотался.

— От меня не убежит, — ответил Янда и направился следом.

8

Рафаэля Седлницкого, наделенного богатой фантазией, каждый день посещали сновидения. «Сны я вижу только цветные, — рассказывал он в «Раю». — Куда до них цветному телевидению! Я имею персональную телепрограмму, которую включаю каждую ночь».

В тот вечер художник проснулся около одиннадцати. Так случалось с ним порой, когда днем он выпивал сверх всякой и меры и после обеда засыпал. А проснувшись, до самого утра стоял у мольберта, утверждая, что ночные часы для творчества — самые плодотворные. В этот раз он дольше обычного находился в состоянии полудремы. Ему снился какой-то странный кукольный оркестр: мужчины с большими головами и длинными усами, выкрашенными черным лаком, били в маленькие посеребренные бубны, и под эту музыку танцевали балерины — фигурки из мейсенского фарфора в национальных костюмах.

Проснувшись, он понял, что это барабанят по оконным стеклам капли дождя. Но вскоре Рафаэль снова уснул, и виделось ему во сне, как какая-то темная фигура крадется по двору ко входу в главное здание замка.

Неведомая сила подбросила его с постели, и только ощутив босыми ногами холод досок, он понял, что это ему приснилось. Но на всякий случай подошел к окну, прорубленному в толстой стене замка, из которого виден был двор. От неожиданности художник даже вскрикнул. В этот момент ему пришел в голову начальный стих одной из сур Корана: жизнь и сон одно есть.

Выходит, права сура. Несмотря на дождливую ночь, на фоне светлой стены ему удалось разглядеть расплывчатую темную фигуру человека, который, крадучись, подобрался к стеклянным дверям, открыл их и проскользнул внутрь.

«Беранек с Яиачеком спят в соседней комнате, — быстро начал соображать Рафаэль, — Ленка где-нибудь вместе с Гаклом, не будет она шляться здесь одна… Эмила ночью никуда не выходит. Дарек! Только он! Мерзавец, снова принялся за свои фокусы. Ну, подожди…»

Натянул на ноги тапочки — он уснул в брюках и рубашке, — в одни карман сунул связку ключей, в другой — фонарик. Тихо вышел во двор и сразу попал под сильную струю воды, лившуюся из поврежденного желоба.

Перебежал через двор и попытался открыть замок входных дверей, но он не поддавался. Случайно взялся за ручку — открыто! Это разгильдяйство еще больше разозлило его. Не включая света, вбежал на второй этаж — он знал здесь каждую щербинку в ступенях. В коридоре было чуть светлее: сдвоенные окна пропускали едва заметный свет. Он решил тихо пройти через рыцарский зал и, неожиданно ворвавшись в подсобную комнату, накрыть там Дарека, пока тот не успел раздеться. А потом как следует взгреть, пригрозить увольнением из института.

Рафаэль неслышно ступал по мраморным плитам, но в конце коридора застыл. На несколько секунд задержал дыхание как и кто-то, невидимый, но, без сомнения, спрятавшийся глубокой нише у входа в рыцарский зал. Наконец неизвестный не выдержал и выдохнул, выдав этим свое присутствие.

Седлницкий совсем забыл, что у него есть фонарик. Обычно он не носил его с собой — не было нужды: по замку мог ходить и с завязанными глазами.

Какое-то время они стояли молча друг против друга.

— Дарек, — решил тихо позвать художник, но в ответ ни звука. «Или это не он, или совсем свихнулся и сейчас бросится на меня, — подумал Рафаэль. — А вдруг это не кто-то, а что-то…» Он почувствовал, как мурашки побежали по всему телу. Но Рафаэль был не из трусливых. Пятиться назад не имело смысла, пассивно ждать нападения тоже. Поэтому он бросился вперед, к темной нише.

Двумя руками схватил кого-то за плечо, но тот вывернулся и сильно толкнул художника. Мокрые подошвы тапочек заскользили по гладкому полу, и он растянулся во всю длину. При падении из кармана выпал фонарик, но Рафаэль успел подхватить его и направить луч на убегавшего человека.

Архитектор Яначек медленно повернулся, прижмурив глаза от света, и ухмыльнулся. На лице мелькнули растерянность и испуг.

— Что это вы здесь делаете, маэстро? — попытался он иронизировать.

— Лежу, развлекаю публику, уважаемый, — злобно ответил Рафаэль и встал, потирая ушибленное колено. — Клоун Квазимодо к вашим услугам. Теперь вы мне ответьте, почему в полночь играете здесь в привидения, вместо того, чтобы лежать в постели?

— А если я не захочу отвечать? — дерзко бросил Яначек.

— В таком случае позвоню в полицию. Шутки кончились.

— Ну хорошо. Вы меня поймете, вы же тоже свихнулись на почве искусства, — произнес он примирительно. — Просто я ходил здесь и занимался медитацией. Начал слагать полуночный сонет. В нем пойдет речь о романтике старых стен, о дожде в полуночной тьме и о прикосновении невидимых пальцев.

— Не считайте меня идиотом! — заорал раздраженно Рафаэль, и крик эхом вернулся к нему изо всех уголков замка.

— Что здесь происходит? — раздался голос сверху, с лестницы, и одновременно вспыхнул еще один кружок света.

— Идите спокойно спать, Рудольф! — крикнул ему Яначек нарочито веселым голосом.

— Наоборот, идите сюда, вы — свидетель! — ярился Рафаэль. — Архитектор пробрался в замок, где ночью ему абсолютно нечего делать, и напал на меня в темноте.

— Позвольте, — Яначек повернулся к подошедшему Гаклу. — Он сам ни с того, ни с сего бросился на меня и перепугал до смерти. Я тут хожу, читаю стихи — в той конуре невозможно спать: тесно, душно, Беранек храпит, — останавливаюсь у ниши, а он — бах на меня!

— Бах! — закричал художник. — Я тебе дам бах! Я расшиб колено, не знаю, что с ним…

— Руда! Я боюсь, — послышался сверху плаксивый голос Ленки.

— Почему вы не отозвались? — свирепо спрашивал управляющий. — Я пялился в темноту и звал Дарека.

— Я здесь, — отозвался покорный голос от входа в рыцарский зал, и там тоже загорелся фонарик.

— Тихо! Всем! — приказал Гакл, которому хотелось показать Ленке свое умение овладеть обстановкой. — Я считаю, — обратился он к Яначеку, — вы должны рассказать нам, что здесь делали. Седлницкий прав: в полночь вам незачем было сюда приходить. Ждем объяснений, — Рудольф повысил голос, — правдивых и логичных. Вы сами должны признать…

— Что поэтические занятия — глупость, — закончил за него архитектор. — Согласен. Но объяснения, абсолютно правдивые и логичные, — он поднял голову и окинул всех взглядом, — я дам завтра следователям. Они все равно сюда приедут.

— Это отговорки! — крикнул Рафаэль.

— Мы хотим получить объяснения сейчас, — настаивал Гакл.

— Я не обязан давать их вам, если заявляю, что завтра все сообщу представителям власти. А до того времени буду молчать — в интересах собственной безопасности. Ведь убийца находится в замке.

На мгновение все в растерянности замолчали.

— Я бы на это не клюнул, — неожиданно для всех произнес Дарек.

— Верно. Пусть назовет его сейчас, открыто, — начал Седлницкий, но замолчал, так как внизу хлопнули двери, а потом раздался звучный топот на лестнице. В конце коридора в лучах света трех фонариков появился Беранек с растрепанными волосами на голове и всклоченной бородой. Он остановился и сощурил глаза. Двумя руками Иво сжимал рукоятку тяжелого меча.

— Меч! «Зачем вам меч сейчас, милорд?» — громко процитировал кого-то Яначек.

— Это меч палача, — сказал Рафаэль, подошел к Беранеку и без труда отобрал у него оружие. — Один из пяти, которые есть в здешней коллекции. Интересно, на месте ли остальные. Зачем ты стащил его, негодяй?

— Я… — Иво моргал и нелепо переступал с ноги на ногу. — Я вышел наружу… вижу в замке огни, слышу крик. Думал, вы здесь сражаетесь с грабителями.

— Я тебя спрашиваю, зачем ты стянул этот меч? — не отставал управляющий замком.

— Что значит стянул? — возмутился Беранек. — Ты забыл, что я заведую хранилищем? Ничего я не стянул. Я держал меч у себя, потому что отчищаю его хвощем. Он как раз сейчас растет.

— Кто из специалистов поручил тебе, — продолжил Рафаэль официальным топом, — чистить таким способом экспонаты?

— Мария Залеска.

— Это ложь, — раздался голос сверху, и лучи фонариком направленные в ту сторону, высветили высокую фигуру Эмилы. Она стояла на лестничной площадке между этажами. — Давно наблюдаю за вами, как с галерки, — она оперлась локтями о перила, — и, убедившись в вашей беспомощности, вынуждена вмешаться. Во-первых, Мария не признавала такие архаичные способы, как чистка пеплом из хвоща, а, во-вторых, возникни необходимость, она доверила бы меч специалисту, а не этому… — она презрительно засмеялась.

— Хватит! — снова крикнул начальственным голосом Гакл. Потом вынул из кармана голубой платок, обернул рукоять меча и забрал его у удивленного Седлницкого.

— Отпечатки, — объяснил кратко. — Думаю, что это может иметь какое-то значение. С вашего позволения, меч следователю передам я.

Все смотрели на него с изумлением. Первым пришел в себя Седлницкий:

— Это экспонат, который должен находиться в хранилище.

— До завтра он будет у меня, и никто к нему не прикоснется. На нем отпечатки ваших и Беранека пальцев, — произнес он многозначительно.

— Я с мечом палача в комнате спать не буду, — неожиданно взвизгнула Ленка.

Гакл принялся ее успокаивать и не спеша повел к лестнице, одной рукой обнимая за талию, а другой придерживая за рукоятку тяжелый меч, лежавший на плече. Но у самой лестницы девушка вырвалась от него.

— Пойду спать! — крикнула она пронзительным, почти детским голосом, повернулась и стремглав бросилась вниз. Седлницкий и Яначек подошли к окну, но увидели только белую тень, мелькнувшую у дверцы, ведущей в барбакан.

«Дела у них, кажется, не очень», — подумал Рафаэль, а вслух произнес:

— Дождь уже не льет.

Чтобы как-то выйти из неловкого положения, Гакл вновь начал командовать, требуя, чтобы все разошлись по комнатам.

— Да идем уже, — ответил ему один Дарек и заботливо добавил: — Запритесь все, пожалуйста, хорошенько.

— Привет, Рафаэль, — раздалось сверху.

— Привет, Эмила, — ответил художник. — Пойду работать. Утром отправлюсь охотиться на ворон, потом буду варить суп. Приходи в обед, угощу.

— Не могу. Мне надо в Прагу. В восемь утра приедут ревизоры, позаботься о них.

С этими словами она исчезла в своей комнате.

— У меня сегодня было свидание, понял? — заявил в тот вечер дома Янда.

— Может, сварим кофе? — предложил доктор Гронек. — Сядем на кухне, попьем, потому что разговоры о свидании — исключительно кухонное дело.

Янда охотно последовал за пим. Ему нравились эти домашние посиделки. Кухня была просторной, с комбинированной плитой, которую можно топить и газом и углем, так что зимой здесь всегда было тепло. Там стоял огромный peзной буфет и под стать ему — стол. Но больше всего нравилась Янде кушетка, покрытая лохматым шерстяным одеялом, на которой громоздилась гора подушек. Она хороша была тем, что на нее можно было перебраться сразу после сытного обеда.

К приготовлению кофе старый адвокат всегда относился с большой ответственностью. Янда, устроившись поудобней на кушетке и наблюдая за обрядовыми манипуляциями Гронека с кофеваркой, чашками и ложками, рассказывал о том, что узнал от Эмилы Альтмановой о портрете Луизы де ла Вальер. А потом в красках описал появление Седлницкого,

— Не следовало платить за его кофе — излишний красивый жест, — заметил Гронек, убавляя газ под кофеваркой. — Он сейчас побогаче тебя. Недавно Национальная галерея купила у него картину. С той выставки.

— Откуда ты знаешь?

— Так, от знакомых. Поговаривают о том, что Рафаэль становится знаменитым. А это убийство сделало ему прекрасную рекламу у снобов. Представь себе, убитая изображена чуть ли не на половине его картин. Своего рода сенсация! Как ты думаешь, не могло это стать мотивом?

Янда рассмеялся.

— Ты безнадежен, Яник. Седлницкому не нужна такая реклама.

— Ты прав, для этого он слишком талантлив. Хотя кто знает… — произнес с сомнением адвокат. — Как я понял из твоего разговора с Петром, вы его серьезно подозреваете, — заметил он как бы между прочим, разливая кофе по чашкам. — Выбежал за ней из ресторана, шлялся неизвестно где… А мотив всегда найдется. Он был без ума от нее, если судить но его картинам. К тому же это пьянство и…

— Советую тебе, — улыбнулся Янда, — выбросить и головы те сумасшедшие скульптуры. И вообще мне кажется, что порок не в неумеренном пьянстве, а в злоупотреблении пищей. Автор кикимор, как и ты, не знал об этом, потому и вытесал фигуру с кубком.

— Я думаю, смысл аллегории — невоздержанность в чем угодно — в пище, вине и так далее, — возразил Гронек. «Так что, если скульптор изобразил пьяницу, он выбрал вполне типичный случай, — он поставил чашки на стол и уселся на белый табурет. — Послушай, я очень хочу познакомиться с Рафаэлем! И с кикиморами тоже… Я думаю, они вдохновили его на несколько сюжетов. А что, если я поеду в замок Клени?

— Ты не сможешь попасть туда, — покачал головой Янда. — Замок закрыт для посетителей — готовится новая экспозиция, — он отпил из чашки и от удовольствия прикрыл глаза. — А ты знаешь, что я целый день дожидаюсь вечера, чтобы насладиться твоим кофе?

— Послушай, а если я с ним… случайно… заведу разговор, могу сказать, что я твой друг?

— С кем?

— С Седлницким…

— Но не вздумай вести там какое-нибудь частное расследование!

— Конечно, нет! Удивляюсь только одному: я — старый турист, облазил много мест, бывал в далеких краях, а в Клени, который, можно сказать, под боком, до сих пор не попал. — Радуясь, что Янда не запретил ему посещение замка, я опасаясь, как бы этого не произошло, Гронек начал рассуждать о достоинствах архитектуры замков, построенных в стиле ренессанс. Но Янда его прервал.

— Сразу видно, что ты не бывал в замке Клени. Это могучая мрачная крепость, степы которой пропитаны кровью, как утверждает архитектор Яначек.

Возбужденный Гронек пришел в еще больший восторг.

— Это, наверное, связано с его историей? Он рассказывал тебе что-нибудь?

— Он бы наговорил! Но я вовремя его остановил. Этот шут изложил мне целую теорию. Наплел, что в том замке издавна правит жестокий, злой демон. Люди там просто обязаны были совершать преступления, если даже и не хотели. Это место необузданных страстей и семейных трагедий. Кривляка! Он хотел отвлечь мое внимание от своих махинаций.

— Каких махинаций?

— Не будь слишком любопытным. Это мелкий мошенник. О делишках Яначека я узнал от его начальника Гакла. У того, кстати, тоже есть своя версия, и довольно реалистичная: замок набит ценностями, поэтому мотив убийства — крупное хищение.

Они молча допили кофе. Старый адвокат принялся тщательно мыть кофеварку.

— Что собой представляет Гакл? — спросил он через некоторое время. — Мы же читали…

— Помню. Ну, на мой вкус довольно чванливый. Видимо, слава вскружила ему голову. Представь себе, — Янда оживился, — об этих теориях, если их можно так назвать, мы разговаривали с Альтмановой, и она склоняется к версии Яначека. Меня это удивило, я считал ее трезво мыслящей женщиной.

— Расчетливой.

— Возможно… Хотя…

Гронек бросил на него лукавый взгляд и тут же воспользовался паузой, чтобы задать следующий вопрос.

— А что ты скажешь о Ленке? Впрочем, она еще ребенок…

— Милый ребенок, — махнул рукой капитан. — Хитрый и лживый.

— Она лгала?

— Лгали все. Без исключения. Любимая привычка свидетелей, — усмехнулся Янда. — Лгут по глупости, из-за пустяков… Иной мужчина рискует быть заподозренным в убийстве, лишь бы супруга не узнала, что он был за городом с сотрудницей Прохазковой. А женщины? Вспомни Чапека. В одном рассказе он утверждает: женщина ни за что не признается вам, что три часа провела у портнихи — будет уверять, что ходила на мамину могилу, — он зевнул. — Яник, через минуту я буду трупом, — проинформировал друга капитан и положил голову на гору подушек. Потом пробормотал едва внятно: — Барышня Ленка болталась ночью неизвестно где, но нам, наверное, тоже скажет, что была у мамы.

— На могиле? — недоверчиво спросил Гронек.

Янда рассмеялся.

— С тобой не соскучишься! — Он потянулся и взял сигарету. — Мать Ленки, кстати, давно уже не Лудвикова, работает официанткой в ресторане для автомобилистов около Гавловиц, в четырех километрах от Клени. Я узнал об этом сегодня в институте.

— И Ленка ее навещает?

— Видимо, потому что уже дважды собиралась уволиться. Говорила, что в ресторане у матери и отчима, который им заведует, заработает намного больше. Но каждый раз брала заявление обратно. Людская молва утверждает, что из-за Гакла. Хотела постоянно быть рядом с ним.

— Она была соперницей Марии? — задумчиво спросил Гронек. Хотел еще что-то добавить, но неожиданно резко повернулся к окну.

— Что случилось? — Янда моментально напружинился и только потом сообразил, что сидит дома и к тому же на третьем этаже.

— Дождь пошел, — грустно ответил адвокат. Рамы задрожали от порывов ветра, крупные капли забарабанили по стеклу.

Янда вздохнул и с сомнением покачал головой:

— Ты хочешь ехать в замок завтра? Я бы тебе не советовал…

— Завтра! — огорченно воскликнул Гронек. — Ты же слышишь, идет дождь! Забыл о моей подагре?

— Болезнь у тебя, как у лорда, — засмеялся капитан. — И где у тебя болит?

— Стреляет аж вот сюда, — туманно ответил его друг. — Прихватывает каждый раз, когда сыро, поэтому боюсь дождя. Послушай… а вот, у которого условный срок… он тоже лгал?

— Дарек Бенеш, — уточнил Янда. — Еще тот фрукт. Сегодня после обеда я посмотрел его дело. Говорил с доктором Вошагликом. Он считает, что в таких случаях убийство возможно: его психическое отклонение может перерасти в крайнее насилие. У меня опасения, что в нашем списке Бенеш пробивается на первое место. Правда, Седлницкий утверждает, что фотограф ночью и носа не высунет из замка — так он напуган жуткими историями о привидениях.

— А там они есть? — удовлетворенно засмеялся адвокат. — Еще больше убеждаюсь, что с Рафаэлем мне обязательно надо… — слово «познакомиться» он предусмотрительно опустил и перевел разговор на другую тему: — Думаю, не во всем надо верить докторам. В своей практике я не раз наблюдал случаи, когда такие, как Бенеш, выздоравливали.

— Несчастный парень! Эмила, кстати, тоже хотела меня в этом убедить. Представь себе, — улыбнулся Янда, — они сидели вдвоем ночью на косогоре, тряслись от страха и держались за руки!

— Ну и что? Может, он ее любит, поэтому никогда не обидит. Может, на ней, единственной, так сказать, зафиксирован и готов сделать для нее все, что угодно…

— Глупости, — махнул рукой капитан. — Меня интересует в данном случае другое…

— Что? — едва слышно спросил Гронек.

— Ну… когда они вернулись в замок, — Янда принялся размышлять вслух, — то в комнате, где спал Дарек, приняли снотворное. Около половины одиннадцатого. Потом пошли спать каждый в свою постель. Бенеш утверждает, что до утра ни разу не проснулся. Но когда в четверть первого в замок возвращался Беранек, то увидел в окне у Дарека свет. Через некоторое время он погас. Странно, что фотограф это категорически отрицает.

— Может, Беранек лжет, — предположил Гронек.

— Возможно. Или лжет Бенеш. Мне очень хотелось бы знать, кто же все-таки из них.

— У тебя неувязка со временем?

Янда засмеялся, встал с кушетки, зевнул и с удовольствием потянулся.

— Здесь столько неувязок… — бросил он легкомысленно. — Ну ничего, все прояснится. Как всегда. Ну, пойду спать. Завтра тоже будет день. И ты ложись, а то к твоей подагре добавится еще что-нибудь.

— Иду, Йозеф, — покорно согласился старый адвокат. — Только сварю себе травки… Что ты, сырость для меня хуже смерти!

9

После ночного дождя утро было сырым и туманным, по Гронек все же отважился на путешествие в замок Клени. Выйдя из трамвая на Гибернской улице и купив в буфете напротив вокзала бутерброды на дорогу, он с удовлетворением отметил, что сквозь туманную дымку проглядывает голубое небо.

Народу в электричке было много, но адвокату удалось занять место у окна. Правда, к его сожалению, не с той стороны, откуда видна река. Поэтому ему ничего не оставалось, как разглядывать крутые склоны, в то время как пассажиры, сидевшие у противоположных окон, наслаждались видом на долину Влтавы.

Туман исчез окончательно, и солнце позолотило запыленные окна. Гронек бросил последний взгляд на скалы, поросшие желтыми цветами, потом развернул на столике слегка промасленный сверток с бутербродами, вынул из портфеля термос с кофе. Попутчики рассматривали его с интересом. Старый адвокат, по его собственному мнению, был одет достаточно элегантно для небольшой весенней загородной прогулки. На нем был светло-серый костюм из вельветовой ткани в мелкий рубчик и тонкий белый шерстяной свитер, на ногах — такие же светло-серые замшевые туфли типа «фермер». Элегантные темные очки контрастировали с седыми волосами.

В Ростоках освободилось место на противоположной стороне, и Гронек моментально воспользовался этим — свернул недоеденные бутерброды и пересел. С радостным чувством школьника, едущего на экскурсию, он наблюдал за убегающим пейзажем, залитым солнцем. Мимо него проплывали скалистые холмы, поросшие березами, с руинами старинных крепостей на вершинах, склоны с террасами фруктовых садов и веселыми красными черепичными крышами дач. В некоторых местах Влтава протекала почти под самой насыпью. Уровень воды довольно высокий, подумал Гронек, глядя на стволы косматых верб, торчащих прямо из реки. «Выхожу на первой загородной станции», — напомнил он себе, когда впереди над излучиной реки увидел дома деревенского типа.

Вокзал был небольшой, по-деревенски уютный. Рядом шумели деревья и река, а во дворе неподалеку без устали пел петух. Несколько человек, вышедших из поезда, направились по узкой тропе к деревне, Гронек же отважно двинулся по путям напрямую к замку. Вскоре за поворотом показалась будка блокпоста. Адвокат посматривал на нее с опаской. Когда проходил мимо, окно будки открылось, и в нем появилось пухлое, нахмуренное лицо.

— Целую ручки, — приветствовал женщину Гронек, слегка поклонившись и продолжая двигаться дальше.

Появление джентльмена на железнодорожных путях потрясло пани Нечасову. Растерянно пробормотав: «Добрый день», — она медленно прикрыла окно. Но старый адвокат продолжал затылком чувствовать ее взгляд, поэтому спустился с насыпи к кустам, где, как он предполагал, сидела в ту роковую ночь Марин Залеска. Остановившись, начал осматривать гору, на котором стоял замок.

Сияло весеннее солнце, блестела свежая листва, щебетали птицы, а замок на вершине выглядел мрачным и хмурым. «Разве это замок, — подумал Гронек, — это крепость с недоброй историей». Он вспомнил теорию Яначека и в душе согласился с ней.

Адвокат спустился к домикам у реки и остановился перед рестораном. С минуту боролся с искушением войти и побеседовать с директором, но, вспомнив запрет Янды, отказался от этой идеи. Пошел к деревне, в эти утренние часы безлюдной. Дорога огибала гору, предлагая путешественнику полюбоваться на старинный замок с разных сторон. У развилки стоял щит с оборванным по углам плакатом, приглашающим посетить памятник культуры и осмотреть его богатую коллекцию. За развилкой извилистая дорога повела наверх, к фасаду замка со рвом и каменным мостом.

Нигде ни души. Лишь за последним поворотом Гронек увидел пожилого мужчину с повязкой дружинника на рукаве.

— Здравствуйте, — ответил он на приветствие адвоката. — Идете в замок? К сожалению, он закрыт для посетителей. Об этом сообщалось во всех газетах. — Он вынул пачку сигарет. — Извините, у вас нет спичек? Мои кончились.

— Я, к сожалению, некурящий, — сказал Гронек участливо. — В замок иду с частным визитом. К пану Седлницкому.

— Тогда пожалуйста. Только подольше звоните. Или даже покричите. Он, кажется, пошел в заказник стрелять ворон, — мужчина со вздохом спрятал сигареты, двумя пальцами коснулся козырька фуражки и не спеша отошел на несколько шагов.

Гронек тоже поплелся еле-еле, потому что последний отрезок дороги был слишком крутым, к тому же вид с моста на роскошный портал ворот, сложенных из песчаника, был великолепен. Он оперся о широкие каменные перила и наслаждался, рассматривая эту красоту.

— Куда путь держите? — услышал вдруг сзади.

Повернувшись, старый адвокат сразу понял, что перед ним тот самый человек, с которым он мечтал познакомиться.

Поначалу его, правда, смутила одежда художника: охотничий костюм, по всей видимости выброшенный каким-нибудь лесничим на свалку. Разорванные брюки, когда-то зеленая куртка, шляпа, на которой сохранило первоначальный цвет только яркое перышко сойки. На правом плече у него висел дробовик, на левом — большая потрепанная сумка. Правильное, можно сказать, красивое лицо, если не обращать внимания на белесую щетину на давно не бритых щеках. Фигуру портила сгорбленная спина. В целом выглядит, решил Гронек, как обедневший дворянский отпрыск.

— Замок закрыт, — объяснил Седлницкий, — но, чтобы вознаградить вас за напрасно потраченное время, могу рассказать, что этот портал, на который вы с таким восхищением взираете, был построен около тысяча пятьсот шестидесятого года по приказу пана Флориана из Гриесбаха. Ему, кстати, принадлежал и замок.

— Благодарю за информацию, пан Седлницкий, но мне это известно. По старой туристской привычке уже кое-что прочел о замке. Я, — Гронек лучезарно улыбнулся, — приехал сюда с визитом. К вам. Но опасаюсь, что вы этому не очень-то будете рады.

— Хорошим людям я всегда рад, — сказал художник, вдохнув в адвоката оптимизм. Но, когда он услышал, что Гронек — друг капитана Янды, приветливая улыбка исчезла с его лица. Напрасно гость горячо убеждал, что цель его визита — прежде всего сам художник и его работы, которые с таким большим успехом демонстрировались на пражской выставке. Рафаэль только злобно фыркал.

— Не заговаривайте мне зубы, — ворчал он. — Сразу видно, что вы — законник. А законники у меня идут сразу за искусствоведами, которых я ни в грош не ставлю… Ладно, проходите.

Мощные каменные стены произвели на Гронека глубокое впечатление. Он опять вспомнил Яначека.

— Оставьте это и пойдемте выпьем кофе, — пробурчал Седлницкий. — Я должен чашку вашему приятелю.

— Я хотел бы сначала… не сердитесь, пожалуйста, — стал просить Гронек, — хотел бы попасть в барбакан. Посмотреть кикимор. Я столько о них слышал…

— Тогда идите один, — решительно произнес Рафаэль, — я открою вам. — Он направился к стене, отделяющей двор от барбакана. — Потом захлопнете ее, — у открытой дверцы художник смерил посетителя с головы до ног, — и придете ко мне, — он показал на левое крыло замка, — туда, под тот красивый портал и по коридору направо. Я пока буду варить суп из ворон.

Ритуал знакомства, к счастью для Гронека, закончился для него вполне сносно. Могло быть и хуже, констатировал он удовлетворенно и остановился на ступеньках. Кикиморы под лучами утреннего солнца сняли всеми цветами радуги и на первый взгляд были похожи на больших, но совершенно невинных садовых гномов. Искусство подождет, решил Гронек, спускаясь по ступеням и осматривая каменистую площадку.

Он убедился, что стена между двором и барбаканом была действительно очень высокой. Гладкая, ровная, с почти неповрежденной штукатуркой, она примыкала к боковым крыльям замка, почти достигая высоты третьего этажа. Другая стена, полукруглая, отделявшая этот странный дворик от леса, была чуть ниже, однако, чтобы перелезть через нее, подумал адвокат, надо быть не только альпинистом, но и иметь специальное снаряжение. Убийца мог пройти только через дверцу. Замки не были повреждены, следовательно…

После этих умозаключений Гронек позволил себе удовольствие пройтись мимо выстроенных в ряд скульптур. Они заинтересовали его гораздо больше, чем можно было предположить. Каждый из людских пороков, которые он угадывал в крикливых красках, характерных жестах и гримасах кикимор, живо напоминал ему процессы, в которых приходилось участвовать, людей почти забытых, скрытых временем в тень подсознания…

Неожиданно ему сделалось плохо, он закрыл глаза и закачался. Видно, солнце припекало слишком сильно.

— Пан адвокат! — раздался голос со ступенек. — Кофе ужо — как собачий нос!

Но Гронек не отвечал, и Седлницкий побежал к нему.

— Что с вами? — спросил он озабоченно и взял адвоката за локоть.

— Я почему-то неважно себя почувствовал… — Гронек провел ладонью по лицу. — Наверное, от солнца.

— Так пойдемте быстрее в тень. — Рафаэль повел его к замку. — Дам вам выпить чего-нибудь холодного. Кофе, например.

Во дворе Гронек освободил свою руку и пошел твердой походкой.

— Холодный кофе пейте сами, — сказал он, повернувшись к Седлницкому. — И вообще катитесь вместе с ним к черту!

— Или в… — художник произнес ядреное слово и захохотал довольный. С этой минуты он стал смотреть на своего гостя приветливей.

— Да, да, именно туда, — согласился адвокат, всегда умевший найти верный тон в разговоре с разными людьми.

Они прошли через кухню, по которой разносился аромат из кастрюли с кипящим вороньим супом, и вошли в большую комнату, где пахло масляными красками, скипидаром и смолой. Художник усадил посетителя в потертое кресло и начал колдовать с напитками. Сквозь узкое окно в толстой стене Гронек видел двор, залитый солнцем. Потом он окинул взглядом комнату. Все стены были завешаны картинами, а те, которые не уместились, стояли где придется.

— Только не вздумайте таращить глаза на картины и болтать об искусстве, — предупредил Рафаэль.

— Это мне и в голову не придет, — отрезал Гронек. — Я только что насытился настоящим искусством. И каким искусством! Однажды я прочитал, что в одно мгновение можно прожить всю жизнь. Мне казалось, что это всего-навсего поэтический образ. Черта лысого! Если бы я еще немного побыл среди тех скульптур, то поверил бы, что бедняжку Залеску убил я, и пошел бы сдаваться Янде!

Седлницкий как раз собирался подать адвокату высокий бокал, наполненный льдом и какой-то красной жидкостью. Услышав слова Гронека, он быстро поставил напиток и с удивлением посмотрел на гостя.

— Вот видите, — произнес он медленно, — а большинство называют их кикиморами…

— Я тоже, — вздохнул Гронек, — пока не увидел. Наверное, это большинство поймет их только в будущем веке.

— Вы говорите мои слова, — заявил серьезно Рафаэль. — Кто бы мог подумать о вас такое! Выпейте, вам будет легче. Вы — очень впечатлительная натура.

— Хорошо… — блаженно протянул Гронек, отпив из бокала несколько маленьких глотков. — Скажите, а что вы туда намешали?

— Содовая вода, лед, чуть-чуть водки и сок черной смородины. Домашний, Мила привезла.

— Кто?

— Есть тут одна, — махнул рукой Рафаэль в сторону главного здания замка. — Тоже искусствовед. На скульптуры Матеса смотрит как на забавный кич.

— Вы, видимо, имеете в виду пани Альтманову?

— Барышню, уважаемый, барышню! Перезрела наша Эмила. Даже любовника не смогла найти. Но сейчас у нее вроде появилась надежда. Видел я ее в «Монастырской винарне» с этим вашим капитаном.

— К сожалению, — вздохнул адвокат, — ее надежда, кажется, небезосновательна.

— Эта ему подойдет, — сказал художник с непонятной мстительностью в голосе. — А знаете, я себе тоже намешаю коктейль. Только пропорции изменю немного.

— Еще даже не полдень, — деликатно заметил адвокат.

— Но он приближается. К тому же меня ждут дела. Очень серьезные. — Рафаэль бросил на Гронека испытывающий взгляд, ожидая, видимо, что тот спросит, какие. Но именно поэтому гость не стал спрашивать — знал, что в таком случае лучше подождать, пока плод сам созреет.

— А тут еще ночью был настоящий переполох, — продолжил художник. — Из-за этого психа Яначека. Приедет сегодня ваш капитан? Расскажу только ему, хотя все это, наверное, не так важно, — и, не дожидаясь ответа, милостиво разрешил: — Вы пока здесь можете осмотреться, я сейчас приду.

Гронек послушно бросил взгляд на развешанные картины, но даже не поднялся с кресла. Хоть он и высоко ценил творчество Седлницкого, но сегодня у него было другое настроение. Неожиданно его внимание привлекла висевшая на тоне старинная гравюра, заключенная в раму. Он встал и подошел ближе.

Это была гравюра на меди с изображением мужчины в расцвете лет в высокой черной шляпе, с колетом вокруг шеи и плащом, накинутым на плечи. Грудь закрывал блестящий панцирь. Внизу изящно выведена подпись: «Петр Седлницкий из Холтиц, полковник и начальник кавалерии моравских рядов. 1620».

— Рассматриваете гравюру? — спросил Рафаэль с порога.

— Ваш предок? — полюбопытствовал адвокат.

— Кто знает. Фамилия, как видите, совпадает. Но этот красавец не очень-то похож на меня. Нашел я его на одном аукционе. Но ничего, теперь барышням рассказываю, что хоть я и уродина, зато из старинного дворянского рода.

— А может, на самом деле… Вы знаете о нем что-нибудь? — кивнул адвокат в сторону гравюры.

— Пытался разузнать, я же тщеславен. — Рафаэль горько усмехнулся. — В начале семнадцатого века Седлницкие были довольно распространенным дворянским родом. Одна ветвь так называемых свободных господ жила в Чехии. Этот Петр активно участвовал в дворянском восстании, а после его поражения бежал в Голландию, где вскоре умер. Я пробовал выяснить историю своего рода, но никакой связи с этим паном не обнаружил. Самый древний предок, до которого мне удалось добраться, — отец моего прадеда Ян Седлницкнй, могильщик в Стржедоклуках.

— Это — профессия мудрецов, — заметил Гронек. — Может, вы от него унаследовали склонность к философии.

— Не делайте из меня шута! — взорвался художник, но тут же, словно спохватившись, рассмеялся. — Так выпьем за это! — Он бросил настороженный взгляд на собеседника, но тот спокойно отпивал из бокала напиток. — Давайте посидим и пофилософствуем о жизни, — предложил он тогда, усаживаясь на стул с противоположной стороны стола.

— Жизнь… — протянул Гронек, чтобы как-то начать разговор, — штука сложная.

— Жизнь прекрасна, и течет вода, — заявил Седлницкий.

Адвокат весьма удивился. Вроде пан ничего еще не пил, подумал он.

— Вы хотите сказать, — попытался он уточнить, — что жизнь течет, как вода…

— Нет. Я сказал, что течет вода, и она должна течь, потому что полдень.

Да он чокнутый, испуганно решил адвокат.

— Сейчас ровно двенадцать, — подчеркнул Рафаэль. — У меня одиннадцать пятьдесят.

— Значит, ваши отстают. Молчите и слушайте. Внизу… прямо под нами… глубоко…

Художник наклонил голову, направив ухо в сторону пола, Гронек машинально сделал то же. Он действительно услышал глухой шум, идущий откуда-то из подземелья. Это был, по-видимому, довольно мощный поток. Рокочущий звук от текущей воды усиливался, и адвокату даже показалось, что старые стены слегка задрожали. Это галлюцинация, успокоил он себя. Ну и денек сегодня…

Подземный шум прекратился как-то сразу. Рафаэль поднял голову.

— Остановили, — сообщил он. — Теперь до завтрашнего полудня будет тишина.

— Внизу есть какой-то водосток, — предположил Гронек. — А вообще-то известно вам, что находится под замком, внутри горы? Ведь его собираются ремонтировать, поэтому статики в первую очередь…

— Статические исследования, — прервал его Седлницкий, — уже начались. Но я знаю, что гора крепкая, и, хотя внизу постоянно ходят поезда, замок даже не шелохнется. Но в этой горе множество старых подземных ходов. Настоящий лабиринт. Местами они завалены, кое-где заделаны кирпичом, потому что у моего предшественника были маленькие дети, и он боялся, как бы они туда не залезли. Самые нижние ходы заполнены углекислым газом. Если верить легенде, один из ходов глубоко под Влтавой ведет на другую сторону.

— Это страшно интересно, — подивился Гронек, задумчиво глядя в узкое окно. — Посмотрите, кто-то идет по двору.

— Яначек, — сказал художник, бросив взгляд в окно. — Несет свой бутерброд с сыром, скупердяй. Будет обедать в барбакане, ему солнце не повредит.

— А что же с этим водостоком? — вернулся Гронек к прежней теме.

— Вас интересует, кто каждый полдень выпускает воду? — кивнул Рафаэль с таким таинственным видом, что у робкой натуры побежали бы мурашки по коже. Но его гость был не из слабаков. — Тогда нам надо немного углубиться в историю. Издавна здесь стояла крепость. К началу шестнадцатого века в ней никто не жил. Около тысяча пятисотого года ее купил господин Флориан из Гриесбаха, о котором я уже имел честь вам говорить. Название Клени ему не нравилось, оно связано с тем, что место это считалось проклятым — в языческие времена здесь совершались жестокие культовые обряды с человеческими жертвоприношениями. Господин Флориан постепенно перестроил крепость в замок и дал ему другое название. Но оно не привилось, Клени остался Клени. Подземные ходы здесь тоже были издавна, а господин из Гриесбаха решил расширить и усовершенствовать их сеть. Времена, как известно, были неспокойные. Впрочем, знакомы ли вам спокойные времена? Так вот, в горе все перестраивали, укрепляли и прокладывали новые ходы. А тот, который вел из замка, должен был остаться тайным. В нем построили ловушку — в момент опасности обитатели замка могли его покинуть и открыть шлюз, так кто преследователи утонули бы, как щенки. Но как сохранять в тайне ход, который прокладывали двенадцать каменотесов? Господин Флориан велел их замуровать, и они находятся в подземелье до сих пор. И до сих пор никто не знает, где тот тайный подземный ход.

— Местная легенда, — улыбнулся Гронек. — Но у каждой легенды есть реальная основа. Видимо, там действительно какой-то водосток…

— Чепуха! — рассердился Рафаэль. — Неужели вам совсем не интересно, кто там, внизу, открывает и снова закрывает шлюз? Каждый день ровно в двенадцать? — Он состроил жуткую гримасу и медленно поднял ладони с раздвинутыми пальцами. — Двенадцать, — теперь он показывал указательный и средний пальцы, — двенадцать несчастных, которые не имеют покоя и жаждут вызволения.

— Откуда вы знаете? — улыбнулся адвокат. — Они вам говорили об этом?

— Я их видел, — художник снизил голос до глубокого таинственного шепота. — Однажды… я шел охотиться на уток. Днем они на реке, а ночевать прилетают в заказник. Поэтому отправился рано, едва начало светать. Иду через барбакан и хочу открыть дверцу в заказник. И вдруг слышу за собой такой тихий, словно приглушенный туманом, скрип. Оборачиваюсь — и вижу: посреди площадки стоит фурверк.

— Простите? — не понял Гронек.

— Повозка. Такая старинная, грузовая, с толстыми досками но бокам. Я не мог понять, как она попала в барбакан, ведь и него ведут только две узкие дверцы. Приблизился на несколько шагов, вижу… в нее наложены отесанные камни. В повозку запряжены два черных коня, их удерживает за вожжи парень. Остальные абсолютно бесшумно передвигаются рядом и, передавая друг другу камни, укладывают их посреди площадки. Одеты в какие-то балахоны из мешковины с капюшонами. И тут я пришел в ужас, увидев большую черную дыру… Вход в подземелье! Я не видел лиц этих людей и никак не мог понять, кто они и что здесь делают… Подошел поближе. Один из них повернулся — и я увидел, что под капюшоном у него нет лица! Только какая-то мертвая гримаса… — Рафаэль замолчал, незаметно наблюдая, какое впечатление произвел его рассказ.

— Мне у вас ужасно нравится, маэстро, — улыбнулся Гронек. — Приятное общество, хороший напиток и жуткие рассказы. Великолепный букет!

— Вы не верите? — мрачно спросил Рафаэль.

— Почему же? Сразу видно, что в шестнадцатом веке не было профсоюзов. Это же неслыханно — замуровывать каменотесов! И вообще трудящийся после смерти заслуживает покоя, пан Седлницкий. Это единственный недостаток вашей байки. По-настоящему пугать обитателей замка должен был бы господин Флориан из Гриесбаха.

— Да ведь и он тоже! — воскликнул Рафаэль. — Я не хотел вам об этом рассказывать — слишком жуткая история, а вы — человек впечатлительный. Иногда по ночам и рыцарском зале такое творится — не описать. Бедняга Дарек — он спит рядом — только и делает, что целые ночи дрожит под одеялом как заяц.

— Мой друг Янда сказал, что вы пугаете Дарека Бенеша. Не знаю только, делаете это для развлечения или по какой другой причине.

— Слишком жестокое развлечение — пугать несчастного пария, — покачал головой Рафаэль. — Нет, у меня есть причина. Даже две. Педагогическая и тактическая. Во-первых, привидения действуют с воспитательной точки зрения: за каждый проступок следует страшное наказание.

— Спасибо за такую педагогику! — возмущенно воскликнул Гронек.

— Вы не поняли меня. Но главная причина — вторая, — подчеркнул художник. — Этот несчастный… В общем, он и здесь стал заниматься своими глупостями. Крался за Ленкой, за Марией, шлялся ночами по деревне… Вначале я только попробовал попугать, а он клюнул! Тогда напугал его как следует. Чего только не нагородил! Обставил все соответственно…

— Не сомневаюсь в вашем умении. Только что на себе испытал… Смотрите, какой-то оборванный бородач. Боже мои, ну и лохмотья на нем!

— Вы подсматриваете за всеми, как любопытная баба. — Седлницкий снова посмотрел в окно. — Это Беранек, заведующий хранилищем. Тоже идет на сиесту в барбакан… Еще в Праге, — продолжил он, — Дарек поднабрался мистики от каких-то чокнутых спиритов. Ну, а я довел его до кондиции. Так что каждый вечер он запирается у себя, и ни за какие коврижки его оттуда не вытащишь. Лучше, уважаемый пан адвокат, пусть он верит в духов, чем пугает девушек.

— Видимо, в данном случае вы правы, — допустил Гронек. — Но зачем вы пугали меня?

— Настоящий хозяин, — объяснил Рафаэль, — гости угостит, уделит ему внимание, развлечет. Скажите, разве вам было скучно? Надеюсь, еще у нас задержитесь — угощу вас супом, какого вы не едали. Но вначале нужно принять аперитив. — Он налил две рюмки водки. — А в истории с Дареком… поймите меня правильно. Управляющий замком — как капитан на корабле. Его обязанность — следить за командой и не допускать никакого баловства. Стоит повести себя безнравственно одному, как деревенские тетки обвинят всех. В здешнем магазине, а главное, на площадке перед ним, — местный Гайд-парк… — Он опустил глаза к носкам своих разорванных тапочек. — А сейчас я хочу сказать вам… об одной проблеме…

— Минуточку, дойдет и до нее очередь. Я с вами тоже хочу кое-чем поделиться. Это касается Дарека Бенеша.

— Слушаю. Он под подозрением?

— Наверное. Впрочем, так же, как вы и все остальные. Но не в этом дело. Есть там одно противоречие… Пани Альтманова заявила, что рассталась с Дареком в его комнате в половине одиннадцатого и что оба выпили снотворное. Бенеш сам утверждал, что спал, как бревно. А Беранек, который возвращался в замок примерно в четверть первого, видел в окне у Дарека свет, который вскоре погас. Но именно это фотограф отрицает. Как вы думаете, кто из них говорит правду?

Гронек не очень надеялся, что Седлницкий поможет ему решить эту проблему. Но художник ответил сразу и уверенно:

— Беранек. Все совпадает, — он заметил удивленней взгляд адвоката и добавил: — Это было ровно в двенадцать двадцать, потому что, когда Дарек зажег свет, он посмотрел на часы. А потом выключил.

— Как вы можете… знать так точно? Ведь вы в то время были…

— В «Раю» пьяный в стельку, хотите вы сказать. Видите ли, у Дарека здесь не так много приятелей. Собственно, двое. Эмила Альтманова — бог знает, почему он ее обожает, — и я. Но ей он не может излить до дна душу. С одной стороны, это женщина, ей не расскажешь о своих интимных проблемах, а они его беспокоят, а с другой — она реалистка, практичная натура. Не верит в духов. — Рафаэль рассмеялся. — Стоит Дареку заговорить об этом, начинает злиться, доказывать свое. Так что плачется он только в мою Жилетку.

— Он сказал вам, что зажигал ночью свет, — понял Гронек. — Но зачем? А главное, почему не хотел в этом признаться?

— Вы считаете, что во время официального допроса он мог рассказать следователям, что именно в ту ночь привидения бесились как никогда?

— А они действительно бесились? — с любопытством спросил адвокат.

— Дело было так, — начал художник, отпив из бокала большой глоток. — Дарек с Милой вернулись сюда уже напуганными. Кто-то в заказнике мимо них прошел, а точнее, Прокрался стороной… Даже у Милы душа ушла в пятки. Потом, обнаружив, что в замке они одни-одинешеньки, решили выпить снотворное, чтобы ночью никакие духи их не тревожили. Мила выпила таблетку сразу и пошла спать, а Дарек все не решался.

— Он сказал вам, почему?

— Да, и я ему поверил. После снотворного он целый день ходит как мешком стукнутый. А это мешает работе. Дел у него выше головы — надо за день оформить документации на тридцать предметов. Если что-нибудь испортит — приходится переделывать, и все выбиваются из графика. Поэтому он лег и решил уснуть без снотворного. Первое привидение появилось в соседнем рыцарском зале в положенное ему время — ровно в полночь. Дарек уже засыпал, но сразу проснулся. Он слышал крадущиеся шаги, потом громкий треск мебели. Между нами, для здешней старой рухляди — дело обычное, особенно ночью после жаркого дня, когда воздух остывает. Я, вопреки своей привычке, сказал ему об этом, но он считает, что приходил прямо-таки образцовый полтергейст — это специальный спиритический термин. Переводится как веселый или шумный дух… Просто это такой вид привидений, которые очень сильно громыхают мебелью. Потом дух, крадучись, ушел. Дарек уже решился принять снотворное, но таблетку оставил где-то на кухонном столе, а встать с постели боялся. Он лежал и какое-то время смотрел в темноту надеясь, что духи закончили свой шабаш. Но тут началось снова. Крадущиеся шаги, на этот раз без грохота и треска. Но зато что-то зазвенело, как маленький колокольчик. Это привело Дарека в еще больший ужас, потому что когда смерть приходит собственной персоной…

— В какое время? — нетерпеливо прервал его Гронек.

— Примерно в четверть первого. Когда все затихло, он включил лампу на столике у постели. Было как раз двадцать минут, как я вам уже говорил. Дарек подбежал к кухонному столу, схватил таблетку — и назад в постель. В этот момент Беранек и видел со двора, как погас свет в окне.

— Потом Бенеш уже не слышал ничего?

— Какое слышать, он все утро проспал. Кто-то мне говорил, что не могли до него достучаться.

— Он на ночь запирается?

— Конечно. Ведь рыцарский зал с привидениями — за дверью, я постоянно твержу вам об этом…

— Знаю, — Гронек со вздохом начал выбираться из глубокого кресла. — Хорошо здесь у вас сидеть, но нас зовет долг. Пойдемте, пан Седлницкий.

— Куда? — Рафаэль поднял на него удивленные глаза.

— В рыцарский зал, если, конечно, не возражаете. Вы — капитан корабля. Но я вас очень прошу. А еще, — он невольно понизил голос, — было бы хорошо, если бы нас ни кто не увидел. Но это, наверное, не получится?

— Можем попытаться. — Рафаэль направился в кухню. — Выключу суп, и пойдем.

— В группе инвентаризации, — информировал он Гронека, пока они шли через двор, — появились еще две кучерявые красотки, которые вкалывают как одержимые. До полвторого они просидят без перерыва. Надо быть поосторожней в коридоре, можем налететь на Гакла…

— А чем занята пани Альтманова? — спросил адвокат, которому очень хотелось познакомиться с Эмилой.

— Она усвистала куда-то с утра. Может быть, — Седлницкнй открыл застекленную дверь главного здания, — снова где-нибудь сидит с вашим приятелем. Теперь — тихо!

Они поднялись по широкой лестнице на второй этаж и неслышно, как духи, стали красться по коридору. С правой стороны тянулся ряд окон, выходящих во двор, с левой было несколько входов в выставочные залы.

В конце коридора Гронек неожиданно обо что-то споткнулся и едва не грохнулся на мраморные плиты пола. К счастью, Седлницкий успел подхватить его. Выяснилось, что нога адвоката попала в петлю из тонкой, но очень прочной силоновой нити, на свободный конец которой он, видимо, наступил другой ногой. Обрывки нитей, на которые вешали картины, валялись повсюду.

— Устроили свинарник, — громко возмутился Рафаэль. — Кто все это будет убирать? Опять я?

— Ведь я мог расшибиться! — вторил ему Гронек. Под ноги ему попалась деревянная рейка. Он с яростью пнул ее, и по коридору разнесся повторяемый эхом грохот.

— Тсс!.. — зашипел Рафаэль, первым вспомнивший, что они должны проникнуть в рыцарский зал незаметно.

Зал привел адвоката в восхищение. Свет падал сюда из двойных окон, расположенных с двух сторон. На стенах — росписи. Древнеримские сюжеты, вспомнил Гронек, когда увидел Муция Сцеволу, героически сжигающего себе руку на огне перед этрусским царем Порсеной. Просторный рыцарский зал казался пустоватым: мебели в нем стояло немного. Но именно эта пустота делала его величаво-строгим. Пол был закрыт современным одноцветным ковром. В центре стоили два ряда стульев для участников свадебных церемоний. У стены — старинный длинный стол, на нем — два больших подсвечника, несколько забытых листов бумаги. Над столом висел государственный герб, размещенный так умело, словно он был здесь с незапамятных времен.

— Кто это все оборудовал? — тихо спросил адвокат.

— Яначек, — так же шепотом ответил Рафаэль. — Неплохо, правда? Но стол и вон тот секретер здесь временно, он решил отдать их на реставрацию.

Гронек посмотрел на секретер, стоявший между окнами. Настоящий шедевр, восхитился он про себя. Седлницкий, заметив его интерес, пустился в объяснения, как заправский гид:

— Италия, — шептал он на ухо адвокату, — вторая половина семнадцатого века, мореное грушевое дерево. Инкрустирован черепашьей костью с использованием флорентийской мозаики.

Вся вычурная верхняя часть секретера, со множеством маленьких колони и ящичков, покоилась на доске, опиравшейся на элегантные тонкие ножки.

— Вот посмотрите, когда его реставрируют, — продолжал художник. — Труднее всего было найти черепашью кость, но Яначек достал, он умеет проворачивать такие дела. Его вместе со столом должны были уже увезти, но тут случилось это несчастье… А взгляните, — он взял Гронека за плечо, — туда, напротив. Это Дельфт. Тоже семнадцатый век. Такое не везде увидите.

Напротив секретера стояла великолепная бело-голубая ваза. В ней было несколько сухих, со вкусом подобранных веток.

— Хорошая идея, — оценил Гронек. На этом осмотр интерьера закончился.

— Как вы думаете, что здесь может громче всего трещать? — тихо спросил адвокат.

— Наверное, все, — пожал плечами Рафаэль.

Гронек прежде всего прошел между стульями, раскачивая некоторые из них. На два или три сел и повертелся. Стулья были новые и довольно крепкие. Тогда он направился к секретеру, желая прежде всего полюбоваться великолепной инкрустацией.

Художник, перестав обращать внимание на его манипуляции, подошел к окну и посмотрел наружу. С этой стороны открывался вид на долину Влтавы, залитую полуденным солнцем. Хорошо знакомый пейзаж снова привел его в восторг. Он хотел позвать к окну Гронека, но адвокат уже стоял за его спиной.

— Пан Седлницкий, — зашептал он прерывисто, — помогите мне, — возбужденный Гронек подвел художника к секретеру. — Наклонитесь, пролезьте между ножками и посмотрите снизу на доску.

Рафаэль опустился на четвереньки, залез под секретер и поднял лицо вверх. В тот же миг на нем появилось изумленное выражение.

— Надо это вынуть, — сказал он дрожащим голосом, вылезая из-под секретера. — Черт знает что…

Массивную доску снизу скрепляла широкая деревянная рама. А в нее была вставлена другая, овальная, которая вошла туда на удивление плотно. На всякий случай ее еще прижимали деревянные брусочки-распорки, вставленные с двух сторон. Когда Рафаэль попытался вынуть овальную раму, раздался громкий треск.

— Полтергейст, — ухмыльнулся Гронек, — шумный дух.

— Нет, не получается, — пыхтел художник. — Надо вынуть брусочки. Держите секретер.

Гронек уперся ладонями в край доски, художник снова на четвереньках влез под нее. Секретер весь затрясся, потом раздался оглушительный, подобный выстрелу, грохот, и на пол упала картина. Рафаэль не успел подняться на ноги, а адвокат уже схватил холст, натянутый на раму, и с жадным нетерпением стал рассматривать.

На него смотрели синие глаза красавицы с нежным, цвета розовых лепестков, лицом. Над высоким лбом — пепельно-серые кудрявые волосы, обрамляющие лицо и спадающие на тонкие обнаженные плечи. Маленькие, но полные и выразительные губы затаили легкомысленную и слегка ироническую улыбку.

Поясной портрет был написан на темно-сером фоне. На красавице платье из розовой парчи, расшитой серебром и жемчугом. Рукава из прозрачной жемчужно-серой ткани, уложенной складками, едва прикрывают ее плечи. Вырез украшен серым кружевом, легким, как дыхание.

— Боже мой, — прошептал потрясенный Рафаэль, глядя из-за плеча Гронека. — Боже мой…

— Вы могли бы определить, — повернулся к нему адвокат, — автора этой картины? Или хотя бы школу, век…

— Конечно, — кивнул головой художник. — Держу пари, что это Миньяр. Француз, семнадцатый век… В хранилище есть несколько его картин, тоже в овальных рамах. Серия портретов… Но этот я там не видел.

— А может это быть, — подсказал ему Гронек, — Луиза де ла Вальер, любовница Людовика Четырнадцатого?

— Да! — воскликнул Рафаэль. — Именно эту Луизу всюду искала Мария. Картина была в списках, но нигде не могли найти ее следов. Представьте себе, сегодня утром приезжали за секретером, хотели увезти его на реставрацию! Но их не пустили парни из органов общественной безопасности.

— Кто приезжал?!

— Не знаю. Какие-то реставраторы. Организовал все, как обычно, Яначек, — художник неожиданно замолчал, а потом, забыв о всякой конспирации, закричал: — Яначек! Этот вор, стервец! Поэтому он здесь ночью громыхал мебелью!.. А может, он спрятал картину только вчера? Я в полночь застукал его в коридоре… Что будем делать? Звонить в отделение? Телефон в моей квартире. — Он сделал шаг к двери.

— Подождите, — остановил его Гронек. — Мы обязательно позвоним, но чуть позже. Дайте мне подумать.

Адвокат испытывал чувство удовлетворения: события, факты, догадки выстраивались в ряд, хорошо состыковывались. И в то же время ему казалось, что он еще не все нашел, не все продумал до конца, что способен добиться большего. Сейчас, сию минуту…

— Дарек Бенеш рассказывал вам, — обратился он тихо к Седлницкому, — что слышал полтергейст в полночь. Думаю, в тот момент Яначек прятал здесь картину. Не знаю, что он делал в замке нынешней ночью — определенно ничего хорошего, но это мы выясним. Доска скрипела и трещала, когда архитектор укреплял под ней картину, вставляя распорки, чтобы, не дай бог, она не выпала во время сегодняшней перевозки. Те, кто сегодня утром выдавал себя за реставраторов, были его сообщниками… Послушайте, а Яначек — отважный человек, не побоялся, что Дарек застанет его врасплох.

— Тут он мог не беспокоиться, — проворчал Рафаэль. — Сам постоянно запугивал Дарека. И потом, он бы услышал, как дверь открывается, успел бы что-нибудь придумать.

— Но, — Гронек поставил картину на пол, прислонив к секретеру, — после этого пришел другой «дух». Он не громы хал, а звонил. Как в колокольчик…

— Хватит уж, — буркнул художник.

— Он, может, действительно приходил, пан Седлницкий. Что есть в комнате металлического?

— Чешский лев, — показал Рафаэль на герб. — И еще подсвечники… — Он не закончил фразу, а Гронек был уже на полпути к ним.

Оба подсвечника были одинаковые, но адвокат, заложив руки за спину, внимательно осмотрел каждый из них. Потом сосредоточил свое внимание на левом.

— Девятнадцатый век, — информировал его художник. — Ничего особенного — так, пышное украшение. Выглядят как серебряные, но это мельхиор. К тому же страшно тяжелые, — он хотел приподнять подсвечник, по адвокат хлопнул его по руке.

— Не трогайте. Достаточно того, что мы захватали картину.

Подсвечник был высотой примерно три четверти метро. Подставка в форме пирамиды украшена литьем. Вверх от нее шел стержень, заканчивавшийся чашечкой с довольно острыми краями. В тонкой гравировке, украшавшей чашечку, адвокат обнаружил почти незаметные остатки ржавого пятна, которое, видимо, пытались стереть.

Он оперся о крышку широкого стола — от волнения у него слегка подкашивались ноги. Потом вынул из кармана авторучку, помнившую давние времена, но зато с золотым пером, и слегка ударил по подсвечнику. Раздался неожиданно чистый мелодичный звон, не утихавший несколько секунд.

— Пан Седлницкий, — решительно произнес Гронек, — вы подождите здесь и никого сюда не пускайте, если даже из-за этого придется драться! Это в ваших интересах! Пойду позвоню и сразу же вернусь. Телефон, вы сказали, в вашей квартире? В Прагу можно дозвониться?

— Как войдете на кухню, в правом углу на шкафчике. Код Праги написан на стене. Я, конечно, подожду, но почему это в моих интересах?

— Потому что, — адвокат наклонился к нему, — если подтвердится, что подсвечник — орудие убийства, вы вне подозрений!

— Не понимаю… — Рафаэль недоуменно вытаращил глаза.

— Ну подумайте сами! Вы выбежали из ресторана за пани Марией, едва держась на ногах. У вас определенно не было столько сил, а главное, времени, чтобы зайти сюда за подсвечником и потом вернуться с ним в барбакан. Во-первых, вы посбивали бы здесь все стулья, а во-вторых, за это время пани Залеска давно пришла бы домой.

— Вы правы, — произнес тихо Рафаэль, — если, конечно, это тот подсвечник… Я говорил вам, что ночью был переполох в коридоре. В конце концов там собрались все, а перепуганный Беранек примчался с мечом. Этот экспонат из коллекции он, как объяснил нам потом, держал у себя в комнате, чтобы очистить особым способом. Гакл отобрал у него меч, считая, что это — орудие убийства.

— Вы его не разубеждайте. И даже распространяйте эту версию. А о нашей находке, — адвокат кивнул в сторону подсвечника, — надо молчать. Сможете?

— Я что, баба? — обиделся художник.

— Вы не баба, но это действительно необходимо сохранить в тайне…

— Не беспокойтесь, — нетерпеливо прервал его Рафаэль. — Я все никак не могу сказать вам одну очень важную вещь. Постоянно нас что-то отвлекает…

— Так я слушаю вас.

— Кто-то, — Рафаэль опустил глаза и бессильно развел руками, — стянул у меня служебный пистолет. Он всегда лежал в одном и том же месте. А теперь нигде не могу найти. Была там и коробка с патронами, ту тоже прихватили.

10

В тот солнечный майский день поручик Петр Коварж сидел в своем сером унылом кабинете. На улице все сияло, а в комнате были сумерки, потому что единственное небольшое окно выходило на северную сторону. Но настроение от этого у него не портилось.

Капитан Янда отбыл куда-то с утра, никому ничего не сказав. Петр намеревался изучить брошюру Марии, острую критическую рецензию на нее, написанную Эмилой, и иллюстрированную монографию Гакла под названием «Река», принесшую известность ее автору.

Поручик уселся поудобнее, попросил секретаршу Руженку приготовить кофе, закурил и углубился в чтение. Статья о наиболее значительных градах и замках наскучила ему через несколько страниц. Залеска, подумал он, была, видимо, обворожительной женщиной, но писать совсем не умела. Коварж добросовестно продирался сквозь нудный текст, насыщенный длинными витиеватыми фразами, пересыпанный архаизмами. Казалось, писала его не молодая женщина, а восьмидесятилетняя старуха. Вскоре он понял, что прочесть всю брошюру, ничего не пропуская, — выше его сил. Тогда решил выбрать главы о тех замках, которые знал, где когда-то бывал на экскурсиях. Но и эти памятники были описаны так, что поручик не узнавал их. К тому же текст Мария напичкала множеством скучных исторических подробностей, второстепенных, ничего не говорящих читателю деталей… С трудом добравшись до половины, Петр со вздохом отложил брошюру.

А критическая статья Альтмановой ему понравилась сразу. Поначалу он полностью соглашался с автором. Ему даже польстила мысль, что у специалиста Альтмановой и дилетанта Коваржа одни и те же замечания и претензии к брошюре. Правда, подумал он, Эмила высказывает их слишком жестким, саркастическим тоном. Чем дальше Петр читал, тем больше хмурился. А в конце пришел к выводу, что это не справедливая критика, а самое настоящее избиение… Если бы мне такое сделал друг, подумалось ему, я его, наверное, убил бы. Но убита не Альтманова, а Залеска…

Он сидел в задумчивости, по привычке черкая в блокноте. Потом потянулся и пододвинул к себе бестселлер Рудольфа Гакла.

После всего прочитанного иллюстрированная монография была подобна освежающему душу оазису. Вначале поручик ее бегло пролистал, лишь изредка останавливаясь на некоторых фотографиях, цветных и черно-белых репродукциях. Но вскоре книга полностью завладела его вниманием. Она знакомила с творчеством крупных чешских художников девятнадцатого и двадцатого веков, которые в своих картинах запечатлели Влтаву.

Репродукции и сопровождающий их текст создавали пестрый калейдоскоп, потому что расположены были не хронологически — в соответствии с годами жизни и творчества художников или временем написания картин, а так, как течет река, — от топкого родничка в темном лесу, ручейка, пробирающегося среди огромных валунов, маленькой речки, пересекающей широкую долину, к величавой возвышенности, в которую глубоко врезалось русло реки. На других полотнах было запечатлено строительство плотин. Потом шли современные пейзажи с обширными водохранилищами.

Прагу с влтавскими берегами художники разных времен писали особенно часто. Поэтому Петр стал быстро перелистывать этот раздел, решив рассмотреть все внимательно после, но не выдержал, стал снова медленно переворачивать страницы. С полотен художников двадцатых годов на него дышала история, недавняя и уже такая далекая. Петр подумал, что доктору Гронеку и капитану Яндо книга должна особенно нравиться. Ведь они каждый третий вечер сидят и вспоминают о том, что и как в Праге было раньше.

Перевернув сразу несколько страниц, Коварж узнал места, где Влтава покидает Прагу. Они были ему хорошо знакомы, потому что он провел там детство, и на речных берегах проходили его мальчишеские игры. Ему захотелось прочитать текст. Оказывается, писали эти места многие известные художники. Ведь я видел их, вспомнил он, с мольбертом, палитрой на большом пальце, а иногда и с кистью в зубах… Но то были, наверное, не эти знаменитые мастера. Его увлекла статья об одном из известнейших художников, написанная с теплым юмором. Рассказывая о создании той или иной картины, автор сообщал любопытные сведения из жизни их создателя, причем всегда связанные с рекой.

Известный основатель чешского импрессионизма писал когда-то на Тройском острове Влтаву с виноградниками на противоположном берегу. Работа не шла, и художник — а он славился взрывным темпераментом несколько раз срывал с мольберта незаконченную работу, разрывал картон и выбрасывал. Его поклонники и просто зеваки сидели в кустах, и наиболее ловким из них удавалось завладеть отвергнутой работой. Художник заметил это после того, как выбросил листов пять, страшно разозлился и стал гонять ротозеев по острову. При этом они свалили треногу фотографа, предлагавшего свои услуги гуляющей публике…

Книга не только заинтересовала Коваржа, но и немного сбила с толку, потому что заставила его изменить мнение о Рудольфе Гакле. В тот момент Петр был от него в восторге. Казалось, автор жил в одно время с теми художниками, о которых рассказывал. Словно был одним из тех случайных прохожих, что смотрели художнику через плечо. Ему были известны внутреннее состояние, мысли и чувства живописцев в тот период, когда они писали свои полотна.

Петр посмотрел в конец книги. Там он увидел несколько репродукций картин, запечатлевших место слияния Влтавы с Лабой. Потом пролистал несколько страниц назад, словно возвращаясь вверх по течению, — и неожиданно обнаружил работу Рафаэля Седлницкого. Творчество современных авторов было представлено в книге весьма скромно. Поэтому поручик отдал должное Гаклу, включившему в нее полотно Седлницкого.

С особым интересом — всегда ведь приятно встретить знакомого — он начал рассматривать эту цветную репродукцию. Картина не была реалистической, по и не абстрактной — Петр распознавал только эти две крайние позиции, Дальше его знания в области живописи не распространялись. Все здесь как-то перемешано, пришло ему в голову. Он начал разгадывать картину, как ребус, делая это, к своему удивлению, с радостным интересом, которого никогда не испытывал раньше. Он узнал крутой изгиб реки и даже догадался, что он виден из окон замка Клени. На переднем плане художник изобразил знакомую вершину горы с черной узкой пропастью, уходившей, казалось, к центру земли… Рядом — силуэты причудливых фигур, в которых Петр узнал скульптуры Матеса. В жизни их было семь, но на картине была написана и восьмая, светлая, словно ее только что вытесали из песчаника. Она не стояла, а летела по диагонали над пейзажем с рекой, простирая странные крылья, похожие на грубо обработанные каменные блоки.

Ну и дела, подумал Петр. Он продолжал бы рассматривать репродукцию бесконечно долго, если бы его не отвлекла Руженка. Она крикнула из двери, что в кабинете Янды его просят к телефону. Кто-то срочно искал капитана, а узнав, что его нет, захотел поговорить с поручиком Коваржем.

— Звонит мужчина, он страшно взволнован, — добавила девушка, пока Петр шел к кабинету своего начальника. Звонил доктор Гронек. После разговора с ним началась спешная подготовка к выезду.

Когда машина с группой, руководство которой поручик взял на себя, готова была отъехать, Коварж вспомнил, что не оставил для капитана сообщение о неожиданных открытиях его друга. Помчался наверх, прыгая через две ступеньки, быстро начеркал несколько фраз, бумагу положил на стол и прижал пепельницей.

— Руженка, когда приедет товарищ капитан, передайте: в деле Залеской неожиданный поворот! — крикнул он с порога. — Едем без него, это ему в наказание за то, что не сказал, куда ушел. Сообщение на столе, я помчался!

На лестнице он на секунду остановился. Подумал, что мог бы взять книгу Гакла с собой, чтобы вечером спокойно почитать. Но сразу же рассмеялся над собственной мыслью. Сегодня скорее всего не будет ни вечера, ни покоя!

В этот раз они сидели в кафе «Славня» за столиком на двоих, рядом с окном, и время от времени смотрели на противоположный берег реки, освещенный солнцем.

— Я была в больнице у пана Залеского, бывшего мужа Марии, — сказала Эмила.

— Я тоже хотел туда заехать, — бросил Янда, словно речь шла об обычном визите вежливости.

— Тут вот какое дело… Он позвонил соседям и просил передать, что хочет со мной поговорить. Когда я пришла. Залеский попросил меня уладить одно дело, связанное с имуществом Марии.

— Какое имущество, он ничего наследовать не будет. Есть сестра умершей, живет в Брно…

— Не в этом дело. Видите ли, мне придется совершить небольшое путешествие, поэтому заранее сообщаю вам об этом. Ведь вы говорили каждому, что если нужно куда-то отлучиться, то следует вас проинформировать. По вашему приказу мы как бы интернированы в замке Клени…

— Есть немного, — усмехнулся капитан.

— Нот видите. Но я хочу вам все объяснить. Четыре года назад Залескнй арендовал на длительное время дачу на Слапском водохранилище. Кстати, это охраняемый памятник архитектуры — бывший дом священника. Снял он его для Марии, она ездила туда работать, да и жила там часто. Но в то время, когда я к ней переехала, то есть примерно полтора года назад, дом этот ей почему-то опротивел. Ездила она туда очень редко и никогда не звала меня с собой. Когда будем вместе работать над какой-нибудь большой вещью, говорила она мне, то переедем туда. Но ни над какой большой вещью мы не работали…

«Эту девушку, — подумал Янда, вспомнив свою теорию, — природа одарила щедро, а что касается глаз, то тут она произошла себя. Такую синеву не часто встретишь».

— После того как Мария… ушла… — Эмила опустила свои лазоревые очи, — надо что-то делать с дачей… Пан Залескнй хочет сказать своим, что снял ее только сейчас, понимаете? Доставит радость Йоланке, пани Залеской номер два. Она будет туда ездить с мальчиком на каникулы. Это у самой воды, место для детей идеальное… Но там остались вещи Марии. Он попросил меня заехать туда и посмотреть. Я, конечно, сказала, что могу вывезти какие-то личные мелочи, книги, рукописи, женские тряпки… Сегодня хочу осмотреть все там для ориентации и, возможно, что-то уже отвезу.

«И это она говорит мне только сейчас, — подумал Янда. — В первый же день мои сотрудники осматривают пражскую квартиру в ее присутствии и, естественно, не находя ничего заслуживающего внимания. А теперь со своим невинным темно-синим взглядом она рассказывает о поповском доме в Слапах! Уже приготовила сумку — вон как крепко сжимает ее коленями! — и готова тотчас же отправиться».

— Где это точно находится? Что, если я завезу вас туда? — бросил он пробный шар и ждал отказа. Дождался.

— Какой-то маленький поселок. Называется Угошть. Но… Понимаете… не сердитесь, но в первый раз я бы хотела побыть там одна. Почтить ее память. Верю, что вы удовлетворите мою просьбу. — Она доверчиво посмотрела ему в глаза.

— Это невероятно, — непроизвольно подумал вслух капитан.

— Простите?

— Ну… этот Залескнй, — сразу же опомнился он. — Ведь он давно развелся с Марией, у него уже сын школьник. Почему же четыре года назад, как вы говорите, он арендовал в длительный срок дачу своей бывшей жене? По какой причине?

— Чтобы ей было где работать. Над своим трудом, который…

— Что вы мне рассказываете! — Янда повысил голос, но, к счастью, кафе было полупустым. — Нанимает Марии дом, видимо, за собственные деньги, а его жена об этом даже не догадывается. Она узнает только сейчас, когда вы ликвидируете все следы пребывания там Марии. Этот Залеский продолжал поддерживать с ней связь?

— Да нет же! В этом — вся ваша натура, — возмутилась, в свою очередь, Эмила. — Мужская, — уточнила она. — Сразу же думаете бог знает о чем. Он просто не мог о ней забыть.

— Да ведь я говорю…

— Подождите! — Поджав углы губ, она нахмурила лоб и посмотрела куда-то вверх, в сторону люстры. Дав этим понять, что ее собеседник — человек невыносимый, Эмила продолжила: — Я попытаюсь вам все объяснить. Как известно, человек всегда мечтает о том, чего не имеет.

— Это верно, — серьезно согласился Янда.

— Мария вышла замуж юной. Была амбициозной, работала как одержимая. У нее было множество планов. Она вечно пропадала в градах, замках, крепостях. А Залеский, наоборот, — домосед. Но, к сожалению, выяснилось это после свадьбы.

— Он хотел, чтобы жена постоянно была дома, — понял капитан, вспомнив историю собственной женитьбы.

— Не только это. Ему также хотелось, чтобы в доме все блестело, всегда было наварено, нажарено, рубашки выглажены. Надраен паркет и пришиты пуговицы. Но от Марии этого нельзя было ожидать. А почему, вы думаете, она позвала меня с собой жить? Да потому что все хозяйственные заботы я взяла на себя. Конечно, была между нами и искренняя дружба, зачем кривить душой… Короче говоря, в семье возникли разногласия. Чем дальше, тем их было больше. Потом Залеский начал рассказывать дома, что у них на стройке — он архитектор, знаете? — работает бухгалтером какая-то Йоланка — старательная, энергичная, чистюля, по-матерински заботится о строителях… Когда Марии надоело слушать ежедневные речи об образцовой Йоланке, она ушла из дома. Кажется, поселилась в замке Клени. Потом они развелись, а пан Залеский женился на Йоланке.

— А потом ему Йоланка наскучила…

— Вовсе нет! У него с Йоланкой до сих пор так называемый счастливый брак. Залеский и Мария совсем не подходили друг другу, а теперь у него заботливая жена, хороший ребенок… Просто образцовая семья, чего еще надо? Кажется, ничего, только… хочется иногда поговорить немного. Скажем, о новых тенденциях в современной мировой архитектуре. Но с Йоланкой об этом не поговоришь. Поэтому через какое-то время Залеский попытался встретиться с Марией. Она не была против. У нее уже давно был кто-то другой, и она совсем не сердилась на своего бывшего мужа. Мне кажется, Мария даже немного злоупотребляла его отношением к ней.

— Как?

— Он считал себя перед ней виноватым — оставил бедняжку ради другой. Поэтому старался как-то загладить свою вину. Вот и снял для нее дом в Угошти. Квартиру в Богницах тоже достал он. Знаете, строитель, есть знакомства. Но между ними ничего не было, — подчеркнула Эмила.

— Святая простота! — вздохнул Янда и улыбнулся ей. — Да, пану Залесному исключительно повезло.

— Почему? — не поняла она.

— Потому что во время убийства он не мог передвигаться и находился в больнице. Но мы это еще проверим, и не дай бог, чтобы появилась восьмая кикимора… А с этой квартирой в Богницах вам повезло, не так ли?

— Ничего мне не повезло! — зло отрубила она. — Неужели вы думаете, что я там останусь? Ни в коем случае, уеду как можно скорей.

Капитан удивленно посмотрел на нее.

— А вы могли бы выдержать эти намеки? — продолжала она возмущенно. — Даже от моих тактичных коллег? Как я из-за смерти этой бедняжки выиграла! И вообще, кто знает, может, я сама… Да если бы и не было этих разговоров! Я не цепляюсь за ее квартиру! Переехала в нее по настоятельной просьбе Марии.

— Где же вы будете жить?

— Мне все равно, — тряхнула она головой. — Скорее всего в замке Клени. Кваша не хочет там оставаться, эта трагедия слишком потрясла его. Он даже не может войти в барбакан… Ищет в Праге ателье. Теперь он может себе это позволить. Ну а я стану управляющей. Эта жизнь для меня.

— Я вам просто завидую, — искренне признался Янда. — А будут ли там принимать друзей и поклонников… старинного искусства, любителей древних замков и шекспировских трагедий?

— Если вы говорите о себе, то всегда будете там желанным гостем, — просто ответила Эмила.

— Договорились. Послушайте, это, конечно, не мое дело, но вам не будет тяжело войти в барбакан?

Эмила напряженно застыла, черты ее лица словно заострились, а в глазах вместо синевы появились сероватые кусочки льда.

— Простите… — прошептал он, не отрывая от нее взгляда.

— Не за что, — ответила она медленно, пристально вглядываясь в противоположный берег реки. — Яначек вспоминал не только шекспировские, но и античные трагедии. А в них говорится, что дух умершего будет умиротворен только после мести за его смерть. Расплаты, которая настигнет убийцу.

— Вы же не верите в духов!

— Я верю не в духов, а в вековые принципы.

— Если вы кого-то подозреваете, — он наклонился к ней через столик, — что-нибудь знаете или предполагаете, скажите мне об этом сейчас же! Сейчас же! — повторил он настойчиво.

— Я ничего особенного не знаю, — сказала она тихо. — 'Гак, одно воображение… Ну, мне уже пора. Поеду в Угошть.

— Не поедете, — возразил он сухо.

— Простите?

— Эмилка, я старый практик, к тому же еще немного и прорицатель. И пусть кое-кто не признает интуицию — криминалистика без нее обойтись не может.

— Я вас совершенно не понимаю.

— Не говорите! У вас есть идея. Я даже знаю, какая. Это действительно одна из возможностей, один из путей. Но вы этим путем не пойдете. Во всяком случае, в одиночку. К тому же нам нужно ехать в замок Клени. Там сейчас собрались все, кроме вас. Я везу протоколы, на месте мы дополним их свидетельскими показаниями, которые будут существенно отличаться от первых. Потом все подпишут их. Видите, ваше присутствие необходимо. А дом Марии в Слапах осмотрим вместе, согласны? Возьмем с собой Петра и Зденека Чапа…

— А я уже приготовила машину. По Праге сейчас не проедешь — сплошные «пробки». Поэтому оставила ее на стоянке у выезда из города. — Она нахмурилась и недовольно выпятила губы. Потом, видимо, что-то решив для себя, улыбнулась ему.

— Какая у вас машина?

— Старая «шкода». Мы купили ее вместе с Марией. Пока бегает хорошо, не подводит.

— Так вы водите машину, это прекрасно! Доедем на такси до стоянки, а оттуда вы меня отвезете в замок, согласны?

— Почему бы нет, — легко согласилась она.

— Только позвоню Петру, чтобы ехал в Клени без меня. Но это чуть позже, — задержал он ее. — Мы все время говорим с вами о чем угодно, только не о том, что меня интересует прежде всего. Так давайте покончим с этим.

— Пожалуйста. — Она села, положив сумку на колени; в глазах ее появилась настороженность.

— Да что вы все время держитесь за свою сумку так, словно в ней полкило мышьяка? Положите ее сюда. — Он показал на мраморный подоконник.

Эмила послушалась и выпустила наконец сумку из рук. Но тут же вздрогнула от испуга: ей показалось, что дно сумки слишком громко ударилось о мрамор, так что звук разнесся по всему залу.

— Так о чем же вы хотели меня спросить? — обратилась она к капитану, быстро овладев собой. — С чем мы должны покончить?

— Скажите, почему, в общем-то, на незначительную работу Залеской вы написали такую убийственную рецензию? Откровенно говори, ваш поступок удивит кого угодно. Это же не критический разбор, а желание сломать хребет. Так не поступают, особенно с друзьями.

Эмила склонила голову.

— Я не хотела, чтобы Мария узнала, что это написано мной. Одно дело, когда человек просто прочитает о себе острую критическую рецензию, и совсем другое, если узнает, что написал ее ближайший друг. Тогда критика теряет необходимое задуманное воспитательное воздействие. Пострадавший считает такой поступок предательством, сильно страдает, а главное, не делает необходимых выводов. Он не допускает, что написанное — правда, над которой в собственных интересах стоит задуматься. Не понимаю, — вздохнула она, — кто мог проболтаться. В редакции знали об этом всего два человека…

— Подождите, — прервал ее капитан. — Это похоже на то, как если бы я спрашивал убийцу, почему он убил, а он бы ответил: надеялся, что об этом никто не узнает. Почему вы написали такую жестокую статью?

— Не сравнивайте меня с вашими убийцами! — воскликнула Эмила. — Ведь я же говорю вам: для того, чтобы Мария пришла наконец в себя и не сходила с ума! Мне было ее ужасно жалко! Как я только с ней не разговаривала — и нежно, и грубо, — ничего не помогало! Минуточку, у меня с собой ее книжка. — Она раскрыла сумку и стала шарить на дне. Потом положила брошюру на стол, а сумку поставила на сиденье. — Могу открыть ее на любой странице, — она быстро принялась листать, — и всюду найду только глупости. Ну вот, наугад, хотя бы здесь! — Она ткнула пальцем, наклонилась и стала читать: — «После смерти короля Яна владельцем града стал его старший сын Карел, будущий Отец родины, с чьего дозволения в граде поселился его младший брат Ян Индржих, князь тирольский и каринтийский, со своей супругою Маркетой, прозванной губастой, из Тироля изгнанный». — Она победоносно взглянула на капитана. — Каково? «Будущий Отец Родины»! А эти «изящные» причастия, которые встречаются почти всюду… — Она решительно захлопнула брошюру. — Так пишет историк-искусствовед в конце двадцатого века! Это чтиво небезопасно для читателя. Его может хватить инфаркт.

— Ну ладно, оставим это. — Янда махнул рукой, подзывая официанта.

Он пошел звонить, а Эмила осталась ждать его в фойе. Она подошла к гардеробу, и пожилая женщина за стойкой, у которой из-за хорошей погоды сегодня почти не было выручки, с надеждой посмотрела на нее.

Эмила поставила сумку на стойку, вынула из нее связку ключей, бумажник с документами и кошелек. Пошарила в кармашке для мелочи и положила рядом с сумкой монету в пять крон.

— Будьте любезны, пани, — просительным тоном заговорила она, — не могу ли я оставить у вас эту сумку? Вы присмотрите за ней. Мы срочно уезжаем в командировку, и мне не хочется понапрасну с ней таскаться. Я возьму ее вечером или завтра утром. Можно?

— Конечно, милая. — Сумка исчезла под стойкой. Эмила спрятала в кошелек номерок, улыбнулась гардеробщице и вышла на тротуар перед кафе.

Через мгновение выскочил капитан.

— Эмилка, скорее! — крикнул он. — Если за три минуты не поймаем такси, до вашей машины добираться не будем, пойдем за моей. В замке Клени буйствует мой друг Гронек!

В этот момент произошло почти чудо. Из-за угла появилось свободное такси и на сигнал Янды остановилось у тротуара.

11

В помощь Альтмановой, Беранеку и Бенешу, занимавшимся инвентаризацией в замке Клени, институт охраны памятников прислал двух опытных ревизоров из отдела учета имущества — Магдалену Антошову и Гелену Чигакову. Вместе закончив экономическую школу, Мадленка и Геленка уже семь лет были неразлучны — проводили инвентаризацию в замках, градах и крепостях. Они считались специалистками высокого класса. Девушки были даже немного похожи одна на другую — обе чуть полноватые кудрявые брюнетки и обе хохотуньи.

С первых же минут пребывания в замке подруги принялись преувеличенно откровенно выражать свое восхищение Рудольфом Гаклом. Их огорчало, что он не работает с ними в группе, ибо восхищаться Беранеком или Беиешем невозможно при всем желании. К тому же Бенеш раздражал их своей медлительностью и ленивой апатией. Сами они были ловкими, быстрыми, работа в их руках горела.

Но в то утро она продвигалась вперед не очень быстро, потому что Иво чуть ли не каждую минуту докладывал девушкам о том, что на улице прекрасная погода.

— Беранек, не пяльтесь в окно, а подайте мне вон тот ящик, — сказала Мадленка слегка раздраженным тоном, когда, наверное, уже в десятый раз он принялся рассказывать ей о голубом небе, о солнце и о том, что сейчас можно потрясающе загореть.

Иво со вздохом принес верхний ящик из большого шкафа и заявил, что к окну больше не подойдет, что пусть солнце светит как ему вздумается и что он на этой каторжной работе совершенно выбился из сил.

В ящике находились мелкие безделушки — несколько часов-луковиц из дешевого металла, брелоки, пряжки для поясов, пакетик с пуговицами от старинного охотничьего костюма… Мадленка брала в руки предмет за предметом и громко объявляла их инвентарные номера Геленке и Дареку, а те заносили цифры в свои блокноты. Для большей точности велся двойной контроль.

В тот момент, когда Мадленка принялась считать охотничьи пуговицы, записанные под одним номером, раздался голос неисправимого Иво:

— Смотрите, Яначек со своим бутербродом идет в барбакан. Полдень, конец работе.

Девушки дружно взялись его отчитывать. Дарек солидно поддержал их. Но усилия коллектива, направленные на укрепление трудовой дисциплины Беранека, успеха не принесли. Он вразвалку направился к выходу, бормоча под нос, что каждый имеет право на обеденный перерыв, и исчез в коридоре.

Оставшиеся углубились в море предметов, списков и цифр. Работа пошла в таком темпе, что Дарек едва поспевал. Когда все почувствовали голод и Геленка собралась объявить перерыв, раздался стук в дверь, и в комнату вошел Рудольф Гакл.

Обе девушки как по команде прекратили работу.

— Ах, вы пришли на нас посмотреть!

— Как это мило! Не хотите ли позвать нас на обед?

— Или на пикник. В заказник.

— Пикник! Пикник! — зааплодировала Геленка.

— Костер на лужайке, — ехидно поддакнул Дарек, — и жареные шпикачки.

— А к ним — красное вино, — продолжила Мадленка мечтательно, — и пить из бутылки, передавая ее от уст к устам…

Рудольф слегка опешил.

— Я, собственно, только хотел спросить, — пробормотал он растерянно, — нет ли здесь Ленки.

— А мы обо Ленки! Мад-ленка, Ге-ленка, — ухватив его за руку, Мадленка пошла с ним в коридор.

— Дарек, не забудь закрыть, — бросила через плечо Геленка, догнала Рудольфа и подцепила его под руку с другой стороны. — А вы у нас — Дольфичек. Ру-дольфичек.

Они спустились по лестнице и повели обалдевшего Гакла через двор.

— А куда ты, собственно, идешь с нашим Дольфичеком? — спросила Магдалена.

— Уж я бы знала, куда с ним пойти, — Геленка многозначительно засмеялась, — лишь бы ты не помешала. Дольфичек, будьте таким хорошим, — она отпустила его руку, не забыв при этом ее погладить, — одолжите нам ключи от барбакана. Обещаем вам вернуть.

— Примерно через час. — Подруга протянула руку. — Только подкрепимся в ресторане на пристани. А может, и вы с нами?

— Мне очень жаль, поверьте. — Он самодовольно улыбнулся. — Но работа… А если завтра? Можем поехать в город, пообедать во «Влтаване»… Если, конечно, вы не будете меня стыдиться.

Девушки с негой в голосе произнесли все, что от них ожидалось. При расставании Гакл помахал рукой так, словно погладил их на расстоянии. Подруги открыли дверцу и по очереди прошли на ступеньки.

— Клюнул! — радостно заверещала Геленка.

— Он абсолютно глуп! — пришла в восторг Мадленка. — Абсолютно! Ну, мы ему преподнесем сюрприз!

— Надо еще сделать что-нибудь с Беранеком. Терпеть не могу лентяев. Посмотри, там еще один валяется!

Мадленка взглянула в ту сторону, куда показала подруга. Около последней кикиморы лежал маленький мужчина в серых брюках и клетчатой фланелевой рубашке.

— Это архитектор Яначек, — узнала она. — Знаешь, что? После обеда тоже поваляемся немного на солнышке. Пан архитектор! — позвала Мадленка и направилась было в его сторону.

— Подожди! — задержала ее Геленка. — Он… лежит как-то странно… Может, получил солнечный удар…

Они подошли вплотную, хотя уже за несколько шагов поняли, что случилось.

Мадленка набрала воздуха и завизжала. Геленка подняла глаза к голубому небу, потом веки ее закрылись, и пухленькое тело девушки опустилось на землю.

Ее подруга даже не оглянулась. Она стояла ровно, как столб, и продолжала визжать. А архитектор Яначек смотрел на нее в упор неподвижными вытаращенными глазами. Он лежал на спине, а голова его была повернута в сторону. Это и насторожило несколько мгновений назад Геленку.

Шея и плечо были залиты темной кровью. Петля из тонкой, но прочной склоновой нити, на которую в замке вешали картины, глубоко впилась в горло. К обоим ее концам были привязаны куски реек, таких же, какими Яначек закрепил под крышкой секретера портрет Луизы де ла Вальер.

Первым в барбакан вбежал Гакл, вслед за ним — Беранек. В спешке они столкнулись на ступенях, и Гакл едва не упал. Но за несколько шагов до Яначека оба разом застыли. Мадленка продолжала визжать, но уже тише. На ступенях появился Седлницкий, а вслед за ним — никому из присутствующих не знакомый пожилой мужчина. Увидев убитого, они тоже на мгновение застыли, но первыми пришли в себя и начали действовать: мужчина наклонился над лежащей в обмороке Геленкой, Рафаэль подошел к охрипшей Мадленке и похлопал ее по щекам. Девушка сразу же замолчала, закрыла рот, заморгала и начала удивленно оглядываться по сторонам. Она вновь встретилась с застывшим взглядом Яначека, попятилась назад, уселась на землю и расплакалась. Одновременно пришла в себя и Геленка. Доктор Гронек сунул ей в руку свой носовой платок и вернулся к остальным.

— Ни к чему не прикасаться! — приказал Гакл. — К нему даже не приближайтесь! Надо срочно позвонить, вызвать сотрудников органов общественной безопасности.

— Без вас мы бы не додумались, — процедил Рафаэль.

— Что вы сказали?! — набросился на него Гакл с неожиданной злобой. — Кто этот мужчина? Что он здесь делает?

Гронек в этот момент смотрел на часы.

— Тринадцать пятьдесят, — произнес он. — Об этом нас будут спрашивать.

Никто ему не ответил, возможно, его даже не слышали. Он поднял голову и прислушался. До него донесся шум въезжающей во двор машины.

— Это доктор Гронек, — с опозданием сообщил Седлницкий Гаклу. — Приехал ко мне в гости. — Его взгляд снова остановился на убитом. — Зверство… — начал было он, но голос его неожиданно сорвался.

Беранек, который все время стоял неподвижно, вдруг сообразил, что на голове у него кепка. Резким движением он сдернул ее и обеими руками прижал к груди. Так стояло все молча в обществе ярко раскрашенных скульптур, пока на ступенях не появился поручик Петр Коварж.

Сверху все было видно как на ладони. На лице его появилось изумленное выражение, словно он не верил своим глазам.

За городом начался длинный спуск, и Эмила съехала по нему с выключенным мотором.

— Бесплатно, — заметила она с улыбкой. Включив в нужный момент скорость, чуть-чуть прибавила газу. Машина тихо заурчала и продолжала двигаться с прежней скоростью вдоль реки.

— Вы не просто водитель, вы — ас, — сделал ей комплимент капитан.

— Посмотрите, там уже виднеются вершина горы и деревья заказника, — показала она.

— Скажите, почему три куста акации и пять кустов бузины вы называете заказником? Это необъяснимая загадка.

— Вот и объясняйте, на то вы и детектив.

Они проехали деревню, и первое, что увидел Янда на дороге, ведущей к замку, — две машины с мигалками на крыше и старшего сержанта возле них.

— Черт возьми, что-то случилось! — воскликнул капитан. «Дли того чтобы понять это, не нужно быть детективом», — ехидно подумала Эмила, но вслух ничего не сказала. Она стремительно преодолела крутой подъем, но на площадке перед мостом вынуждена была затормозить, потому что дорогу к замку загородили машины.

Янда выскочил из кабины и помчался к воротам. Даже не поблагодарил, обиделась Эмила. Сквозь открытые ворота она увидела Петра Коваржа, окруженного людьми в форме и гражданской одежде.

Поручик встретил своего начальника с чувством облегчения. Кратко доложил о главных событиях: Гронек нашел похищенную картину и, по всей вероятности, орудие первого убийства. Потому первого, что сегодня между двенадцатью и часом было совершено второе. Петр сразу же вызвал подмогу из близлежащего городка, обеспечил охрану места происшествия и проделал все, что полагается в таких случаях. Труп пока не увезли, можно сразу пойти посмотреть. Конечно, в барбакан, где же еще совершаются убийства в замке Клени? Коварж, предполагая, что допросы свидетелей будут произведены здесь и сразу же, приказал также приготовить для этого подсобную комнату рядом с рыцарским залом. Никому из находящихся в замке не разрешается его покидать.

Янда внимательно слушал поручика, кивал, иногда прерывал короткими вопросами. Потом они отправились в барбакан.

Группа экспертов закончила свою работу. Неподалеку уже стояли двое мужчина с носилками. Доктор поставил чемоданчик на постамент скульптуры, олицетворяющей Зависть, и начал в него что-то укладывать.

— Причина смерти настолько ясна, — сказал он Янде, — что о ней, надеюсь, не стоит и говорить. Убийство совершено между двенадцатью и часом, я уже говорил об этом. А если точнее… Полагаю, незадолго до половины первого. Кто-то говорил, что этот человек шел сюда с бутербродами. Но их не нашли. Вскрытие покажет…

Янда поблагодарил доктора и собрался уходить.

— Закончи здесь, — сказал он Коваржу, — и приходи в замок. Проследи, чтобы никто отсюда не исчез, понятно? Ты за это отвечаешь!

Петр удивленно посмотрел на капитана: надо ли в таком тоне говорить об очевидных вещах? Видимо, нервничает — совершено убийство, которое не удалось предотвратить.

— Кто будет вести протокол? — спросил Янда.

— Зденек. Можем одолжить у Седлницкого магнитофон.

— Не надо. Чап запишет главное, этого будет достаточно. Не вижу Гронека. Мотается, наверное, там, где не следует. Пусть срочно придет ко мне! И еще… Где картина и подсвечник?

— Картина пока в подсобной комнате, у входа стоит вахмистр Прокоп. Подсвечник запакован и приготовлен к отправке в лабораторию.

— Сказал кто-нибудь Гронеку и Седлницкому, что о своей находке не смеют даже пикнуть?

— Конечно, но они и сами знают.

— Хоть это… — Янда вынул платок и вытер лоб, потом прошел через дверцу во двор. — В лабораторию пошли кого-нибудь пошустрей, чтобы там все сделали быстро. При нем! Ты видел этот подсвечник?

— Да. Думаю, что Гронек прав. Форма точно соответствует, а те пятна… Вон он! — вдруг радостно воскликнул Коварж, довольный тем, что не придется бегать и искать адвоката.

Гронек стоял перед входом в главное здание, переступая с ноги на ногу и растерянно оглядываясь. В своем элегантном вельветовом костюме, с гривой седых волос, он был похож на хозяина замка, к которому неожиданно съехалось слишком много гостей, и он теперь не знает, что делать.

— Ну, привет, — Янда со вздохом положил ему руку на плечо. — Я сердился на тебя, хотел отругать… но передумал. Знаешь, я даже восхищен тобой. Приехать и сразу найти похищенную картину и орудие убийства — вот это достижение! Зато я… — он снова вздохнул, — меня начальство не похвалит. Убийство, которое не сумели предотвратить…

Они поднялись по широкой лестнице на второй этаж. В коридоре валялись обрывки силоновых нитей и обрезки реек. Янда наклонился и поднял кусок нити.

— Так вот чем… — произнес он печально. — Сколько здесь валяется этого добра.

— Не заслуживаю я похвалы, — удрученно сказал Гронек. — Радовался удаче в тот момент, когда скорее всего совершалось убийство. И ничто во мне не шевельнулось… Тоже мне, Цезарь — пришел, увидел, победил!

— Седлницкий был с тобой? — Янда вошел в рыцарский зал. Вахмистр Прокоп громко приветствовал его.

— Все время. Не отходил от меня ни на шаг, разве что выходил из комнаты в кухню, где варился суп, но при этом все время разговаривал со мной.

— Значит, он вне подозрений… Послушай, — капитан понизил голос и показал на стол, — там стоят два подсвечника.

— Все верно, — Гронек наклонился к его уху: — У Седлницкого их несколько. Вместо того, что взял Петр, он поставил другой. Никто ничего не видел.

— Молодцы, — одобрил Янда.

— Слушай, Рафаэль непричастен и к первому убийству. В том случае, если подсвечник действительно… — Гронек начал излагать свою версию, но капитан слушал его невнимательно. Уже с порога подсобки он увидел лежащую на столе овальную картину. Быстро подошел и нетерпеливо взял ее в руки повернув так, чтобы свет из окна падал на полотно.

— Да… это Луиза, — с волнением сказал он через мгновение. — Именно такой я представлял ее себе. Таинственная красавица, умело плетущая интриги при дворе… с лицом невинного ребенка. Какие глаза, какая синева в них! Надо сказать ребятам, чтобы сделали для меня фотографию.

— Да ты меня не слушаешь! — понял наконец Гронек. — А через минуту у тебя не будет времени.

— Будет. Ты теперь у нас главный свидетель, — капитан осторожно прислонил картину к стене с таким расчетом, чтобы ее было видно от стола, и только после этого сел. — Знаешь, что? Расскажи мне все по порядку. С самого начала. Ты приехал в замок… Во сколько? Первый, кого ты встретил, был…

— Седлницкий. Стоял на мостике. Я представился…

Рассказ адвоката был краток и точен — сказывался большой профессиональный опыт.

— Стоп! — прервал его Янда, когда он начал рассказывать, как увидел в окно Яначека, шедшего к барбакану. — Сколько было времени?

— Как раз перед этим замурованные под землей каменотесы выпускали воду и Седлницкий утверждал, что должен быть полдень. Мои часы показывали одиннадцать пятьдесят, но он сказал, что они отстают…

— Покажи мне часы!

Гронек отогнул рукав и поднес руку к глазам капитана.

— Действительно, отстают. На десять минут. Значит, был полдень. Рассказывай дальше.

— Вслед за ним в барбакан прошел Беранек. Мы его тоже увидели в окно. Оба.

— Можешь сказать, через какое время?

— Подожди… Яначек прошел, а мы заговорили о тех каменотесах и о таинственной повозке… Четверть часа! Плюс-минус минута, не больше.

— Значит, Беранек прошел в четверть первого. Вы видели, как он возвращался? Видели еще кого-нибудь?

— Больше никого. Мы поговорили еще минут десять-пятнадцать. Рафаэль рассказывал о привидениях, которые путали Дарека — громыхали и звенели в рыцарском зале…

Гронек подробно описал разговор. Рассказал, как они отправились в рыцарский зал — было около половины первого, — никого по пути не видели и не слышали. Как нашли картину и пришли к мысли о подсвечнике. Потом Рафаэль остался в рыцарском зале, а Гронек пошел в его квартиру звонить по телефону.

— Стоп! — снова остановил его капитан. — Ты оставил там Седлницкого одного?

— Кто-то же должен был присмотреть за вещами!

— Конечно. Во сколько ты звонил в Прагу?

— Когда я шел через двор, то посмотрел на часы. Были тридцать пять первого, значит, на самом деле — без четверти час. В квартире был минут пятнадцать, может, чуть больше. Вначале я никак но мог соединиться с Прагой, потом там не было тебя, поэтому искали Коваржа, потом я ему все рассказал…

— Значит, у Седлницкого нет алиби…

— Ну… в общем-то, ты прав, — сказал в замешательстве Гронек. — Но послушай, когда я вернулся в рыцарский зал, он сидел там, как мышка, и пялился на барышню де ла Вальер…

— Ты сам хорошо знаешь, что это ничего не значит. Он спокойно мог все успеть сделать.

— Но зачем?..

— Мотив лежит на поверхности, независимо от того, кто убивал. Яначек и «другой дух» заходили в рыцарский зал по очереди, не забывай об этом. Скорее всего архитектор заметил своего «коллегу» и остался посмотреть, что тот будет делать в рыцарском зале, — опасался за спрятанную Луизу. Значит, он видел убийцу с подсвечником в руках. Поэтому и расспрашивал потом всех подряд об орудии убийства. Готов держать пари, что он допустил роковую ошибку — попытался шантажировать убийцу. Этот человек все считал на деньги. Может быть, намекнул убийце, что кое-что знает, и этого было достаточно…

— Пока не забыл! — прервал его адвокат. — Седлницкий раза два вспоминал о какой-то суматохе, которая была минувшей ночью в коридоре второго этажа. То ли гонялись друг за другом, то ли еще что-то… Он хотел рассказать тебе об этом подробно, напомни ему.

В комнату вошли Коварж и Чап.

— Садитесь, — пригласил их Янда. — Мы уже заканчиваем. Что вы делали потом? — спросил он Гронека.

— Петр по телефону заверил меня, — адвокат улыбнулся поручику, — что уже мчится сюда на машине. Я прикинул, что на дорогу ему надо не меньше часа… Все это время мы сидели с Седлницкий в зале и разговаривали. О разном — о жизни, искусстве, о женщинах и вечности. Потом пошли в коридор поджидать Петра у окна. Но стояли там недолго — раздался этот визг. Бедная девочка выла, как сирена.

— Вы не видели, как девушки шли по двору?

— Нет. Мы стояли у окна всего несколько секунд. А потом сразу бросились посмотреть, что там случилось. Но нас опередили Беранек и Гакл, которые выскочили из квартиры управляющего. Я приводил в сознание девчушку, упавшую в обморок… Но это несущественно. Там я громко объявил время: без десяти два. Значит, было два часа… И приехал Петр.

— Ну хорошо, — Янда провел рукой по лицу. — Начнем, пожалуй. Где они у тебя, Петр?

— В первом выставочном зале. Все, то есть Седлницкий, Беранек, Бенеш, Гакл, Лудвикова, Альтманова и те две Ленки.

— Он уже знает, как их звать, — съязвил Гронек.

— Ленками здесь хоть пруд пруди, — усмехнулся Янда. — Ну, ничего, имя красивое. Тогда начнем с них. Быстренько снимем показания и отправим в Прагу. Обстановка здесь сейчас не для них.

— Если позволишь, товарищ капитан, — вмешался Чап. — Там Беранек буйствует. Всхлипывает, скулит. Парень совсем распустил нюни. Просит, чтобы его допросили первым. Говорит, признается во всем. Кроме убийства, конечно…

— Это следовало ожидать. Пусть пока дозревает.

— Гакл тоже хочет идти первым, — продолжил поручик. — Говорит, что, вероятнее всего, нашел орудие убийства. Какой-то старинный меч. Он заперт у него в комнате, в Гакл просит, чтобы мы сняли с него отпечатки пальцев.

— Скажи, что мы благодарим его за инициативу. Пусть потерпит, и до него дойдет очередь.

— И еще… — Чап стоял в нерешительности. — Альтманова… Она хочет уехать. Говорит, до обеда все время была с тетей, а потом вы приехали вместе, так что она вне подозрений…

— Я ей дам «вне подозрений», — угрожающе проворчал Янда.

— Ну и глупец же я! — неожиданно воскликнул Гронек и хлопнул себя по лбу. Все удивленно посмотрели на него. — Я забыл тебе сказать, — обратился он к Янде, — что у Седлницкого пропал служебный пистолет.

— Ну хватит! — капитан стукнул ладонью по крышке стола. — Развели настоящий базар! Что ты здесь еще делаешь? — набросился он на Гронека. — Насколько я знаю, ты приехал сюда как турист. Тебя интересует искусство, и управляющий замком позволил тебе познакомиться с новой экспозицией. Так иди, смотри картины и не мешай нам! Товарищ Чап! — продолжил он, когда за Гронеком закрылась дверь. Поручик выпрямился. — Приведи этих двух ревизорш.

— Обеих сразу?

— Если говорю двух, значит, двух! А Альтмановой передай, что охрана все равно не выпустит ее из замка. Никому не разрешено покидать его.

Мадленка и Геленка уже пришли в себя от потрясения, глаза их возбужденно блестели. Еще бы: стать вдруг свидетельницами такого события! Сколько теперь разговоров будет!

Говорили сразу обе, перебивая и дополняя друг друга. Но они привыкли так изъясняться, и рассказ их о том, как обнаружили труп, был довольно стройным.

— Все четко и ясно, — похвалил девушек капитан. — Теперь будьте внимательны и постарайтесь вспомнить точно. В хранилище до обеда вы все время были вместе?

Подруги подтвердили, что они действительно неразлучны.

— С вами работали Бенеш и Беранек. В какое примерно время они уходили и приходили?

— Бенеш был постоянно с нами, — начала Геленка.

— Подожди, перед десятью мы послали его за булочками, — напомнила ей Мадленка.

— Точно. Здесь пекут потрясающие булочки — душистые, с маком. Их привозят в десять, еще горячими. Вот мы и погнали Дарека в магазин. Вернулся около одиннадцати. Он там еще выпил пахты, стоял за ней в очереди. А в Праге ее вообще не достанешь.

— Дарек пришел без десяти одиннадцать, — уточнила Магдалена.

— Ну, это уже детали. Потом все время был с нами. Хотя, — вспомнила Геленка и захихикала, — этой пахты он выпил, верно, многовато, бегал потом в туалет.

— Не понимаю, зачем Гелена все это рассказывает, — возмущенно вмешалась Магдалена. Она смотрела Янде прямо в глаза: — Дарек Бенеш вернулся незадолго до одиннадцати и был с нами до без четверти два, когда пришел пан Гакл. И мы, уходя, напомнили Дареку, чтобы запер дверь.

— Но он, кажется, никуда не пошел, потому что ему все еще было плохо, — добавила Гелена.

— Ну хорошо, — вздохнул Янда. — А как с Беранеком? Тоже все время был с вами? Я бы очень удивился…

— Практически он тоже был постоянно с нами, но мы с ним намаялись! — Геленка бессильно развела руками. — Лентяй каких свет не видывал! С утра слонялся из угла в угол, по где-то после одиннадцати мы его силой власти…

— И угрозами, — дополнила Мадленка.

— …заставили поработать с час. И то он постоянно подходил к окну, заводил разговоры о солнышке, о том, как хорошо сейчас загорать. Хотел сломить нашу волю.

— Но не сломил. А сам ушел в двенадцать, — продолжила Магдалена.

— Вы помните это точно?

— Он снова стоял у окна, — перехватила инициативу Гелена, — и вдруг говорит, что Яначек идет обедать в барбакан и что якобы ровно двенадцать, обеденный перерыв. Мы не хотели его пускать, но задержать было невозможно. С того времени мы его не видели, только там…

— Не догадываетесь, где он мог быть с двенадцати до двух?

— Нет, — произнесли дружно девушки.

— Кого еще вы видели за это время?

— Никого.

— Только пана Гакла, когда он к нам зашел. Спрашивал Ленку, а мы… — начала Мадленка, но капитан прервал ее.

— Спасибо. Вы сказали, что Гакл одолжил вам ключи от дверцы в барбакан. Она была заперта?

Девушки задумались.

— Была, — твердо сказала Гелена. Ее подруга согласно кивнула. Янда вопросительно посмотрел на Коваржа.

— Другая тоже, — сказал поручик. — Убийца добросовестно запер жертву в барбакане. Возможно, сила привычки.

Девушки сразу вздрогнули и побледнели.

— Заканчиваем, — успокоил их Янда. — Еще несколько уточнений, и подпишете протокол.

— Простите, — робко спросила Гелена, — а можно нам домой? В Прагу?

— Даже нужно, — улыбнулся им капитан.

После их ухода Чап хотел позвать Беранека, но Янда решил иначе:

— В прошлый раз мы начинали с Седлницкого. Не будем нарушать традицию.

С художником дело продвигалось вперед быстро. Он говорил как опытный юрист. Подробно и в то же время без излишних деталей описал, как была найдена картина, обнаружены следы крови на подсвечнике. Подтвердил, что за время отсутствия Гронека не покидал зал. Никто к нему не заходил, никого не видел и не слышал. Некоторые моменты капитан захотел уточнить.

— Значит, вы, пан Седлницкий, тоже видели в окно Яначека, который нес в барбакан свой… хм… обед, и было это в двенадцать. Откуда вы знаете точное время?

— А в полдень мимо замка проезжает скорый поезд, поэтому снизу слышен гул.

— Наконец-то слышу разумные речи, — иронически улыбнулся Янда. — А я ждал, что вы будете рассказывать о замурованных каменотесах, которые спускают воду сквозь подземный шлюз.

— Замурованные каменотесы? — на лице Рафаэля появилось приторное удивление. — Подземный шлюз? Но, пан капитан…

— Не притворяйтесь, — пригрозил ему пальцем Янда. — Что вы наговорили доктору Гронеку? О подземных ходах, о водостоке…

— В этом, кстати, что-то есть, — прервал его художник. — Такая легенда существует. Если побудете подольше в замке, услышите, как время от времени под землей шумит вода.

— Может быть, там на самом деле есть какой-то водосток, — допустил капитан. — А вы действительно предполагаете, что один из входов в подземный лабиринт идет из барбакана? Я, по крайней мере, видел это на репродукции вашей известной картины.

— Я не предполагаю, я это знаю.

— Из чего вы сделали такое заключение?

— Художники не делают никаких заключений. Они или знают, или не знают, — решительно ответил Рафаэль.

— Ну ладно, у нас есть проблемы посерьезней. У вас что-то пропало. Некий предмет, предназначенный для охраны экспонатов.

— К сожалению, — Рафаэль виновато посмотрел на капитана. Он рассказал, что пистолет вместе с запасными ключами и другими нужными вещами все время хранил в сейфе. Правда, тут же признался, что под сейфом подразумевает уже известную жестяную коробку от голландских сухарей. Пропажу обнаружил только сегодня утром.

— Это прокол. Думаю, что у вас будут серьезные неприятности. Зачем вам потребовалось оружие именно сегодня?

— Я… — забормотал покрасневший Рафаэль, — просто мне пришло в голову, что не помешает иметь его под рукой.

— Кому-то это пришло в голову раньше. Какой у вас был пистолет?

— Наш, «зетка».

— Это я знаю. Какой калибр?

— Шесть-тридцать пять.

— Номер?

— Не помню на память, но он записан в паспорте.

— Если его тоже не стащили. Слушайте, когда эта ваша пушка найдется, — Коварж с Чапом удивленно вытаращили на капитана глаза, — моментально приобретете сейф и будете хранить ее там, ясно?

— Да, конечно, — кивнул огорченный управляющий. В глубине души он был доволен, что так легко отделался. — Еще я хотел рассказать о том шуме, что был сегодня ночью в замке.

— Я уже об этом кое-что слышал. Рассказывайте!

Рафаэль предусмотрительно не стал говорить о своем сне и о его совпадении с действительностью, даже не процитировал стих суры, утверждающий, что жизнь и сон одно есть. Начал с того, что проснулся около одиннадцати, выглянул из окна и увидел у входа в главное здание темную фигуру.

— Значит, меч палача, — удивился Янда, когда художник закончил рассказ. — Чего у вас только нет! Разве в замке совершались казни?

— Нет, этот меч привезли из замка Конопиште, — объяснил Рафаэль. — Через два года, когда там закончится реконструкция, он снова туда вернется.

— Никогда не видел меч палача. Чем он отличается от других? — поинтересовался Петр.

— Можете посмотреть, он у Гакла в комнате. Лежит там и ждет, когда с него снимут отпечатки пальцев, — ухмыльнулся Рафаэль. — От других этот меч отличается тем, что на конце не острый, а как бы обрубленный, понимаете? Получается такой вытянутый прямоугольник. Иногда на нем гравируют узоры или надписи. На этом выгравировано «Отче наш» по-латински и по-немецки.

— Почему, по-вашему, Гакл думает… — начал было Чан, но Рафаэль прервал его.

— Об этом спросите у Гакла! Скорее всего подозревает в убийстве меня или Беранека. Меч ведь был у нас под рукой. Или этот Гакл больший дурак, чем я думаю, или тут кроется злонамеренность. Не исключено, конечно, что Беранек хотел стянуть меч, но, с другой стороны, молодец, что примчался с ним защищать нас.

— Тоже хороший парень, да? — усмехнулся Янда. — В замке Клени в основном обитают или бедняги, или хорошие парни. Теперь немного подождите, подпишете свои показания.

12

Эмиле удалось выйти из замка благодаря ее удивительной дерзости. Просто воспользовалась тем, что все видели, как она приехала с капитаном.

По двору прошла быстрым деловым шагом, раздавая улыбки направо и налево. Сотруднику, стоявшему у ворот, туманно дала понять, что выполняет поручение Янды: ей нужно заехать в городской национальный комитет, иначе завтра сюда приедут толпы новобрачных. Взаимные улыбки, кивок на прощанье, и дорога свободна.

На стоянке патрульных не было. Быстро завела мотор, и вскоре машина скрылась за деревенскими постройками. Но на ровном участке у реки Эмила неожиданно затормозила и начала испуганно шарить по карманам. Наконец в курточке, брошенной на заднее сиденье, нашла кошелек. Облегченно вздохнув, на всякий случай убедилась, на месте ли номерок, выданный гардеробщицей в кафе «Славия».

На ветровое стекло упали капли дождя, откуда-то издалека донесся угрожающий рокот громовых раскатов. «Этого мне только не хватало», — подумала Эмила озабоченно, тронула машину с места и включила «дворники».

В это время в замке Клени Рафаэль Седлницкий по прозванию Квазимодо подписывал протокол.

— До завтра замок не покидать, — предупредил его капитан. — И как договорились: никому ни слова.

Художник кивнул и вышел вместе с поручиком Чапом, который получил приказ привести несчастного Беранека.

— Все останутся здесь до завтра? — спросил Коварж.

— Да, кроме Дарека. Его, видимо, увезем с собой.

— Бенеш же непричастен к убийству, у него алиби, — заметил поручик.

— Думаешь?

Вошли Чап с Беранеком, который растерял весь свой независимый вид. Он выглядел убитым, лицо опухло от слез. Не дожидаясь приглашения, сел в кресло, являя собой образ человека на краю отчаяния.

— Хочешь сигарету? — Петр пододвинул ему пачку. Беранек кивнул и, видимо, хотел поблагодарить, но у него сорвался голос, и из горла вырвался то ли хрип, то ли писк. Трясущейся рукой вытянул сигарету, поручик поднес огонь, и Иво начал часто и глубоко втягивать в себя дым.

— Вы, кажется, хотели признаться, — обратился к нему Янда громко, словно к глухому. — Это хорошо. Правда, смотря в чем. Я приветствовал бы признание сразу во всем, включая оба убийства. Они все равно взаимосвязаны…

— Не-ет! — завопил Беранек громко. Он закрыл ладонями лицо и повторял сквозь всхлипывания: — Я никого не убивал, я никого не убивал…

— Возьмите себя в руки! — строго сказал капитан. — Когда я увидел вас впервые, вы напоминали героя ковбойских фильмов, а сейчас от страха поджилки трясутся. Соберитесь и постарайтесь отвечать внятно. Вы мужчина ила пет?

Его слова, кажется, подействовали на Беранека. Он вытер глаза и сел прямо. Путаясь, повторяясь, порой лопоча что-то невнятное, он начал давать показания.

Причиной всему была лень, и Беранек сам охотно признал это. В хранилище, которым он заведовал, царил невообразимый беспорядок. Предметы из него забирали на выставки и возвращали, добавилось несколько коллекций из других замков, где собирались проводить реконструкцию. Иво все это куда-то рассовывал. Никакого учета, никакого порядка. «Что они могут мне сделать? — размышлял Беранек, подразумевая под словом «они» не только свое начальство, по и, по-видимому, все человечество. — Ну, обнаружат этот кавардак, выгонят меня, только и всего. Пока не тревожат, а потом увидим…»

Это «потом» наступило в мае. Началась инвентаризация и одновременно с ней подготовка новой экспозиции. Работники института сразу обнаружили беспорядок в хранилище, они только не знали его масштабов. Хаос в хранении экспонатов страшно злил Марию Залеску и очень заинтересовал архитектора Яначека. Он начал запугивать Беранека. Не привидениями, как Дарека, а строгими судебными карами, которые обрушатся на него за лень и разгильдяйство. Самое малое, что его ждет, — это многолетние выплаты за утерянные предметы. «Но не исключена и тюрьма, — пророчествовал Яначек, — где тебе, дорогой, придется не сидеть на нарах, а трудиться на стройках с лопатой. И трудиться по-ударному, только в газетах о тебе писать не будут…» А когда Беранек созрел и чуть не заболел от страха, архитектор предложил ему единственно возможный выход. Совершить кражу. Разумеется, хорошо закамуфлированную. С выломанными замками, с пустыми рамами от нескольких ценных картин. Но это в самом конце. Вначале надо незаметно похитить парочку самых дорогих полотен. Заработать на всю жизнь, чтобы гарантировать себя от всех превратностей судьбы.

Яначек разрабатывал план, а Беранек безропотно ему подчинялся. Архитектор сосредоточил свое внимание на трех картинах. «Луиза де ла Вальер» Миньяра, потому что через продавщицу одного антикварного магазина — Янда с Коваржем при этом обменялись взглядами — есть связь с каким-то французским коллекционером. Затем «Пейзаж с замком» еще одного француза, Пьера Шовена, восемнадцатый век. Третью картину выбрали тоже для заграничного покупателя, для кого — Беранек не имел понятия. Речь шла ни много ни мало о полотне итальянского художника эпохи Возрождения Джулио Романо «Святое семейство».

План Яначека был разбит на несколько этапов. На первом Беранеку следовало вносить в работу хранилища как можно больше беспорядка. Прятать где-нибудь картины, потом находить их. А три отобранных полотна засунуть в такое место, где их невозможно обнаружить. Прежде всего начнут искать портрет Луизы, потому что по спискам он числится в первом зале хранилища. Поэтому его нужно в первую очередь вывезти из замка. Затем — еще два. А потом уже хранилище взломают неизвестные преступники.

Похитить картины Яначек планировал с помощью «реставраторов». Вывоз мебели ни у кого не вызовет подозрений. Кроме того, забирать ее из замка будут по частям и отвозить разным реставраторам.

За первым предметом, секретером из рыцарского зала, должны были приехать утром двадцать третьего мая. А накануне вечером в него следовало спрятать Луизу. Но в последний момент Беранек струсил. Тогда архитектор решил дать ему что-то вроде задатка, чтобы Иво исчез со сцены и не испортил дела.

— Пятьсот крон! Не очень-то щедрый задаток, — заметил Янда. Беранек кивнул, даже не удивившись, что капитал знает сумму.

Вечером, как договорились. Иво пошел в ресторан. Вернуться должен был после полуночи, к тому времени Яначек кончит работу. Беранек действительно пришел в замок между четвертью и половиной первого, и свет у Дарека на самом деле горел, а потом погас — тут его показания были правдивыми. Но в их общей комнате Яначека он не застал — ни бодрствующего, ни спящего. Иво сидел на постели и трясся от страха. Архитектор пришел только минут через десять. Сообщил, что все в порядке, а задержался потому, что кто-то там шлялся…

— Стоп! — воскликнул Янда. — Он назвал имя?

— Нет. Сказал, что кто-то шлялся, и еще о том, что эта свинья всюду сует свой нос… Говорил не мне, а скорее бормотал про себя. Я понял так, что он на кого-то наткнулся у входа в рыцарский зал… Может, ему помешал Дарек, сказал я, потому что в окне у него горел свет. Но Яначек только рассмеялся: он просто боится сидеть в темноте. А если что и услышал, то спрятался под одеяло, полумертвый от страха.

— По замку Яначек передвигался без света?

— Да. Когда привыкнешь, это легко. Тому, конечно, кто знает здесь все уголки. Ночь была светлая, иногда выглядывала луна, а окна в коридоре и в зале широкие.

Потом Беранек рассказал о событиях утра следующего дня. Убийство спутало все их планы. Вначале они подозревали друг друга, но разнесся слух, что убийство было совершено незадолго до часа ночи. В это время они вместе находились в своей комнате. Потом — новая неприятность: в замок не пустили «реставраторов». Луиза осталась под крышкой секретера в рыцарском зале. «Переждем несколько дней, — сказал Беранеку Яначек, — а ты, главное, дай правдивые показания. Опиши вечер в ресторане, путь в замок, расскажи, что видел свет в окне у Дарека. И будь с ними немного фраером, ведь ты умеешь. Не забудь самое важное: когда ты пришел, я спал, как сурок. Сам много не говора, пусть из тебя все вытягивают. Не беспокойся, они постараются».

— Но Яначек, — медленно произнес Янда, — мог также сказать вам в половине первого ночи «Собирайся и пойди встреть Залеску. Она грозилась, что завтра утром сообщит о моих посещениях хранилища и о других вещах, в которых меня подозревает. Мы не можем допустить, чтобы она сорвала нам все дело, которое обеспечит нас на всю жизнь. Короче, сделай так, чтобы она замолчала. Мне все равно, каким образом. Пригрози чем-нибудь». Ну, вы и отправились в барбакан.

— Нет! — закричал Беранек. — Нет! Нет! Ничего такого он не говорил! Я никогда бы не послушал его! Он не мог сказать это мне — знал, что я слабохарактерный!

— Слабохарактерные — самые опасные, — заметил Коварж.

— Я ничего не сделал! Я никому ничего не сделал! — всхлипывал Беранек. — Вы должны мне верить. Я говорю правду.

— Но кое о чем вы забыли, — сказал капитан. — Куда ходил Яначек около половины девятого?

— Он сказал об этом вскользь… что идет к шоссе. Там у него состоялось свидание с продавщицей из антикварного магазина. Она должна была знать, могут ли приезжать реставраторы.

— А что вы можете рассказать о сегодняшней ночи, когда Яначек и Седлницкий сцепились в темном коридоре? — спросил Коварж. — Что там делал ваш приятель?

— Хотел посмотреть, на месте ли картина и хорошо ли она закреплена. Но он туда не дошел, Квасан набросился на него, как на вора.

— Как на вора, — покачал головой Петр. — А что с мечом? На него тоже нашелся бы покупатель, а?

— Я очищал его. Хвощом. Ведь он весь изъеден ржавчиной. Мы с Залеской решили, что лучше всего здесь попробовать пепел хвоща. Не верьте этой врунье Альтмановой…

— Полегче на поворотах! У нас к вам еще много вопросов! — прикрикнул на него Янда. — Например, как все происходило сегодня? В четверть первого вы вслед за Яначеком направились в барбакан. Это видели несколько человек. Но никто не видел, как вы оттуда выходили. Времени на то, чтобы избавиться от неприятного свидетеля или сообщника, было предостаточно…

— Нет, нет! — вновь завопил Беранек и начал торопливо объяснять, желая, видимо, как можно скорее избавиться от всех подозрений. — Из хранилища вышел в двенадцать, зашел в свою комнату за едой, потом действительно направился вслед за Яначеком в барбакан. Но пробыл там четверть часа, не больше. Припекало солнце, захотелось пить, пошел в подвал за пивом. Когда уходил, Яначек дремал.

— Вы — последний, кто видел его живым, — сказал Янда. — О чем вы разговаривали?

— Ни о чем серьезном. Мы ведь вместе живем… то есть жили, на разговоры было много времени. Яначек говорил о, солнце, о жаре, я о том, что хочется пить. Потом он стал клевать носом, я вам об этом уже говорил.

— В какой подвал вы пошли за пивом?

— В квартире, где живем мы и Седлницкий, в общей прихожей есть дверца, а за ней — лестница, ведущая в подвал. Там прохладно, вот мы с Квасаном и оставляем на ступеньках бутылки с пивом. Потом я пошел в свою комнату, выпил пива и уснул. Разбудил меня Гакл. Вначале постучал, потом ввалился внутрь.

— Что он хотел от вас?

— Спрашивал, не знаю ли, где Ленка, она куда-то запропастилась. Я сказал, что не знаю, хотя было ясно, что она где-нибудь с шефом из ресторана.

— Подождите! С каким шефом?

— Ну, он пока еще не шеф, а мальчик на побегушках в ресторане «Гавловице», где работает ее мать со своим Боушкой. Но мальчик перспективный, закончил специальную школу, и, когда Боушка уйдет на пенсию, он его заменит. Звать его Михал, фамилию не знаю. Хорошая партия для Ленки.

— Скажу откровенно, Беранек, сейчас вы меня удивили, — на лице капитана отразились одновременно недоверие и ирония. — Нас почти тронули рассказы о романтической любви Лудвиковой и Гакла. Ленка говорила, что они поженятся, Гакл это подтвердил. Оба в один голос утверждали, что в ту трагическую ночь до утра не расставались ни на миг…

— Болтовня, — прервал его Беранек. — Я же видел Лудвикову в четверть одиннадцатого перед рестораном.

— Может, она бегала милому за сигаретами. Не будете же вы отрицать, что они похожи на влюбленных голубков, А тут вдруг появляется Михал! Какого черта ему здесь надо?

— Вы не знаете Ленку, — Беранек улыбнулся с видом посвященного. — Просто она гонится за двумя зайцами. Гакл — красавец с манерами аристократа, хотя и недоучка, и не будь его знаменитой книги, никто ему не доверил бы заведовать отделом. Главное его достоинство — огромный успех у женщин. Ну а Михал — человек надежный, солидный, а эти качества каждая женщина ценит.

— Вы думаете? — заинтересовался Янда. — В таком случае мужчины, которых считают надежными и солидными, должны быть в фаворе. К сожалению, весь мой опыт криминалиста убеждает меня в обратном.

— Просто она держит его в резерве, — пожал плечами Беранек. — Не выйдет с одним — есть другой.

— Наверное, вы правы. Значит, Гакл разбудил вас и спросил о Ленке. В котором часу?

— Этого я не знаю. Но едва я пришел в себя ото сна и ответил Гаклу, раздался страшный вой. Настоящая сирена. Было ясно: что-то случилось, и мы помчались туда. Остальное вы знаете.

— Ну и дела, — неопределенно произнес Янда. Потом обратился к Чапу: — Это твоя обязанность. Обеспечь доставку и все остальное. А по дороге пригласи сюда Ленку Лудвикову.

Поручик Чап кивнул и поднялся.

— Идем, — бросил он через плечо. Беранек послушно встал и направился следом. У двери, ко всеобщему удивлению, повернулся и раскланялся на прощанье.

— Громкого дела здесь не будет, — повернулся Коварж к Янде. — Соучастие в краже, которая не состоялась. К тому же было принуждение с помощью шантажа…

— К сожалению, не будет, — согласился капитан. — А я очень желал ему повкалывать как следует пару лет. Может, хотя бы мышцы стали не такими дряблыми, не то что мозги.

— А на свободе вернулся бы к прежней жизни.

— Может, да, а может, нет…

— Оптимист, — с улыбкой начал Коварж. Но его провал стук в приоткрытую дверь, а затем в комнату робко вскользнула девушка в строгом брючном костюме. Янда посмотрел на нее удивленно, потому что в первый момент не узнал. Но уже через мгновение осознал, что это действительно Ленка, и пригласил сесть.

На ее лице не было никакой косметики. Исчезли густые тени, румяна, под которыми, оказывается, скрывалось кругленькое и простенькое девичье личико. Крашеные волосы, густой гривой спадавшие раньше на плечи и спину сейчас были гладко причесаны и стянуты на затылке.

— Итак, Ленка, — улыбнулся ей капитан, — где вы были сегодня днем? Ваш начальник Гакл искал вас в хранилище, в комнате Беранека — хотя не совсем понимаю, что вы могли там делать.

— Он мне не начальник, — заявила Ленка. — Мой начальник — управляющий историческим объектом Седлницкий.

— Хорошо, тогда жених.

— Он мне не жених, — закачала она головой.

— С каких же это пор? Кто нам здесь совсем недавно говорил обратное? Женщины, правда, бывают капризны и часто меняют свои решения, но, мне кажется, у вас это проходит как-то чересчур быстро.

Ленка строптиво тряхнула головой.

— Так вам идет гораздо больше, — заметил капитан, интересом разглядывая ее.

— Михал не хочет, чтобы я красилась, — произнесла она гордо.

— Кто же этот Михал? Уж не жених ли?

— Он сейчас в замке. И не отойдет от меня ни на шаг, потому что здесь убивают всех подряд.

— Хм… — Янда нахмурил лоб. — Итак, мы поговорили о женихах и о косметике, а теперь, если позволите, перейдем к более серьезным вещам. Все в порядке, Зденек?

Вопрос был адресован возвратившемуся поручику Чапу. Тот кивнул и сел на свое место.

— У меня алиби, — заявила Ленка. — С Яначеком это случилось около часа, а я с одиннадцати до двух, до того, Как началась эта суматоха, сидела с Михалом в огороде.

— Где это?

— На косогоре. Там есть такая терраска с несколькими грядками. На них Кваша выращивает овощи. Он любит готовить, поэтому хочет иметь всегда свежие. Мы сидели там потому, что оттуда самый лучший вид на реку и окрестности.

— Интересно, нее тут любят красивые виды, — усмехнулся Янда. — Вы там сидели целых три часа. Многовато. Не лучше ли вам было в это время работать?

— И не подумаю! — Она снова упрямо тряхнула головой. — Пока эти убийства не будут раскрыты и убийцу не посадят в тюрьму, я не буду слоняться одна по пустому замку. Только и слышу: Ленка, иди в хранилище! Ленка, найди ножницы! Ленка, унеси чашу, она не годится для этой витрины! Возьми вместо нее у Беранека мейсенский фарфор с третьей полки налево в первой комнате… Бегаю и бегаю по всем коридорам и углам — тысяча удобных мест для убийства! Я знаю, что должна находиться здесь, как и все. Поэтому папа отпустил Михала с работы, чтобы он меня охранял.

— Папа — это, видимо, пан Боушка, шеф ресторана?

Она молча кивнула.

— Ну… это разумно, — согласился капитан.

— Михал, конечно, подтвердит ваше алиби — те три часа, проведенных среди овощей, — улыбнулся ей Петр. — Как его фамилия?

— Медржицкий.

— Где вы его оставили?

— Видимо, в зале, где все, — ответил за девушку капитан.

— Ну, конечно! С этими… он ждет меня в моей комнате, — произнесла она с достоинством.

В этот момент оконные стекла, покрытые каплями дождя, вдруг осветила вспышка молнии, и сразу же раздался такой грохот, что задрожали рамы. Ленка вздрогнула и едва не упала со стула.

— Хорошая гроза, — произнес одобрительно Янда. — Моя бабушка всегда говорила, что в такие минуты надо вспоминать всех, кто в пути.

— И радоваться, что сам сидишь в сухой комнате, — добавил Коварж. — Так я пойду за Медржицким?

— Подожди. Это будет формальность. Показания барышни Лудвиковой не вызывают сомнений. А вот на ночь убийства Марии Залеской у нее нет никакого алиби. Меня очень удивило, когда она так бесстыдно рассказывала нам о ночи любви, тем более что все это было ложью! Вас видели в деревне, девочка. Так что, несмотря на предупреждение, вы совершили уголовно наказуемое преступление — дали заведомо ложные свидетельские показания. Преступление есть преступление, — добавил он строго.

Ленка вынула платок и принялась вытирать покатившиеся из глаз слезы. Вот оно, преимущество естественной красоты, подумал Янда. Совсем недавно в такой ситуации она была бы уже похожа на клоуна.

— Я… я вам все скажу, — произнесла она немного спустя.

— Тогда начнем, — кивнул он спокойно.

— Но… у меня есть одно условие.

— Простите? — удивился Янда и нахмурил лоб. — У вас еще есть и условие?!

— Да. Я вам все скажу, как на исповеди. Но только вам. Никто, кроме вас, — она окинула всех взглядом, — не должен здесь быть, а вы никому не должны говорить.

— Вы были когда-нибудь на исповеди? — улыбнулся Янда.

— Буду сейчас, — разоружила она его своей детской доверчивостью. — Я никогда не смогу… перед людьми… совсем откровенно…

— Хм… Ну и дела! — капитан глубоко вздохнул. — Так, кто у нас еще остался?

— Бенеш и Гакл, — ответил Чап. — Альтманову не считаю, ее не было в тот момент в замке. Бенеша, собственно, тоже…

— Что тоже! — рассердился Янда. — Допросим всех. Идите с Петром к Медржицкому, а потом можете пойти перекусить. Хотя нет, это протянется слишком долго… Лучше походите по залам, займитесь самообразованием.

— Итак, прекрасная грешница, — повернулся он к Ленке, когда они остались одни, — какой бы тяжелой ни была ваша вина, если искренне во всем признаетесь и ничего не утаите, то мы подумаем, что для вас сможем сделать.

— Вы все шутите. — Она поджала губы. — А это серьезная вещь.

— Я и не думал шутить. Смерть человека — самая серьезная вещь на свете. Так начнем. Вечером двадцать второго мая… — подсказал он ей. На улице снова загрохотал гром, рамы задрожали под напором воды. Подходящий драматический фон для исповеди грешницы, подумал Янда.

— Дело в том, что я… наделала массу глупостей.

— В тот вечер?

— В тот вечер тоже, но я имею в виду вообще. Не прерывайте меня, я вам все расскажу, но только по-своему. Просто у меня бывала сумасшедшая жизнь. Но чему тут удивляться, мама развелась, когда мне был год, потому что отец был алкоголиком. Потом вышла за другого…

— Он тоже оказался алкоголиком, — перебил ее Янда.

— Откуда вы знаете? — удивилась она.

— Дорогая, психологи написали об этом массу книг! Людям свойственно совершать в жизни одни и те же ошибки. Если я правильно вас понял, вы хотите сказать, что не получили хорошего воспитания из-за неблагоприятных условий, в которых росли.

— Да, это я имела в виду, — вздохнула она с облегчением. — Эти условия, как вы сказали, улучшились только в последнее время, когда мама сошлась с моим теперешним отцом, то есть с паном Боушкой. Это очень добрый, порядочный человек, с ним мама наконец-то зажила спокойно. Но эта хорошая перемена отразилась на мне не сразу, кое-то время я жила так, как привыкла. Ну, например… эти мужчины…

— О них как-нибудь потом, Ленка, а сейчас ближе к делу!

— Я как раз и хочу рассказать о Руде. Он стал ездить сюда месяца за два до того, как начался монтаж новой экспозиции. Писал сценарий… думаю, что вместе с Залеской. Она появлялась здесь реже. Я в него втрескалась по уши. Ничего удивительного, потому что прежде чем узнать Руду, я была… платонически… влюблена в одного испанского дворянина из шестнадцатого века. Звать его Гарсия Хуртадо де Мендоза, его портрет висит во втором зале, сразу направо. Вы не видели? Господин де Мендоза, — добавила она с какой-то гордостью, — был родственником короля.

Янда кивнул с улыбкой, вспомнив о своей юношеской любви к Луизе.

— Я пока не видел здесь ни одной картины, — ответил он, — не было времени. Но с нетерпением жду встречи с господином де Мендозой и всеми остальными.

— Когда увидите — сами убедитесь. Руда фантастически похож на него, все это говорят. Поэтому ясно, что я должна была влюбиться в Гакла. Но, может, это длилось бы недолго, если бы не Мария.

— Тут я не совсем вас понимаю.

— Все очень просто. Каждому было известно, что Руда и Мария… интимные друзья. — Ленка вопросительно посмотрела на капитана, и он кивком головы одобрил выбранный термин. — Интимные друзья, — повторила она, — и уже давно. Правда, Руда женат, и жена его, говорят, занимает какой-то крупный пост… Но я совершенно случайно узнала, что она самая обычная референтка. Руда очень любит хвастать. Ему, конечно, очень нравилось, что за ним бегала Мария — липла, висла, вилась вокруг, — Ленка выбирала глаголы по восходящей, — вы такого в жизни не видели.

— Я уж видел… — махнул рукой Янда.

— Это было что-то исключительное. Потому мне и хотелось вырвать его из ее когтей. Я использовала каждый его приезд, старалась вовсю. И не поверите — долго безуспешно.

— Почему не поверю? Залеска была красавицей.

— Но она была старше его на два года. Ему скоро тридцать. А мне, кстати, восемнадцать. Он встречался с ней долго, знал ее наизусть. К тому же она навязывалась ему чем дальше, тем больше, требовала, чтобы он развелся, хотела иметь его рядом с собой всегда…

— Что ж, это аргументы, — кивнул головой Янда.

— Потом я узнала, что он тоже влюбился в меня. Но… Он ее страшно боялся, и я с этим долго ничего не могла поделать.

— Подождите! — Янда выпрямился в кресле. — Почему он ее боялся? Вспомните все, что знаете…

— В том-то и дело, что не знаю, — Ленка беспомощно развела руками. — Раза два он сказал, что она может его уничтожить, но, как я ни пытала, не объяснил, почему… Потом я уже не спрашивала — знала, что ему это неприятно. В конце концов, я получила то, что хотела. Сразу, как только он сюда переехал для работы над экспозицией.

— Тогда же в замке поселились и другие?

— Да. Мы стали любовниками. Все смотрели на это спокойно, кроме Марии, конечно. Та бесилась.

— Устраивала сцены?

— Ну что вы! Она была дамой. — Ленка презрительно хмыкнула. — Но страшно злилась. На всех. К тому же поссорилась с Эмилой, и некому стало изливать душу. А мне, когда была возможность, тихо говорила что-нибудь ядовитое.

— Не удивительно…

— Она пыталась удержать Руду угрозами, — продолжила Ленка, не желая отвлекаться на комментарии. — Но это меня… — она склонила голову, — только подзадоривало. Мы ненавидели друг друга, я ей с удовольствием демонстрировала свою власть над Рудой. Говорю же вам, — она перешла на шепот, — что я была дрянью…

— Если об этом говорите в прошедшем времени, значит, считаете, что сейчас вы уже не такая?

— Может быть, если стала понимать… Я же не могла знать, что все так ужасно кончится, — Ленка опять принялась вытирать глаза. — В тот день, двадцать второго, все ужасно обострилось. Мария была настоящей фурией, с утра со всеми переругалась. Ну, а потом случилось это… с Квашой… Не знаю, как вам…

— Знаю, — помог ей Янда. — Застала вас в комнате вдвоем в, так сказать, пикантной ситуации.

— Да ничего там особенного не было, — запротестовала она.

— А что же тогда было?

— Вам все разложи но полочкам. — Она влезла всеми десятью пальцами в свою аккуратную прическу и растрепала ее. — Знаете, что Кваша обожает больше всего?

— Коньяк.

— Его, к сожалению, тоже. Но не думайте, он не алкоголик. Он может страшно напиться, а на следующий день ни капли в рот не возьмет. А иногда несколько дней подряд работает и в это время не пьет и не ест. Но я имела в виду другое. Однажды узнала, что он обожает компот из брусники. У нас она не растет, поэтому в магазинах бывает редко. А в тот день, двадцать второго, я с утра была в городе, и представляете себе, что увидела в универсаме?!

— Бруснику.

— Да, компот. Взяла три последние банки. Днем мне было некогда, а к вечеру отнесла их Квасану. Он страшно обрадовался. Сказал, что завтра купит мясо, сделает к ужину фантастическое блюдо, и мы слопаем его вдвоем. Я согласилась и поцеловала его в щеку. Просто так, от радости. Он поцеловал меня в ответ. Мы сидели в кухне на кушетке, смеялись и обменивались шутливыми поцелуями. Больше ничего. Я только подумала: видела бы Мария своего последнего поклонника и рыцаря. Он был ее последним поездом до станции Любовь. Мы хохотали, я упала на кушетку, а он склонился надо мной. Потом вдруг отпустил меня, и я увидела, что у него побелело лицо: в кухне стояла Марин. В тот момент я неосмотрительно засмеялась, она выскочила наружу, он — за ней, и во дворе разразился тот страшный скандал. Я вам скажу, она, если начинала, умела ругаться. Я постаралась смыться, но мне было ясно, что эта ведьма… простите, о мертвых только хорошее… Короче, все расскажет Руде.

— На что и намекнула вам вечером в коридоре. Перед тем, как отправиться в ресторан. И тогда вы чуть не подрались.

— Вы и об этом знаете?

— Яначек рассказал нам в подробностях.

— Сказал, что она мне угрожала?

— Говорил, что грозилась раскрыть… хм… пикантную тайну.

— Если бы не Яначек, который вдруг неизвестно откуда появился, она рассказала бы Руде.

— Чем она угрожала Гаклу?

— Я же говорила вам: не знаю. Потом она ушла с Яначеком, а мы с Рудой отправились в его комнату. Я хотела все объяснить, но он не стал слушать. Хотя было видно, что это не дает ему покоя. Меня начала разбирать злость. Я выиграла, но не могла как следует насладиться победой. Представила себе, как она распишет в красках сцену у Кваши. И поняла, что это конец. Ведь у Руды огромное самомнение, он всегда должен быть единственным. И как бы я ни старалась ему объяснить, он поверит ей, потому что она никогда не лгала…

— Понимаю, — кивнул Янда.

— От злости я вся горела. Без преувеличения. Как во время болезни. Я сказала Руде, что скоро вернусь, и вышла во двор.

— Вы пошли к ресторану…

— Не сразу. Вначале просто гуляла по двору, чтобы успокоиться. Потом увидела приоткрытые ворота.

— Сколько было времени?

— Не знаю… может быть, четверть десятого. Я скользнула за ворота, оставив в них щель.

— И вам было все равно, что на ночь вход в замок остался не заперт? Вы не подумали, кто это сделал?

— Конечно, подумала. Яначек. И я знала, что снова их закроет. Он умел открывать всевозможные замки и запоры и думал, что об этом никто не догадывается.

— Куда вы пошли потом?

— Побрела через деревню к ресторану. Глянула через окно внутрь. Мария и Квасан сидели рядом и о чем-то живо разговаривали… Я вам хочу признаться, но поймите меня правильно…

— Выкладывайте!

— Я хотела ее дождаться. И подкараулить где-нибудь в темноте.

— Ну?

— Я была такая злая…

— Что вам хотелось стукнуть ее, да? Но пока поджидали, злость прошла.

— Ну, все было не так просто. Я хотела найти… что-нибудь… чем бы ее ударить, — выдавливала из себя Ленка хриплым голосом. — Палку или ветку… Пошла к реке. Но там была такая тьма, что я свалилась в какую-то ложбинку и ушибла колено. Вернулась к ресторану с пустыми руками и снова заглянула в окно. Квасан сидел один, а она… Вокруг нее речники, могучие парни. Самый молодой и самый красивый сидел рядом и не сводил с нее глаз. Они обнимались с ним, пели песни… и я поняла, что ошибалась, что ее последний поезд не ушел, что тех поездов у нее полная станция… И я как-то смирилась с поражением. Даже немного восхищалась ею. Как вы думаете, могут побежденные восхищаться победителями, когда пройдет злость? Потом вылез Иво и стал, поросенок, мочиться прямо с крыльца. Я замерла, и он, наверное, меня не заметил. Как только он вернулся в ресторан, я убежала.

— Назад в замок?

— Нет, в Гавловице, к нашим. Думала… может, там будет Михал. Поймите меня правильно…

— Хватит уже об этом Когда вы добрались до Гавловиц?

— В половине двенадцатого. Михал был в Праге. Мама мне дала поужинать и красивую зажигалку — кто-то из гостей оставил месяца два назад и не пришел за ней.

— Ленка, прошу, по делу!

— О зажигалке, между прочим, по делу. Потому что иначе я не попала бы в замок.

— Как это?

— Так… Мама меня не пускала, но я не могла усидеть месте… Решила, что должна поговорить с Рудой раньше, чем Мария. И отправилась назад. Ночи я не боюсь, знаю здесь все. К тому же временами светила луна. Но только в деревне вспомнила, что у меня нет ключей! И не сомневалась, что ворота уже крепко заперты. Пришлось лезть по скалистому косогору в огород.

— Зачем?

— А вы не знаете этот путь? Странно, ваш поручик облазил здесь все.

— Видимо, ему никто из вас не сказал.

— Значит, не спрашивал. Я вам опишу этот путь так, как будто вы идете со двора. Входите в квартиру управляющего. Налево — дверь к Беранеку, направо — к Квасану, прямо — в подвал.

— Открываю дверь в подвал, — продолжил Янда, — там ступеньки, а на них охлаждается пиво.

— Правильно. А дальше?

— Не знаю.

— Вот видите. Под замком — огромное подземелье, не изученное, но частично доступное. Когда спускаетесь но ступенькам, попадаете в первое помещение. Из него ведет несколько ходов, но они завалены, это сразу видно. Поэтому найдете не заваленный, он справа, и идете по нему вниз до большого сводчатого зала, в нем старый, давно пересохший колодец. Оттуда ведут круто вниз два хода. Нужно выбрать левый, потому что правый приведет к завалу. И этим ходям спуститесь к деревянной расшатанной дверце, которую даже закрыть невозможно. Выйдете наружу — и вы на террасе, где овощные грядки и прекрасный вид. Под вами — скалы почти до железной дороги. По ним можно спуститься вниз, а забраться тем более, потому что вверх лезть легче. Мне в ту ночь ничего другого не оставалось. К счастью, светила луна. Так я попала во двор. В окне у Руды горел свет. Я тихо свистнула — подала наш условный сигнал. Он спустился, открыл мне и страшно отругал.

— За что?

— Беспокоился за меня. Я вышла на минутку, а вернулась в два часа ночи. Точнее, без четверти два. Сердился и за то, что я пошла тем путем. Могла свалиться со скалы. Да и в подземелье разбить лоб… если бы не было зажигалки.

— У вас, Ленка, авантюристическая натура. Что вы сказали Гаклу о том, где были?

— В Гавловицах, зачем мне было лгать. Но о том, что знает Залеска, не решилась ему сказать. К тому же я страшно устала, у меня закрывались глаза. Мы спали, пока нас не разбудил утром этот гвалт. Когда узнали, что случилось, нам обоим стало плохо. Вначале никто ничего толком не знал. Поэтому Руда подумал, что она покончила с собой. Страшно расстроился, считал, что он во всем виноват. Потом мы узнали правду… У меня было что-то вроде шока. Беспрерывно текли слезы, и я никак не могла их остановить. Руда мне велел о своих ночных приключениях вам не рассказывать. Сказал, что на меня падет подозрение, а это ни к чему. Он подтвердит мое алиби. От такого грязного дела, как убийство, лучше держаться подальше. Скажем, что вместе провели всю ночь. Правда, тогда всем станет известно о наших отношениях. Но ему на это наплевать, потому что он меня любит и будет разводиться… Согласитесь, это было благородно с его стороны. Но не думайте, что я была без ума от счастья… у меня слезы не просыхали. Наверное, я оплакивала… — Ленка замолчала.

— Договаривайте.

— Я вам покажусь глупой и наивной. Наверное, я оплакивала свою любовь. — Она на мгновение замолчала. — Я почему-то поняла, что она ушла… Странно, правда?

— Совсем нет.

— Но вы должны признать, пан капитан, что с его стороны это было благородно. Если бы я тогда рассказала вам то, что сейчас, вы меня бы арестовали. — Она вопросительно посмотрела на Янду.

Он качал головой, собираясь ответить, но в этот момент открылась дверь, и внутрь заглянул Петр Коварж.

— Уже можно? — спросил он.

— Еще минутку, Петр. Дитя своего века заканчивает исповедь.

— Вы… — Она не закончила вопрос.

— Скорее всего я перегнул бы вас через колено и как следует надавал по мягкому месту. Впрочем, желание это не пропало у меня и сейчас. Вот чего вам в детстве очень не хватало! — Он улыбнулся ей, поднялся и начал ходить по комнате. — Но вместо этого предлагаю заключить такой дружеский договор. — Капитан остановился около ее кресла. — Доверие за доверие, хорошо?

Она посмотрела на него и молча кивнула.

— Забудьте всех и останьтесь с Михалом, — произнес он серьезно.

— Да… я сама…

— Оставайтесь в замке, как и все остальные, — продолжил Янда. — Но Михал пусть не отходит от вас ни на шаг. Вцепитесь в него, как клещ.

— Спасибо за совет, пан капитан. Я так и сделаю, — сказала она слабым голосом, а Янда подумал, что это действительно еще ребенок.

Потом он открыл дверь в рыцарский зал и позвал своих сотрудников.

13

Эмила не обращала внимания на дождь и, пока была видна дорога, ехала с приличной скоростью. Но перед Прагой на нее обрушилась гроза. «Дворники» уже не справлялись с потоком воды, по крыше забарабанил град. Гроза бушевала прямо над головой. То и дело воздух рассекали молнии, и одновременно землю сотрясали громовые удары.

Сбавив скорость, Эмила медленно ехала по обочине, пока не заметила поворот на проселочную дорогу. Свернув на нее, заглушила мотор. Ливень все усиливался, и Эмила начала нервничать. Непредвиденная задержка ломала ее планы. Нужно было еще заехать в кафе «Славия», а это немалая потеря времени в переполненном машинами центре города. «Если гроза продлится даже не слишком долго, — подумала она, — все равно в Угошть попаду в сумерках. А скорее всего ночью».

Ей пришлось ждать почти час. Наконец ливень стад переходить в дождь, интервалы между грозовыми разрядами увеличились, и на западе прояснилось.

Эмила открыла дверцу и осмотрелась. Дала задний ход, выехала на шоссе и по асфальту, покрытому лужами, покатила к Праге.

— Пан Гакл, — начал Янда, — сегодня мы постараемся закруглиться побыстрее, поэтому сразу скажу вам, что в ваших показаниях нас прежде всего интересуют два момента. Первый: что вы делали сегодня с двенадцати до двух и когда вы в последний раз видели архитектора Яначека. И второй: что вы на самом деле делали вечером двадцать второго мая, а также ночью, начиная с того момента, когда Мария Залеска рассталась с вами в коридоре второго этажа… С кем вы разговаривали, кого видели, кто видел вас… Думаю, нет нужды говорить, что ваши первые показания неправдивы а что вы совершили серьезный проступок. У вас есть возможность исправить положение. Прошу вас, начинайте. Сначала о сегодняшнем дне.

— Если позволите, я предложил бы начать с третьего. С показаний о событиях сегодняшней ночи…

— Об этом я информирован. Знаю также, что меч палача находится в вашей комнате. Мы его передадим в лабораторию. Вы, видимо, предполагаете, что у Седлницкого и Беранека, в комнате которого хранился меч, в ночь убийства под рукой было наиболее подходящее орудие…

— Не только у Седлницкого и Беранека, — прервал его Гакл, — там ведь жил и Яначек. Возможно, он видел убийцу с мечом. По крайней мере, ночью в присутствии всех утверждал, что знает, кто убил Марию, и что этот человек находится среди нас. Его заявление, между прочим, могло стать причиной…

— Его смерти. Возможно, вы правы. Может быть, вы действительно обнаружили орудие убийства и таким образом как бы… вырвали занозу из пятки. Уверяю вас, мы уделим этому должное внимание. А теперь прошу рассказать о сегодняшнем дне, — предложил капитан вежливо, но твердо.

— Понимаю, — Рудольф быстро заморгал длинными черными ресницами. — Все время до обеда Яначек работал со мной на экспозиции. Но, скажу вам честно, работа не клеилась. В воздухе прямо ощущалось какое-то напряжение. Вначале нам помогала Ленка, которая пришла попозже, потому что ночевала у матери. Уже около десяти она стала жаловаться на головную боль. Выбегала каждую минуту — то выпить таблетку, то потому, что после выпитого лекарства ей стало плохо. Наконец я ее отпустил, чтобы она пошла полежать.

— Во сколько? — спросил Коварж.

— Еще не было одиннадцати. Ушла и больше не появись. Мы остались с Яначеком, который выглядел каким-то обиженным.

— Можете объяснить почему?

— Трудно сказать. Он с утра фырчал на меня и на Ленку. Может быть, причиной были какие-нибудь сплетни. В этом нет ничего удивительного, после того… первого… убийства мы живем в ненормальной обстановке, отношения между нами напряженные. Ночью в коридоре чуть не подрались… Около двенадцати Яначек заявил, что идет обедать. Я попросил его — да, попросил! — задержаться, чтобы закончить зал. Он ответил, что после обеда будет достаточно времени, и ушел. Больше я его не видел. Живым.

— А вы остались в зале и продолжали работать?

— Что мне оставалось делать? Я хотел быстрее закончить, чтобы уехать наконец из этого проклятого Клени. Вешать картины на силоновые нити одному без помощника очень неудобно — нити скользят, узлы развязываются. Но я сжал зубы… Твою работу за тебя никто не сделает, сказал я себе.

— Заходил ли в это время кто-нибудь в зал?

— Нет, все время я был один. Но видел, как Рафаэль Седлницкий и тот… пожилой мужчина, что у него гостит, крались по коридору. Они то и дело шипели друг другу: «Тсс!», поэтому при нашей прекрасной акустике их было слышно во всех залах. Я, тоже крадучись, подошел к двери посмотреть, что происходит, и видел, как гость попал в силоновую петлю. Тут они уже стали ругаться громко. Я решил, что Кваша снова сходит с ума, разыгрывает своего гостя, и вернулся к картинам.

— Сколько было времени, когда вы их услышали?

— Понятия не имею. Мне не пришло в голову посмотреть на часы. Может быть, они знают.

— Значит, вы продолжали работать…

— Да, какое-то время. Потом я почувствовал голод и решил, что пора пообедать. Только тогда я посмотрел на часы — была половина второго. Я отправился за Ленкой, чтобы, если ей лучше, вместе куда-нибудь пойти. К моему удивлению, ее не было в комнате, и даже постель оказалась непримятой. Я подумал, что, возможно, она в хранилище у девушек, с которыми немного подружилась. Заглянул туда, но Ленки там не было, а девушки вместе с Бенешем вовсю трудились. Они тут же решили устроить перерыв и пойти на обед в ресторан. И меня позвали с собой. Я спустился с ними вниз, но от приглашения отказался, так как мне не давало покоя отсутствие Ленки… Одолжив девушкам ключа от барбакана, чтобы они сократили себе путь, я пошел насмотреть, пет ли Ленки у Беранека или Седлницкого. Иво крепко спал. Едва я успел его разбудить, как раздался рев. Ужасно громкий, бьющий по нервам. Мы побежали в барбакан… Вот, собственно, и все.

— Благодарю, — кивнул Янда. — Есть у кого-нибудь вопросы по этой части показаний?

Он немного подождал, но его подчиненные молчали.

— Тогда они есть у меня. Как посетитель выставок знаю, что силоновые нити часто используются для подвешивания картин. Но нить упругая, узел, завязанный на ней, легко может развязаться. Поэтому некоторые оформители слегка подогревают узлы над пламенем зажигалки, волокно плавится…

— И узел уже не развяжется, — добавил Гакл. — Яначек тоже так делал.

— И убийца, — сказал Янда. — Так он укрепил концы нитей на обрезках реек. Слушайте, Яначек же не курил. Вы что, одалживали ему для прижигания узлов свою зажигалку?

— С какой стати! — Гакл бросил на капитана раздраженный взгляд. — У него были спички. Ленка постоянно покупала их в магазине. Сам он и коробка не купил бы.

— Значит, вы и Яначек умели связывать силоновые нити. Кто еще из обитателей замка? Кто вам мог бы помочь развешивать картины?

— Понимаю, что вы имеете в виду, — улыбнулся Рудольф. — Но это умеют делать все. Здесь нам помогала Ленка, но я знаю, что и Альтманова оформляла несколько экспозиций, в прошлом году вместе с Бенешем делала рекламную фотовыставку. Седлницкий, конечно, тоже умеет, свою пражскую выставку оформлял сам, никому не доверял. Не знаю, работал ли с силоном Беранек, но я вообще не видел, чтобы он когда-нибудь работал.

— Ну ладно, продолжим, — Янда закурил сигарету и задумался. — Судя по вашим показаниям, вечер и ночь с двадцать второго на двадцать третье мая вы провели с Ленкой Лудвиковой. Но она нам сообщила, что вечером отправилась к матери в Гавловице и вернулась в замок глубокой ночью. У вас есть последняя возможность изменить свои показания, то есть сказать правду.

— Простите, пожалуйста. — Гакл потер пальцами глаза. — Конечно, я говорил неправду. Но, надеюсь, вы поймете ситуацию, когда тридцатилетний мужчина влюблен в молоденькую девушку… Эта сумасшедшая девчонка летала бог знает где, наконец вернулась в замок необычным, очень опасным путем… Все это выглядело невероятно… и подозрительно…

— Вы джентльмен, я знаю, — усмехнулся капитан. — Но расскажите нам о себе. Что вы делали весь вечер и всю ночь?

— С чего мне начать? — спросил Рудольф. Его густые темные ресницы дрожали.

— Мария Залеска ушла в ресторан за Седлницким, вы и Ленка остались в коридоре второго этажа. Продолжайте.

— Почти сразу мы ушли ко мне. Ленка приготовила холодный ужин, но аппетита у нас не было. Я еще не видел Ленку такой нервной Видимо, Залеска еще раньше чем-то угрожала ей — не знаю, зачем она это делала. Но остается фактом, что они друг друга не любили. Ленка была неспокойной, не могла минуты усидеть на месте. Потом сказала, что скоро вернется, и ушла. Это ее «скоро» продлилось до двух ночи. Я ждал, не спал, мучился… Вот и все.

— Все? Мне кажется, маловато. Когда она долго не шла, не отправились ли вы ее искать? В замке или, может быть, в окрестностях?

— Нет. Она вела себя… непристойно. Я сказал себе: придет — хорошо, не придет — тоже. Но уснуть все равно не мог.

— Надо понимать так, что вы не покидали своей комнаты?

Гакл задумался, потом посмотрел на капитана и кивнул.

— Значит, будете сидеть в той комнате завтра.

— Зачем? У меня работа…

— Мы проведем следственный эксперимент — реконструкцию событий. Поэтому все вы должны оставаться в замке.

— Понятно.

Настало молчание. И так как никто больше не задавая вопросов, Гакл поинтересовался:

— Я уже могу идти?

— Еще минуточку. Мне кое о чем нужно спросить вас, как друга Залеской. Вы знаете, что ее бывший муж продолжал поддерживать с ней контакты?

— Она что-то говорила об этом.

— Он снял для нее домик. Где-то в Слапах. Вы были там когда-нибудь?

Гакл отрицательно покачал головой.

— Но вы знали об этом? Она ездила туда работать.

— Знал. Вы не совсем точно информированы. Залеский не снял, а купил бывший дом священника.

— Почему вы нам об этом ничего не сказали раньше? — не удержался Коварж.

— Я… но это же не связано…

— Как это не связано, — перебил Янда. — Мы подробно осмотрели все, что осталось после нее, и вдруг выясняется что вне нашего внимания оказался целый дом. В каком точно месте он находится?

— Не знаю, поверьте мне. Мария туда почти не ездила Спросите Залеского, он знает, где…

— Странно, что вы, ее друг, ничего об этом не знаете.

— Мария никогда не вспоминала о доме. Не дорожила им.

— Хм… Жаль, что вы не можете нам помочь. Поездка к Залескому означает для нас задержку.

— Мне тоже очень жаль.

— А пани Альтманова? — спросил Петр. — Она была близкой подругой погибшей. Может быть…

— Она точно не знает!

— Почему вы так уверенно говорите?

— Ну… мы с ней были в одинаковом положении. — Он сглотнул слюну. — Оба близкие друзья, но Мария от нас таилась. Эмила там тоже никогда не была.

Дверь приоткрылась, и в комнату осторожно заглянул доктор Гронек. Встретившись взглядом с капитаном, он виновато улыбнулся.

— Можешь заходить, — пригласил его Янда. — Мы заканчиваем.

— Если ты не будешь сердиться… — Адвокат быстро скользнул в комнату.

— Почему я должен сердиться? Говорю же, можешь…

— Потому что хочу попросить кое о чем пана Гакла. — Гронек расплылся в улыбке. — И вообще это не имеет отношения… к вашим делам.

— Ну если пан Гакл не будет возражать, — пожал плечами капитан.

— Будьте любезны, не можете показать мне ваш прекрасный антикварный перстень? — обратился Гронек к Рудольфу. — Я заметил его сразу… Видите ли, антиквариат — моя страсть. Спросите капитана Янду, какой мебелью заставлена моя квартира.

Рудольф охотно снял с пальца золотой перстень с лазуритом и подал его адвокату.

— Это, собственно, не настоящий антиквариат, — объяснил он. — Примерно конец девятнадцатого века, романтическая имитация под старину. Но для меня он имеет огромную цену, — Гакл понизил голос, — потому что я получил его в подарок от Марии.

— Да, — кивнул Гронек, возвращая ему перстень, — потому это и произошло.

— Что произошло? — быстро спросил Гакл.

— Ничего, просто мой приятель любит всякие загадочные изречения и произносит их к месту и не к месту, — Янда бросил на адвоката свирепый взгляд. — Благодарю вас, до завтра прошу оставаться в замке. И пошлите к нам, пожалуйста, Дарека Бенеша.

— Посмотри, что у меня есть! — сказал после ухода Гакла Коварж, помахивая пакетиком с молотым кофе.

— Надеюсь, тебя не подкупил какой-нибудь правонарушитель, — рассмеялся Янда.

— В этот раз нет. Когда ты нас выгнал отсюда, мы пошли в магазин.

— А еще купили сахар и бутерброды, правда, не первой свежести, — сообщил Чап. — Плитка в углу, осталось найти воду и чашки.

— Это предоставь хозяину, он как раз входит, — показал Янда на фотографа, в некоторой растерянности стоявшего в дверях. — Проходите, Дарек. Ведь вы ночуете в этой комнате? Значит, сумеете сварить на своей плитке кофе?

— Сумею, пан капитан. — Бенеш слегка поклонился.

— Вы сегодня выглядите намного лучше. Вот что значит чистая совесть. Стыдно вспоминать ваши с Альтмановой показания — сплошная ложь! Ладно, берите кофе, сахар я принимайтесь за дело. Кто хочет кофе? Все, значит, четверо. Дарек пятый.

Бенеш поставил воду на плитку, вынул из степного шкафа чашки.

— Вы у нас сегодня последний, потому что с вами все более или менее ясно, — объяснял между тем Янда. — Да и мы уже немного устали. Поэтому вместо допроса предлагаю беседу за чашкой кофе.

Все дружно одобрили идею капитана.

— У вас здесь собрался довольно занятный коллектив, — продолжил Янда. — И очень пестрый. Я имею в виду уровень образования. Мы, естественно, наводили обо всех справки, и мне эта пестрота кажется странной. Вот вы, например. У вас диплом среднего художественно-промышленного училища, отделение фотографии. Вы — человек на своем месте.

Дарек улыбнулся и начал разливать кофе в чашки.

— А взять, скажем, Беранека… Как он вообще мог попасть на это место?

— Для меня это тоже загадка, — произнес серьезно Бенеш, неся кофе Янде. Коварж и Чап стали помогать ему разносить чашки. — Может быть, это сделано преднамеренно, кто-то хотел, чтобы в хранилище… было больше беспорядка.

— Не исключено, — кивнул Янда. — А что вы думаете Ленке? Училась в гимназии, не закончила ее.

— Здесь много недоучек, — заметил Петр.

— Ленке не повезло. Ее выгнали за два месяца до экзаменов.

— Сурово, — возмутился Янда. — Так же не делают.

— Там у нее… — фотограф поймал плечами. — Она устроила какую-то дикую вечеринку. Курили наркотики. Четверых увезли в больницу, едва спасли. Но Ленку можно только пожалеть. У нее было несчастное детство. Ее отец…

— Был алкоголиком, — прервал капитан. — Да и с отчимами ей не везло, только последний — приличный человек. Я уже сегодня это слышал… Ну, а Гакл? Что скажете о нем?

— Этот тоже недоучка, и вообще… — поморщился Бенеш.

— А что он, собственно, не закончил?

— Последний раз факультет истории искусств. Выгнали с третьего курса, — охотно ответил Дарек.

— Что значит — последний раз? — удивился Петр.

— Потому что перед этим изучал архитектуру, там его выгнали уже со второго. Злые языки утверждают, что еще раньше учился в художественно-промышленном училище, по всего полгода. Только прошу вас, — он неожиданно понизил голос, — не говорите ему, что это я вам рассказал. Он такой спесивый, какого вы, наверное, никогда не встречали.

— Но он стал все-таки руководителем отдела, — как бы с сомнением заметил Петр.

— В отделе два с половиной человека, — махнул рукой Бенеш. — Руководителем его сделали только потому, что написал книгу, которая его прославила. Но как он пыжится! А сейчас книгу представили на какую-то премию. После этого с ним невозможно будет общаться.

— Видимо, он одарен литературными способностями, — размышлял вслух Янда. — Иначе при таких амбициях жизнь его сложилась бы трагически.

— Но самое непонятное происходило с Яначеком, — неожиданно изменил тему Дарек. — Это был прекрасный специалист, знал свое дело. Но его несчастьем была жадность.

— Простите мне мое старческое любопытство, — вмешался Гронек. — А какой была Залеска? Ведь вы, пан Бенеш, неплохо ее знали. Я же видел только фотографии, на которых она выглядит прекрасно.

— Это ничто, — покачал головой Дарек. — Она была не очень фотогеничной. В жизни — намного красивее. Красота ее заключалась в движении, в цветах и оттенках. У нее были голубые глаза и смоляные волосы… Кожа имела слабый золотистый оттенок… А длинная шея, а посадка головы…

— Королевская, — дополнил Гронек. — Это видно и на фотографиях… А мужчины ее оставляли. И последний — Гакл. Думаю, для всех это было настоящей трагедией, ведь она его так любила.

— Еще как! — воскликнул Бенеш. — С ума по нему сходила!

— Но ведь они были так непохожи, верно?

— Что такое любовь? — неожиданно драматическим тоном произнес Дарек. — Биолог вам будет говорить что-то о железах и гормонах. А в Древней Греции утверждали, что виной всему — стрела Купидона. И от нее нет спасения. Поразит она, скажем, прекрасную царицу Титанию — и та влюбится в осла.

Все изумленно смотрели на Дарека, потрясенные его красноречием. Только Янда невозмутимо поглаживал подбородок.

— Я старый практик, — заметил он после паузы, — и отдаю предпочтение Купидону. Это наиболее приемлемое объяснение.

Петр встал и принялся собирать чашки. Дарек хотел помочь, но его остановил Чап, который подсел рядом и начал спрашивать, какими он пользуется фотоаппаратами, пленками, проявителями… Янда собирался вмешаться, но в это время к нему наклонился Гронек и зашептал:

— Хочу сказать тебе, что уже знаю убийцу.

— Не может быть!

— Послушай, я тебе объясню, как узнал его.

— Ничего не хочу слышать! — Капитан поднял обе руки, словно защищаясь. — Знаешь что? Когда дело будет завершено, мы соберем всех в замке, подведем итоги и заодно расскажем о своих поисках, умозаключениях, догадках. — Он повернулся к фотографу, который уминал бутерброды, принесенные поручиками. — Послушайте, Дарек, а вам не будет сегодня еще раз плохо?

Бенеш, откусивший бутерброд с лососем, непонимающе посмотрел на капитана.

— Пол-литра пахты, — напомнил Янда. — Мне девушки рассказывали, как вас мутило с нее. Они боялись, как бы вы в туалете не потеряли сознание.

— Ходили стучать в дверь… Говорили, не меньше часа ждали вас, — быстро сообразив, подхватил Коварж.

— Все было не так страшно, — покраснел Бенеш. — Некоторые считают, что иногда это даже полезно для здоровья.

— Вы были в туалете, когда Беранек увидел Яначека, идущего в барбакан, так? Вы были там еще и тогда, когда к девушкам зашел Гакл? Значит, вы его не видели?

— Ну и болтушки, — разозлился фотограф. — Когда пришел Гакл, я уже давно был в хранилище! Все перепутали, коровы!

— Не сердитесь, это я большой путаник, — улыбнулся Янда. — Послушайте, мы здесь попиваем кофе, ведем беседы, а о вашей приятельнице совсем позабыли. Сейчас мы это исправим. Зденек за ней сходит…

— Если вы имеете в виду Милушку, — прервал его Бенеш, — то она уже уехала.

— Что?! — капитан нарушил один из своих железных принципов — в присутствии подследственного или свидетеля не проявлять никаких чувств.

— Я думал, вы об этом знаете, — усмехнулся Дарек с явным удовлетворением.

— Что она вам сказала? — подскочил к нему Коварж.

— Ничего. Мы все стояли в первом зале и ждали вызова на допрос. И вдруг она мне говорит: меня это не касается, я поехала, чао, Дарек. И пошла.

— Когда это было? — Янда вытер вспотевший лоб.

— Думаю… когда здесь был Седлницкий.

— Тогда дело дрянь. Едем в город, в отделение? — Петр вопросительно посмотрел на капитана. — Позвоним оттуда. Здесь скорее всего не аппарат, а историческая реликвия.

— Наверное, ничего другого не остается. Пан Бенеш, благодарю вас, можете идти, но замок не покидайте.

Дарек исчез с поразительной быстротой.

— Ты у нас знаток географии, — повернулся Янда к Чапу. — К какому району относятся Слапское водохранилище и его окрестности?

— К двум районам, — ответил Чап без колебаний, — Бепешовскому и Пржибрамскому. Ты должен назвать конкретное место.

— Угошть.

— Знаю, — ожил поручик. — Поселочек на самом берегу, три-четыре домика, костелик, примерно в километре гостиница. Бенешовский район, ближайшее отделение в селе Невеклов.

— Ну, мастак, — с уважением произнес Янда. — Тогда едем, — и он направился к двери.

— Мне кое-что пришло в голову, — остановил его Чап, решивший, видимо, сегодня неустанно отличаться. — Все ли сейчас в замке? Альтманова не подчинилась твоему приказу и улизнула у нас из-под носа. А что, если еще кто-нибудь, кроме нее… Это было бы серьезным…

— Уж точно, было бы! — капитан снова вытер лоб. — Проверь. Быстро! Пусть все снова соберутся в том зале. Проведем перекличку. — Он невесело улыбнулся.

Опасения Чапа подтвердились. Отсутствовала не только Эмила. Янда, побледневший, с крепко сжатыми губами, приказал немедленно выезжать.

— Как это могло случиться? — набросился он в машине на Петра.

— Альтманову выпустили патрульные, — объяснил поручик, — потому что она приехала с тобой. К тому же она им что-то наплела. Но он должен был исчезнуть совсем недавно, причем его никто не видел, в ворота он не выходил. — Коварж бессильно развел руками.

— Вышел через подземелье в огород, — устало объяснил Янда, — и спустился по скале. Для этого вовсе не надо быть альпинистом.

— Какое подземелье? — Петр выглядел расстроенным. — Я его не знаю.

— Об этом можешь мне не говорить. А ты должен был его знать. Новичок и тот не имеет права допускать таких ошибок. А за ошибки отвечают. И расплачиваются. Да что и тебе объясняю!

Петр решил, что сейчас лучше всего помолчать и переждать бурю. Он втиснулся в угол заднего сиденья и задумчиво смотрел на приближающиеся заводские трубы городской окраины.

— Прежде всего позвоним в Невеклов, — размышлял вслух Чап, сидя за баранкой. — Но если ее нужно перехватить в Угошти… не знаю… ее там может уже не быть.

— Будет, — уверенно сказал капитан. — Ее, скорее всего, задержала гроза. Потом она обязательно заезжала в Праге в кафе «Славия».

— Почему именно в «Славию»? — решился подать голос Петр.

— Хм… Потому что она оставила там в гардеробе пушку, — процедил Янда сквозь зубы, довольный в душе тем, какое впечатление произвели его слова на Петра.

— Ту, пропавшую? — выпалил поручик.

— Ту самую, — снова буркнул капитан и неожиданно набросился на Гронека: — Что ты пялишь на меня глаза?

— Я меняю свою версию! — заявил возбужденно адвокат. — Убийства совершили… разные люди, да?

Янда в ответ промычал что-то невнятное.

— А она, — продолжал Гронек, — во время убийства Яначека была с тобой, да? Отличное алиби… Позвонила тебе и назначила свидание.

В этот момент Чап остановил машину у тротуара.

— Приехали, — сообщил он и открыл дверцы. Янда хотел выйти, но Гронек схватил его за полу пиджака. Он спешил изложить капитану свои догадки.

— Он ее любит, да? Единственную! А остальных женщин презирает и мстит им. Месть — в этом его девиация, его отклонение от нормы.

— Пусти, — попытался освободиться Янда, — швы трещат.

— Он фиксирован на ней, — не унимался адвокат. — Настолько, что готов был ради нее на все. И на это убийство сегодня в барбакане…

— Не задерживайте нас, — вмешался Коварж, — иначе случится еще одно несчастье. А их и так было больше чем достаточно.

Янде наконец удалось выбраться из машины.

14

Вечер был хмурым. Отшумевшая гроза оставила после себя сырость и холод. Но Эмила не закрывала окно в машине. Холодный поток воздуха обдувал ее лицо, трепал волосы и слегка бодрил. С приближением к старому дому в Угошти росли ее нервозность и неуверенность.

Она включила дальний свет и по серпантиновой дороге начала спускаться к водохранилищу. С обеих сторон, словно монолитная стена, чернел лес.

Вскоре он кончился, стало светлее. Тускло блестела вода, к ней сбегал травянистый склон, заканчивавшийся небольшим мысом. На нем стоял старенький низенький костел средневековой массивной кладки, окруженный каменной стеной. Рядом — довольно большая одноэтажная постройка с маленькими окнами и островерхой крышей. Мыс соединялся с берегом насыпью, бывшей когда-то валом. Дальше по берегу темнели силуэты еще двух небольших домов.

Эмила остановила машину у края дороги над травянистым склоном и осмотрелась. Нигде никаких признаков жизни. Видимо, сюда приезжают только на выходные, а сегодня будний день, подумала она. На всякий случай решила сразу развернуться, чтобы при необходимости можно было быстро уехать.

Включила фары и снова осмотрелась. Темнело быстро, постройки начали исчезать в тумане, поднимавшемся от воды. Эмила надела кожаную куртку, из ящичка в приборной доске вынула большой круглый фонарь, потом открыла сумку, лежавшую на переднем сиденье. Вначале достала из нее два сцепленных колечком ключа, затем небольшой пистолет, который сунула в правый карман. Теперь ей осталось выйти из машины, запереть дверцу и с сумкой через плечо осторожно спуститься к самой большой из построек, что стояла рядом с костелом.

Она хорошо знала этот дом, была в нем с Марией несколько раз. Здесь ее показания, данные следствию, расходились с истиной.

Дом для священника строил хороший архитектор, но сейчас дом имел заброшенный вид. Залеский собирался отремонтировать его нынешним летом. Левой рукой Эмила приподняла дверь — только в таком положении ключ поворачивался в замке.

В прихожей, сразу за дверью, был подвешен распределительный щит. Стоило повернуть главный выключатель — и во всех комнатах загорелся бы свет. Так они с Марией делали всегда. Но сегодня Эмиле и в голову это не пришло. Она включила фонарик и направилась в глубь дома. Длинная комната с четырьмя окнами, расположенными попарно, нависала почти над самой водой. Эмила с испугом заметила, что одна из рам едва держится на разболтанных петлях — сюда без особых усилий мог влезть кто угодно. Пробежала кружочком света по комнате. Никто не влезал, вздохнула она с облегчением. Пока.

В двух шкафах стояли книги и журналы. Книги Эмила трогать не стала, а стопки журналов вынула и по частям перенесла на письменный стол — эта комната служила Марии рабочим кабинетом. С ловкостью банковского чиновника, пересчитывающего деньги, принялась быстро перелистывать журналы. Стопка за стопкой, связка за связкой… Остались переплетенные годовые подшивки, их Эмила оставила без внимания. В ящиках письменного стола лежали сломанные и высохшие авторучки, свечные огарки и несколько номеров прошлогодних газет.

Со вздохом она откинула волосы со лба и принялась складывать назад тяжелые кипы журналов. Потом, перекинув через плечо пустую сумку, направилась в спальню. Два окна в ней смотрели на узкую дорогу, бегущую по склону и сворачивающую к дому. Сквозь третье окно в боковой стене было видно, как эта дорога, виляя вдоль берега, исчезала темноте. Эмила приоткрыла окно — сквозь грязные стекла ничего невозможно было разглядеть, а ей вдруг показалось, будто на дороге мелькнул огонек. Не заметив ничего подозрительного, она подошла к своей последней надежде — прекрасному антикварному секретеру, стоявшему противоположном углу комнаты. Это была единственная ценная вещь в доме, и достала ее в свое время Эмила. Во время случайной распродажи, за бесценок. Перевозка в Угошть, смеялась Мария, стоила дороже. Секретер ей очень нравился. Она взяла у реставраторов несколько кусочков облицовочной фанеры и сама произвела мелкий ремонт. Но прежде всего они осмотрели многочисленные ящики, ящички и тайник, скрытый за зеркалом, — секрет его мог разгадать и ребенок. Достаточно было нажать пружинку, укрытую не очень заботливо.

Эмила нажала эту пружинку и, едва взглянув на бумаги, лежащие в тайнике, поняла, что приехала сюда не напрасно. Она принялась укладывать разноцветные папки в широко раскрытую сумку. Во рту у нее пересохло, стало трудно дышать. Укладывая последнюю папку, решила, что на обратим пути остановится у ближайшего придорожного ресторана и выпьет стакан или два холодного сока…

Она погасила фонарик и неожиданно поняла, что снаружи кто-то ходит, в этом не было сомнений.

Согнувшись, Эмила подобралась к окну, которое оставила приоткрытым, и выглянула. Она увидела лишь силуэт, но и этого было достаточно, чтобы распознать мужчину. Он был высокий, стройный и, судя по тому, с каким проворством и даже изяществом перескочил небольшой заборчик у дома, — молодой и ловкий. Эмила в полусогнутом состоянии попятилась от окна, потом выпрямилась и прижалась спиной к стене. Теперь она следила за движениями мужчины на слух, который в минуту опасности резко обострился. Вынув из кармана пистолет, направила его на боковое окно — неожиданный посетитель мог обратить внимание на то, что оно приоткрыто, и воспользоваться им… Но осторожные шаги удалялись. Вот затрещали обломки старой черепицы, оставшейся на тропинке после прошлогоднего ремонта протекавшей крыши. Идет за дом, поняла она, на тропу, ведущую вдоль берега. Там заметит разболтанную раму и влезет в кабинет. В это время ей надо выскочить в боковое окно и бежать к машине.

В вечерней тишине у воды был слышен каждый звук. Даже каждый всплеск слабой волны у каменистого берега. Эмила стояла неподвижно, продолжая опираться о стену. Раздался шелест — ага, он уже в кабинете. Ищет. Как совсем недавно я. Не найдет и придет сюда.

В этот момент ей в голову пришла мысль, которую она сформулировала весьма лаконично: «Застрелю его, как собаку!» Она слышала гулкие удары своего сердца. Стало трудно дышать. Сжала зубы и попыталась успокоиться.

Она никогда не убила ни одной собаки. И никогда не смогла бы этого сделать. Но сейчас упорно повторяла свою фразу неслышным шепотом. Приоткрытое окно было рядом с ее плечом, нетрудно было через него вылезть и быстро добежать до машины. Все, что ей было нужно, лежало в сумке. Но она продолжала стоять, наполненная страшной решимостью, дрожа и сдерживая громкое хриплое дыхание.

«Убью его, как собаку. И признаюсь, сразу признаюсь. Что мне смогут сделать? Я защищалась… Я могу объяснить свое присутствие здесь, он — нет. Скажу, что он напал на меня…»

Дрожь усиливалась, словно в неожиданном приступе лихорадки. «Умираю, — мелькнула в голове безумная мысль. — Но мне же надо отсюда выбраться… Нет, я должна его застрелить… Как только он появится на пороге, зажгу фонарь и назову его по имени. Потом выстрелю». Она вдруг схватилась за желудок, преодолевая неожиданную тошноту.

И тут совсем близко раздался шум мотора. Машина приближалась быстро, фары ярко осветили противоположную стену комнаты. Эмила услышала голоса, стук в дверь. Она стала приходить в себя, словно после тяжелого сна. Спрятала пистолет в карман и, слегка пошатываясь, подошла к окну. «Волга» стояла у самого входа в дом, о нее опирался мужчина в форме и рассматривал постройку. Эмила высунулась из окна. Он направился к ней — в лучах фар было видно, что это молодой человек, — улыбнулся и отдал честь.

— Добрый вечер. Вы — Эмила Альтманова?

Она молча кивнула и глубоко вдохнула свежий ночной воздух. Он посветил на нее фонариком, она зажмурилась и отвернула лицо.

— Описание соответствует. Документы можете не предъявлять. Нам сообщили, что вы будете здесь. Вроде бы очень важный свидетель, поэтому попросили присмотреть за вами.

— Зачем? — спросила она хриплым голосом и откашлялась.

— Чтобы с вами ничего не случилось. Здесь — как в пустыне, в будний день ни души… Ну, едем? А если вам нужно еще что-нибудь сделать, то мы подождем.

— Зачем? — тупо повторила она вопрос.

— Мы должны вас немного проводить. В безопасное место. Проедем с вами до автострады, а в Праге вас встретят. Это ваша машина там, на дороге? — показал он в темноту на берегу.

— Какая машина?

— «Фиат» сто двадцать семь.

— Что вы, где мне взять на такой лимузин. — Она нервно рассмеялась. — Моя консервная банка там, наверху.

— Так мне подождать? — улыбнулся он в ответ.

— Я как раз собиралась уходить. Буду вам благодарна, если меня проводите. Здесь мне уже стало страшно.

Она вышла с сумкой через плечо и попыталась запереть дверь. Руки у нее тряслись, так что удалось ей это только после нескольких попыток.

— Почему вы не зажгли свет?

— Там что-то сломалось.

— Так где ваша машина?

— Наверху, на склоне.

— Мы вас туда подвезем. — Он открыл заднюю дверцу, а сам уселся рядом с водителем. «Волга» начала взбираться в гору.

— Вам повезло, что этот «фиат» не ваш, — заметил молодой человек.

— Почему? — прохрипела она все еще зажатым горлом.

— Остановился посреди дороги, оставил машину без огней. Не знаете, кому принадлежит?

— Я нездешняя, — пришла ей на ум отговорка.

— Неважно, я записал номер. Вот будет радость владельцу, когда получит повестку, — произнес он злорадно.

С нее неожиданно спало все — прошли оцепенение, тошнота, лихорадка. Они знают номер его машины!

Больше ее ни о чем не расспрашивали. Действовали по инструкции: найти и проводить до автотрассы.

…Промелькнули огни придорожного ресторана, но она уже не испытывала жажды. Посмотрела на часы. Одиннадцать… «К полуночи буду дома. Кофе! Прежде всего приготовлю кофе, а потом решу, куда звонить. Самое главное, — неожиданно пришло ей в голову, — никому не открывать. Он знает, что я была на даче. Надо будет покрепче запереть дверь. Собственно… ведь меня где-то ждут…»

По городу ехала медленно. Размышляла, комбинировала, принимала и отвергала решения. Проехала через свой микрорайон, остановилась на последней улице, у того места, где открывался вид на реку.

Прежде чем вышла из машины, увидела капитана Янду.

У него тоже была старая «шкода». Он стоял, опираясь на нее, и курил. Увидев Эмилу, подбежал, показывая рукой, чтобы оставалась в машине.

— Разворачивайтесь, поедете за мной.

Он не сердился, как она ожидала, но говорил сухим служебным тоном.

— Зачем? — в который раз за вечер задала она один а тот же дурацкий вопрос.

— Вам нельзя оставаться дома, надеюсь, это вам понятно. И потом, нам надо поговорить. И не на бегу.

— Куда мы поедем?

— Держитесь за мной. Я поведу машину медленно, чтобы вы не потерялись. И никаких глупостей! — добавил он угрожающе. Потом направился к своей машине, наблюдая, как разворачивается Эмила. Сев за руль, на всякий случаи поправил перед собой зеркало. Так, чтобы постоянно можно было видеть ее лицо.

Утро было чистое, как кристалл, прохладное и полное солнечного света, такого щедрого, словно природа решила загладить свою вину за вчерашнюю непогоду.

О прошумевшей накануне грозе напоминал лишь мокрый песок во дворе. Спортивные тапочки Эмилы оставили на нем узорчатые следы. Она слегка дрожала — то ли от холода, то ли еще от чего. Хотя одета была довольно тепло: в свои любимые вельветовые брюки и кожаную куртку. Подойдя к стеклянной двери, попробовала нажать ручку — было не заперто. Она забросила на плечо туго набитую сумку и начала подниматься по лестнице.

В замке в эту пору было как в монастыре — пасмурно и тихо. Ну и сони, подумалось ей, ведь скоро уже восемь. Впрочем, крепко спят те, у кого совесть чиста. Или почти чиста.

Рудольфа Гакла она нашла в последнем зале за работой. Он прикреплял к рамам отпечатанные таблички с фамилиями авторов и названиями картин.

— Привет! — поздоровалась Эмила. — Я знала, что застану тебя здесь. Все храпят, трудится только наша ранняя пташка.

Он смотрел на нее как на призрак. Потом опустил глаза я прикусил нижнюю губу.

— Похоже, сегодня все будет закончено? — Эмила осмотрела зал. — Это последняя часть экспозиции? Жаль, что нет Марии, — произнесла она простодушно. — Ведь сценарий этой выставки писала она, правда?

— Зачем ты пришла? — спросил он, уже спокойно глядя на нее большими темными глазами.

— Мне нужно с тобой поговорить. Но не здесь. — Она снова огляделась. — Акустика этих залов непредсказуема и ненадежна.

Он смотрел на нее еще несколько секунд, потом спросил:

— Куда пойдем?

— А что, если в барбакан? — предложила она. — К кикиморам? Туда сейчас ни одна живая душа не сунется.

— Мне надо туда… идти вместе с тобой? — заколебался он.

Она поняла, что его смутило.

— Нас никто не должен видеть вместе, — сказала быстро. — Я пойду первая, ты придешь позже. Только поскорей, мне ждать некогда.

— Хорошо, — произнес он едва слышно. Склонив голову, посмотрел на таблички, которые держал в руках. Потом выбрал одну и пошел с ней через весь вал к картине какого-то голландца, на которой были изображены танцующие крестьяне.

Эмила поправила на плече ремень от сумки, вышла в коридор и сбежала вниз по лестнице. Быстро пробежав через двор, открыла ключом дверцу, но запирать не стала. Дойдя до грубо обработанной глыбы песчаника — незавершенной скульптуры ангела смерти, — уселась между его колен, как в кресло. Вскоре услышала стук дверцы и скрип ключа. Значит, он запер за собой. Она подвинулась на самый край колен ангела, выпрямилась и насторожилась. Сумка лежала у самых ног, длинный ремень ее был рядом с левой рукой. Правую она держала в кармане куртки.

— Так в чем дело, Эмила? — бросил он дружески и начал приближаться к ней.

— Сядь к Тщеславию, — показала она на кикимору напротив себя. — На цоколь. Он достаточно широкий.

— Зачем мне садиться к Тщеславию, когда я могу подсесть к Эмиле? — игриво ответил Гакл и сделал еще два шага. Потом вдруг замер, словно уперся в стену.

— Боже! — воскликнул он удивленно, не в силах отвести взгляда от направленного на него пистолета. — Ты его стащила у Квазимодо! Слушай, тебя ждут большие неприятности.

— Сядь на цоколь, — повторила она, — и начнем разговор. Не тяни время.

Гакл послушался, сел на самый край и оказался точно напротив нее. Их разделяли почти четыре метра.

— Боже, — повторил он, — с каким отчаянием искал Квасан свой кольт!

— Это не кольт, — уточнила Эмила, не спуская глаз с Гакла, — а автоматический пистолет калибра шесть тридцать пять. Если попытаешься броситься на меня, застрелю. Совершенно спокойно, верь мне.

— Себе не навреди, девочка, — произнес он с ухмылкой.

— Стрелять я умею, — продолжала она, игнорируя его реплику. — Не знаю, если Мария… короче, в студенческие годы в Свазарме я получила права на вождение всего, что имеет колеса, несколько раз летала на планере, а также стреляла. Даже диплом есть с каких-то соревнований.

— Да, ты такой тип. — Он презрительно хмыкнул. — Летала, стреляла, а Мария писала за тебя курсовые и даже диплом.

— За меня она ничего не писала, только помогала. А вот тебе…

— Что мне? — Он прищурил глаза.

— За тебя Мария написала «Реку» — всю, от начала до конца. А потом подарила ее тебе — из непонятной, глупой, рабской и великой любви. Вы с ней скорее всего даже не ожидали, что книга будет пользоваться таким большим успехом. Вас это, наверное, удивило так же, как и всех нас. Кто мог предвидеть такой восторг, такое восхищение? Ты пил славу большими глотками, раздувался от гордости, как та кикимора, под которой сидишь. Мария радовалась за тебя, верила, безумная, что теперь, когда она таким образом доказала свою любовь, ты принадлежишь ей навсегда. Но ты — и навсегда?! Ты же не можешь быть постоянным ни в чем и ни с кем.

— Почему я должен это выслушивать? — Гакл прервал ее в ярости. Лицо его побагровело, он попытался встать, но сразу же сел, потому что Эмила вытянула вперед руку с пистолетом.

— Ни в чем и ни с кем, — повторила она громче. — Ни в учебе, ни в работе, ни с женой, ни с любовницей. Главная ошибка Марии в том, что она решила связать свою жизнь с тобой. А когда поняла, что может потерять тебя, от отчаяния стала угрожать. Несчастная, до чего она докатилась! Опустилась до шантажа! Нормальный человек… — Эмила подняла руку, и Гакл занял прежнюю позу. — Не вертись! Не хочу тебя дырявить, но буду вынуждена! Нормальный человек, — продолжила она, — сделал бы какой-то выбор. Или, чтобы избежать разоблачения и скандала, остался с Марией, хотя это и трусливый поступок. Или расстался с ней и мужественно пережил скандал, которого не удалось бы избежать. Потому что Мария была из тех, кто или любит, или ненавидит, а она стала бы мстить. Но на такие поступки способен нормальный человек. Это не для тебя.

— Почему… — он захрипел и стал откашливаться, — почему не для меня?

— Потому что ты этого не перенес бы. Всю жизнь ты был неудачником. И ничтожеством. Но всю жизнь вынашивал грандиозные планы. Блестящие идеи, прекрасные намерения! Я талантлив, я совершенен, увидите все, на что я способен! Но тебя нигде не могли долго выдержать, отовсюду гнали. И вдруг повезло! Пришла слава. Неожиданно. Ведь «Река» — далеко не эпохальное произведение, но по каким-то таинственным законам приобрела необычайную популярность. Твое имя стало известным. Ты быстро забыл, что в этом нет твоей заслуги. И вдруг — она захотела все сразу забрать! Опозорить тебя, вернуть даже не в обыденность, где ты был раньше, а бросить гораздо ниже, в пекло позора, насмешек, безысходности… Оттуда ты уже никогда бы не выбрался. Поэтому ты ее и убил. Из-за болезненного тщеславия.

— Хочешь сделать из меня ненормального? — Он коротко хохотнул. — Мало нам Дарека…

— Конечно, это ненормальное, порочное тщеславие, — кивнула она. — Другой переживал бы позор, может быть, не менее тяжело, но потом сумел бы взять себя в руки и занялся чем-нибудь, далеким от искусства. Стал бы работником сберкассы, жилищного кооператива, туристического бюро, планетария, общества садоводов и огородников. Просто начал все снова и, главное, в другой области. Может быть — как знать, — и с большим успехом. Но этого не можешь сделать ты, Рудольф Гакл. Ты должен быть звездой и сиять во что бы то ни стало. Ты обязательно хочешь выделяться и, чтобы не очутиться среди таких заурядных людей, как, скажем, я, ты предпочел стать убийцей. Даже двойным. Ни с места! — крикнула Эмила и соскочила с колен ангела.

Гакл замер. Лицо его побледнело, нос заострился, Щеки опали, губы вытянулись в тонкую линию. Глаза стали красными, взгляд помутнел.

— Может, тебе интересно, — она заговорила быстрей, — Как я догадалась. Прежде всего, я единственная из всего окружения Марии, кто знал ее много лет. А потом, я не такая ограниченная, как ты повсюду твердишь обо мне. Как считаешь, мне поделиться своими соображениями со следователем?

— Я ждал этого. — Он облегченно вздохнул, оперся сливой о постамент и сунул руки в карманы. — Я все время ждал, что из тебя вылезет именно это.

— Что — именно это?

— Предложишь мне сделку. — Он криво усмехнулся. — Надеюсь, не будешь требовать, чтобы я на тебе женился или что-нибудь еще в этом роде. Я всегда был убежден, что ты реалистка. Но все это болтовня, ты же не сможешь ничего доказать.

— Смогу. Вчера вечером мы встретились с тобой на даче Марии. Тебе не повезло, я приехала раньше. Рукопись «Реки» здесь, в сумке, — показала она носком ноги, не спуская с него глаз. — Рукопись в истинном смысле слова, то есть написанная рукой. Рукой Марии. И еще много заметок, планов, карточек с выписками из книг, вырезок, полная библиография и фотокопия макета книги.

— Ты забрала все это, чтобы меня шантажировать. — Он говорил с трудом. — Ну хорошо, я готов с тобой договориться. Только прошу быть разумной и не желать невозможного. Но доказать, что я убил Марию, — он медленно покачал головой, — ты не сможешь.

— Смогу, — спокойно ответила она, следя за каждым его движением. — Следователи никак не могут найти орудие убийства, верно? Они, кажется, уже потеряли надежду. В любом случае им неизвестно, чем, собственно, Марию…

— Ты забыла о мече! — возразил он с победным видом. — Его увезли в лабораторию. А помог им я. Капитан сразу сказал, что это скорее всего орудие…

— Всего лишь отвлекающий маневр, — прервала она его. — Ты же лучше других знаешь, что орудие убийства — подсвечник из рыцарского зала. Яначек видел тебя с ним в замке и рассказал мне об этом. А я видела тебя с подсвечником во дворе. В тот момент, когда ты выходил, я стояла под порталом. Там была глубокая тень, ты не мог меня заметить. Я вышла посмотреть, не вернулся ли…

Несмотря на то, что она все время была настороже, его прыжок застал ее врасплох.

Эмила выстрелила с опозданием. Оружие давно не смазывали, и курок шел туго. Целила вниз, в ноги, но промахнулась. Он попытался схватить ее за горло, но она почти не уступала ему в силе. Борясь, они упали к ногам ангела смерти. И в этот момент Гакла схватили несколько пар рук. В горячке он продолжал рваться к своей жертве. Потом, видимо, сообразив, что произошло, удивленно замер. На его запястьях щелкнули наручники.

Перемена с Гаклом произошла молниеносно, на глазах у всех. Уже не было высокомерного гордеца, несколько секунд назад хладнокровно покушавшегося на жизнь человека. Скорчившись, он валялся у подножия скульптуры ангела, и растрепанные длинные волосы закрывали его лицо.

— Не очень-то вы спешили, — укоризненно бросила Эмила, выразительно потирая горло.

— Это все Петр, он страшно неуклюжий, — посетовал капитан. — Никак не мог открыть дверцу.

— Да ведь она не была заперта, — возразила Эмила.

— Что-то там заело, — в растерянности пожал плечами Коварж. — И немудрено: такая рухлядь…

— Зато в этой суматохе мы моментально надели на него наручники, — гордо подчеркнул Чап.

— Ну ладно, мастера, заканчивайте здесь, — приказал ям Янда, наблюдая, как вахмистр Прокоп пытался поставить на ноги безвольное тело Гакла. — А я отведу нашу пани Ватсон в корчму под названием «У Седлницкого». Думаю, сейчас ей просто необходимо чем-нибудь подкрепиться.

Он взял Эмилу под руку, и они направились к замку.

15

Обещанная капитаном Яндой встреча с участниками и очевидцами трагических событий состоялась через два дня в замке Клени. Он все еще был закрыт для посетителей, поэтому собрались в субботу после обеда. Душой общества был доктор Гронек. Адвокат обожал посиделки, устраиваемые после окончания каждого дела, которое вел капитан. Не в последнюю очередь они ему нравились потому, что на них его друг давал ему вволю высказаться.

И сегодня в комнате Седлницкого адвокат уже готов был произнести вступительную речь, но его остановил Рафаэль:

— Минуточку, пан доктор. Помните ли вы мой главный принцип?

— У вас есть принципы, господин из Холтиц? — удивился Гронек.

— Этим принципом является, — продолжил художник, не обратив внимания на выпад, — стремление сделать все, чтобы мои гости чувствовали себя как можно лучше. Я уже говорил вам об этом, — произнес он топом учителя, делающего замечание забывчивому ученику.

— Действительно, — хлопнул себя по лбу адвокат, — как я мог забыть! Сейчас, чтобы нам стало совсем уж хорошо, пан Седлницкий начнет нас пугать до смерти. Но его можно простить — тяжелая наследственность. Как потомок известного семейства могильщиков…

Седлницкий предпочел ретироваться на кухню. Вскоре он вернулся оттуда с подносом, на котором стояли бутылка виски, сифон с газированной водой и стеклянная миска с кусочками льда. Его появление было встречено горячим одобрением.

— Знаю, какие напитки уважает пан капитан, — заметил художник скромно.

— Да, да, пан капитан вообще не любит ни в чем себе отказывать, — подтвердил Гронек, — поэтому к старости накопит… — он быстро поднял руку, останавливая Рафаэля, с языка которого готово было сорваться ядреное слово, и закончил фразу сам: — …на запасные части к своей старой «шкоде».

— И правильно, — отозвалась Эмила. — Судьба Яначека учит, к чему может привести жадность. Но нальет наконец кто-нибудь, или мы будем на все это только смотреть?

За дело взялся Михал Медржицкий.

— Жалко, — огорченно сказала Ленка, — мы с Мишей должны будем скоро уйти.

— Уйти? — нахмурился адвокат.

— К сожалению. В ресторане сегодня свадьба, надо помочь родителям.

— Я тоже туда иду. Фотографировать, — извиняющимся тоном произнес Дарек и развел руками: — Бизнес есть бизнес.

— Тоже мне, общество! — разочарованно протянул Гронек.

— Оставьте их, пан доктор, — стал успокаивать его Рафаэль. — Нам и без них будет неплохо. А знаете что? Вы здесь переночуете!

— Начинайте уж, — попросила Ленка Янду. — Мы правда скоро умчимся…

— Поспешай медленно, — остановил ее капитан. — Вначале выпьем, а потом мой друг Гронек объяснит вам суть дела. Он это умеет, не то что я. — Он поднял рюмку. — Предлагаю выпить за красоту присутствующих женщин, в том числе и моей бывшей любви.

— Бывшей? — удивилась Эмила. — Вы ее уже не любите?

Янда бросил взгляд на мольберт, где стоял — предупредительность, проявленная Рафаэлем, — портрет очаровательной женщины с голубыми глазами кисти Пьера Миньяра.

— Только в воспоминаниях, — печально улыбнулся оп. — Но очень хорошо, что она сегодня с нами. Итак, Яник, начинай.

Довольный Гронек завертелся в кресле, потом выпрямился и заговорил торжественным тоном:

— Каждое дело имеет свои особенности, свою специфику. А наше «дело семи кикимор» — следователи простят мне, что я так называю его, — было исключительным. Против этого никто не осмелится возразить, хотя взгляды на него могут быть различными. Скажем, пани Альтманова увидит здесь только странное стечение обстоятельств, над которым не стоит особенно ломать голову. А художник Седлницкий будет считать, что такие необычные события могли произойти только в замке Клени, полном загадок и тайн.

Так или иначе, остается фактом, что было совершено злодейское убийство молодой, красивой и очень одаренной женщины. С учетом специфики места преступления и других данных, с самого начала можно было сосредоточить внимание на семи подозреваемых, у каждого из которых, как сразу же выяснилось, был мотив для преступления, правда, у одних он был очевидным, у других — неясным. Пикантность ситуации заключалась в том, что мотивы эти впадали с теми человеческими пороками, которые в середине прошлого века аллегорически изобразил в своих необычных творениях скульптор-самоучка, которого я считаю великим художником.

Гронек помолчал, отпил из бокала и, окинув взглядом аудиторию, остался доволен: никто не спускал с него глаз.

— По замыслу скульптур должно было быть восемь, — продолжил он, — но последняя, ангел смерти, осталась незаконченной. Тем не менее этот набросок в камне идейно является логическим завершением всего ансамбля. В каждом из нас в той или иной степени присутствуют отрицательные черты характера, которые символизируют скульптуры. Один — скряга, другой — мот и гуляка, третий завидует соседу, купившему новый автомобиль, четвертый излишне мнит о себе… чаще всего без всяких на то оснований. Знаем мы и таких, в общем-то, вполне приличных людей, которые в определенные моменты, когда на них найдет, бывают злобными… Короче, все мы не без недостатков, и с этим, наверное, ничего не поделаешь.

Но автор скульптур имел в виду иное. Да, его интересовали перечисленные мной пороки, но только в том случае, когда они переходят всякую меру. Тогда они логически ведут к распаду личности, несчастью, а часто и к смерти. Поэтому незаконченную скульптуру я считаю логическим завершением…

— Пора переходить к делу, — неучтиво прервал его капитан.

— Как раз к нему и перехожу, — слегка обиженно ответил адвокат. — Ни о чем ином я, собственно, и не говорю. Хочу только заметить, что по странному стечению обстоятельств каждый из семи подозреваемых как бы… хм… страдал одним из недостатков, воплощенных в кикиморах, но было ясно, что только у одного из них негативная черта перешла границы нормы, стали пороком, толкающим к убийству. Но какой из семи смертных грехов и кто тот злодей? Вот что нужно было узнать.

Вначале серьезное подозрение пало на пана Седлницкого. И не буду напоминать, какая из кикимор ему… скажем, ближе…

— Не надо, — махнул рукой Рафаэль. — Меня знают все и всюду.

— То же самое и с Дареком, — адвокат посмотрел на фотографа с извиняющейся улыбкой. — Прежде всего потому, что за вами кое-что уже числилось…

— Это не всегда является основанием для подозрений, — прервал его Янда. — Но в интересах истины надо признать, что в отличие от Седлницкого вы, Дарек, довольно долго находились у нас под подозрением. Был момент, когда я склонялся к тому, чтобы приписать вам второе убийство, а доктор Гронек вас — точнее, Эмилу и вас — подозревал до самого конца.

— Что?! Почему меня? — удивилась Эмила. — Пан доктор, этого от вас никак не ожидала. Чем же я заслужила?

Адвокат опустил голову:

— Йозеф, прошу тебя, объясни ей.

— Вы, Эмилка, не должны обижаться. Подозревал вас не только Яник, — начал Янда в некоторой растерянности. — Дело в том, что во время следствия мы установили факты, которые вам, может быть, неизвестны до сих пор. Вы говорили, что старый дом в Угошти пан Залеский для Марин снял, а на самом деле он его купил.

— Это я знала. Но не хотела, чтобы вы подумали о Марии… ну, что она принимала такие подарки… Хочу вам также признаться, что я была там несколько раз, поэтому знала расположение комнат и смогла найти рукопись «Реки». Мне хотелось самой разоблачить…

— А знаете ли вы, что являетесь совладелицей того дома? — прервал ее Янда.

Новость эта оказалась для Эмилы неожиданной и искренне ее удивила. Вначале она вообще не могла поверить, что такое возможно, по потом, поразмыслив, заключила: в этом поступке — вся Мария. Самоотверженная и бескорыстная — за что и поплатилась.

— А вы еще удивляетесь, — она едва сдержала слезы, — почему я хотела застрелить этого подонка Гакла!

— У меня возникли опасения на сей счет сразу же, как только я узнал, что вы сбежали от нас, а он — вслед за вами. Я сказал себе: или он совершит третье убийство, что станет настоящей катастрофой, или у нее помутится в голове, она его застрелит и будет иметь кучу неприятностей. Вот мы и помчались к телефону, чтобы послать туда своих людей. В тот момент, — Янде хотелось немного успокоить Эмилу, — на вас уже не лежало подозрение.

— Но было раньше. Почему?

— Ну, честно говоря… вы, по сути, получили отличную квартиру, автомобиль, дом у воды… Компенсацию сестре Марии за ее половину наследства выплатите легко, она не будет большой…

— Вы подозревали меня в зависти, — горько произнесла Эмила. — Я была зеленой кикиморой. Вы поверили Гаклу…

— Не удивляйтесь, Эмилка, — Янда широко улыбнулся ей. — Вы написали такую разгромную статью…

— Сейчас, надеюсь, понимаете почему! — воскликнула она раздраженно.

— Конечно, понимаем, — успокоил ее Гронек. — Не сердитесь, голубушка. У нас же дружеская беседа, а не допрос.

— Я с самого начала подозревала, что автор «Реки» — Мария. Ведь я знала ее с юности. Правда, когда переехала к ней, книга была уже в типографии. — Эмила вытерла глаза и продолжила спокойным голосом: — Мария никому не открывалась, даже мне, но и слепой мог увидеть, что она сходила с ума по этому красавцу. Не знаю, как такое могло случиться, ведь она же во всем была выше его на две головы…

— У Дарека, — вмешался Янда, — на этот счет есть любопытная теория.

— Любая теория сути дела не изменит, — вздохнула Эмила. — Короче, мое подозрение, что она из любви преподнесла Рудольфу такой великий дар, переросло в уверенность. Особенно после того, когда я перечитала ее прежние статьи. Ведь стиль сильно изменить нельзя. Разозлило меня это страшно, ведь Мария была мне как сестра, никого другого у меня нет. Но открыто сказать, что мне известна правда, я не могла. Надо было знать Марию. Тогда я потеряла бы ее навсегда. И я решила забыть, не думать об этом. Но, к сожалению, этот случай не стал единственным. Гакл, который надувался прямо на глазах, стал намекать, что готовит новую книгу — о крупнейших памятниках архитектуры и их влиянии на чешскую культуру… Мария стала чаще удаляться в Угошть — без меня. Готовилось новое жертвоприношение идолу. А потом вышла эта ее ужасная брошюра. Меня до сих пор зло берет. Дальше ехать было некуда. Не думаю, чтобы Гакл просил ее написать брошюру… она сама хотела снять любые подозрения, если они у кого-нибудь появятся в будущем. Брошюра была на ту же тему, что и готовящаяся книга, но складывалось впечатление, что писал ее дебил. Короче, я решила: пора вмешаться. Напишу критическую статью на тему: способная, подающая надежды специалистка вдруг абсолютно поглупела. И этим выбью оружие из ее рук. В редакции со мной согласились, потому что тоже удивлялись таким переменам. Не случись этой трагедии, ее с Гаклом афера все равно рано или поздно провалилась бы.

— Когда Залеска узнала имя автора, вам пришлось несладко, — как бы размышляя вслух, заметил Гронек.

— Вначале она страшно бушевала, а потом принялась ходить за мной. Видно, хотела уговорить, чтобы я держала язык за зубами.

— Ну хорошо, — вмешался Дарек, — а какая здесь связь со мной? Вы сказали, что вместе с Милушкой…

— Еще одна специфика этого дела — сплошная ложь в показаниях свидетелей, — принялся объяснять Янда. — Мадленка и Геленка в один голос твердили, что вы ни на миг не покидали их. Но потом проболтались о кружке выпитой вами пахты. И когда я спросил вас, как долго вас мучил желудок, вы запаниковали и вдребезги разбили свое алиби. Нам было известно, что вы обожаете Эмилу, но — как знать? — может, обожаете настолько, что готовы сделать для нее бог весть что… Встречу в то утро назначила мне она. Позвонила неожиданно…

— Это, — вмешалась Эмила, — ваша идея или… — Она скосила глаза на Гронека.

Янда молчал.

— У меня было всего лишь смутное предположение, — смущенно забормотал старый адвокат, — одна из множества версий. На самом деле прежде всего я подозревал Гакла и хотел, кстати, сказать об этом Йозефу, но он все не находил время меня выслушать. Гакла я не просто подозревал — я знал, что это он. Из всех мужчин только у него был перстень. Массивный, с большим камнем, к тому же на правой руке. Он задел им за подсвечник, когда шарил в темноте в рыцарском зале. Этот звон вы, Дарек, и услышали.

— Выходит, я… — Дарек усмехнулся, — находился под подозрением потому, что бегал в туалет. Как мало надо, чтобы человека постигло несчастье.

— В истории, — поднял указательный палец Рафаэль, — найдется не одна сотня случаев, когда люди попадали под подозрение и не за такое.

— Хорошо, согласен, — кивнул великодушно Дарек. — Ну ладно, со мной и Милушкой мы покончили. Теперь можно поговорить о Ленке.

— Но… нам уже надо идти. Правда. Скажи, Михал, — засуетилась девушка.

— О Ленке потом. Сейчас на очереди Яначек и Беранек, — пришел ей на помощь Янда, хотя толком не знал, что говорить об этой паре. С ними все было ясно.

— Слушай, Эмила, — вспомнил Рафаэль, — это правда, что вы с Яначеком рассказали друг другу, как видели Гакла с подсвечником — он в замке, а ты во дворе?

— Помилуй! — фыркнула Эмила. — Человека считают интеллектуалом, хоть и слегка деградировавшим, — а он вдруг ляпнет такую глупость! Если бы Гакл хоть чуть-чуть подумал, он на это тоже не клюнул бы.

— Значит, вы все выдумали?

— Конечно! Хорошо, что о подсвечнике почти никто не знал. Ты молчал, а Яначек решил на этом деле подзаработать и поплатился жизнью. Гакл понятия не имел, что известно следователям. Поэтому, когда я заговорила об орудии убийства, он впал в шоковое состояние, не смог сдержать себя…

— И дал нам в руки прямые улики, — дополнил Гронек.

— Мы могли арестовать его и раньше, — заметил Янда. — Он единственный не имел «железного» алиби, давал противоречивые показания, путался во времени. Несоответствий было много. Ну вот, например: такой расчетливый человек никогда не предложил бы подтвердить взаимное алиби девушке, которая выскочила из замка, кипя от злости на убитую, а во время совершения убийства шлялась неизвестно где. Но он это сделал спокойно. Потому что знал, что Ленка — не убийца. Или, скажем, Гакл утверждал, что все время ждал Ленку в своей комнате, но двое из свидетелей его там не нашли. Далее, он хотел уничтожить мотив преступления, но ему не повезло — наш сотрудник записал в Угошти номер его машины. А самое главное — кроме следов крови, на подсвечнике нашли в отпечаток пальца Гакла. Этих доказательств было достаточно, чтобы изобличить его как убийцу, хотя повозиться, конечно, пришлось бы немало. А благодаря Эмиле все разрешилось быстро и просто. Ее мужественное поведение заслуживает уважения.

— Большое спасибо за все, но нам уже пора, — сказала Ленка, поднимаясь со стула.

Стали прощаться. Вместе с Ленкой и Михалом отбыл и Дарек с сумкой и сложенным штативом.

— Послушайте, пан капитан, — продолжил беседу Рафаэль, — одна вещь мне до сих пор непонятна. Гакл вроде бы видел нас, когда мы с паном адвокатом крались по коридору и путались в силоновых нитях. Было около половины первого. Не получил ли он таким образом частичное алиби?

— Он вас, конечно, видел и даже рассказал нам, как Яник попал ногой в петлю и как вы чертыхались. Этот эпизод, думаю, навел его на мысль о втором убийстве. Точнее, способе его проведения. Потому что на убийство он уже решился. Яначек вначале пугал его намеками, а в то утро перешел к шантажу. В выставочных залах не было никого, кроме вас. Ленка, как известно, убежала к Михалу. Но в тот момент убийца допустил одну серьезную ошибку. Не проявил любопытства. Каждый нормальный смертный, увидев двоих взрослых мужчин, которые играют в индейцев, спросил бы их, чего они сходят с ума, или направился вслед за ними. Это Гакл должен был сделать! Он увидел бы, как вы нашли картину и, главное, подсвечник. Ему не пришлось бы совершать второе убийство — можно было изменить тактику и добавить нам массу трудностей. Но он был одержим мыслью, что главная опасность для него — Яначек.

— Но я никак не могу понять, — Гронек провел рукой по серебристым волосам, — почему этот пройдоха Яначек так глупо себя вел? Пытался шантажировать убийцу — и проявлял полную беззаботность! Улегся дремать на солнышке там, где никого не было. Один. К тому же все знали, что ровно в полдень в хорошую погоду он постоянно ходил туда есть свои бутерброды.

— Вспомни: он задремал, когда рядом с ним был Беранек, — ответил Янда. — Яначек уснул и не знал, что Иво ушел за пивом. У Гакла было достаточно времени, чтобы совершить это зверское убийство. Впрочем, — капитан лукаво подмигнул, — так же, как и у вас, пан Седлницкий.

— Как это — у меня? — ощетинился Рафаэль.

— Примерно без четверти час доктор Гронек оставил вас и пошел звонить. Он отсутствовал минут пятнадцать-двадцать. Вы могли выбежать в барбакан и спокойно все успеть сделать…

— Катитесь-ка вы с вашими подозрениями, черт вас побери! — разрядился художник.

— Никто вас не подозревал. — Янда дружески обнял его за плечи. — Ваш… хм… недостаток не выходит за нормальные границы, если иметь в виду теорию, прекрасно изложенную нам доктором Гронеком.

— Целую ручки, ваша милость, вы соблаговолили утешить несчастного человека, — съязвил Рафаэль. — Ну ладно, хватит уж об этом. Я хочу спросить еще кое о чем, но боюсь Эмилы. Вы не представляете себе, в кого она может превратиться, если ее разозлить по-настоящему. Хор фурий по сравнению с ней — вокальная группа девочек.

— Болтун, тебе все равно никто не поверит. Его, конечно, интересуют, — повернулась Эмила к Янде, — какие-нибудь пикантные подробности.

— Наоборот — дело в высшей степени пристойное, — запротестовал художник. — Но оно связано с Ленкой, а у тебя на нее аллергия.

— Ну, удивил! Да какое пристойное дело может быть связано с Ленкой?!

— Помолвка с Гаклом. И разрыв с ним. Все произошло молниеносно. Что-то здесь не так. И вообще почему она двадцать третьего целый день ревела?

— Потому что ей тоже показалось: что-то здесь не так, — ответил Янда. — Что бы Ленка сейчас ни говорила, но в Гакла она была влюблена по уши. А в тот день прощалась со своей любовью.

— Прощалась? — удивленно повторил Рафаэль.

— После того как Ленка ночью убежала от Гакла и шлялась неизвестно где, что в соответствии с его принципами считалось недопустимым, он предложил ей не только алиби, по и руку. И при всех вел себя как жених. Она понятия не имела об истинной причине такого поведения, но подсознание заставило ее насторожиться. Ленка чувствовала, что демонстративное внимание к ней Гакла насквозь фальшиво. Она стала бояться его, всячески избегать. Хорошо, что рядом оказался Михал…

— У нее всегда кто-нибудь рядом, — не удержалась Эмила.

— А что, — потряс головой художник, — с тобой разве нет никого сейчас рядом? Так что не завидуй, кикимора зеленая. — Он рассмеялся, потому что Эмила инстинктивно сделала попытку отодвинуться от Янды, но он удержал ее.

В этот момент пол слегка задрожал, раздался далекий ум, потом тихий рокот… На лице Рафаэля появилось таинственное выражение, он приподнял руки и округлил глаза…

— Длинный состав, пан Седлницкий, — заметил Янда.

— Скорый Прага — Берлин, — разочарованно признался художник.

— А может, это ваши каменотесы взялись за работу? — усмехнулся капитан.

Рафаэль надулся, как ребенок, у которого отобрали любимую игрушку.

— А не прогуляться ли нам в барбакан, пока не стемнело? — предложил Янда. — У меня так и не было времени спокойно рассмотреть скульптуры.

— Ноги моей там больше не будет, — пробурчал художник.

— А мне достаточно и одного раза, — присоединился к нему Гронек. — Меня едва не хватил удар, так что увольте.

— Эмилка, — спросил Янда, — а вы меня не отвергнете?

Она растерялась, бросила взгляд на Седлницкого, но тот С большим интересом изучал этикетку на бутылке. Эмила кивнула и встала.

Едва за ними закрылась дверь, Рафаэль оживился. Унес недопитую бутылку на кухню, вынул из посудного шкафа две большие тарелки, вилки, ножи, миски, банки с пряностями… Выбегая время от времени на кухню, колдовал там над плитой. Наконец принес два бокала с темно-красной жидкостью и с колечками лимона, нанизанными на край стекла.

— Сейчас примем аперитив, — художник уселся напротив адвоката, — а тем временем все будет готово на кухне… Я приготовил вам такой ужин, о котором будете вспоминать долго. И хватит смотреть на эту Луизу, и так ясно, что перед вами обыкновенное чудо.

— Я не на нее смотрю. Мне интересно, что за полотна повернуты лицом к стене? Вон те два. Пан Седлницкий мне не позволит…

— Не позволит, — сказал Рафаэль. — Не обижайтесь, я объясню почему. Первую картину, видно, никогда не закончу. Но и не уничтожу. Просто засуну куда-нибудь. Я начал писать Марию… как она там словно спала… под той пылающей зарей… Я до самой смерти буду видеть эту картину. Но дописать… нет, не смогу.

Рафаэль помолчал, провел длинными пальцами по лбу, а потом вдруг начал внимательно рассматривать собеседника.

— А вторая картина? — решился спросить Гронек.

— А вторую не могу показать потому, что только начал ее. Я всегда трепещу перед начатой работой, боюсь ее. Чтобы не предала, понимаете? Потому что у меня есть четкое представление, как все должно выглядеть, но часто я теряю контроль над замыслом, и он начинает жить своей жизнью, приобретая совершенно иной смысл…

— С моей стороны, наверное, дерзость спрашивать, какое представление вы имеете о своей начатой работе? — робко поинтересовался адвокат. Он заметил на себе пристальный взгляд художника. — Что вы на меня так смотрите?

— Буду писать вас. Как только перееду в Прагу, чтобы вы были неподалеку. Ваша голова великолепна!

Адвокат, не лишенный тщеславия, зарделся от удовольствия.

— Спрашиваете, какое у меня представление о картине? — Седлницкий поднял глаза к закопченному потолку. — Об этом, мой дорогой, очень трудно говорить. Рад бы рассказать, да боюсь, что не смогу. Но попробовать можно… Представьте подземелье и себя в нем. Сплетение ходов — и ни лучика света! Куда идти? И вдруг — слабый отблеск. У вас уже появляется надежда выбраться, но это всего лишь случайный отблеск камня. Вы идете дальше, ударяетесь головой о потолок. С вами идут люди. Те, кто слабее, сдаются, усаживаются где-нибудь в углу, вы стремитесь вперед. Наступает момент, когда вы можете только ползти, потому что потолок все ниже и ниже. Потом вдруг отламывается глыба, удар… и выход завален. Вы ищете другой ход, и на него последняя надежда… И вот конец тоннеля. Солнце и ветер ударяют вам в лицо, распрямившись, стоите вы на скалистой вершине, радуясь всему, что видите, — зелени внизу и голубизне неба, и вы чувствуете, что у вас вырастают крылья, и вы испытываете великое счастье…

Художник замолчал и смущенно посмотрел на собеседника.

— Я же говорил, что из этого ничего не выйдет, — мрачно проворчал он. — Больше никогда не просите меня рассказывать о будущих картинах. Когда напишу — может, покажу, если раньше не разорву в клочья!

Рафаэль в сердцах ударил ногой по массивной ножке стола.

— Последний тост давайте поднимем за успех вашей картины, — предложил адвокат, чтобы разрядить обстановку.

Художник посмотрел на него из-под бровей, а потом, усмехнувшись, поднял бокал.

Гуннар Столесен

Ночью все волки серы

1

Я познакомился с Ялмаром Нюмарком в том самом кафе, куда стал часто заглядывать в ту зиму, когда от меня ушла Сольвейг.

Я давно приметил его. У него было мужественное лицо, заостренный крючковатый нос, глубоко посаженные, живые темные глаза и волевой подбородок. На мой взгляд, ему можно было дать лет семьдесят. Волосы совсем седые, прямо зачесанные назад, так что проступали глубокие залысины. Обычно он сидел, держа в руках свернутую газету, но редко когда читал ее. Газета служила ему для того, чтобы, постучать ею по столу, подчеркнуть какую‑либо мысль в разговоре.

Крепко сбитый, он казался коренастым при росте не менее метра восьмидесяти, и как подобает такому крепышу, на месте живота у него был не отвислый мешок, как у некоторых, а сплошные мускулы. Сидел он обычно за один–два столика от меня. Чаще всего в одиночестве, хотя иногда к нему подсаживался кто‑нибудь еще. Случалось, что мы сталкивались с ним в дверях, и я видел, что он узнает меня. В глазах его вспыхивали озорные искорки, а однажды, когда я входил в дверь, он бросил мне вдогонку: «Ну что, опять пришли, в свое любимое местечко?» Я не успел ответить, как он уже скрылся.

Кафе располагалось неподалеку от моей конторы, и так уж сложилось, что три–пять вечеров в неделю я проводил там.

Уже у входа можно было заметить примечательную для этого кафе особенность любой выходивший из дверей редко твердо стоял на ногах. В таких случаях на помощь приходил швейцар, он указывал, где выход, а то и поддерживал посетителя, пока не подойдет такси. Большинство сами не в состоянии были добраться до дому.

Пивной дух и табачный дым придавали этому заведению характер места, куда женщины, как правило, не заходят. Здешние завсегдатаи целый вечер глушили пиво, часто внушительными дозами. На толстощеких физиономиях были видны следы пережитого и застарелые признаки алкоголизма. Здесь собирались старые докеры, чтобы вспомнить те времена, когда большая часть работ в порту выполнялась вручную. После закрытия рынков сюда захаживали торговцы, на чьих больших сморщенных ладонях запеклась в бороздках кожи рыбья кровь.

Здесь бывали и фабричные рабочие, вышедшие на пенсию, в спецовках одинакового цвета, наглухо застегнутых у самого ворота, они надрывно кашляли, сдувая пену с пива, потом опрокидывали кружку, стучали ею об стол и требовали еще. Какой‑то конторский служащий, коротышка с редкими волосами, в белой рубашке и кроваво–красном галстуке аккуратно разворачивал вечернюю газету и прятался за пол–литровой кружкой — возвращение к благоверной откладывалось еще на полчаса. Молодые словоохотливые крестьянские парни, которые ввалились сюда поздно вечером, предварительно уже так набравшись, что их не пустили бы ни в какие другие заведения. Как исключения из правил, появлялись здесь и женщины, которым чаще всего было давно за пятьдесят. Они подсаживались к знакомым за столики, не снимая пальто, пили пиво из маленьких кружек, а разгорячившись, расстегивали на пальто пуговицы, выставляя на обозрение тяжелые груди, обтянутые голубыми мохеровыми свитерами, которые были в моде лет двадцать назад.

Из окон, выходящих на север, через пожелтевшие от дыма занавески струится вечерний свет, а в простенке между окнами висит коричневатое керамическое панно. В глубине зала, позади стойки — огромная картина в бледно–голубых, как будто выцветших тонах изображает кипучую жизнь в порту.

Скатерти здесь разноцветные, и когда попадаешь сюда с улицы, то в первый момент кажется, что их расцветка чередуется в соответствии с каким‑то художественным замыслом, но стоит побыть здесь немного, как понимаешь, что тут властвует случай: скатерти меняют, когда на них прольют уж слишком много нива и насыплют чересчур много пепла.

Еда здесь простая и нехитрая, блюда всегда почти одни и те же, без затей, разве что пучок зелени иди свернутый на тарелке листик салата как украшение, но это добротная пища, она насыщает без малейшего вреда организму. Случалось и мне здесь обедать, но чаще всего я заглядывал, чтобы выпить кружку–другую пива. Обычно покупал пару дневных газет в киоске у входа, садился за столик где‑нибудь сбоку и коротал время в одиночестве.

Так вот размеренно проходили здесь вечера, как будто гребля во время штиля. Минуты капают на водную гладь, и ты отдыхаешь на веслах только для того, чтобы ощутить ход времени, так и эти газетные заголовки перед тобой: вчерашние новости, уже ставшие историей.

Прошло несколько месяцев, и большинство завсегдатаев стали со мной здороваться, а однажды, в конце апреля, мы разговорились с Ялмаром Нюмарком.

2

В тот вечер когда мы впервые заговорили друг с другом, погода была холодной, шел дождь, маленькие серые облачка предвещали мокрый снег. Весна в том году наступила в конце марта. А потом времена года как будто снова пошли вспять, погода походила больше на ноябрьскую, нежели на апрельскую.

Целый день я писал почтовые открытки друзьям и знакомым. Одна из них адресовалась тому самому парню, который на законных основаниях носил мою фамилию, а жил теперь между Стеленом и Скансеном. Наверняка он будет рад получить от меня весточку. Потом я стал набирать номер автоответчика кинотеатра, чтобы послушать полминутную информацию о текущем репертуаре. Набирал несколько раз, но все время было занято, и я решил, что продолжать бесполезно.

Накануне я прочел объявление: «ОТКРЫВАЕТСЯ КОНТОРА». Сыскное бюро Гарри Монсен открывает свое отделение в Бергене. Международные контакты, новейшее электронное оборудование. Охрана, слежка, все виды частных расследований. Первоклассные сотрудники, стопроцентная гарантия». Я перечитал объявление. Интересно, что подразумевается под «первоклассными сотрудниками» и «стопроцентной гарантией»? Наверно, надо позвонить и спросить или, быть может, пожелать успехов в работе. Номер телефона был указан в объявлении. Небось и автомобили у них с телефонами, не то что мой старенький мини- $1моррис», сменить который мне не позволяли материальные возможности, хотя асфальтовые пространства уже давно доконали его. Вне всякого сомнения, впереди у меня были трудные времена.

В такой вечер так и тянет пропустить стаканчик–другой, и я ринулся навстречу дождю, поднял воротник плаща, натянул на лоб капюшон, и мелкой рысцой затрусил к кафе.

У этого кафе была еще одна особенность. Когда входишь, всегда кажется, что зал переполнен, но стоит приглядеться, и свободное местечко отыщется. В этот вечер ненастье, казалось, занесло сюда всех: гуляк и бродяг, и я примостился за маленьким столиком, на котором высилась стопка керамических пепельниц с рекламой итальянского вина.

Подошел Кельнер, убрал пепельницы и принял заказ. Я попросил большую кружку пива и китовый бифштекс, огляделся по сторонам. Все вокруг тонуло в клубах пара от промокшей одежды, дыма самокруток и трубок–носогреек.

В зал вошел Ялмар Нюмарк, отбросил назад мокрые пряди волос и стряхнул воду с пальто. Огляделся. Свободных столиков не нашел, но рядом со мной было одно местечко.

Он приблизился, остановился, дружелюбно кивнул и сказал:

— Что‑то никого из своих приятелей не вижу. Можно мне здесь присесть?

— Пожалуйста, если вас теснота не смущает.

Я подвинул свой стул ближе к колонне, к которой был прижат столик. Потом поднялся, и мы пожали друг другу руки.

— Веум, Варг Веум.

Его рука оказалась совсем не такой большой и сильной, как можно было ожидать.

— А меня зовут Ялмар Нюмарк.

Он придвинул свободный стул и сел, повесив мокрое пальто на спинку. Заказав большую кружку пива и мясное рагу с картофелем, достал из кармана пальто сложенную газету и сжал ее в руке.

— Погода отвратительная. Я согласно кивнул.

— Говорят, летом будет еще холоднее.

— Радужная перспектива, — сказал я.

Он посмотрел на меня изучающе.

— А чем вы занимаетесь, Веум? Впрочем, погодите, я сам угадаю. Когда‑то мне это хорошо удавалось.

— Что удавалось?

— Я был мастак определять, кто есть кто.

— Ну что же, отведите мне место на самой нижней полке.

— Там, где стоят самые ценные призы[2]? — усмехнулся он.

— Не уверен, что тяну на ценный приз, — сказал я, горько улыбнувшись, и провел рукой по волосам. Теперешняя седина не более, чем намек, но на исходе холодных 80–х снежная белизна навсегда покроет мою голову.

Его взгляд скользнул по моим волосам, бледному, как у Януса[3], лицу, расстегнутому вороту голубой джинсовой рубашки, слегка потертому пиджаку, синему джемперу под ним, коричневым вельветовым брюкам. И голос моего собеседника прозвучал одновременно сурово и доброжелательно:

— Судя по одежде, вы принадлежите к академической среде, но не занимаете высокого положения. Скажем, аспирант или сотрудник библиотеки.

— То есть впечатление чего‑то запыленного?

— Ну, не то что бы вы совсем покрылись пылью или грязью, но вы не процветаете. Одеты без претензий на моду; одеваться модно, вероятно, средства не позволяют. Но вот… Что‑то не сходится. Что‑то в вашей внешности есть такое, что делает вас похожим на частного предпринимателя. Правда, дела, кажется, идут неважно.

— Точно.

— Но меня несколько смущает ваша зеленая шляпа, думаю, вы проводите много времени на свежем воздухе, как если бы вы были инженером. Или что‑то в этом роде.

Нам принесли еду, и я обрадовался этой небольшой передышке. Надо, чтобы впечатления улеглись.

Ялмар Нюмарк крошил пальцами хрустящие хлебцы, Как будто делал облатки[4], только он не раздавал их, а макал в рагу и ел исключительно сам. При этом он не переставал говорить.

— Я легко могу представить вас владельцем, скажем, оптовой конторы скобяных изделий, вряд ли у вас есть возможность держать помощника, и я не думаю, чтобы заказов было много, хотя…

Я решил, что выслушал уже достаточно, и резко перебил его:

— Я детектив, частный сыщик.

На мгновенье он замер, глядя в тарелку. Потом проглотил то, что было во рту, схватил свернутую в трубочку газету и ударил ею по краю стола.

— Ну и дела! Черт побери!

— Что ж, можно и черта кликнуть. Он вроде всегда где‑то поблизости, правда, когда надо, его не дозовешься.

Он развел руками.

— В таком случае, из нас двоих специалистом должны быть вы. Ну‑ка, скажите, а чем занимаюсь я?

Я окинул его взглядом: белая рубашка с широким галстуком, коричневый костюм по моде 60–х годов, желтые от никотина пальцы с обкусанными ногтями.

— Вы — пенсионер, — изрек я.

— Правильно. А чем я занимался раньше?

— Если судить по вашей наблюдательности, вы работали в полиции, — сказал я.

— Верно.

— Таким образом, мы с вами в некотором роде оба специалисты.

— Да, так сказать, коллеги.

— Да, и притом я порядочный неудачник, а вы — давным–давно пенсионер.

Какое‑то время мы ели молча. Потом я спросил:

— Сколько лет вы уже на пенсии?

— Десять. Я вышел на пенсию в семьдесят первом.

— И как коротаете время?

В его глазах вспыхнули искорки, и он посмотрел на меня с хитроватой усмешкой.

— Да ворошу потихоньку старые дела. Нераскрытые.

— Вы служили в уголовной полиции?

— Ага. — Он кивнул и продолжал есть. В тот день он больше ничего не рассказывал мне, а потом мы стали частенько встречаться за одним столиком.

3

Жизнь моя тогда шла размеренным ходом. Пять дней в неделю я проводил в конторе. Провернул несколько дел для страховой компании. Это дало мне возможность держаться на плаву, хотя плавал я по мелководью. Три–четыре раза в неделю я заглядывал в кафе, и мне часто доводилось беседовать с Ялмаром Нюмарком. В другие вечера занимался бегом на длинные дистанции, по гравию и асфальту, и в солнечные дни, и в дождь, и в слякоть. Дома, после пива, выпитого в кафе, меня так и тянуло глотнуть акевита[5], но изнурительные пробежки все же позволяли мне сохранять форму: если я и катился по наклонной плоскости, то все же достаточно медленно. Раз в месяц ко мне приезжал Томас, которому уже исполнилось десять лет, он смотрел на меня серьезными умными глазами и рассказывал о футбольных матчах, которые я не видел, и о книгах, которых я не читал. Моя жизнь с Беатой постепенно становилась для меня таким же далеким воспоминанием, как и те места, где я во времена детства проводил летние каникулы. Наиболее ярким событием в те дни, когда началось наше знакомство с Ялмаром Нюмарком, было появление в зубном кабинете, что рядом с моей конторой, новой ассистентки. Прошло совсем немного времени, и она мне уже улыбалась при встречах.

В начале мая неожиданно пришло настоящее лето. Внезапная жара совершенно сбила всех с толку. Люди ходили с красными, распаренными лицами и снова мечтали о прохладе. Их желание исполнилось. К 17 мая[6] лето кончилось, и вернулось ненастье. Через несколько дней стало казаться, что солнца никогда не было и никогда уже теперь не будет.

Однажды, в один из таких дней, когда город лежал за кутанный в небо, как в серое промокшее шерстяное одеяло, позвонил какой‑то человек, не пожелавший назвать свое имя.

— Это вы беретесь за разного рода дела, Веум? — спросил он.

— Не за все подряд, — ответил я.

— А за какие именно дела вы не беретесь?

Разговор начинал действовать мне на нервы.

— Скажите лучше, чего вы хотите от меня?

— Мне кажется… У меня такое чувство… Что жена мне изменяет.

Я не ответил. На другой стороне Вогена стояла старая парусная шхуна «Министр Лемкулль», она кишела туристами. Шхуна походила на чучело лебедя, облепленное насекомыми.

— Мне, вероятно, понадобится… Мне бы хотелось убедиться, — продолжал голос в телефонной трубке.

— В чем? — спросил я рассеянно.

— В том, что она обманывает меня. Моя жена.

— За такие дела я не берусь.

На мгновенье стало тихо. А потом раздалось возмущенное:

— Какого же черта вы мне сразу не сказали?

Потом он опомнился и произнес несколько спокойнее:

— Это из‑за принципов или из‑за сложности?

Я не смог сдержать смеха:

— Будем считать, что и по той и по другой причине.

— Я буду вынужден позвонить в другое бюро, — пролаял он.

— Пожалуйста. Видимо, там‑то это никого не остановит.

— Что не остановит?

— Принципы.

— Тьфу, — сказал он на прощанье и повесил трубку. А я остался наедине со своим телефонным аппаратом. Больше всего меня поразила угроза обратиться в другое бюро, ведь такого мне еще никогда не доводилось слышать.

В этот день я рано накрыл контору и направился прямо в кафе. Ялмар Нюмарк был уже там и, как только я вошел в вал, замахал мне рукой, приглашая к своему столику. Он сидел в одиночестве.

Прошло всего несколько недель со дня нашего знакомства, а нам уже стало казаться, что мы давние друзья. У нас было много общего, хотя душу мы друг другу не изливали.

Разговор часто заходил об уголовных делах, раскрытых а нераскрытых. Говорили обо всем, о чем могут говорить люди с тридцатилетней разницей в возрасте.

Иногда я замечал, что он становится как‑то по–особенному серьезным, а однажды он спросил:

— А когда же, собственно, вы родились, Веум?

— В 1942 году, — ответил я.

— Значит, войну совсем не помните?

— Не очень‑то.

Он долго сидел молча, глядя перед собой. В другой раз он спросил:

— Послушайте, Веум. Название «Павлин» ни о чем вам не говорит?

Я медленно покачал головой. Оп продолжал:

— Фабрика красителей «Павлин». Она находилась на Фьесангервеен. В, 1953 году там произошел сильный взрыв. Вся фабрика сгорела, было много жертв.

— Авария?

Он мрачно кивнул.

— Считается, что так. Я занимался расследованием. Трудное это было дело.

Позднее в тот же самый вечер он неожиданно произнес:

— Бывают такие дела, которые как‑то особенно задевают тебя. Они врезаются в память и не дают тебе покоя. — Он ударил по столу газетой. — Никогда не дают покоя.

Во время разговора в его глазах то и дело загорался огонек, некий намек па шутливую интонацию, он как бы хотел сказать, что, если мы и сидим здесь и рассуждаем о трагических вещах, то все же это, Веум, история, это уже история! А когда огонек в его глазах угасал и он становился совершенно серьезным, я начинал понимать, что события эти еще не стали историей, что они живы, во всяком случае, для него. Он как будто хотел рассказать о чем‑то важном, но никак не решаясь совершить этот прыжок.

— Призрак — это имя говорит вам о чем‑нибудь, Веум?

Я покачал головой.

— Призрак?

— Так его называли во время войны.

— Послушайте… А к «Павлину» это имеет какое‑то отношение?

Его взгляд стал мрачен и непроницаем, он ничего не ответил. Тут же перевел разговор на другое.

В тот майский день он казался особенно беспокойным. Пил больше обычного, а у меня не было желания поспевать за ним. Он очень нервничал, когда заговорил о пожаре, и хотя, конечно, у него были все основания взволнованно рассказывать о тогдашних событиях, это все же показалось мне необычным.

— Ох, Веум, я уже чувствую себя стариком, — неожиданно произнес он.

— У всех, нас бывают дни, когда…

— Я многого не успел сделать. А времени не остается.

— Ну у вас еще многое впереди. Человек вы сильный и крепкий.

— Но годы идут, Веум, а волк все продолжает свою охоту.

— Волк?

— Время, Веум. Время рыщет по улицам и скалит на тебя губы. Оно пытается укусить тебя, а в один прекрасный день схватит за горло. И будет все кончено. Останется лишь одна строчка протокола.

Я торопливо произнес:

— А может быть, следует начать все сначала.

Он отложил газету и ударил ладонями по столу гак, что пивная кружка подпрыгнула.

— Не думаю… — произнес он мрачно.

Я огляделся. Моросящий дождь покрыл все мрачной осенней пеленой. В глазах окружающих сквозило трагическое одиночество, утраченное достоинство, рты, тянущиеся к кружкам, перемалывали бессмысленные слова, а время шло, неумолимое и безжалостное. Мое воображение захватила та картина, которую Нюмарк нарисовал мне. Я представил себе ощетинившегося волка с острыми клыками, одинокого охотника, смертельно опасного и беспощадного. Фенрисульвен — мифологический волк[7]. Да, здесь для него раздолье. Его уничтожили в лесах и на равнинах. Но здесь, в городе, он продолжает охоту, рыщет по закованным в асфальт улицам, по гладким каменным мостам, крадется вдоль люков… волк — время… Как подумаешь, оторопь берет.

Я взглянул на Ялмара Нюмарка. Его энергичное лицо оставалось замкнутым, непроницаемым. Взгляд темных глаз блуждал где‑то далеко–далеко, за столом он сидел прямо, слегка откинув голову назад. Он смотрел поверх меня бесконечно отсутствующим взглядом. Одна рука держала свернутую газету, другая — крепко, как пойманного краба, сжимала дно кружки…

— Ну, так расскажите же мне, — попросил я, — расскажите о «Павлине». — Мой голос как будто разбудил его.

— Зачем вам это? — спросил он задумчиво. Я пожал плечами.

— Мне кажется это интересным.

Он посмотрел на меня удрученно. Потом его лицо просветлело, нет, он не улыбнулся, но что‑то в нем дрогнуло. Он произнес:

— Простите, мне сегодня как‑то не по себе. Это заведение действует мне на нервы. Пошли‑ка лучше ко мне домой. У меня там припасена бутылочка, и я расскажу вам…

Мы допили пиво, поднялись и вышли на улицу. Повсюду мне мерещился Волк. Его нигде не было видно, но когда я проводил ладонью по лицу, то ощущал его отметины.

В тот раз мы впервые вышли из кафе вместе.

4

Ялмар Нюмарк жил на четвертом этаже облезлого, с печным отоплением дома в конце улицы Скоттегатен. Его квартира состояла из двух маленьких комнаток, кухни а тесного туалета, куда надо ходить через лестничную клетку. Из кухни узкая дверца вела к пожарной лестнице, а за светлыми шторами открывался вид на окрестные улицы и фиорд, где сквозь дождь вырисовывались контуры парома.

Мы прошли на кухню, взяли рюмки, потом в комнату, где Ялмар достал из небольшого полированного шкафчика неоткупоренную бутылку акевита. Окна комнаты выходили не на солнечную сторону, они смотрели на монастырь.

Он наполнил рюмки до краев, даже не предложив развести содовой.

— Будем здоровы, — произнес Ялмар.

— Будем здоровы, — отозвался я. Акевит устремился в горло и распустился горячей темно–красной розой где‑то внутри.

Ялмар Нюмарк устроился в глубоком коричневом кресле со светлыми полированными подлокотниками. Я сел на мягкий стул с темно–зеленой обивкой, заштопанной во многих местах. У стены, рядом со шкафчиком, стоял венский стул, а прямо перед нами стол, покрытый ветхой скатеркой. На шкафчике я заметил несколько семейных фотографий в рамочках и стопку зачитанных книг в дешевых бумажных обложках. У темной изразцовой печи стояла пустая корзина для дров, а рядом лежала кипа газет. В соседнюю комнату вела светло–зеленая дверь.

— Осматриваете обстановку? — спросил Ялмар Нюмарк.

— Давняя привычка, — ответил я и криво усмехнулся. Он кивнул.

— Со мной тоже всегда так, обстановка, в которой живет человек, часто говорит о нем гораздо больше, чем это может показаться на первый взгляд. Настоящий сыщик всегда осматривает место преступления не только ради обнаружения улик, но и для того, чтобы составить общее представление о тех, кто так или иначе причастен к событиям. — Он глотнул из своей рюмки и произнес: — Как вы видите, я холост, в моей квартире нет цветов, корзинок с пряжей, подносов с фруктами, нет фотографий внуков на стенах. Вот это мои родители, их давно уже нет в живых. Мое жилье не семейный очаг, а пристанище для ночлега. Убежище от ненастья. Место, где можно пропустить глоток–другой. Ну что ж, твое здоровье, Веум.

Я поднял рюмку и отпил из нее.

— А ты был женат, Веум? — спросил он, поколебавшись.

Я молча кивнул.

— Дети есть?

— Есть. Мальчик.

— Тебе, наверное, его очень не хватает.

Свет не был включен, и в полумраке его лицо в обрамлении светлых с проседью волос казалось совсем смуглым. А если смотреть не сбоку, а прямо, то оно становилось просто квадратным из‑за внушительной челюсти и широких скул. Он наклонился ко мне, и кожа на его массивном лице сморщилась. Потом он выпрямился и, устремив на меня взгляд своих карих глаз, бесстрастно произнес:

— Иногда я выхожу прогуляться по парку, бывает, присядешь отдохнуть на скамейку, и вдруг к тебе подходит какой‑нибудь карапуз, который гуляет с мамой. Идет спотыкаясь и тянется ручонками к старику, сидящему на скамейке. Тогда я поднимаю его, сажаю на колено, а он хватает меня за нос и смеется. Или убегает к маме, потому что испугался незнакомого старика. А его мать улыбается такой самодовольной улыбкой, которая бывает у всех молодых родителей, когда их дети не капризничают. Потом они уходят. И я начинаю понимать, чего мне так не хватает. А сколько лет твоему мальчику? — прервал он себя.

— Десять.

— Ты с женой в разводе?

Я снова кивнул.

— Иногда я пытаюсь осознать, что хуже: счастливо, жениться, чтобы потом развестись, или прожить жизнь одному, не разделив с другим человеком ни горя, ни радости.

— Разница большая, — сказал я. — Вдруг оказаться одному — это потрясение и освобождение одновременно. Но когда проходит первый испуг и чувство свободы притупляется, остается только одиночество. Правда, сейчас мне кажется, я обрел равновесие.

— Но ведь жизнь, подобная моей, это безрадостная жизнь, Веум. Когда тебе стукнуло семьдесят и впереди не так много времени, приходится с горечью признаться самому себе, что всю жизнь ты был одинок. Прошло… уже девятнадцать лет с тех пор, как я был близок с женщиной. — Его взгляд стал мечтательным. — Это произошло в холодном гостиничном номере, ей было под пятьдесят, мне запомнилось платье из жесткой материи и сильно накрахмаленная нижняя юбка, что она колом стояла на полу. Я приехал в Хаугесунд по делам и случайно встретил ее в гостиничном баре. Мы вместе выпили пива. Позднее она пришла ко мне в номер, чтобы выпить вина, и мы… — он махнул рукой и коротко добавил: — Конечно, я мог бы встречаться с другими. Мог бы купить себе женщину, как это делают многие. Но… — Его губы тронула жесткая усмешка. — Так не должно быть. Мне всегда хотелось чувствовать человеческое тепло, делиться теплом с другим. А иначе не стоит, а теперь уже и поздно. Это было в 1962 году, Веум, 19 лет назад. За это время уже мог бы родиться и вырасти мальчик и начать встречаться с женщинами.

Я начал вспоминать. В 1942 году мне было двадцать, и я переживал свои первые любовные приключения. Одна история закончилась, а другая — только началась. Так жизнь протягивает сквозь нас свои нити и шьет свой узор, незримый, но неумолимый.

— А ты давно… — Он не закончил вопроса.

Я сделал глоток из рюмки и неловко усмехнулся.

— Полгода назад, в Ставангере.

Он заглянул в рюмку, потом бросил взгляд на меня, и я заметил привычный лукавый блеск в его глазах.

— Значит, у нас обоих последние любовные приключения имели место в фюльке Ругаланн[8], — потом, помолчав, добавил, как бы продолжая свою мысль: — Да, а Берген — холодный, неприютный город.

— Не более неприютный, чем большинство других городов, — сказал я. — Но в родном городе чувствуешь себя особенно одиноким, потому что от него этого не ожидаешь.

Ялмар Нюмарк поднялся и зажег бра. Комната наполнилась золотистым рассеянным светом. За окном упрямыми потоками струились сумерки. А в комнате сидели двое мужчин, одному — за семьдесят, другому — около сорока. На столе — бутылка и две рюмки, разговор об одиночестве.

Мы молча выпили.

Я спросил:

— Ты ведь собирался рассказать мне о «Павлине», не так ли?

Он вновь посмотрел на меня отсутствующим взглядом.

— Ты помнишь их рекламные картинки в газетах: павлин, распустивший хвост. Один такой огромный павлин так и светился на стене дома, когда едешь по шоссе в сторону Фьесангервеена.

Я покачал головой.

Ялмар направился в соседнюю комнату. Когда вернулся, в его руках была длинная коричневая картонная коробка, перевязанная бечевкой. Поставил коробку на пол. Она глухо ударилась о половик.

— Вот здесь все материалы, касающиеся «Павлина», — пояснил он.

Снова присел к столу, наполнил рюмки.

— Увесистая штука, — сказал я. — Ну и что там внутри?

Он раскрыл перочинный ножик и разрезал бечевку. Снял крышку и вытащил кипу бумаг. Это были газетные вырезки, материалы дела и заключения экспертов. Одна газетная вырезка лежала сверху, судя по всему, она относилась к 50–м годам. Различные рекламные сюжеты тогда еще не заполняли целые газетные страницы. И хотя перед нами был заголовок с первой полосы, в нем содержалось достаточно информации. Заголовок гласил: «Пятнадцать человек погибло при пожаре от взрыва». Далее мелким шрифтом было набрано: «Вчера сгорела фабрика красителей «Павлин» на Фьесангервеен». Из сообщения следовало, что люди, живущие неподалеку, слышали в 14.25 сильный взрыв, и когда в 14.35 подъехала пожарная команда, вся фабрика уже была охвачена пламенем. Больше всего пострадали производственные помещения, все пятнадцать погибших находились именно там. Меньше всего — административное крыло. Чтобы спасти случайно оставшихся в живых, были проведены спасательные операции в полном объеме. Опубликованные фотографии запечатлели драматические события — среди пенистых струй пожарные помогают раненым выбраться из охваченного пламенем здания.

Другая вырезка: на фоне черного пепелища запечатлены две женщины, одна молодая с черными зачесанными назад волосами, другая — постарше, в роговых очках, ее губы напоминали совиный клюв, а волосы — цветочный венчик. Подпись гласила: «Оставшиеся целыми и невредимыми служащая конторы Элисе Блом и секретарь Алвхильд Педерсен перед сгоревшим зданием фабрики». Под фотографиями помещались интервью. Все были единодушны в том, что взрыв произошел совершенно неожиданно, но словам фрекен Педерсен, как «удар молнии». Владелец фабрики, он же ее управляющий, Хагбарт Хеллебюст в это время находился в Осло, он не мог сказать ничего, кроме того, что глубоко потрясен случившимся и выражает самое искреннее соболезнование семьям погибших. В опубликованном далее репортаже говорилось, что многие конторские служащие действовали как настоящие герои, пока не приехали пожарные, и, если бы не они, жертв было бы гораздо больше. Начальник пожарной команды заявил, что причину взрыва пока указать невозможно.

Я продолжал просматривать материалы. Почти все газеты сообщали одно и то же. Выводы технической экспертизы были весьма убедительны, но в них содержалось столько специальной терминологии, что разобраться при беглом чтении было очень трудно.

Я взглянул на Ялмара Нюмарка. Он походил на человека, демонстрирующего уникальную коллекцию старых фотографий.

— Причину пожара установили? — спросил я.

Он кивнул:

— Нашли трещину в одном из резервуаров. Газ, который просачивался оттуда, был взрывоопасен, и вполне хватило бы искры от электрооборудования, чтобы произошел взрыв. К такому выводу пришла комиссия.

— Понятно. А на самом деле?

Он глядел на меня, как бы размышляя, сколь откровенен он может быть со мной.

— Вероятно, существует какое‑то другое объяснение, раз вы собрали весь этот материал? — продолжал я.

Он кивнул.

— Странное это дело, Веум. Ты знаешь, я начал работать в уголовной полиции в 1945 году, и мне довелось участвовать в раскрытии многих преступлений — от обычных квартирных краж со взломом и до убийств, изнасилований и надругательств над детьми, — лицо его помрачнело. — Чего я только не насмотрелся. Работа полицейского всегда связана с теневыми сторонами жизни. Когда по двенадцать часов в сутки, если считать и сверхурочную работу, ежедневно копаешься в человеческих несчастьях, то чувства постепенно притупляются. Я видел женщин, которых избивали каждый божий день на протяжении тридцати лет, грудных детей, убитых ударом головы о стенку, отвратительных вертихвосток, много лет обманывавших своих покладистых мужей, чье терпение, однако, в один прекрасный день лопалось, и дело кончалось тем, что подобную дамочку находили на полу с ножом в сердце. Видел спившихся толстух, попавшихся на краже пива прямо с грузовиков. Устрашающих габаритов проституток, обирающих соломенных вдовцов: один сеанс — и нет недельного заработка. Полный комплект, Веум. Изнасилованные шестнадцатилетние девушки, которые, прорыдав всю ночь напролет, уже никогда, наверное, не захотят иметь дело с мужчиной. Четырнадцатилетний угонщик, который, налетев на телеграфный столб, так и остался сидеть за рулем, зажатый обломками. Но из всех дел, что мне довелось вести, самое страшное — пожар на «Павлине».

— Но почему?

— Потому что мы так и не докопались до истины, и я знаю это. А для полицейского нет ничего хуже нераскрытых дел.

— Но…

— И потому, — прервал он меня, — что правила игры здесь проявились слишком уж откровенно. В Йерене, к примеру, арестовали какого‑то несчастного пьяницу, осудили на полгода, а Хагбарт Хеллебюст от правосудия ускользнул.

— Владелец фабрики?

— Именно.

— Но он был в отъезде в Осло, когда произошел взрыв.

— Правильно, но если кто виновен в случившемся, так это он.

— Откуда ты это знаешь?

Он устало посмотрел на меня.

— Если бы я это знал, у меня в доме не было бы этой картонной коробки и Хагбарт Хеллебюст не был бы там, где он сейчас. В том‑то и самое ужасное, что нет доказательств.

— Где же находится Хагбарт Хеллебюст сейчас?

— А тебе говорит что‑нибудь это имя?

Я стал размышлять:

— Что‑то брезжит вдали, но где точно — не могу сказать.

— Наверное, сочетание Хагбарт Хелле кажется тебе более знакомым?

— Конечно, — кивнул я.

Ялмар Нюмарк вновь наполнил рюмки и замер с бутылкой в руках.

— Что ты о нем знаешь?

Я продолжал неуверенно:

— Немного. Что он уехал из страны в самом начале 50–х годов, обосновался где‑то на побережье Карибского моря, знаю, что он владеет постоянно растущим флотом, его суда плавают то под тем, то под другим выгодным ему в данный момент флагом. Он один из тех судовладельцев, который никогда не проявил даже искры национального чувства, для которого главное богатство и процветание. Но я, собственно, его, плохо себе представляю. Я имею в виду как человека. По–моему, он в каком‑то смысле — темная личность.

— Темная личность — очень подходящее для него слово, — Ялмар Нюмарк возбужденно взмахнул бутылкой, и я испугался, как бы он не вздумал стучать ею по столу, как обычно делал это свернутой газетой. — Последняя его фотография относится к 1954 году, сейчас, когда он приезжает, то старается держаться в тени.

— Этот человек безгранично ценит покой своей частной жизни. Он женат?

— О, да. Ему семьдесят три года, и он женат на женщине, которой нет еще и сорока. Насколько мне известно, она англичанка. Они познакомились на Барбадосе. Он и сейчас там живет.

Я поднял свою рюмку:

— Неплохо бы и нам туда, дружище.

— Ну уж нет, черт побери. — Он наклонился над столом. — Я не переношу солнца. И стараюсь теперь никогда не покидать Вестланн[9]. — Он выглянул из окна. — Наше долгое дождливое вестланнское лето — это счастье.

— Тогда вас можно считать поистине счастливым человеком, Нюмарк. Ведь не так уж много людей, чьи желания удовлетворялись бы настолько полно. — Я почувствовал, что пьянею.

— Да, Веум. Хагбарт Хелле нажил на пожаре целое состояние, — неожиданно продолжил он.

Я откинулся на спинку стула, держа рюмку в руках:

— Готов слушать The Story of Hagbart from Norway[10].

— Эту историю действительно можно так назвать. Ведь она звучит как старая, всем известная сказка о счастливчике–провинциале, преуспевшем в жизни. — Произнося звук «с», он слегка запинался, акевит на него тоже подействовал. — Хагбарт Хеллебюст родился в Бергене в 1908 году. Отец его был родом откуда‑то с побережья, он был красильщиком. Сын начал свою трудовую деятельность там же, но продвинулся на этом, так сказать, поприще весьма далеко. Он занялся производством красителей. Как и на многих преуспевающих предприятиях, Хагбарт Хелле осуществлял руководство единолично, и надо отдать ему должное, он обладал даром начинать с малого. Ему пришлось это делать дважды. Довольно‑таки быстро «Павлин» стал известной торговой фирмой, фабрика росла. Сарай на берегу моря, в котором предприятие размещалось вначале, постепенно превратился в большое здание на Фьесангервеен, а сам Хагбарт получил возможность сменить мансарду на собственную виллу. В их семействе умеют обделывать дела. Трикотажное предприятие его младшего брата Ингвара тоже быстро стало процветающим. Между прочим, он живет в Бергене. Раз в году Хагбарт Хелле приезжает в Берген и проводит здесь один день. Это бывает первого сентября, в день рождения брата, когда вся семья собирается вместе.

— А в остальное время греется на солнце?

— Ну да. Пожар на Фьесангервеен мог бы стать для него катастрофой, но он обратил его себе на пользу, получив полную сумму страховки. Сумма не была названа в печати, но я ручаюсь, что для 1953 года это был весьма солидный куш. А сегодня этих денег не хватит, чтобы оплатить счет за электричество. Тогда же Хагбарт приобрел акции на судовладение на весьма значительную сумму.

— У себя на родине?

— Ну да, именно здесь, у себя на родине, в полном соответствии со всеми законами. Как говорится, сменил лошадку. В мгновение ока перепрыгнул из седла фабриканта в седло судовладельца. А еще через пару лет он выскочил, как черт из табакерки, где‑то на Карибском побережье. Тогда он продал свои акции здесь — впрочем, через несколько лет это предприятие обанкротилось и он осел на Барбадосах при белоснежной шхуне. Ловкач, ничего не скажешь! Деньги ему всегда легко доставались. И вот над океанскими просторами засиял так хорошо известный теперь фирменный знак: двойное X, две белые буквы на синем фоне пароходной трубы. Это двойное X стало сопровождать его повсюду. Да, он сумел вынырнуть в нужный момент, за полтора года до Суэцкого кризиса. Именно с того времени его доходы начали расти. Как и многим другим судовладельцам, кризисы на Ближнем Востоке помогли ему обогатиться. Самыми удачными оказались 1956, 1968, 1973 годы.

— А когда он сменил шкуру?

— Ты имеешь в виду имя? Когда поселился за рубежом. Там людям было легче произносить «Хелле», нежели «Хеллебюст». Странно, что он не сбрил растительность на лице. Тогда ему было бы еще легче оставаться неузнанным. — Он замолк. С минуту мы сидели тихо. Потягивая спиртное, прислушивались к каплям дождя, барабанящим по стеклу. С улицы доносился шум редких автомобилей.

Когда Ялмар Нюмарк наконец снова прервал молчание, глаза его потемнели, во взгляде была горечь:

— Как я тебе уже говорил, ни одно дело не поразило меня так, Как пожар на «Павлине». И вот почему. В свое время мне довелось видеть множество трупов. Но то, что я увидел на «Павлине»… Пятнадцать обуглившихся тел, Веум. В кошмарных снах я вновь и вновь переживаю увиденное тогда. А ведь я уже не был юнцом. Мне было сорок два, кое‑что в жизни я уже повидал. За плечами была война, между прочим. Но это… — Он огляделся вокруг, взгляд его стал отсутствующим, как будто где‑то вдали перед ним вставали мрачные картины прошлого. — Огромный цех сгорел дотла. Рабочих, оказавшихся поблизости от места взрыва, разорвало на куски. Одному из рабочих, видимо, удалось выйти из цеха и добраться до пожарной лестницы, но она рухнула, и бедняга так и не выбрался из здания. Из восемнадцати человек, находившихся в цехе, спаслись только трое. Один из них ослеп, другие получили сильные ожоги.

— Но они живы?

— Двое теперь уже умерли, а третий остался в живых, его можно часто встретить в порту. Он превратился в развалину, вид у него прямо‑таки ужасающий, Веум. Частенько заглядывает он и в нашу пивную.

— Как его зовут?

— Олаи Освольд. Но он известен больше под кличкой Головешка.

Я усмехнулся. Да уж здесь умеют давать меткие прозвища.

— Что‑либо существенное обнаружили на месте пожара?

— Я говорил уже, причиной пожара был взрыв в одном из цехов. Нашли трещину, через которую произошла утечка газа. Подробные результаты расследования были посланы в страховую компанию, и протеста с их стороны не последовало. А как тебе, наверное, известно, эти учреждения платят только в тех случаях, когда деваться некуда. Ведь нужно было бы возместить не только стоимость фабрики, предстояла выплата по нескольким страховым полисам.

Я кивнул. Что‑что, а это я знал прекрасно. Мне доводилось получать гонорары от страховых компаний, и уж эти деньги никак нельзя было назвать легким заработком.

Он продолжал:

— Судебные органы подробно изучили результаты расследования — на предмет возбуждения уголовного дела по поводу нарушения правил страхования. Но на основании представленных нами материалов это оказалось совершенно невозможным. Ответственным за выполнение всех правил, за состояние оборудования, за то, чтобы немедленно сообщать обо всех случайных утечках, был бригадир. Парень по имени Хольгер Карлсен, но он сам погиб во время пожара.

— Из этого следует…

— Ничего из этого не следует. Дело было закрыто, и все дальнейшие попытки заняться им были отклонены.

— Значит, кто‑то все же пытался пересмотреть это дело? Кто же это был?

— Я. Вот послушай… Вдова Хольгера Карлсена обратилась к нам. Она так и не смогла оправиться от постигшего ее несчастья. Осталась одна с четырехлетней дочкой. То, что она рассказывала, звучало довольно запутанно и бессвязно, но она категорически утверждала, что, уходя в то утро на работу, ее муж был убежден, что где‑то есть утечка газа и что он снова будет обращаться в администрацию по этому поводу.

— Снова?

— Именно. Это значит, что он уже сообщал об этом. Но Хагбарт Хеллебюст решительно отрицал, что Карлсен был у него, и его показания подтвердили другие представители администрации. Якобы никому об этом ничего не было известно.

— Но ведь утечку такого масштаба легко обнаружить? Он устало покачал головой.

— Не сразу. Щель в конструкции могла быть настолько мала, что поначалу трудно было что‑либо заподозрить. Но постепенно щель могла расшириться, а в таких случаях иногда чувствуется запах газа. Теперь существуют приборы, которые могут легко зафиксировать малейшее отклонение от нормы, но тогдашнее оборудование было далеко не таким совершенным, только при большой концентрации газа приборы показывали его наличие. Поэтому, когда срабатывали приборы, реальная угроза взрыва уже существовала. Хольгер Карлсен работал по своей специальности лет десять или пятнадцать, к тому времени опыта у него было достаточно, чтобы судить о подобных явлениях. Но…

Он развел руками:

— Что Хольгер Карлсен думал или делал, этого мы никогда не узнаем, ведь его даже не пришлось кремировать.

— Но ведь вдова могла бы рассказать…

— Вдова! Кто, черт возьми, будет обращать внимание на бормотание потрясенной, обезумевшей от горя женщины. Ясно, что ей важно обелить своего покойного мужа; если бы причиной пожара сочли халатность с его стороны, тогда пропал бы страховой полис. Так ей было сказано.

— Неужели ей так и сказали?

— Именно так! Я говорил с ней позднее, когда она немного пришла в себя, и пытался добиться пересмотра дела, но безуспешно. Есть и еще одно обстоятельство…

— Какое же?

— Если строго следовать инструкции, все пятнадцать тел должны быть опознаны. Это было не так просто — кое–кого разорвало на куски. Мы занимались идентификацией по зубам. А потом по разным предметам, остаткам колец, часов, ременным пряжкам и тому подобному. Я уже рассказывал тебе, что одну из жертв мы нашли около пожарной лестницы. Это был Хольгер Карлсен.

— Ну и?

— А вскрытие показало, что дыма у него в легких нет. А на голове — следы сильного удара.

— Ну и? — повторил я с еще большим ударением. — Какое было дано этому объяснение?

— Объяснение, — произнес он с горечью, — было такое вот: когда Карлсен выходил из цеха, ему на голову свалился кусок потолочной балки, что и явилось причиной смерти. Такое вполне могло произойти. Единственное, что показалось мне подозрительным, что это случилось именно с Хольгером Карлсеном.

— Действительно, странно, по твое мнение кто‑нибудь разделял?

Он покачал головой.

— Ты сам вел расследование?

— Нет, мой старший коллега, которого уже нет в живых. Сейчас трудность заключается в том, что все, кто имел к этому делу какое‑либо отношение, либо умерли, либо так состарились, что почти все забыли. А тогда мы ограничились только фотосъемкой. Провели ее по поручению муниципальной комиссии, также специально созданной, чтобы установить причину несчастного случая.

— А почему решили ее создать?

— Погибло пятнадцать человек, а той осенью проходили выборы в стортинг.

Я отставил рюмку, она была пуста. На улице совсем стемнело.

— Что‑нибудь еще есть?

Он грустно посмотрел на меня.

— Это, так сказать, самые достоверные сведения. Показания вдовы и результаты вскрытия трупа Хольгера Карлсена. Все прочие настолько недостоверны, что… Они основываются лишь на предположениях. А если строишь систему доказательств на предположениях, то она будет представлять собой не что иное, как систему предположений. Ведь так?

— Могу я… Мог бы я… попытаться что‑нибудь сделать для тебя?

Он решительно помотал головой.

— Нет, нет. Извини старика, который ворошит давние дела, позабытые всеми. Это всего–навсего сказочки я рассказываю, такие хорошенькие сказочки на ночь.

— Так расскажи мне о предположениях.

Он посмотрел на часы. Чтобы разглядеть стрелки, ему пришлось поднести циферблат очень близко к лицу. Я заметил, что выглядел он усталым. Я сам был не в своей тарелке. Приятное опьянение прошло, теперь акевит лежал как тяжелый ком где‑то посреди живота.

— Тогда мне надо рассказать тебе о Призраке и о войне, — сказал он. — Это длинная история. Сейчас я не в состоянии. Не сегодня. — Он перевел взгляд с картонной коробки на дверь спальни. — Давай снова встретимся завтра в кафе, тогда я все и расскажу.

Я с трудом поднялся. Почувствовал, что нетвердо стою на ногах. Пол подо мной ходил ходуном.

— В то же самое время?

— Чуть позднее, — пробормотал он.

— Шесть часов — подходит?

Я кивнул.

Он обошел вокруг стола и крепко пожал мне руку.

— Во всяком случае, спасибо, что ты выслушал меня. Не думай больше об этом. Это все так… ерунда. Я всего–навсего… старый… человек.

Слова звучали все тише и тише. Он с трудом проводил меня в прихожую.

Я прошел через темную лестничную клетку и, открыв скрипучую дверь, вышел на улицу. В лицо ударил дождь, черный, леденящий. С противоположной стороны улицы на меня смотрела темная витрина, как пустая глазница на лице старика. Я высоко поднял воротник, втянул голову в плечи и пошел вперед.

5

Утром вкус кофе показался мне отвратительным. Через окна моей конторы я увидел проблески солнца сквозь плотные дождевые облака, а в моей душе по–прежнему был мрак.

Ялмар Нюмарк появился в кафе, как и договорились, в шесть. Он вошел в зал быстрым шагом и оглянулся, как будто опасаясь преследования. У входа он остановился, переводя взгляд с одного лица на другое. Отрывисто поздоровался, и я заметил вдруг, что он выглядит каким‑то подавленным и крайне суетливым, что никак не было ему свойственно. Постоянно озирался по сторонам, пронзительно вглядывался в каждого входящего. Все время нервно размахивал газетой и за какие‑то пять минут уже осушил первую пол–литровую кружку.

Когда Нюмарк заказал новую, я спросил:

— Что‑нибудь случилось?

Он посмотрел на меня исподлобья и закусил нижнюю губу.

— Разве мы не распили вчера вместе бутылочку?

— Было дело, — кивнул я.

— Это‑то я и чувствую. Мне вроде бы не бывает так скверно, как некоторым. Но дело не в похмелье, здесь другое. Как‑то мне не по себе. Какой‑то страх. Кажется, за мной кто‑то следит.

— За тобой?

— Да, — произнес он глухо. Склонился над кружкой. Потом поднял голову и задумчиво посмотрел поверх моего левого плеча. — Лучше всего, наверное… Самое разумное — оставить спящих волков в покое.

— Ты о чем?

Он снова мрачно Посмотрел на меня.

— Ни к чему копаться в трупах; пролежавших в земле почти тридцать лет. В моем возрасте быстро устаешь. Насмотрелся всякого. Слишком много тяжких: невзгод, слишком мало счастья. Есть предел человеческому терпению, ведь правда?

Я провел пальцем по влажной, запотевшей поверхности кружки. Остался яркий след — от верхнего края до дна.

— Ты хотел мне рассказать о Призраке.

Он вновь огляделся. С соседнего столика до нас доносились обрывки разговора. Горластый, заросший щетиной парень рассказывал своему худосочному соседу про то, как он плыл на пароме из Кинсарвика до Квандала.

Ялмар Нюмарк придвинулся ко мне:

— Тебе действительно все это интересно?

— Конечно, — ответил я.

— Ну–ну. — Он выпрямился на стуле, как будто занял место на трибуне. Но аудитория, к которой он обращался, никак не была обширной. Говорил он приглушенным голосом и так тихо, что вряд ли хоть одно слово донеслось до соседнего столика.

— Сколько лет тебе было, Веум, когда кончилась война?

— Около трех. Я почти ничего не помню.

— Ну, а скажи тогда, что делал твой отец во время войны?

— Он принадлежал к так называемому огромному большинству. К тем, у кого не было заслуг. Кто не совершил ничего героического, просто перебивался. Продавал трамвайные билеты, как и до войны. Этим же он занимался, впрочем, и после войны. В свободное от работы время почитывал скандинавские мифы, но с нацистами ничего общего не имел. По своей природе он был вполне надежный социал–демократ. Но он умер, когда мне было четырнадцать, поэтому…

— Ясно. Не буду тратить слишком много времени на то, чтобы превозносить собственный вклад в борьбу с врагом. Но я был с теми, кто активно боролся. Ты помнишь дискуссии по поводу того, кто же явился инициатором движения Сопротивления, только здесь, у нас в Вестланне, организаторами были Рабочая партия и коммунисты во главе с Педером Фюрюботном[11]. Мне доводилось встречаться с ним и прежде — мой отец был столяр, и я рано начал помогать ему. Но когда Фюрюботн организовал штаб в Вальдресе, а я по–прежнему оставался в Бергене, связь именно с той группировкой несколько ослабла. Тем временем был создан Внутренний фронт движения Сопротивления и новые группы. В это время мне довелось пережить много драматических событий. Однажды, в краю Эвангер… — Тут он остановился, — Тебе не надоело?

— Нет–нет, нисколько, продолжай.

— Ну ладно. Группу, в которую я входил с 1942 по 1945 год, возглавлял Конрад Фанебюст, ставший позднее мэром Бергена. Он, пожалуй, был одним из самых замечательных героев нашей округи, что и говорить, его вклад был неоценим. Ну и вот однажды неподалеку от Эвангера мы столкнулись с немецким лыжным патрулем. «Мы» — это Фанебюст, я, некий Якоб Ольсен и двое парней из Босса. Якоб был убит на месте, Фанебюст получил пулю в плечо и потому сошел с лыжни, упал и сломал ногу. Мы отстреливались, пока один из наших наспех накладывал шину Фанебюсту и устраивал для него санки из лыж. Тронулись в путь. Метель, вокруг нас снег кружит, хотя уже поздняя весна, и лед должен вот–вот тронуться. Несмотря ни на что, мы сумели по льду перейти через реку и взобраться на гору. Там, наверху, у нас была своя хижина. Здесь мы как следует наложили Фанебюсту шину и обработали рану. Он был счастлив, что выжил, да и мы тоже. Мы все его очень ценили. Следующие четыре месяца он руководил всей деятельностью, не вставая с постели, перелом ноги действительно оказался сложным, и нога его уже навсегда осталась искалеченной. Я был своего рода начальником службы безопасности в нашей группе, выполнял функции контрразведки, ведь у меня был определенный опыт — до войны я служил в полиции. И вот, занимаясь деятельностью контрразведчика, я напал на след Призрака.

— Что это за Призрак?

Он задумался. Газета выскользнула из его руки. Про пиво он, похоже, забыл.

— Представь себе Берген во время войны. Город затемнен. Время от времени слышны взрывы, шуршание шин автомобилей. Раздается чеканный шаг немецкого патруля. Вдруг неожиданно начинает выть сирена воздушной тревоги, и, набросив на себя что попало, люди устремляются в ближайшее бомбоубежище.

Женщины, дети, старики. Падают бомбы. Вначале слышится характерное завывание. Потом — тишина. Мертвая тишина. А потом взрыв. Бывало, под ногами дрожала земля. Когда налет заканчивался и звучал сигнал отбоя, можно было возвращаться домой. Внизу в порту светилось зарево: охваченные пламенем дома, догорающие в районе Нурднеса, обезумевшие люди, пытающиеся спасти хоть какие‑то остатки своего имущества, плач, проклятия по–немецки и по–норвежски, крики умирающих или раненых…

Беспокойство уступило место печали, которая охватила его при этих воспоминаниях сорокалетней давности.

— Сумрачные улицы, дома как вымерли, всюду зашторенные окна. Такой была наша жизнь. Мы встречались, обсуждали свой планы, печатали нелегальные газеты и листовки, сидели перед самодельными радиоприемниками и слушали Лондон. Случалось, что по одной из темных улиц медленно ехал автомобиль, набитый мужчинами в темных плащах с бледными, невыразительными лицами. Автомобиль останавливался у обочины по какому‑то знаку, они быстро выскакивали. И вот уже они бросаются к дому, в руках револьверы, взбегают вверх по лестнице, становятся по обе стороны двери; раздается короткая команда дверь выламывается, слышится крик, кто‑то пытается соорудить баррикаду перед дверью, хватается за оружие, в него стреляют, и потом все кончено. Норвежец лежит убитый или раненый на полу, а его родные стоят лицом к стене, их арестовывают. Гестапо. — Это слово он как будто бы выплюнул, — Гестапо. Можно ли представить себе более отвратительное слово? Гестаповцы — гнусные, как змееныши, черное, сатанинское племя, слизняки… Они не были похожи на обычных немцев, низкорослые, какие‑то скрюченные, истинное отродье Сатаны. Даже теперь меня охватывает ужас при одном только воспоминании о них. Мы никогда не могли спать спокойно, Веум, ни единого часа, а хуже всего было на рассвете. Ведь они приходили именно тогда. Рассветный час — это волчья пора, ты ведь знаешь это?

Я кивнул.

— За час до рассвета. Именно тогда ко многим приходит смерть. Вот тогда они и являлись, эти истинные посланцы смерти, гестаповцы.

На мгновение он замолк, отхлебнул из кружки и отставил ее.

— Но самое худшее было то, что враг проник в нашу среду. У гестапо были свои осведомители–норвежцы, которые сообщали, кто и чем занимался. Без осведомителей деятельность гестапо не смогла бы быть такой эффективной, какой была.

Он с горечью смотрел перед собой.

— На улицах сумрачного Бергена обитала особая порода гнусных тварей, хуже самых омерзительных крыс. Они не выносили дневного света, это были те, кто наживался на войне, использовал сложившуюся ситуацию наилучшим для себя образом. Убийцы, мародеры и спекулянты. И самой большой сволочью из них был тот, кого люди прозвали Призраком.

— Что же он собой представлял?

— Призрак был как привидение. Он был неуловим, и одним из послевоенных разочарований для многих явилось то, что личность Призрака так и не была установлена.

— То есть…

— Когда я думаю о Призраке, то воображаю некоего негодяя, каких рисовали на обложке журнала «Детектив», — в пальто с поднятым воротником, в шляпе, надвинутой на глаза, с демоническими чертами лица и таинственным взглядом.

Он отхлебнул из кружки и продолжал:

— Никто не знает, когда он начал свою преступную деятельность, я напал на его след в связи с двумя большими провалами осенью 1942 года. Пик его активности приходится на 43 — 45–й годы.

— Тебе удалось найти улики?

— Моя работа тогда напоминала работу следователя, с той лишь разницей, что проводилась она нелегально и потому была более трудной и менее эффективной. Расследование заключалось в основном в опросе непосредственных свидетелей или тех, кто так или иначе был поблизости. Призрак был не только осведомителем. Он сам был убийцей. У него был на это прямо‑таки талант. Улик он почти не оставлял. Мы могли опираться только на некоторые свидетельства очевидцев… Надо было схватить Призрака во что бы то ни стало, но нам это никак не удавалось, ни тогда, ни позднее. Хотя мы старались изо всех сил. Очень важное это было для нас дело — выслеживать таких осведомителей, чтобы потом ликвидировать их.

— Ликвидировать?

— Именно. Не забудь, Веум, что шла война. Это не детские игрушки. Но я поставил себе целью получить четкие доказательства, прежде чем мы пойдем на такой шаг.

— Но какие улики у тебя были?

— Сравнительно быстро стало ясно, что у этого Призрака была одна отличительная особенность. Он явно хромал на левую ногу. И скрывался он обычно где‑то в юго–восточном направлении от Бергена, скажем, в местности Ос–Ульвен. И это все. Наиболее важным обстоятельством была хромота. Уже в 1942 году люди обратили внимание, что всякий раз находился свидетель, который видел какого‑то человека, хромающего так сильно, что это не могло остаться незамеченным. Но чаще всего он действовал так, что казался совершенно невидимым.

— Как это?

— Да вот так. У него был свой, так сказать, метод. Все, кого мы считаем жертвами Призрака, в девяти случаях из десяти сами нашли свою смерть: один якобы попал под машину, другой упал с лестницы и сломал себе шею, третий утонул, и так далее; все они погибли в результате, так сказать, несчастного случая. Но подобных «несчастных случаев» было так много, что это не могло не насторожить. В течение 1943 года мы потеряли таким образом восемь человек, все они занимали ключевые позиции в движении Сопротивления. В 1944 году было уже двенадцать подобных случаев, плюс один, когда человека застрелили. Одна наша связная, женщина пятидесяти лет, была задушена. Перед самым освобождением, в 1945 году, он лишил жизни троих, два несомненных убийства и один «несчастный случай». В общей сложности мы считали, что на его совести жизнь двадцати семи участников движения Сопротивления, а косвенно — он погубил еще человек пятьдесят, на них он донес в гестапо.

— А что же произошло после войны?

— Мы приложили все усилия, чтобы найти Призрака. Нам удалось раскрыть целую сеть осведомителей, всех арестованных мы тщательно допросили. Но выяснилось, что даже представители враждебного лагеря не знали точно, кто такой этот Призрак. Один немецкий офицер сознался, что время от времени служил посредником между одним осведомителем и гестапо. Осведомитель действительно был хромым, лицо его скрывал натянутый чулок. Он описал его как человека крепкого телосложения, роста приблизительно 170 сантиметров. Они встретились у Черного озера, и немец передал этому человеку крупную сумму денег. Остальные встречи проходили где‑нибудь на природе, то среди холмов, то на загородном шоссе. Но всегда в темноте, и на лице его всегда был натянут чулок. Мы пришли к выводу, что, вероятно, даже гестапо не знало его подлинного имени и лица. Просто пользовалось его услугами. Немецкий офицер передавал ему вознаграждение за выполненную работу. Он был, так сказать, внештатный сотрудник, одинокий волк.

— Но…

— Как ты понимаешь, выяснить что‑либо было очень трудно, ведь его никто никогда не видел, вероятно, кроме его жертв. К тому же не было убедительных доказательств, что это убийства. Это могли быть бы и несчастные случаи, если бы за всем этим не угадывалась определенная закономерность.

— Но…

— Но, — произнес он угрюмо, — у меня возникло подозрение. Очень сильное подозрение.

— И что же?

— Существовал человек по имени Харальд Ульвен[12]. Он был уроженцем Ульвена, родился на маленьком хуторе в четырнадцатом году и до войны работал электриком. Уже в тридцать четвертом году он вступил в нацистскую партию. Я помню, что он был среди тех, кого привезли в полицию после драки в театре в 1936 году, когда нацисты пытались сорвать представление пьесы «Но завтра…» Нурдаля Грига. Официально он был всего лишь мелкой сошкой. А в 1946 году его судили как предателя родины и дали срок, но уже через три года он был освобожден условно. Когда я расследовал некоторые из несчастных случаев, нашлись люди, определенно утверждавшие, что они видели Харальда Ульвена где‑то поблизости. Этим людям приходилось сталкиваться с ним в разных ситуациях, но никто никогда не был уверен на все сто процентов. Хотя спутать его было трудно — из‑за этой хромоты.

— Ясное дело!

— В четырнадцать лет с ним случилось несчастье, и он стал хромать на левую ногу. Мы очень основательно допрашивали его в 1945 году. Конрад Фанебюст, профессиональный юрист, и я сам занимались этим, но разговаривать с ним все равно, что выжимать воду из камня. Ни единого слова, ни единого намека на признания. У нас была только одна улика. Пули от пистолета, с помощью которого были совершены три убийства. Все эксперты были застрелены из пистолета одной марки и калибра — «Люгер 505». Пистолет немецкого производства. Мы арестовали Ульвена в 1945 году в маленьком убогом пансионе в Нурднесе, но в его комнате ничего не нашли. Родители его уже умерли, а своей семьи у него не было. Усадьба в Ульвене перешла уже другим владельцам, и тем не менее мы ее тщательно обследовали, перевернули все вверх дном, заглянули в каждую щель. Но никакого пистолета не нашли. Не найден он и поныне. Наверное, он так и лежит где‑нибудь на дне залива Воген. И на Призрака мы так и не вышли.

— И это конец всей истории?

— Я поклялся, что не отступлюсь. Я собирал и записывал все сведения о Призраке. Хотя дело было давно закрыто, я по собственной инициативе время от времени продолжал расследование. Вплоть до 1971 года.

— До 1971–го? А что произошло тогда?

— В январе 1971 года на самой окраине Нурднеса был найден труп неизвестного человека. Лицо было сильно изуродовано, но тело опознали. Это был Харальд Ульвен.

— Ты сам видел этот труп?

— Я не могу утверждать ничего определенного. Вроде он, только постаревший, такая же искалеченная нога.

— Кто опознавал труп?

— Женщина, с которой он жил.

— Но это‑то дело было раскрыто?

— Как бы не так! И знаешь, что я скажу тебе? Мне кажется, что его не очень‑то старались раскрыть. Сам я через два месяца, в марте, вышел на пенсию, и уже тогда дело прочно обосновалось в архиве. Реально это означает, что, если не произойдет ничего из ряда вон выходящего, оно так и будет там похоронено. Почти все решили, что это акт возмездия со стороны ветеранов, участников движения Сопротивления, и мне кажется, что для большинства это звучало убедительно. Это мнение разделяют многие и сейчас.

— Таким образом, Призрак получил по заслугам, если это был действительно он.

Нюмарк кивнул, и его выразительное лицо вспыхнуло, а глаза беспокойно забегали по сторонам, как будто бы он все еще искал того самого Призрака, или, быть может, ему мерещилась его тень.

— Но, послушай, — спросил я. — А какое все это имеет отношение к пожару на «Павлине»?

Прежде чем ответить, он долго смотрел на меня. Наконец наклонился и сказал:

— В 1953 году Харальд Ульвен работал на «Павлине» курьером.

— Курьером?

— Таким, как он, в первые годы после освобождения было нелегко получить работу, это место ему предоставила контора по найму.

— Так что, ты считаешь, что он… мог иметь какое‑то отношение к пожару?

— А тебе кажется это странным? Ведь и пожар был квалифицирован как несчастный случай. А что, если это действительно была работа Харальда Ульвена? И если Ульвен был тот самый Призрак, то это был, если так можно выразиться, его шедевр. Пятнадцать обугленных трупов.

— Но какой для него во всем этом смысл?

Ялмар Нюмарк пожал плечами.

— Это могла быть жажда мести по отношению к обществу, ко всем другим людям, чье правое дело победило. А может быть, просто–напросто выгода.

— Ты имеешь в виду, что кто‑то мог ему заплатить за это?

— Почему бы и нет?

Он угрюмо посмотрел на меня:

— А ведь Харальд Ульвен оказался тогда одним из героев дня. Одним из тех, кто не раз нырял в пламя, чтобы выносить людей из огня. Он сам получил небольшие ожоги, газеты превозносили его. Ничего общего с тем юрким угрем, которого мы с Фанебюстом допрашивали в сорок пятом.

— Так ты это имел в виду вчера, когда говорил о каких‑то предчувствиях или предположениях?

— Сущность моего предположения в том, что Харальд Ульвен и Призрак — одно и то же лицо, факт, так и не нашедший подтверждения. Но если это на самом деле так, то весьма вероятно, что он и вправду имел отношение к пожару. Но все эти предположения в высшей степени неопределенны и бездоказательны, и нет таких следственных органов в мире, уж во всяком случае, в Норвегии, которые были бы способны на таком основании возбудить дело. Мы снова допрашивали Ульвена, но обстановка в 1953 году была уже не той, что в 1945–м. Нам приходилось действовать гораздо осторожней, а сам Ульвен вел себя гораздо наглее. Ссылаясь на то, что его уже привлекали к ответственности, по закону он искупил вину за совершенное.

— А какую позицию во время войны занимал Хагбарт Хелле?

Ялмар Нюмарк лукаво взглянул на меня:

— Он избежал расстрела, как и многие люди его круга. Власти вели очень осторожную экономическую политику. Несмотря ни на что, даже во время войны сохранялось некоторое количество рабочих мест. Людям нужно было жить. К тому же очень важно было обеспечить здоровую экономическую жизнь в первые трудные послевоенные годы. Власти смотрели сквозь пальцы на некоторые формы коллаборационизма. Скажу только одно: Хагбарт Хелле ничего не потерял во время войны, и в 1945 году его предприятие процветало даже больше, чем в 1939 году.

— Итак, никаких явных связей между ним и Харальдом Ульвеном не прослеживается?

Он решительно покачал головой.

— Доказуемого — ничего. Если бы что‑то было, уж туг мы бы его прихлопнули. Комиссию муниципалитета по расследованию возглавлял Конрад Фанебюст, который был тогда мэром. Не было людей более заинтересованных в том, чтобы уничтожить Призрака, чем мы с Конрадом. Я помню, как мы сидели всю ночь напролет и просматривали все свои бумаги: протоколы допросов 1945 — 1946 годов, расследования, связанные с пожаром. И мы там ничего не обнаружили. И это…

— Да?

— И это, как ничто иное, укрепило наши подозрения.

Я кивнул. Мне было понятно, что он имел в виду.

— Все действия Призрака отличало то, что он не оставлял никаких улик. И на этот раз восемь лет спустя после войны его дело опять закрыли. Но это меня убедило только в одном…

— А именно?

— Что Харальд Ульвен и Призрак — одно лицо. Теперь ты понимаешь, почему мысли о пожаре на «Павлине» никогда не оставляли меня в покое.

Я опять кивнул.

— Что же произошло с ним потом?

— Он устроился на новую работу в типографию. Потом работал в других местах. В 1959 году он сошелся с женщиной, с которой познакомился на «Павлине». Свой брак они не регистрировали, но все время жили вместе, вплоть до его смерти. Вчера я тебе показывал, ты видел ее фотографию на газетной вырезке. Конторская служащая Элисе Блом. Ее подпись была единственной в сообщении о его смерти. После пожара она работала в муниципалитете и продолжает работать там по сей день. Это она уверенно опознала его тело тогда, в 1971 году.

— А его фотография есть?

— Харальда Ульвена?

Я кивнул. Ялмар вынул из нагрудного кармана записную книжку. Она была в коричневом переплете, очень потрепанная, из тех, что люди, подобные Ялмару Нюмарку, носят с собой на протяжении всей своей жизни, как частицу собственного «я». Он обшарил множество карманов и наконец извлек пожелтевшую газетную вырезку. Он протянул ее мне так поспешно, как будто бы боялся, что между нами может вспыхнуть электрический разряд.

Я принялся внимательно изучать этот ветхий листочек. Фотография была расплывчатой и относилась ко времени судебного процесса сразу после войны. На ней можно было видеть пятерых людей, направляющихся в зал суда, а подпись гласила, что трое в середине — обвиняемые, а двое по краям — полицейские в штатском. Последний в цепочке осужденных Харальд Ульвен. Его голова наполовину скрыта спиной идущего впереди, и черты лица едва различимы. Однако видно, что лицо вытянутое, как у лошади. Массивные лоб и нос выдаются вперед, уши большие. Темные волосы расчесаны слева на пробор, и зачесаны назад, так что справа свисает длинная прядь.

Я еще раз внимательно вгляделся в лицо Харальда Ульвена и вернул вырезку.

— Ну и ну…

Я развел руками.

— Да, по–другому не скажешь, Веум. Ну и ну, — повторил он с моей интонацией. — Вот так и кончаются обычно все по–настоящему трудные дела, этим «ну и ну». — Он еще раз передразнил меня. — Никаких счастливых концов не бывает. Возможно, справедливости вообще в природе не существует, просто есть на свете такие старые упрямцы, которые продолжают верить в свою правоту, несмотря ни на что.

Он сердито посмотрел на свою пивную кружку. Она оказалась пустой. И как будто для того, чтобы убедиться, что в ней не осталось ни капли, он поднес ее к губам и перевернул, С края стекли остатки пены. После чего он решительно отставил кружку в сторону.

— Ну вот, Веум, теперь ты все знаешь. Во всяком случае, главное. Ладно, пожалуй, пойду домой. Мне как‑то не по себе. Увидимся.

Я хотел встать, но он кивнул головой на мою почти еще полную кружку.

— Сиди. Всего тебе хорошего.

Он невесело улыбнулся мне, надел пальто и вышел, держа в руках свернутую газету. Дверь за ним закрылась. А через несколько секунд сквозь завешенные золотисто–зелеными шторами полуоткрытые окна, выходящие в переулок, послышался рев мотора, визг тормозов, шуршание колес по гладкой поверхности булыжника, раздался металлический скрежет, а потом глухой звук падения человеческого тела. Снова взревел мотор, и я услышал, как автомобиль свернул за угол.

Я вскочил так быстро, что опрокинул столик, за которым сидел. Все взгляды обратились ко мне, на пьяных лицах застыло изумление. Быстрым шагом я прошел мимо швейцара и выбежал на улицу. В стороне пристани я увидел большой синий фургон, промелькнувший вдалеке. Я бросился туда. В переулке никого не было. У перекрестка показались двое с испуганными лицами. Газетный киоск лежал опрокинутый, но какое это имело значение по сравнению с тем, что посреди улицы, уткнувшись лицом в булыжник, лежал Ялмар Нюмарк. Его свернутая в трубочку газета раскручивалась в сточной канаве, сильный порыв ветра подхватил несколько страниц, и они трепыхались как крылья умирающей птицы.

6

Я опустился на колени рядом с Ялмаром Нюмарком, не решаясь прикоснуться к нему: вдруг у него сломана шея. Я почти прижался лицом к мостовой, чтобы убедиться, что ничто во рту не мешает ему дышать. Положил руки на его шею. Пульс нащупывался, но был слабым. Тонкая струйка крови текла из уха, нос был явно сломан при ударе о мостовую. Зрелище было душераздирающее, еще несколько минут назад этот старик был полон жизни, хотя его одолевал страх, мучили предчувствия.

Дождь сеял вокруг мокрую пелену, струйки воды тихо стекали в канаву, где газета Ялмара Нюмарка потихоньку намокла и уже никуда не пыталась улететь.

Подошел швейцар из кафе.

— Я вызвал «скорую». Он не…

— Пока, во всяком случае, нет. — Я по–прежнему продолжал держать руку у него на шее. Пульс был слабый.

Огляделся с отчаяньем вокруг. Поразительное безлюдье. Двое на углу всем своим видом показывали, что все это их не касается.

Подъехала «скорая помощь». Двое санитаров быстро, с профессиональной ловкостью выскочили из машины. Мгновенно оценили ситуацию. Поддерживая голову Ялмара, уложили его на носилки, а носилки поставили в машину. Я шел пялом.

— Вы тоже поедете в больницу?

— Да, это мой знакомый.

Санитар подал знак, чтобы я сел на заднее сиденье. Потом он приложил к его лицу кислородную маску, свисавшую на длинном шланге с потолка.

Я наклонился к сидевшим спереди.

— У вас есть радиотелефон?

Водитель завел мотор и кивнул.

— Сообщите полиции, чтобы они начали следить за большим синим фургоном, направляющимся в сторону Нурднеса. Возможно, он поедет через Мюрхьернет, — сказал я.

— Что‑нибудь еще? Я заколебался.

— Передайте привет от Веума и скажите, что я буду находиться в больнице, пока… — Неясно, чего, собственно говоря, я собирался ждать. — …Пока ситуация прояснится.

Не задавая лишних вопросов, шофер передал по радиотелефону сообщение полиции, включил сирену и дал газ. Первый перекресток мы проехали на красный свет. Мимо нас с бешеной скоростью, как в кино проносились дома. Тем не менее, я с удивительной ясностью замечал все вокруг. Люди оборачивались и смотрели в нашу сторону, автомобили уступали нам дорогу, и, когда мы равнялись с ними, водители встречались с нами взглядом.

Один из санитаров, молодой человек со светлыми, коротко стриженными волосами и юношеским пушком на розовых щеках прижимал кислородную маску к лицу Ялмара Нюмарка. Широкая грудная клетка вздымалась, внутри ее что‑то булькало. Все молчали.

Машина ехала прямо в Хаукеланд. Когда мы были на вершине холма Калфарет, Ялмар Нюмарк вдруг поднял голову и огляделся по сторонам. Взгляд у него был растерянный, наконец он увидел меня. Дрожащий голос звучал неуверенно.

— Be… Веум?

Я кивнул и улыбнулся, но улыбка получилась натянутой, неестественной.

Он хотел добавить что‑то еще, с трудом подыскивая слова. Я наклонился к нему. Молодой санитар внимательно следил за мной. Шофер наблюдал за всем в зеркальце.

Ялмар Нюмарк произнес:

— Веум… Если я умру…

Я кивнул в знак того, что понял его слова, а потом помотал головой из стороны в сторону, чтобы убедить его, что он не умрет.

— Выясни… что же все‑таки случилось с Юханом Верзилой… в 1971 году.

После этого он закрыл глаза и снова потерял сознание. А когда мы въехали в открытые ворота больницы, он внезапно вновь открыл глаза и повторил:

— 1971 год. Юхан Верзила. — И опять потерял сознание.

Санитары поспешили в больницу, неся на носилках Ялмара Нюмарка. Им тут же занялся опытный медицинский персонал, я тоже вошел внутрь, поднялся на лифте наверх, при этом никто не обратил на меня никакого внимания.

Ялмара Нюмарка немедленно повезли в операционную. Смуглая доброжелательная женщина с черными волосами и темно–карими глазами проводила меня в маленькую комнатку, которая была обставлена мебелью, очевидно, приобретенной на какой‑то благотворительной распродаже; цветы в горшках, казалось, стояли здесь еще со времен первой мировой войны.

На одном из журнальных столиков лежала тощая стопка старых газет. Это очень подходило ко всей обстановке. Я и сам ощущал себя вчерашней новостью.

7

Никто мною не интересовался. Комнатка, в которой я находился, была отделена от коридора тонкой стенкой с застекленной верхней частью. Через стекло мне было видно озабоченных людей в белых халатах, деловито снующих взад и вперед. Изредка кто‑то бросал в мою сторону случайный взгляд. Поскольку я ни к кому не обращался, то и до меня никому не было дела. Наверное, так бывает и с пациентами. Если ничего не просишь, а просто тихо лежишь на каталке, пока тебя везут куда‑нибудь, то о тебе так никто и не побеспокоится, пока в один прекрасный день ты не превратишься в кучу гнилого мяса, засиженного мухами.

Старший инспектор Якоб Е. Хамре заглянул через стекло, постучал и вошел ко мне.

— Я так и думал, — произнес он. — У тебя новая контора, Веум?

— Что ж, более спокойного места для работы действительно не найдешь, — ответил я. — Располагайся. Позвольте вам предложить что‑нибудь выпить? Рюмку медицинского спирта? Дозу снотворного? А может быть, что‑нибудь сердечное?

Он пытливо взглянул на меня и с натянутой улыбкой занял свободный стул:

— А ты все в своем репертуаре, старина? Не хватает улик?

— Кое–какие есть.

Одет Якоб Е. Хамре был безукоризненно: светлое двубортное полупальто поверх серого костюма, черные ботинки, голубая рубашка и темно–синий галстук. Он был всего двумя годами моложе меня, но могло казаться, что я старше его на целых десять лет. Якоб Е. Хамре принадлежал к типу полицейских, похожих на бойскаутов, которые в то же время могут быть коварными, как старые сутенеры. Он производил впечатление безлико–симпатичного парня, о таких зятьях мечтают многие тещи, но вот дочерей они не привлекают.

— Я получил твое сообщение, — сказал он. — И решил сам заехать сюда. Тебе что‑нибудь известно? — На мгновение он скользнул застенчивым взглядом по носкам своих ботинок, а потом его взгляд, ставший вдруг пронзительным и испытующим, остановился на моем лице.

— Фургон найден? — спросил я. Он кивнул.

— На Сундсгатен, машина явно угнанная.

— Н–да, дело в том, что мы с Ялмаром Нюмарком были, можно сказать, друзьями. Не такими уж давними, но уже успели о многом поговорить, ведь у нас были общие интересы…

— Что ты имеешь в виду?

— Ведь мы, так сказать, коллеги: оба — сыщики. Он много рассказывал мне о старых делах.

Якоб Е. Хамре чуть заметно подался вперед.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что, находясь на пенсии, Ялмар Нюмарк ворошил старые дела?

Я задумчиво кивнул.

— Не знаю, насколько ему удалось разворошить эти дела, он много думал о них.

— А о каких он говорил с тобой, Веум?

— Был такой тип, но прозвищу Призрак, ты что‑нибудь слышал о нем?

Он покачал головой.

— А о пожаре на «Павлине» тебе что‑нибудь известно? В его ясных глазах вспыхнула искорка.

— Постольку поскольку.

— Мне тоже не очень‑то много известно. По слухам, во время войны Призрак был осведомителем и убийцей. Кто это был, установить не удалось. «Павлин» — это название фабрики красителей на Фьесангервеен, которая в 1953 году сгорела дотла. Погибло пятнадцать человек, а тот тип, Призрак, работал в фабричной конторе курьером, когда все это произошло.

— Как было его настоящее имя?

— Харальд Ульвен.

Хамре достал записную книжку и сделал в ней пометку.

Я добавил:

— Но его уже нет в живых.

— Ах так? — Он перестал писать. Пристально посмотрел на меня. — Расскажи, о чем вы говорили в последний раз?

— Об этом типе — Призраке. Он нервничал, ему казалось, что кто‑то следит за ним. Но он подумал, что у него такое состояние из‑за бутылки, которую мы с ним распили накануне.

— Ну а дальше?

— А когда он вышел… Я как раз сидел перед окном, выходящим в переулок, где все это случилось. Я слышал шум взревевшего автомобильного мотора, скрежет тормозов, а потом звук падения его тела.

Он снова наклонился ко мне.

— Другими словами, это не могло быть несчастным случаем?

— Именно, черт побери! Кто‑то намеренно сбил его, Хамре, намеренно!

— Почему ты так думаешь?

Я развел руками.

— За свою жизнь следователь уголовной полиции неизбежно приобретает врагов. Может быть, один из них и поджидал Ялмара Нюмарка в переулке…

— Когда его везли сюда на «скорой помощи», он мне кое‑что сообщил.

Я немного поколебался.

— Он сказал, что если он умрет…

— Так?

— В таком случае я должен попытаться выяснить, что произошло с Юханом Верзилой зимой 1971 года.

— И это все?

— Да. Только это.

— Мы…

Он не успел договорить. Вошла пожилая медсестра и обратилась к нему:

— Врач просит вас зайти, — произнесла она сухо. На мне ее взгляд не задержался. Ведь мухи еще не облепили меня.

Хамре быстро кивнул и вышел. Я остался сидеть, глядя через стекло на происходящее в коридоре. Силуэты врачей и сестер бесшумно скользили мимо, как персонажи в кукольном спектакле для глухих. До меня доносился лишь тихий стук капель по оконному стеклу, как будто какой‑то зверь с мягкими лапами просился войти.

Минут через пятнадцать вернулся Хамре. На его лице было написано облегчение.

— Все идет хорошо, Веум. Он сильно пострадал, но будет жить.

— Что с ним?

Он заглянул к себе в книжку и прочитал: «Перелом черепа, сильное сотрясение мозга, разрыв барабанной перепонки. Перелом лучевой и локтевой кости в типичном месте. Перелом ребра и трещины. Разрывы в правой почке. Перелом левого бедра и правой лодыжки. Различные ушибы внутренних органов, также и наружных. Кроме того, перелом носовой перегородки».

Хамре вскинул глаза:

— Весь перекорежен.

— Он в сознании?

Хамре отрицательно покачал головой.

— Ему нужно много спать, сказал врач. Для его возраста у него довольно крепкий организм, и врач уверен, что все обойдется.

Я встал и посмотрел на дверь.

— Но…

Хамре застегнул пальто.

— Ничего больше ты не можешь сообщить нам, Веум? Уходя из кафе, он ничего не говорил о своих намерениях?

— Только то, что он собирался вернуться домой.

— Вы часто встречались с ним?

— Примерно раза два–три в неделю.

— Тебе доводилось бывать у него дома?

— Только однажды, вчера. Он показал мне кое–какие газетные вырезки, касающиеся пожара на «Павлине».

— Я сам займусь всем этим. Ты можешь заскочить ко мне утром? Скажем, в одиннадцать?

Я кивнул. Потом спросил:

— А ты знал Ялмара Нюмарка?

— Нет. Лично не знал. Он ушел в 1971 году, а я работал тогда в другом городе.

— Где же это?

— Где? — Он иронически поднял брови. — В Ставангере.

— Тогда ты, наверное, знаешь сотрудника полиции по фамилии Бертельсен?

Он насмешливо посмотрел на меня.

— Да уж, знаю. Но боюсь, что это отнюдь не тот человек, который был бы тебе полезным, Веум.

— Это уж точно.

Мы вышли в коридор и направились вниз по лестнице. На мгновение задержались у выхода. Хамре показал на черный «фольксваген».

— Могу подбросить до дому, Веум.

— Спасибо большое, но я уж лучше пройдусь по свежему воздуху.

— Ну, как угодно. — Он пожал плечами. — Тогда до завтра.

— До завтра.

Он пошел к своей машине. Внезапно меня осенила догадка, и я закричал ему вслед:

— Хамре…

Он оглянулся.

— Да?

— 1971 год — это год смерти Харальда Ульвена. Тогда же исчез Юхан Верзила, и в этом же году Ялмар Нюмарк вышел на пенсию.

— В самом деле, — произнес Якоб Е. Хамре задумчиво, рассеянно кивнул, сел в автомобиль и уехал.

«Год, чересчур богатый событиями», — сказал я самому себе.

8

На следующее утро, подобно привидению, стелился по улицам туман. Его серые мутные лапы, похожие на щупальца, тянулись ко мне изо всех углов, и мой переулок насквозь продувался холодным ветром с моря, это было дуновение осени.

Когда я вошел в контору Хамре, он разговаривал по телефону. Хамре кивнул мне, жестом пригласив занять один из неудобных стульев, и продолжал разговор, без конца делая пометки на листке бумаги:

— Два литра молока, бутылку кефира, кило муки и яйца. Заеду. Да, надеюсь, как обычно. Отлично. Пока.

Я огляделся вокруг. Когда я был здесь в последний раз?

Наверное, года два–три назад, и контора совсем не изменилась. Все в ней по–старому. Комната, которую забываешь в ту же секунду, как только выходишь из нее. Безликие стены, выкрашенные краской неопределенного цвета, полки, заваленные папками и юридическими справочниками, все тот же вид из окна — старинное здание банка. Мне часто доводилось бывать в подобных помещениях, которые хочется как можно скорее покинуть.

Узел его галстука был слегка ослаблен, в остальном вид Якоба Е. Хамре казался все таким же безупречным. Его красивое лицо было спокойно, прядь темных, аккуратно подстриженных волос с продуманной небрежностью спадала на лоб с правой стороны. Элегантный облик Хамре свидетельствовал о том, что по духу он принадлежал той, банковской стороне улицы: эдакий исполненный любезности заведующий отделом кредитов, который со скорбной миной отказывает вам в ссуде.

— Ну как там Нюмарк?

— Он уже приходит в себя. Вероятно, у нас будет возможность поговорить с ним сегодня чуть позднее.

— А что, как там с угонщиками?

Он огорченно покачал головой.

— Ничего. Мы располагаем только обычными свидетельскими показаниями, но конкретного в них очень мало. Одной пожилой даме кажется, что она видела какой‑то голубой продуктовый фургон, припаркованный у обочины тротуара, за рулем которого сидел шофер, но она его не разглядела и не в состоянии дать хоть какое‑то описание. Изучение отпечатков пальцев не дало никаких результатов. Мы, конечно же, направили главные усилия на розыски самого фургона, но…

— Кому он принадлежит?

— Спортивному обществу. По вечерам им не пользовались.

— А как насчет тех фактов, о которых я упомянул?

Хамре откинулся на спинку стула, положил руки на край письменного стола и какое‑то время их внимательно рассматривал, будто хотел убедиться, что ногти стричь еще не пора. После этого он задумчиво произнес:

— Я навел тут некоторые справки. Порасспросил людей, знавших Нюмарка. Выяснилось… что Ялмар Нюмарк был замечательным во многих отношениях полицейским. Но у него находили один существенный недостаток. Склонность чересчур уж эмоционально воспринимать некоторые дела, которые он вел. И ему не всегда удавалось успешно завершить их. Как раз в самом конце его пребывания в должности у него было два любимых конька. Один из них — пожар на «Павлине»,

Он развел руками и печально посмотрел на меня.

— И кто же, скажите на милость, среди всей нашей текучки будет думать о промышленном пожаре двадцатилетней давности, когда наши возможности и для раскрытия очередных преступлений весьма ограниченны?

— А что представляло собой то, другое дело? Кто такой этот Юхан Верзила?

Он вздохнул.

— Это было последнее дело Ялмара Нюмарка перед выходом на пенсию. В отношении этого дела у него также была своя навязчивая идея.

— Навязчивая идея? — Хамре выглянул из окна. — Сколько подобных дел бывает у нас в году! Внезапно исчезает та или иная заблудшая овца. Кого‑то мы находим в поезде, следующем в Осло. Других — в волнах моря после того, как они пробили там несколько месяцев, а то и целый год. Третьи умерли от пьянства и лежат где‑нибудь в жалкой меблированной комнате, пока наконец кто‑нибудь не спохватится о них. Бывает, дружки изобьют в драке до смерти; условия существования в этой среде суровые. Таких происшествий множество, и их редко относят к делам первостепенной важности. Во всяком случае, если дело не явно уголовное. Дело Юхана Верзилы было именно таким.

— Расскажи мне о нем.

Он достал одну папку из левой кипы на письменном столе и начал ее перелистывать:

— Юхан Ульсен родился в Бергене в 1916 году. Был моряком и докером. Во время войны участвовал в движении Сопротивления. Страдал алкоголизмом. Привлекался за тунеядство в 1960 году. Других правонарушений не имеет. Исчез в январе 1971 года, но впервые о его исчезновении было заявлено в феврале.

— Кто заявитель?

— Женщина. Некая Ольга Сервисен. Он с ней спал, как сейчас выражаются.

— А почему она не обратилась раньше?

Он пожал плечами.

— Она считала, что он просто где‑то бродяжничает.

— А что показало расследование?

Листая страницы, он произнес небрежно, Скороговоркой:

— Его так и не нашли. Формально он все еще числится в розыске. Но, насколько нам известно, он пребывает в добром здравии на Канарских островах, где светит солнце и спиртные напитки гораздо более доступны, чем в пределах наших границ.

— Существует ли какая‑нибудь его фотография или словесный портрет?

Он снова заглянул в папку. Вынул фото и протянул мне. Типичная фотография, сделанная в полицейском участке, человек на них всегда выглядит испуганным, при ярком свете его фотографируют в фас и в профиль. Такой же испуганный вид у большинства людей и на фотографии в паспорте. Единственная разница, что в первом случае человек уже фактически занял свое место в картотеке преступников.

Лицо Юхана Ульсена, которого звали также и Юханом Верзилой, было вытянутым, как у лошади, и чем‑то очень напоминало лицо Харальда Ульвена. Только уши у него были не такие огромные и глаза находились на большом расстоянии друг от друга. Он был небрит, и его губы кривила горькая, презрительная усмешка.

— Вот описание, — сказал Хамре и протянул мне лист бумаги.

Я быстро пробежал его глазами. Рост Юхана Ульсена был 1 метр 76 сантиметров, глаза голубые, а волосы темно–русые. Никаких особых примет, кроме старой раны на колене, из‑за которой он хромал.

Последнюю фразу я перечитал дважды. Потом пристально посмотрел ему в глаза, у меня беспокойно сосало под ложечкой.

— Теперь я очень хорошо понимаю, почему Ялмар Нюмарк заинтересовался этим делом, — сказал я.

— Что ты имеешь в виду?

— Разве ты не читал это? Юхан Верзила так же, как и Харальд Ульвен, хромал на левую ногу. И Харальд Ульвен исчез, можно сказать, одновременно с Юханом Верзилой, в январе 1971 года.

9

— Вот материалы, касающиеся Харальда Ульвена, — сказал Хамре и извлек новую папку. Она была несколько более пухлой по сравнению с остальными. Правым указательным пальцем он постучал по третьей папке, которая по толщине превосходила две другие папки, вместе взятые.

— А здесь материалы, связанные с пожаром на «Павлине». Все, что мне удалось выяснить в этой связи.

На углу папки были видны следы паутины. Когда он дотронулся до папки, поднялось целое облачко пыли.

— Как ты понимаешь, мы предприняли основательное расследование.

— Я в этом не сомневаюсь.

— Ладно. Вот…

Он раскрыл дело Харальда Ульвена. Быстро перелистал пожелтевшие документы, связанные с судебным процессом над коллаборационистом.

— Это все старые материалы, — пробормотал он. — А вот здесь… — Он открыл большой коричневый конверт и вытащил из него пачку фотографий. Равнодушно пересмотрел их и передал пачку мне. — Прямо скажем, зрелище не из приятных.

На одной Харальд Ульвен лежал на спине, и было видно, что буквально все его тело испещрено синяками и кровоподтеками. Совершенно очевидно, что он был зверски избит. Еще хуже обстояло дело с его головой. Лицо было буквально растоптано, кто‑то превратил его в сплошное кровавое месиво.

Часть снимкой была сделана крупным планом, от них меня буквально чуть не вырвало. Один из кадров показывал кольцо, надетое на палец левой руки. Кольцо весьма характерное: со свастикой.

Я положил фотографии на письменный стол:

— Да уж, зрелище не для детишек из воскресной школы, — сказал я.

— Как же это им удалось опознать его? Хамре заглянул в бумаги:

— Это сделала женщина, с которой он жил. Гм, как ее, Элисе Блом.

Я уверенно кивнул.

— Она работала на «Павлине».

Он оторвал взгляд от бумаг.

— Да, ведь там же работал и Харальд Ульвен. Курьером? Так?

— Точно.

Он продолжал:

— Ну, Элисе Блом опознала его.

— Даже в таком виде?

Он снисходительно посмотрел на меня.

— Женщина, которая жила с ним на протяжении… — Снова заглянул в бумаги. — Двенадцати лет. Есть ведь и другие черты, кроме тех, которые видны на лице, Веум.

— Да–да. Я думаю даже, что… Возможно, на нее было оказано давление.

— А кольцо, оно‑то явно принадлежало ему.

— Его могли надеть.

— Да, но ведь не было никаких причин сомневаться в показаниях Элисе Блом. Ее подвергли основательному допросу.

— Это она обратилась в полицию в связи с его исчезновением?

— Она не успела. Харальд Ульвен ушел в кино 13 января 1971 года. Он не пришел ночевать, но, как утверждает фру или фрекен Блом, в этом не было ничего необычного. Его поступки всегда было трудно предугадать. «Нервы никуда со времен войны, — сказал она. — Бывали периоды, когда он совершенно не мог спать, и тогда случалось, что всю ночь бродил по улицам». Но в ту ночь все было иначе.

— Да?

— В семь утра 14 января люди, спешащие на работу, наткнулись на труп. Это там, в переулке у рыбачьих хижин, на север от Нурднеса. На снегу были видны следы борьбы, но никто ничего не слышал. Тебе ведь известно, что это отнюдь не самый тихий район города.

— Я знаю. Там прошло мое детство.

— Во внутреннем кармане лежало удостоверение личности и записная книжка, в которую было вложено 180 крон. В ней мы нашли его адрес, а по адресу — Элисе Блом.

— Ялмар Нюмарк принимал участие в расследовании?

— Само собой.

— Он мог опознать Ульвена?

— Он‑то как раз не так уж много сталкивался с Ульвеном и видел его в последний раз лет двадцать назад. Мы пытались найти кого‑нибудь еще, кто бы мог подтвердить показания Элисе Блом, но это оказалось совершенно невозможным. Они вели чрезвычайно замкнутый образ жизни, у них совершенно не было ни друзей, ни родственников. Жили как изгнанники.

— Послушай, а когда исчез Юхан Верзила, неужели никто не предложил его подружке опознать труп Харальда Ульвена?

Он покачал головой.

— Для этого не было никаких оснований. Ведь Харальд Ульвен был найден в середине января, а об исчезновении Юхана Верзилы было заявлено не раньше чем через месяц, к тому же дела подобного рода всегда считаются второстепенными. Да и само дело об убийстве Харальда Ульвена к середине января уже было закрыто.

— Так скоро?

— Да.

Он снова перелистал пачку бумаг.

— Мы пытались составить картотеку всех, с кем он был знаком со времен войны, сделать это оказалось не просто. На месте преступления мы обнаружили несколько улик: чьи‑то следы на снегу, следы шин автомобиля, который останавливался рядом со старым складом. Но расследование не дало никаких результатов. Кроме того…

— Да?

— Кому‑то это, может быть, пришлось по душе, а кому‑то и нет. Сам я, как уже говорил, не имел никакого отношения к этому расследованию. Меня тогда не было в городе.

— Что кому‑то пришлось по душе, а кому‑то нет?

— Это убийство. Оно довольно специфическое, не правда ли?

— Да? Что ты имеешь в виду? Зверскую жестокость?

Он кивнул.

— Все говорило о приступе ярости или о мести. Харальд Ульвен был известный предатель, как следует из различных свидетельств, он и был тем самым Призраком, которого ты упоминал вчера.

— Точно.

— Ну тогда естественно предположить, что один или двое из участников Сопротивления решили в конце концов сыграть роль Немезиды. Ясно, что многие, в том числе и сотрудники полиции, считали, что Харальд Ульвен получил по заслугам.

— И дело закрыли?

— Были использованы все возможности, но после усиленного и оказавшегося безрезультатным расследования мы пришли к выводу, что дело следует отложить. Такого рода дела никогда не закрывают, Веум. Во всяком случае, пока не истечет срок давности.

— Итак, оно значится среди нераскрытых убийств.

— Но об этом деле мало писали в прессе, не в пример другим аналогичным. Ведь в конце концов Харальд Ульвен — это не та жертва, которая вызывает сочувствие.

— А как к этому отнеслась Элисе Блом — близкий человек покойного?

Он пожал плечами.

— Ну–ну, всегда, конечно, есть кто‑то, кто сочувствует жертве. Не так ли? По слухам, она знала о его поведении во время войны, ну что ж, не всегда выбор спутника жизни бывает идеальным.

— Где она была в тот вечер, когда убили Ульвена?

— Играла в бинго. — Он быстро добавил: — Заверяю тебя, что у них дома был проведен основательный обыск. В том доме, который они с Ульвеном занимали. Не было найдено никаких, даже косвенных свидетельств, что она имела какое‑либо отношение к убийству.

— Ну–ну, — процедил я и развел руками.

— И вот, что я хочу сказать, Веум, я не считаю, что все, что мы знаем о Харальде Ульвене — пожар на «Павлине», исчезновение Юхана Верзилы, — имеет какое‑либо отношение к тому, что вчера вечером был сбит фургоном Ялмар Нюмарк. Иными словами, мы считаем, что это обычное дорожное происшествие, какие, увы, то и дело случаются. Отягощает вину преступника то, что, совершив наезд, водитель не остановился, а помчался дальше. Возможно, он был навеселе или просто какой‑то лихач.

— Но ведь фургон был угнан?

— Несомненно. Но мы, конечно же, тщательно проверили всех сотрудников спортивного общества. — Он вздохнул. — Да, светофоры вечно не в порядке, а этот переулок между двумя светофорами — особенно опасный участок дороги. Бывает так: водитель, проехав первый перекресток, видит зеленый свет на втором. Тогда он закрывает глаза, жмет на педали и надеется, что все обойдется. Бывает, что обходится, а бывает под колесами оказывается человек.

— И на этот раз им оказался Ялмар Нюмарк?

— Да.

— Есть тут у вас сегодня кто‑нибудь, кто занимался расследованием пожара на «Павлине»?

— Только Данкерт. Но он тогда был зеленым юнцом.

— Данкерт Муус, — повторил я.

— Да, ты его знаешь?

Я встал. Хамре привел в порядок лежащие перед ним бумаги.

— Ну, Веум. Если появятся еще трупы…

— Трупы? — переспросил я.

Он обезоруживающе улыбнулся.

— Это всего–навсего такая острота. Извини, если она задела тебя.

Тут я припомнил эту шутку.

— Да нет. Чего уж там. Надеюсь, что счет продолжу не я.

Я кивнул и вышел, а он остался сидеть за письменным столом спиной к окну.

10

Дверь в соседнюю комнату была приоткрыта. И я увидел сидящего за письменным столом Данкерта Мууса. Он углубился в чтение кипы бумаг, как в некую увертюру в бюрократической партитуре, если судить по толщине кипы. Но на музыканта он походил очень мало.

Данкерт Муус был в одной рубашке, его коричневая куртка висела на спинке стула, галстук был завязан так небрежно, что, казалось, вот–вот развяжется. Его внешность могла бы производить совсем неряшливое впечатление, если бы не серая довольно‑таки бесформенная шляпа, которую, нахлобучив однажды, он, судя по всему, не снимал, даже принимая ванну. Она как будто приросла к нему. Мне, во всяком случае, не доводилось видеть его без шляпы.

Наверное, Муус почувствовал, что я смотрю на него, потому что я вдруг встретился с его взглядом из‑под полей шляпы, пронзившим меня как луч прожектора, и пролаял:

— Чего же это ты, черт тебя возьми, стоишь и пялишься на меня?

Я распахнул дверь, демонстрируя свое намерение войти.

— Кажется, уже давно, как я… Он показал на пол передо мной:

— Ни сантиметра через порог, Веум! Предупреждаю. Я ведь однажды уже объявил во всеуслышание, что не хочу тебя видеть, не хочу тебя слышать, не хочу разговаривать с тобой. Я не скажу тебе ни единого слова. — Голос его стал елейным: — Не успеешь ты, мой голубчик, опомниться, как я тебя так обложу, что из твоей башки сразу выветрится вся та лапша, которую вешают на уши деткам в воскресной школе. Понял?

— Все понял, — сказал я и прислонился к дверному косяку.

Данкерт Муус продолжал неприязненно смотреть на меня. А я спросил:

— Ты помнишь что‑нибудь относительно — пожара на «Павлине», Муус?

Я буквально видел, как вопрос канул в извилинах его мозга, как он с грохотом перекатывался там, отдаваясь эхом в пространстве его черепной коробки. Потом он опомнился:

— Я покажу тебе «Павлина», этого разряженного попугая и всяких Других ярких птичек. И не подумаю отвечать на вопросы всяких там второсортных дилетантов. Понял?

С угрожающим видом он встал из‑за письменного стола. Я поспешил освободить дверной проем. У него было какое‑то сизое лицо с бесцветными глазами, тяжелый подбородок, мышиного цвета волосы под бесформенной шляпой, внешность отнюдь не симпатичная. А когда он зашевелился и приблизился ко мне, то вид его отнюдь не стал доброжелательнее. Прежде, чем решительным пинком ноги захлопнуть дверь перед моим носом, он самодовольно хихикнул, этот его смешок был похож на хрюканье. Я стоял и вглядывался в надпись на его двери: «Служащий полиции Д. Муус». Белые буквы на сине–сером фоне. Вид у этой надписи был такой же гостеприимный, как у хозяина кабинета.

Следующая дверь, в которую я вошел, тоже была полуоткрыта. Как будто бы сегодня в полицейском управлении был день открытых дверей. Оставалось только устроить экскурсию по этому учреждению.

Вегард Вадхейм стоял у книжной полки и листал толстую красную книгу — кодекс законов. Это был худой сутулый человек с черными волосами и седыми завитками около ушей. Когда‑то он входил в сборную страны по бегу на длинную дистанцию, а в 1956 году в Мельбурне вышел победителем в беге на 10 тысяч метров и прославился на весь мир. Через несколько лет он издал пару поэтических сборников. С ним у меня никогда не было никаких стычек, я мог говорить с ним как с человеком цивилизованным, во всяком случае, согласно тем нормам, которые были приняты в этом учреждении.

— Привет, — сказал я, и он поднял голову.

Его темные глаза задумчиво смотрели на меня. Вегард Вадхейм всегда казался задумчивым. И хотя он уже в течение двадцати лет ничего не печатал, меня не покидало чувство, что он обдумывает строфу, охотясь за нужными словами, чтобы правильно выразить свою поэтическую мысль. Но по опыту мне было также известно, что он при этом был способен мыслить вполне реалистически.

— Когда ты приехал в Берген, Вадхейм? — спросил я.

Он с удивлением взглянул на меня.

— Когда я приехал в Берген? Ты что же это, берешь у меня интервью, Веум?

— Пока нет. Речь идет о Ялмаре Нюмарке.

Он посерьезнел.

— Да, я слышал, что его сбила машина. Ужасно. Но он, кажется, выжил.

— Да. Послушай…

Он с любопытством взглянул на меня.

— Думаешь, что здесь что‑то не так, Веум? Ты считаешь, что на него наехали намеренно?

Я пожал плечами.

— Трудно сказать, но Нюмарку слишком много было известно. Слишком много.

Вадхейм запустил пятерню в волосы.

— Присаживайся, Веум.

Он отложил книгу и присел сам на краешек письменного стола. Рукой указал мне на свободный стул, но я остался стоять, прислонившись к стене.

— Ты хорошо знаешь Ялмара Нюмарка? — спросил я.

— Еще бы. Работали вместе, пока он не вышел на пенсию. Потом я редко видел его. Пенсионеры нечасто заглядывают сюда, Веум. У нас тут всегда такая суматоха. И им это прекрасно известно.

— Вечная нехватка кадров?

— Да, — сказал он коротко. — Я приехал в Берген в начале 60–х годов. Ялмар Нюмарк в течение многих лет был моим ближайшим коллегой. Я у него многому научился.

— Другими словами, можно сказать, что ты… Скажи мне, Ялмар Нюмарк действительно был хорошим полицейским?

Вегард Вадхейм с горечью посмотрел на меня.

— Хороший полицейский? Смотря, что вкладывать в это понятие. На этот счет могут быть разные мнения. Даже у нас в конторе они расходятся, но я могу ответить. Да, по моему мнению, Ялмар Нюмарк, был очень хорошим полицейским. Я привык доверять его мнению. Он был прекрасным психологом и всегда защищал интересы простых людей, если ты понимаешь, что я имею в виду. Слишком многие из нас только следуют инструкциям, но главное ведь — это люди, с которыми мы сталкиваемся. Никто не может избежать ошибок. Даже полиция. И не все наши инструкции являют собой истину в конечной инстанции.

— Так ты хорошо знаешь Ялмара Нюмарка?

— Настолько, насколько можно знать своего коллегу, если не связан с ним личной дружбой. Он был всегда довольно‑таки замкнутым человеком. Жил сам по себе, по–настоящему близких друзей у него было мало, никакой родни. Мне кажется, его жизнь была ужасно одинокой, но ведь он сам хотел этого. Несколько раз мы обедали вместе, я приглашал его к себе в дом, но… Мы ценили друг друга, были тесно связаны по работе. Но в другое время виделись редко,

— В период вашей совместной работы он занимался какими‑нибудь старыми делами?

— Что ты имеешь в виду?

— Дела военного времени. Например, был такой осведомитель и убийца, которого прозвали Призраком. Пожар на фабрике красителей «Павлин» в 1953 году. Пятнадцать погибших. Дело о пропавшем без вести — это было позднее, в 1971 году. И убийство тоже в 1971 году.

— Мне кажется, ты смешиваешь разные вещи. Взять хотя бы первое дело. Нюмарк кое‑что рассказывал мне о событиях военных лет. Кажется, он был одним из руководителей местного движения Сопротивления в наших краях. Это и само по себе интересно, но ты понимаешь, что у него были свои причины вспоминать это. О войне многие любят рассказывать. Постепенно перестаешь обращать внимание на подробности, но я помню это прозвище — Призрак. И то убийство, о котором ты говоришь, в 1971 году. Был убит человек, которого многие, в том числе и Ялмар Нюмарк, отождествляли с Призраком, не так ли?

Я кивнул.

— Дело так и не было раскрыто.

— Что ж, это правда. Это была жестокая акция, но во многих отношениях характерная. Это была казнь. Такое часто встречается в жизни людей дна. Однажды подобным образом разделались с одним доносчиком. А также и с торговцем наркотиками, не заплатившим деньги за полученную партию товара. Почему бы не расправиться подобным образом и со старым фашистом? В этом нет ничего неправдоподобного.

— А ты знаешь что‑нибудь об этом парне, пропавшем без вести?

— О ком это?

— Был такой Юхан Верзила, он исчез приблизительно в то же самое время. Телосложение у него было почти такое же, как и у Харальда Ульвена, Призрака. И по сей день о нем ничего не известно.

— Этого дела я не помню…

— Оно, конечно же, не относится к числу особо важных. Верзилы приходят и уходят. Это не то, что, например, судовладельцы.

Он печально посмотрел на меня.

— Сожалею. Об этом деле ничего не могу сказать.

— Пожар в 1953 году. Ялмар Нюмарк подозревал, что этот самый Харальд Ульвен вполне мог быть причастным к нему. Он работал там курьером. Нюмарк считал, что пожар на «Павлине» мог быть не результатом трагического несчастного случая, а гораздо хуже — злым умыслом, преступным деянием. Это ему покоя не давало. Даже накануне того дня, когда его сбила машина, и даже в тот самый день мы говорили с ним об этом. Он постоянно думал обо всех этих делах. Хотя прошло уже тридцать лет после пожара на «Павлине» и ровно десять после исчезновения Верзилы и этого нераскрытого убийства… Не знаю, но у меня чувство, что он собственными силами проводил расследование. И вот его сбила машина. Он чудом остался в живых. Неужели ты не видишь связи между всеми этими событиями?

Вегард Вадхейм смерил меня долгим взглядом.

— Бесспорным это не выглядит, хотя взаимосвязь возможна. Но… — Он развел руками. — Почему со всем этим ты пришел именно ко мне? Это расследует Хамре, и, смею тебя уверить, Веум, он — парень в своем деле дока. Если есть здесь что‑то, он непременно отыщет. Я…

Он протянул руку к телефонному аппарату.

— Я только что от него. Он не очень‑то заинтересовался всем этим. Хорошо бы, конечно, если бы ты с ним поговорил. И…

Дверь открылась, и вошла женщина с кипой бумаг.

— Вот оно. Мне кажется, я его нашла, — увидев меня, она остановилась в дверях. — О, извините, я…

Ей было чуть больше тридцати, длинные светлые волосы, нос крупный, чуть с горбинкой, застенчивая улыбка, которая с удивительной быстротой переходила в радостную. Глаза ее сияли, и она протянула мне руку.

— Меня зовут Эва Енсен.

Вегард Вадхейм выскочил из‑за письменного стола и так и остался стоять там, слегка улыбаясь.

— А ты тренируешься сейчас, Веум?

А Эве Енсен он пояснил:

— Мы с Веумом несколько раз наступали друг другу па пятки, когда он работал в комиссии по делам несовершеннолетних и бегал за команду ратуши.

— Сейчас я мало бегаю. Если только хорошая погода и душа на месте.

— Может быть, встретимся во время бергенского марафона осенью?

— Может быть, Веум. Может быть.

— Ладно, пока.

Я кивнул им обоим. Эва Енсен была одета во все голубое: голубая блузка и голубая бархатная юбка. Идя по улице, я все время вспоминал ее улыбку. Если бы я встретил ее несколько лет назад, то, вероятно, влюбился бы. Но не сейчас. Сейчас я — развалина, оставленная крепость, давно не вспаханное поле. Такое у меня состояние. Это началось со мной в прошлом ноябре.

Когда я встречаюсь по делу с полицейскими, вроде Хамре, Мууса и Вадхейма, меня всегда тянет на размышления об их личной жизни.

У Якоба Е. Хамре с личной жизнью ясное дело все в порядке. Наверняка симпатичная жена, которая печет полезный для здоровья хлеб из муки грубого помола, у него двое розовощеких детишек; после обеда он выводит младшего на детскую площадку, а по вечерам ходит на родительские собрания к старшему; за чашкой кофе он обсуждает с соседями футбол и политику; по воскресеньям совершает прогулку в близлежащие горы, раз или два в месяц ходит с женой в кино или театр, иногда водит ее в ресторан, чтобы угостить вкусным обедом. Любовью он занимается с женой регулярно, и нельзя сказать, чтобы при этом он не испытывал страсти, хотя я бы ничуть не удивился, если после этого он спокойно встает и начинает причесываться.

Данкерт Муус, напротив, принадлежит к тому типу отцов семейства, которые требуют, чтобы к их возвращению с работы все бы стояли по стойке «смирно», обед был подан на стол, а газета, аккуратно свернутая, лежала на папочкином любимом месте на диване, чтобы потом быть прочитанной за вечерним кофе. Я предполагаю, что вечера он проводит перед телевизором, положив ноги на стол; на расстоянии вытянутой руки стоит бутылочка пива; а он ворчливо комментирует телевизионные новости, прогноз погоды или вечерний спектакль в телевизионном театре.

Судя по выражению затаенной тоски в глазах Вегарда Вадхейма, он принадлежит к числу тех, у кого личная жизнь не складывается. Не знаю, почему, но я всегда представляю его в сумрачной кухне, за столом, накрытым на двоих. На столе две рюмки красного вина. Напротив сидит женщина с длинными светлыми волосами и чувственным лицом. Они сидят, склонившись друг к другу, и говорят о чем‑то для них очень важном. Время от времени мне представляется другая картина: женщина встала, подошла к окну, вглядывается в осеннюю тьму, а он держит ее за запястье; иногда я вижу, как она идет к двери, а он возвращается за стол и печально смотрит ей вслед. Я представляю, как он стоит у своей кровати и собирает чемодан, аккуратно складывает одежду, экземпляры своих двух стихотворных сборников, швыряет туда несколько спортивных медалей, потом идет в детскую и, немного постояв у двери, гладит спящих детей по головкам. Мне кажется, я как наяву вижу его спускающимся по ступенькам узкой лестницы в темном подъезде, а светловолосой женщины уже и след простыл. Три мгновения из жизни мужчины.

Вероятно, на самом деле ничего подобного не происходило. Просто мои фантазии. Выходишь из полицейского управления, и в голову лезет всякая чепуха.

А Эва Енсен?

Она являет собой улыбку, которая так долго не гаснет.

11

Что прикажете делать человеку, если на дворе июнь, а дни стоят серые, в окно стучит дождь, и капли его похожи на какую‑то грязную шелуху, а твой лучший друг лежит в больнице, местная футбольная команда снова скоро перейдет из первой лиги во вторую, бутылка со спиртным опустела, и не на что купить новую.

Я сидел у себя в конторе и пытался записать все то, что запомнил из рассказов Ялмара Нюмарка, и то, что мне удалось узнать в полицейском управлении. Попытался нарисовать некую хронологическую схему, начиная с 30–х годов. Записал все, что слышал о делах Харальда Ульвена в период 1943 — 1945 годов, как если бы он и в самом деле был тем самым Призраком. Обвел цифру 1953 и записал все имена, которые мне были известны в связи с пожаром на «Павлине»: Харальд Ульвен (еще раз), Элисе Блом, подчеркнул двумя чертами, ведь потом она стала любовницей Харальда Ульвена, Хагбарт Хелле (Хеллебюст), Хольгер Карлсен (умер в 1953–м) и Олаи Освольд (Головешка). На полях, немного наискось, я написал еще одно имя так, чтобы оно закрыло даты войны, Конрад Фанебюст. Потом пропустил несколько лет и подошел к 1971 году: Харальд Ульвен — умер? Юхан Верзила — пропал без вести? После чего изобразил большую жирную стрелку, направленную вниз. Здесь я написал: 1981 год — Ялмар Нюмарк сбит машиной.

Сидел и смотрел на этот лист бумаги. Схема мне ничего не говорила. Ничего нового. Если и была какая‑то закономерность, я ее не видел, а все улики были по крайней мере десятилетней давности. Если они вообще существовали. И если мне пришлось бы искать иголку в стоге сена, у меня было, пожалуй, больше шансов, нежели распутать это дело.

Я выдвинул ящик письменного стола, взял в руки бутылку и убедился, что она пуста. Так и есть.

Сейчас я ничего не мог предпринять. Во всяком случае, до разговора с Ялмаром Нюмарком. А это, кажется, произойдет не скоро.

Меня пустили к нему только через неделю. До этого я несколько раз говорил по телефону с Хамре, чтобы получить подтверждение выводу, который я сделал из газет, — их молчание красноречиво свидетельствовало о том, что ничего нового не произошло.

В тот день, когда я собирался навестить Ялмара, я купил букетик ландышей, пакет винограда и книгу о нераскрытых преступлениях, которую я нашел в букинистическом магазине на Марквейен (чтобы был повод для разговора).

Идти в больницу в установленный для больных час посещений — это то же самое, что идти на похороны. Присоединяешься к процессии людей с одинаковыми приношениями — коробками конфет или букетами цветов — и чувствуешь себя членом большого тайного братства: братства здоровых. И, тем не менее, не найдется ни одного человека, который, придя в больницу с визитом, не ощутил бы боли в: животе, в сердце гили уж хотя бы в затылке. Обязательно где‑то заноет. Ведь тут к вам может подойти врач и оттянуть веко, чтобы увидеть тот или иной симптом. А там, глядишь, уложат на каталку и повезут в операционную прямо с букетом цветов или коробкой конфет под мышкой.

Отделение, в котором лежал Ялмар Нюмарк, было на четвертом этаже. Пациенты лежали в ряд, один за другим, прямо в коридоре. Те, кому, повезло, лежали у окна, они могли смотреть на главный корпус, куда не дай бог было попасть: он был воплощением умения разумно и изощренно вкладывать капитал в нашей стране, которая согласно всем прогнозам в скором времени должна стать благодаря нефтяному буму одной из самых богатых в мире. В конце коридора я подошел к длинной узкой палате на шестерых, которая заканчивалась маленьким, напоминавшим жилую комнату закутком. Здесь подобно морскому туману струился сигаретный дым прямо над пациентами, которые возлежали на горах подушек, подложенных под спину, и смотрели все без исключения телевизионные передачи для детей: большинству из них было под девяносто.

Ялмар Нюмарк лежал где‑то посредине левого ряда, с капельницей. Если судить по внешнему виду, он потерял килограммов десять, Кожа на лице была желтая, в капельках пота, в глазах — выражение такой безнадежности, которой я никогда не замечал раньше. Одна сторона лица — сплошь в синяках и кровоподтеках, а тело перебинтовано и заклеено пластырем. Он отрешенно смотрел в потолок. Обе ноги лежали на вытяжке, правая рука в гипсе, а левая рука с растопыренными пальцами напоминала мертвого краба.

Я боялся испугать его своим внезапным появлением и потому приближался к нему очень осторожно. Он никак не реагировал на мое появление.

Это был уже отнюдь не тот сильный, жизнелюбивый человек, который так уверенно рассуждал, стучал свернутой газетой по столу, чтобы подчеркнуть какую‑то мысль, а потом, закончив, как громовержец вырастал над столом. Сейчас передо мной лежал как будто его дальний родственник из провинции, его бледная копия, мимолетное облачко на пасмурном небе.

— Привет, Ялмар! — произнес я, стараясь изо всех сил, чтобы голос мой звучал бодро.

Ялмар Нюмарк посмотрел на меня, открыл рот и снова закрыл его. Человек на соседней кровати глупо захихикал. Я взглянул на него. У него были невероятно толстые очки, беззубый рот, тело все в гипсе. Смеялся он наверняка не надо мной. Он несомненно считал, что жизнь — забавная штука, несмотря ни на что. Встреча с такими людьми всегда приносит утешение. На небесах им отведут место в партере в то время, как нам всем придется стоять на галерке.

— Ты меня узнаешь? — спросил я, тщательно выговаривая слова.

Он медленно кивнул.

— В–в-в, — произнес он.

— Я принес тебе…

Вид у меня был ужасно глупый, я стоял, держа в руке букетик пахучих ландышей, переполненных жизненными соками, с сильными темно–зелеными листьями и нежными тычинками, бесплодно сыплющими пыльцу на пропитанный дезинфицирующими средствами больничный пол. И было бы кощунством предложить эти блестящие виноградины этому слабому рту. Книгу я молча положил на тумбочку.

Я устроился на стуле у его кровати, он следил за мной взглядом, в глубине которого затаилось что‑то живое, настороженное.

В этот вечер он был не в состоянии сказать мне что‑либо, но, когда я пришел на следующий день, он уже слабо улыбнулся мне, а еще через день он уже смог произнести мое имя.

А еще через неделю мы уже смогли вести с ним осторожную беседу. Но как только я заговаривал с ним о том, что мы обсуждали перед тем, как его сбила машина, он замыкался, лицо становилось непроницаемым, но я не оставлял попыток, и на какое‑то мгновение в нем пробудился прежний Ялмар Нюмарк. Он с такой силой сжал в кулак левую руку, что даже костяшки побелели, а его темные глаза вспыхнули.

— Забудь это, Веум, — прохрипел он. — Не будем больше говорить об этом! Понимаешь? Пусть мертвые волки покоятся в мире, понял?

В эту минуту он смотрел на меня совсем молодыми затуманенными, умоляющими глазами, как человек, от которого ушла любимая. Я взял руку Ялмара Нюмарка, крепко сжал ее и закивал. Я понял, чего он хотел, и сделал вид, что обещаю обо всем забыть.

Позднее мы уже ни о чем таком не говорили, и я чувствовал, что постепенно силы покидали Ялмара Нюмарка. Внешне казалось, что его состояние улучшалось. По мнению врачей, он невероятно быстро шел на поправку, но я этого не замечал.

Так прошел июнь, как мокрые следы на горячем асфальте, дни испарялись один за другим, и в свой черед наступил июль.

В этом году июль был серым и дождливым. Я провел пять недель в Сотре, в домике, в котором мне разрешил пожить мой дальний родственник: он подумал, что хорошо, если кто‑то присмотрит за его хозяйством в то время, как он сам будет отдыхать под гораздо более солнечным небом, чем здешнее. Прежде чем отправиться туда, я посоветовался с Ялмаром Нюмарком, ведь, скорее всего ему будет не хватать моих посещений, но мне показалось, что он воспринял это даже с некоторым облегчением. Возможно, мое присутствие напоминало ему о том, что он хотел бы забыть. Во всяком случае, я упаковал акевит, рыболовные снасти, спортивные принадлежности и все прочее, чтобы пожить в свое удовольствие некоторое время на самом краю земли, где на серые скалы набегают океанские волны и стоит такой сильный залах прибрежных водорослей.

Домик приютился на вершине отвесной горы, поросшей кустарником. Крутой спуск вел к старому лодочному сараю и причалу, а за небольшим заливчиком виднелось несколько иссушенных ветром островков. Как последний рубеж на пути к океану.

Там, вдали, море сливается с небом, и где кончается одно и начинается другое, сказать невозможно. Эти летние дни были серыми, с мелким, моросящим дождем, солнце почти совсем не показывалось из‑за облаков. А сам я, казалось, был завернут в большое серое влажное полотно, так же как и тот клочок земли, куда меня забросила судьба.

Дни проплывали мимо в спокойном однообразии. Вставал я когда вздумается, в течение двух часов сидел за завтраком, пил кофе, потом ехал в ближайший магазин за продуктами, потом плыл на своей лодочке к дальнему родственнику на один из островов, находил подходящее место, расставлял сеть и добывал себе обед как повезет.

Каждый вечер я совершал пробежки, с каждым разом все более и более длинные. Одновременно потребность в алкоголе становилась все меньше. Когда бутылка акевита опустела, мне и в голову не пришло ехать в город исключительно ради того, чтобы купить себе другую, а ящика пива мне хватило на целых четыре недели. Пиво здесь продавалось только ящиками. Считалось, что так люди выпьют меньше. Последнюю неделю я пил исключительно молоко, кофе, чай и воду. Я чувствовал, как постепенно крепнет и наливается силой мое тело. Год этот был такой утомительный и сумбурный, и у себя в конторе я часто заглядывал в рюмку.

Свой отпуск я проводил в одиночестве. Я дал согласие на поездку Томаса в США вместе с Беатой и ее новым мужем, получившим для путешествия в научных целях специальную стипендию, которая должна была покрыть расходы их двухмесячного пребывания там. Я все время называю его «новый муж Беаты», хотя, собственно говоря, теперь он уже женат на ней дольше, чем я. За время каникул Томас прислал мне две открытки. Одна была из Диснейленда, он писал, что еще никогда ему не было так весело. Другая представляла собой подлинную фотографию трупов Тима Эванса, Боба Далтона, Грата Далтона и Тексаса Джека после легендарной перестрелки в Коффевилле, в Канзасе 5 октября 1892 года[13], а на оборотной стороне я смог прочитать, что и эту поездку мой сын будет помнить всю жизнь.

Мой дальний родственник писал мне из солнечных краев, что выпивка там дешевая, а женщины доступные, и что все время светит солнце. Других вестей я не получал. Вечера я проводил у большого окна с бокалом пива и читал книги, такие толстые, что для того, чтобы дочитать их до конца, потребовалось бы несколько отпусков. Иногда я просто сидел и смотрел вдаль, взгляд блуждал среди островков и кажущегося бескрайним моря. Люди всегда смотрят в сторону горизонта в надежде, что там откроется что‑то новое, какой‑то другой, лучший мир. Порой я видел бороздящий морское пространство лайнер, а вдали, к югу, маяк посылал во все стороны свои регулярные сигналы, как будто бы хотел сказать: я тут, я тут, я тут…

В домике по соседству жила семья с двумя маленькими детьми. Глава семейства был массивный, носил подтяжки и очки. Его жена была из тех подвижных прозрачных блондинок, которые в бикини становятся совершенно невидимыми. По вечерам при свете керосиновой лампы я мог наблюдать их жизнь. Уложив детей спать, они садились рядышком и так же, как и я, любовались морем, изредка перебрасываясь словами. Они казались на редкость довольными жизнью. Днем они выходили в ярких шуршащих дождевиках и, встретившись со мной на тропинке, приветливо улыбались и кивали, а когда через несколько дней стало совсем скучно, пришли их дети, чтобы переброситься парой слов с одиноким человеком, живущим на холме.

Три дня светило солнце. Тогда они все время до самого заката проводили на террасе своего дома, и детям разрешалось долго не ложиться. Они наливали какие‑то разбавленные напитки в бокалы, а когда становилось совсем холодно, натягивали на себя толстые вязаные свитера и теснее прижимались друг к другу. Я слышал звонкие голоса, сидя на плоских камнях перед домиком с чашкой горячего кофе, наблюдая за старой ловушкой для крабов, стоящей прямо у моих ног. Где бы я ни находился, повсюду было солнце, круглое и красное, как воздушный шар, оно медленно опускалось за горизонт и было так похоже на мячик, что, казалось, вот–вот подпрыгнет кверху, но оно садилось все ниже, куда‑то вглубь, и морская мгла, как черная, чума, окутывала все вокруг.

Но таких солнечных вечеров было не так много.

Когда дождь тихо кропил спокойную водную гладь, я плавал на лодке и извлекал крабов из темных ловушек. А потом я поглощал блюда, приготовленные из них; предаваться таким нескончаемым неспешным — крабным трапезам можно только в полном одиночестве.

А там дни стали убывать. Вечера стали темнее, а утренний воздух холоднее. Я пробыл здесь несколько дольше, чем предполагал, и были уже первые дни августа, когда я навел в домике порядок, закрыл окна ставнями и запер его на ключ.

Я уже проехал мост, когда ощутил дуновение юго–западного ветра, на севере виднелся остров Лек, весь закутанный облаками, словно грязно–серой ватой, как будто бы специально для того, чтобы не столкнуться с каким‑нибудь судном. По небу плыли рваные облака, которые, казалось, готовы поглотить последние остатки лета со склонов гор.

Я поставил автомобиль на Башенной площади и вошел в свою контору на набережной, Скопилось много почты, как будто бы кто‑то нарочно постарался загрузить на летнее время почтальонов работой, рассылая груды рекламных проспектов. Ничего адресованного лично мне, кроме требования уплатить очередной взнос по страхованию жизни, а я эти взносы давно перестал платить, поняв всю бессмысленность данной затеи, я в почтовом ящике не обнаружил. Я подошел к своей конторе и отпер дверь. Здесь накопился густой слой пыли, под стать плотным тучам над норвежским побережьем. Все остальное было таким, как я и ожидал. Бутылка в ящике стола оказалась пустой, как предвыборное обещание, а единственным изменением в городском пейзаже за окном явился уже вырисовывающийся силуэт нового здания на Набережной, что придавало Вогену красивый и обновленный вид, подобно тому, когда гнилые зубы во рту бывают наконец заменены на искусственные.

А когда я позвонил в больницу и спросил о состоянии Ялмара Нюмарка, мне сообщили, что его выписали.

12

— Выписали? — переспросил я, возможно чересчур громко. — Вы имеете в виду перевели в санаторий или центр реабилитации?

— Минутку, — произнес голос и замолк, не договорив.

Послышался другой голос, гораздо более начальственный, и я сразу же представил себе одну из этих больших, сильных медицинских сестер, которые готовы осыпать вас материнскими упреками только потому, что вы осмелились перевернуться во сне, не вызвав предварительно кого‑нибудь из медицинского персонала и не спросив на это разрешения.

— Педерсен у телефона, что вам угодно?

— Сейчас я вам все объясню. Моя фамилия Веум, и я хотел бы навестить моего доброго друга Ялмара Нюмарка, который…

— Он выписан. Сегодня,

— Но ведь он… Неужели его действительно выписали?

— Он уехал домой, если это вас интересует.

— Но разве он может ходить? Последний раз, когда я видел…

— Он шел на костылях, но вполне мог передвигаться.

— Вполне мог передвигаться? Но ведь он живет на четвертом этаже, в старом доме без лифта. Как вы считаете, каким образом…

— Извините, Веем…

— Веум.

— Это, конечно, нехорошо, но сейчас в период отпусков у нас катастрофическое положение с кадрами. Если состояние больных позволяет, буквально из операционной мы отправляем их на такси домой.

Я услышал, как она роется в бумагах.

— Кроме того, я могу успокоить вас, мы связались с социальной конторой и договорились о помощи на дому для него — ежедневно, так что… Есть люди, которые находятся гораздо в более худшем положении, чем он. Вы, вероятно, родственник, так что…

— Я навещу его немедленно.

— Вас что‑нибудь еще интересует, Веум?

— Нет, это…

— Тогда до свидания.

— До свидания.

Я поспешно положил трубку, как будто бы для того, чтобы она не смогла перезвонить мне и наброситься на меня с какими‑нибудь увещеваниями. И отправился в путь.

Неказистый серый дом с печной трубой, где жил Ялмар Нюмарк, выглядел не очень‑то гостеприимно. Я ступал по темной лестнице. Как тяжело это, вероятно, было для семидесятилетнего человека подняться сюда на костылях. Если случится пожар, то, клянусь богом, от него останется только папка в полицейском архиве, которую полагается хранить в течение тридцати лет.

На третьем этаже не горела лампочка. Когда я поднялся на четвертый, то заметил, что там кто‑то стоит. Я остановился, занеся ногу на следующую ступеньку. Взгляд, с которым я встретился, был враждебным и озабоченным одновременно.

Наверху на лестничной площадке стояла женщина. На вид ей было лет сорок, одна из тех дородных, почти квадратных особ, которые идут по жизни, проталкиваясь всюду своими широкими бедрами, у нее была короткая челка и внушительная нижняя челюсть. Чем‑то она напоминала дзюдоиста, но ее приветствие отнюдь не походило на японские церемониальные поклоны.

Голос у нее был зычный, выговор бергенский.

— Что вам надо?

— Мне нужно к Ялмару Нюмарку, — ответил я, продолжая подниматься.

— Вы что же, родственник? — прогромыхала она. — Хорошенькое дело, мы договорились, что дверь будет открытой, чтобы я могла войти. Пациент должен был лежать в постели, ведь он очень плохо передвигается.

Наконец я поднялся и встал с ней рядом. Теперь эта дама не производила такого внушительного впечатления, она была на десять–пятнадцать сантиметров ниже меня, тонкие губы плотно сжаты, взгляд колючий. От нее исходил слабый запах мятных пастилок. На ней было пальто до колен какого‑то бурого цвета с широкими клапанами на карманах. Ноги она держала, как неумелый вратарь, когда лучший нападающий команды соперника собирается бить штрафной. Ее сумка кроваво–красного цвета с длинными ручками представлялась прекрасным орудием нападения. Я решил не выпускать сумку из поля зрения.

— Вы сиделка? — спросил я осторожно.

— Да, и очень спешу. Мне еще к двоим нужно успеть.

— А какие у вас обязательства по отношению к Ялмару Нюмарку?

— Этот Ялмар Нюмарк только что выписался из больницы, и там, в конторе, мне сказали… — Она задумчиво смерила меня взглядом, — что у него совершенно нет никаких родственников и поэтому я должна навещать его каждый день, за исключением выходных.

— Ну а кто же ухаживает за больными в выходные дни?

— А никто. Если у них нет никаких родственников или кого‑нибудь еще.

Ее взгляд скользнул в сторону двери. Дверь была коричневой, а сквозь узкое стеклянное окошко был виден свет, горевший в прихожей Ялмара Нюмарка. Посреди двери был старинный звонок, из тех, что еще сохранились в этом районе Бергена. Поворачиваешь ручку, и в квартире раздается звонок: хриплый звук, похожий на скрежет.

Сиделка произнесла:

— Ведь этот Нюмарк почти не может передвигаться. И в больнице посоветовали не запирать дверь его квартиры. Санитары должны были оставить дверь открытой, чтобы я могла войти. Но дверь заперта. А времени у меня нет. — Она сделала движение, чтобы посмотреть на наручные часы.

Я взглянул на дверь. Если действовать решительно, ее можно открыть за десять секунд.

— Вы пытались звонить?

— Конечно. Я даже стучала. Спускалась к соседям этажом ниже, но там никого нет дома.

Она растерянно посмотрела на меня.

— Если бы вы действительно были родственником, тогда…

Я пожал плечами.

— Что тогда? У нас единственный выход — выломать дверь.

Она сделала большие глаза.

— Но, может быть, дворник…

Я осторожно оттеснил ее в сторону и шагнул к двери. Правой ногой, с размаху ударил там, где была замочная скважина. Раздался хруст и посыпалась штукатурка. Сиделка испуганно схватилась за перила. Дверь не поддалась.

Я ударил еще раз. Снова посыпалась штукатурка. Теперь мы уже оба стояли, обсыпанные грязно–белой пылью, и настала моя очередь делать большие глаза. Если так пойдет дело и дальше, то вскоре мы окажемся под открытым небом. А дверь по–прежнему будет закрыта.

— Ну, — сказал я и сильным пинком разбил стекло дверного окошка. Затем носком ботинка удалил острые осколки, просунул руку внутрь, повернул замок, и с легким щелчком дверь открылась.

Я отошел в сторону, давая понять сиделке, что она должна войти первой, так как в данный момент она является официальным лицом. Она испуганно посмотрела на открытую дверь и сделала знак, чтобы первым вошел я.

Я вошел, слыша ее торопливые шаги у себя за спиной. Она не решилась войти первой, а сейчас боялась упустить что‑нибудь интересное. В квартире стояла тишина, прихожая была немой и сумеречной. Я открыл дверь в гостиную. Там никого не было.

— Ялмар? — позвал я. Никто не ответил.

Я прошел через комнату к светло–зеленой двери, резко постучал и, не дождавшись ответа, распахнул ее.

Когда открываешь такие двери, почти всегда чувствуешь, что тебя ждет. Как будто у смерти есть какое‑то свое особое излучение.

Ялмар Нюмарк лежал на кровати. Одеяло отброшено в сторону. Подушка — на полу. Одна рука бессильно свисает почти до пола. У ночного столика — новые костыли. На столике — стакан с водой. Наполовину пустой.

Лицо ничего не выражало; оно стало каким‑то незнакомым и отчужденным, похожим на восковую маску. Комната пропитана тяжелым, сладковатым запахом, повсюду на мебели толстый слой пыли. Ялмар Нюмарк умер при обстоятельствах, которые вполне соответствовали его образу жизни, в полном одиночестве, без родных или друзей.

Я оглянулся. Встретился взглядом с сиделкой. Она уже больше не казалась испуганной. В ее облике появилось что‑то рассудительное и трезвое, что даже как‑то успокаивало. Я вернулся в гостиную.

— Надо звонить, — прозвучали в сумраке мои слова.

13

Я огляделся вокруг. Комната, покрытая слоем пыли, казалась безжизненной. А ведь здесь он прожил весь свой век. Теперь сюда въедут новые люди, перекрасят в яркий цвет стены, постелят на пол новый палас, на окна повесят цветастые шторы, украсят квартиру цветами и картинами, обставят неудобной современной мебелью.

Сиделка вышла из спальни. Бросила взгляд на часы.

— Мне, вероятно, здесь больше нечего делать? — произнесла она.

— Да, — сказал я тихо, — надо только позвонить в полицию.

Ее широкое лицо стало совершенно плоским. Кожа на скулах сморщилась, и я ощутил ее переживания по поводу того, что весь распорядок рабочего дня летит к чертям.

— В полицию? Но почему? Ведь не считаете же вы…

Она вопросительно посмотрела мне в лицо.

Я сказал:

— Ведь он служил раньше, в полиции. Месяца два назад с ним случилось несчастье: попал под машину. Я думаю, было бы странно не позвонить сейчас туда.

Она кивнула. Я торопливо закончил:

— Не были бы вы так добры позвонить сами? А я побуду пока здесь.

Она кивнула.

— Хорошо. Как вы считаете, мы должны будем давать какие‑то показания?

— Это не займет много времени, — сказал я. — Вы никого не встретили, когда поднимались по лестнице?

Она удивленно посмотрела на меня.

— На лестнице? Нет.

— Совсем никого?

Она покачала головой и пошла к двери. Потом вроде бы остановилась в задумчивости.

— То есть…

— Да?

— На лестнице я никого не встретила. Но когда я шла по улице, я заметила, как от дома шел человек.

— Он вышел из этого дома?

— Да. Он пошел в противоположную сторону, поэтому я и не разглядела его хорошенько.

— Это был мужчина?

— Да. Он… — Она начала кусать губы, силясь что‑то вспомнить. — Он был какой‑то не такой.

— Какой?

Вдруг лицо ее прояснилось, и она произнесла:

— Ах, вот что, вспомнила! Он припадал на одну ногу, как будто бы он… да, он хромал.

Я ощутил леденящее чувство у себя в груди.

— Вы уверены, что он действительно хромал?

— Так же, как в том, что я вижу вас сейчас… Это имеет какое‑то значение?

— Не знаю. Но, во всяком случае, не забудьте рассказать об этом полиции. Не забудьте.

— Не забуду. Скажу обязательно.

Она нерешительно взглянула в сторону спальни, крепко прижала к себе сумку и вышла из комнаты.

Я остался стоять, тщательно изучая комнату. Было ли тут что‑то подозрительное? Кажется, дверцы шкафчика закрыты до конца, как если бы кто‑то посторонний открывал их. Стопка газет рядом с печкой, кажется, стала менее аккуратной по сравнению с тем, как выглядела раньше, когда я был здесь в последний раз. А как обстоят дела в спальне?

И вдруг меня осенило.

Вошел в спальню, стараясь не смотреть на Ялмара Нюмарка. Присел на колени и заглянул под кровать. Поднялся, встал на цыпочки и заглянул на верхнюю полку, переложил несколько папок. Потом отодвинул в сторону пару костюмов, четыре сорочки, порылся внизу среди обуви. Пододвинул табуретку, взобрался на нее и осмотрел верх гардероба. У самой степы валялся старый вязаный свитер. И больше ничего, только пыль.

Я спустился на пол и замер. Обшарил взглядом всю комнату. Последняя надежда — ночной столик. Я открыл ящик. Там лежала старая Библия и газеты с текущей уголовной хроникой. Открыл дверцу. Внутри лежал несвежий носовой платок, обрывок старой газеты и выжатый тюбик из‑под клея. Больше ничего.

Я выпрямился и взглянул прямо в лицо Ялмару Нюмарку. Глаза у него были неподвижные, остекленелые. Они ничего не выражали.

Я вышел из спальни и вновь обследовал все места в гостиной, где могло быть что‑то спрятано.

Пошел в прихожую, осмотрел там шкаф, полочки и комодик. Ничего.

Последним помещением была кухня. Сначала я открыл холодильник. Там увидел молоко, коробку, в которой оставалось семь яиц, несколько тюбиков сыра, целлофановый пакет с помидорами. И это все. Обследование кухонных шкафов, полок и крохотного чулана было также безрезультатным.

Я стоял у окна кухни и смотрел на Пуддефьорд. Там, вдали, свинцового цвета нефтяной танкер причаливал к Лаксевогу, чтобы встать на ремонт. Ярко–красный цвет листьев на деревьях казался ослепительным на фоне строений вдоль горы Дамсгордсфьеллет, здесь осенние краски — символ увядания — еще не коснулись растительности. Над горой нависло небо, тяжелое, свинцовое. Это был один из тех августовских дней, которые напоминают нам об осени, зиме и смерти.

Я снова прошел в гостиную. Все ясно. Картонная коробка, в которой Ялмар Нюмарк хранил вырезки из газет и другие материалы, связанные с пожаром на «Павлине», исчезла из его квартиры.

14

Вернулась сиделка.

— Полиция уже едет, — сказала она.

Мы уселись каждый на свой стул и сидели молча, как дальние родственники, которые встретились впервые за много лет и им не о чем говорить друг с другом.

Когда мы услышали вошедших в квартиру полицейских, то оба встали, прежде чем они успели появиться в комнате. Это были Хамре, Исаксен и Андерсен. Они негромко поздоровались, так, как будто бы уже пришли на похороны, и тихо прошли в спальню. Когда они вышли оттуда, лица у них были скорбные. Хамре выглядел искренне опечаленным и посмотрел на меня пустым взглядом.

— Это всегда так грустно, — произнес он. Никто не возражал.

Сиделка тут же заявила им, что у нее мало времени, что ее ждут другие клиенты и что ей непременно нужно дать показания первой.

— Показания? — спросил Хамре и вопросительно взглянул на меня.

Я открыл рот, но она опередила меня.

— Разве это не так называется?

Исаксен и Андерсен осторожно передвигались по комнате, стараясь ни к чему не прикасаться. Бледные веснушки Исаксена почти совсем исчезли при этом плохом освещении. Андерсен тяжело дышал после подъема по лестнице. Его большой живот выпирал из‑под пиджака, и, казалось, готов был лопнуть. У Исаксена было привычно кислое выражение лица, и он совершенно не обращал внимания на мое присутствие, Хамре смерил меня долгим взглядом.

— Есть признаки того, что смерть была насильственной?

Я выразительно посмотрел на него.

— Ты ведь знаешь предысторию. Послушай. С сиделкой был совершенно четкий уговор, что, когда она придет, дверь должна быть открытой. Но дверь оказалась закрытой, и мы были вынуждены ее взломать.

— Минутку, Веум. А почему, собственно говоря, ты появился здесь именно сегодня?

— Утром я вернулся из Сотры. Позвонил в больницу, мне сказали, что его выписали. Я пошел прямо сюда и встретил…

— Ли. Меня зовут Тора Ли, — произнесла сиделка, казалось, она хочет протянуть руку для рукопожатия,

— Так, — сказал Хамре. Все трое полицейских молча обернулись ко мне. Взгляд Исаксена был устремлен через окно на улицу, как будто бы мои слова не интересовали его, но по его напряженной позе я понял, что он весь внимание.

— Фру Ли рассказывает, что, когда она подходила к дому, она заметила, как из него выходил человек. Он хромал, — добавил я многозначительно.

— Так, — произнес Хамре нетерпеливо. — Но…

— И мы нашли Ялмара Нюмарка здесь. Подушка лежала на полу, как будто бы кто‑то использовал ее для того, чтобы…, Я постараюсь выяснить причину его смерти, буду следить за расследованием. И если окажется, что смерть наступила в результате удушья, то для меня лично это будет крайне подозрительно.

Хамре терпеливо закрыл глаза, давая понять, что не стоит поучать его, ведь все это его обыденная, рутинная работа, потом он снова открыл глаза.

Я быстро проговорил:

— А когда я был здесь в последний раз, Ялмар Нюмарк показывал мне коробку со старыми материалами, касающимися пожара на «Павлине». Газетные вырезки, материалы дела, отчеты экспертов и тому подобное. И вот теперь эту коробку я нигде не могу найти.

— И ты рыскал тут повсюду? Пооставлял небось свои отпечатки пальцев по всей квартире, так что никаких других теперь уж не найдешь.

— Это не играет никакой роли, и тебе это известно не хуже, чем мне. Если чужие отпечатки существуют, то ты их все равно обнаружишь. К тому же тут и не требуется особых поисков. Когда в тот раз Ялмар Нюмарк показывал мне коробку, он приносил ее из спальни. Либо она стояла внизу, под кроватью, либо на самом верху гардероба, или в тумбочке у кровати. Но я могу биться об заклад, она была под кроватью. Тот, кто унес ее…

— Если кто‑то действительно унес ее, — прервал меня Хамре. Выглядел он бледновато. Там, где он провел свой отпуск, было слишком мало солнца. Щеки обросли щетиной, было в его облике что‑то такое потрепанное, отнюдь не предвещавшее хорошей погоды в этом деле. Он обратился к остальным: — Пусть доставят все необходимое, чтобы произвести надлежащий осмотр квартиры. Я забираю с собой Веума, мы выслушаем его показания.

Торе Ли он сказал доброжелательно:

— А вы можете заняться сейчас другими своими пациентами, если будете столь любезны и свяжетесь с полицией попозднее, сегодня же.

Сиделка благодарно кивнула. Хамре мотнул головой в сторону двери и строго посмотрел на меня.

— Пошли, Веум.

Я выйти вслед за Торой Ли. В двери я замешкался и оглянулся назад. Йон Андерсен с интересом изучал фотографии родителей Ялмара Нюмарка в то время, как Педер Исаксен молча рассматривал оконный переплет, как будто надеялся увидеть там неопровержимые улики. А в глубине квартиры лежал на смертном одре Ялмар Нюмарк, всеми покинутый, оставленный, как ставший ненужным предмет.

Я вышел из комнаты, миновал входную дверь с разбитым окошком. Спускаясь по ступенькам, услышал, как внизу Ли говорила что‑то, Хамре отвечал ей тихо, но доброжелательно — это в его духе. А я с досадой подумал, что опять опоздал, и что это уж очень в моем духе.

15

Когда мы вошли в приемную полицейского управления, Хамре попросил меня подождать. Я занял один из стульев напротив барьера, за которым сидел согнувшись пожилой полицейский в очках и читал в газете свежие спортивные новости. Взгляд у него был рассеянный, что ничуть меня не удивило. Местная футбольная команда незадолго до этого крупно проиграла и теперь, перейдя во вторую лигу, снова начала проигрывать.

Проходная полицейского управления очень напоминает приемный покой. Большинство посетителей здесь хоть и не больны смертельно, но, как правило, выглядят именно так. Одни сидели и нервно ломали пальцы. Другие что‑то бормотали про себя, как будто бы повторяя длинные устные уроки, наподобие толкования десяти заповедей, которые в прежние времена необходимо усвоить при подготовке к конфирмации. Эти разного рода заблудшие создания появлялись в приемной и вновь уходили, некоторые явно расстроенные, другие не без бравады. Целый парад представителей изнанки жизни. И в первом ряду партера — живучий парень Веум, воплощение никогда не меркнущей надежды. Чем‑то это походило на очередь к зубному врачу. Приглашали то одного, то другого из сидящих рядом со мной, потом эти люди выходили обратно. А я все сидел и ждал, временами совершенно один.

Несколько раз в приемной появлялся Хамре, но на меня он не обращал никакого внимания. У него была быстрая походка: живой, энергичный молодой мужчина в зените своей карьеры. Я силился представить себя на его месте. Нет, я‑то уж никогда не забирался так высоко. Возможно, я бы этого даже не вынес. Боюсь, голова закружилась бы.

Йон Андерсен позволил себе еще больше: он подошел ко мне и перебросился со мной парой слов:

— Дел у нас по горло, — пробормотал он.

— Каких? — переспросил я.

— Сам знаешь, — он бросил настороженный взгляд на дежурного и зашаркал дальше.

Прошла мимо Эва Енсен, не обратив на меня никакого внимания. Я посмотрел ей вслед. Двигалась она очень легко. Вполне возможно, что она играла в гандбол или бегала за команду полицейского управления. Вадхейма нигде не было.

Наконец снова вышел Хамре. Поискал меня взглядом и пальцем указал следовать за ним.

Я поднялся на четвертый этаж, прошел по коридору к его кабинету. Он закрыл за мной дверь и кивнул на стул. Я взглянул на часы. Прошло уже целых два часа. Я почувствовал, что голоден. Надеялся, что разговор не займет много времени.

Хамре сел за письменный стол и прямо приступил к делу.

— Мы поговорили с теми двумя санитарами, которые сопровождали Ялмара Нюмарка домой из больницы.

Я кивнул.

— Ну и?..

— Они ни в чем не уверены. Поднялись в квартиру вместе с Нюмарком. Вообще‑то они не обязаны это делать, но сам бы он не справился.

Внутри у меня екнуло.

— Могу себе это представить. А они просто проводили его наверх и оставили одного. Как по утрам выставляют мусорное ведро за дверь.

Он развел руками.

— Мне тоже это не нравится, Веум. Но эти ребята не могли сделать для него ничего больше. Ведь так им было сказано, и администрация больницы ни в чем не виновата, она связана по рукам низкими окладами, трудовым законодательством, скудными ассигнованиями, нехваткой ставок. К тому же сейчас время летних отпусков. Они просто были вынуждены выписать его.

— Да, они были вынуждены, — я повторил с горечью. — Зажравшиеся администраторы, которые соглашаются на жалкие ассигнования, предоставляемые им зажравшимися политиками. Разве ты слышал когда‑нибудь, чтобы какой‑нибудь политик умер с голоду, или чтобы его навещала сиделка всего пару раз в неделю, или чтобы кто‑нибудь из них лежал и разлагался в своей крохотной квартирке только потому, что никто не навещает его и не может вовремя обнаружить, что он уже умер? Ты когда‑нибудь слышал, чтобы нечто подобное случалось с кем‑то из политиков?

— Нет.

— Бедолаги, которые имели несчастье состариться в этом так называемом «обществе всеобщего благоденствия». Бедняги, они начинают считать, сколько денег из своего заработка они выплатили за все эти годы в качестве налогов, и что они с этого имеют теперь, когда им понадобилась забота общества.

— Сам знаешь, как обстоят дела, Веум. Каждый чего‑то хочет. Знал бы ты, сколько мы работаем сверхурочно.

Я устало возразил:

— Знаю, знаю. Но есть люди, которым гораздо хуже вас. Например, пенсионеры. Или молодежь, которая стоит в очереди на получение работы в самый ответственный для них период жизни. Старики кончают с собой, видя в этом единственный выход. Молодые люди начинают пьянствовать или становятся наркоманами, слишком много таких. Нашей вины в этом нет, Хамре. Все наши с тобой проблемы связаны с личной жизнью или расписанием сверхурочных. А ведь это проблемы людей благополучных. Ведь иметь такие проблемы — роскошь, Хамре, ты меня понимаешь?

Он взглянул на меня мрачно и сказал:

— Вот и ты тоже отнимаешь у меня время, Веум. Мне придется остаться после работы. Давай‑ка вернемся к тому, где мы с тобой остановились.

— Ну, извини, я…

— Ладно. Все в порядке.

— Понимаешь, Ялмар Нюмарк и я, мы…

— Ладно, Веум. Я могу продолжать?

Ну что мне оставалось? У людей нет времени слушать о дружеских чувствах, у них нет времени вникать. Иначе им придется работать сверхурочно.

Он продолжал:

— Итак, санитары проводили его наверх и помогли войти в квартиру, на что ушло довольно много времени. Предложили принести еды. Но он поблагодарил за все и сказал, что лучше полежит и подождет сиделку. Они помогли ему лечь в постель. А потом ушли.

— Ясно. И оставили дверь открытой, как им было сказано.

— В этом‑то и все дело. Они не уверены. Ты ведь знаешь, как бывает, когда поручение дают двоим. Одному кажется, что это уже сделал другой, а другому кажется, что сделал первый. Они не могут утверждать наверняка, но одному из них кажется, что он поставил замок на предохранитель и потом просто прикрыл за собой дверь.

— Так, — вздохнул я и добавил: — Но мы в любом случае должны исходить из того, что дверь была открыта, а когда сиделка и я пришли, — была заперта на замок.

— Первой пришла она?

— Да, я встретил ее на лестничной площадке, она… Скажи, вы ведь ее не подозреваете?

— Мы никого не подозреваем, Веум.

— И она рассказала, как ты уже знаешь, что, подходя к дому Нюмарка, видела, как из подъезда вышел какой‑то человек. Этот человек хромал.

Он поморщился.

— Честно говоря, Веум, давай не будем драматизировать. Я понимаю твое огорчение по поводу смерти старого друга, и могу тебя уверить, что нам тоже не нравится, что наши почтенные коллеги таким вот образом уходят из жизни.

— Дело не в этом. Вся цепь событий выглядит подозрительно. Сначала его сбивает машина, а в первый же день после выписки из больницы его находят в постели мертвым.

— В первую очередь мы должны выяснить причину смерти.

— Бьюсь об заклад, что его задушили. Он пожал плечами.

— Подушка. Она была на полу. С чего бы это ей быть там, а не у него под головой? — продолжал я. — Старый человек лежит в постели, а подушка на полу. Кто угодно мог лишить его жизни — ребенок, женщина.

Он потер лоб.

— Вскрытие покажет. А пока мы, само собой, займемся другим. Квартира будет тщательно осмотрена. Основательно допросим сиделку, не исключено, что составим словесный портрет этого хромого; тогда и объявим розыск. Уверяю тебя, сделаем все возможное. Будь покоен.

— А коробка с газетными вырезками? Он не мог никуда ее спрятать, помимо квартиры. Машина сбила его неожиданно. Если бы он перепрятал коробку, он бы мне сказал. Раз коробки в квартире нет, это и есть мотив преступления.

— Но, насколько я понимаю, ты единственный, кто знал о существовании этой коробки.

— Должны быть и другие. Расследуйте!

— Конечно, о чем говорить… Но ведь ты знаешь, как обстоят дела: устное заявление, не подкрепленное доказательствами, в папку не подошьешь.

Я рассеянно кивнул. Все это звучало не очень ободряюще. Надо было мне раньше думать. Как только Ялмара Нюмарка сбила машина, надо было тут же взять ключ от квартиры и спрятать коробку в надежное место. Материалы в ней были исключительные. Если она исчезла, то теперь афера с пожаром на «Павлине» навсегда останется покрытой мраком, личность Призрака никогда не сможет быть установлена. Последние крохи интереса к этому делу Ялмар Нюмарк унес в потусторонний мир, туда, где уже никто не роется в архивных папках, ибо там подводится последняя черта всему и срываются покровы со всех тайн.

— Тебе нечего больше добавить? — спросил я Якоба Е. Хамре.

— Нечего.

— Сообщишь, когда получишь протокол вскрытия?

— Да. Ради, старой… дружбы.

Я заметил, как он запнулся перед словом «дружба». Эта заминка сказала мне о многом.

16

После скоропостижной смерти Ялмара Нюмарка время как будто бы остановилось для меня. Я допоздна засиживался в своей конторе. Для большинства рабочий день закончился, и город должен был вот–вот опустеть. Каким‑то чудом отдельные участки неба совсем очистились от облаков, только несколько крохотных пушистых барашков нависли над островом Аск, и на них падали отсветы заходящего солнца. Золотистый свет струился по городу, заполнял пространства между каменными фасадами, создавая неожиданную игру света и тени, заставлял оконные стекла переливаться и сверкать.

Я был не в состоянии сосредоточиться на чем‑либо после разговора в полиции. Пообедал в кафетерии на втором этаже, перечитал в своей конторе дневные газеты. Теперь я сидел у открытого окна на четвертом этаже и погружался в звуки угасающего дня, которые доносились отовсюду. Вечерний отдых наступил еще не для всех, для некоторых рабочий день только начинался. Внизу, на Рыночной площади, проповедник готовился к проповеди.

Я помнил его столько, сколько помнил себя. У него все то же бледное лицо, те же растрепанные волосы, все те же восторженные интонации, когда он говорит об Иисусе. Он словно бы пришел из страны доверчивого детства, где все ясно и существуют только черные и белые краски. Бог — это человек с бородой, который сидит среди облаков в отблесках солнца, а смерть — это нечто далекое, неосязаемое, тебя лично не касающееся. Это то, что происходит с бандитами и индейцами в фантастической Америке. Или это случается с дедушками и бабушками, когда они уж очень состарятся.

Проповеднику было около пятидесяти, и я прикинул, что, когда я был мальчишкой, вряд ли я мог его видеть, но мне казалось, что он был здесь всегда. Другие проповедники приходили и уходили, офицеры армии спасения и лицемерные шведы с прической под Элвиса Пресли, рано познавшие грех; белокурые девочки в юбочках в складку до колен, распевавшие на два голоса о неземном блаженстве. Но теперь их никого нет. Остался только проповедник. Последний из могикан в наше время безверия. Он улыбается, но нет ли оттенка горечи в его улыбке? Разве за его религиозной восторженностью не скрывается некоторая доля разочарования, ведь к нему постоянно цепляются подвыпившие юнцы или старые алкоголики?

Он развесил повсюду свои громкоговорители, подключил электроаккордеон, взял несколько пробных аккордов и запел:

Он открыл мне врата рая,

Я сейчас войду туда…

Нет ни намека на разочарование, все та же восторженная интонация, поет с тем же пафосом, которому я всегда завидовал и который никогда не мог понять.

Он все пел и пел. Его голос доносился как будто издалека, и передо мной вставали картины.

Я увидел Ялмара Нюмарка, ковыляющего, к вратам рая в своем старом костюме, со свернутой газетой в руке, волосы у него слегка взлохмаченные и костюм слегка помятый, ведь он так поспешно отправился на небеса. Я видел перед собой врата рая такими, какими представлял их в пору наивного детства, когда слышал именно эту песню. Они стояли среди белых облаков, жемчужины на них в пронзительно ярких лучах солнца переливались и сияли так, что слепило глаза.

Я видел, как он стоит и ждет, тихо насвистывая что‑то, оглядываясь по сторонам, в точности, как продавец лотерейных билетов, пока покупатель ищет деньги, чтобы купить билет. Требуется время, чтобы найти его в картотеке, если только у них уже не появилась компьютерная техника.

Перед Ялмаром Нюмарком открылись ворота, и он вошел.

Он открыл мне врата рая,

Я сейчас войду туда…

Я подошел к окну и посмотрел вниз. Он начал проповедь. Никто не останавливался, чтобы послушать его. Две молодые девушки прошли мимо, корчась от смеха. Внизу на набережной, у причала, как раз под моими окнами остановилась чета японских туристов и тут же навела на него объективы своих фотоаппаратов. Подлинная находка, фольклорный эпизод, запечатленный на пленке. На Рыночной площади в Бергене обнаружен живой могиканин.

В подобные мгновения я ощущаю свое родство с ним. Он там внизу ведет свою восторженную речь об Иисусе. Я, сидящий здесь, наверху, являюсь его единственным подлинным единомышленником. А он и не подозревает о моем существовании.

Закончив, он собрал свои вещи, загрузил их в автомобиль, перекинулся несколькими словами с какими‑то проходящими мимо толстушками, и укатил домой. А я остался сидеть за своим письменным столом, в то время как тьма медленно наполняла город, мою контору, меня самого, так что мы стали единой субстанцией, единой мыслью…

Наверное, я задремал, а когда снова открыл глаза, то прямо мне в лицо светил холодный узор из красных и зеленых неоновых огней.

Я медленно натянул на себя пальто, закрыл контору и поехал домой. Ничего другого мне не оставалось.

17

Когда большинство людей вернулись из отпуска и должны были вот–вот начаться занятия в школе, неожиданно вернулось и лето, оно пришло, такое страстное и пламенное, какой бывает поздняя любовь. Волны тепла хлынули на город, именно волны, потому что порой они как бы откатывались, чтобы собраться с силами, и тогда в воздухе вновь ощущалось дыхание холода, лето как бы отступало, и начиналась осень.

Якоб Е. Хамре позвонил уже на следующий день.

— Хочу предупредить твой звонок.

— Так, — произнес я.

— Есть протокол вскрытия.

— Ну и что в нем?

Он помедлил. А потом произнес:

— Сердечная недостаточность.

— Что?

— Причина смерти — сердечная недостаточность. Все очень просто, и не так уж неестественно в его возрасте. Особенно после всех испытаний, которые ему довелось пережить. Он был в критическом состоянии. Врач сказал, что это могла быть запоздавшая реакция на несчастный случай, ну когда его сбили. Организм ослаблен. Так или иначе…

— Да?

— Так или иначе судьба обошлась с ним милосердно. Ялмар Нюмарк не смог бы вести тот образ жизни, на который был обречен после всех этих увечий. Хорошо, что все произошло быстро.

— Можно, конечно, и так на это посмотреть.

— Да.

— А как насчет основательного расследования?

— Идет своим чередом, — проговорил он. А потом добавил: — Особых результатов оно пока не дало. Нет никаких данных, указывающих на факт преступления.

— А тот хромой?

— Его видела только сиделка, а когда поговорили с ней еще раз, она уже не была уверена, что он действительно хромал, возможно, ей показалось.

— Показалось? — раздраженно переспросил я. — Ну а коробку вы нашли?

— Нет, Веум. Не нашли.

— И вы продолжаете расследование?

— Да, я подумал, что ты хотел узнать…

— Да. Я хотел узнать, Хамре. Спасибо, что позвонил. Там, за вратами рая, они это уже записали на твоей карточке. Пусть и дальше твой день будет удачным.

— Тебе того же, Веум.

Я положил трубку.

Через неделю в газете появилось сообщение о смерти. Оно было настолько кратким, насколько это только возможно:

Наш старый друг

Ялмар Нюмарк

Скоропостижно скончался в возрасте 70 лет.

Друзья и коллеги.

Похороны должны были состояться на следующий день.

Я вырвал объявление из газеты и положил его на середину письменного стола рядом с огромной грудой бумаг и документов, относящихся к тем делам, с которыми я работал. Оно лежало рядом с ними и в то же время совершенно отдельно.

В день похорон Нюмарка в очередной раз вернулось тепло. Небо натянуло на себя серое облачение, а в воздухе появилось какое‑то скорбное ощущение бабьего лета. Погода вполне соответствовала предстоящему событию.

У меня под ногами скрипел гравий, которым были усыпаны дорожки между могилами. Старые могильные камни стояли, слегка отклонившись назад, словно старики, вынужденные ходить в корсетах.

Буквы, высеченные на них, посылают во Вселенную свои короткие послания: имя и две даты, между которыми целая жизнь. Все и ничего. Горсточка букв и восемь цифр. Все печали и все радости. Вся боль и все счастье. Любовь и разочарования. Нежность и одиночество. Обо всем этом ни слова. Все это скрывается где‑то там, за именами, в земле под покосившимися камнями, ворохами цветов и заросшими тропками между могил.

У часовни стояла горстка людей. Среди них был и начальник уголовной полиции, но никто не подумал нас друг с другом познакомить. На вид это был типичный бюрократ в очках с толстыми стеклами. А рядом Вадхейм, его лицо выражало еще большую скорбь, нежели обычно. Я увидел и других служащих полиции, большей частью пенсионеров. Якоб Е. Хамре примчался запыхавшись в последнюю минуту, волосы у него были взлохмачены, ветер трепал полы его пальто. В часовне в белом гробу лежал Ялмар Нюмарк. В назначенное время мы все вошли в часовню: я насчитал одиннадцать человек, ни одной женщины и, за исключением Хамре и меня, ни одного человека моложе пятидесяти лет.

Сообщение о смерти Нюмарка лишь подтвердило, каким одиноким он был всю свою жизнь. Никакой родни, никаких имен, только безликие «друзья и коллеги». Гроб был украшен венком от полицейского ведомства и двумя букетиками. Один из них от меня.

Пастору было под шестьдесят, и речь он произнес безликую, как будто размноженную на ксероксе. И если кто‑то из присутствующих расчувствовался, то уж никак не под ее влиянием.

Под конец он посыпал гроб землей: «Из земли ты вышел, в землю возвратишься…» Рабочие потянули за нужные веревки, и гроб с телом Ялмара Нюмарка исчез под полом потом его кремируют, прах пересыплют в урну и установят в каком‑либо подобающем месте. Здесь он будет покоиться, пока это место не понадобится для кого‑то еще, могила не будет сровнена с землей, и от него не останется уже ничего, только имя в списке. Его покой будет сторожить тяжелая отвесная кладбищенская стена; в течение четверти столетия или около того, на него будут падать дождь и снег, новые люди будут умирать и толпиться вокруг, как будто собираясь в общий небесный хор, быть может, и я сам присоединюсь к этим рядам, прежде чем могилу Нюмарка сровняют с землей. Нам ничего неведомо о смерти: когда она придет и откуда ее ждать. Автомобиль из‑за угла, подушка на полу… И вот она уже здесь, таинственная и могущественная, неотвратимая, как осенний шторм, вечная, как смена времен года.

Как всегда бывает в подобных случаях, кто‑то замешкался у часовни. Я поздоровался с некоторыми старыми коллегами Нюмарка. Многие из них давно не встречались с ним, но все равно ощутили грусть в связи с его смертью.

Я подошел к Хамре, он дал мне понять, что спешит. Окинул меня недовольным взглядом, словно я олицетворял его больную совесть.

Я спросил:

— Ну что, есть новости?

Когда он отвечал, я заметил бледную напряженную складку у его рта.

— Нет никаких оснований тратить драгоценные усилия наших сотрудников на расследование этого дела, Веум. Ничто не указывает на факт преступления, вероятно, злополучное стечение обстоятельств, только об этом может идти речь. Причина смерти действительно — сердечная недостаточность. Нет никаких следов удушения, которые должны быть, если бы в качестве орудия преступления была использована подушка. Те два санитара из больницы не могут ручаться, что они оставили тогда дверь квартиры открытой; напротив, они очень сомневаются в этом.

— А коробка с бумагами…

Он многозначительно пожал плечами.

— Нюмарк мог сам унести ее перед тем, как на него наехала машина. Ты сам говорил, что вид у него был подавленный, когда вы встретились с ним в кафе. В таком состоянии, стремясь избавиться от прошлого, он мог вполне выбросить ее на помойку или сжечь в печке.

— Ну а как вы расцениваете то, что он был сбит машиной?

— Ну это, естественно, уже нечто совершенно иное. Тут есть факт преступления. Даже если бы это был несчастный случай, мы обязаны заняться этим.

— То есть дело не закрыто? — спросил я и услышал саркастическую ноту в собственном голосе.

— Нет.

— Следовательно, вы работаете с ним на полную катушку?

Он посмотрел на меня как на несмышленыша.

— Честно говоря, Веум, ты ведь знаешь, в каких условиях мы работаем. Мы…

— Избавь меня от нравоучений, Хамре. Мне все это прекрасно известно.

Он сверкнул взглядом и запустил пятерню в свои взлохмаченные волосы.

— Черт побери, Веум! Если что‑то всплывет новое, то, конечно же, мы будем всем этим заниматься. Но не можем же мы сами создавать улики теперь, когда прошло уже столько времени! По свежим следам мы сделали все, от нас зависящее. Через газеты и радио обратились к возможным очевидцам. Никто не откликнулся. А ведь фургон был угнан. Не обнаружено никаких отпечатков пальцев и никаких улик. Ни малейшего признака улик. Бог его знает, кто это был. Прямо какой‑то невидимка.

— Невидимка? — переспросил я.

Приближался Вадхейм, он шел вместе с начальником уголовной полиции. Я встретился с ним взглядом. Его темные волосы были зачесаны назад, лоб высокий и задумчивый. Он протянул мне руку и назвал свое имя. Я сделал то же самое. Потом он добавил:

— Я слышал о вас, Веум. — При этом выражение его лица говорило о том, что слышанное не очень‑то располагало его в мою пользу, и мы не стали распространяться на эту тему.

— Я был близким другом Ялмара Нюмарка, — сказал я.

— Правда? — доброжелательно переспросил начальник уголовной полиции.

— Я слышал, вы закрыли расследование?

— Ну, закрыть‑то не закрыли. Вы ведь знаете, если есть подозрение на факт насильственной смерти, такие дела никогда не закрывают, Веум. Если возникает что‑то новое, тогда…

— Новое? Что новое? Еще трупы? Его глаза насмешливо сверкнули.

«Друзья и коллеги» Ялмара Нюмарка, столпившиеся на маленькой площадке перед часовней, начали расходиться. Мне был неприятен разговор с этими тремя полицейскими чиновниками, я почувствовал себя прямо‑таки бойскаутом на теологическом диспуте с тремя почтенными епископами. Мы все тронулись к выходу. Вдоль Ульрикен были видны столбы новой канатной дороги, которую наконец‑то снова пустили после несчастного случая в 1974 году. Только вот досада, никто не хотел пользоваться ею, билеты стоят так же дорого, как билеты в цирк, и компания была на грани банкротства.

За воротами кладбища Вадхейм предложил подвезти меня до города. Я вежливо отказался, сказав, что лучше пройдусь пешком по свежему воздуху. Садясь в машину, Вадхейм и начальник уголовной полиции попрощались со мной вежливым кивком, в то время, как Хамре уже за рулем, пробормотал что‑то невразумительное.

Подул ветер, начал сыпать мелкий моросящий дождь. Я шел по району больших уединенных вилл. Этот район был не чета тому, в котором прошла жизнь Ялмара Нюмарка. Он обитал на крохотном пространстве, ограниченном стенами с выцветшими обоями, на верхнем этаже дома с печным отоплением; там он жил всю свою жизнь, там он и умер.

Умер ли он естественной смертью?

Шагая по тротуару вдоль улицы Калведалсвеен, мимо пивоваренного завода, я решил для себя, что это дело так не оставлю. Я обязательно установлю истину.

Если Ялмар Нюмарк действительно умер не своей смертью, я должен это выяснить точно, а для этого следует отправиться в путешествие на двадцать–тридцать лет назад и отыскать виновного.

Когда я дошел до Стадспортена, начался дождь, как будто бы рассерженная прачка там, за облаками, опрокинула на всех мутную серую воду из своего корыта.

18

В буфете на вокзале я взял себе чашку кофе и половину булочки. Вокруг сидели люди, поставив на пол свои чемоданы и рюкзаки. Был август, бабье лето в горах. Еще не угомонились последние туристы. Вероятно, они надеялись найти в горах залитые солнцем пространства, или, быть может, стремились наверх как животные во время наводнений. Дождь нарисовал длинные прозрачные полоски на окнах и сделал все вокруг расплывчатым, как будто смотришь сквозь марево.

Я перешел на другую сторону улицы и подошел к зданию, как две капли воды похожему на здание вокзала: Бергенская публичная библиотека. Оба здания и вокзал, и библиотека были построены из одного и того же материала, больших темных гранитных блоков. Вероятно, это было сделано для того, чтобы две человеческие добродетели, неуемная тяга к перемене мест и жажда знаний, бок о бок пережили бы судный день, который, возможно, грядет в начале нового столетия. Так и стоят эти два сооружения в ожидании нейтронной бомбы. Когда исчезнут все люди, они по–прежнему будут стоять здесь: вокзал, с его вечным неуютом, сквозняками, холодом, несмотря на середину лета; и библиотека, где все полки заполнены знаниями, оказавшимися бесполезными для человечества. От железнодорожного вокзала по давно заржавевшим рельсам отправится незримый поезд, согласно расписанию, составленному вечностью, а сквозь пустую библиотеку будут двигаться призраки читателей; они будут переходить от полки к полке, не трогая ни единой книги, не читая ни единого слова.

Внутри библиотеки никаких сквозняков не было. Царил вечный сумрак, как будто расставленные здесь фолианты годами излучали таящийся в них туман прошлых времен, отблески пламени истории.

Я спросил, можно ли просмотреть «Бергенске Тиденде»[14] за апрель — май 1953 года, и любезная невысокая темноволосая женщина в зеленых вельветовых брюках и больших очках спустилась вниз в архив и вернулась оттуда, с трудом неся подшивку газет за второй квартал того года. Я мог бы пойти в университетскую библиотеку и посмотреть все эти материалы на микрофильмах, но это меня всегда обескураживает. Когда перелистываешь страницы газет на экране, теряется особое ощущение соприкосновения с пожелтевшей бумагой, мне не хватает едва различимого слабого запаха типографской краски, которая была свежей много лет назад; этих шрифтов, набранных в несуществующих ныне типографиях; фотографий, сделанных фотографами, которые теперь уже пенсионеры; репортажей, написанных журналистами, которые давно уже исписали свои последние карандаши.

На первых страницах мне сразу же попались на глаза заголовки, посвященные пожару на «Павлине». Многие сообщения были мне уже знакомы по вырезкам, имевшимся у Нюмарка. Я пометил имена, которые мне нужно было найти, и принялся читать все сообщения, касавшиеся произошедшей катастрофы. Через два дня после пожара был опубликован полный список погибших. Я переписал имена.

Потом перешел к сообщениям о смерти. Выписывал имена родственников, которых можно было бы найти сейчас. Долго сидел и перечитывал сообщение о смерти Хольгера Карлсена, Того самого бригадира, на ком лежала моральная ответственность за катастрофу, это он не заметил неполадки, связанные с утечкой газа.

Любимый супруг

Добрый, милый папа

Дорогой сын

Хольгер Карлсен

Покинул нас

35 лет от роду.

Сигрид.

Анита.

Юхан — Эльсе.

Родные.

Сигрид — в 1953 году у нее была фамилия Карлсен, можно ли найти ее теперь? Жива ли она, захочет ли разговаривать со мной?

Я просмотрел свои списки, до конца, подчеркнул те имена, которые представляли для меня особый интерес. Они были приблизительно те же, что я занес в аналогичный список в июне. Элисе Блом — потому что она была служащей на «Павлине» и потому, что позднее она сошлась с Харальдом Ульвеном. Олаи Освольд (по прозвищу Головешка), он остался в живых и мог бы, вероятно, рассказать мне что‑то новое. Сигрид Карлсен, которая тоже, вероятно, могла бы рассказать кое‑что, пока мне неизвестное. Конрад Фанебюст, возглавлявший комиссию по расследованию, он как никто другой мог бы пополнить сведения, полученные от Ялмара Нюмарка.

И, наконец, я добавил еще одно имя: Хагбарт Хелле (Хеллебюст). Рядом с его именем я записал дату — 1 сентября. Это был единственный день в году, когда он приезжал в Норвегию, и этот день я не должен пропустить.

Теперь у меня был эскиз, предварительный набросок к плану. Но я нуждался в более основательных материалах, связанных с событиями вокруг этого дела, и мне казалось, что я знаю, как их добыть.

Из гардероба я позвонил в редакцию газеты и спросил Уве Хаугланда. Он был на месте, и мы договорились, что я забегу к нему.

19

Редакция походила на растревоженный улей. Каждая крохотная комнатка, закуток, где сидит журналист, это ячейка, в которой рабочая пчела производит свой черно–белый мед, чтобы вечерком доставить удовольствие нашим досточтимым гражданам, лихорадочно перелистывающим газетные страницы в поисках скандала или сенсации.

Я нашел Уве Хаугланда, в его ячейке, на пятом этаже, над главной редакцией.

Очевидно, в основу устройства этих кабинетов был положен принцип — места здесь должно быть ровно столько, чтобы поместилась пишущая машинка. Поскольку помещение рассчитано на сосредоточенную работу, то если хоть один человек придет сюда давать интервью, оно оказывается неожиданно маленьким. Когда Женский фронт[15] присылает своих четырех представительниц заявить протест против последних шовинистических нападок мужчин–журналистов, то помещение начинает казаться настолько переполненным, что может произойти что угодно.

В последний раз, когда я увидел Уве Хаугланда, он напоминал Монтгомери Клифта[16] после автомобильной катастрофы. Он по–прежнему производил такое впечатление, только лицо стало еще более худым, появилась чуть заметная проседь в черных волосах.

Сидел он согнувшись, уставившись на последнюю напечатанную фразу и рассеянно листая какой‑то толстый каталог, похожий на налоговый справочник.

Я постучал по дверному косяку, хотя дверь была открыта, встретился с его взглядом сквозь стекла очков. Лицо его заросло черной щетиной, на нем были темные териленовые брюки и рубашка в серо–белую клетку с расстегнутым воротом. На вешалке, за его спиной, висело синее пальто. Окно закутка выходило на задний двор. В окне здания напротив стоял тучный мужчина. Он смотрел невидящим взглядом и говорил в диктофон. Казалось, что он разговаривал с нами по испорченному телефону.

Уве Хаугланд неуклюже поднялся и произнес:

— Привет.

Я вошел, и комната сразу же уменьшилась. Стул, на который я сел, был свободен, но рядом с ним лежала кипа старых газет, которую он, вероятно, убрал оттуда перед моим приходом. На маленьком столике в углу стояла пластмассовая коробка грязно–серого цвета, вероятно, его картотека. Я увидел красные и зеленые каталожные карточки с едва различимыми, стершимися названиями рубрик, старые газетные вырезки с неровными краями, компьютерные тексты, фотокопии и тому подобное.

На книжной полке в ряд стояли толстые книги, каталоги предприятий, реестры судов, налоговые справочники и прочее, все то, что может помочь в работе тому, кто в газете является главным специалистом по экономическим проблемам. Два года назад я предоставил ему сведения, которые могли бы стать для него ходом конем — они давали ему возможность разразиться сенсационным материалом, но главный редактор слишком долго раздумывал, печатать его или Нет, пока эти сведения не опубликовали две другие городские газеты и половина прессы Осло. Эта история научила его кое–чему. Наверное, из‑за этого у него появилась седина.

Его жену я тоже знаю. Видел ее как‑то в городе. У нее такие мечтательные фиалкового цвета глаза, в глубину которых невозможно проникнуть до конца, и я никогда не уверен, что она меня замечает, вероятно, просто пытается вспомнить, откуда ей знакомо мое лицо.

В лице самого Хаугланда сквозило какое‑то уныние или горечь. О жене, наверное, не стоит спрашивать. Лучше этой темы не касаться.

Я огляделся и сказал:

— У тебя здесь уютно. Еще бы пару квадратных метров, и я бы почувствовал себя здесь совсем как в своей конторе.

Он криво усмехнулся.

— У тебя есть вид из окна, Веум.

— Хм. Это единственное, что у меня есть.

Я выглянул из его окна. Человека с диктофоном уже не было.

— Что и говорить, вид из моего окна, пожалуй, больше развлекает.

Он, не глядя, кивнул головой.

— Да я уже давно и не смотрю в свое окно.

— Ну что ж, давай перейдем прямо к делу, — сказал я. — Оно, правда, относится ко времени, когда ты еще не работал здесь, но…

Он посмотрел на меня пытливо.

— Ну, так в чем же дело?

— Что ты знаешь о Хагбарте Хелле?

Он присвистнул.

— Хагбарт Хелле? Зачем он тебе? — он взглянул на часы.

— Я тебя задерживаю?

— Нет–нет. Я просто смотрю на число. Ты знаешь о 1 сентября?

— Знаю. Но не более того…

Он кивнул и посмотрел разочарованно.

— Значит, ты знаешь эту дату? Один раз в году он приезжает на родину отпраздновать день рождения своего брата, владельца трикотажной фабрики. В течение многих лет я пытался взять в этот день интервью у Хагбарта Хелле, но это невозможно. Он категорически отказывается и вообще пытается избежать какого бы то ни было общественного внимания. Например, тщательно избегает фоторепортеров.

Он повернулся на стуле и стал рыться в своей картотеке. Нашел сделанную, очевидно для газеты, фотографию и передал ее мне. Она была зернистая и расплывчатая, явно использовался длиннофокусный объектив. На заднем сиденье большого черного автомобиля сидел человек с худым лицом, крючковатым носом и белоснежными седыми волосами. Он сидел, слегка наклонившись вперед, то ли пытался разглядеть что‑то вдали, то ли обращался к шоферу. Я вопросительно взглянул на Хаугланда.

Он кивнул.

— Единственная фотография последнего времени, которая у меня есть.

Он передал мне другую фотографию. Серьезный темноволосый молодой человек напряженно смотрел в объектив; он был в пиджаке по моде тридцатых годов, выражение лица неприятное, слизняк какой‑то.

— Юношеский портрет.

Я переводил взгляд с одной фотографии на другую. Сходство было невелико, но ведь их отделяло почти полстолетия. Уве Хаугланд продолжал:

— Несколько лет назад я написал серию статей об этих наших зарубежных судовладельцах. Некоторые из них принадлежат к числу самых богатых людей в мире, правда, их благосостояние зависит от конъюнктуры и наличия военных конфликтов, но тем не менее Хагбарта Хелле тоже вполне можно отнести к их числу.

— Как оценивается его состояние?

Он развел руками.

— Как оценить стоимость Вселенной? Об этом, можно только гадать. Сотни миллионов, миллиард. Невозможно сказать. На составление описи его имущества с целью страхования ушло бы года два, не меньше. Надо было бы учесть количество принадлежащих ему акций во всевозможных компаниях, фирмах, кредитных обществах, верфях, разбросанных по всему миру, учесть всю его собственность во Многих странах. Думаю, что тебе даже не во всех из них довелось побывать.

— Да?

— Уверен.

— А я ведь был моряком.

— Уверен, что ты бывал не во всех морях, волны которых бороздят его суда.

— Неужели он такой могущественный человек?

— Если деньги означают могущество, тогда Хагбарт Хелле — могущественный человек, вот так, Веум.

— А деньги означают могущество. Как это ни печально. Он снова только развел руками.

— А каким образом он разбогател?

— Каким образом возникла Вселенная? Как…

— Вселенная меня не интересует. Меня интересует…

— Хагбарт Хелле.

— Именно.

— Но почему, Веум? — Он резко наклонился ко мне и посмотрел в лицо. — Почему ты интересуешься им?

Я отвел взгляд, посмотрел на улицу, на окна напротив. Прошла женщина, держа под мышкой папку с бумагами. Наверное, она отпечатала записанное на диктофон. Не хватало только подписи,

— У тебя, так сказать, свои интересы, у меня — свои. Первое сентября не за горами. Быть может, ты предоставишь возможность пышно отметить этот день?

Я кивнул:

— Всегда готов на сделку. Ты — мне, я — тебе.

— Скажи, Веум, почему ты интересуешься Хагбартом Хелле?

— У меня страсть к именам. Ты ведь знаешь, раньше его звали Хеллебюст.

Секунду или две он сидел в растерянности. Потом он вновь овладел собой.

— Расскажи мне, с чем это связано.

— Ну, это старая, запутанная история, о которой я узнал случайно. Речь идет о промышленном пожаре весной 1953 года на фабрике, которая называлась «Павлин», на Фьесангервеен. Погибло пятнадцать человек, а владелец получил солидную сумму по страховке. Оказалось, он выгодно поместил деньги…

— Я знаю эту историю. Я основательно изучил прошлое Хелле.

— Ну да, или Хеллебюста, как его тогда называли.

— И что же?

— Больше ничего. Один мой друг, полицейский…

— Интересные у тебя друзья.

— Пенсионер. Он занимался этим расследованием, впрочем, не он один — был там еще Конрад Фанебюст.

— Хеллебюст и Фанебюст. Теперь он, возможно, называет себя Конрад Фане, да?

— Нет. Только не говори мне, что ты не знаешь, кто такой Конрад Фанебюст. Мэр Бергена в…

Он протестующе поднял руку.

— Конрад Фанебюст — известный в Бергене общественный деятель и политик, предприниматель, мэр Бергена в 1955 — 1959 годах, возглавлял фирму «Фанебюст и Вигер», вместе с Вильгельмом Битером, который — обрати внимание — погиб во время пожара, случившегося в его доме; это произошло где‑то в 1972 — 1973 годах, и с тех пор Фанебюст единолично возглавляет фирму.

— Ты забыл, что он герой войны.

Его лицо приняло скорбное выражение.

— Да, я забыл упомянуть о его военном прошлом, Конрад Фанебюст — известный бергенский герой войны, участник доблестных сражений у Серфьорда в апреле 1940 года.

— Спасибо. Достаточно.

— Ну ладно, вернемся к Хелле. Тебя интересует что‑нибудь еще? Ты его в чем‑то подозреваешь?

— С чего ты взял?

— Я исхожу из того, что, раз ты вникаешь во все это, значит, что‑то унюхал. Если это касается пожара, то скоро истекает срок давности по этому делу, и, если у тебя есть доказательства, тебе нужно выложить их перед судебными органами так, чтобы они успели подготовиться к 1 сентября. Например, организовать ему торжественную встречу в аэропорту Флесланд. Я тоже с удовольствием присоединился бы к встречающим. Если ты уступишь эту новость мне — обещаешь? — я твой навеки, сделаю для тебя что угодно.

— Это ты серьезно?

Тень сомнения мелькнула на его лице. Потом он беспомощно улыбнулся и сказал:

— Да.

— Ну так вот, меня больше всего интересует… Скажу откровенно. У меня нет ничего против Хагбарта Хелле. Больше всего меня интересует его характер. Кто он такой? Эмигрант, скрывающийся от налогов, ловкий предприниматель, идеалист или нечто иное?

Его рот скривила издевательская усмешка.

— Это мы с тобой, Веум, идеалисты, мы. Посмотри на наши потрепанные пиджаки, поношенные ботинки, лоснящиеся брюки. Предприниматели мирового масштаба не идеалисты. Иногда меценаты, если это приносит прибыль. А благотворительность вообще выгодна. Но идеалисты — никогда. Они, эти люди, могут интересоваться наукой и культурой, так как в них можно вкладывать капитал, но никогда только из‑за того, что их влечет красота или жажда знаний. Люди, подобные Хагбарту Хелле, целеустремленные и безжалостные авантюристы, иначе они никогда не оказались бы там, где находятся сейчас. Они никогда бы не взобрались на те вершины, где находятся столпы международной финансовой олигархии, не оставив за собой несколько трупов, в буквальном смысле этого слова.

— Пятнадцать трупов на Фьесангервеен, — произнес я задумчиво.

— К примеру. Но если именно это ты выясняешь, ты должен представить доказательства.

— Ясное дело. Больше тебе нечего рассказать мне?

— Увы, Веум. Я бы дал тебе любую информацию. Но этот тип — сфинкс, прямо‑таки Грета Гарбо финансового мира, ты видел сейчас его фотографию. Этот человек не участвует в церемонии открытия музеев, которые он финансировал, не разбивает бутылок шампанского о борт супертанкеров, не выступает ни на каких конгрессах. Этот человек сидит за своим письменным столом и считает деньги, деньги, деньги.

Я вздохнул.

— Есть у меня, правда, и совсем другой вопрос. Не твоя епархия, в общем‑то, хотя… Не мог бы ты посмотреть в своем фотоархиве, нет ли у тебя фотографии человека по имени Харальд Ульвен?

Он переспросил, тщательно произнося имя по буквам.

— Харальд Ульвен? Это что, его родственник?

— Всего–навсего только соотечественник. Он был коллаборационистом, а потом работал на этой фабрике, принадлежавшей Хагбарту Хелле, на той самой, которая потом сгорела.

Он посмотрел на меня испытующе.

— Есть какие‑то улики, Веум?

Я продолжал свою мысль:

— А сам он умер в 1971 году.

Хаугланд бросил на меня огорченный взгляд.

— Ну–ну. Я посмотрю.

Он поднялся.

— Подожди секунду. Ульвен — с одним «Л», — сказал я.

— Неужели? А «Харальд» пишется с буквы X?

Я остался один, сидел и смотрел на дом напротив. За окнами уже никого не было видно. То ли все ушли обедать, то ли отправились по домам.

Уве Хаугланд вернулся с двумя фотографиями. Одна из них была аналогичной той самой, которую мне показывал Нюмарк, только большего формата. На другой Ульвен был один, на скамье свидетелей во время судебного заседания. Ракурс был почти тот же самый, но черты лица были видны гораздо отчетливее: длинное лошадиное лицо, мощный нос, большие уши и прядь волос, падающая на лоб, совсем как грива. Ему подошла бы фамилия Хестен[17], а не Ульвен.

— Можно мне взять их на время?

— Конечно. Ты первый, кому они понадобились. Но ты мне их верни, когда будут какие‑нибудь новости, хорошо, Веум?

Я пообещал, поблагодарил и ушел.

20

Я поднялся на лифте в свою контору. Когда выходил из него, столкнулся с новой ассистенткой зубного врача. У нее были темные волосы, гладко зачесанные назад и собранные узлом на затылке. Она все время улыбалась и очень легко краснела. Во всяком случае, при встречах со мной.

Я придержал перед ней дверь лифта и сказал:

— Зайдите как‑нибудь ко мне. Полюбуемся на вид из окна.

Она бросила взгляд в сторону моей конторы.

— Сюда?

— Да.

— Но вид из ваших окон, наверное, не так уж отличается от нашего?

— Из чужих окон всегда открывается новая перспектива, — произнес я с такой интонацией, будто цитировал «Старшую Эдду».

Она заулыбалась, покраснела и прошла мимо меня в лифт. Стрелка, указывающая местонахождение лифта, пошла по кругу. Я следил за ней, словно надеясь, что она остановится, а потом закрутится назад. Но так никогда не бывает.

Я прошел через приемную, как если бы был собственной тенью. Никто не вспорхнул испуганно со стула, никаких таких, скажем, блондинок с пропитанными слезами кружевными носовыми платочками.

Я запер за собой дверь, стер пыль с телефонной книги и стал искать фамилию Карлсен. Список носителей этой фамилии занял ни много ни мало целую страницу. К моему удивлению, среди всех этих Карлсенов я нашел женщину по имени Сигрид, причем только одну. Она жила в самом конце улицы Марквей. Это был не совсем тот район Нурдиеса, где прошло мое детство, по эти места я тоже хорошо знал.

Причин для колебаний не было. Я набрал номер и стал вслушиваться в знакомую мелодию телефонных гудков, но трубку никто не брал.

Передо мной все еще лежала телефонная книга, и я стал рыться в ней. Найти Конрада Фанебюста было легко: указаны служебные телефоны, адрес его конторы и номер домашнего телефона. Фирма располагалась на Улав Куррегсгате, а сам он жил на Старефоссвейен.

Потом настала очередь Элисе Блом. Людей с фамилией Блом было меньше, чем с фамилией Карлсен, но ни одной Элисе. Это меня не удивило. Если бы все было так просто, я бы остался без работы. Вместо того чтобы обращаться к частному детективу, люди бы обзаводились телефонными справочниками.

Моя острая на язык приятельница из статистического отдела муниципалитета очень бы могла помочь мне. Наверное, во время отпуска она как следует отдохнула, так как ей даже не понадобилось время на раздумье. Тут же сообщила мне постоянный адрес Элисе Блом с 1955 года. Ей принадлежал дом в тупике Весенберг.

— Это ее собственный дом?

— Так здесь написано. Она приобрела его в апреле 1955 года.

— А телефона у нее нет?

— Наверное, нет.

— Хм.

— Ты доволен?

— Что бы я без тебя делал! — воскликнул я совершенно искренне.

Таким образом, мне стало ясно: для успешной работы мало телефонного справочника. Надо еще иметь приятельницу в отделе статистики.

— Желаю тебе долгой и счастливой жизни в отделе статистики. Передавай привет, — сказал я ей.

— Кому?

— Отделу статистики.

— А я думала…

— Ну и как там она поживает? Твоя сестра?

Я буквально почувствовал, как она просияла.

— У нее все прекрасно, Варг. Совсем недавно родился малыш.

— Ну что же, желаю малышу долгой и счастливой жизни и блестящей карьеры в отделе статистики. Если ты захочешь уйти с этого места. Но лучше не надо. Всего тебе хорошего.

— И тебе всего доброго.

Да, видимо, она действительно хорошо отдохнула. А может быть, она радуется, что стала тетей. Я снова попытался набрать номер телефона Ситрид Карлсен. Кто‑то взял трубку. Уже немолодой женский голос ответил:

— Алло, я слушаю.

Я откашлялся и произнес:

— Добрый день, меня зовут Веум. Я звоню в связи с тем… Мой вопрос, возможно, прозвучит странно, но скажите, были ли вы замужем за человеком по имени Хольгер Карлсен? — Я четко произнес это имя, чтобы исключить возможность недоразумения.

Ответ последовал не сразу:

— Да–а. А в чем дело?

— Послушайте. Я звоню в связи, — прошло, правда, уже столько времени… в связи с пожаром на «Павлине», помните? Есть некоторые обстоятельства, о которых мне бы хотелось поговорить с вами.

Интонация была по–прежнему неуверенной.

— Я не совсем понимаю. Как, вы сказали, ваше имя?

— Веум. Я, так сказать, занимаюсь расследованием, и тут всплыли некоторые факты. Понимаю, что воспоминания об этих событиях причиняют вам боль, но мне кажется, что у нас в чем‑то общие интересы.

— Вы служите в полиции?

— Нет, у меня частная фирма. — Кажется, это прозвучало достаточно респектабельно. Я оглядел сконфуженно свою «частную фирму». Приглашать ее сюда на экскурсию я не собирался. — Скажите, пожалуйста, помните ли вы полицейского по фамилии Нюмарк?

— Помню.

— Он умер. И перед самой смертью он кое‑что рассказал мне.

В ее голосе появились металлические нотки.

— То, что было известно полиции все это время?

Я быстро проговорил:

— Нет, нет. Скорее он поделился своими предположениями, основанными на некоторых подозрениях.

— Но что вы имеете в виду под общими интересами?

— Я считаю, что, наконец, есть возможность восстановить доброе имя вашего мужа.

— Если вы рассчитываете заработать, Веум, то смею вас уверить, что…

— Вовсе нет, фру Карлсен. Смею вас уверить. Меня интересует ваша точка зрения на вещи. Ваши соображения в связи со всем произошедшим, все, что вы можете рассказать. Я хотел бы услышать ваши свидетельские показания, если так можно выразиться. Вот и все. Если для вас не будет тяжело ворошить прошлое.

— Поверьте, Веум, дело совсем не в этом. Это прошлое всегда со мной. Последние двадцать восемь лет я только и делаю, что ворошу его, так что…

— Мог бы я зайти к вам?

Небольшое замешательство.

— Сегодня мне не совсем удобно. Но не могли бы вы прийти завтра утром, пораньше?

— Что вы называете «пораньше»?

— В половине десятого. Выпьем вместе кофе.

— Прекрасно. Итак, договорились?

— Договорились.

Попрощавшись, я положил трубку. Потом сидел, привычно глядя в окно. Вечерело. Серая гладь залива Воген, горный склон, покрытый осенним ковром листьев. И надо всем этим небо: свинцовое и непроницаемое.

В этот день Ялмар Нюмарк обратился в пепел, а я сделал первый шаг в своем самостоятельном расследовании.

21

Я проснулся, меня ждал еще один серый день. Август летел над городом, как взъерошенная морская птица. Облака, как темные водоросли, нависли над островом Аск, воздух был насыщен дождем.

Сигрид Карлсен жила в неказистом трехэтажном домике с островерхой крышей. Когда‑то дом был выкрашен в белый цвет, но краска давно облупилась. Дверь на улицу была открыта. Темный коридор вел в квартиру на первом этаже, но на табличке была указана другая фамилия. На второй этаж вела лестница. Сигрид Карлсен жила здесь, за этой зеленой дверью, с узкими и длинными застекленными окошками. Я позвонил. В квартире раздались шаги, женщина небольшого роста открыла дверь, сдержанно улыбаясь.

— Вы к фру Карлсен? Веум? Заходите.

Мы оказались в маленькой обшарпанной прихожей, где смогли поместиться только комод и зеркало. На одном из углов комода была отчетливо видна царапина, а зеркало пересекала трещина.

Она протянула мне руку.

— Сигрид Карлсен.

— Варг Веум. Очень рад.

— Давайте я повешу ваше пальто.

— Спасибо.

— Пойдемте на кухню. Сюда.

Я покорно последовал за ней. Мы вошли в маленькую кухоньку с белыми стенами и синими клетчатыми занавесками на окнах, стол был покрыт светлой скатертью, с плиты доносился восхитительный запах кофе. У кухонных шкафчиков были белые дверцы, на стене, над холодильником, висел календарь с яркой картинкой, на которой я увидел мальчика и собаку, они радостно бежали по такой цветущей лужайке, какие существуют только в календарях. На кухонном столике стоял приемник, наполнявший комнату легкой, как воздушный пирог, музыкой, чередовавшейся с непринужденной болтовней о всякой всячине.

Окна кухни выходили на север, над крышами соседних домов возвышался шпиль Новой церкви. Сигрид Карлсен выдвинула табуретку, достала чашки с блюдцами и салфетки. На тарелочке лежало печенье, она спросила, не налить ли мне в кофе сливки. Я поблагодарил и отказался. Она разлила кофе по чашкам. Усаживаясь за стол напротив меня, произнесла:

— Я была несколько удивлена, когда вы мне позвонили.

— Я прекрасно это понимаю. Ведь столько времени прошло с тех пор.

— Да…

Она задумчиво смотрела в окно. Сквозь стекла больших, в металлической оправе очков были видны ее синие глаза, волосы у нее были светлые, с проседью. Черты лица правильные, какое‑то юное выражение лица, и только мелкие морщинки вокруг глаз и у губ выдавали ее возраст, который я определил где‑то между пятьюдесятью и шестьюдесятью. Она была небольшого роста, ладная, в синем хлопчатобумажном платье и тонкой вязаной кофточке бежевого цвета, накинутой на плечи. Если она и пользовалась косметикой, то очень искусно.

Она отвела взгляд от окна и снова посмотрела на меня слегка смущенным взглядом.

— Я хорошо знаю этот район, — сказал я, — я вырос в Нурднесе сам, правда, немного подальше отсюда.

— Так ты здесь вырос? Будем разговаривать на «ты»? Я тоже давно живу здесь, мы поселились здесь сразу же после войны, когда Хольгеру предоставили здесь квартиру. Квартплата была не очень высокой. Он был на хорошей должности, мы даже кое‑что откладывали. Нам было хорошо здесь.

Я посмотрел в окно.

— И вы часто сидели здесь, на кухне, за этим столом и смотрели на эту улицу, а я был тогда еще мальчишкой бегал по ней. Меня сюда посылали за покупками. Здесь рядом был рыбный магазин, правда?

— Был.

Она слабо улыбнулась.

— Тогда здесь было несколько магазинов. Сейчас их почти не осталось.

— Да.

— Но ты хотел рассказать…

— Да. Но я думаю, лучше начать тебе, если ты не против.

— Хорошо. Что тебя интересует?

— Мне бы хотелось, чтобы ты рассказала подробно обо всем, что ты помнишь в связи с обстоятельствами до и после этого рокового пожара.

Она задумчиво кивнула головой.

— Я думаю, я…

Она встала и налила еще кофе, дотом произнесла;

— Сейчас я кое‑что принесу.

Она прошла в комнату. Дверь за ней оставалась приоткрытой, и я заглянул в полумрак и увидел узор из листьев на старомодных обоях, старую мебель и телевизор, который показался мне здесь инородным телом.

Она вернулась, держа в руках фотографию в рамке. Передала ее мне, и я долго разглядывал старый снимок.

— Это в день свадьбы. В 1947 году.

Это был парадный снимок. Молодые напряженно смотрели в объектив, улыбки неестественные, как будто отретушированные. Она не так уж изменилась, а ведь прошло больше тридцати лет. На фотографии она была совсем юной, похожей на девочку. Мужчина, стоящий рядом, был намного выше ее, темноволосый, лицо худое, выразительное, с массивным подбородком. Красивое лицо, но ему удивительно не шел черный костюм, а белая гвоздика в петлице казалась нелепой. Он бы смотрелся куда лучше в рабочем комбинезоне. Черные волосы были зачесаны назад и коротко подстрижены над ушами.

Она начала рассказывать:

— Ему было двадцать восемь лет, а я на семь лет моложе. Новую церковь еще не восстановили после войны, так что мы венчались в соборе св. Марка. А свадьба происходила в помещении кулинарной школы. Это было в ноябре, в погожий ясный день.

Я кивнул.

— Он был бригадиром на «Павлине»?

— Да, он как раз стал тогда бригадиром, ему прибавили жалованье, так что мы решили, что теперь у нас есть средства, чтобы пожениться. Мы познакомились в 1942 году, на пасху.

Она держала чашку с кофе обеими руками.

— Это послевоенное время кажется теперь, таким далеким, как будто прошлый век. Трудные это были годы. Война, слава богу, закончилась. Мы с Хольгером были, так молоды и счастливы, так верили в будущее. В 1949 году у нас родилась Анита. Роды были тяжелые. Я была слишком хрупкой, но все обошлось прекрасно. Боже, когда я оглядываюсь назад, я вспоминаю, как рано утром, когда он собирался на работу, он сидел здесь, как раз на том месте, где сейчас сидишь ты. Он был, так мне кажется, на редкость красивым мужчиной. Я так любила его, — И она тихо добавила: — И сейчас люблю.

Он носил клетчатую рабочую рубашку и коричневые ботинки, конец ремня всегда болтался, ведь он, бедный, всегда был такой худой. Он пил кофе, ел бутерброд, а когда просыпалась Анита, брал ее к себе на колени, дурачился с ней. Он был хороший отец и много времени проводил с дочкой. Тогда это не было таким обычным делом, как теперь, и другие мужчины в нашем квартале долго смотрели ему вслед, когда он шел на вечернюю прогулку, катя перед собой коляску… — Она отставила чашку. — Потом он отправлялся на работу, иногда пешком, иногда на автобусе. Шестой маршрут из Хаугевеена. И приходил уже только к обеду, к пяти часам. Он очень уставал, ты знаешь, ведь фабрика выпускала красители, и тогда не было еще такого контроля за процессом производства, за тем, какие вещества используются, и у него часто болела голова. Но на прогулку с дочкой он ходил почти каждый вечер. Он был хороший человек, вырос в Викене, самый младший из восьми детей, и надо же было ему умереть таким молодым и оставить о себе такую ужасную память! Мне потом целый год звонили люди, Веум. Вдовы погибших. Они звонили и приходили ко мне с угрозами и говорили, что Хольгер будет мучиться в аду, ведь из‑за него погибли их мужья. Одна из них в течение многих лет посылала мне цветы в годовщину пожара, в течение восьми или десяти лет. В первый раз я не поняла, в чем дело, и открыла конверт. На карточке было написано: «Примите поздравления! Привет от…» Потом я уже просто бросала цветы в мусорный ящик. Я позвонила в цветочный магазин и попросила больше не присылать мне от нее цветов, но она нашла другой магазин. Я позвонила в полицию, но они сказали, что ничего не могут с этим поделать. Наконец это прекратилось само собой. Бедняжка, она, конечно же, была не в себе. А потом настали трудные времена. Я осталась одна с Анитой, и прошло много времени, прежде чем страховая компания выплатила нам страховку. Они заявили, что доказать ничего невозможно: ни вину Хольгера, ни его невиновность. Ну а поскольку никаких доказательств не было, им в конце концов пришлось платить. Я была вынуждена обратиться к адвокату, и он помог мне. Но сколько сил на это ушло! Можешь мне поверить. Надеюсь, что мне никогда не доведется больше пережить что‑либо подобное. И самое ужасное, что я‑то ведь знала, что он невиновен. Я‑то ведь слышала его слова, и я знала своего мужа лучше, чем кто‑либо другой.

— Расскажи же, что он говорил.

Она смотрела мимо меня, целиком погрузившись в прошлое, в события тридцатилетней давности.

— Он редко жаловался. Несколько раз бригада выбирала его профуполномоченным, но он отнюдь не был бунтарем. По натуре он был социал–демократ.

— Как и большинство норвежцев.

— Да, наверное. Во всяком случае, он никогда не лез на рожон. Если можно было добиться чего‑либо путем переговоров, он всегда старался избежать конфликта. Но, конечно, возникали и серьезные ситуации, например, во время переговоров насчет заработной платы. И тогда он становился непреклонным, стоял на своем. Но как раз в такие периоды он никогда не жаловался. На него просто находила какая‑то тоска. На лбу у него появлялись длинные глубокие морщины, глаза темнели, у губ пролегала угрюмая, почти злобная складка. До чего он был красив! Казался похожим на какого‑нибудь молодого поэта, быть может, на Рудольфа Нильсена[18], но не стихи он сочинял, а садился за стол переговоров и обсуждал какие‑то цифры, продолжительность рабочего дня, размеры недельного заработка.

Она замолчала, снова наполнила наши чашки, села и стала прислушиваться к радио, там ансамбль аккордеонистов исполнял «Мечту об Элин». Их манера исполнения делала эту грустную мелодию прямо‑таки душераздирающей.

Потом она произнесла:

— Последние дни перед пожаром Хольгер был именно таким.

— Расстроенным?

— Да. К тому же он плохо себя чувствовал. Он был бледен, у него пропал аппетит. Однажды, как‑то ночью или рано утром, я слышала (он не знал, что я не сплю), как он пошел в туалет, и его вырвало, хотя он ничего не ел. Потом я намекнула ему, что не мешало бы сходить к врачу, но он только помотал головой. Я спросила, нет ли у него каких‑нибудь неприятностей. Он посмотрел на меня грустным взглядом. Я видела, как ходят его желваки, но он ничего не сказал. Заговорил он только вечером, в тот же день, когда вернулся с работы. Когда мы выпили послеобеденный кофе, он вдруг проговорил: «Завтра иду в дирекцию».

Я помню его слова, как будто это было вчера. «Завтра пойду в дирекцию. Я уверен, что где‑то утечка газа. Не только я плохо себя чувствую». Он рассказал, что многие из тех, кто работает в цехе, страдают головными болями, головокружениями и тошнотой в последнее время. И он не сомневался, что где‑то наверняка есть утечка, — ее голос задрожал, когда она произнесла: «И может произойти взрыв».

Я кивнул.

— И на следующий день…

С внезапной запальчивостью она произнесла:

— И на следующий день он пошел в дирекцию и рассказал обо всем. — Потом немного успокоилась и продолжала: — Это был удивительный день. Я помню его, как будто это было… Стоял апрель, погода была обычная для этого времени года: то солнце светит, то дождик льет, как из ведра. Я вышла за покупками, когда прояснилось, решила пройтись немного по Нурднесу. Не знаю, помнишь ли ты, как все здесь тогда выглядело.

— Помню.

— Руины после бомбежек. Кирпичные развалины и первая молодая зелень. Я и сейчас помню тех желтых пушистых гусят, которых видела в тот день. Множество их разгуливало среди кустов. Грело солнце. Неожиданно налетал ветерок и ворошил волосы. Анита сидела в коляске, а я думала: «Какое счастье — весна! А впереди нас всех ждет чудесное лето, меня, нашу малышку и моего милого мужа». Я чувствовала себя самой счастливой женщиной в мире. И именно в этот день он не вернулся домой, как обычно, к обеду.

— Не вернулся?

— Да, такого никогда не бывало. Он никогда не опаздывал, он всегда… Я приготовила мясное рагу с картошкой и кашу из саго с ягодным киселем на сладкое. Позвонила на фабрику, и там мне сказали, что он ушел с работы, как всегда. Впервые он пришел домой в восемь часов. Он двигался какими‑то странными зигзагами. Подойдя к двери, ухватился за косяк, в его глазах я прочла, что ему тяжело, что его мучают угрызения совести. Таким я его раньше никогда не видала. Я поняла, что он пьян, от него разило пивом. Единственно, что он произнес: «Они не захотели меня слушать». — «Кто?» — спросила я раздраженно, с тревогой. «Дирекция».

Позднее, когда мы уложили Аниту спать, я сварила крепкий кофе, и мы смогли посидеть в гостиной, чтобы спокойно поговорить обо всем… Тогда он и рассказал мне, что был в дирекции и сообщил о своих подозрениях. Но его и слушать не захотели, сказали, что сами всем займутся, но в общем‑то и речи быть не может о том, чтобы прекратить выпуск продукции именно теперь.

— А он не говорил, к кому именно обращался?

— Поскольку он не назвал никаких имен, сказал просто: «дирекция», значит — имел в виду одного–единственного человека…

— Кого же?

— Хеллебгоста. Самого директора.

— Который позднее отрицал, что ваш муж сообщал ему что бы то ни было?

В ее глазах вспыхнул огонек.

— Да, именно так.

Ее кулачки судорожно сжимались и разжимались, и те кровавые годы снова застучали в ее висках.

— А на следующий день… — у нее перехватило дыхание — а на следующий день… все кончилось, оборвалась и моя жизнь, Веум.

Я молча кивнул.

— А ведь был прекрасный весенний день! На небе ни облачка. Ярко сияло солнце, но когда он ушел на работу, мне было не по себе из‑за происшедшего накануне. Оп ушел такой подавленный и огорченный, и я уже не сомневалась, мне стало так страшно, потому что я…

— Потому что ты…

— Мне всегда бывало так страшно, когда на фабрике назревал конфликт. А в тот день я была убеждена, что он решился на забастовку, что будет призывать людей прекратить работу, если дирекция не уступит.

— Но ты ведь знаешь…

— Нет, я не знаю, что произошло в тот день, ведь Хеллебюст был в Осло, поэтому Хольгер не смог переговорить с ним еще раз, и вот… А когда они позвонили мне и сказали… — она перевела дыхание, — я держала в руке телефонную трубку и меня как будто парализовало…

Она сидела, склонившись над чашкой с кофе. Указательный палец осторожно скользил по ее краю, будто лаская. Она произнесла тихим голосом:

— С тех пор я живу одна. — Она посмотрела на меня, как мне показалось, с вызовом. — Не правда ли, смешно, когда женщина, которой скоро шестьдесят, рассуждает о любви?

— Нет.

— Ты молод, и время сейчас иное. Все изменилось. Люди бросаются от одного брака к другому, не знают покоя… Но находят ли они время, чтобы любить по–настоящему? Или мне просто повезло быть в числе тех, кому довелось пережить настоящую, большую любовь. Немногим это дано. Я так любила Хольгера, а когда его не стало, я ощутила пустоту. Образовался вакуум, который уже ничто в жизни не могло заполнить. Понимаешь?

Я внимательно вгляделся в ее лицо. Ее никто не целовал с 1953 года, с тех пор ее не захватывали водовороты и омуты чувственных наслаждений, потому что ей это было уже не нужно. Потому что все это она уже испытала. Это звучит романтично и несколько старомодно, но каким‑то удивительным образом я чувствовал, что понимаю ее, и что между нами есть родство душ, когда мы сидим вот так, напротив друг друга в этой маленькой кухоньке. Женщина, которой почти шестьдесят, давно не знавшая любви, и начинающий седеть мужчина с чувством безграничной тоски, недавно поселившейся в нем.

Я спросил:

— А чем занимается твоя дочь?

— Анита? Она работает в детском саду в Ладдефьорде. Она любит детей, но своих у нее нет. Она не замужем. Снимает здесь маленькую квартирку в мансарде, часто приходит ко мне обедать, как и раньше.

— Как она перенесла утрату?

— Трудно сказать. Она ведь была совсем маленькой, когда все случилось. Многого не понимала. Но начинала истерически рыдать, если я хотела уйти куда‑то вечером. Наверное, боялась, что и я исчезну так же, как отец. Но я часто думаю, что тяжелее для нее было мое нервное расстройство и эта проволочка с выплатой по страховому полису и все это злословие, обвинения против Хольгера, расследования, бесконечные и безрезультатные встречи с страховыми агентами фирмы, адвокатами, полицейскими. Прошло пять или семь лет настоящего кошмара, и только тогда наконец все утихло, и мы снова смогли жить как все нормальные люди. То, что потом она стала такой неуравновешенной, наверное, связано с этим.

— А что с ней?

— Да нет, ничего особенного. Ведь в наше время у каждого свои проблемы. У нее тоже. Мне кажется, сейчас нет ни одного ребенка без душевной травмы.

— Возможно.

— Я, наверное, старомодная женщина.

Она замолчала. Уличный свет отражался в стеклах ее больших очков, и это как‑то отдаляло нас, казалось, что она смотрит на меня с улицы сквозь оконное стекло.

— Скажи мне, — спросил я, — ты говорила с Хеллебюстом о случившемся?

Она кивнула.

— Я писала ему много раз. Умоляла рассказать, что же действительно произошло, признать, что Хольгер обращался к нему и сообщал об утечке. — В ее голосе послышалась горечь. — Он ни разу не удостоил меня ответом.

— Конечно. У всех директоров есть одна общая черта. Они никогда не признают своих ошибок.

— Я пыталась звонить ему, но мне так никогда и не удалось поговорить ни с кем, кроме его секретарши.

— Алвхильде Педерсен?

— Да, вероятно. Не запомнила ее имя. Как‑то в порыве отчаяния я решила прийти к нему в приемную, сесть у двери, чтобы заставить его выслушать меня. Но они не нашли ничего лучшего, как вызвать полицию, и я была вынуждена разговаривать с полицейскими чиновниками. К тому же очень скоро фабрика была ликвидирована, и Хеллебюст уехал за границу.

— А с кем именно ты разговаривала в полиций?

— Со многими. Мне хорошо запомнился тот, которого ты назвал по телефону. Нюмарк, так, кажется? Он принадлежал к тем надежным, ответственным людям, к которым сразу начинаешь испытывать доверие. Мне кажется, он был на моей стороне, если так можно выразиться. Хотя, если сопоставить все факты, выходило, что прав Хеллебюст. По–другому вроде бы не получалось. Но ты сказал, что Нюмарк умер и что теперь появились какие‑то новые сведения?

— Н–да, новые. Могу сказать, что Ялмар Нюмарк очень тщательно занимался этим делом вплоть до самой смерти. Он постоянно думал о нем. Смерть его была неожиданной, и я пытаюсь продолжить его дело. Я, собственно говоря, занимаюсь сейчас расследованием некоторых обстоятельств, связанных со смертью самого Нюмарка, потому что полиция не хочет заниматься этим. Я имею в виду пожар на «Павлине» в 1953 году, и еще одну загадочную смерть, имевшую место в 1971 году. Но разгадка всего этого погребена где‑то на Пожарище «Павлина».

— А что это за загадочная смерть?

— Имя Харальд Ульвен говорит тебе что‑нибудь?

Она покачала головой.

— Он работал курьером на «Павлине».

— У нас никогда не было никаких отношений со служащими конторы. Мне доводилось встречаться с некоторыми товарищами Хольгера, работавшими в цехе. И все.

— Ну, это длинная запутанная история и если я докопаюсь до истоков, то приду к тебе и расскажу все по порядку. И если для тебя не будет морально тяжело, то мы устроим пересмотр дела, я помогу восстановить доброе имя твоего мужа, раз и навсегда, хотя бы и с опозданием на целых двадцать восемь лет.

Она улыбнулась слабой, грустной улыбкой, как будто бы не доверяя полностью тому, что я говорил.

— В нескольких словах все это выглядит так: Харальда Ульвена судили как предателя и на него падало серьезное подозрение в том, что он виновен в смерти многих людей, погибших во время войны, при странных обстоятельствах. Нюмарк и я — предполагаю так же, что и Конрад Фанебюст, возглавлявший муниципальную комиссию по расследованию, — имели серьезное подозрение, что пожар на «Павлине» был результатом преступного замысла…

— Да. Я хорошо помню Конрада Фанебюста. Он был всегда такой доброжелательный, это он помог мне в моих делах со страховой компанией. Вероятно, он сможет что‑то рассказать.

— Он почти единственный живой свидетель тех событий, кроме самого Хагбарта Хеллебюста, и я очень надеюсь, что он нам поможет. Я обязательно поговорю с ним.

— Ну, а что с этим Ульвеном?

— Он был убит в 1971 году. Во всяком случае, такова официальная версия.

— Официальная?

— Кто знает, может быть, это не он был убит тогда. Он мог и уцелеть, и, возможно, скрывается где‑то поблизости. — Я заметил, что произнесенные мною слова невольно породили во мне чувство страха, и я ощутил, как внутри у меня что‑то сжалось, а во рту пересохло. От этой мысли мне стало не по себе, и окружающий город в эту пасмурную погоду стал казаться еще более мрачным и опасным. Если Харальд Ульвен и вправду находится где‑то здесь; бог знает, со сколькими убийствами на совести, то что для него еще одна или две жизни. Кажется, я и так сказал слишком много.

И снова в ее глазах недоверие, смутная улыбка.

— Но…

— Ты ведь не веришь в привидения?

— Не–ет.

— Ну вот, а когда скончался Ялмар Нюмарк при обстоятельствах, которые я назвал бы подозрительными, поблизости видели человека, который но всем внешним признакам напоминал Харальда Ульвена. А поскольку я тоже не верю в привидения, то напрашивается только одно объяснение, не так ли?

Я увидел, что мои слова сбили ее с толку, внушили ей чувство неуверенности. И я понял, что если буду продолжать в том же духе, рассказывать о преступлениях почти тридцатилетней давности, о таинственных смертях во время войны, о привидениях, то это вызовет в ответ только недоверие.

Я наклонился над чашкой кофе.

— По–твоему, все это невероятно?

Она взглянула сквозь свои большие очки.

— Не знаю. Ведь так трудно начинать все сначала. Быть может… Быть может, лучше оставить все как есть, а то, если начать в этом копаться, это может повлечь новые несчастья.

— Я понимаю твое скептическое отношение. Но… я чувствую обязательства по отношению к Ялмару Нюмарку. Я буду продолжать расследование сколько хватит сил. Но я постараюсь тебя больше не беспокоить.

— Ты меня не беспокоишь, я не это хотела сказать. Ведь мне… Мне пятьдесят восемь лет, и я осталась вдовой в тридцать один год. Вся моя жизнь уже в прошлом. Я люблю Хольгера, да, я говорю, люблю, в настоящем времени. Для меня он всегда — настоящее. Но это означает также, что в течение двадцати семи лет вокруг меня была пустота. Те годы, которые я должна была прожить вместе с ним, я прожила в одиночестве, без любви. Всю свою нежность я растратила на цветы на его могиле, у меня остались лишь воспоминания о прежней радости и Анита. Ты должен понять, что человек… устает… от всего этого.

Я проговорил тихо:

— Конечно. Я не буду, я… — и повернул голову, смущенно оглядываясь по сторонам, думая о том, как перевести разговор на другую тему. — Чем ты еще занимаешься? Работаешь?

Она сняла очки и положила их на стол перед собой. Взгляд у нее был рассеянный, ни на чем не сосредоточенный. Она с силой потерла глаза ладонями.

— Я работаю на полставки в административном управлении нашего фюльке, три дня в неделю.

— Значит, ты работаешь вот здесь, внизу?

Я взглянул из окна вниз на высокое темное здание нашего фюльке Хордаланд, и у меня мороз пробежал по коже. Здание, фасад которого отделан коричневыми металлическими пластинами, возвышалось на Набережной как бельмо на глазу; оно составляло резкий контраст по отношению к красивым деревянным домикам на улице Марквей. Когда начинались осенние шторма, или летние ливни, конечно же, все вокруг становилось темным, мрачным и негостеприимным, но не враждебным человеку, как это здание. Такого отвратительного сооружения жители фюльке явно не заслужили.

— Да.

Как будто бы читая мои мысли, она сказала:

— Я ведь помню… Когда мы въехали сюда, здесь был такой прекрасный вид на залив. Корабли приплывали и уплывали. Большие пассажирские лайнеры совершали рейсы из Сколтена в Америку…

— Да. Это было бог знает когда, как говорится, давным–давно. Как в сказке. Скоро уже никто в это не поверит.

Я встал и твердо решил больше не садиться.

— Ну что же, мне ничего не остается, как поблагодарить.

Она тоже поднялась.

— Ну что ж, и тебе спасибо.

Она проводила меня в прихожую, я надел пальто и открыл входную дверь.

— Ты мне позвонишь, если обнаружится что‑нибудь новое?

— А ты этого хочешь?

Она молча кивнула, ничего больше не добавив. Я кивнул ей в ответ, беспомощно улыбнулся и вновь вышел на дневной свет.

22

Дневной свет обычно приносит облегчение, но иногда лучи солнца, как рентгеном, безжалостно пронзают человека насквозь. В то утро у меня не было настроения подвергать себя просвечиванию, и я вернулся в город по теневой стороне улицы. Настало время выяснить, захочет ли Конрад Фанебюст принять меня.

Наш город небогат героями, но этот человек был, несомненно, одним из них. В другие времена ему наверняка поставили бы памятник на центральной площади. В сороковых он воевал, в период оккупации был подпольщиком. О нем написано несколько книг. И мы, послевоенные мальчишки, говорили о Конраде Фанебюсте с таким же восторгом и уважением, как о Хопалонге Кассиди[19], Рое Роджерсе[20] и шетландском Ларсене[21]. В пятидесятые годы он заметно выдвинулся. Стать министром ему помешало только то, что он был членом не той партии. Выше мэра города ему было не подняться, но продержаться на этом посту он смог бы долго, если бы сам не решил покончить с политикой. Незаметно для всех он сошел со сцены, отступил за кулисы. Но время от времени в газетах мелькали сообщения, из которых следовало, что он успешно руководит пароходной компанией и даже процветает в не самые полноводные для судоходства времена. Его не забывали и приглашали на все юбилеи по случаю освобождения Норвегии, и каждый раз он использовал эту возможность, чтобы вспомнить своих товарищей по оружию, оставшихся безымянными борцов за свободу.

Контора Конрада Фанебюста, расположенная на третьем этаже, выходила окнами на городской парк. Шеф был надежно защищен от вторжений извне личным секретарем, занимавшим роскошную приемную с массивной темной мебелью, восточным ковром на полу и высокой пальмой в углу. Пробиться через приемную было делом непростым.

Секретарем оказалась молодая особа, хорошенькая, вежливая и непреклонная. Ей было, очевидно, немногим за тридцать; я заметил золотисто–каштановые прямые волосы, черный свитер и серую юбку. Но особенно мне запомнились ее белые руки, очень ухоженные, с блестящим лаком на коротко остриженных ноготках.

— Вы с ним договаривались о встрече? — вопрос прозвучал как правило, вызубренное из учебника.

— Нет, к сожалению. — Я грустно покачал головой.

— В таком случае, я боюсь…

— Не бойтесь. Просто передайте Фанебюсту, что речь пойдет о гибели нашего общего друга, Ялмара Нюмарка. Передайте, что это очень важно.

Она задумчиво посмотрела на меня.

— Ну ладно. У вас есть время подождать?

— Если время — деньги, то я богач, — ответил я и сделал красивый, широкий жест.

— Одну минутку. — Она улыбнулась заученной улыбкой, постучала в дверь и, услышав ответ, вошла.

Такие помещения всегда кажутся темными. Старинные узкие окна, толстые стены, так что шум уличного движения сюда не проникает. С помощью центрального отопления все двенадцать месяцев поддерживается постоянная температура, и даже если на улице взорвется атомная бомба, внутри это не произведет никакого впечатления.

Она вернулась, оставив дверь за собой приоткрытой. Неплохой признак.

— Войдите. Господин Фанебюст примет вас.

Я поблагодарил и улыбнулся. Как и положено первоклассному секретарю, она берегла каждую минуту своего шефа.

Я вошел и поплотнее закрыл за собой дверь.

Конрад Фанебюст сидел за письменным столом и писал. Он бросил на меня короткий, изучающий взгляд. Свободной рукой указал на стул, продолжая писать. Этот человек любил порядок во всем и не стремился делать два дела одновременно.

Пока мы не приступили к разговору, мне была предоставлена возможность изучить и кабинет, и его владельца.

Кабинет был просторный, все стены уставлены застекленными книжными шкафами, узкие темно–зеленые бархатные шторы еще больше подчеркивали высоту окон. Толстый ковер поглощал звуки, и я, ступая неслышно, как кошка, прошел к свободному стулу, указанному мне. Это был старинный стул, с высокой и прямой спинкой, но, как ни странно, очень удобный.

Письменный стол Фанебюста, вероятно, показался бы маловат, если бы вздумалось танцевать на нем полонез. Но для сдержанного танго места хватило бы с лихвой, если не допускать небрежности в сложных па.

Конраду Фанебюсту было лет шестьдесят пять. Мне приходилось видеть его снимки в газетах, но в жизни седины оказалось намного больше, чем на фотографиях. Лицо сразу привлекало внимание — решительное и волевое. Из‑под густых поседевших бровей сияли голубые глаза, загорелое лицо казалось особенно свежим рядом с белизной волос. На Фанебюсте был строгий темно–серый костюм и светло–голубая сорочка с жемчужно–серым галстуком.

Наконец Конрад отложил ручку, перечитал последние строки, беззвучно шевеля губами, затем сложил исписанные листы в папку и отодвинул ее в сторону. И только тогда снова посмотрел на меня. Прямо и открыто. Потер ладони одна о другую и задумчиво произнес:

— Ну вот.

После чего встал и протянул мне через стол руку, не, сделав при этом ни одного шага мне навстречу, от чего я сразу почувствовал себя как‑то неловко. Отличный способ здороваться с посетителями, подумал, я, надо бы взять на вооружение. Тот, кто сидит за своим столом, тот и становится хозяином положения.

— Веум.

— Фанебюст.

Мы поздоровались как дуэлянты. Первым сел Фанебюст.

Он уверенно вел счет.

— Мне доложили, что вы пришли по поводу гибели моего старого друга Ялмара Нюмарка.

— Верно. Ялмар был и моим другом… Кстати, вы были на похоронах?

— Нет, к сожалению. Я тогда находился в Афинах и о смерти Ялмара узнал, лишь вернувшись домой, из газет. Я места себе не находил. Знаете, когда умирают старые друзья, вас начинает мучить совесть. Вдруг понимаешь, как невнимателен ты был, как редко вы встречались, а теперь вот слишком позднее раскаяние. Конечно, с той поры, как мы с Ялмаром ходили вместе на задания, много воды утекло. Но я старался, как мог, не терять связи с моими ребятами. С теми, кто остался в живых. — В этом месте я почувствовал, что он меня изучает. — Вот так обстоят дела. Теперь расскажите, что вас привело ко мне.

— У меня к вам два дела, а может быть, даже три. Прежде всего меня интересуют некоторые обстоятельства смерти Ялмара Нюмарка…

Брови Конрада Фанебюста изогнулись, как вопросительный знак.

— Затем — пожар на «Павлине» и человек по прозвищу Призрак.

Я не спешил, дал время моим словам как следует осесть в его сознании. Брови его опускались одновременно, а лицо оставалось таким же: лицо опытного политика и прирожденного бизнесмена. «Ах, вот как…» — было единственное, что он произнес.

Мне пришлось вкратце изложить ему то, что мне было известно о пожаре на «Павлине» от Ялмара Нюмарка, и то, что Ялмар рассказывал мне о расследовании и о своих подозрениях по поводу Харальда Ульвена. Монолог я закончил словами: «От вас мне хотелось бы или получить подтверждение тому, что рассказывал Ялмар, или услышать то, чего он, может быть, не знал или забыл». Еще одним красивым жестом я дал понять, что настала его очередь нести эстафетную палочку.

Конрад Фанебюст поглядывал на меня исподлобья.

— Но я хотел бы знать, чьи интересы вы представляете и какие обстоятельства смерти Ялмара вы имеете в виду. Вы журналист?

— Я частный сыщик, но к вам я пришел как друг Ялмара Нюмарка, можно сказать, его последний друг. Он был очень одинок в конце жизни.

— Частный сыщик?

— Да, но повторяю, меня никто к вам не посылал. Я пришел по собственной инициативе, а что касается странных обстоятельств… — Здесь я решил зайти с тыла. — Вы верите, что Призрак мертв?

— Призрак? — Он не скрывал удивления. — Хм–м… Ни ведь наши подозрения не подтвердились, и я сомневаюсь, чтобы это произошло в будущем. Я хорошо помню, как в газетах писали, что Ульвен мертв, это было много лет назад…

— Это было в семьдесят первом.

— Возможно.

— А ваши подозрения насчет Ульвена, насколько они были обоснованны?

Конрад Фанебюст откинулся в кресле поудобнее, засунул большие пальцы в кармашки жилета и уставился в одну точку где‑то над моей головой. Его взгляд стал задумчивым. Нахлынули воспоминания:

— С тех пор прошло много лет, Веум, подумать только… — Взгляд переместился пониже. — И, как я ни старался забыть это время, не получается. Еще видны шрамы, и раны порой напоминают о себе, особенно по ночам.

Затем его взгляд опять уперся в потолок, как будто именно там, над моей головой, и скрывалось его прошлое.

— Те расследования, что мы проводили в пятьдесят третьем, хотите — называйте их допросами, — я помню во всех подробностях. Нам выделили пару кабинетов в старом полицейском участке на улице Всех святых. Мы засиживались допоздна, изучали технические отчеты, показания свидетелей, данные криминалистов. Вечерами все затихало, тогда ведь было все по–другому. Машин было еще мало, изредка проезжал автобус. А кабинет нам дали совсем крошечный, и когда мы собирались там втроем, он казался битком набитым. По одну сторону стола садился я, по другую — Ялмар, а тот, кого мы приглашали, оказывался зажатым между стеной и торцом нашего стола. И прямо над его головой красовалась единственная в этой клетушке картина — портрет нашего короля Хокона. А Харальд Ульвен был крепкий орешек.

Лицо Конрада Фанебюста вдруг стало жестким, но он продолжал:

— Харальд то и дело твердил, что его преследуют и тем самым попирают его права. Ведь в сорок пятом допрашивали его тоже мы. И поскольку он уже отбыл наказание за измену родине, в общем‑то мы не должны были относиться к нему так, как мы относились. Но запреты нам были не помеха. За годы войны мы с Ялмаром кое‑что пережили, такое не забывается. К тому же время великих адвокатов тогда еще не настало, это сейчас с фашистским отребьем носятся, как с любимым пуделем короля.

Он улыбнулся одними уголками губ:

— Как сейчас, я вижу Ялмара за тем столом. Большой и с виду добродушный, но твердый, как кремень. И в годы войны он был таким же. Усталости не знал. Под утро, часам к четырем, я зеленел, как заплесневелая макаронина, а он был все так же свеж и полон сил. Харальда Ульвена по потолку гонял, а сам внизу пританцовывал.

— А что конкретно вам удалось узнать?

Конрад Фанебюст с трудом вернулся в настоящее:

— Харальд Ульвен ни в чем не признался, И его не удалось сдвинуть ни на йоту. Но это, как ни странно, еще больше убеждало нас в нашей правоте. Если бы он сломался, пытался выгородить себя, молил 6 пощаде, возможно, тогда мы бы сомневались. Но он был только раздражен и отчаянно зол. И не выдал себя ничем, как ни изматывали его наши допросы. Таким, и только таким типом мог быть Призрак. Ловкий черт, всегда сухим из воды выйдет.

Его лицо опять напряглось:

— Многие из тех, кто во время войны стал его жертвой, были нашими близкими друзьями. Кто‑то убирал их безжалостно, действуя незаметно, как призрак. Люди, которым прежде удавалось выйти целыми, невредимыми из сложнейших ситуаций, вдруг гибли от несчастного случая! Человек, который в жестокий шторм мог взобраться на стометровую скалу после высадки на берег из рыболовецкой шхуны, не упадет с лестницы, переломав позвоночник. Тот, кто однажды переплыл за два часа зимний Хардангерфьорд, не может нечаянно свалиться в бухту Воген и утонуть. Я хорошо помню, как‑то под утро мы с Ялмаром всерьез обсуждали, не лучше ли нам посадить Ульвена в машину и завезти его куда‑нибудь подальше, чтобы покончить с ним навсегда. Мы проделывали такие штучки во время войны, и для нас Харальд Ульвен оставался врагом, словно и не было этих нескольких послевоенных лет.

Пожав плечами, он словно сбросил с себя какой‑то груз.

— Но, как видите, мы этого не сделали. Ялмар был против. Не захотел пятнать честь мундира. Ведь доказательств у нас не было. Так и пришлось отпустить Ульвена. Но поиски мы продолжали. Встречались с людьми, пытались найти улики.

— Именно тогда и случился пожар, вся ответственность за который была возложена на бригадира Хольгера Карлсена.

— Скандальная история. Ужасно, что мерзавец остался на свободе, а порядочного человека обвинили во всех грехах. Его жена приходила ко мне в страшном отчаянье.

— Да, я встречался с ней. И слышал, что вы ей помогли.

— Пустяки.

— По мнению Ялмара, Хольгер Карлсен был убит. Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Верно. У него были обнаружены серьезные повреждения черепа. В эпикризе говорилось, что вероятной причиной этого могли оказаться обрушившиеся балки. Но удар тяжелым предметом тоже не исключался. Мы с Ялмаром прямо кожей чувствовали, что именно здесь собака зарыта. Если бы нам только удалось найти… орудие смерти. Но его‑то как раз не было. Впрочем… даже если бы нам повезло, мы ведь даже отпечатков пальцев не нашли бы. Все сгорело. Но позвольте, вы мне так и не рассказали, что случилось с Ялмаром потом?

— Ялмар Нюмарк был сбит в июне автомобилем, который разыскать не удалось. На прошлой неделе Ялмара выписали из больницы, с моей точки зрения, несколько преждевременно. Но у них всегда одна отговорка — медперсонала не хватает. Я отправился к нему домой. В больнице мне сказали, что дверь должна быть открыта, так как он ждет сиделку. Но дверь оказалась заперта. Сиделка подошла одновременно со мной. Вместе мы сломали замок и обнаружили его лежащим в постели. Он был мертв. А на полу валялась подушка. Мне пришло в голову, что его кто‑то задушил, но вскрытие показало острую, сердечную недостаточность в результате перенапряжения и недавно перенесенного несчастного случая. Полиция не увидела оснований для возбуждения уголовного дела.

— А вы увидели?

— Сиделка, когда подходила к дому, заметила мужчину. Он выходил из подъезда, где жил Ялмар, и заметно хромал. А Харальд Ульвен был хромой. Это известно.

Мой собеседник взглянул на меня с недоверием и протянул:

— Мда–а…

— Но это не все, — продолжал я. — Накануне того несчастного случая Ялмар показал мне коробку со старыми газетными вырезками, копиями заключений экспертизы и прочими материалами, собранными в пятьдесят третьем. Когда Ялмара не стало, я перерыл всю его квартиру. Потом то же самое проделала полиция, но коробку найти не удалось. Кто‑то украл ее. А кому, она могла понадобиться?

Кажется, он начинал мне верить.

— В этом что‑то есть. Но ведь Харальд Ульвен умер в семьдесят первом?

— В семьдесят первом действительно был обнаружен чей‑то труп. Но я вовсе не уверен, что это был Харальд Ульвен. Если это все же был он… Скажите, а вы можете допустить, что Призрак — это все‑таки кто‑то другой?

Он задумчиво поглядел на меня.

— Конечно. Все может быть. Но отыскать сейчас улики дело безнадежное.

— И все‑таки улики должны быть!

— Трудно сказать. Из всех людей, живущих ныне в Норвегии, наверное, мы с Ялмаром знали о Призраке больше других. И мы оба могли биться об заклад, что под этой кличкой скрывался Харальд Ульвен.

— Значит, теперь вы — последний?

Воцарилась тишина. Ее посеяла последняя фраза. И опять мне почудилось, что у меня по спине: пробежал холодок. И мне показалось, что рядом с нами незримо присутствует кто‑то третий. Может быть, Харальд Ульвен сидит с нами в комнате и дышит на нас холодом.

Конрад Фанебюст взглянул на часы, и это ощущение исчезло.

— К сожалению, у меня назначена встреча. Но если я вам понадоблюсь; позвоните. Я всецело на вашей стороне, и, если будете держать меня в курсе, я буду весьма признателен. И я бы хотел, то есть, вам следует иметь в виду, что за гонораром вы можете обратиться ко мне.

— Очень любезно с вашей стороны. — Я поднялся. — Но я занимаюсь этим делом бескорыстно — из дружбы к Ялмару.

Он тоже встал.

— Позвольте все же мне заплатить мой долг, долг дружбы с Ялмаром Нюмарком.

Не успел я и рта открыть, как он знаками заставил меня замолчать.

— Поговорим в другой раз, — сказал он.

Я пожал плечами и тихо поблагодарил.

— До свидания, — кивнул он.

Неслышно ступая по мягкому ковру, я направился к выходу. И уже коснулся двери, как он окликнул меня:

— Веум!

Я обернулся. Он успел обогнуть свой письменный стол.

— Послушайте, Веум, если ему и на этот раз удалось уйти, найдите его, Веум. Для меня найдите!

Этот седой худощавый человек с решительным лицом стоял передо мной, опираясь одной рукой о письменный стол, вытянув другую вдоль туловища. Он больше всего походил сейчас на американского шерифа, готового к последнему и решающему револьверному сражению.

Я молча кивнул, открыл дверь и пошел своей дорогой, пока он не поднял оружие и не нажал на курок.

23

Я пообедал в кафе, традиционное меню которого вызывает прилив умиления каждого истинного норвежца: разваренные картофелины, водянистые овощи и обязательная сосиска, задохнувшаяся в лужице растопленного масла. На красные крыши домов уже опустилась предвечерняя дымка, и цепочки автомобилей потянулись из города. Улицы пустели, словно подчиняясь неумолимой центробежной силе. Выхлопные газы смешивались с сероватым туманом, в эти сумеречные часы казалось, что где‑то неподалеку горит бивачный костер, я просто задыхался от его дыма.

Тупик Весенберга отходит крючковатым аппендиксом от плотной застройки Верхней улицы, которая начинается сразу за Пристанью. Впервые за много лет некоторые фасады здесь удалось подновить, но и среди домовладельцев имеются решительные противники любых перемен, от чего облупившаяся краска скоро совсем облезет, а покосившиеся рамы вряд ли теперь когда‑то выпрямятся. Именно так обстояло дело с домом, принадлежавшим Элисе Блом. Это двухэтажное здание было когда‑то выкрашено белой краской. Минувшие годы оставили след на деревянной части конструкции, но то, что происходило внутри, надежно хранили от посторонних глаз посеревшие шторы. Лишь в окне на втором этаже горел торшер.

К коричневой крашеной двери вели две покосившиеся ступеньки, но не успел я ступить на нижнюю, как дверь отворилась. Женщина окинула меня жгучим взглядом темно–карих глаз, и этот взгляд трудно было назвать гостеприимным. У нас в школе была учительница с таким же взглядом, и никаких проблем с дисциплиной на уроках для нее не существовало.

— Вы сюда? — спросила она так, словно весь переулок был ее частной собственностью, а я был уличен в грубом нарушении ее границ.

— Вы Элисе Блом? — уточнил я, невольно поеживаясь.

Губы моей собеседницы вытянулись в ниточку, а подбородок взлетел к небу. У нее был выдающийся подбородок, сразу напомнивший мне о той Элисе Блом, которую я видел на снимках в газетах после пожара на «Павлине». Она тогда зачесывала волосы назад, что: очень гармонировало с правильными чертами ее выразительного лица, и даже на нечетких газетных снимках она была поразительно хороша. С тех пор прошло почти тридцать лет, и лицо ее как‑то расплылось, утратило четкость линий. Прежним остался лишь подбородок, а во всем остальном словно изменились пропорции. Губы искривила злая ухмылка, теперь она говорила одним уголком рта, как бандит из вестерна.

Она была одета для вечерней прогулки — синее пальто, коричневые туфли и красная сумочка. Косметики она не пожалела, но ярко–красный рот все равно выделялся. Тщательно нарисованный контур несколько увеличивал ее тонкие, почти девичьи губы. Чтобы подчеркнуть, что ее планы неизменны, она с силой захлопнула за собой дверь. И, оставаясь на верхней ступеньке, спросила:

— А вы кто?

— Моя фамилия Веум. Я пришел к вам в связи с расследованием, которое сейчас провожу. Пожар на «Павлине», если вы помните.

В ее глазах промелькнула усмешка. Никогда раньше я не видел таких холодных карих глаз.

— Что это еще за расследование?

— Некоторые события последнего времени дают основания для проведения дополнительного расследования пожара 53–го года. — А семьдесят первый я нарочно не торопился упоминать.

— А вы кто такой? Из полиции? — Не дожидаясь ответа, она спустилась по ступенькам, решительно меня обогнула и широкими шагами направилась к Верхней улице.

Мне торопиться было некуда, и я поплелся за ней:

— Нет, я но полицейский, я вроде свободного художника.

Она метнула на, меня презрительный взгляд, фыркнула, по скорости не сбавила. Вокруг нее клубилось облако духов с запахом роз, слишком долго пролежавших в сточной канаве. Походка у нее была потрясающая. Верхняя половина туловища летела вперед, а все, что ниже, отставало, к тому же ступала она, как солдат, страдающий плоскостопием. Будь я неотесанным мужланом, я бы не удержался и назвал ее коровой. Но моя мама всегда учила меня сдержанности и деликатности.

— Дело в том, что умер один человек. — Я перешел к решительным действиям и зашел с тыла, когда мы оказались на просторах Верхней улицы, в том месте, где нашли себе пристанище два столь разных рода человеческой деятельности — торговля картофелем Асмервика и Западное отделение Союза писателей.

Элисе Блом не удостоила меня ответом и продолжала уверенно шагать в направлении церкви святого Николая.

— Погиб полицейский. Ялмар Нюмарк. Тот, что расследовал обстоятельства пожара…

Она резко затормозила и тряхнула головой. Ее все еще красивое лицо обрамляли теперь искусственные кудряшки. Пора гладко зачесанных волос прошла для нее навсегда.

— Послушай, как–тебя–там–называть…

— Веум.

— И что–бы–ты–там–не–представлял…

— Страховую компанию Немезида, мои акции вложены в вечность.

— Что–о? — Она потеряла пить и забыла роль.

На помощь подоспел суфлер:

— Но я защищаю также интересы Ялмара Нюмарка. Я мечтаю послать ему на тот свет прощальный привет от всех нас, кто еще обретает на этой грешной земле.

Она посмотрела на меня, как на прыщ, вскочивший у нее на языке, и голос ее прозвучал глухо, как из погреба.

— Объясняю тебе в последний раз. Вы мне все ужасно надоели — все вы, кто ходит за мной по пятам и копается в гнилье и все вынюхивает что‑то о событиях столетней давности. С тех пор, как этот тип, Нюмарк, или как там ты его называешь, приходил ко мне полгода назад, ровным счетом ничего не изменилось. И прибавить мне нечего. Ясно тебе это?

Я поспешил продемонстрировать ей свою понятливость:

— Значит, Ялмар Нюмарк встречался с вами полгода назад? О чем вы говорили?

Она даже взглядом меня не удостоила и затопала дальше по узким старым тротуарам Верхней улицы. Мы прошли мимо парикмахерской, где отец и сын Вики состригали мои вихры в те редкие моменты, когда я располагал для этого лишними кронами. На колокольне Центральной церкви пробило шесть чуть слышных ударов. Настало то затишье, которое бывает лишь, когда рабочий день уже кончился, а вечер еще не начался, когда город словно переводит дыхание, а улицы вдруг сразу пустеют.

Элисе Блом свернула в переулок, я молча последовал за ней, как верный и хорошо выдрессированный супруг. Она делала вид, что не замечает меня.

У перекрестка она остановилась — красный свет. Я встал рядом.

— Если смерть Ялмара Нюмарка имела какое‑то отношение к пожару на «Павлине», не могли бы вы великодушно ответить на несколько моих вопросов?

Глядя в одну точку прямо перед собой, она прошипела уголком рта:

— Не вижу связи между смертью старого мухомора и пожаром, случившимся тридцать лет назад.

Зажегся зеленый, и мы перешли улицу.

— Эту связь я и пытаюсь установить.

Ни слова не говоря, она резко метнулась в сторону и вошла в дверь под огромной сверкающей вывеской «БИНГО» и, все так же тяжело ступая, поднялась по крутой лестнице. Я по–прежнему плелся за ней.

Мы оказались в помещении, залитом светом бесчисленных неоновых трубок, расположившихся на потолке, на полу поблескивали грязноватые лужицы, в воздухе смешались запахи жидкого кофе, сигаретного дыма и чересчур тепло одетых людей. Высокий микрофонный голос бесстрастно, как магнитофонная лента, выкрикивал ряды каких‑то цифр, словно номера псалмов на вечерней службе в миссионерском собрании, а быть может, во время тайной литургии масонской ложи. Источник голоса я обнаружил в этом же зале — на небольшом подиуме, за микрофоном. Сидевшей там женщине было не больше тридцати, но вытравленные белые волосы очень ее старили.

Элисе Блом кинулась к свободному месту в ближайшем ряду столиков, я поспешил занять место напротив.

— Если вы не отстанете от меня, я попрошу вызвать полицию, — зашипела она.

В ответ я только развел руками и посмотрел по сторонам. Все следившие за нами с первой секунды нашего появления тут же отвернулись. Мой взгляд выдержала лишь одна женщина — средних лет, полная, она не сводила глаз с моего лица, словно надеялась прочитать на нем выигрышный номер сегодняшнего Супер–Бинго.

Меж рядов проходили две женщины в лиловых передничках, с сумочками для фишек через плечо. Одна из них подошла ко мне и спросила:

— Сколько?

— А сколько можно? — смутился я.

— А сколько хотите, — ответила она. У нее было приятное лицо, и держалась она дружелюбно.

— Тогда я возьму две, — решил я.

— Только две?

— Ну тогда пять.

— Хорошо. С вас двадцать крон.

Я расплатился, получил пять фишек и коротенький карандашик с тщательно заточенным кончиком.

Потирая ладонью подбородок, я старался не выделяться среди членов этого клана. Залы для игры в бинго всегда вызывали у меня смешанное чувство любопытства и удивления. Около десяти утра у входа здесь всегда толпится очередь. Мне очень хотелось понять, что за люди сюда приходили, что влекло их. Эти молчаливые супружеские пары с охапками призовых пакетиков кофе, или эти строгие дамы, одетые в серое, в низко натянутых на лоб шляпах, словно из опасения, что их кто‑нибудь сорвет. Или вот эти долговязые юноши с прыщавыми лицами, с вертлявой походочкой. Все эти люди, выходящие вечером из зала бинго, походили друг на друга, словно принадлежали к одному племени — племени одиноких и бездомных, с неутоленным голодом в душе, с нерастраченной лаской в ладонях. Среди постоянных посетителей было много немолодых женщин, таких, как Элисе Блом. Среди них попадались худые, с измученными лицами, словно они чудом остались в живых после на редкость неблагополучного двадцатилетнего замужества. Другие, напротив, с явно избыточным весом, яркие и цветущие, для которых супружеская жизнь, судя по всему, завершилась их полной победой. То, что здесь преобладали зрелые дамы и зеленые юнцы, только подтверждало мою догадку об эротической подоплеке всего происходящего. Может, здесь и находился тот самый перекресток нечаянных встреч?

Плавное течение моих мыслей нарушил сидевший через три ряда от меня причесанный на прямой пробор мужчина с заметной щелью между передними зубами. Он громко закричал: «Бинго!» — и засмеялся, как будто сообщил окружающим что‑то очень приятное. Микрофонный голос замолчал, и одна из лиловеньких подошла к мужчине, чтобы проверить его доску. На столиках зазвенели чашки. Кофе пили из высоких бело–коричневых термосов, а проголодавшись, покупали венские булочки в целлофане, напоминавшие некоторые скульптуры, не выдержавшие конкурса для участия в традиционной осенней выставке. Щербатый действительно выиграл и в качестве приза выбрал себе пакет рафинада на два кило. Ценная вещь, когда меж зубов такая щель.

Из задней комнаты вышел коренастый мужчина в замшевой куртке и коричневых брюках, долгим, изучающим взглядом окинул собравшихся, обменялся парой слов с блондинкой за микрофоном и исчез. Блондинка снова включила микрофон, началась следующая игра.

Объявлялись новые цифры, их ловили с таким нетерпением, как стая тюленей в аквариуме ловит куски соленой рыбы. Вокруг скрипели карандашики и шариковые ручки. Элисе Блом не отставала — то и дело зачеркивала клеточки. В ее профиле еще можно было разглядеть остатки былой красоты, хотя переход от шеи к подбородку стал, пожалуй, излишне плавным. Талия оставалась все еще тонкой, что она не без успеха подчеркивала широким коричневым поясом и белым облегающим джемпером. Длинная коричневая юбка закрывала ноги до щиколоток.

Сколько же ей лет? Кажется, она родилась в тридцать втором. Значит, ей сорок девять. А в 1954–м ей был двадцать один, а Харальду Ульвену — тридцать Девять. Что связывало их — молодую красивую секретаршу и курьера того же учреждения, старше ее на восемнадцать лет, осужденного за измену родине, человека с дурной репутацией? Видимо, он обладал какими‑то достоинствами, определить которые я не мог, сколько ни вглядывался в его фотографии. Может быть, он был обаятельный человек или хорош как мужчина?

В ее жизни, наверное, были тайны, и может быть, даже такие мрачные, что лучше их не ворошить. Лучше и для нее, и для всех остальных.

Так почему она здесь? Это и есть ее теперешняя жизнь? Неужто она стала истовой жрицей идола бинго? Или она случайно оказалась здесь? Впрочем, в последнем я усомнился, увидев, как уверенно бегает ее карандаш по игральной доске и как покрываются румянцем ее лицо и шея каждый раз, когда еще один ряд цифр у нее оказывается полностью закрыт.

Худосочная женщина из первого ряда тоненько пискнула: «Бинго!» В образовавшуюся паузу я встал и подошел к Элисе. Но ее взгляд не предвещал мне ничего хорошего.

— Я вовсе не хочу докучать вам, — сказал я. — Но давайте уйдем отсюда. Могу угостить вас кружкой пива или, если хотите, чем‑нибудь покрепче. Нам необходимо поговорить. И потому я настаиваю.

В ответ она только фыркнула. И тут меня понесло.

— А впрочем, вызывайте полицию. Все свои вопросы я могу задать и там. Я уверен, им тоже будет интересно.

— Нет, я… подождите, — резко оборвала она.

Микрофонный голос объявлял следующую игру. А Элисе Блом повторила еще раз:

— Подождите.

Игра началась. Я дошел до кассы и заплатил за чашку кофе. Вернувшись на место, я почувствовал, что играть мне расхотелось, к великому огорчению пожилой дамы, сидящей за моей спиной. Время от времени она тыкала мне в спину карандашиком и недовольно ворчала:

— Играть надо! Записывать! А просто так здесь не сидят, молодой человек!

Небо за давно не мытыми окнами становилось все темнее. И вот уже серые шторы задвинул кто‑то невидимый, и лишь четкие линии старых мачт «Министра Лемкулля» все еще вырисовываются на их полупрозрачном фоне. Остальное стерлось и рассыпалось в прах, как обветшавшие театральные кулисы.

Сыграв пять партий и ни разу не выиграв, Элисе Блом поднялась, застегнула пальто, строго взглянула на меня и направилась к выходу. Я поспешил за ней. Удивленно взглянув на неиспользованные фишки, лиловенькая прибрала на моем столе. Уже в дверях я услышал, как объявляют новую игру. Как будто блондинка за микрофоном была архангелом среди игроков, оттесненных на окраину мироздания, где время остановилось и только партии, сменяют друг друга в бесконечном кружении.

Выйдя на улицу рядом с Элисе Блом, я неожиданно для себя подумал, что случайным прохожим мы, вероятно, представляемся типичной парой, познакомившейся в бинго. Она — накрашенная чуть ярче, чем следовало бы, с подозрительно шаткой походкой, в синем пальто и не очень подходящих к нему коричневых туфлях. И я — в вельветовых штанах с пузырями на коленях, в довольно потертой куртке и давно нечищенных ботинках, шевелюру пора бы постричь покороче, а то седина стала слишком бросаться в глаза. Ничем не примечательная пара — мужчина и женщина, случайно оказавшиеся вместе однажды вечером в конце августа, когда осень уже заявляет о своих правах свирепыми порывами ветра, по тротуарам несутся пустые целлофановые пакеты, а фасады домов по ночам встают безмолвные и пугающие.

— Ну, что, пошли? — спросил я.

Она устало посмотрела на меня. И по ее глазам я понял, что она сдалась.

— Можем выпить по стакану пива, если тебе позарез необходимо терзать меня, — сказала она. И заметалась, словно выбирая направление.

— Куда бы вы хотели пойти? — поинтересовался я. Она пожала плечами и решительно зашагала.

Я поспешил за ней. Казалось, она знала, куда шла.

24

Выбранное ею заведение, похоже, пережило в недавнем прошлом ремонт и было модернизировано, но как‑то уж очень безвкусно. Впрочем, и то, что находилось здесь раньше, вряд ли заслуживало похвалы. Теперь же это стало местом встреч людей, мягко говоря, не очень молодых. Средний возраст посетителей явно превышал полсотни, а за столиками можно было наблюдать широкий спектр настроений от бурного, взбодренного алкоголем веселья до глубочайшей меланхолии. Отдельные мужские особи демонстрировали собравшимся танцевальные стили, давно вышедшие из моды. Танцевать в одиночку доставляло им ни с чем не сравнимое удовольствие. Самовлюбленные полуулыбки на устах королей танцплощадок выдавали их незамутненную веру в собственную неотразимость. Красноречивые движения рук в области стратегических припухлостей их дам должны были свидетельствовать, об их многоопытности и светских привычках. Но весь этот лоск улетучится мгновенно, как в первый день осенней распродажи улетучиваются сбережения, в тот самый миг, когда какой‑нибудь даме хитростью удастся заманить льва к себе — в спальню. На дансинге в ресторане они еще мнят себя донжуанами, но, ложась спать, надевают ночную сорочку и колпак. Да здравствуют вечные сумасбродства юности. А чем ближе финиш, тем меньше желаний.

Лица за столиками вокруг были выцветшими, в той или иной степени, и блестели в этот миг от возбуждения. За напряженными улыбками и запудренным отчаяньем угадывалось ощущение близкого конца. Стесненность в средствах мужчины маскировали показной щеголеватостью, что им не очень‑то удавалось — то галстук сбивался набок, то платок торчал из нагрудного кармана, как ослиные уши. У женщин были свои способы камуфляжа — пышные сборки на груди или такие глубокие вырезы, что хоть на чикагские скотобойни отправляй товар. Звуковым оформлением этой сцены служила бессмысленная вариация на тему «Это было на Капри», исполненная дуэтом, но такая безрадостная по ритму и так механически аранжированная, что все это походило на молитвенный дом в канун страстной пятницы где‑нибудь в провинции.

Но когда, пройдя через весь зал, мы наконец нашли свободный столик у окна, я вдруг с грустью понял, что опять Мы с Элисе не очень‑то отличаемся от окружающей публики. Вот на дискотеке мы произвели бы фурор, примерно как два динозавра, случайно оказавшихся на кошачьей выставке. А здесь мы были среди своих.

Верхнюю одежду мы оставили в гардеробе. Облегающий свитер подчеркивал роскошные формы моей спутницы, но мягкий широкий пояс, в меру затянутый, сглаживал общее впечатление. Похоже на шарики мороженого, чуть подтаявшего.

Официантка в розовом пиджачке приняла наш скромный заказ — бутерброд с котлетой и пиво каждому.

Полумрак в помещениях нужен для того, чтобы люди расслабились и почувствовали себя спокойнее. На Элисе Блом полумрак оказал обратное действие. Слегка припухшее лицо мне показалось одутловатым, и без того недобрый взгляд зажегся непримиримым раздражением. Я обратился к ней с самым невинным вопросом:

— Вы часто здесь бываете?:

— Тебе‑то что задело? — огрызнулась она.

— Никакого дела.

— Вот именно.

Я вздохнул и отвернулся. Рядом с нашим столиком очередной король дансингов с блестящей лысинкой чувственно застыл над своей партнершей в неподражаемом па, заимствованном, вероятно, у Рудольфа Валентино[22], и зачарованно впился ей в глаза, словно в надежде увидеть там свое отражение. Поверженная ниц дама, казалось, потеряла всякую надежду вернуться в вертикальное положение, а то, что с трудом скрывало ее декольте; должно было вот–вот вырваться наружу стремительной лавиной. Я закрыл глаза от греха подальше, но в этот момент очень кстати подоспела официантка с нашим пивом, и танцующая пара была вынуждена подняться и уступить ей дорогу.

Элисе Блом сделала глоток и с раздражением отставила бокал. На верхней ее губе повис клочок пены.

Я сунул палец за воротник рубашки и медленно провел им вокруг шеи. Вернуться к прерванному разговору я отважился не сразу.

— Когда вы работали на «Павлине»… сколько человек было в администрации?

Она холодно взглянула на меня.

— А зачем тебе это?

— Чтобы представить ситуацию.

— Какую?

— Производственную.

Она задумалась. И нехотя начала:

— Ну, был директор, Хагбарт Хеллебюст лично.

— Так, а еще кто?

— Коммерческий отдел. Сотрудников там было много, но большей частью все в разъездах. Начальника звали Ульсен, но этот тоже на месте не сидел.

— Ясно.

Похоже, лед тронулся.

— Еще была фру Бугге, главный бухгалтер. Она сидела в отдельном кабинете.

— Так.

— Ну и мы.

— Это кто?

— Ну общий отдел.

— Вы были секретарем Хеллебюста?

— Представьте себе, нет. Я была делопроизводителем и выполняла поручения как коммерческого директора, так и фру Бугге. А секретарем Хеллебюста была фрекен Педерсен, ее даже называли очень личным секретарем. — В этом месте она неожиданно просияла: — А фрекен Педерсен умерла несколько лет спустя, — и продолжала с торжествующей миной, — после пожара. Взяла все свои сбережения и переселилась в Испанию, но там на нее напала какая‑то странная болезнь из тех, что встречаются только на юге, едва успела добраться домой, и здесь в Бергене скоропостижно скончалась. Я навещала ее в больнице, — она замолчала, словно испугалась, что так много выложила и так быстро.

Официантка принесла наш заказ. Кусок хлеба, на котором возлежала котлета, промок от жира и разваливался при первом же прикосновении, но мясо оказалось съедобным, а листья салата — даже свежими.

Проглотив первый кусок, я спросил:

— Кажется, у вас был еще один служащий?

Она злобно уставилась на меня:

— Кто это?

— Разве у вас не было курьера? Его звали… — я сделал вид, что пытаюсь вспомнить его имя, — Харальд Ульвен?

Ее глаза насмешливо сверкнули:

— Ах, этот. Совсем забыла. — Она опустила взгляд и продолжала есть молча.

Поверх ее плеча я увидел, что оркестр поднимается на перерыв. Короли танцплощадок устремились в туалет. Точно эпидемия на них напала.

Я покончил с едой и отодвинул тарелку.

— Постарайтесь вспомнить… Последние дни перед пожаром. Ведь бригадир Хольгер Карлсен приходил к вам в управление и сообщал об обнаруженной им утечке газа в производственном помещении?

Не поднимая глаз, она все резала и резала бутерброд на крошечные кусочки, словно нарочно затягивая с ответом. Но ответа я так и не дождался, она только упрямо покачала головой.

Я склонился над столом и попытался поймать ее взгляд.

— Вы говорите — нет?

Она выпрямилась. Кончиком языка провела по деснам, собирая крошки, и, глядя мне прямо в глаза, сказала:

— Я слышала этот вопрос уже раз сто. Но всегда отвечала одно и то же. Нет. Никаких жалоб по поводу утечки в управление не поступало, не сообщал ничего и Хольгер Карлсен.

Я жестом попытался ее урезонить.

— С тех пор прошло почти тридцать лет. Никому не придет в голову возбуждать дело, если ты… Если ты только скажешь правду.

Какое‑то мгновение она колебалась, не зная, как отреагировать на мое предложение. Она вдруг стала похожа на бегуна, который пробежал длинную дистанцию, но на финише понял, что проиграл. Она резко отодвинула стул и встала.

— Я всегда говорила только правду. И я не позволю, чтобы меня допрашивал некий… — Она презрительно смерила меня взглядом, чтобы подчеркнуть мое полное ничтожество.

Я тоже встал и почувствовал, что закипаю. Сидящие поблизости начали обращать на нас внимание, один из сердцеедов за соседним столиком прибавил звук на своем слуховом аппарате, и лицо его приняло напряженно–сосредоточенное выражение. Тихим, не допускающим возражений голосом, я сказал:

— А ну‑ка сядь. Мы еще не кончили. Тебе все‑таки придется рассказать мне о Харальде Ульвене. Или ты предпочитаешь, чтобы эту историю услышали наши соседи? Поздоровайся с Петтером Смартом, вон он сидит с рацией за ухом.

Она побелела и тяжело осела. Это был жестокий удар, уважающие себя мужчины не бьют женщин, тем более ниже пояса. Но эта была исключительно неразговорчива, к тому же я слишком хорошо помнил, как Ялмар Нюмарк лежал мертвый в своей темной квартире, на полу валялась подушка, а картонка со старыми газетными вырезками бесследно исчезла.

Я тоже сел и покрутил пальцем в сторону подслушивающего агента за соседним столиком, якобы приказывая тому убавить громкость.

Теперь, когда я одержал небольшую, но явную победу, я наклонился к ней и сказал:

— Но ведь ты жила с Харальдом Ульвеном до самой его смерти. Или ты забыла?

— Нет, — прошептала она. Ее нижняя губа вздрогнула, она полезла в сумочку за носовым платком. Быстро вытащила платок и легонько коснулась им губ, словно желая скрыть свою слабость. Было темно, как в заброшенных катакомбах. Она осунулась, щеки ввалились.

Я спросил:

— Сколько лет вы прожили вместе? Пятнадцать? Шестнадцать?

— С пятьдесят девятого.

— И до самого конца?

Она кивнула.

— Расскажи мне, как это случилось.

Глаза ее расширились. Заговорила толчками, словно спотыкаясь на каждом слове.

— Я… не… никак. Лучше обратитесь в полицию. Я не хочу вспоминать. И я ничего не знаю. Он просто ушел. И не вернулся. Полиция. Рассказала мне. Они сами пришли ко мне. И рассказали, что произошло.

— А ты ни о чем не догадывалась? И он ни разу не проговорился?

Она только покачала головой.

— А как вы жили? На какие средства?

— Жили… как люди живут. Я работала. Он время от времени подрабатывал, курьером. В общем, он нашел свое место.

— Свое место — в обществе, которое он ненавидел и презирал?

— Это не совсем…

— После войны он остался верен своим политическим убеждениям?

В ее глазах опять вспыхнул огонь.

— Вы все сборище проклятых идиотов, вы все… И если человек однажды совершил ошибку, вы это забыть не можете. Вы даже мертвым не прощаете! Так и вьетесь вокруг, жалкие, тщедушные карлики, и все пережевываете одни и те же надоевшие вопросы. За совершенное преступление он отбыл наказание — задолго до того, как мы с ним познакомились. Этого недостаточно? Разве он не искупил свою вину? Вы всех готовы облить грязью!

— Извините. Но у людей моего поколения самые ранние воспоминания детства — мне было тогда два года — связаны с бомбежками Бергена. Все наше детство прошло в бомбоубежищах, долгие дни и ночи.

— Я это помню. Но ведь это были английские бомбы, Веум.

— Эту войну вели нацисты. И Харальд Ульвен был одним из них, до конца. Он сражался против своих соотечественников.

— Ну, что на это ответить? — Она как‑то съежилась и заговорила совсем тихо. — За это он понес после войны суровое наказание. И кто знает, может быть, именно тогда я полюбила его еще больше.

Такому заявлению трудно что‑либо противопоставить. Я предпочел промолчать. Оркестранты вернулись на свои места. Меня больно кольнуло, когда я услышал, что они исполняют «As Time Goes By[23]» как заурядную танцевальную — музыку. Вокруг нас танцевали — с ума сойти — наши соотечественники, кружились пары, нежно прильнув друг к другу. В годы войны большинство из них были молодыми. Кому‑то из них наверняка пришлось повоевать. Теперь уж не угадаешь, сорок лет спустя, кто и на чьей стороне сражался. Хищники порой становятся ручными. Но в паноптикуме встречаются и те и другие.

Когда я опять заговорил, мой голос звучал совсем тихо.

— Надо думать, что о Харальде Ульвене вам известно все. И нет нужды перечислить те его преступления которые так и остались, безнаказанными, несмотря на достаточное количество улик. Нам известны его делишки и военного времени, и более поздние. Они все классифицировались как несчастные случаи. Но ведь это были убийства!

Вот тут‑то у нее глаза на лоб полезли.

— Как вы смеете? О каких несчастных случаях вы говорите? Какие убийства имеете в виду?

— Вы разве не знаете, как это делалось? Случайно гибли люди. Во время войны это регулярно и планомерно совершалось одним и тем же человеком. Убийца бесчисленных жертв до сих пор не найден. Его прозвали Призрак — за эту его способность убивать незаметно, исподтишка,

— И вы хотите сказать, что этот человек… вы… подозреваете Харальда? — Она в ужасе посмотрела на меня.

— Да. Неужели он тебе ничего не рассказывал?

Она стиснула зубы. Но удержать поток слов она была не в состоянии. Слова вырывались, сдавленные и почти неслышные.

— Нет, он на такое не способен. Послушайте, я знала Харальда лучше, чем кто‑либо, и я уверена, он был просто не в состоянии… — Элисе неожиданно расплакалась. Личико сморщилось и покраснело, она вскочила и с такой силой швырнула сумочку на стол, что опрокинула бокалы, пиво потекло по скатерти, а сидящие за соседними столиками замерли. Один из музыкантов совершенно сбился с такта, а к нам уже спешила пара официантов.

— Никогда больше не пытайтесь со мной заговорить, Веум, — Элисе Блом прошипела мне прямо в лицо. — И если вы хоть раз приблизитесь ко мне, я обращусь в полицию, так и знайте. И вам не поздоровится.

Подбежавших официантов она смерила взглядом, полным презрения:

— Весьма сожалею. Мне пора идти. Заплатит господин.

И, не повернув в мою сторону головы, она развернулась на каблуках и двинулась в гардероб. Официанты бросились наводить порядок, ко мне же решительно направился администратор с уже выписанным счетом. Пока я расплачивался, моей дамы и след простыл. С соседних столиков на меня бросали любопытствующие взгляды, и все те же два официанта проводили меня до самой двери, на этот раз, чтобы убедиться, что я действительно покидаю их славное заведение.

На мостовой у ресторана не было ни души. Элисе Блом ушла, и даже ни одной машины не было видно, только мелкий дождичек сочился из дырявого неба. Единственное, что мне оставалось, это вернуться домой.

25

Погода в Бергене капризна. С временами года полная неразбериха: неожиданно, как пинг–понговский шарик из рукава небесного фокусника, в марте вдруг удивит снегопад, а в мае могут ударить заморозки, зато в январе бывают прекрасные солнечные дни и пятнадцать градусов тепла. Как будто боги погоды затеяли гигантский футбол и солнце–мяч то и дело уходит за боковую линию.

В том году солнце вернулось к нам опять на рубеже между августом и сентябрем, и теплая погода стояла вот уже две недели. Но поднималось солнце все ниже и ниже, и хотя ртутный столбик изо всех держаться на уровне, это уже никого не могло обмануть.

На последние дни августа был намечен первый в истории города бергенский марафон. Мы договорились, что последнюю субботу и воскресенье каждого месяца Томас будет проводить со мной. В ту субботу он возник на пороге моей квартиры в несусветную рань, в джинсовой курточке и яркой майке с картинкой, с выгоревшими за лето волосами. Я открыл дверь, но какое‑то время мы стояли и смотрели друг на друга, не в силах сделать ни одного шага. Он явно стеснялся меня, но, когда я наклонился и поцеловал его, он не отстранился. За лето он заметно вырос, и теперь зубы уже не казались такими огромными на его все еще детской мордашке.

Непросто сохранить контакт с ребенком, если так редко с ним видишься, но на этот раз у него накопилось много новостей, и он радостно ими делился. Поскольку я собирался принять участие в марафоне, то предложил отвезти его домой пораньше в воскресенье, но он сказал, что хочет побыть со мной, чем несколько меня озадачил.

— Придется долго ждать, — предупредил я. — Четыре, а то и пять часов.

— Тогда я возьму с собой книжку.

Книгу он взял. Я не спросил, какую. Вкусы и пристрастия моего сына могли отрицательно повлиять на результат моего забега.

В воскресенье утром испарились последние Облака, не сходившие с неба все лето, и, когда мы прибыли на стадион Фана, солнце уже распалилось не на шутку. День в долине Хаугландсдален обещал быть теплым.

На беговой дорожке самые серьезные спортсмены уже начали разминку. Мазали вазелином определенные точки, наиболее важные в стратегическом отношении, и проверяли в десятый раз, хорошо ли завязаны кроссовки. Атмосферу перед марафоном невозможно — описать. Неискушенному человеку может показаться, что по всей стране закрылись на выходной отделения «Скорой помощи» для того, чтобы прислать сюда своих пациентов. Мышечные и ревматические боли в коленях, ступнях и суставах, острые боли в животе, неврозы — все эти болезни пышным цветом распустились в районе старта, глубокий и искренний пессимизм охватил марафонцев. Не менее половины участников сомневались, что сумеют одолеть даже первый километр.

На внутренней дорожке я увидел Эву Енсен в джинсах и зеленой футболке. Мы поздоровались, и я спросил, не собирается ли она тоже принять участие. В ответ она заразительно рассмеялась и покачала головой.

— Но моральную поддержку я всегда готова оказать, — заверила она и окинула взглядом участок размеченной трассы.

Рыжее искусственное покрытие выглядело очень заманчиво в лучах утреннего солнца, и тысячи с трудом сдерживаемых кроссовок отбивали ритмы тамтамов вокруг зеленого озерца посреди стадиона. Я проследил за направлением ее взгляда и обнаружил Вегарда Вадхейма в желтой майке полиции и черных брюках, его темно–синяя кепочка была натянута плотно, по самые угли. Непревзойденный стайер, он показал, на что способен, уже во время разминки, вряд ли кому удастся обойти его и на этот раз.

— Ты не посмотришь за моим пареньком? — обратился я к Эве Енсен и похлопал Томаса по плечу.

Она улыбнулась.

— Разумеется. Пусть садится в машину, мы проедем за нами всю трассу.

— Отлично.

К нам подошел Вегард Вадхейм.

— А ты, Веум, тоже решил покрасоваться?

— Попытка не пытка, — уклончиво ответил я и, чтобы успокоиться, сделал несколько, наклонов.

Выпрямившись, я спросил:

— Как идет расследование?

— А никак не идет, — огрызнулся он.

— Это как же понять?

— Пришли к единодушному мнению, что между событиями тех лет и… этим последним фактом нет никакой связи. Если появится что‑то новое, тогда… — он пожал плечами. — А если нет… — Лицо его приняло скорбное выражение. Даже седина стала заметнее. Кожа натянулась на его остром подбородке, и весь он показался мне худым и костистым. Он явно нервничал, наверное, в ожидании старта.

Ждать оставалось недолго. Томас и Эва Енсен подбадривали меня взглядами, а я постарался приладиться к Вадхейму в надежде, что это мне поможет. Впрочем, так оно и случилось на первых пятистах метрах. Затем постепенно, метр за метром, с каждой секундой, я начал от него отставать. На подступах к церкви Фана я еще видел его спину. Потом мы встретились с ним в долине Хаугландсдален, я все еще шел туда, а он уже возвращался.

В течение первых трех с половиной часов километр я пробегал за пять минут. И так, довольно сносно, я продержался тридцать километров, но потом, видимо, дорога пошла в гору. На тридцать шестом километре я хорошо понял разницу между марафоном и всеми другими видами бега. Последние шесть километров трасса пошла такая крутая, что пришлось перейти на шаг, во всяком случае, в самых тяжелых местах. Недалеко от финиша я почувствовал обращенный ко мне беспокойный взгляд Томаса и еще сестринский — Эвы Енсен. Она как будто прикидывала, когда же я все‑таки свалюсь. Но я прошел всю дистанцию до конца, и если уж быть точным, то за 3 часа 50 минут и 10 секунд.

Совсем неплохо, если учесть, что мне уже тридцать девять а я никогда раньше не участвовал в марафоне. Вегард Вадхейм победил в своей подгруппе, показав время 2.55.16, и, когда я добрался до финиша, он уже выходил из душа. Эва Енсен предложила подвезти нас до города, но ведь я и сам был на машине. Через час я уже был в состоянии сесть за руль. Эва и Вегард уехали вместе, и я долго смотрел им вслед. Томас спросил, как я себя чувствую, но ответить ему я смог не сразу.

26

Последнее утро августа было окрашено в мягкие тона и окаймлено солнышком. Женщины отправились на работу в легких блузках, хотя мужчины не выпускали из рук зонтики, испытывая недоверие к объявленному прогнозу погоды. Над островом Аск не было видно ни облачка, а гладь Городского фиорда так и хотелось сравнить со сверкающим зеркалом. Воздух был тих и неподвижен, словно природа замерла на перепутье между летом и осенью. Как ни в чем не бывало, я отправился в контору. После вчерашнего марафона ноги побаливали, но совсем не так сильно, как я опасался. Сказались довольно напряженные летние тренировки, и умеренный темп был, видимо, мне по силам.

За окном моей конторы простирался город — с ясными, очерченными солнцем контурами. Очарованный утренней свежестью художник не поскупился на краски. Рыночную площадь заполонили торговцы фруктами, чего здесь только не было: золотистые апельсины, красные блестящие яблоки, зеленые груши, такие красивые, как будто выросли в райских садах. На рыбных прилавках сияла распластанная белая плоть, а торговцы, спрятав в карманы брюк свои огромные кулаки, провожали женщин вожделенными взглядами. Прямо под моими окнами разместились торговцы овощами. Пик сезона предстал во всей красе. Горы румяных луковиц, самодовольные и налитые соком кочаны, свежая зелень — запоздалая радость лета. Торговля шла бойко и прибыльно.

А у меня наверху стояла тишина. В понедельник утром у частных детективов не бывает посетителей. Клиенты, как правило, ждут вторника.

Из моего окна виден весь Берген. Центр отдан торговле, здесь расположен рынок в окружении магазинов, а дальше видна пристань, на которой строится сверхсовременный отель. Ближе к горам между улицей Верхней и районом Сандвикен, теснятся старые дома, где живут рабочие: покосившиеся деревянные курятники, то здесь, то там торчат высокие печные трубы. Вдоль Фьелльвейен разместились массивные, неподвластные времени особняки образца времен первой мировой войны, когда‑то принадлежавшие богатым семьям, а ныне населяемые их обнищавшими наследниками и пенсионерами. К югу, в районе Ульрикен, поселились нувориши пятидесятых. Их дома белеют ослепительными фасадами, кое–где за деревьями даже скрываются собственные теннисные корты, и молодежь, вся в белом, предается воскресному моциону для избранных. Зато, поднявшись чуть выше, все без исключения члены нашего общества имеют право наслаждаться английским парком, где узкие тропинки, покрытые опавшей хвоей, вьются среди деревьев. Можно бродить по тропинкам и чувствовать, как покой наполняет душу, и любоваться неожиданно открывающимися видами — и так всю ночь напролет, теплую, светлую летнюю ночь, держась за руки с любимой девушкой, если таковая у вас имеется.

Но какой разительный контраст со всеми этими прелестными картинами являло собой сборище бездомных бродяг, которые уже с утра на торговом причале пускают по кругу бутылку пива. Именно с ними мне и предстояло встретиться. Отсюда вилась ниточка к 71–му году, а может быть, даже к 53–му.

Бродяги в Бергене обитают колониями, и большинство из них очень привязано к тем местам, где они живут как бы одной семьей.

Известным их пристанищем был Торговый причал, а в холодные дни — площадка за церковью Распятия. Если с утра зарядил дождь, их можно наверняка встретить под навесом склада № 12, крайнего на пирсе. К середине дня они переберутся в район Маркен или на улицу Короля Оскара. Ночуют они, как правило, в миссионерском приюте на Голландской улице, но иногда оказываются в вытрезвителе.

Красивых людей среди них не встретишь, и никакой романтики в их жизни нет. На лицах следы многочисленных попоек, неустроенности, передряг, из которых в общем‑то и состоит их жизнь. Полиция их не трогает, поскольку правонарушения они совершают только в своей среде — то поссорятся из‑за спиртного, то подерутся из‑за невозвращенного вовремя долга. Мужчины здесь никогда не бреются, женщины не стесняются своих гнилых зубов. Похоже, они не причесываются годами, а одежда такая ветхая, как будто носят ее всю жизнь. Впрочем, тела их тоже давно износились и обветшали. Однажды летним утром, когда с портфельчиком в руке и в туго завязанном галстуке, вы нехотя плететесь к себе в контору, быть может, вас и кольнет как‑то зависть при виде этих людей, беззаботно пускающих по кругу бутылку пива — одну на всех. Не надо им завидовать. Взгляните на них морозным ноябрьским утром, когда они просыпаются после ночи, проведенной на берегу под перевернутой лодкой, и согреваются последней каплей самогона, чудом уцелевшей на дне бутылки. Или загляните к ним после пасхи, когда все емкости оскудевают даже у спекулянтов, и как их бьет лихорадка без привычной капельной дозы. Посмотрите им в глаза, когда они клянчат у вас крону «на чашку кофе». Ни гордости, ни свободолюбия в этом взгляде, только страх, тоска и унижение. Отбросы общества, по–другому не назовешь. А рядом — прекрасные виллы на Городском шоссе, но их разделяет пропасть. Это два разных мира, и они никогда между собой не соприкасаются.

Все эти спившиеся обитатели Торгового причала были когда‑то моряками, грузчиками, посыльными и ремесленниками. У кого‑то сдали нервы, кто‑то пристрастился к выпивке, вот и сбились они с пути. Токсикоманы среди них встречаются, но наркоманов все же единицы. Наркоманы, как правило, люди помоложе, и у них свои места обитания — площадь Уле Бюлля, дальние уголки Нюгордс–парка и вокруг озера. Эти люди не рискуют появляться днем, их жизнь протекает под покровом ночи. Пьянчужки же с причала непременно оживают к открытию магазинов и стараются не прибегать к услугам посредников…

Я пересек рынок и вразвалочку направился к расположившейся на причале компании. Заметив меня, они облизали еще влажные губы. Капельки пива блестели на бородах и щетинах. Кто‑то из них мне кивнул. В этой среде я был человеком известным.

Компания состояла из шести джентльменов и одной дамы. Четверо мужчин были не моложе пятидесяти, а пятый хоть и не старше тридцати, но с такой же всклокоченной бородой, отросшими, давно не мытыми волосами, расчесанными на прямой пробор, и с лицом человека, давно утратившего иллюзии. Возраст дамы определить было невозможно — не моложе двадцати, но и не старше шестидесяти, что тоже характерно для этой среды. Говорят, что на выпивку эти женщины зарабатывают проституцией, но я в это не очень‑то верю — нормальный мужчина может пойти с такими только в кромешной темноте. Эта дама была мощного сложения, но с удивительно худым лицом. Бледная, как смерть, с беззубым, ввалившимся ртом и с глазками, плавающими, как две рыбки кверху брюхом в отравленном озерце. Русоволосая, в уродливом мужском пальто, в толстом Шерстяном свитере и замызганных джинсах какого‑то невероятного размера. На ногах красовались зеленые рыбацкие сапоги.

Одного из мужчин, бог его знает почему, звали Обод. В коричневой фетровой шляпе, не первой молодости, он походил на Адольфа Гитлера, изможденного малярией и отправленного на пенсию где‑то в южноамериканских джунглях. В последнее время Обод заметно поседел, а на шее появился жуткий красноватый шрам. Когда‑то он плавал на судне машинистом, но теперь вряд ли сумел бы просто спуститься по лестнице в машинное отделение.

Сложенной десяткой я поводил перед носом Обода, чем мгновенно вызвал у окружающих неподдельный интерес.

— Послушай, приятель, мне бы перекинуться парой слов с парнем по имени Головешка. Как мне его отыскать?

Он долго смотрел на мою десятку.

— Головешку, говоришь, — пробормотал он. И окинул взглядом всех присутствующих.

Кто‑то сказал:

— Они с Профессором не разлей вода. За Песчаной бухтой живут. Попробуй поискать возле школы старшин.

Двое других согласно кивнули. Самый молодой из них, с прямым пробором, не отводил от десятки жадных глаз. С другой стороны окаменелого леса я почувствовал женский взгляд, но взгляд мертвый, как асфальт.

Обод, как будто и не, слыша этих слов, торжественно произнес:

— Я бы посоветовал поискать у школы унтер–офицеров. Ты помнишь Профессора?

Я кивнул.

— Они, можно сказать, не разлей вода.

Я сунул десятку ему в нагрудный карман и поблагодарил. Его опухшее лицо расплылось в нечто, похожее на улыбку, после чего он выудил десятку и упрятал ее понадежнее в правый карман брюк, прикрывая ладонью от завистливых глаз.

— Хотелось бы разыскать также Ольгу, — продолжал я. — Ту самую, что жила с Юханом Верзилой, помнишь его?

Обод задумался.

— А, Юхан, да… Кто же его не помнит? Про него тогда газеты писали, про Юхана…

Компания грустно закивала. Юхана Верзилу помнили все.

— А она жива еще?

— Ольга? Да… Тоже бывает за Песчаной бухтой. Но на одном месте она не сидит. Все бродит где‑то. Не исключаю, что Головешка тебе мог бы помочь ее отыскать. Вообще‑то у нее и жилье есть. Уж как она убивалась, когда с Юханом это случилось. По сей день не в себе.

Мне показалось, что настало время сделать следующий шаг:

— А что известно вам о той истории с Юханом? — спросил я и обвел взглядом компанию. — Что вам известно?

Лица разом замкнулись, вокруг меня словно расселись маленькие обезьянки в известных позах — «не вижу, не слышу, не говорю».

— Газеты же писали, — ответил за всех Обод. — Юхан получил по заслугам.

Я растерялся.

— Ну, да, получил по заслугам… Что ты имеешь в виду?

— А что тут непонятного? — удивился он. — Ведь он исчез. Сгинул.

— Это известно, но каким образом?

Обод отвернулся и уставился вдаль — там, на горизонте виднелась бухта.

— В море похоронено много тайн, Веум. Это мне точно известно.

Мне надоело ходить вокруг да около.

— Что именно тебе известно?

Он тяжело покачал головой.

— У каждого свое на уме. Но если у нас кто‑то исчезает, значит, ищи на дне морском. А как иначе? Мы живем у моря. Стоит на шаг оступиться, особенно впотьмах, уже барахтаешься. А если перебрал, то много не надо, чтобы пойти ко дну. Такая жизнь, Веум. Се ля ви.

— Ну а другие что‑нибудь могут сказать?

Они дружно покачали головами. Я полез еще за одной десяткой.

Наверное, какие‑то воспоминания десятка пробудила. К тому же для них деньги пахли пивом. И кто‑то проговорил заикаясь:

— Я слышал, рассказывали… Что Юхан сражался в Сопротивлении во время войны. И еще, это уже Ольга говорила, К ним кто‑то приходил, незадолго до того, как Юхан исчез, какой‑то руководитель группы, что ли… Они попросили Ольгу выйти, им надо было поговорить. Ольга решила, они что‑то затеяли, но потом Юхан пропал, и все на этом кончилось.

Я разглядывал его крупное иссиня–красное лицо. Желтоватые волосы, светло–карие глаза, нос, как неправильной формы картофелина. И я сказал с напускным равнодушием:

— А этот руководитель группы… Как его звали? Вы случайно не слышали?

Парень медлил с ответом, не выпуская десятку из вида. Я понял, что она поможет вспомнить ему любое имя, но любое мне было не нужно. Я отдал ему десятку и спросил:

— Может быть, его звали Фанебюст? Конрад Фанебюст?

Он покачал головой.

— Не помню. Честное слово, не помню.

Обод пришел на помощь:

— Лучше спроси Ольгу. Она должна знать.

Я согласился:

— Да, она должна знать, — повторил я в задумчивости.

Я помахал им рукой, что означало «общий привет!», сунул кулаки в карманы пальто и зашагал вдоль пристани к Песчаной бухте.

27

Профессор сидел один на лужайке перед школой унтер–офицеров, как по–прежнему называется это место, несмотря на то, что само училище после войны было переведено в другое место. Перед невысокой каменной изгородью стояло несколько выкрашенных красной краской скамеек, с которых открывался прекрасный вид на Коровий лужок и бывший тренировочный плац, затем — на тыльную сторону отеля Орион и на фабрику электрооборудования и еще дальше, на залив Воген, на Северный мыс и приземистые строения на той стороне.

Несмотря на теплый день, Профессор был в наглухо застегнутом зимнем пальто. Округлые щеки, нос с горбинкой и пронзительный взгляд сквозь толстые очки в роговой оправе. Странная манера втягивать голову в плечи придавала ему сходство с совой. Но прозвище Профессор он получил не поэтому.

Пути господни неисповедимы. Когда‑то Профессор учился на математическом факультете, самые серьезные выпускные испытания уже были позади, и оставался лишь один устный экзамен. Занимался он очень напряженно, в последние дни читал запоем, видно, оттого и перегорел у него в голове какой‑то предохранитель. До экзамена дело так и не дошло, полгода он провел в психиатрической клинике, три года в специальном пансионате, откуда он вышел молчаливым роботом с дистанционным управлением. Искусные умельцы накачивали его пилюлями и заставляли двигаться. Однако вернуть его к прежней жизни им так и не удалось. С тех пор он плыл по течению среди прочих отбросов, как пустая бутылка, выброшенная за борт. И так прошло тридцать лет, но он по–прежнему сидел на лужке перед школой унтер–офицеров в потертых, отвисших на заднице штанах, в перемазанных глиной ботинках и пил пиво прямо из бутылки.

Но взгляд, обращенный ко мне, был не лишен интеллекта. В нем было столько настороженности и гамлетовской проницательности, что невольно начинало казаться, что вся его жизнь — спектакль и все эти годы он играл, как на сцене. Как будто дал обет на всю жизнь, и так состарился и крепко обветшал.

Я был настолько предусмотрителен, что захватил с собой несколько бутылок пива, деликатно замаскировав их в авоське свежей газетой. Несколько таких пузырьков способны пробить брешь в обществе отчуждения, где я собирался провести сегодняшний день.

Я поприветствовал Профессора и сел на скамеечку к нему поближе. Первую бутылку я откупорил в его честь. Чтобы произвести впечатление «своего парня», вначале я отхлебнул сам и только потом, не говоря ни слова, протянул бутылку ему.

Он молча схватил бутылку, поднес ее к губам и осушил всю одним глотком. В его глазах на какое‑то мгновение мелькнула гамлетовская скорбь — и исчезла. Пустую бутылку он вернул мне.

— Как дела. Профессор? — спросил я его, как лучшего Друга.

— Дела идут своим чередом, — проскрипел он. Но произношение выдавало в нем образованного человека. — А как ваши дела?

Я кивнул, что должно было означать — все в порядке. Какое‑то время мы сидели молча. Потом он покосился на мою авоську.

Я выудил еще одну бутылку, но открывать ее не спешил.

— Мне вообще‑то Головешка нужен…

— Головешка! Зачем он тебе?

— Поговорить надо, о пожаре.

— А, опять о старых делах? Сколько же можно, о господи!

— И где Ольга, та, что жила с Юханом Верзилой?

— Ты хочешь поговорить о ней с Головешкой? — Он наконец‑то проявлял любопытство.

— Нет–нет, она мне сама нужна.

— Вот как, — сказал он и, подумав, добавил: — Ольга здесь иногда появляется. Но со мной редко заговаривает. Она не нашего круга, если так можно выразиться.

— А какого она круга?

— Она и Юхан… держались как‑то особняком. Когда он исчез, ее тоже не стало видно. Но Головешка…

— Да?

Он тяжело повел головой в сторону, словно хотел размять затекшую шею.

— В такой день, как сегодня, когда светит солнышко, я полагаю, его можно встретить в районе аэропорта. Попробуй там…

Я понял, что говорить ему мешали два обстоятельства: он не знал, кто я, и еще бутылка в моих руках. Бутылку я тут же открыл и протянул ему.

— Веум, — представился я.

Лицо его расплылось в лучезарной улыбке, но вряд ли от того, что он узнал наконец мое имя. Когда я уходил, он уже подносил бутылку к губам. В коричневом стекле сверкнуло солнце золотистой искоркой.

Я нашел Головешку в Песчаной бухте на солнечном склоне, обращенном к морю, на одном из пирсов старого гидроаэропорта. Он был в приятном обществе. На две парочки приходилось четыре бутылки, а полиэтиленовые пакеты свидетельствовали о наличии серьезных резервов. На этом каменистом склоне, покрытом щебенкой и редкими пучками травы, на солнышке было вполне уютно, если подстелить пальто, а под голову положить свернутый свитер. Разгоряченные выпивкой дамы уже расстегнули верхние пуговки, и по земле и по воде покатились волны томления. От солнечных бликов, разбегающихся вокруг торчащих из‑под воды скал, рябило в глазах. Как и мои недавние знакомые из района Рыночной площади, обе дамы были неопределенного возраста, а мужчинам явно перевалило за пятьдесят. Одним из них оказался чернявенький горбун, похожий на татарчонка, с лукавым восточным лицом, какие нередко можно встретить на улочках Парижа. Он разгуливал с обнаженным торсом, в одних подтяжках. Грудь была белая, как мел, и совершенно как у женщин, что его не смущало. Впрочем, его не смущал и горб.

Головешка собственной персоной возлежал на спине, сунув под голову ладони, и щурился на солнце. На нем была серо–голубая ковбойка и коричневые брюки. Ботинки он снял и теперь любовался большими пальцами ног, торчащими из дырявых носков. Лицо пылало, как восходящее солнце на японском фарфоре. Подойдя поближе, я увидел, что кожа на лице была обгорелой и растрескавшейся, глаза слегка слезились, а голова была голая, как коленка. На сегодняшний день он был единственным живым свидетелем знаменитого пожара 1953 года. Достаточно было только взглянуть на его лицо, как становился ясен весь кошмар того пожара. Непонятно только, кому повезло больше — оставшимся в живых или погибшим.

Я начал спускаться к ним по склону и почувствовал настороженные взгляды, обращенные ко мне. Дамы на всякий случай кокетливо одернули подолы своих юбок, и, видимо приняв меня за полицейского, карлик набросил пиджак на непочатые бутылки.

— Извините за вторжение, — сказал я. — Не уверен, что вы знаете меня в лицо. Моя фамилия Веум, и я хотел бы как‑то компенсировать причиненное вам беспокойство.

Я протянул им открытый пакет, его содержимое явно примирило их со мной, и карлик сказал: «Милости прошу к нашему шалашу, как бы вас там ни звали».

Я тоже расположился под солнышком. Какое‑то время мы сидели молча. В таких компаниях не стоит торопиться. Эти люди спешат только в одном случае — если до закрытия винной монополии остается пять минут. Все остальное время они наслаждаются жизнью, особенно когда уже откупорена бутылка. Впрочем, пьют они немного, главное, чтобы было хоть что‑то. Но, как у всех живых людей, день на день не приходится. Хорошее настроение — они обходятся бутылкой пива. А плохое — и двух бутылок самогона может не хватить.

Для этого времени суток здесь было на редкость тихо. Движение в сторону Осане не велико, а в Песчаной бухте суда не разгружаются уже несколько лет. За нашими спинами возвышались горные склоны, округлые и приветливые со стороны Флейен, крутые и мрачные — с другой стороны, где местная достопримечательность — флюгер в виде стрелы — упорно показывала нам направление ветра.

Я сидел, обхватив руками колени, и смотрел на море.

У крайней точки Северного мыса волны морщились серебристой рябью. Мимо промчался вестамаран в открытое море, вынырнув из воды, как огромное морское животное. Летнее небо, огласил его жуткий рев, после чего, неуверенно покачиваясь, как на ходулях, он направился на юг, к Суннхордланду и Ставангеру.

— Я вообще‑то с тобой хотел поговорить, Головешка, — сказал я.

Сощурившись, он посмотрел на меня.

— Да что ты? О чем же?

— О событиях прошлых лет.

— Каких это — прошлых?

— Скажем, год пожара, 53–й.

Он резко поднялся и сел, лицо его исказила гримаса, и мне показалось, что его сухая кожа затрещала.

— О пожаре?

— Открываются новые факты. Я разговаривал с Сигрид Карлсен, вдовой Хольгера Карлсена. И еще кое с кем, — я наклонился к нему. — Ты единственный, кто остался в живых. Понимаешь?

Тут у него глаза буквально на лоб полезли.

— Уж я‑то знаю, как‑никак. Я каждое утро вижу в зеркале свое отражение. Вот уже тридцать лет. А ты что в этом понимаешь?

Я кивнул, не зная, что ответить.

— В тот день у меня отняли жизнь. До того я был обычным рабочим парнем, не хуже других. И что со мной стало? Потребовалось несколько лет, чтобы ожоги более или менее зарубцевались. В первые годы у меня на лице была незаживающая открытая рана, а неудачным пересадкам кожи я и счет потерял. Вся жизнь пошла под откос, и забыть я это не могу, Веум! — Он схватил бутылку не глядя и сделал большой глоток. Отхлебнув еще раз и немного успокоившись, он продолжал: — Так что тебя интересует?

Все остальные молчали. Только слушали. Низко над головой пролетела чайка и закричала жалобно и хрипло, словно вспоминая жестокое прошлое.

— Я бы очень хотел, чтобы ты рассказал мне о том пожаре, попытался восстановить в памяти все, как было.

— Все, как было, — повторил он тихо.

— В день пожара… Производственный цех так и стоит у меня перед глазами, как будто это было вчера. Краску готовили в огромных резервуарах, с множеством отсеков. На каждом этапе был свой контрольный пункт, со своими измерительными приборами…

Он задумался, и мы, слушавшие его, затихли.

— В самом низу располагались баки, где происходило окончательное смешивание, оттуда краска подавалась на разлив, по конвейеру двигались пустые канистры, их заполняли и паковали в картонки, которые отправляли в экспедицию.

Я разглядывал изуродованное лицо Олаи Освольда и пытался представить его в пятьдесят третьем. Ему было тогда лет тридцать. Не слишком могучий, скорее плотный и коренастый рабочий парень, на которого можно положиться. Бицепсы его и сейчас оставались крепкими. В общем, такие ребята могут достойно нести свою ношу. Но лицо… Каким он выглядел раньше? Какого цвета были волосы — светлые или темные, — понять это теперь было невозможно.

— У нас каждый отвечал за свой участок, но не так, как на конвейере, уж, во всяком случае, у нас, в производственном цеху, было по–другому. Здесь приходилось быть предельно внимательным, нужно контролировать качество и следить за составом и всевозможными добавками. На месте не посидишь. Каждый отвечал за весь производственный процесс на своем участке. Мы сами брали все замеры, а если вводили какой‑то компонент, то сами и размешивали вручную — работенка не для слабосильных. Но это было не самое страшное. А самое страшное — это был воздух. Чистым его не назовешь. Всегда с какими‑то испарениями. Разбавители, которыми мы пользовались, теперь запрещены. И правильно. К концу рабочего дня башка становилась чугунной. И постоянно болела.

— Но почему вы не сообщали этого руководству?

Он усмехнулся.

— Конечно, сообщали. Но не забывайте, ситуация на производстве тогда была иная. Администрацию не волновало мнение простых работяг. Да и Хольгер был слабоват и в самый ответственный момент отступал. Я не хочу обвинять во всем Хольгера, как это делали многие. Но согласитесь, если он действительно считал, что в производственном цеху утечка, он был просто обязан настоять на своем и добиться прекращения работы. Объявить забастовку до выявления причины.

— Ты хочешь сказать, что он сам был не уверен в этом?

— Я сказал то, что думаю. И повторяю: если существовали основания для, беспокойства, он был обязан предупредить людей и вывести их из цеха.

— Хольгер никогда не говорил с вами об этом?

Он покачал головой.

— Но я замечал, что его что‑то волновало. Мой пост был предпоследний, за мной оставался только он — Хольгер, бригадир. Он сидел в своей маленькой кабинке, за стеклянным окошком, и вел табель рабочих часов и расхода различных материалов. Я много раз замечал, что он сидел там, задумавшись, ничего не видя перед собой. Однажды он поднялся ко мне, все очень внимательно оглядел и говорит как бы невзначай: «А ты ничего не чувствуешь в воздухе, Олаи?» Я повел носом и отвечаю ему: «В этом воздухе всегда что‑то чувствуется. Чистым, как на улице, он не бывает никогда». Больше я ничего не сказал, только пожал плечами. А за день до пожара он опять ко мне поднялся и сказал: «Олаи, мне надо отлучиться. И пока меня не будет, не мог бы ты приглядеть за всем хозяйством?»

— Ну отчего же, конечно. — У нас считалось, что я следующий за ним по старшинству.

Вернувшись, он пошел прямо в свою каморку и там сидел какое‑то время, как будто замер. Несколько раз он выходил и как будто принюхивался, потом опять уходил к себе. Потом я заметил, как он придвинул к себе телефон и набрал какой‑то номер, затем, не дождавшись ответа, положил трубку. В тот день по дороге домой я спросил его, что случилось. Не сразу, словно что‑то мучило его, он ответил: «Я точно не знаю, Олаи. То ли мне все это только кажется, то ли я нездоров». И больше мы об этом не говорили. А на следующий день случился взрыв.

Он замолчал. Приятели так и вытаращили на него глаза. Очевидно, им не приходилось слышать этого раньше. Я очень боялся спугнуть его, какой‑то неловкостью прервать рассказ. Было странно слушать его, ведь это были свидетельства последнего очевидца, единственного оставшегося в живых из тех, кто был там, в производственном помещении «Павлина», когда начался пожар.

— Я хорошо помню тот день. Теплое, ясное утро — точь–в-точь, как сегодня — только тогда была весна. На работу я ездил на велосипеде и выехал пораньше, чтобы принять душ. Дома у нас не было удобств, а на работе и душ, и гардероб, все, как положено. В конце дня мы обязательно с себя все смывали.

— Вы были женаты? — Вопрос вырвался непроизвольно. Сказав это, я чуть не прикусил себе язык.

Я заметил, как он смутился.

— Э–э… Я жил с родителями. Была у меня девушка на примете, но, когда это случилось, ее как ветром сдуло. — Взгляд его стал задумчивым, и на лицо упала мрачная тень. Я затаил дыхание, боясь проронить слово.

Понадобилось какое‑то время, чтобы он снова вернулся к событиям на «Павлине».

— В семь часов начался рабочий день, и первая половина дня прошла как обычно. Ничего особенного. И только когда раздался взрыв, все так быстро замелькало, как в кино.

— Значит, вначале был взрыв? Или что‑то предшествовало ему?

Он покачал головой.

— Ничего не предшествовало. Только смутные ощущения Хольгера. А пожар я помню так ясно, как будто я сам горел. Впрочем, примерно так оно и было. Все вдруг стало белым вокруг.

— А вы что, и белила там делали? — вдруг, оживился карлик.

— Да нет, не в этом дело, — задумавшись, ответил Головешка. — Там был такой свет. Все огромное помещение цеха на какой‑то миг озарилось белым светом. Наверху, в одном из верхних резервуаров, что‑то разорвалось. Я увидел Хольгера, он привстал со своего места в кабинке, и мне показалось, что он этому взрыву не удивился. Возможно, оттуда, где он сидел, ему что‑то открылось перед самым взрывом. Одного из парней, стоявших на площадке выше, меня, просто швырнуло вверх, и вот в тот самый белый миг я увидел, как он повис в воздухе, на высоте метров двенадцать над бетонным полом. А уже в следующий миг…

Он перевел дыхание.

— Все так быстро произошло. На море во время грозы случается явление, которое моряки называют Огни святого Эльмса, — огонь охватывает мгновенно все снасти сразу. Вот это и был наш случай. Где‑то наверху краска превращалась в пламя и проливалась на нас дождем. Ее разбрасывало во все стороны, как будто огненный шторм пронесся. Послышались крики — боже, какие неистовые крики! Хольгер выскочил из кабинки, схватил огнетушитель и пытался гасить огонь. Но без толку. Все равно что в вулкан мочиться. Я слетел по лестнице вниз. Одежда на мне загорелась, и я почувствовал, что лицо что‑то стянуло, как будто на мне загорелась новогодняя маска и схватилась, как бетон, не оторвать. Внизу я споткнулся о чье‑то тело. Кто‑то лежал ничком; раскинув руки. Я схватил его под мышки и потащил к выходу. Посмотрев однажды на дверь, я заметил, что Хольгер бросил огнетушитель. И увидел совершенно отчетливо в дверном проеме его силуэт, как он, пошатываясь, выходил, схватившись руками за лицо. А вокруг все пылало. Потом было еще несколько взрывов поменьше, все здание содрогалось, как от землетрясения. Я вдруг почувствовал, что колени подкашиваются. И тянуть того парня нет больше сил. В растерянности взглянул опять на дверь и увидел, что входит Харальд Ульвен, курьер. Он и помог мне выбраться наружу. Если бы не он, не знаю…

— А вы не помните?..

— Больше не помню ничего, в этот момент я потерял сознание, — оборвал он меня. — Последнее, что я видел, это лицо Ульвена. Он склонился надо мной, а потом все потемнело, и очнулся я уже в больнице, с головы до пят запеленатый в белое. И все тело так болело, как будто меня долго поджаривали на вертеле. Признаться, я подумал, что попал в ад.

— Боже, какой ужас, — произнесла одна дама из нашего небольшого общества, внимательно слушающего рассказ.

— Не позавидуешь, — отозвалась другая.

— Радуйся, что сам остался в живых, Олаи, дружище, — философски заметил карлик.

В ответ Головешка взглянул на него вовсе не дружелюбно.

— Именно об этом я и думал все эти годы. Уж так ли мне повезло, или было бы лучше, если бы я тоже погиб, вместе с другими.

— Но тогда мы никогда бы не встретились! — Карлику нельзя было отказать в догадливости.

— Пятнадцать человек погибло. Только я и еще двое остались в живых, да и тех через пару лет волной смыло. Я никогда не забуду Хольгера и других ребят, с кем мы работали вместе столько лет. Спрашивается, почему это именно мне выпало остаться в живых? У многих были семьи, дети оказались сиротами. Нет, было бы лучше, если бы кто‑то из них, а не я… Меня до сих пор совесть мучает.

Одна из женщин положила пухлую руку ему на колено.

— Совесть не должна тебя мучить, Головешка, не должна.

— Не должна? — Глаза его были полны горечи. Он никак не мог вернуться из пятьдесят третьего года.

Не торопясь и совсем без нажима, я задал свой главный вопрос:

— Значит, сначала Хольгер Карлсен вышел, а потом Харальд Ульвен вошел?

— Да, да, и спас мне жизнь! Он спас меня, понимаешь! А тот, которого я тащил, он тоже выжил, и еще какое‑то время…

— Конечно, тебя‑то он спас. — Для Головешки только это имело значение, и у меня не было права с ним спорить. Но как же случилось, что Хольгер Карлсен погиб? Ведь он вышел из цеха. Конечно, еще продолжались взрывы, и можно допустить, что какая‑то стальная балка прибила человека, находившегося снаружи, но насколько велика была вероятность? В общем‑то, мы все попадаем в паутину случайностей, но анализировать происходящее обязаны.

Не спеша, я извлек на свет еще одну бутылку пива и протянул ее Головешке.

— Возьми. У тебя, наверное, в горле пересохло.

Не говоря ни слова, он взял бутылку, приложил ее к губам и отхлебнул.

— В горле у меня пересохло много лет назад, Веум.

29

Под косыми лучами солнца наша пятерка пересекла Сандвикский рынок, и я увидел собственное отражение в стеклах витрины. Процессию возглавляли дамы и карлик, которого, как мне объяснили, звали Громила Ульсен, дамам понадобилось в туалет, а Громила жил как раз неподалеку, в подвале, на Сандвикском шоссе. Замыкали процессию Головешка и я. Он обещал проводить меня на квартиру к Ольге Серенсен, если она все еще жила там, где и два года назад.

Когда я увидел в витрине отражение всей нашей компании, меня поразило, что среди этих людей я тоже ничем не выделяюсь. Способность частного детектива не бросаться в глаза обычно относят к его профессиональным достоинствам. Но когда я понял, что ни среди завсегдатаев бинго, ни в этой сомнительной компании, с увесистым пластиковым пакетом, болтающимся у меня на запястье, я не выглядел чужаком, у меня испортилось настроение. Свободной рукой я пригладил волосы и попытался поправить на себе одежду. Пожилая дама, проходившая тлимо, бросила в нашу сторону осуждающий взгляд. Я понял, что для нее я был одним из «этих».

— Вроде бы Ольга не имела отношения к пожару, — подал голос Головешка.

— Не имела. Речь о другом. — Мне не хотелось преждевременно открывать карты.

— Юхан Верзила? — осторожно поинтересовался Головешка.

Этого я от него не ожидал.

— А ты его знал? — спросил я.

— Да как тебе сказать. Вообще‑то у нас здесь все друг друга знают, все кореша. — Он замолчал, словно что‑то мешало ему, и потом, понизив голос, продолжал: — Пару лет назад я к Ольге сватался, но даже она меня отвергла. Так что, суди сам, на каком я здесь счету. И если кто‑то любил меня за последние тридцать лет, то только за деньги. Или спьяну — им тогда все равно.

Ну что на это сказать? Я только кивнул и прикусил губу.

— Не желаете ли присоединиться? — К нам подошел Громила Ульсен. — Предлагаю скинуться на можжевеловую, а я сгоняю за ней на тачке. Так вы как?

— Мы заняты, дело у нас, — торжественно объявил Головешка. — К тому же в кармане ни шиша.

— А вы? — Громила Ульсен перевел на меня взгляд, не теряя надежды.

Я достал пять десяток из внутреннего кармана.

— Держи. Это за Головешку.

Деньги утонули в его громадной лапе, как шоколадная обертка в ковше экскаватора.

— Если надумаешь, ты тоже приходи. Головешка знает, куда.

Громила Ульсен и дамы свернули направо, а мы держали свой путь дальше — вверх по ступенькам улицы Южной общины. На каждой площадке Головешка останавливался, чтобы перевести дыхание, так что продвигались мы медленно.

Ольга Серенсен жила на Хиркегатен, на втором этаже серого старого дома с печной трубой. Эта улица тянулась от Сандвикской церкви, где когда‑то крестились и венчались все жители этого района.

Мы поднялись по лестнице на второй этаж. Несмотря на табличку на коричневой двери с надписью «Енсен», Головешка утверждал, что именно здесь и жила Ольга Серенсен. Убедиться в этом нам не пришлось, так как дверь не открыли.

С сомнением поглядывал я на табличку. За узким покосившимся окошечком в двери угадывалась цветастая штора, но света внутри не было,

— Она наверняка скоро вернется, — успокоил меня Головешка. — По крайней мере, теперь ты знаешь, где она живет. А пока давай заглянем к Громиле Ульсену.

Выходя из подъезда, я покосился на почтовый ящик. Как ни удивительно, но на одном из них действительно значилось имя Ольги Серенсен.

К дому Громилы Ульсена мы подошли как раз в тот момент, когда у подъезда остановилось такси и оттуда выпорхнула уже знакомая нам дамочка, держа в одной руке голубой пакет из винного магазина, а в другой — горшок с каким‑то цветком.

— А меня за выпивкой отправили. Уж больно Ульсен до этого дела охоч. А я вот еще и цветок купила. Чтобы было красиво.

При свете дня ее лицо показалось мне открытым и даже, слегка наивным, с пухлым мягким ртом, неровно накрашенным расплывшейся губной помадой.

Спотыкаясь на каждой ступеньке, мы спустились в мрачный подвал. Сквозь трещины в стене вокруг одной из дверей пробивался свет. Мы открыли ее и чуть же упали в объятия Громилы Ульсена и его дамы. Судя по их костюмам, они принимали воздушные ванны. Комнатка была маленькая, и, когда в нее вошли еще трое, она стала очень похожа на наш стадион во время полуфинала. Ульсен натянул штаны, а его дама, как всегда кокетливо, поправила юбочку. Головешка занял единственное в этой комнате кресло, уцелевшее со времен тридцатилетней войны, а даме с цветком пришлось пройти на кухню — только там пространство позволяло ей развернуться. Кухня состояла из раковины и ведра под ней. Рядом с ведром разместились открытый пакет молока и десяток пустых бутылок из‑под пива. Дама с цветком, несомненно, бывала здесь и раньше. Уж очень уверенно она захватила кухонную табуретку и уселась в дверном проеме. Итак, двое пристроились, а как быть еще троим?

— Располагайтесь, — гостеприимно предложил Громила Ульсен.

Я огляделся. Выбор был невелик: или обогреватель, опрокинутый хозяином и его дамой, перед нашим приходом выполнявшими на полу гимнастические упражнения, или перевернутый ящик для бутылок. Я выбрал ящик. Ульсену достался обогреватель.

— Накрывай на стол, Лисбет, — приказал он подружке.

Лисбет послушно отправилась на кухню и принесла пять мутных стаканов.

Засверкала можжевеловая, и мы сказали друг другу «скол». Голые стены украшала приколотая кнопками одна–единственная картинка из «Бергенске Тиденде». Это была сельскохозяйственная страница, и почему здесь висела именно она, понять я не мог. Комнату наполняли сумерки — то ли дело шло к осени, то ли наступал вечер.

— До чего же у нас уютно! — воскликнул Громила Ульсен и обвел присутствующих сияющим взглядом.

Подружка его по–прежнему стояла, и сесть ей оставалось разве что на пол. Я видел, что на это она не может решиться, и понимал — почему. В углу валялись дамские трусики, которые могли принадлежать только ей.

Она повернулась ко мне — лицо не молодое и не старое. Карие глаза, темные спутанные волосы и горестная складка у рта. Я был уверен, что знал эту женщину когда‑то. Но понял это только теперь.

— Послушай, мы с тобой раньше случайно не встречались? — спросила она хриплым голосом и прищурила один глаз, чтобы получше меня разглядеть.

— Не исключено, — ответил я. — Я проезжаю мимо этих мест, когда еду в город.

— А где ты работаешь?

Отвечать правду на этот вопрос мне не хотелось.

— Когда‑то я работал в комиссии по делам несовершеннолетних.

— А–а… — ее лицо исказила гримаса. — Они у меня ребенка забрали. Сначала в детский дом. Потом его кто‑то усыновил. Теперь я и не знаю, где он.

— Вряд ли я имел к этому какое‑то отношение.

— Я понимаю, но, может быть, поэтому мне твое лицо кажется знакомым. Я бывала в этой комиссии.

— Да, наверное, — ответил я без всякого выражения. Напомнить ей, что мы учились в параллельных классах средней школы, было выше моих сил. Ей наверняка не понравилось бы, что кто‑то знал ее так давно. Девочка она была красивая, только взбалмошная. Это было лет тридцать назад, и примерно тогда же горел «Павлин».

— Ну до чего же славно мы сидим, — не унимался Громила Ульсен, опрокидывая в рот свой стакан и тут же наливая себе еще.

Головешка совсем затих в своем кресле. Ничего не слыша, ничего не видя, он уставился в одну точку. А та дамочка, что сидела в дверном проеме, по–прежнему держала на коленях цветочный горшок, словно отчаялась отыскать ему более подходящее место.

— До чего же мне всех жалко, — сказала она, обращаясь к Ульсену. И я вспомнил, что звали ее Лисбет. Еще в седьмом классе кое–кому удавалось развлечься с ней на стройке. Из уст в уста передавались подробнейшие рассказы о ее женских прелестях. Наконец она решила усесться на пол и, будь я посмелее, я, пожалуй, смог бы проверить свою догадку о ее трусиках.

Да, всех было жаль. Жаль таких девочек, как Лисбет, в которых мы были робко влюблены, поскольку в те молодые годы еще отличались скромностью. Мне было жаль всех этих девочек с их длинными угловатыми телами, в вязаных кофточках и ситцевых юбках, с их грубым, похожим на мужской, смехом… Жаль ту, что сидела сейчас в подвале на полу, и жалела всех, да и себя заодно.

А еще было жаль Головешку, которому и лицо и жизнь исковеркало безразличие других людей. И было жаль Громилу Ульсена, так и не приспособившегося к жизни мальчика с пальчика. И эту красотку с цветочным горшком на коленях мне тоже было очень жаль, — когда к другим пришла любовь, она оказалась лишней. И как знать, может быть, стоило пожалеть и меня, с этим стаканом в руке и с легким шумом в голове. А что впереди? Лишь цепь нераскрытых преступлений, которые смогу ли раскрыть, не знаю.

Прошло уже два часа с тех пор, как мы были у Ольги Серенсен. Мы мало говорили, да и выпили совсем немного. Все сидели в полумраке подвала и наблюдали, как прямоугольник дневного света постепенно передвигался по полу. Свет проникал через узкое оконце, затянутое дешевым тюлем, за которым виднелись ботинки прохожих.

Лисбет задремала в своем уголке. Рот приоткрылся, как у ребенка, она даже слегка посапывала. Свободной рукой Громила Ульсен обхватил ее за плечи, и я заметил промелькнувшую в его глазах нежность, но он быстро взял себя В руки и послал' мне взгляд, полный иронии — дескать, ничего себе красотка!

Головешка бормотал себе что‑то под нос. Женщина в проеме кухонной двери нежно гладила цветок, с которым она никак не хотела, расстаться.

С трудом выпрямляя затекшие ноги, я поднялся, поставил пустой стакан на освободившийся ящик и потянулся.

Головешка вздрогнул.

— Уходишь?

— Попробую снова заглянуть к Ольге.

Головешка кивнул.

— А я здесь останусь, — сообщил он.

Я отыскал клочок бумаги И написал свои координаты.

— Если что‑нибудь вспомнишь еще, позвони мне.

— О чем?

— О пожаре.

— А, об этом… Больше нечего вспоминать.

— На всякий случай.

Он кивнул.

— Привет Ольге.

— Да, да, привет ей, — закивали остальные. Лисбет открыла глаза.

Я кивнул всем и вышел. Закрывая за собой дверь, я услышал голос Лисбет: «Не могу понять, где я его видела раньше. Но я знаю точно, что мы где‑то встречались».

Солнечный свет ослепил меня. Словно я попал в другой мир, вымытый и сияющий, только что из стиральной машины, и вывешенный для просушки прямо перед глазами людей из подземелья. Смотреть можно, но трогать нельзя.

30

Но и на этот раз дверь с табличкой «Енсен» мне не открыли. Я изо всех сил жал на кнопку звонка, как какой‑нибудь коммивояжер, которому удалось однажды продать в этой квартире пару дамских чулок, и с тех пор он никогда не терял надежды. Я трезвонил так, что даже и мертвые восстали бы из гроба, но дверь мне не открывали, и я в конце концов вынужден был сдаться.

Я медленно шел по ступеням вниз. Одна из дверей первого этажа чуть приоткрылась, из‑за цепочки меня разглядывала пара бегающих глаз. Встретившись со мной взглядом, хозяйка поспешно захлопнула дверь.

— Подождите! — взмолился я. — Не закрывайте.

Дверь вновь чуть приоткрылась. Высунулся длинный острый нос, мелькнула старческая морщинистая кожа и черные хитрые глаза. Я подумал, что на первых этажах всегда живут именно такие старушонки. Постоянно дома и постоянно к вашим услугам. Я перешел к делу.

— Извините, вы не знаете, где бы я мог найти фрекен Сервисен, что живет этажом выше?

Она покачала головой, а в глазах вспыхнуло любопытство.

— Что вам, собственно, нужно? — спросила она.

— Меня просил передать ей привет один старый знакомый…

— Ах, вот оно что… — похоже, она мне не верила.

— А что, она часто подолгу отсутствует?

Не обращая внимания на мои вопрос, она довольно грубо сообщила мне:

— Вчера к ней кто‑то уже заходил. Может, ей уже передали привет.

— Кто заходил?

— Откуда мне знать. Какой‑то господин. Я его только сзади видела.

— Вы его видели раньше?

— Нет. Да и темно было. Он приходил сюда поздним вечером. Одет обыкновенно, в пальто и шляпе. Выглядел вполне прилично.

Я почувствовал беспокойство — покалывало между лопаток.

— А вы не заметили каких‑нибудь особых примет?

— Не знаю…

Сделав над собой усилие, я спросил:

— А не показалась ли вам странной его манера ходить?

Она задумалась, и неожиданно лицо ее просияло.

— Ну конечно! Вы мне напомнили. У него вроде что‑то не в порядке с ногой. Точно, он хромал!

Меня аж пот прошиб от этой новости, зато в следующую секунду уже била дрожь. Я похолодел. Губы едва ворочались, когда я задавал ей следующий вопрос:

— У вас случайно нет ключа от ее квартиры?

— Никаких ключей! — Она возмущенно затрясла головой. — А сторож назначен муниципалитетом, поэтому его никогда не застать на месте. Так что вам придется подождать ее возвращения. — И стала опять закрывать дверь.

Я сделал медленный выдох.

— А вы видели, как она уходила?

— Ничего я не видела!

— В таком случае… Будьте любезны, подняться со мной наверх. Боюсь, мне придется взломать дверь. Возможно, с Ольгой что‑нибудь случилось.

— Взломать дверь? Вы с ума сошли, молодой человек! Я позвоню в полицию. — Дверь захлопнулась перед самым моим носом, но никаких звуков изнутри я не услышал. Она наверняка стояла под дверью и подслушивала.

— Звоните! — сказал я так, чтобы за дверью услышали. И пошел по лестнице вверх.

Время от времени, оказавшись в какой‑то ситуации, нам кажется, что подобное с нами уже случалось.

Стоя перед дверью Ольги Серенсен, я вспоминал другую дверь — Ялмара Нюмарка, и все, что я пережил тогда — всего несколько недель тому назад.

Проблем с дверью не было и на этот раз. Я воспользовался тем же способом: выставил стекло, просунул руку вовнутрь и отодвинул щеколду.

Дверь открылась, и тут же распахнулась дверь соседней квартиры. На пороге стоял парень метра два ростом, в красных подтяжках.

— Что здесь происходит, черт побери? — спросил он.

— Немедленно позвоните в полицию, — сказал я.

— С полицией дел не имею, — ответил он и исчез, хлопнув дверью.

Я пожал плечами и вошел в квартиру. Прихожая была темной и довольно тесной. У одной стены стояли старые сапоги из грубой замши, у другой — рыбацкие сапоги. На каких‑то крюках здесь же висели бурое пальто и старый передник.

Я осторожно потянул носом. В квартире пахло пивом. Был и другой запах — куда менее приятный.

Я открыл первую попавшуюся дверь. Это была кухня. Раковину переполняли грязные тарелки и стаканы. Пол был уставлен пустыми бутылками из‑под пива. Посреди стола красовалась банка консервированного зеленого горошка. Жалкое зрелище — символ праздничного стола для бедных.

Я вернулся в прихожую, открыл другую дверь и попал в комнату. Здесь я нашел то, что искал.

Похоже, недавно здесь проходила вечеринка. Повсюду валялись пустые бутылки. Кресла были сдвинуты, а потертый журнальный столик вплотную прижат к видавшему виды дивану. Судя по неопрятному узору из пепла и смятых окурков на коричнево–грязном линолеуме, содержимое переполненной пепельницы вывалили прямо на пол.

Женщина с седыми, спутанными волосами и измученным лицом лежала на спине, слегка подпирая плечом черно–коричневый секретер. На одном из острых углов секретера расплылось темное пятно и повисло несколько длинных седых прядей. Скрюченные пальцы судорожно сжимали стеклянное горлышко. Женщина лежала в лужице вытекшего из бутылки пива. Немигающий взгляд был устремлен в потолок, словно там ей открылся вид на некий вечный супермаркет с длинными рядами полок, уставленных бутылками и банками пива, куда она стремилась всей душой.

Если это была Ольга Сервисен, то соседка снизу нрава: привет ей уже передали.

31

Я спустился на первый этаж и позвонил в дверь. Мне не открыли.

— Послушайте! — крикнул я. — Вы позвонили в полицию? Если еще нет, то звоните сейчас же!

Никакого ответа. Видно, старушка стояла под дверью и тряслась, воображая всякие злодеяния, которые могли мне прийти в голову.

Ближайший телефон находился в закусочной на Экренгате. Владелец был родом из Хаугесунда, но позвонить он мне все же разрешил. Дежурный уголовной полиции пообещал тут же выслать машину. Я дошел до Киркегатен и стал ждать на улице.

Подъехал автомобиль, сам Данкерт Муус ступил из него на землю. Увидев меня, он обернулся к машине и спросил:

— Кто принимал вызов? Почему не предупредили, что звонит Веум? Это же известный потрошитель трупов.

И без всякой симпатии посмотрел на меня. На нем было его неизменное пальто и шляпа столетней давности. Ну а взгляд, как у людоеда, долго просидевшего на строгой диете.

— Кого же ты лишил жизни на этот раз, Веум?

Я кивнул в сторону дома.

— Пойдем, увидишь.

По уже знакомой лестнице мы поднялись на второй этаж. Я услышал, как одна из дверей на первом этаже приоткрылась, но не обернулся.

Данкерт Муус был не один. Его сопровождал Педер Исаксен, мертвенно–бледный и, как всегда, надутый. Они замечательно ладили между собой. И оба терпеть не могли меня.

— Веум же некрофил, знаешь, что это такое? — услышал я за спиной шутку Мууса. А когда мы подошли к квартире, он взревел: — Кто сюда вломился?

— Не высадив стекло, я бы не смог найти труп, — объяснил я как можно спокойнее.

— А кто просил тебя его находить? — Он просто издевался надо мной. — Она случайно не из тех твоих птичек, что балуются наркотиками и вечно сидят на игле? — И, обращаясь к Исаксену, добавил: — У Веума слабость к малолеткам. Впрочем, к трупам тоже, у него широкий диапазон интересов.

— Это Ольга Серенсен, ей не меньше шестидесяти, и…

— Неужели тебе с годами стали нравиться старушки?

— Она жила с Юханом Верзилой, который исчез в семьдесят первом. Дело закрыли. А вчера к ней заходил какой‑то хромой. Когда убили Ялмара Нюмарка, там тоже возникал хромой.

— Ты говоришь, убили?

— Конечно. Но ведь то дело тоже закрыли, не так ли? Ну что поделаешь, если у человека на глазах шоры?

— Так ты доведешь нас до места или мы так и будем стоять здесь и слушать твою болтовню? — И опять шутка, адресованная Исаксену: — Ты понял, как у него все продумано? Целый спектакль в декорациях.

Мы вошли. Хозяйка квартиры лежала на прежнем месте. Теперь я смог разглядеть ее как следует. Одета в широкие коричневые брюки и желтовато–коричневый свитер, в котором без труда поместились бы еще двое. Лицо избороздили сероватые морщины, щеки ввалились.

Муус положил свою большую тяжелую руку мне на плечо и шагнул в комнату.

— А ты подожди в коридоре, Веум.

На пороге он задержался. Обвел глазами комнату. Затем извлек из кармана пальто обгорелый окурок, вставил его в рот и чиркнул зажигалкой. Я не помню, чтобы он когда‑нибудь закуривал новую сигарету. Хорошие сигареты вообще не вязались с его помятой физиономией.

Вид его сутулой спины напомнил мне эпизод из американского боевика 40–х годов. Мужчина в пальто и шляпе. По комнате плывут кольца дыма. Обстановка наибеднейшая. А на полу лежит труп женщины, отнюдь не голливудской красотки, но, когда съемки будут окончены, эта статистка могла бы по праву потребовать высшей ставки.

Плохо только, что дублей отснято много, а конца съемкам еще не видно. Появляются новые сцены, съемки продолжаются, и никто не знает, чем же все это кончится. Ясно одно, что женщина мертва, и кино тут ни при чем, и Данкерту Муусу далеко до Хэмфри Богарта, впрочем, как и до Эдварда Робинсона.

Муус медленно повернулся ко мне.

— Скажи мне, наконец, правду, Веум. Какое тебе дело до всего этого?

— Я только что сказал…

— Я же просил тебя — правду. Я не намерен терять с тобой время. К тому же ты знаешь, как я люблю трупы. В отличие от тебя.

— Что, неприятно, когда тебя обходят? — тихо спросил я.

— Еще один выпад, и ты до утра в предварилке, — ответил он. — Впрочем, если хочешь, можешь отправиться туда прямо сейчас.

Я поднял руки вверх, и он угомонился.

— Так вот, эта женщина была подружкой Юхана Верзилы, убитого в семьдесят первом. Тогда же убили Харальда Ульвена. Есть предположение, что печально знаменитый Призрак и Харальд Ульвен — одно лицо. Не исключено, что он был замешан и в пожаре на «Павлине» в пятьдесят третьем.

Муус пожевал губами.

— Послушай, Веум. Это все твои предположения и догадки. Но интересно, что ты делал здесь сегодня? А твои экскурсы в историю мне не нужны.

— Сегодня я здесь как раз потому, что занимаюсь расследованием тех дел — и пожара 53–го, и таинственных исчезновений 71–го. Именно поэтому я и хотел встретиться с Ольгой Серенсен.

— Ее зовут Ольга Серенсен?

— Во всяком случае, именно так звали жившую здесь женщину. Но вы должны поговорить с той, что обитает на первом этаже. Это она рассказала мне, что вчера к Серенсен кто‑то приходил, и что этот человек хромал.

— Тебе нравятся трупы, ей нравились хромые. Что здесь странного?

— Послушай, Муус. И Харальд Ульвен и Юхан Верзила были хромыми. И тот, кто вчера приходил к Ольге Серенсен, тоже хромал. И когда Ялмара нашли мертвым, из его дома кто‑то вышел, заметно прихрамывая. Эти совпадения тебе не кажутся подозрительными?

— Тебя послушать, так хромота — наша национальная черта. Конечно, у нас достаточно хромых, но есть и частные детективы. Лично я предпочитаю первых.

— Но…

— И раз уж вы заговорили об этом, Веум, так скажи — дела у тебя Совсем, что ли, плохи? Я имею в виду, раз ты взялся за такое старье? — И он слегка повернулся в сторону Исаксена, чтобы убедиться, что его шутка услышана. Исаксен вежливо, хотя и суховато, рассмеялся.

— Семьдесят первый год был не так уж давно, Муус.

— Нет, прошло всего каких‑нибудь десять лет. Тебе, наверное, кажется, что это было совсем недавно. Ты ведь гонорары чаще и не получаешь?

— И все же я считаю, что на эти совпадения следует обратить внимание. И я бы посоветовал тебе заняться этим вплотную и для начала выяснить, что за человек был здесь вчера.

— Ну, разумеется, Веум, — тихо сказал он. — Не надо учить нас работать. Ты еще из пеленок не вырос, а я ужо этим занимался.

Он отвернулся и отошел немного в сторону. Носком ботинка отшвырнул пустую бутылку. Постоял, широко расставив ноги. И, окинув взглядом еще раз все вокруг, снова заговорил со мной:

— Вероятнее всего, здесь произошел несчастный случай. Дамочка перебрала пива, потеряла равновесие и стукнулась головой о край секретера. Вот здесь, — он показал мне расплывшееся пятно. — Удар оказался смертельным.

— Ну, конечно. Еще один несчастный случай. Это почерк Харальда Ульвена.

— Но ты же сам только что сказал, что Харальд Ульвен был убит все в том же знаменитом 71–м.

— Предположительно. Так это было объявлено.

— У тебя богатый словарный запас, Веум. То «может быть», то «вероятно», то «предположительно». Разве это не одно и то же?

Решив, что со мной покончено, оп обратился к Исаксену:

— Они выехали? После вскрытия мы узнаем содержание алкоголя в крови и причину смерти. Поговорим с соседями, соберем на месте кое–какие улики и будем считать расследование законченным.

Исаксен кивнул.

— Но не забудьте, — не сдавался я, — что Ольга Сервисен была важным свидетелем по делу, к которому опять возник неожиданный интерес.

— Ты хочешь, чтобы я разгадывал твои загадки?

— Может быть, кому‑то понадобилось убрать ее именно потому, что на самом дело она знала больше, чем рассказывала раньше?

— Даже если заинтересовался этим делом всего лишь наш старый друг Веум? Не преувеличивай своего значения. И предоставь нам позаботиться обо всем. Кстати, что ты делаешь на месте происшествия? Немедленно… — и вдруг совсем уж бесцеремонно: — Исчезни и не мешай людям работать! Чтоб духу твоего здесь не было!

— Ну хорошо. Я вам завтра не понадоблюсь?

— Ты нам вообще больше не понадобишься. А ты что, за границу уезжаешь?

— Нет, просто завтра я буду занят. По другому делу, — честно говоря, дело было то же самое, но больше касалось 53–го. Завтра было первое сентября — единственный день в году, который Хагбарт Хелле проводил в Бергене. И это событие я не мог пропустить.

— Послушай, Веум, занимайся чем хочешь, только не лезь в мой огород. Если ты мне понадобишься, я сам тебя найду. Или давай встретимся в зале суда? Только на разных скамьях. Догадайся сам, на какой скамье окажешься ты. Желаю творческих успехов. Так каким делом ты будешь завтра заниматься? Сорок седьмого года? — Он заржал так, что чуть не проглотил окурок. IIедер Исаксен уныло поддержал его.

Значит, я и на этот раз опоздал. Второй раз за такое короткое время меня опередили. И опять хромой. К этому обстоятельству я не мог относиться так спокойно, как Муус. Но теперь, как никогда, я был уверен, что в этой истории встретится еще не один труп. Но раскапывать эти трупы будет все сложнее.

Я вернулся домой, приготовил обед и долго сидел над книгой. Но читать мне не хотелось. Да и было над чем подумать.

Мой дом казался мне пустым и мертвым. Таким мертвым и пустым может быть только дом, где когда‑то жила женщина, которую ты очень любил.

Когда первый утренний самолет из Копенгагена приземлился в аэропорту Флесландн пассажиры направились в зал прибытия, я подошел к стойке с надписью «Информация» и спросил:

— Простите, вы не могли бы обратиться к пассажирам и пригласить сюда Хагбарта Хелле?

Если молодой человек не в состоянии похвалиться буйной растительностью на лице, то он непременно стремится обзавестись пушком над верхней губой — сомнительным доказательством его половой зрелости. Юноша за стойкой был как раз из таких, но даже он прожил достаточно на свете, чтобы неоднократно слышать подобные просьбы. Он смерил взглядом меня всего — от взъерошенных с утра волос до нечищеных ботинок и спросил:

— Вы из прессы?

Я не ответил, всем своим видом давая понять, что жду ответа, а не новых вопросов.

— Как бы там ни было, — продолжая он, — усмехаясь, — теперь это не имеет никакого значения. Хагбарт Хелле приземлился на своем личном самолете около часа назад и уже давно покинул аэропорт. — Улыбка мелькнула и исчезла, как акулий плавник на общественном пляже.

— Много шума из ничего, — пробормотал я и отвернулся, только бы он не догадался, в каком дурацком положении я оказался. А усики ничего, симпатичные, неплохо бы и мне такими обзавестись.

В кафетерии я выпил чашку кофе, дожидаясь часа, когда люди придут на работу и развернут первые утренние газеты. Деловые мужчины с черными «дипломатами» потянулись вереницей к первому самолету на Осло. Было тепло, свои светлые плащи они несли в руках. Домой они вернутся вечерним рейсом, так что брать с собой секретарш не было никакого резона.

В девять утра я позвонил на трикотажную фабрику, принадлежавшую брату Хагбарта Хелле, и спросил управляющего Хеллебюста. Мелодичный женский голос ответил, что застать управляющего сегодня, к сожалению, не удастся и что по всем вопросам я могу обращаться к главному экономисту. Мне было очень интересно, где находится управляющий, но мне удалось выпытать только, что «он очень занят в другом месте».

Возвращаясь в город, я любовался высоким и бескрайним небом. Равнинный ландшафт Фаны раскинулся как зеленое лоскутное одеяло, на горизонте синели горы, окружавшие Берген. С каждым километром они приближались. В ущельях стелился низкий туман, цепляясь за верхушки раскидистых крон. Примерно туда мне и надо было попасть.

«Рай» — так с присущей богачам скромностью назвали они этот район, расположенный недалеко от центра Бергена. Название это не лишено оснований. Этот район действительно красив, даже по меркам нашего города утопал в зелени, здесь расположились богатые виллы, переходящие но наследству от поколения к поколению. Многие улицы носят имена судовладельцев.

В тихом закоулке центральной части этого района жил родной брат Хагбарта Хелле. Я припарковал мой старенький серый «моррис» на теневой стороне улицы, и оп почти слился с темной зеленью деревьев. Алые капли первых осенних барбарисов уже повисли в безлюдных садах, а темно–красные ветви буков на фоне синего сентябрьского неба почудились мне роковым предзнаменованием, как в древнегреческой трагедии.

Я вышел из машины и немного прошелся по улице.

Въезд на виллу Хеллебюста преграждали черные кованые ворота. Я заметил, что покрытая щебнем дорога дальше раздваивается, направо — к крашеному белому гаражу с двойной черной дверью, налево — мимо ветвистых яблонь и роскошных рододендронов к массивному дому, тоже белому, под блестящей темной черепицей. И дом можно было попасть со стороны широкой террасы, совершенно пустой. Сквош, распахнутые двери слышались голоса и позвякивание столовых приборов. В этом доме даже за завтраком пользовались разными ножичками, вилочками…

Надпись на воротах гласила: «Осторожно — злая собака!» Но никакой собаки я не заметил и преспокойно пошел по улице дальше. Для начала я хотел осмотреться. Довольно скоро я оказался в тупике и вернулся к машине.

Домов на улице было мало, зато участки огромные. Здесь жили люди с крупными капиталами и низким налоговым обложением, владельцы прогулочных яхт и причалов. Их жены проводили утренние часы в дискуссионных клубах, и днем устраивали благотворительные базары. Я невольно поправил галстук. У меня были серьезные опасения. Среди здешней публики я наверняка буду выделяться куда больше, чем среди посетителей бинго или в компании бездомных бродяг. И возможно, здесь спросят мои документы.

Я взглянул на часы. Было еще рано, но откладывать задуманное смысла не имело. Потревожить Хагбарта Хелле за завтраком или за обедом — разница невелика.

Тяжелые ворота слабо скрипнули, когда я их открывал, и белый мраморный щебень под ногами захрустел. Я шел по длинной садовой дорожке, мимо вылизанных клумб с первыми осенними цветами. Собака, которой мне следовало опасаться, все еще не показывалась.

Садовая дорожка уводила меня от террасы, а ходить по чужому газону — нот, я для этого слишком хорошо воспитан. И вот я стою у арочной двери главного входа в дом и жму кнопку звонка.

Дверь открыла девушка лет двадцати, с длинными светлыми волосами, в черном платье и белом переднике, с глазами, как две замерзшие фиалки. В голосе тоже я не почувствовал тепла, когда она спросила:

— Что вам угодно?

— Мне бы хотелось видеть Хагбарта Хелле, — ответил я бодро.

— Вы приглашены?

— Нет, мне не удалось с ним связаться, но…

Она хотела закрыть дверь, но я тут же подставил ногу, чтобы помешать ей, и продолжал переговоры:

— Я не сомневаюсь, что он захочет меня принять.

— Так все говорят, — парировала она. — Будьте любезны, уберите ногу. — И посмотрела, на мой ботинок, как на дохлую кошку.

— Что здесь происходит? — Прозвучал мощный, хорошо поставленный голос из‑за ее спины.

В жемчужно–сером холле, отделанном натуральным камнем, показался молодой человек, моложе меня. Высокий, атлетического сложения блондин с короткой стрижкой и с цветом лица, выдававшим его любовь к занятию спортом на свежем воздухе. Загорелое лицо, белозубая улыбка. Голубые прозрачные глаза, как очень тонкий фарфор, были его единственным уязвимым местом. В остальном он состоял из натренированных мускулов и сильной воли, и я на всякий случай убрал ногу из дверного проема.

— Вы кто такой? — спросил он. — И чем могу быть полезен? — я услышал восточно–норвежский диалект, тот особый вариант нашего языка, который отличает детей из хороших семей западной части нашей столицы. Его еще называют традиционным риксмолом, но это всего лишь речь незначительной группы населения некоторых районов самого крупного города нашей страны.

Я продемонстрировал бергенский диалект того же языка, грассирующий, с изысканными модуляциями, свойственными людям образованным:

— Добрый день. Моя фамилия Веум, и мне непременно надо поговорить с Хагбартом Хелле.

— О чем?

— Простите, я не расслышал вашего имени.

— Карстен Вииг. — Он с трудом сдержался. — Я личный секретарь Хелле. Со мной вы можете быть откровенны. Вы ведь из прессы, или мне показалось?

— Ну что вы, — ответил я таким тоном, будто пачкать руки о типографскую краску считал делом ниже всякого человеческого достоинства. — Я частный предприниматель. — В какой‑то степени я говорил правду, хотя банк, зная состояние моего счета, никогда не дал бы мне кредит.

— Ну, — сказал он и выжидающе посмотрел на меня из‑под усталых век. Он был прекрасно одет, белоснежная рубашка выгодно оттеняла медный цвет его лица, серый шелковый платок на шее, темно–синий блейзер, серые отглаженные брюки и такие блестящие ботинки, что в них можно было смотреться.

— Я хотел бы поговорить с Хагбартом Хелле о фабрике, которой он когда‑то руководил. О фабрике «Павлин». Лаки и краски.

— Ну и что? — Его лицо оставалось невозмутимым.

— Мне нужны кое–какие сведения.

— Боюсь, господин Хелле не занимается делами давно минувших дней.

— Но на этот раз, я уверен, — повторил я как можно настойчивее, — он был бы крайне заинтересован…

— Мне очень жаль, — прервал он меня, чуть повысив голос, — но лично я не стану беспокоить господина Хелле по таким пустякам. Господин Хелле прибыл в этот город исключительно по семейным делам. Это один из немногих выходных дней в году, которые он себе позволяет, и я в самом деле не считаю возможным сообщить ему о вашем визите. Вам все понятно?

— Нет.

— Что не ясно? — Его лицо еще больше посвежело. Он загородил собой дверной проем, чтобы я, не дай бог, не проскользнул внутрь. Девушка исчезла.

— Вообще‑то слово «нет» понимают даже дети. Может быть, тот, чье детство прошло на Холменколлене, не привык слышать отказов. Но слово «нет» означает отказ, отрицание. Вы спрашиваете: «Понятно?» Я отвечаю: «Нет». Потому что мне совершенно необходимо поговорить с Хагбартом Хелле.

— Послушай, — он навис надо мной, как скала. — Здесь живут бизнесмены мирового масштаба, а не воспитатели детских садов. А ты не пытайся изображать из себя Богарта, у тебя для этого кишка тонка. Если захочу, я тебя в порошок сотру, в конверт засуну и отправлю в Южную Патагонию без обратного адреса. Так что ты, Веум, меня лучше не раздражай.

Я был тверд и смотрел ему прямо в глаза:

— Я могу заявить на Хелле в полицию, у меня есть компрометирующие материалы.

— Что ты говоришь? У нас полицейские продаются дюжинами, а у вас?

— В Бергене не продаются.

— Неужели? А я слышал другое. К тому же прошлое Хелле безупречно. Иначе он не приезжал бы сюда каждый год. Ну ладно, пора кончать, Веум. Благодарю за беседу. До свидания, — сказав это, он положил свою широкую руку мне на плечо и сильно толкнул.

Я отлетел на ступеньки и еле удержался на ногах. Тем временем он закрыл за собой дверь и, широко расставив ноги, встал на верхней площадке лестницы и сжал кулаки.

Разумеется, я мог бы продолжать свои попытки. Но с тем же успехом я мог бы пытаться соблазнить бетономешалку.

— Я еще вернусь, — пообещал я и зашагал по дорожке прочь.

— Не забудь прихватить своего брата–близнеца и дядюшку из Америки, — ухмыльнулся он за моей спиной. — Да, еще полицейского Бастиана не забудь.

Когда‑то я слыл остроумным пареньком. Но тут что‑то со мной случилось, я чувствовал себя жалким и побитым. «Осторожно — злая собака!» — вывеска опять бросилась мне в глаза. Теперь я знал, о ком идет речь.

33

Я сел в автомобиль. Посидел, тупо разглядывая черные кованые ворота. Затем вышел из машины, но долго не мог сделать и шага, так и стоял, опершись о кузов. Мне было плохо без видимых на то причин.

Такие безлюдные улицы в районах фешенебельных вилл навевают совершенно особое настроение.

Они манят своими зелеными садами, где так легко дышится, своими просторными домами, устланными мягкими коврами, открытыми мансардами, где можно наслаждаться ароматами яблок и осенних роз и слушать трели птиц. Это оазис, далекий от повседневной суеты.

Но, честно говоря, ощущение здесь такое, будто весь район погрузился в стоячую воду. Отдаленно слышится шум автомобилей, но стук парового молота по корабельной обшивке сюда не доносится, и никакие ядовитые испарения не раздражают обоняния. Раз в день появляется одетый в зеленое почтальон. И дважды в неделю проезжает большой серый автомобиль, чтобы собрать контейнеры с мусором, но это случается так рано, когда большинство жителей еще спит. Прочая обслуга показывается редко. А если здесь раздастся какой‑то шум, значит, бездомная кошка попалась на глаза соседскому пуделю. Но все это длится недолго.

Неудивительно, что частные детективы, прогуливающиеся по этой улице, восторга здесь не вызывают. Из ворот отдаленного проулка вышла женщина. В сером меховом жакете, точно такого же цвета, как пушистая собачка, которую она вела на поводке, женщина сразу же увидела меня, едва выйдя за ворота. Я заметил, что идет она неуверенно, словно ступая по тонкому льду. Красивые ноги, черная юбка. Поравнявшись с ней, я понял, что она не молода, но хороша собой, светловолосая, с правильными чертами лица. Она замечательно гармонировала с этими ухоженными газонами и подстриженными зелеными изгородями. Она делала вид, что не замечает меня. Для нее я был растворен в воздухе вместе с моим мини- $1моррисом», как дух из «Тысячи и одной ночи». Когда мы поравнялись, я заметил ее холодный, застывший взгляд. Я тихонько крякнул, и одна жилка у нее на шее дрогнула, но она прошла мимо, не останавливаясь.

Вот бы свистнуть ей вслед! Но я сдержался. Не то еще хлопнется в обморок.

Я вернулся к машине, сел и опустил стекло. Сентябрьский свет чем‑то напоминает апрельский, и все же он другой. В апреле белый и прозрачный воздух струится сквозь обнаженные кроны, люди поднимают навстречу солнцу веселые и радостные лица, вдыхают первые ароматы лета. Сентябрьский свет окаймлен траурным золотом. Сквозь густую листву всех оттенков приближающейся осени солнечным лучам пробиться трудно. Сентябрь похож на богача, у которого карманы набиты золотом, но впереди только увядание и смерть. Сентябрь предъявляет визитную карточку с надписью прозрачными чернилами: «Господин Грусть».

Но сентябрь — это еще и запах бледно–красных роз. Как‑то летним вечером бесконечно много лет назад я сидел на садовой скамейке с девочкой, моей ровесницей. Как зачарованный, я осыпал ее волосы лепестками роз. Я почти не помню ее лица, но запах этих роз помню так отчетливо, как будто это было вчера.

Любовь поражает человека и выбивает из привычной колеи. Время от времени она врывается в жизнь, обволакивает, окутывает и держит в плену столько, сколько сама захочет. Остается лишь подчиниться любви и добровольно положить голову на плаху. Как воздушное создание в светлых одеждах, любимая входит в твою жизнь, но довольно скоро ты замечаешь, что в комнате темно, любимая исчезла и закрыла за собой дверь, а ты остался один. В темноте.

Странные мысли приходят в голову ранним утром в сентябре, особенно в автомобиле с низкой посадкой. Будто нет у него дел поважнее. И будто не надо ему этими делами заниматься.

Хагбарт Хелле находился рядом. Любым способом мне надо было проникнуть в дом и поговорить с ним. Что я ему скажу — я представлял туманно. Но с чего начну, я знал точно.

Я заметил какое‑то движение. В воротах показался Карстен Вииг. Положив оба кулака на верхнюю перекладину калитки, он стоял и щурился, глядя на меня, словно не верил глазам своим. Светлые волосы и белая рубашка так и сияли на солнце. Широкими шагами он направился ко мне, и цель его была ясна. Я поднял окно.

Мини- $1моррис» — просто находка, если предстоит серьезный разговор, а ты по случайности оказался в одиночестве. Твоему собеседнику этот автомобильчик едва до пояса достает, и во время разговора он будет вынужден кланяться тебе, и, чтобы он почувствовал себя неловко, тебе потребуется совсем немного — воткнуть ему что‑нибудь пониже пояса. Карстен Вииг, поняв эту ситуацию, вовсе не подобрел:

— Чего это ты здесь расселся? — прорычал он.

Я выдержал хорошую паузу, демонстративно пожал плечами и лениво окинул взором окрестности.

— Неплохой вид отсюда, в духе длинных итальянских фильмов периода неореализма. Похоже на Антониони 60–х.

— На кого похоже? — Кроме Джона Вейна, он, видимо, никого не знал.

— На одного итальянца. Вернее, на его фильмы. Они были хороши, хотя состояли в основном из проходов. Но первоклассных проходов, этого у него не отнимешь. И вот эта улица вполне подошла бы ему.

— Послушай, как тебя там…

— Веум моя фамилия.

— …или ты немедленно исчезнешь, или я вызову полицию.

— Немедленно? Вызовешь полицию? Вот здорово! Тогда мы всей компанией и побеседовали бы с Хагбартом Хелле.

— У меня есть и другие способы разделаться с тобой. — Лицо его вдруг окаменело.

Я одарил его самой обаятельной улыбкой, на которую был способен. Я взял ее напрокат у знакомого налогового агента.

— Будьте любезны, опишите хоть один из них!

Он слегка наклонился и попытался открыть дверцу. Резким движением я ему помог и ударил дверцей его по коленям. Он пошатнулся. Я вышел из машины и встал прямо перед ним.

Мы молча смотрели друг на друга. Он побагровел. Кулаки его сжимались.

— Что же ты медлишь? — спросил я. — Рассказывай!

Он оскалил зубы, по это мало напоминало улыбку.

— Я не хочу лишних осложнений для Хелле, иначе показал бы тебе один болевой приемчик. Но наш разговор не окончен, имей в виду. А также прими к сведению, что Хелле пробудет в этом доме до самого отъезда. И за ворота он не выйдет, и поговорить с ним тебе не удастся. Не теряй понапрасну времени и вообще займись чем‑нибудь стоящим. Да и вид твой не украшает улицу.

— Не украшает? — Я с удивлением огляделся. — Из‑за того, что на мне нет блейзера? И я не член Королевского общества автолюбителей? Мы живем в свободной стране, Вииг, так, по крайней мере, считается, и я могу находиться там, где мне заблагорассудится.

— Ну что ж. — Он разжал кулаки, но в глазах по–прежнему не было доброты. — Пеняй на себя. — Он развернулся и ушел своей целеустремленной походочкой.

Мне ничего не оставалось, как вернуться в автомобиль и продолжать наблюдение. Прошло еще полчаса, затем еще столько же. Чтобы как‑то ускорить развитие событий, я завел мотор, несколько раз прокатился мимо ворот, нарочито газуя и привлекая к себе внимание. Затем поставил машину за углом, так, чтобы видеть ворота в зеркальце.

На этой улице я повстречался еще с одной женщиной. Она была брюнетка и лет на десять моложе первой. В серебристом спортивном автомобиле она промчалась мимо, почти неслышно. Я видел ее мельком, но это лицо напомнило мне другое. Все тем же летом, много лет тому назад, когда еще не успела поблекнуть и цвела сирень. Девушка носила библейское имя Ребекка. Вытянув шейку, посерьезневшая, она сидела на стуле со мной рядом. И вдруг мы остались одни, нам было по восемнадцать. Не говоря ни слова, и не в силах противиться судьбе, мы потянулись друг к другу и долго целовались. Только что отгремела гроза, улицы промокли, сады вдруг ожили и буйно зазеленели, кстати, они были очень похожи на те сады, что окружали меня сейчас. Я стукнул кулаком по рулю. Эти сады доведут меня до бешенства. Наверное, это и есть любовь: с годами образы стираются, раны зарубцовываются, и человек живет в ладу с самим собой, но наступает миг, и неожиданно все рушится, и опять открываются раны, и возвращается память, яснее и ярче, чем когда‑либо. Маленькие обломки прошлого, которые навсегда остаются с тобой.

Конечно, были у меня воспоминания посильнее и болезненнее, чем девушка по имени Ребекка, но предаваться им сейчас я просто не имел права. Зелень садов вдруг стала раздражать меня, солнце нестерпимо резало глаза. С высоты синего неба слышался гул, и я вдруг почувствовал навалившуюся на меня усталость — силы мои иссякли. Бесполезно сидеть здесь и ждать неизвестно чего. Первый раунд я проиграл. Но бой продолжается, до вечера еще далеко, сказал я себе.

Я завел мотор, и машина сама нашла дорогу на главную транспортную магистраль, ведущую к Бергену. Поток подхватил и понес нас к центру. Шум все нарастал. На мысе Нюгордстанген навстречу мне поднимался Маленький. Манхэттен — уродливый образчик архитектуры, от которой сами американцы давно отказались. Свободное место для парковки я нашел на Фестплассен и к полицейскому участку отправился пешком. Там я спросил Хамре.

Раздраженный и усталый на вид, Хамре сразу дал мне понять, что дел у него по горло. Наверное, так оно и было, он сидел, стиснув зубы, и морщил лоб. На письменном столе высились кипы бумаг, из которых вываливались какие‑то фотографии.

— Ты знаешь, какое сегодня число? — спросил я.

— …и у меня нет времени отгадывать загадки! — закончил он предложение, даже не начав его.

— Никаких загадок. Взгляни на календарь.

Он тяжело плюхнулся за свой письменный стол, торопливо пригладил волосы и внимательно посмотрел на меня.

— Так и быть, — сказал я. — Сегодня 1 сентября. В город приехал Хагбарт Хелле. Вот какое сегодня число.

Тут у него лицо совсем вытянулось.

— А, так ты опять за свое. Очень сожалею, Веум, но новых улик у нас нет, и в материалах дела ничего нового, что могло бы дать нам повод беспокоить такого человека, как Хагбарт Хелле. Не надо думать, что нас это не волнует. Больше всего на свете я бы хотел прояснить это дело до конца, — и понизив голос, добавил: — Хотя бы для того, чтобы ты к нам больше не совался, — и опять громко: — Но ты видишь, как нам тяжело приходится. Дело налезает на дело, и просто нет возможности заниматься всем этим так основательно, как хотелось бы. Ты же требуешь, чтобы мы все бросили, встали по стойке «смирно!» и отвечали бы на вопросы о произволе полиции. Словно кто‑то сомневается, что такое действительно существует.

Он посмотрел на меня с осуждением и продолжал:

— Пойми, у нас полно других дел. Мы не только гоняем па машинах и раздаем синяки подвыпившим хулиганам. Хочешь верь, хочешь нет.

— Да не упрекаю я вас ни в чем.

— Нет, ты послушай. Служил бы ты у нас, ты бы тоже не удержался. Все через это проходят. А все потому, что мы постоянно видим изнанку жизни. Мы, избравшие это неблагодарное занятие своим хлебом насущным, живем в мире насилия и жестокости.

— Давай оставим эту тему, раз уж ты так занят. Что нового с Ялмаром Нюмарком?

— Я тебе уже говорил. Авария — дело неприятное, но не она послужила причиной смерти Нюмарка. Во всяком случае, он умер не от наезда, в суде такие вещи не проходят незамеченными. Ведь ты один настаиваешь на уголовном характере этого смертного случая, но нет ни одного доказательства, подтверждающего твою правоту.

— А как же оценивать вчерашнее происшествие?

— Какое? — искренне удивился он.

— Ольга Сервисен, которую я наглел мертвой у нее дома.

— А эта… Она же была пьяна, упала и разбилась. Несчастный случай, по неосторожности.

— Вот–вот, — язвительно заметил я. — Что‑то много у вас несчастных случаев, и все по неосторожности. Разве ты забыл — Ольга Сервисен была подружкой Юхана Верзилы, того самого, что пропал в семьдесят первом, а тогда же, как считают, был убит Харальд Ульвен. От Харальда Ульвена тянутся ниточки к преступлениям военной поры, и к пожару на «Павлине», и к убийству Ялмара Нюмарка.

— Но ведь Харальд Ульвен мертв! Ты что, совсем спятил?

— Вот это меня и беспокоит. Мне иногда кажется, что он жив и находится среди нас. А вдруг тогда, в семьдесят первом, не он был убит? Скажем, вместо него отправили на тот свет Юхана Верзилу?

— Честно говоря, мне это тоже приходило в голову. Но куда же он мог исчезнуть? С тех пор никто не слышал ни про Юхана, ни про Харальда. Найден был один труп, а исчезли двое. Как ты это объясняешь, Веум?

— Не знаю, — сказал я и после короткой паузы, добавил: — Пока не знаю. Послушай, я виделся с Олаи Освольдом, его называют Головешкой. Он единственный, кто остался в живых после пожара. У тебя ведь был план фабрики?

— Где‑то был. — Он растерянно поглядывал по сторонам, — только вот в какой папке? — Он подумал немного, затем поднялся. Я всегда знал, что Якоб Хамре настоящий профессионал. У него ни один вопрос не останется без ответа.

Он просмотрел одну стопку бумаг, другую, затем еще одну. И наконец нашел нужную папку. Вытащил ее из‑под кипы других, свалив что‑то на пол. Я наклонился и подобрал это, пока он открывал ту, что держал в руке. Поискав немного, он вытащил сделанный под копирку план фабрики «Павлин» и вручил его мне — большую развернутую «простыню». Я быстро нашел производственный цех. Выход из него был только один — через лестничную клетку. Иными словами, если Головешка видел, как Хольгер Карлсен выходил из производственного цеха и как Харальд Ульвен тут же вошел в цех, то эти двое просто не могли не встретиться на лестнице. Разница была только в том, что Хольгер Карлсен так и сгорел в цехе, а у Харальда Ульвена оказалось достаточно времени, чтобы войти в цех, обнаружить там Головешку и вытащить его наружу. Но в этом случае он должен был — иначе не получается — обогнать Хольгера на лестничной площадке.

Не выпуская из рук плана фабрики, я пересказал Хамре то, что услышал от Головешки.

— В том, что ты говоришь, Веум, нет ничего нового, — кивнул он. — Здесь об этом тоже написано. Головешка и тогда говорил то же самое. Но Харальд Ульвен дал другие показания. Вот запись. У них тогда коса нашла на камень. Но поскольку Освольд был сильно ранен, то цена его словам была куда ниже, чем показаниям Ульвена, который вышел из этой истории целым и невредимым. Именно поэтому и не было оснований для возбуждения дела. Ни тогда, ни теперь.

Я почувствовал в животе холодный комочек.

— Так здесь есть запись показаний Ульвена?

Он кивнул и, полистав бумаги, нашел их. С чувством некоторого почтения я развернул этот старый протокол и углубился в чтение записи тех событий, сделанной со слов Харальда Ульвена.

«В дверях производственного цеха я встретил Хольгера Карлсена, бригадира. Он был легко ранен. Он крикнул мне, чтобы я помог Освольду, лежавшему на полу. А сам он стал вытаскивать Мартинсена. Я кивнул в ответ и поспешил выполнить его приказ. Освольд был без сознания, и я с трудом тащил его. Когда я наконец открыл дверь и мы оказались снаружи, я увидел Хольгера Карлсена, входящего в помещение. В этом дыму было сложно что‑либо разглядеть, и я заметил лишь его силуэт, мелькнувший темной тенью. Больше я его не видел. Впоследствии я узнал, что было найдено его тело, и что Мартинсена ему спасти не удалось. С тех пор я не знаю покоя, но сделать что‑либо я не мог, так как спасал Освольда».

Я закрыл глаза. Мне показалось, что я слышу его голос, низкий и немного с хрипотцой, как это бывает у курильщиков, и с той особой интонацией, которая отличает диалект Хордаланна. «С тех пор я не знаю покоя…»

И то, что это свидетельское показание, хотя и принадлежало бывшему коллаборационисту, именно оно было принято на веру, — по–человечески понятно.

Я вспомнил слова Фанебюста, что, несмотря на сильнейший нажим, Ульвен не согласился изменить ни одной запятой. Видимо, его версия так и останется окончательной, пока некто в день страшного суда, просматривая рассыпающиеся в прах протоколы старых допросов, не укажет праведным перстом на какие‑то погрешности в этой бумаге и, недовольно хмыкнув, не спуская глаз с Харальда Ульвена, призовет его к ответу.

Я вернул бумаги Хамре.

— Но посуди сам, это не могло быть простым совпадением. Я имею в виду то, что Ольга Серенсен упала и разбилась насмерть именно тогда, когда вновь возник интерес к этой старой истории. Это же шито белыми нитками! Неужели по–прежнему этим никто не занимается?

— Ну почему же, занимается.

— Муус?

— Так точно. — Он натянуто улыбнулся. — Обращайся к нему но всем вопросам.

— Бесполезно.

— Это я знаю. — И опять натянутая улыбка.

— А… ты в курсе, что соседка Ольги Сервисен, живущая этажом ниже, видела, что накануне к Ольге приходил какой‑то мужчина и что он хромал?

— Нет, то есть да. Об этом говорили на утреннем совещании. Но я ведь сказал, что дело это ведет Муус…

— Да что с тобой, Хамре? Ведь, когда погиб Ялмар Нюмарк, там тоже возникал хромой. От хромого тянутся нити к Харальду Ульвену и Юхану Верзиле.

— Но…

— С точки зрения логики, это не что иное, как продолжение дела Нюмарка. А его ведь вел ты.

— Не я, а наш отдел. Право частной собственности не распространяется на порученные нам дела, Веум.

— Тогда займитесь этим всем отделом! Послушай, что скажут другие сотрудники, Вадхейм, например. Есть же у вас приличные люди, не то, что этот… Муус.

— Твое отношение к Муусу всем хорошо известно.

— Неужели после всего, что я сказал тебе, ты не займешься этим делом?

За письменным столом он смотрелся неплохо. Хорошо одетый молодой человек, похожий на руководителя отдела в промышленном банке, поэтому такой задерганный и, усталый. А может быть, он больше походил на консультанта в рекламном бюро, этих тоже рвут на части. Но ничего подобного. На самом деле он был старшим служащим уголовной полиции, весь стол которого завален текущими делами. Почти не слышно он сказал мне:

— Давай так договоримся, я переговорю с Вадхеймом, и, может быть, мы выйдем на шефа уголовной полиции. Я говорю «может быть», Веум. Договорились?

— Спасибо. — Я поднялся и направился к двери. — Извини, что отнял у тебя много времени.

— Не стоит. — Чуть заметно улыбнулся он.

Открыв дверь, я столкнулся лицом к лицу с Данкертом Муусом. Вид у него был такой, словно он вырвался из преисподней и все черти скопом гонятся за ним по пятам. Как только он меня увидел, взгляд его застыл и начал покрываться ледком, как невспаханное поле бесснежной зимой. Он взглянул на Хамре, но особого потепления я не заметил. Не разжимая губ, он изрек:

— Ты разговаривал с Веумом по делам следствия?

Интересно, какая будет реакция.

— Я разговаривал с Веумом о том, что произошло двадцать лет назад. Ты что‑нибудь имеешь против?

— Я думал, ты занят более серьезными делами. — Муус одаривал нас свирепыми взглядами. Затем он развернулся и затопал по коридору. — Сопляки! — прошипел он так, чтобы и Хамре и я его услышали.

Хамре побледнел еще больше, его губы вытянулись в тоненькую ниточку. Он холодно кивнул мне и закрыл дверь.

Где‑то в конце коридора хлопнула другая дверь. И вдруг я отчетливо ощутил свое одиночество. В одном из ближайших кабинетов кто‑то печатал на машинке одним пальцем — не иначе какой‑нибудь стажер сочинял любовное послание. Я вышел на улицу.

35

Полуденное солнце встретило меня в дверях теплом и лаской. Я стоял на ступеньках перед зданием полиции. Прямо передо мной высились старая и новая ратуши. Старая — с остроконечным фронтоном, похожая на дом лилипутов, втиснутая между почтамтом и многочисленными банковскими зданиями и новая — с ее шершавым бетонным фасадом, символ величия нашей нации, оплот демагогии и бюрократии. На тринадцать этажей вознеслась она над городом, словно нечто значительное, хотя с этим утверждением наверняка не согласилось бы большинство населения.

Я направился через Центр в сторону Северного мыса. В зелени аллей, тянущихся от монастыря, уже была заметна желтизна. Кое–где к асфальту прилипли первые опавшие листья, как чересчур поспешные поцелуи, которыми мы одариваем покойников. Прощаясь, солнце целовало нас. Холодное северное солнце.

Миновав Фредриксберг, я оказался в парке Северного мыса. И пошел дальше, мимо морских купален, пока не добрался до самого мыса. Стало прохладнее, солнце садилось. Днем оно еще поднималось достаточно высоко, но белая дымка над горизонтом предвещала дни короче и прохладнее. Я обогнул мыс и начал возвращаться в город. В самом конце парка, за складскими бараками, располагались старые сараи для лодок. Эти стены еще хранили запах сушеной рыбы, хотя последний раз этот товар хранился здесь много лет назад.

Именно на задворках этих строений в холодном январе 1971–го погиб человек. Я подошел к ограде и заглянул внутрь. Там стоял грузовик. Ворота были открыты, но сбоку висела тяжелая цепь с замком. На ночь ворота запирали. Интересно, висел ли замок тогда? У кого были ключи?

Я попытался представить, как все это было: избитый и растерзанный человек, кровавое месиво на затоптанном, грязном снегу. Потом в этом человеке опознали Харальда Ульвена. И получилось, что преступника настигло возмездие через двадцать шесть лет после войны.

А что было на самом деле? Вдруг здесь был убит кто‑то другой? Еще одна невинная жертва? Но где же тогда Харальд Ульвен?

Десять лет прошло с той поры. Никаких следов давно не осталось. Десять лет ложился и таял снег, светило солнце, лил дождь. Ни одной улики не сохранилось на этом месте, и я направился обратно в город. Теперь солнце светило с другой стороны.

У Новой церкви я свернул направо. Мне хотелось встретиться с Сигрид Карлсен.

Подойдя к дому, я взглянул на ее окна, но света в них не было. Я посмотрел на часы. Странно — в это время она всегда дома.

Дверь подъезда была открыта, словно кто‑то забыл запереть ее, и я вошел. Поднявшись на второй этаж, я увидел, что дверь в квартиру тоже приоткрыта.

Я вздрогнул. Все это мне не нравилось. Я нажал кнопку звонка и тут же отчаянно забарабанил в дверь. Она сама передо мной распахнулась.

Не прихожая, а бедлам. Комод опрокинут, ящики выдвинуты, тут же вывалено их содержимое. К стене прислонена разломанная на куски деревянная рама для зеркала. Осколки разбитого зеркала рассыпаны по всему полу, как потайные окошки в иной мир.

Осторожно я ступил в этот хаос. Холодея от ужаса, позвал тоненьким голоском: «Ау!»

Мне никто не ответил. Не было слышно ни звука.

36

Осторожно я приоткрыл дверь в кухню. Сердце билось так, что я задыхался. И там такой же бедлам. Сорванный со стены календарь брошен в раковину. На столе смятая фотография — ребенок играет с собакой. Транзистор с отлетевшей черной пластмассовой крышкой валяется на полу. Кухонный стул перевернут. Под скамейкой целлофановый пакет с мусором. Картофельные очистки и яичная скорлупа рассыпаны по всему полу. При этом сильно пахнет стиральным порошком, но откуда запах, понять невозможно.

Дверь в комнату полуоткрыта. Там тоже темно, но, насколько я могу разглядеть, беспорядок здесь поменьше. Правда, телевизор тоже опрокинут, штепсель болтается в воздухе. На полу черепки от разбитого цветочного горшка. Одна из занавесок оборвана и свисает до пола. Повсюду разбросаны книги. В одном из кресел, съежившись и закрыв лицо руками, сидит Сигрид Карлсен, застывшая, как изваяние. И лишь слабое подрагиванье плеч говорит о том, что она жива.

Застать человека, когда он переживает горе, оказывается, так же неловко, как в самый интимный момент любви. И не знаешь, что делать, как поступить.

Я поднял с пола радиоприемник, кухонную скамью решительно придвинул к стене, чтобы хотя бы шумом привлечь к себе внимание. Затем вернулся к двери, постоял там в нерешительности, поглядывая на женщину, на ее большие я беспомощные руки. Ее волосы отливали серебром. Одета она была в светло–серое платье с простым пояском из той же ткани.

— Фру Карлсен! — позвал я осторожно. — Это я, Веум.

Не отнимая рук от лица, она слегка выпрямила спину, и я понял, что она меня слышит. Я стоял и ждал.

Она постепенно разжимала пальцы, и сквозь ее длинные белые фаланги я увидел глаза, покрасневшие от слез. На щеках блеснули тоненькие влажные полоски. Ее очки куда‑то задевались. Я скользнул взглядом по полу, но ничего, кроме того, что я уже заметил, не обнаружил.

— Что случилось? Кто это сделал? — спросил я и показал на царивший разгром, как будто иначе она бы не поняла меня.

Она покачала головой, губы бесшумно прошептали:

— Никто.

— Никто? — переспросил я, пожалуй, слишком спокойно. Господин Никто был всего лишь проездом? — злорадствовал внутри незнакомый мне голос. Господин Никто только перевернул вверх дном всю квартиру и удалился? Гость из прошлого — беглец в будущее? Так кто же? — услышал я свой собственный голос.

Она посмотрела на меня, не в силах вымолвить ни слова. Отняла от лица руки. И я увидел такое лицо, что меня невольно бросило в дрожь. Она как будто голая сидела, настолько не могла ничего скрыть. И я вспомнил две незначительные детали, которые я заприметил, когда был у нее в прошлый раз. На комоде в прихожей была сбоку царапина. И на зеркале — трещина.

— Это ведь не в первый раз происходит? — спросил я осторожно.

Она молча покачала головой. В руке показался белый платочек, она вытерла им под глазами, щеки, губы.

— Это ваш знакомый? Мужчина?

Она испуганно посмотрела на меня и покраснела. Покачала головой и тоненько выдавила из себя:

— Нет.

У нее был измученный голос, не такой, как прежде.

И вдруг я все понял, даже раньше, чем задал вопрос:

— Ваша дочь?

У нее выступили слезы на глазах, губы задрожали. Опять появился платочек.

Она заплакала. Я походил по комнате, ступая тихо, как по мягкому мху. Подошел к окну и выглянул на улицу. Плоский, стертый булыжник. Осунувшиеся фасады домов.

Домишки такие маленькие, а людей в них так много — и мы почти ничего не знаем о них.

— А она… часто бывает такой?

— Бывает… находит на нее. Редко. Она лечилась, и на работе у нее все хорошо. Но время от времени ей необходимо разрядиться. Врачи говорят, что это шизофрения. Она принимает лекарства, но… — ее руки беспомощно взлетели и запорхали, так бабочки умирают перед похолоданием. — Иногда она возвращается с работы, и я по глазам вижу, что сейчас начнется. И начинается. Она сильнее меня, мне ее не удержать… Ломает все подряд, бьет, крушит, а потом уходит из дома. Возвращается вечером как ни в чем не бывало. Когда ей совсем плохо, так она сама идет… в клинику. Там ей дают более сильные средства, и она возвращается ко мне — вновь добрая, милая Анита… Девочка моя.

Взгляды наши встретились. Известно, что дети вырастают, но для родителей навсегда остаются маленькими, особенно, если в их жизни не все гладко.

— А врачи когда‑нибудь говорили, отчего это у нее происходит?

— Она рано потеряла отца, да еще при обстоятельствах, которые всем известны. Понимаете, чего ей только не пришлось наслышаться. И ведь это тянулось годами. Ну а сбросить накопившийся груз ей удавалось только одним способом, — слова ее звучали бесстрастно, она только констатировала факты. И все же в том, как она это сказала, я почувствовал сдержанную ярость. И я понял главное — Анита Карлсен, которой к моменту пожара исполнилось всего лишь четыре года, — еще одна жертва этой трагедии.

Сигрид Карлсен перестала плакать.

— Надо прибрать, — сказала она и поднялась.

— Я помогу вам, — поспешил я.

Она строго взглянула на меня.

— Я сама. — И, чтобы как‑то сгладить неловкость, добавила: — Когда Анита вернется, мне лучше здесь быть одной. Когда все проходит, она всегда чувствует себя виноватой.

— Я понимаю.

— Вам было что‑то нужно? — спросила она. — Вы зачем‑то пришли?

— Должно быть. Но я, честно говоря, забыл. Никак не могу прийти в себя. — Мне все еще казалось, что здесь меня ждала та же картина, что накануне у Ольги Серенсен. — Я только хотел сказать, фру Карлсен, что я по–прежнему занимаюсь этим делом и убежден, что ваш муж не виновен. И я не остановлюсь, пока не выясню все обстоятельства этого дела до конца. Передайте это Аните, когда сочтете возможным. Скажите, что я уверен — ее отец ни в чем не виноват.

Ее глаза смотрели печально.

— Кому это теперь нужно? Но все равно, спасибо.

— Я вернусь, когда буду располагать неоспоримыми доказательствами. — Мой голос звучал уверенно, и я отметил, что я сказал «когда», а не «если», и я был убежден, что так и будет. Если понадобится, я доберусь до преисподней и вытащу оттуда Харальда Ульвена. Во что бы то ни стало мне надо докопаться до истины. Ради Аниты и ее матери. Хотя становилось все яснее, что отправляться в столь далекое путешествие, возможно, и не понадобится.

Развязка приближалась медленно, но неотвратимо. Спустя много лет, но приближалась….

Начало смеркаться. Предметы теряли очертания. По ночам на охоту выходят волки: и те, что охотятся стаями, и те, что поодиночке.

37

В это время года темнеет быстро, и вот уже в садах вокруг вилл зажигают фонари. Мощные кроны деревьев залиты светом, но сырая земля, покрытая пожелтевшей травой, остается в темноте. После заката быстро холодает.

На этот раз я оставил машину подальше от знакомого мне дома брата Хагбарта Хелле и отправился туда пешком. Я держался как можно ближе к зеленой изгороди, чтобы из дома меня не заметили.

Эта изгородь, отделявшая сад от дороги, была плотной и колючей. Кованые ворота держались на двух массивных колоннах из натурального камня, врытых вплотную к кустарнику.

Присев на корточки, я внимательно изучил эти ворота, но никакого сигнального устройства не обнаружил. Впрочем, полной уверенности в этом у меня не было.

Миновав ворота, я пошел дальше вдоль изгороди. Соседняя вилла за низким деревянным заборчиком, с розовыми кустами на участке выглядела более приветливо. Владение же Хеллебюста со всех сторон было обнесено колючей зеленой изгородью. Оглядевшись по сторонам, я перешагнул через деревянный заборчик соседней виллы, а дальше пошел вдоль изгороди, пока не оказался у задней стенки гаража, расположенного на участке. За домом участок постепенно шел под уклон, спускаясь к пролегавшему здесь когда‑то железнодорожному полотну. В одном месте я увидел углубление — вероятно, русло пересохшего ручья. В этом месте под изгородью образовался небольшой лаз.

Опустившись на четвереньки, я пролез под изгородью.

Из дома, скрытого от меня фруктовыми деревьями и какой‑то садовой мебелью, доносились тихие звуки. Соблюдая осторожность, я направился к дому по широкой дуге. Ни одна сторожевая собака так и не известила хозяев о моем приближении. Я подошел к дому с торца. Из трех окон, выходящих на эту сторону, два не светились, зато третье излучало теплый, мерцающий свет, как из камина.

Дорогу мне преграждал цветник. После секундного колебания я понял, что в общем‑то меня мало волнует, помну я цветочки или нет. Только на камни я старался не наступать, чтобы не создавать лишнего шума.

На ступеньках террасы я немного постоял, стараясь не дышать. Я правильно все рассчитал. Бархатные гардины делали меня невидимым. Мое появление осталось незамеченным. Сквозь стекло доносились голоса, монотонные и приглушенные, слов не разобрать. Двойные термопановые стекла почти не пропускали звука — ни снаружи, ни изнутри.

Я подошел вплотную к оконной раме и осторожно протиснулся в свободное пространство между гардинами. Держался я так прямо, словно аршин проглотил, и старался не дышать, продвигаясь вперед буквально по сантиметру. Добравшись до края гардины, я смог сбоку заглянуть внутрь.

Живой мерцающий свет заливал комнату. Единственным источником электрического освещения была пара небольших бра. А па огромном обеденном столе возвышался канделябр с семью горящими свечами. Язычки пламени отражались и играли на высоких и узких спинках стульев. За столом никого не было.

Чтобы охватить взглядом оставшуюся часть комнаты, мне пришлось продвинуться чуть дальше и еще больше скосить глаза.

Та часть комнаты была освещена значительно ярче. Я увидел белую поверхность камина. Шероховатую, как выбеленные стены монастыря. Три кресла с высокими спинками и низкий диван, обитый бархатом цвета ржавчины. На низком столике — ведерко со льдом, бутылки искрящегося вина и дорогого коньяка. Вокруг столика сидели шестеро.

С одним из них я был знаком. Напряженно выпрямив спину, боком к камину восседал Каретой Вииг — мне был хорошо виден его классический профиль. Рядом с ним расположилась молодая женщина. В отблесках горящего камина любая показалась бы красавицей, и даже крупные очки и застывшая улыбка па нарисованных губах не слишком ее портили. Еще две женщины уединились в уголке и тихонько беседовали о чем‑то своем, не обращая на остальных никакого внимания. Одной из них, седовласой, было, видимо, под семьдесят. Другая — загорелая, с умело подкрашенными волосами, была значительно моложе.

Один из пожилых джентльменов был полным и рыхлым человеком с красноватым лицом и редкими, зачесанными назад волосами. В другом я узнал Хагбарта Хелле.

Профиль Хагбарта Холле четко вырисовывался па фоне белой стены. Но если бы не та расплывчатая фотография, которую мне когда‑то показал Уве Хаугланд, я бы его не узнал.

В этой худом, жилистом лице, в сверкающих глазах, в напряженной складке у губ и подбородка проглядывал злой и беспощадный хищник. Такие всегда настороже и первыми чувствуют приближающуюся опасность или возможную выгоду. Несмотря на свежий вид и загар, его возраст выдавали морщины. Он выглядел значительно старше, чем я предполагал. И наверное, только в этот момент я впервые осознал, что Хагбарт Хелле уже не молод. Ведь ему семьдесят три. Честолюбие и успех, безусловно, закалили его и помогали держаться в форме, но ушедшие годы ни за какие деньги не вернешь. Время ко всем безжалостно — и к богатым, и к бедным.

И тут я заметил еще одно живое, существо. Лежащий у камина черный доберман–пинчер; громадных размеров поднял голову и прислушался. Неужели услышал, как бьется мое сердце? Или чужой запах почуял?

И все же не эта жуткая собачья пасть удерживала меня на месте.

Хагбарта Хелле и меня разделяли лишь оконное стекло и раздвижная дверь. Но я вдруг понял, что моя попытка обречена. Стеклянная перегородка была скорее символом такой непреодолимой стены, как если бы она была из бетона.

Сидевшие здесь люди, в костюмах от лучших портных, привыкли к дорогим напиткам и бархатной обивке диванов из красного дерева. Они обедают при свечах в серебряных подсвечниках. Это им принадлежат океанские лайнеры, бороздящие моря от тропиков до Аляски. Это они владельцы крупных счетов в швейцарских банках, собственных вилл на Сейшельских островах и плантаций орхидей на побережье Карибского моря. Против этих людей я бессилен.

Люди второго сорта, такие, как Юхан Верзила, Головешка, Громила Ульсен, чего греха таить, могут стянуть бутылку–другую пива. Но когда их схватят за руку, то непременно посадят за решетку. А вот Хагбарт Хелле и ему подобные могут позволить себе уничтожить целые предприятия или совершить такую финансовую операцию, которую обычные люди назвали бы спекуляцией, если бы добрались до ее сути. Значительную долю своих доходов они вкладывают под чужими именами в вымышленные акционерные общества, разбросанные по всему миру. Отпущенные им всевышним годы они проводят в уютном уголке, у горящего камина, вдали от мирской суеты. Они располагают всей полнотой власти, которую только способны дать деньги, и для того, чтобы я действительно мог потревожить их, нужна самая малость — иное общественное устройство, иная общественная система.

У меня был один шанс — конкретные и неоспоримые доказательства. Но, увы, я этим но располагал. Была только версия, к тому же еще очень расплывчатая.

Я с тоской поглядывал на Хагбарта Хелле, а в голове у меня вертелось множество вопросов, которые я мог бы ему задать. И даже по его непосредственной реакции я понял бы многое. Я бросил бы ему в лицо обвинение, если бы успел, пока эта псина не перегрызла мне горло. Но в глубине души я понимал, что и этот мой поступок был бы бессмысленным. Уверенно маневрируя, Хагбарту Хелле не раз удавалось выплыть из мутной воды па океанские просторы. Он крепко держал в руках бразды правления различных организаций, деятельность которых затрагивала экономику не одной страны, и умело обходил конкурентов… Такого непросто вывести на чистую воду. Он прочно сидит в своем удобном кресле, попивая изысканные напитки, изображая подобие улыбки. Он достиг вершины. И теперь он в безопасности.

Врат на него не похож. Ингвар Хеллебюст был предпринимателем средней руки, он так и не вышел на мировой уровень и, кажется, но стремился к этому. С его данными он мог бы служить налоговым агентом, но случайно оказался владельцем трикотажной фабрики — небольшой, по, судя по его особняку, достаточно прибыльной. Разница между братьями была такая же, как между провинцией и метрополией, между молодежным клубом и мафией.

А может быть, все‑таки я испугался псины? Вытягивая мощную черную шею, она поглядывала по сторонам. Я видел ее сильные челюсти и острые зубы. По своей природе эта собака была охотником и убийцей. И этим осенним вечером мне бы не хотелось устраивать с ней соревнование но бегу.

Я постарался удалиться так же незаметно, как и вошел.

Я бросил прощальный взгляд на Хагбарта Хелле, затем тихо двинулся в обратном направлении, к уже известному мне лазу.

Ночь была, как темный мешок, в котором я оказался. Как жить дальше, я не имел понятия.

38

В ту ночь я не пошел домой.

По Фьесангервеен я ехал в сторону центра. Определить теперь, где находилась когда‑то фабрика «Павлин», было уже невозможно. Шрамы зарубцевались. Выросли новые дома.

Оставив машину на Башенной площади, я направился в контору пешком. На минутку задержался у кафе, которое так любил Ялмар Нюмарк. и прошел мимо.

Не зажигая в конторе света, я на ощупь пробрался к столу, выдвинул нижний ящик, где у меня хранилась непочатая бутылка, и налил себе стаканчик.

Я выпил немного — не больше обычного кухонного стакана, и пил долго. По вкусу напиток можно было, пожалуй, сравнить с лунным светом. Я смаковал его и наслаждался. Я пил за несбывшиеся надежды, за все утраченные иллюзии. Я пил за то, что никогда не вернется, за людей, которые когда‑то были рядом, а потом навеки исчезли во мраке. Я пил за только что возведенные надгробья, и за старые пожарища, и за свое постыдное отступление. Ваше здоровье, отважные герои. Я пью за вас!

Уже ночью я вышел из конторы и укрылся в спящем городе. Полночь уже миновала, улицами владели тени, смутные тени, да еще быстрые, украдкой брошенные взгляды. Спешить мне было некуда, и я все подмечал.

Вдоль высоких бетонных фасадов Страндгатен я вышел к парку. И еще раз прошел мимо того места, где было совершено убийство в январе семьдесят первого года. Но я не задержался там. Со стороны мыса навстречу мне двигался человек в коричневом пальто, с седой бородкой и эрдельтерьером на поводке. И больше ни души.

Чернело пустынное море. Ни лодочки, ни кораблика.

Гулять по городу в это время суток — все равно, что смотреть фильмы, снятые в разные периоды вашей жизни. От Северного мыса моего детства по Нестегате и по белой искривленной спине моста через Пуддефиорд в сторону Гюльденприс, где на заре моей юности я знал девушку, глаза которой были полны поэзии, а сердце такое было отзывчивое, что она плохо кончила — повесилась в туалете психиатрической клиники.

Пройдя Верхнюю улицу, я оказался в Сандвикен. Перед подвалом Громилы Ульсена немного постоял, но внутри было темно, тихо, и ни один дружеский глас не призвал меня. Я дошел до Флюгехавнен и здесь остановился. Вселенная опрокинулась вверх дном. В воде сверкали упавшие с неба звезды, над городом простиралось море из черного бархата. Каменная набережная отделяла небо от моря серовато–белым барьером, а я стоял на валуне, показавшемся над водой во время отлива.

Я глубоко вдохнул холодный воздух, пахнущий водорослями и отработанными маслами. Пока я бродил, прошло несколько часов, вокруг погасли фонари, все стихло.

Возвращаясь по Шегатен, я мог бы спокойно ехать по встречной полосе, но, окажись я здесь утром, мне бы не вырваться из автомобильного потока. Неприятное ощущение — как будто я вернулся в город, где не осталось ни одной живой души. На атомную войну не похоже, а на чуму вполне. Единственным живым был я. Город принадлежал мне, мне одному.

Я опять спустился к набережной и вновь оказался у моря. В этом городе море повсюду. Самой подходящей формой для описания этой ночи мне показалось японское трехстишие, короткое и ясное:

В сентябре —

ведь наступает осень —

волны кажутся черными.

Над причалом торчали кнехты, как будто любопытные нерпы высунули из воды морды и вслушивались в эти удивительные стихи, которые я сочинил. На борту грузового судна, пришвартовавшегося у Крепостного причала, облезла краска, обнажив ржавчину. Я невольно провел по лицу рукой — пора бы побриться.

Теперь и центр как будто вымер. Стояла полная тишина, которая бывает здесь только с пяти до шести утра. Даже самые припозднившиеся ночные гуляки добираются к этому времени домой, а те, кто начинает работать в семь, еще досматривают последний сон. Перед статуей Холберга маячит одинокое такси и манит огоньком на крыше всех желающих. Оказывается, в этом городе есть еще один живой человек. Он сидит на ступеньках перед мясным базаром в грязном сером пальто и прячет лицо в коленях.

Я бродил по городу, не чувствуя усталости, и думал о том, что не давало мне покоя: о ходивших во время войны слухах о Призраке, о пожаре на «Павлине», об убийстве Харальда Ульвена, и таинственном исчезновении Юхана Верзилы в семьдесят первом, и о событиях последних месяцев.

Берген изменился за эти годы. В пятьдесят третьем город был намного меньше. В долине Фюллингдален еще не бурили скважин, вдоль извилистой проселочной дороги еще зеленели поля. Самолеты летели на восток с аэродрома в Сандвикен, а до Нестуна ходила электричка. В центре города, на улице Всех святых, возвышался старый почтамт под красной черепицей, а прямо напротив — грязно–зеленое здание полицейского управления. В дни футбольных матчей прилегающие к стадиону районы еще не были забиты автомобилями, зато по окончании игры болельщики возвращались в центр сплошной стеной, а трамваи напоминали колоссальные пчелиные рои, так были облеплены народом. В ту пору мой отец работал трамвайным кондуктором. На Северном мысе еще оставались следы пожарищ, мне было одиннадцать, и забот я не знал. Ялмару Нюмарку уже исполнилось сорок два, и он был в расцвете сил. Конрад Фанебюст поднялся на вершину своей карьеры, во всяком случае политической. Сияла красотой и молодостью Элисе Блом, ей шел 22–й год, и она еще была полна надежд. Хольгеру Карлсену стукнуло 35, он был счастливым отцом четырехлетней дочери, и жена его еще была счастлива. А Хагбарту Хелле — деятельному энергичному человеку — миновало 45. Мы тогда были другими. Для кого‑то катастрофа разразилась уже в пятьдесят третьем, кого‑то она настигла через двадцать восемь лет. И даже невинный одиннадцатилетний мальчишка с Северного мыса странным образом оказался втянутым в эту историю.

На Нестегатен есть маленькое кафе. Из тех, что по утрам открывается одним из первых. Когда забрезжил рассвет, я нашел там пристанище в компании себе подобных одиноких волков и присел, чтобы собраться с силами за чашкой кофе, обжигающего и черного, как деготь.

Я увидел значительные лица. Мы сидели, согнувшись над чашками, безмолвные, как прошедшая ночь, молчаливые, как обступившее нас утро. Большинство отправлялось на работу, но были и такие, кому идти было некуда. Но, в эти полчаса, с семи до полвосьмого, в безвоздушном Пространстве между бессонной ночью и началом рабочего дня все были равны.

Но эти сладостные минуты прошли, и чашки опустели. На дне осталась лишь черная лужица кофейной гущи. Мы поднялись и обреченно направились к выходу.

В городе нарастал гул. День снова настигал нас.

39

Я вернулся домой в мою тесную квартиру и украл пару часов у дня, распластавшись на диване. Затем долго стоял под душем и наконец ожил — ровно настолько, чтобы почувствовать себя совершенно обессиленным. Где же зарыта эта собака — улики, погребенные двадцать восемь лет назад, надежно сокрытые от посторонних глаз? А может, они и вовсе сгнили. Мало, что уцелело с тех пор.

По дороге в контору я купил газеты. Не успел я закрыть за собой дверь, как раздался телефонный звонок, но когда я снял трубку, то мог бесконечно наслаждаться голосом своего неизменного собеседника — длинными гудками отбоя.

Наугад развернув какую‑то газету, я пробежал глазами первую страницу. В правом нижнем углу я нашел то, что искал: «Таинственная смерть в районе Сандвикен» — гласил заголовок. Из статьи следовало, что «по–прежнему остается много неясного» в связи с «трупом 58–летней женщины, обнаруженным в ее квартире». Есть основания полагать, что произошел несчастный случай, но «тем не менее» полиция разыскивала «мужчину лет примерно пятидесяти, в сером пальто и темной шляпе, хромого». Этого человека, а также всех, видевших его, просят сообщить обо всем, что известно, в полицию. Немного удалось выведать журналистам.

Я быстро пролистал остальные газеты. Ничего нового в них не было. В столичные газеты это сообщение еще не попало. Впрочем, выдумок там было бы больше, чем достоверной информации.

То, что заметка о расследовании вообще появилась в печати, было само по себе хорошим признаком. Это означало, что у Хамре или у Вадхейма, а может быть, и у самого шефа уголовной полиции отношение к Муусу изменилось. Такое скупое сообщение не означало, что полиция не располагала подробностями. Но что не удалось выведать прессе, вряд ли узнаю и я.

Отложив газеты, я позвонил Конраду Фанебюсту. Его секретарша мне сообщила, что он на совещании в Копенгагене и возвратится не раньше, чем сегодня поздно вечером, а может быть, и завтра — прилетит первым утренним рейсом.

За окнами новый день расправлял крылья, позолоченные сентябрьским солнцем перышки сверкали на солнце. Четкие контуры домов вырисовывались на пригорке, коричневые тени ложились на ветки деревьев, словно тонкая–тонкая кисея. Осень расставляла свои сети. Скоро мы все окажемся в них.

Опять зазвонил телефон, я взял трубку:

— Алло.

Молчание.

— Алло, Веум слушает.

Трубку положили. Я услышал щелчок и длинные гудки. Я посмотрел па трубку, как будто она могла мне что‑то объяснить. Наверное, ошиблись номером или передумали со мной говорить.

Минут через пять я услышал, как кто‑то вошел в мою приемную.

Я ждал, что постучат в дверь кабинета, но этого не случилось. То, что все люди разные, можно заметить даже в конторах частных детективов. Иногда ко мне приходят типы, которые считают возможным распахивать все двери разом, не думая, что за одной из них на коленях у хозяина — чем черт не шутит — сидит его любимая блондинка. Другие, наоборот, готовы веками торчать в приемной, постепенно сливаясь с обоями. Найти их там — что спрятанную фигуру в головоломке отыскать. Некоторые посетители с такой гордостью усаживаются в кресла и с таким достоинством углубляются в чтение потрепанного иллюстрированного журнала, что я готов платить им за это, так как моя скромная контора сразу приобретает респектабельный вид. Редко приходят такие, кто просто стучит в дверь.

Я встал, чтобы пригласить посетителя войти. Мне показалось, что на меня двинулся бульдозер.

Наконец он остановился, слегка расставив ноги, невероятно широкий в плечах, кряжистый. Все это выдавало в нем бывшего тяжелоатлета. Голубая вязаная шапочка была натянута низко на лоб, под ней я обнаружил бледное квадратное лицо, светло–голубые глаза и седоватую щетину. Одет он был по–спортивному — короткая куртка, синие джинсы и легкие коричневые сапожки. Выйти с ним на ринг и провести тренировочный бой мне сегодня не хотелось.

Не успел я подумать об атом, как почувствовал точный удар его мощного кулака мне в живот. Я начал приседать, как учительница танцев в глубоком книксене. Он же в ритме танго умудрился коленом заехать мне прямо в висок. Перед глазами у меня пошли круги. Следующий удар его кулака пришелся мне по затылку и заставил комнату сложиться в узенькую полоску, как китайский веер. И все померкло.

Но я успел заметить одну маленькую деталь. Этот парень пришел не один. Сквозь рифленое стекло в коридорной двери я успел увидеть чей‑то силуэт. Но кто это был, я так и не понял.

40

Шаги приближаются, шаги стихают. Волны накатывают на меня, а я мертвецки пьяный лежу в полосе прибоя. Меня покачивает взад и вперед.

Взад и вперед покачивает меня волна.

— Веум?

Волна накрыла меня. Сентябрь темен. Солнца маловато.

— Веум! — Голос кажется знакомым, но не родным. Кто бы это мог быть?

Я открыл глаза и увидел потертый коричневый пол. Мой голос искажен до неузнаваемости, язык в металлических тисках. «Алло?» Во мне рождается эхо, мерзкое и уродливое. «Ал–ал–ал–л-ло–оо–о».

Меня тошнит. В животе словно огромный камень. И от этого больно. В виске будто пуля сидит, а затылок живет своей обособленной жизнью, не имеющей ко мне никакого отношения.

— Поднимайся! Да что с тобой? — Этот голос… Восточный диалект!

Где последний раз жизнь сталкивала тебя с кем‑нибудь из восточных, Варг?

То есть нет, наоборот, это его она столкнула с тобой.

Сильные руки перевернули меня. Я застонал. Потолок оказался ужасно близко. Грязный потолок — мыть пора.

— Эй! Ну ты пришел в себя?

Голос надо мной куда‑то удаляется, лицо уменьшается и притягивается к потолку. Комната растет вверх, но я теперь лежу на дне сверкающей стеклянной банки. А лицо это я где‑то видел.

Я резко сел, затем перевернулся и встал на четвереньки. Голова болтается из стороны в сторону. В ней — раскаленные угли, но если держать голову прямо, то они не так жгут. Шаги удаляются, опутывают меня каким‑то замысловатым узором. То проникают в голову, то звучат в коридоре.

Короткий недружелюбный смешок.

— А забавно ты выглядишь.

Я тоже рассмеялся. Ха–ха. Я чувствовал себя королем дураков, любимцев крысоловов.

Я пополз по направлению к стене, туда, где должна была находиться стена, и, держась за нее, медленно поднялся. О, о, о, миссис Робинсон, звучала во мне какая‑то старая песенка.

Голоса ширились, как круги по воде, отвратительная какофония заполняла мою голову. Слова отзывались в ней эхом. Тем, кто молится, место на небесах, ах, ах; ах, ах. Колени, казалось, вот–вот должны были подкоситься, но пока еще держали. Я озирался по сторонам, словно видел эту комнату впервые: плинтуса тянулись на уровне пояса, выше — старые обои, стол с круглыми полированными ногами, и повсюду разбросаны журналы.

Засунув руки в карманы модных белых брюк, широковатых в бедрах и узких в щиколотках, в легком светлом пиджаке, белой рубашке и широком галстуке в красную клетку Карстен Вииг взирал на меня, слегка изогнув бровь и кривя тонкие губы. Поскольку я чувствовал себя немощным, как листок ясеня, и бледным, как простыня, он показался мне еще более загорелым и цветущим, чем прошлый раз. Все в нем сияло: и короткие блестящие волосы, и белозубая улыбка. Конечно, он был достоин первого приза в соревнованиях, участвовать в которых я не собирался. Сейчас состоится вручение диплома победителю.

— Алло! — сказал он и улыбнулся. — Можно к вам? Хозяин на месте? — И уже с другой интонацией: — Боже праведный, будто скорый поезд по тебе проехал, Веум!

В ответ я только посмотрел на него сквозь образовавшиеся отверстия в обволакивающем меня тумане.

— Должно быть, ты играл с огнем, Веум? — В его словах явно звучала угроза. Вот так и приоткрылась завеса. Я был не настолько невежествен, чтобы верить в случайности. Я сам видел силуэт за стеклянной дверью. В общем, сомнений у меня не было.

Он подошел поближе.

— Тебя кто‑нибудь обидел, Веум?

Теперь он стоял вплотную ко мне. Я увидел покрасневшие от загара нос и скулы. Тихим ленивым голосом, словно ему самому это было безразлично, он проговорил:

— Понимаешь, такие люди, как Хелле, очень влиятельны. Я не знаю, что здесь произошло, но тебе все же над этим стоит подумать…

«Все же…» — Я приготовился презрительно произнести эти слова, но из меня не вышло ни звука.

— С тобой могут и хуже обойтись. Если не будешь осторожнее.

И пауза, как в плохой постановке Чехова.

— Ты все понял? В следующий раз, Веум… не уверен, что ты вообще сможешь подняться.

Он резко отвернулся, как будто его тошнило от одного моего вида. И пошел к выходу. В дверях он еще раз оглянулся.

— Желаю скорейшего выздоровления, Веум. И помни мой совет. Ничто в этой жизни не случайно. — Короткий взгляд на часы, ироничный поклон мне, и нет его.

Дверь за ним закрылась. Я увидел дверь из рифленого стекла с моим именем — его зеркальное отражение. Я и сам чувствовал себя зеркальным отражением.

Тихо–тихо я заполз в кабинет. Дверь в приемную оставил слегка приоткрытой, чтобы сразу видеть всех своих посетителей. Раз уж я добрался до этого стола, теперь никакая сила меня отсюда не поднимет.

Я снова на привычном месте. Но вид за окном уже не тот. Что‑то случилось с пропорциями: дома на горе вдруг стали выше, чем на Брюггене, все предметы приобрели красноватый оттенок, как на закате или во время извержения вулкана. Внизу, на площади, машины харкали кровью.

Я долго сидел и смотрел в окно, пока дневной свет не набрал силы и не хлынул на меня потоком. Краснота исчезла, все побелело. Я положил голову на письменный стол и проснулся только от телефонного звонка.

Я сиял трубку и приложил ее к уху, не говоря ни слова. Слышалось отдаленное пощелкивание телефона–автомата.

Мы оба хранили молчание и на этом и на другом конце провода. И вдруг я услышал металлический голос — объявление через усилитель: «Рейс номер девяносто два…» Трубку тут же повесили.

Я все понял. Контрольный звонок Карстена Виига. Прибыв в аэропорт Флесланд, он проверял, не перегнули ли они палку. Еще один «несчастный случай» им был ни к чему.

Я понял, что мне хотели сказать. Если бы им была нужна моя жизнь, этого парня в вязаной шапочке прислали бы одного. Раньше мы с ним не встречались, но я мог бы поспорить, что этот паренек был делегирован сюда из столицы. Карстен Вииг осуществлял общее руководство. Теперь он звонит с аэродрома, чтобы со спокойной совестью доложить Хагбарту Хелле, что задание выполнено.

Но кое‑что мне все еще было не ясно. Что означало сегодняшнее происшествие? Почему они так тщательно охраняли события двадцативосьмилетней давности? Или охрана эта относилась к тому, что произошло на Скоттегатен месяц назад? Чем испугала их моя последняя находка?

Прошло уже несколько часов. Сон за письменным столом пошел мне на пользу. Все окружающие меня предметы приобрели привычные очертания. Я достаточно пришел в себя, чтобы наклониться, достать из нижнего ящика бутылку акевита и налить себе рюмку.

Осторожно пригубил. Тепло растекалось во мне, как масло по воде.

Затылок еще ныл, и затекло предплечье. Стучало в висках, а в животе еще чувствовалась тупая боль. Но впервые за несколько часов я ощущал себя вполне сносно. И вновь мог думать.

День поплелся дальше, нетвердо передвигаясь на шатких костылях. Так недолго и в кювете очутиться. Почаще бы встречаться мне с блондинками, пореже с блондинами. Хорошо бы открыть, скажем, кружевную мастерскую и навсегда покончить с частным сыском.

В половине четвертого дверь в мою приемную отворилась. Послышались легкие женские шаги.

Прошло несколько секунд, прежде чем я вспомнил, кто это. Я отодвинул от себя рюмку, как будто этот предмет никогда не имел ко мне никакого отношения. «Вот это сюрприз!» — воскликнул я, из последних сил поднимаясь ей навстречу.

Она работала ассистенткой у зубного врача, моего соседа по этажу. В бирюзовом пальто, порозовевшая, как солнышко на закате, она от смущения не знала, куда девать руки. Совсем молоденькая. Вместе с ней ко мне вошли вечер и солнечный свет.

Я поднялся из‑за стола, еще не очень твердо держась на ногах.

— Вы приглашали меня зайти, посмотреть вид из вашего окна, — говорила она, поглядывая на меня чуть искоса. Когда я оказался рядом, она отодвинулась и быстро подошла к окну. — А–а, — протянула она.

— Что означает «а–а»?

— Это означает, что вид точно такой, как у нас. — Она засмеялась.

— А ты ожидала чего‑то другого?

— Но ведь вы говорили… — Она замолчала, увидев мою рюмку. — Что это?

— Это похоже на воду. — Я попытался улыбнуться.

Она удивленно посмотрела на меня. В лучах заходящего солнца ее лицо казалось еще мягче, и я невольно вспомнил другую женщину, которая тоже когда‑то стояла у этого окна. С таким же несмываемым румянцем, темными глазами и черными бровями вразлет. Сколько ей было тогда — девятнадцать, может быть, двадцать?

Я приблизился к ней. Какая‑то странная полуулыбка застыла на ее губах.

— Признайся: в тебя, наверное, все влюбляются. И все говорят тебе об этом, правда?

Она смотрела на меня огромными блестящими глазами.

— Вылитая Ингрид Бергман в «Касабланке», — продолжал я.

— Кто? — Она растерялась.

— Так, одна женщина, в нее тоже все…

— Ну, вот я и посмотрела, — перебила она меня, — вид из вашего окна, — и, ослепительно улыбнувшись, прошла мимо меня так близко, что я почувствовал запах ее сладковатых цветочных духов. — Спасибо.

У двери она задержалась и посмотрела на меня.

— Почему вы не зажигаете свет?

Но ответа не стала дожидаться. Дверь за ней захлопнулась, я услышал ее удаляющиеся шаги, затем они донеслись из коридора, хлопнула дверь лифта, и наступила тишина.

Из зеркала на меня поглядывало мое отражение. Я схватил рюмку и чокнулся со своим двойником. Осушив содержимое одним глотком, я включил свет.

41

В сентябре бывают дни золотистые, как мед. Эти дни начинаются с того, что за окном встает тяжелое солнце. Сентябрь похож на опытную любовницу, пышнотелую, словно вобравшую в себя весь жар лета. Солнце переливается всеми цветами, кроме холодных, их время придет только в октябре. В такие дни надо просыпаться медленно и никуда не спешить.

Свой скромный завтрак я вкушал у окна, помыть которое было просто необходимо — летние дожди оставили на стекле блеклые дорожки. За окном весело плескалось выстиранное белье. Из приемника доносилась легкая немецкая музыка. На крыше птахи держали совет: не настала ли пора отправиться к Средиземноморью или все же провести сентябрь в Норвегии? Как славно, когда есть возможность выбора и когда решение зависит от тебя самого.

Я вновь позвонил в контору Конрада Фанебюста. Да, господин Фанебюст вернулся. Нет, у него сейчас совещание. Она может записать мое имя, и, когда Фанебюст освободится, он позвонит мне.

В самых любезных выражениях, на которые я только был способен, я упросил ее передать ему незамедлительно несколько слов: «Привет от Веума», и сказать, что мне необходимо с ним переговорить. Это очень важно.

Через пару минут, слегка запыхавшись, она проговорила в трубку: «Если бы вы могли прийти к половине третьего, господин Фанебюст постарался бы выкроить для вас время».

— А вам не известны последние пророчества о приближении судного дня? — поинтересовался я. — Конец света может наступить раньше. Ведь нынешние выборы в Стортинг наверняка приблизят день страшного суда.

— А газет вы не читаете? — парировала она. — У нас конец света каждый, день. В общем, я вас записала на полтретьего. До свидания. — До свидания.

По дороге я внял ее совету и купил газеты. «Финансовый кризис торгового флота» — прочитал я на первой странице. «Экстренное совещание в Копенгагене» — сообщалось на второй. «В ожидании новых банкротств» — обещала третья. Журналисты изощрялись в броскости заголовков, но суть происходящего не вызывала сомнений: Конрада Фанебюста занимали дела поважней, чем пожар тридцатилетней давности или чья‑то смерть какие‑то десять лет назад.

Выборы в Стортинг действительно приближались. В тот год наши политические лидеры демонстрировали приемы предвыборной кампании, разработанные в Штатах. Левые кандидаты разъезжали на велосипедах зеленого цвета, представители партии Центра высаживали кустарник на чахлых газонах, а кандидат на пост премьер–министра, представитель от Рабочей партии, раздавал розы на Торгалменпинген. Кандидат от консерваторов дал телевидению разрешение на съемку. Его интервью должно было проходить в высшей степени демократично — на зеленном рынке в Ставангере. Улыбка кандидата перед камерой была, правда, несколько деланной, но была ведь. В тот год мы услышали обещаний больше, чем когда бы то ни было, но сбылось, как никогда, мало. Словом, мрачные прогнозы циников подтвердились. А оптимисты втянули головы в плечи.

Я позвонил Вегарду Вадхейму. Спросил, нет ли новостей в связи с начатым расследованием. Он ответил, что в общем‑то не имеет права отвечать на этот вопрос, но новостей нет.

Утро выдалось тихое, как бедный родственник на похоронах. За стеной слышалось стрекотание бормашины. Я подумал про ассистентку, которая обвязывала салфетками шеи перепуганных пациентов, смешивала амальгаму, назначала время новым больным. Если я когда‑нибудь получу приличный гонорар, обязательно обращусь к зубному врачу. И назначу свидание его ассистентке.

За пять минут до половины третьего я прибыл в контору Конрада Фанебюста. В коридоре я заметил двух хорошо одетых молодых людей, аккуратно подстриженных. Они неслышно о чем‑то переговаривались. У одного в руках была пачка документов, у другого — кипа столичных газет. Я приблизился, и они замолчали. И заговорили вновь, когда я подошел к двери приемной.

Секретарша Фанебюста подняла на меня глаза. Посмотрела на свои золотые часики. Сегодня ее наряд был выдержан в зеленоватой гамме: зеленая юбка, болотного цвета трикотажная двойка и янтарное ожерелье.

— Вы — Веум, — констатировала она.

— У вас профессиональная память, — улыбнулся я.

— Я просто прочитала, — отрезала она;

— У меня на лбу написано?

— Вы у меня в списке. — И она показала на листок бумаги, лежащей перед ней на столе.

Потом набрала номер Фанебюста и сообщила о моем прибытии. Положив трубку, кивнула: «Проходите».

Я открыл дверь. Конрад Фанебюст сидел за письменным столом и писал, в точности, как прошлый раз. Он указал мне на тот же стул, а сам продолжал писать — все повторялось. Но не так, как в фильме, который помнишь приблизительно и каждый раз обнаруживаешь новые подробности. Здесь была или удивительно точная копия, или же невероятно убедительная имитация.

Выглядел он, пожалуй, похуже, чем в прошлый раз. То ли сказался кризис торгового флота, то ли ночные часы, проведенные в Копенгагене. Резче обозначились морщины, и улыбка показалась мне не такой искренней, когда он картинно отложил авторучку, а бумагу в ту самую папочку, что и прошлый раз, после чего сложил на столе ладони и произнес:

— Итак, Веум, вы хотели сообщить мне что‑то важное. Означает ли это, что вы не нашли его?

— Не нашел. — Я внимательно наблюдал за моим собеседником. — А вы надеялись?

— Надеялся? Вы же сами сказали, что есть основания считать его живым.

— Да. Но я не знал тогда многих обстоятельств. Теперь я хотел бы выяснить, какие из них были известны вам?

Фанебюст слегка порозовел. Затем чуть повел плечами, словно призывая меня объясниться, потом положил руки прямо перед собой, твердо опираясь о стол локтями.

— Так почему вы скрыли от меня, что были знакомы с Юханом Верзилой? — спросил я. — Или Юханом Ульсеном, если вспомнить его настоящее имя.

— Юхан Ульсен? — переспросил он, словно слышал это имя впервые.

— Вы встречались с ним в январе 71–го. Незадолго до того, как он пропал. — Я наклонился к нему: — У меня есть свидетели, Фанебюст, так что нет смысла отпираться.

— Мне незачем отпираться. Юхан Ульсен достаточно распространенное имя, может быть, среди моих знакомых и был такой человек. Но какое все это имеет значение?

— Вначале расскажите мне все, что вы о нем знаете. Это ведь человек не вашего круга?

— Нет. Но Юхан был моим соратником. Он не был активистом, таким, как Ялмар. Но он был с нами. Надежный товарищ, на него можно было положиться. К сожалению, после войны его жизнь пошла под откос. Впрочем, не только у него. Многим пришлось не просто, у него нервы пошаливали, может быть, поэтому он и пристрастился к спиртному. Дела шли из рук вон плохо. Я помогал ему, чем мог, устроил на работу в порту, но он под конец совсем уже не владел собой и покатился вниз. Возможно, я встречался с ним и в январе 71–го. Как я могу это помнить, хотя я иногда у него и дома бывал.

— А зачем вы ходили к нему домой?

Он холодно посмотрел на меня:

— Мы были однополчанами. Люди, сражавшиеся бок о бок в таких условиях, как я и Юхан, стараются держаться вместе. Хотя порой это бывает весьма обременительно.

— И вот однажды он куда‑то пропал?

— Да, я это прекрасно помню.

— Хорошо. А вы пытались найти его?

— Я? Это я предоставил полиции. А что, по вашему мнению, мне следовало делать? Обратиться к частному детективу?

— Мне трудно… Он перебил меня:

— Человеческие потери неизбежны, Веум. С годами сталкиваешься с этим все чаще. Люди умирают. Переезжают в другие города, в другие страны, а то и просто в другой район в вашем же городе, но вы перестаете встречаться. А бывает, что люди живут рядом, но все равно никогда не видятся. Дело случая, игра судьбы. Я иногда задумываюсь, вспоминая прошлое, скольких же друзей я потерял? И сколько осталось из них в живых? Нельзя сбрасывать со счетов, что жили мы в течение нескольких лет в тяжелейших условиях, а это не проходит бесследно. Многие из нас ушли из жизни, увы, слишком рано.

— Но согласитесь, то, что случилось с Юханом Ульсеном, совсем другая история.

— Да, — резко ответил он. И быстро добавил: — Может быть.

— Может быть, — повторил я, пытаясь проникнуть в истинный смысл сказанного.

Конрад Фанебюст сидел за своим рабочим столом прямой и тощий, как жердь. Скулы обтянуты кожей, волосы совсем белые. Больше всего в этот момент он походил на каркас незавершенной скульптуры, которую еще предстояло наделить плотью. Взгляд задумчивый и устремленный вдаль. В настоящее, в свой кабинет, он, правда, вернулся мгновенно, одним рывком.

— Интересно, а как же вписывается Юхан Ульсен в нарисованную вами картину?

— В понедельник вечером в Сандвикен погиб один человек. Вы, должно быть, читали об этом в газетах?

Он кивнул.

— Был найден труп Ольги Сервисен. Они жили с Юханом как муж и жена. В тот вечер, в тот последний для нее вечер, у ее квартиры видели мужчину. Он хромал.

Взгляд Фанебюста, обращенный на меня, был внимательным и напряженным.

— Не хотите ли вы сказать, что это означает…

Я ждал продолжения, но не дождался. И потому спросил:

— Так что же все‑таки произошло с Юханом в 71–м?

— Он… — начал Фанебюст и вдруг словно язык прикусил.

— Так что же?

Глаза Конрада Фанебюста скользили по моей одежде, по моим карманам и пуговицам, осматривали ботинки. Затем он, наклонившись ко мне, проговорил завораживающим бархатным голосом:

— Юхан покинул страну. И я помог ему в этом.

— Вот как? — Я ждал продолжения.

— Мы и в самом деле виделись с ним тогда, в январе. А перед этим он приходил ко мне, доведенный до отчаянья той жизненной ситуацией, в которой оказался. Может, это и звучит высокопарно, но он насквозь пропитался алкоголем, запутался в отношениях с той ужасной женщиной, влачил жалкое существование, крайне нуждался и мечтал вырваться из этой среды. Юхан хотел, чтобы никто не знал, где он и что с ним. Он обратился ко мне за помощью. И я не мог ему отказать… старому другу.

— А что же произошло дальше?

— Ну, у меня ведь есть связи. В других странах тоже. В Испании, в Португалии, да мало ли где. С моей помощью он покинул Норвегию, а там, куда он прибыл, ему помогли устроиться. Я дал ему денег на первое время.

— Дали ему взаймы?

— Скорее вернул долг. Долг старой дружбы. Я крепко задолжал ему. Ведь после войны я нашел свое место под солнцем, а он жил в полнейшем мраке.

— Ну а потом?

— Что «потом»?

— Вы с ним поддерживаете связь?

— О нет, все связи оборвались. Такое он ставил условие.

— Как будто умер?

— Ну да. Люди так и подумали. Цель была достигнута.

— Вы сделали это бескорыстно?

— Разумеется. Да и что он мог предложить мне взамен?

Я смотрел на него, не отрываясь. Мне было необходимо встретиться с ним взглядом. И вот это произошло. Мы буквально уставились друг на друга. И вдруг в его лице что‑то дрогнуло, и я почти физически ощутил, как сузились мои зрачки. Я первым нарушил молчание:

— У Верзилы Юхана были дружки среди докеров. Он мог попросить у них ключ от ворот, что на Северном мысу.

— Где на Северном мысу?

— Там, где был убит Харальд Ульвен, И, судя по следам на снегу, убийц было двое.

Его взгляд вдруг сразу стал колючим и напряженным, а рот превратился в узенькую щель, натянутую, как серая полоска трамплина. И тут же поскакали слова, как маленькие крепыши акробаты: «Ну и что из того? У нас не было другого выхода. Но то, что мы совершили, было справедливо».

42

Конрад Фанебюст не раз выигрывал баталии и посерьезнее. Ему ничего не стоило овладеть собой и на этот раз. Голос его был по–прежнему мягким и вкрадчивым:

— Ну что же, видимо, придется сознаться. Вдвоем с Юханом мы расправились с Призраком.

Он раскрыл портсигар, вынул сигарету, после чего с рассеянным видом предложил сигарету и мне. Я отказался, он закурил. Тяжело откинулся на высокую спинку кресла. Огонек сигареты отражался в стеклянных дверцах книжных шкафов. Закадычные друзья, если взглянуть со стороны. Вьется дымок, и один из нас готов сделать нешуточное признание. И, оказывается, мы уже перешли на «ты».

— Пожалуй, я расскажу тебе все с самого начала, — сказал мне Конрад Фанебюст, — все, как это было. Но только тебе, и никому другому, ни при каких обстоятельствах. Если тебе придет в голову возбуждать дело, ты же за это и поплатишься. Итак — исключительно для внутреннего пользования. Много времени это не займет.

— Я весь внимание, — сказал я.

— Как я тебе уже рассказывал, мы догадывались, что Харальд Ульвен — это и есть Призрак, но доказательств у нас не было. Шли годы, многих наших товарищей уже не было в живых, а Харальд Ульвен пребывал в добром здравии и в совершеннейшем ладу с собственной совестью. Мириться с этим становилось все мучительнее. Призрак был для нас чем‑то вроде невыполненного задания. Еще во время войны мы решили уничтожить его. Война давно кончилась, а отомстить ему мы так и не собрались. В мирной жизни все вдруг стали такими добропорядочными, а Ялмар — тот и вовсе подался в служители закона. К тому же доказательств, повторяю, у нас не было никаких. И вот…

— Да?

— …я отправился к Юхану и выложил ему свою идею. Сказал, что мы обязаны восстановить справедливость, никто, кроме нас, этого не сделает. Словом, мы должны покончить с Призраком раз и навсегда. Оставалось только заманить его в безлюдное место. И Юхан согласился со мной. Он и предложил местечко на Северном мысу, недалеко от центра, совершенно безлюдное, к тому же… — короткий кивок в мою сторону, — он мог достать ключ.

— Ну а как же вам удалось заманить туда Ульвена?

Он криво усмехнулся.

— Мы сделали ему такое выгодное предложение, что он не мог не согласиться. Мы пообещали ему пятьдесят тысяч крон якобы за то, чтобы он еще раз продемонстрировал, как он может убрать свидетеля. Мы дали ему понять через знакомых Юхана, что обратиться к нему нам посоветовал один из его старых друзей. У меня были кое–какие данные о коллаборационистах, и он поверил во всю серьезность нашего предложения. К тому же я знал, что с деньгами у него плоховато — он работал тогда курьером.

— Что же было потом?

Он поморщился.

— Мы сделали то, что собирались. Война научила нас жестокости. Без этого было нельзя. И в тот раз, за пакгаузами, мы встретились лицом к лицу с нашим закоренелым врагом. Юхан зашел к нему сзади, а я вышел на свет, чтобы он увидел меня. Шел слабый снег, кружились снежинки, было холодно и промозгло. С моря дул колючий ветер. Я понял, что он узнал меня. Он хотел закричать, но я сделал знак Юхану, и тот сзади ударил его железным прутом.

— Потом вы превратили его в отбивную?

— Но мы не мучили его так, как фашисты мучили в застенках наших товарищей. Наверное, что‑то давно копившееся в нас прорвалось, но мы убили его сразу. В отбивную мы превратили его уже потом.

— Не слишком симпатичная история.

— Война вообще ведь несимпатичная, Веум.

— Конечно, но еще хуже, если она продолжается спустя четверть века после победы.

— Мы слишком долго воевали, Веум. Война для нас не окончена и сегодня.

— Что ж, не мне тебя судить… Значит, Юхан Ульсен выехал из страны с твоей помощью?

— Да.

— И с тех пор ты не получил от него ни весточки?

— Ни строчки.

— Ты об этом рассказывал кому‑нибудь еще?

— Я же сказал, что об этом знаем только мы с тобой, — в его голосе послышалась угроза.

— И еще Юхан Ульсен, — напомнил я.

— И Юхан Ульсен, — согласился он.

— Но какое все это имеет отношение к Ялмару Нюмарку? Концы не сходятся, Фанебюст. И как объяснить то, что случилось с Ольгой Серенсен? Может быть, скажешь, что Юхан Ульсен вернулся из своего заграничного турне? Ведь он‑то точно хромал? Может быть, он и к тебе заглянет, как уже заглянул к Ольге Серенсен?

— Эту историю я рассказал тебе, Веум, только для того, чтобы ты не шел по ложному пути. К Ялмару это не имеет никакого отношения. Он об этом ничего не знал. Даже не догадывался. Я думаю, что тебе надо постараться взглянуть на дело с другой стороны.

— Но почему ты так настоятельно просил меня отыскать Харальда Ульвена? Зачем было врать, будто он жив?

— Пойми и ты меня, Веум. В это я играю уже много лет и теперь продолжаю играть уже автоматически, из соображений конспирации. Я ведь остался в живых только благодаря умелому камуфляжу. Что же касается Ялмара, он и правда умер при странных обстоятельствах. И если бы отыскался убийца, я бы с удовольствием заплатил тебе гонорар.

— Не уверен, что смог бы принять его.

— Почему же?

— Слишком походило бы на плату за молчание.

— Но ведь об этом знаем только ты и я.

— Вот именно. Вот это меня и настораживает.

Он ничего не ответил, только посмотрел на меня с обидой. Говорить нам больше было не о чем. А то, что я услышал, надо было обдумать.

— Ты когда‑нибудь имел дело с Хагбартом Хелле? — спросил я.

— Что‑то не припомню, — ответил он, не задумываясь. — Но в нашем деле… Впрочем, я кое‑что знаю о нем. Некоторые из его компаний — фикция. Они существуют только на бумаге. В бизнесе не всегда идешь прямым путем. Ты видел сегодняшние газеты? В такой ситуации без подставных лиц долго не просуществуешь.

— А имя Карстен Вииг тебе что‑нибудь говорит?

— Ничего. Кто это?

— Так, один парень. Обожает эпитафии и порой торопится их произносить.

— Ах, вот оно что… Прошу извинить меня, — он протянул руку к лежавшей на столе папке. — Мне еще нужно разобраться с бумагами. И помни…

— Да?

— Я тебе ничего не рассказывал, верно?

— Не сомневайся. До свидания.

— До свидания.

И не успел я закрыть за собой дверь, как уже услышал скрип его пера. Он не терял времени даром. Впрочем, и его секретарша не улыбалась кому попало. Они прекрасно дополняли друг друга.

43

Я пообедал в городе. В китайском ресторане с видом на Рыночную площадь за умеренную плату подавали внушительные порции, а тихая восточная музыка, звучавшая из динамика, не заглушала мыслей. Подумать было над чем. Кое–какие контуры уже становились различимы.

Пообедав, я быстро добрался до Весенбергского тупика и позвонил в дверь дома, где жила Элисе Блом. Мне не открыли. На этот счет у меня было две версии. О третьей я даже думать не хотел. Для начала я отправился в бинго.

Поднявшись по крутой лестнице, постоял у дверей и огляделся. С прошлого раза обстановка совсем не изменилась: сидящие здесь люди все так же сосредоточенно внимали и покорялись воле цифр, доносившихся из хриплого громкоговорителя. И я вновь подумал, что такие заведения могут быть заполнены народом только там, где религия не имеет никакой опоры в обществе. Весь ход этой игры и завораживающая магия чисел восполняют какие‑то потребности человека. Может быть, яркая, бьющая в глаза реклама вытеснила из нашего сознания церковные витражи, а постоянно меняющиеся ряды цифр заменили нам латинскую литургию. Жрицы двадцатого столетия явились к нам в образах девушек, работающих в бинго.

Элисе Блом я там не нашел и опять оказался на улице.

Из ресторана, где мы когда‑то были вместе, толстый швейцар выпроваживал крепко подвыпившую дамочку. Они уже были на середине лестницы, и я остановился, чтобы посмотреть на них.

Швейцар в своей грязно–зеленой униформе был похож на телохранителя какого‑нибудь босса. На женщине было безобразное сиреневое платьице с замысловатой пелеринкой, которая болталась па ней, как на вешалке. Она не замечала, что парик съехал набок, а на затылке видны ее собственные волосы. Ярко–красная помада неровно покрывала ее рот. В общем, красотка. Но это никак не мешало, ей поливать отборными ругательствами невозмутимого швейцара. На нижней ступеньке женщина неожиданно вырвалась из объятий швейцара и устремилась наверх, к дверям. Тут подвернулся я и схватил ее.

В моих руках она обмякла, как мешок с картошкой, притом довольно подгнившей, таким рыхлым и бесформенным показалось мне ее тело. Немалых усилий ей стоило сосредоточить свой взгляд на мне. Пивом несло от нее ужасно, и узнала она меня не сразу. Да, это была Элисе Блом собственной персоной.

Швейцар тут же удалился, словно перепоручил ее моим заботам.

Когда я наконец оказался в поле ее зрения, она попыталась заговорить со мной. По некоторым признакам, появившимся на ее расплывшемся лице, я понял, что она, кажется, меня припоминает. Я почувствовал, как она старается обрести почву под ногами, чтобы оторваться от меня. Откуда‑то из ее глубин донесся срывающийся голос: «Ве–ум?»

Я кивнул.

— Грязная свинья!

— Вот слова, идущие из самого сердца.

Она искривила губы:

— Из задницы они идут!

— Возможно. У некоторых это одно и то же.

Она неодобрительно поглядывала на меня.

— Что тебе надо? Мало ты пакостей натворил? Все что ты плел про Харальда, свинство. Он не такой.

— Ну хорошо, хорошо, — соглашался я. — Просто я хотел задать тебе несколько вопросов. Давай договоримся. Ты ведь одна не дойдешь до дома, если, конечно, ты туда собираешься. Я провожу тебя, а по дороге мы с тобой потолкуем.

Она посмотрела на меня с подозрением:

— А о чем? О чем ты собираешься со мной говорить?

— О деньгах.

— О деньгах? — Ей это совсем не понравилось. — Нет у меня денег.

— Теперь, конечно, нет, — быстро проговорил я и открыл дверь на улицу. — Но в пятьдесят пятом…

Она вцепилась в мою руку и зашлепала по тротуару со мной рядом.

— В пятьдесят пятом у тебя были деньги.

— Откуда ты знаешь?

— Ты же купила дом. А работала тогда скромной секретаршей. Как тебе это удалось?

— Как удалось, как удалось, — передразнила она меня, беря курс на ближайший угол. Ей пришлось опереться о стену. Не пройдя и двух шагов, она встала как вкопанная. Голова ее болталась из стороны в сторону, взгляд был безумный. Видно, ей совсем стало плохо. Я подошел к ней поближе и протянул руку, чтобы поддержать ее. Она схватила меня за локоть и потащила за собой.

— А коллега твоя, фрекен Педерсен? Откуда у нее взялись средства, чтобы поселиться в Испании? Ведь даже до пенсии не доработала.

Она могла теперь идти, прислонившись к моему плечу. Мы завернули за угол и медленно приближались к рынку. Взгляд ее немного прояснился. Свежий воздух пошел ей на пользу.

— Она накопила, — с вызовом ответила Элисе.

— Такую сумму?

Она ничего не ответила. Мы пересекли Страндгатен и, когда вышли на угол Страндкайен, почувствовали освежающее дыхание ветра. Моя шевелюра разлеталась во все стороны, но ее парик лежал, как шкура животного.

Тщательно вымытая Рыночная площадь еще не просохла окончательно. И кое–где в лужицах отражались наши нелепые перевернутые фигуры.

— Две дамы, — пустился я в рассуждения, — служили на предприятии, которое сгорело дотла. Некоторые считают, что произошло это потому, что администрация не прислушалась к сигналам, поступавшим от бригадира. Известно, что бригадир неоднократно обращался в контору — и к фрекен Педерсен, и к тебе. Но все безрезультатно. И оказывается, что во время пожара он‑то и погиб, но потом никто из вас ничего не сказал о его предупреждениях. Для вас же обеих эта история обернулась заметной экономической выгодой. Я уж не говорю о самом Хеллебюсте. Она медленно повернулась ко мне:

— Хеллебюст только гарантировал ссуду, когда я покупала дом. Но еще я получила… наследство. Да, я получила.

Я пристально посмотрел на нее. И она не выдержала, отвела взгляд. Может быть, голова закружилась от выпитого. А может быть, лгала.

— А у Харальда Ульвена были деньги? — спросил я. — После войны осталось что‑нибудь?

Она ничего не ответила. Мы молча продолжали путь. Вид у нее был наимрачнейший. Мы пересекли Брюгген, Розенкранцгатен и подошли к Верхней улице. И тут я заметил, что ее лицо приняло какое‑то задумчивое выражение. Словно она собиралась сделать очень важный шаг, но никак не могла решиться.

Уже в переулке, стоя перед своим домом, она отказалась от моей поддержки и оперлась спиной о стену дома. Откинув голову назад, она вглядывалась в меня напряженно и чувственно, что не доставляло мне удовольствия. Если ей вздумалось соблазнять меня, ей бы следовало надеть другой парик. Или выбрать другой день. Но похоже, что ей просто требовалась чья‑то поддержка.

— Пойдем со мной, я покажу тебе… документы, — сказала она. — Сам убедишься.

— Ладно. — Я не стал объяснять ей, что документы, свидетельствующие, что Хеллебюст гарантировал ей ссуду, вряд ли говорят в ее пользу. Но взглянуть на эти бумаги мне было крайне интересно.

Она открыла сумочку, которая болталась на запястье как бы отдельно от хозяйки, потом долго рылась в поисках ключа. Наконец извлекла его, но никак не могла установить местонахождение замочной скважины.

Я терпеливо ждал. В конце концов дверь ей подчинилась. Я поспешил войти — вдруг она передумает или вовсе забудет о моем существовании.

Мы оказались в темном мрачном подъезде. Поскольку найти выключатель ей не удалось, то мы так и шли в темноте. Лестница заканчивалась тесной площадкой. Открыв старинную дверь, мы очутились на втором этаже. Помещение это — темное, выкрашенное коричневой краской, — наверное, служило когда‑то прихожей. Я заметил огромный шкаф, втиснутый в угол, а рядом на стене — запылившуюся вышивку с изображением сельского домика и развевающегося норвежского флага па флагштоке.

— Пройдемте в гостиную, — сказала Элисе Блом и открыла еще одну дверь, которую, вероятно, не смазывали несколько лет. Скрипела она ужасно, как старая мачта в сильный шторм.

Гостиная оказалась неказистой, спартанского вида. На окнах, задернутых серовато–белыми тюлевыми гардинами, стояло несколько цветочных горшков. Секретер украшая сувенир, который когда‑то непременно привозили из Германии: керамическая пивная бочка с шестью кружками, болтающимися на крючках вдоль подставки. Если бы я увидел надпись «Привет из Германии», то не удивился бы. На стене над секретером висело несколько семейных фото.

Рядом с секретером стоял задвинутый в угол старый телевизор, а у противоположной стены старомодный диван с серо–зеленой обивкой — на нем лежало несколько подушек с местным хардангерским орнаментом. На низком столике перед диваном среди прочих газет я заметил и «Ланд ог Фольк».

Элисе Блом подошла к окну. В посторонней помощи она уже не нуждалась, но ее еще покачивало и взгляд блуждал по комнате, словно в поисках кого‑то или чего‑то.

Интересно, что же она ищет. И тут я увидел смежную комнату за широким дверным проемом. Посреди нее стоял обеденный стол в окружении шести стульев с высокими спинками. На одном из них, сверля меня взглядом, сидел мужчина. Опираясь локтями о стол, он обеими руками сжимал пистолет. Направлен пистолет был прямо в меня и, хотя я видел этого человека только на снимках тридцатипятилетней давности, узнать его мне не составило труда. Это был Харальд Ульвен.

44

Это было одно из тех мгновений в жизни, когда все вдруг начинает стремительно рушиться. При этом все остается на своих местах. Как в кошмарном сне.

Элисе Блом достала сигарету. Сунула в рот, закурила. Руки ее заметно дрожали. Ее силуэт с неестественно вздернутыми плечами вырисовывался на фоне окна, словно подвешенная за ниточки марионетка.

Лучше бы дрожали руки у Харальда Ульвена. А вот этого как раз не было. И пистолет он держал твердо. Я застыл, как соляной столб, и почти не дышал. Мы образовали замерший — и совершенно неправдоподобный — треугольник.

Мне стало до боли ясно, что в руках у него, судя по всему, «люгер» — недостающее звено в цепочке между человеком по имени Харальд Ульвен и неизвестным убийцей по прозвищу Призрак наконец‑то появилось. Извлеченные из моего тела гильзы можно будет сложить в конверт с надписью «Неопровержимое доказательство». Но меня на свете уже не будет.

Харальд Ульвен не сводил с меня глаз. А когда прервал молчание, то обратился вовсе не ко мне.

— Кого это ты притащила сюда, Элисе? — проскрипел он хриплым старческим голосом, словно заговорил впервые за много лет.

Я пристально следил за ним. Я бы узнал его из тысячи. Это крупное лошадиное лицо и гладко зачесанные назад волосы, как на той фотографии, что и сейчас лежала у меня в кармане пиджака. Только очень поседел он за минувшие годы, совсем серый стал, как волк. Лицо избороздили морщины, и складка у рта пролегла заметнее, к тому же он показался мне очень бледным и опухшим, как будто вышел из тюрьмы. Впрочем, он и был в заключении последние десять лет. Сколько же ему сейчас? Я прикинул. Получилось 67. Уже достиг пенсионного возраста. Учитывая нынешнюю ситуацию, мне не грозит прожить так долго.

У Элисе Блом дрожали не только руки. Голос то и дело срывался, когда она, заикаясь, выдавила из себя:

— Этт‑то т–тот с–са–амый ч–част–н-ный д‑де–тек–ктив, о ко–ко–тором я р–рас–ска–ззы–вала т–те–ббе…

Его глаза сверкнули холодным блеском поверх третьего, черного глаза — дула пистолета, направленного прямо на меня.

— Частный детектив? — сплюнул он. И на секунду скосил глаза на Элисе, словно не поверил ей. Но его взгляд, обращенный на меня, стал еще более мрачным. В его глазах был страх, безумный страх, и я содрогнулся всем телом. Потому что нет ничего опаснее испугавшегося хищника.

— Я сделала это ради тебя, Харальд! — закричала Элисе Блом. — Тебе надо… — Я не поверил своим ушам, когда услышал ее следующие слова, сказанные едва слышно: — Пойти к врачу.

Темный страх ширился, заливал его лицо, бледные губы, сероватую кожу под глазами и сухие морщины на шее. Руки, обхватившие пистолет, уже слегка подрагивали, и я увидел, что от Харальда Ульвена осталась лишь тень того человека, которым он был когда‑то.

И я увидел его мальчишкой на хуторе среди самых дремучих лесов, которые встречаются только вокруг Бергена, где ели вырастают такие высокие и мрачные, что надо родиться аскетом, чтобы любить их. Я представил его в широких серых штанах на подтяжках, с голым торсом и босиком, когда он с косой шагает по полю: вжи–иг, вжи–иг! Мощная спина и плечи блестят от пота, и не беда, что он прихрамывает на одну ногу, там, на лугу, это почти незаметно. Лоб прикрывает длинный всклокоченный чуб, но на затылке и над ушами, волосы коротко подстрижены. Изредка он останавливается и замирает, заглядевшись в светло–голубое небо, нависшее над потемневшей горной грядой, как добрая примета. И косит дальше.

Мне было нетрудно представить его и потом, когда он уже переехал в город и вырядился в коричневую рубашку, и у него появились новые розовощекие друзья, обожавшие горланить песни. У них была только одна цель в жизни: защитить страну от большевизма, преградить путь мировому коммунизму. Было что‑то ущербное в этой фигуре, сидящей сейчас напротив. Я видел его буквально насквозь — и как во время войны он заключает сделки с представителями оккупационных властей, и как гестапо по его наущению совершает ночные облавы. Он стоит в темном переулке или в глубине арки, подняв воротник пальто. И я ни на мгновение не сомневался, что именно он, хитрый и коварный, мог устраивать все те «несчастные случаи».

Теперь он сидел, будто в пантеоне собственных идеалов. Прямо за его спиной, над комодом, висели две большие фотографии — Адольф Гитлер и Видкун Квислинг. Оба в военной форме. На комоде высились два канделябра с высокими свечами. И все это напоминало настоящий алтарь пред ликами героев, осветивших жизненный путь Харальда Ульвена, путь запутанный и долгий, и заканчивался он в этой полупустой комнате, где дрожала эта несчастная женщина и сам Харальд целился из пистолета в совершенно незнакомого ему человека.

Все в этой комнате было коричневым: старые, замызганные обои, вытертый ковер, обеденный стол с облезшей полировкой. Лицо Харальда Ульвена в этом интерьере тоже казалось неживым, как на фотографии.

— Чертова дура! Ты все испортила! — Он перешел на крик, не предвещавший ничего хорошего ни для меня, ни для Элисе.

Тогда я и заговорил, и сказал первое, что пришло в голову:

— Что у тебя болит, Ульвен?

— Откуда тебе известно мое имя? — Его глаза сверкали, и я понял, что мое дело плохо.

— Ему надо к врачу, — вмешалась Элисе. — Я ему все время говорю об этом, давно уже. Так нельзя, это очень… — по ее щекам потекли слезы, но она упрямо смотрела ему в глаза. — У него внутреннее кровотечение. Он истекает кровью. Это медленная смерть, и все из‑за того, что… что когда‑то… он решил… решил…

— Перейти на сторону врага? — спросил я.

Ульвен поджал губы.

— Да, — икнула она. — И вернуться обратно он уже не может.

— Этим проклятым бюрократам для того, чтобы лечить меня, понадобилось мое имя — для страховой кассы, видите ли. Нет у меня имени. Я мертв.

— И все‑таки ты жив, — сказал я. — Пока жив.

И, только сказав это, я наконец осознал самое главное.

— Выходит, тебя не убили в семьдесят первом?

Откровенная насмешка показалась в его глазах и послышалась в его голосе:

— Нет, в семьдесят первом я остался жив.

Стало неожиданно тихо. Элисе Блом закрыла лицо руками и плакала, тихонько всхлипывая. Опять все карты спутались, мне предстояло раскладывать новый пасьянс. Прежде всего выяснить обстоятельства вокруг пятьдесят третьего.

— Меня сбили с толку эти неожиданно свалившиеся деньги.

— Какие деньги? — прорычал он.

— Те деньги, что она получила в 53–м и позднее. Те самые деньги, на которые и был куплен этот дом. А ее коллега, фрекен Педерсен смогла даже поселиться в Испании. И вот что получается: Хольгера Карлсена нет в живых, Хагбарт Хеллебюст не заинтересован в обсуждении этой темы; остаешься ты один из тех, кто там был и кто знал обо всем случившемся.

— О чем знал? — спросил Ульвен.

Элисе Блом перестала плакать. Ее ладони опустились к уголкам рта и прикрывали теперь дрожащие губы. Огромные заплаканные глаза, не отрываясь, смотрели на меня.

Я осторожно переминался с одной ноги на другую.

— О том, что Хольгер Карлсен сообщал об утечке газа в производственном цехе и требовал соблюдения правил.

Не говоря ни слова, они разглядывали меня. Теперь эта люди перестали быть призраками. Призраком скорее был я и вызванный мною дух Хольгера Карлсена, явившийся к ним в эту минуту.

— Разве это было не так? А через несколько дней произошел взрыв. Но ты был парень не промах и отлично понимал, что в случае удачи Хеллебюст будет у тебя в руках. И во время пожара ты провернул блестящую акцию — ведь это ты позаботился, чтобы Хольгер Карлсен живым оттуда не вышел. А потом, когда все было кончено и Хеллебюст вернулся из Осло, ты предъявил ему счет. С того момента тебе была обеспечена безбедная жизнь до конца дней. Но тебе были нужны сообщники. Одного ты нашел в Элисе Блом, а вторым стала фрекен Педерсен — ослепленная той преданностью, которую раньше секретари питали к своим шефам. Не исключено, что деньги способствовали ее слепоте. Единственное, что мне остается до конца непонятным, что связывало вас, молодую красивую женщину и мужчину весьма почтенного возраста, с сомнительной репутацией, осужденного за измену родине?

Облик Элисе Блом менялся на глазах. Только что пылавшие на лице красные пятна исчезли, уступив место матовой белизне и спокойствию. Она взглянула на Ульвена, и в голосе ее послышалась удивительная нежность:

— Я любила его. И ради него была готова на все, — и, немного помолчав, добавила: — А потом мы привыкли друг к другу. Так сроднились, как это бывает всегда, когда люди любят друг друга и долго живут вместе. К тому же тайна, известная нам обоим, связала нас прочными узами.

— Ничто не связывает людей прочнее, чем совершенные сообща преступления, — сказал я. — Промолчав вместе несколько лет, вы оказались связанными навечно. Тебя как цепью к нему приковали, и если бы тебе захотелось разорвать эту цепь, то не миновать бы тюрьмы. Хотя вряд ли тебе бы поверили спустя столько лет. Да и что, собственно, ты могла доказать?

Неожиданно Харальд Ульвен расплылся в улыбке — отвратительной широкой улыбке, обнажив длинные желтые зубы.

— Доказать вообще ничего невозможно. До этого дело не дойдет. За последние десять лет никто чужой не переступал порог нашего дома, только… Элисе и я. Я застрелю тебя, и твой труп будет гнить в сундуке на чердаке еще долгие годы. И никто ничего не сможет доказать.

— Но тогда ты тоже скоро умрешь! — воскликнул я. — Если у тебя кровотечение, ты от меня недалеко уйдешь. Тебе ведь нужна медицинская помощь. Ты сам не понимаешь этого? Лучше откройся и обратись к врачам. Учитывая твой возраст и болезнь… Никто не будет…

— Ха! Не смеши меня! Никто из моих единомышленников так легко не отделался. Нас преследуют до самой могилы. И даже после смерти нам еще долго перемывают кости. Вспомни фюрера — каких только гадостей о нем не говорили? А его последователи — чего только о них не писала пресса — да и обыватели так и спешат бросить в них камень. Тебя‑то как зовут? — неожиданно прервал оп свои рассуждения.

— Веум, — ответила Элисе Блом.

— Варг Веум, — ответил я, сделав ударение на имени.

Он небрежно кивнул. Имя ему ничего не говорило, но, может быть, ему было интересно знать, как зовут тех, кого он лишал жизни.

— А ты знаешь, как называли тебя во время войны?

Ответом мне был лишь холодный взгляд.

— Призрак, — сказал я.

Он опять оскалил зубы.

— Таким я и был для них всех.

— И для Хольгера Карлсена?

— Хольгер Карлсен был красный! — неожиданно зарычал он. — Этот проныра вечно обивал пороги и ругал условия труда только для того, чтобы выслужиться перед профсоюзами и потакать этим бездельникам — им лишь бы не работать. Ты вообще понимаешь, какие убытки понесло бы предприятие, закрыв производство до выяснения причин? Хеллебюст предложил дождаться коллективного отпуска, чтобы тогда этим заняться, и просил меня присмотреть за Карлсеном и доложить ему лично, если что не так.

— Значит, ты убил его с легким сердцем?

— Я не убивал его. Потолок обвалился.

Я шагнул вперед, но он тут же завопил: «Стой!» Пистолет качнулся и теперь был нацелен мне прямо в лицо.

— Не двигайся! Я пристрелю тебя, Веум!

Похоже, он совсем обезумел, и я больше не сомневался в искренности его слов.

Я поднял руки вверх и отступил на прежнее место. «Я не хотел…» Я стоял, опустив голову, как школьник перед строгим директором.

— Просто я разговаривал с одним человеком, который сам был в производственном цехе, когда произошла авария. Он сказал мне, что ты столкнулся с Хольгером Карлсеном за пределами цеха. А потом его не стало. Как это объяснить, Ульвен?

Он презрительно хмыкнул.

— С кем это ты говорил? С этим грязным пропойцей Освольдом? С Головешкой? И сколько ты, думаешь, он продержится в суде?

— Можно проверить…

— Не станем мы проверять. До этого дело не дойдет. Нечего в суде делать ни тебе, ни мне. У нас свой суд, Веум, и судья у нас есть… — кивком головы он показал на пистолет. Судья выглядел достаточно грозно, а осуществлять защиту мог только я сам.

Я перевел взгляд на Элисе Блом и спросил:

— Может быть, тебе удастся его уговорить? Что у него за болезнь? Рак?

Она в ответ только слабо кивнула.

— Сколько раз я пыталась… Заболел он восемь месяцев назад. Началось с расстройства желудка, потом появились боли, теперь вот кровотечение. Каждое утро, когда я убираю постель, я вижу размазанную по простыне кровь, МНОГО крови. Я не сомневаюсь, что он смертельно болен. Но я подумала, что, может быть, к тебе он прислушается теперь, когда нечего скрывать, и согласится лечь в больницу. Ему ведь ничего не грозит, как ты считаешь? Они ведь поймут, как тяжело он болен? — спрашивала она с мольбой в голосе.

Поскольку теперь мы говорили об Ульвене, я невольно перевел взгляд на него.

Что‑то произошло с ним, теперь он сидел, согнувшись, как от резкой боли, вцепившись в краешек стола. На болезненно–желтой коже выступили капельки пота, и я увидел, что пальцы, обхватившие рукоятку тяжелого пистолета, побелели. От уголков рта вниз пролегли две горькие складки, а глаза заволокло дымкой, казалось, он вот–вот потеряет сознание.

Но дуло пистолета все так же точно было направлено в мою сторону, и все так же зияло черное отверстие.

Этот новый поворот судьбы, такой же неотвратимый, как и невероятный, поразил меня: неужели мне суждено завершить свой жизненный путь так бесславно, и, может быть, не только мне, но и нам обоим, а может быть, и всем троим. Но это были совсем не те люди, которым я хотел бы составить компанию, даже в смертный час. И не тот дом, все не то…

— Но ведь в семьдесят первом… — начал я.

— Заткнись, — отрезал он. — Надоела мне вся эта чушь. Не желаю… — его голос на секунду дрогнул, и вдруг: — Да расскажу я тебе о пожаре. Все было не так, как ты думаешь. Хеллебюсту и мне было наплевать на все эти предупреждения. Конечно, ему были нужны страховые суммы, но при условии, что в цехе никого не останется. За одним исключением…

— Хольгер Карлсен.

— Помню, когда раздался взрыв… Я был убежден, что все, кто оказался внутри, убиты, но войти внутрь и посмотреть, что там с Хольгером Карлсеном, я был просто обязан. Расчет был верный.

— Иначе могло случиться, что он остался бы жив?

— Иначе бы он… — он умолк и оскалил зубы, лицо его исказила гримаса, нет, на этот раз не насмешки, а боли. Он тихо застонал. — Черт побери!

— Ты что, не понимаешь, что тебе надо к врачу! — воскликнул я.

— Харальд! — закричала Элисе Блом и бросилась к нему. Он пригвоздил ее на месте страшным взглядом.

— Не двигайся! Я застрелю тебя, Элисе! — ствол пистолета теперь был направлен в нее, и я воспользовался этим лишь для того, чтобы переступить с одной ноги на другую, но ствол тут же уткнулся мне прямо в живот. Я замер. Элисе Блом опустилась на колени и закрыла лицо руками. Ее затылок так и маячил у меня перед глазами, и я отчетливо видел, где кончается парик и начинается ее собственная кожа. Пелерина слетела с плеч, и обнажилась шея, нежная и беззащитная. Но погладить ее было некому, некому успокоить.

Я наблюдал за Харальдом Ульвеном. Он сидел теперь, как натянутая струна от боли и отчаянья, держался из последних сил, в этом зыбком пространстве, где единственной реальностью, единственной точкой опоры был этот черный, блестящий от смазки пистолет.

У меня заныли ноги, и я не знал сам, как долго я смогу простоять. Я чувствовал напряжение во всем теле, но особенно дрожали ноги. Смертельный страх стучал в животе, как неумолимый барабан судьбы. Ничего больше не замечая вокруг, я кивнул в сторону двух портретов у него за спиной:

— Ты остался верен своим убеждениям после всех этих лет?

— Нас больше, чем ты думаешь, мы постепенно пробуждаемся к жизни, за нами пойдет молодежь. Газеты пытаются замолчать этот факт, но число моих единомышленников растет — в Германии, в Норвегии и даже в Англии.

— Бывшие заклятые враги? — спросил я, совершенно обессиленный, — оплот демократии?

— Мы истинные демократы! — взорвался он. — За нами будущее, ибо мы очистим человечество и возродим его. Посмотри вокруг — повсюду грязь и беспорядки, распустились, о чистоте крови никто не заботится. Расы, нации — все смешалось. Но люди будущего должны быть чистыми и безукоризненно белыми, возрожденными…

— Пройти очищение огнем и кровью?

— Путь к освобождению мы проложим стальным клинком. Мы вырежем под корень большевиков и уродов, евреев и черномазых. Им не будет места в будущем обществе, все нечистоплотное и уродливое сгинет прочь.

На мгновение его взгляд устремился в какие‑то заоблачные высоты, и я опять улучил момент, чтобы немного размять ноги. Затем он вернулся обратно на землю, и в меня уставились сразу три глаза — один черный и холодный, и еще пара тоже черных, но лихорадочно–жгучих.

— А ты часом не еврей, Веум?

Я провел рукой по моим светлым волосам:

— А что, похоже?

— А может, ты большевик?

Это нас может далеко завести, подумал я и заставил себя вернуться к окружающей реальности.

— Но в семьдесят первом, что было…

— Заткнись, тебе говорят. — Пистолет дрогнул. — Я же сказал, что расскажу тебе о пожаре. Все случилось так, как я и наметил. Хеллебюст дал нам столько, сколько мы попросили. Но обо мне уже ходили разные слухи, и мы решили, что получать свою долю наличными мне, пожалуй, не стоит. Мы с Элисе уже жили вместе, и меня вполне устраивало, что деньги перевели ей. А сама она действительно ничего не знала. Ее и не было в конторе, когда туда приходил Хольгер Карлсен со своими жалобами. Там были только Хеллебюст, я и фрекен Педерсен. Что касается этой дамочки, то она была полностью в руках Хеллебюста. Элисе что‑то заподозрила, но скоро успокоилась, зная, что у нас с Хеллебюстом были какие‑то дела со времен войны. Она вообще‑то понимала, кто я есть на самом деле, без этих ваших ярлыков — «предатель родины», она считала меня борцом за святое дело и за наше будущее.

— Борец за святое дело, — повторил я как‑то чересчур безразлично.

— А как ты думаешь, зачем я рассказываю тебе все это, Веум? — Опять показались его желтые зубы. — Зачем?

Я пожал плечами и только развел руками в ответ. Он сжал пистолет еще крепче.

— Мне нравится смотреть, как умирают люди. — И после напряженной паузы, от которой у меня заныло под ложечкой, добавил: — Но больше всего я люблю видеть страх в их глазах, предсмертный страх. Ну ты как, подвел черту, Веум? Ты веришь в бога? Ты как думаешь, куда попадешь — в рай или в ад, смерть вот–вот настигнет тебя?

— Я‑то знаю, куда я попаду, — ответил я.

— И куда же? — насмешливо поинтересовался он.

— Туда, где тебе уж не бывать, Ульвен. И больше того, когда вся кровь из тебя вытечет, я еще буду прогуливаться по улице под твоим окном. — И показал рукой на то самое окно. — Поскольку буду еще жив.

— Это ты так думаешь, — пролаял он.

— Я знаю это точно, — сказал я и бросился в сторону. Но до окна я так и не добрался. Я споткнулся о коврик на полу, влетел в стену, колени мои подкосились, и я услышал, как за моей спиной прогрохотал выстрел. Мощный снаряд ударился в стену, где я только что стоял, захрустела посыпавшаяся штукатурка. Затем раздался еще один выстрел, я свернулся калачиком, как будто эта поза — поза эмбриона — было единственное, что могло спасти меня сейчас от смерти — и был уже внутренне готов к следующему выстрелу, и последнему.

Но больше выстрелов не последовало. Я слышал только тихие жалобные всхлипывания Элисе Блом и оглушающую, всепоглощающую тишину, которая всегда наступает после такого ужасного грохота в маленьких комнатках.

Я поднялся и посмотрел вокруг новым, свежим взглядом, как будто восстал из мертвых.

Стреляя второй раз, Харальд Ульвен вложил дуло пистолета себе в рот и нажал спусковой крючок. От выстрела остался на стене след в виде серо–красной медузы из крови и мозга, как раз между портретами Адольфа Гитлера и Видкуна Квислинга.

45

Я предоставил самой Элисе Блом позвонить в полицию, а также в любое другое место, куда она только захотела бы позвонить. Сам же я ушел из этого дома, качаясь, как после похмелья. Эти два выстрела все еще звучали у меня в ушах, и я едва разбирал дорогу.

Харальда Ульвена уже нет в живых. Он не успел рассказать мне о Ялмаре Нюмарке и о многом другом. Но мне это было и не нужно. Все ответы мне были теперь известны.

На набережной Страндкайен, как и на всех набережных Западного побережья, полно выкрашенных красной краской телефонных будок, распахнутых всем ветрам. Едва сойдя на берег, можно набрать номер человека, который давно забыл о твоем существовании, и слушать гудки «занято», пока не замерзнешь на сквозняке.

Я зашел в автомат, опустил монету и набрал домашний телефон Конрада Фанебюста. Ответила женщина и сказала, что Фанебюста нет дома.

— Где его можно найти?

— На приеме в ратуше.

Спустя несколько минут я уже стоял у коробки, где размещалась ратуша, — эта крепость из стекла и бетона, воздвигнутая с целью увековечить в истории великих мужей 70–х. На первом этаже я узнал, где проходит прием.

Я поднялся на лифте на самый верх, на тринадцатый этаж, и направился на звук голосов в огромный зал приемов.

Вопреки моим ожиданиям гостей оказалось не так много; небольшими группками они были рассеяны вдоль длинного банкетного стола. Общество состояло из знаменитостей, более или менее крупных, более или менее забытых. Среди них я узнал по крайней мере двух обанкротившихся, но все еще опасавшихся расследования судовладельцев, были и другие представители торгового флота и промышленности. Два бывших мэра наслаждались обществом друг друга, их особенно радовало то, что конкурент давно не у дел и песенка его спета. Представитель социалистической левой партии, не теряя времени попусту, с наслаждением поглощал мясное ассорти. Одна известная всем дама из Рабочей партии заливалась, как колокольчик, бесконечным смехом, а член городского совета от Христианской партии, неизменно и последовательно отклонявший все ходатайства о продаже спиртных напитков, судя по блеску в глазах, пропустил уже не один стаканчик. В дальнем углу зала стоял теперешний мэр, такой загорелый и стройный, как будто у него в кабинете солярий. Он любезно согласился сфотографироваться рядом с группой низкорослых улыбающихся азиатов. Скорее всего это была та самая делегация, в честь которой и организовали прием.

Конрад Фанебюст стоял несколько в стороне, его внимание явно привлекало большое блюдо с закусками и длинная сервировочная вилка. Я направился прямо к нему, он удивленно поднял на меня глаза. Лицо выражало легкое удивление, сервировочная вилка с куском ростбифа, насаженным на ее два острых зубца, так и повисла в воздухе.

На дипломатические разговоры меня уже не хватило, и я выложил напрямик:

— Ты солгал мне, что Харальд Ульвен мертв.

— Что? — Он бледнел у меня на глазах. — Ты нашел его?

— Нашел. — Теперь я смотрел ему прямо в глаза не отрываясь, а его взгляд скользнул куда‑то за мое плечо и потом выше, дальше. — Но в семьдесят первом Юхан Верзила, Юхан Ульсен был убит, а не Харальд Ульвен. И сделали это вы вдвоем с Ульвеном.

Он еще больше побледнел.

— Послушай, Веум, если ты пришел сюда…

— Конечно, я пришел сюда не для того, чтобы есть ростбиф. И пожар, кстати, не главное в этом во всем. Главное то, что произошло в семьдесят первом и семьдесят втором.

— В семьдесят втором?

— Что касается пожара на Фьесангервеен, то здесь все было ясно с самого начала, вот только доказательств не было. Но теперь, когда Харальд Ульвен признался, и…

— Он признался? — Мой собеседник не верил своим ушам.

Не удостоив его ответом, я продолжал:

— Прежде всего я должен был выяснить, кому смерть Ялмара Нюмарка была на руку. И что оказалось? Не Хагбарту Хелле, владельцу огромных капиталов за границей, где он всегда мог найти пристанище. И не Харальду Ульвену, окажись он в живых, — это был тертый калач, и он понимал, что улик против него нет. Таким человеком не мог быть и ты, хотя именно тебя назначили ответственным за расследование этого дела, и ведь если бы сейчас явился кто‑то и доказал то, что не удалось тебе, это бы бросило некоторую тень на твой послужной список. Хотя кого волнуют дела тридцатилетней давности?

Конрад Фанебюст сдержанно поприветствовал какого‑то деятеля, продефилировавшего мимо нас с тарелкой рыбного заливного. На его лице было написано: беседа интимная, просьба не мешать. В его позе было нечто возвышенное и незыблемое, и в этой величественной спине, и даже в этой застывшей с вилкой руке.

— Вы с Ялмаром были убеждены, что Харальд Ульвен и есть тот самый Призрак, — сказал я, — а после пожара на «Павлине» это убеждение только окрепло. Прошло семнадцать лет, и тебе самому понадобилась помощь Призрака.

— Но это же смешно, Веум. Я…

— Так вот, семнадцать лет спустя, примерно в семидесятом, дела фирмы, совладельцем которой ты был, пошла совсем плохо. То ли ты уже не контролировал ситуацию, то ли тебе что‑то понадобилось скрыть. Во всяком случае, ты задумал избавиться от компаньона.

— При чем здесь Вигер? Ведь он…

— Он погиб при пожаре, не так ли? Еще один несчастный случай? Изучить это дело повнимательнее, наверное, нашлись бы желающие, если бы догадались о том, что между Конрадом Фанебюстом и Харальдом Ульвеном существовала определенная связь, которая прослеживается в семьдесят первом году.

— Никакой связи не существовало, — тоскливо проговорил он.

— Неужели? Но я получил доказательство сегодня вечером и еще одно сегодня утром. Через несколько часов после того, как ты рассказал мне, что Харальда Ульвена нет в живых, я столкнулся с ним лицом к лицу. А это значит, что в семьдесят первом ты убил не Ульвена, а Юхана Верзилу, своего товарища, бывшего соратника. Совершенно очевидно, что старая дружба не шла в счет, когда возникала необходимость сохранить свои позиции. Ты заметил сходство в телосложении, и у обоих были повреждения в ноге. Ты принес в жертву Юхана Верзилу, чтобы сохранить Харальда Ульвена, на всякий случай, до тех пор, пока он тебе не понадобится. А жизнь Юхана для тебя и гроша ломаного не стоила, так ведь?

Теперь он был бледен как полотно, и лишь на скулах пылали два пунцовых пятна.

— То есть, ты хочешь сказать…

— Ты воспользовался услугой Призрака, чтобы избавиться от компаньона. Ты нанял его и тем самым перечеркнул все то, что вас когда‑то разделяло, ты сам перешел на сторону врага!

— Но это уже клевета, Веум!

— Да? Давай‑ка взглянем на протокол и того, другого пожара. И вместе с полицией. На основании известных нам теперь фактов.

— Послушай…

— Но зачем тебе понадобилось лгать, что ты вместе с Юханом убил Харальда Ульвена в семьдесят первом? Когда‑то ты героически сражался с нацизмом, но похоже, что сражался ты напрасно. Нацизм жив. Но настоящую опасность представляют сегодня не мальчики, марширующие в формах штурмовиков, и не те, кто с восторгом вспоминает нацистские порядки. Самые страшные фашисты сегодня — это ты и тебе подобные, для которых жизнь человеческая ничего не значит. Ты убил Ялмара Нюмарка, и Юхана Верзилу, и Ольгу Серенсен.

— Я не понимаю… — И вдруг он словно передумал. — Сейчас мэр будет выступать с речью.

Я только немного понизил голос и продолжал свои обличения:

— Здесь я не для того, чтобы слушать речи мэра. Ялмар Нюмарк приходил к тебе, и ты понял, что он напал на след каких‑то дел 71–го года, а именно, он уловил связь между мнимой гибелью Харальда Ульвена и исчезновением Юхана Верзилы, на что никто раньше не обращал внимания. Ты понимал, что это разоблачение может обернуться для тебя катастрофой. И ты перешел к действию. Вначале ты попытался его задавить на машине, не получилось. Твой следующий шаг оказался удачнее.

— Я не убивал его. Я только просил его… — он прикусил губу и замолчал.

— Ты просил его прекратить расследование, а он…

— Он поднялся в постели, он был очень возбужден, он сказал, что все понял, а потом схватился за сердце… Я не мог поверить… Но я очень надеялся, что ему поможет успокоительное.

— Своевременная медицинская помощь могла бы спасти его. Но ты же прихватил с собой коробку со всеми материалами. Это называется убийством, Фанебюст.

— Ты не юрист, Веум. К тому же я понятия не имел, где обитает Харальд Ульвен! Я о нем ничего не знал, я был готов предположить, что он уже мертв. Но если бы ты его нашел, я был бы рад заплатить тебе.

— Помнится, ты назвал это конспирацией? В тебе говорил страх, что я найду его раньше, чем это удастся сделать тебе. Потому что ты потерял его из поля зрения после той услуги, что он оказал тебе в 72–м.

Владеть собой ему становилось все труднее.

— Так он и в этом признался?

— Да, — солгал я и пошел блефовать дальше: — И на этот раз ты уже заплатил ему самому 50 тысяч, так ведь?

Сбитый совершенно с толку, он был похож на человека, пробежавшего длинную дистанцию. Он ждал только объявления результатов.

— Но и Ольга Сервисен была для тебя небезопасна, ведь она знала о ваших контактах с Юханом в 71–м, перед тем, как он исчез. Поэтому ты и убрал ее, не подозревая того, что она давно рассказала об этом другим людям. И мне это было известно, так что убийство ее тебе не принесло никакой пользы. И вот мы здесь, лицом к лицу.

Где‑то в противоположном конце зала мэр продолжал свое выступление, с характерными бергенскими интонациями, но голосом бесцветным, как у робота. Впрочем, и у Конрада Фанебюста голос был ненамного выразительнее, когда он произнес:

— Что еще скажешь, Веум?

— Пока ничего, — поежился я. — Последнее слово скажет полиция. Сейчас мы туда отправимся.

— Может, вначале поешь?

Я отвернулся от него на какую‑то секунду — лишь для того, чтобы окинуть взглядом стол с закусками. Он только и ждал этого — с нечеловеческой силой он вонзил мне в живот острую вилку. Я согнулся пополам и обеими руками схватился за круглую рукоятку. Боль была чудовищная. Я потерял равновесие и упал на колени. Я почувствовал, что пальцы мои намокли, поднес их к глазам и увидел кровь.

Потолок и стены куда‑то поплыли, и последнее, что я видел, пока не потерял сознание, был Конрад Фанебюст, бегущий к балкону, куда мэр обычно приглашал своих гостей полюбоваться видом его родного города. И тут мне бросилось в глаза то, что я должен был понять давным–давно. Тяжелое ранение, которое Фанебюст получил во время войны, не прошло бесследно. Он заметно хромал на левую ногу.

Прохожие потом рассказывали, что, когда он падал вниз, он походил на огромную птицу. Мне же пришлось три недели проваляться в больнице, прежде чем мне разрешили вернуться домой.

Джеймс Хэдли Чейз

«Ты только отыщи его...»

Глава 1

В жаркий майский день я праздно подремывал у себя в кабинете, когда меня вдруг разбудил телефон – я даже вздрогнул.

Я взял трубку.

– Да, Джина.

– На проводе господин Шервин Чалмерс, – прошептала Джина.

Я тоже затаил дыхание.

– Чалмерс?! Боже правый! Уж не в Риме ли он?

– Он звонит из Нью-Йорка.

Дыхание частично вернулось ко мне, но не до конца.

– Ладно, соединяй, – сказал я.

Четыре года я заведовал римским корпунктом «Нью-Йорк вестерн телегрэм», но с владельцем газеты беседовал впервые. Он был мультимиллионером, диктатором в своей вотчине и блестящим газетчиком. Когда Шервин Чалмерс звонил вам лично, это было равноценно приглашению на чаепитие в Белый дом к президенту.

Я поднес трубку к уху и стал ждать. Послышался обычный шум и треск, потом чопорный женский голос спросил:

– Это господин Досон?

Я сказал, что да.

– Подождите, пожалуйста, с вами будет говорить господин Чалмерс.

Я сказал, что подожду, и подумал, как бы она отреагировала, заяви я, что ждать не намерен.

Снова послышался шум и треск, затем голос:

– Досон?

– Слушаю вас, господин Чалмерс.

Последовала пауза, в продолжение которой я гадал, что за пинок мне уготован. В том, что это будет пинок, я нисколько не сомневался. Я и представить себе не мог, что этот великий человек может позвонить, будучи всем доволен.

Но меня ждал сюрприз.

– Послушайте, Досон, – начал он, – завтра моя дочь прибывает в Рим рейсом в 11.50. Я хочу, чтобы вы ее встретили и отвезли в отель «Эксельсиор». Моя секретарша забронировала для нее номер. Вы это сделаете?

Я впервые услышал, что у него есть дочь. Я знал, что он был четыре раза женат, но дочь оказалась для меня новостью.

– Она будет заниматься в университете, – продолжал он, причем слова как-то нехотя вываливались у него изо рта, будто эта тема страшно ему надоела и ему не терпится поскорее с нею покончить. – На случай, если ей что-нибудь понадобится, я велел ей обратиться к вам. Только не давайте ей денег. Она получает от меня шестьдесят долларов на неделю, а этого вполне достаточно для молодой девушки. Ей надо сделать одну работенку, и если она выполнит ее так, как я того хочу, ей не придется особенно нуждаться. Но я хотел бы знать, что всегда есть кто-то под рукой на случай, если ей что-то понадобится, или она заболеет, или что-нибудь такое.

– Значит, здесь у нее никого нет? – спросил я. Мне это очень не понравилось. Как няньку я себя ценю невысоко.

– Я дал ей несколько рекомендательных писем, и она будет учиться в университете, так что знакомые у нее появятся. – В голосе Чалмерса угадывалось нетерпение.

– Хорошо, господин Чалмерс. Я ее встречу, а если что-нибудь понадобится, я устрою.

– Вот это мне и нужно. – Наступила пауза, потом он спросил: – Как там у вас дела?

Я ответил, что дела идут несколько вяло. Наступила еще одна, долгая пауза, и я услышал его тяжелое дыхание. Я представил себе толстяка коротышку с подбородком, как у Муссолини, глазами, острыми, как пешня для льда, и ртом, похожим на медвежью пасть.

– На прошлой неделе о вас говорил Хэммерсток, – вдруг заявил он. – Похоже, он считает, что пора вернуть вас сюда.

Я медленно перевел дух: эту весть мне до боли хотелось услышать все последние десять месяцев.

– Я буду только рад, если это можно устроить.

– Я подумаю об этом.

Щелчок, раздавшийся у меня в ухе, сообщил мне, что он положил трубку. Я опустил свою на рычаг, оттолкнул стул от стола, чтобы дышать было вольготней, и уставился на противоположную стену, а сам тем временем думал, как здорово было бы вернуться домой после четырех лет в Италии. Не то чтобы мне не нравился Рим, нет, но я знал, что, пока я сижу на этой должности, у меня нет шансов пойти на повышение. Если я мог чего-то добиться, то только в Нью-Йорке.

После нескольких минут напряженных раздумий я прошел в приемную к Джине. Джина Валетти, темноволосая, веселая, симпатичная девушка двадцати трех лет, была моим доверенным секретарем с тех пор, как я начал работать в римском корпункте. Меня всегда поражало, как девушка с такой внешностью могла быть настолько умна.

Она перестала печатать и вопрошающе посмотрела на меня.

Я сообщил ей о дочери Чалмерса.

– Потрясающе, правда? – сказал я, присаживаясь на край ее стола. – Какая-нибудь рослая, толстая студентка, нуждающаяся в моих советах и внимании: чего только не сделаешь ради «Вестерн телегрэм»!

– А вдруг она красивая? – спокойно предположила Джина. – Многие американские девушки красивы и привлекательны. Ты можешь влюбиться в нее. Женитьба на ней принесла бы тебе немало выгод.

– У тебя на уме только супружество, – отозвался я. – Все вы, итальянские девушки, одинаковы. Ты не видела Чалмерса, зато я видел. Вряд ли она может быть красивой, раз она из его конюшни. К тому же он не захочет меня в зятья. Он наверняка планирует для дочери куда более выгодную партию.

Она посмотрела на меня долгим, неторопливым взглядом из-под загнутых черных ресниц, затем повела красивыми плечами и сказала:

– Подожди, пока увидишь ее.

На этот раз Джина ошиблась, как, впрочем, и я. Красивой Хелен Чалмерс не оказалась, но не была ни рослой, ни толстой. Она показалась мне совершенно безликой: блондинка, очки в роговой оправе, широкая, свободная одежда, туфли на низком каблуке. Волосы у нее были заплетены в косу. Словом, она была настолько пресной, насколько только может быть пресной студентка колледжа.

Я встретил ее в аэропорту и отвез в «Эксельсиор» с обычными любезностями, какие говорят незнакомому человеку. Она отвечала столь же вежливо. Пока я вез ее в отель, она успела так мне надоесть, что мне прямо не терпелось поскорее от нее избавиться. Я попросил звонить мне на службу, если ей что-нибудь понадобится, дал свой телефон и откланялся. Я был совершенно уверен, что она не позвонит. В ней чувствовалась расторопность, она явно не пропадет в любом положении и обойдется без моих советов и помощи.

Джина от моего имени послала в отель цветы. Она также отправила телеграмму Чалмерсу, что девушка благополучно прибыла. С чувством выполненного долга я напрочь выбросил мисс Чалмерс из головы и вплотную занялся двумя многообещающими газетными материалами.

Дней десять спустя Джина предложила мне навестить девушку и узнать, как она поживает. Я так и сделал, но в отеле мне сказали, что она выехала шестью днями раньше и адреса у них нет. Джина сказала, что мне следует разузнать, где она, на тот случай, если вдруг поинтересуется господин Чалмерс.

– Ладно, займись этим сама, – ответил я. – У меня дела.

Джина справилась в полицейском управлении. Оказывается, мисс Чалмерс сняла трехкомнатную квартиру на виа Кавоур. Джина узнала и телефон. Я позвонил туда.

Когда нас соединили, девушка, казалось, удивилась, и мне пришлось дважды повторить свою фамилию, прежде чем до нее дошло. Оказывается, она так же напрочь забыла обо мне, как я о ней, и, как ни странно, это меня задело. Она сказала, что все в порядке, дела у нее идут прекрасно, спасибо. В ее голосе угадывалось какое-то нетерпение, которое наводило на мысль, что она возмущена тем, что я навожу о ней справки; кроме того, она прибегла к тому вежливому тону, к которому прибегают дочери очень богатых людей, когда разговаривают со служащими отца, и это привело меня в бешенство.

Я прервал разговор, снова напомнил ей, что в случае надобности я в ее распоряжении, и положил трубку. Джина, которая все поняла по выражению моего лица, тактично заметила:

– В конце концов, она дочь миллионера.

– Знаю, – ответил я. – Отныне пусть сама о себе заботится. Она в буквальном смысле слова меня отшила.

На том и порешили.

Весь следующий месяц я ничего о ней не слышал. У меня было много работы, поскольку месяца через два я собирался в отпуск и хотел сдать дела в полном порядке Джеку Максуэллу, который должен был прилететь из Нью-Йорка сменить меня.

Я планировал провести неделю в Венеции, а потом закатиться на три недели на юг, в Искию. Это был мой первый долгий отпуск за четыре года, и я с нетерпением его ждал. Я собирался путешествовать один. Я люблю побыть в одиночестве, когда это удается, люблю сам решать, где и надолго ли остановиться: в компании же свобода передвижения всегда стеснена.

Спустя месяц и два дня после телефонного разговора с Хелен Чалмерс мне позвонил Джузеппе Френци, мой хороший друг, которой работал в редакции «Италиа дель пополо». Он пригласил меня на вечеринку, устраиваемую продюсером Гвидо Луччино в честь какой-то кинозвезды, которая произвела фурор на фестивале в Венеции.

Мне нравятся вечеринки по-итальянски. На них приятно и весело, а еда всегда отменная. Я сказал, что заеду за ним часов в восемь.

Когда мы добрались до дома Луччино, проезжая часть дороги была забита «кадиллаками», «роллс-ройсами» и «бугатти», и мой старый «бьюик» корчился от боли, пока я отыскивал, куда бы нам с ним приткнуться.

Вечер удался на славу. С большинством гостей я был знаком. Половину из них составляли американцы, и у Луччино всегда имелось вдоволь виски и водки. Часов в десять, изрядно нагрузившись, я прошел во двор полюбоваться луной и немного освежиться.

Там одиноко стояла девушка в белом вечернем платье. Ее обнаженные спина и плечи в лунном свете блестели, как фаянс.

Опершись на балюстраду и слегка запрокинув голову, она разглядывала луну. В ее лучах светлые волосы девушки лоснились, как атлас или стекловолокно. Я подошел к ней, остановился рядом и тоже уставился на луну.

– После этих джунглей под крышей тут просто благодать, – произнес я.

– Да.

Она не повернулась и не посмотрела на меня. Я украдкой скосил на нее глаза.

Она была красива: черты лица мелкие, алые губы поблескивают, в глазах отражается луна.

– Я-то думал, что знаю в Риме всех, – заметил я, – а с вами почему-то не знаком. Как же так?

Она повернула голову, посмотрела на меня и улыбнулась.

– Вам бы следовало меня знать, господин Досон, – ответила она. – Неужели я настолько изменилась, что вы меня не узнаете?

Я вытаращился на нее и почувствовал, как у меня вдруг участился пульс и что-то сжало грудь.

– Я не узнаю вас, – сказал я, думая, что она самая милая, юная и соблазнительная женщина, какую я встречал в Риме.

Она засмеялась:

– Вы так уверены? Я Хелен Чалмерс.

Первое, что я почувствовал, услышав ее имя, – это желание сказать ей, как поразило меня ее неожиданное превращение в настоящую красавицу, но, когда я взглянул в ее залитые лунным светом глаза, я передумал, поняв, что говорить очевидное будет ошибкой.

Я провел с ней на балюстраде полчаса. Эта неожиданная встреча вывела меня из равновесия. Я отчетливо сознавал, что она дочь моего босса. Она была сдержанна, но отнюдь не скучна. Беседовали мы на посторонние темы – о вечеринке, о гостях, о том, как хорош оркестр и какая славная ночь. Меня тянуло к ней, как булавку к магниту. Я не отрывал от нее глаз. Я не мог поверить, что это милое создание – та же самая девушка, которую я встречал в аэропорту; это было похоже на абсурд.

И вдруг, прервав этот чрезмерно чопорный разговор, она спросила:

– Вы на машине?

– Да, а что?

– Не отвезете ли меня домой?

– Как?! Сейчас? – Я был разочарован: немного погодя вечеринка снова оживится. – Разве вы не хотите потанцевать?

Она уставилась на меня. Ее синие глаза смотрели тревожно и пытливо.

– Простите. Я не хотела утаскивать вас. Не беспокойтесь, я возьму такси.

– О чем речь? Если вы действительно хотите уйти, я буду счастлив отвезти вас домой. Я думал, вам тут нравится.

Она повела плечами и улыбнулась:

– Где ваша машина?

– В конце ряда – черный «бьюик».

– Тогда встретимся возле машины.

Она отошла, а когда я попытался последовать за ней, сделала жест, ошибиться в смысле которого было невозможно: она давала понять, что нас не должны видеть вместе.

Отпустив ее, я закурил сигарету. Нежданно-негаданно мы вдруг превратились в двух заговорщиков. Я заметил, что руки у меня дрожат. Выждав пару минут, я вернулся в огромную гостиную, набитую людьми, поискал Луччино, но не увидел его и решил, что поблагодарить можно и утром.

Я вышел из квартиры, спустился вниз и пошел по длинной подъездной аллее.

Она уже сидела в «бьюике».

– Это виа Кавоур.

В этот час движение становится менее интенсивным, и мне понадобилось всего десять минут, чтобы доехать до ее дома. За всю дорогу мы не обменялись ни единым словом.

– Пожалуйста, остановитесь здесь, – попросила она.

Я затормозил, вышел из машины и распахнул дверцу. Она тоже вышла и оглядела безлюдную улицу.

– Подниметесь ко мне? Наверняка у нас найдется о чем поболтать.

Я снова вспомнил, что она дочь моего босса.

– Я бы с удовольствием, но, может, лучше не надо? – ответил я. – Уже поздно. Не хочется никого беспокоить.

– Вы никого не побеспокоите.

Я испытывал некоторую неловкость от того, что иду к ней в такой час. Я все гадал, что бы подумал Шервин Чалмерс, если бы кто-то сообщил ему, будто видел, как я входил в квартиру его дочери в 22.45.

Все мое будущее было в руках Чалмерса. Одно его слово – и моей карьере в газетном деле конец. Баловаться с его дочерью, может статься, так же опасно, как с гремучей змеей. Мы поднялись в автоматическом лифте, никого не встретив в вестибюле, и незаметно вошли в квартиру. Она закрыла дверь и провела меня в большую гостиную, освещенную лампами под абажурами и украшенную вазами с цветами.

Она бросила пелерину на стул и прошла к изящной горке:

– Виски или джин?

– Неужто мы тут одни?

Она повернулась и уставилась на меня:

– Ну да… А это преступление?

Я почувствовал, как у меня вспотели ладони.

– Даже и не скажу. Вам лучше знать.

Она продолжала смотреть на меня, ее брови поползли вверх.

– Значит, вы боитесь моего отца?

– Дело не в том, боюсь ли я вашего отца, – сказал я, досадуя, что она сразу же меня раскусила. – Я не могу оставаться с вами, и вы должны это знать.

– Ах, оставьте эти глупости, – сердито оборвала она. – Неужели вы не можете вести себя как взрослый? Разве то, что мужчина и женщина вдвоем в квартире, обязательно подразумевает что-то предосудительное?

– Не в этом дело. Что подумают люди?

– Какие люди?

Тут она приперла меня к стенке. Я знал, что никто не видел, как мы вошли в дом.

– Меня могут увидеть выходящим от вас. Кроме того, это вопрос принципов…

Она вдруг рассмеялась:

– Ради Бога! Перестаньте разыгрывать из себя викторианца и сядьте.

Мне бы следовало схватить шляпу и уйти. Но во мне есть эдакая бесшабашность, которая порой глушит обычную мою осторожность, и как раз в этот миг она заявила о себе, поэтому я сел, выпил предложенную мне рюмку виски со льдом и стал смотреть, как она смешивает джин с тоником.

Она подошла к камину и облокотилась о каминную доску, а сама все время смотрела на меня с полуулыбкой.

– Ну как у вас дела в университете? – спросил я.

– О, это была липа, – небрежно бросила она. – Выдумка для папаши. Иначе он не отпустил бы меня сюда одну.

– Вы хотите сказать, что не ходите в университет?

– Разумеется, не хожу.

– А вдруг он узнает?

– С какой стати? Он слишком занят, ему не до меня. – Она повернулась, и я уловил горечь в ее голосе. – Он интересуется только собой и своей последней женщиной. Я путалась у них под ногами, вот и сказала ему, будто хочу изучать архитектуру в Римском университете. Рим далековато от Нью-Йорка. И, сидя тут, я уже не могу неожиданно войти в комнату, когда он пытается убедить очередную юную домогательницу в том, что она гораздо моложе, чем кажется. Поэтому он охотно отправил меня сюда.

– Значит, очки в роговой оправе, туфли на низком каблуке и коса тоже были частью розыгрыша? – спросил я, понимая, что, рассказывая мне это, она превращает меня в сообщника и теперь, если Чалмерс узнает, топор опустится не только на ее шею, но и на мою.

– Разумеется. Дома я всегда так одеваюсь. Тогда отец думает, что я серьезная студентка. Если бы он увидел меня такой, какая я сейчас, он бы нанял какую-нибудь уважаемую старую даму мне в сопровождающие.

– А вы, похоже, относитесь к этому довольно спокойно.

– Почему бы и нет? – Она подошла и опустилась в кресло. – У моего отца было три жены: две из них всего на два года старше, чем я сейчас, а третья – так и вовсе моложе. Всем им я была нужна как рыбе зонтик. Я люблю жить самостоятельно и очень весело провожу время.

Глядя на нее, я верил, что она действительно очень весело живет, возможно, даже веселее, чем нужно.

– Вы ведь совсем еще ребенок, такая жизнь не для вас.

Она засмеялась:

– Мне двадцать четыре, и я не дитя, и такая жизнь меня вполне устраивает.

– Зачем вы все это мне рассказываете? Что может помешать мне послать телеграмму вашему отцу и сообщить ему, что тут творится?

Она покачала головой:

– Вы этого не сделаете. Я говорила о вас с Джузеппе Френци. Он очень высокого мнения о вас. Я бы не привела вас сюда, если бы не была уверена в вас.

– Ну, и зачем же вы привели меня сюда?

Она уставилась на меня таким взглядом, что у меня перехватило дух.

– Вы мне нравитесь, – сообщила она. – Итальянцы такие настойчивые. Я попросила Джузеппе привести вас на вечеринку, и вот мы здесь.

Все это выглядело слишком уж по-деловому, и такое отношение со стороны девушки обескураживало меня. Кроме того, на карту была поставлена моя работа, место значило для меня гораздо больше. Я встал:

– Все ясно. Уже поздно, мне надо еще поработать перед сном. Я пойду.

Она сжала губы, глядя на меня.

– Не можете же вы так вот просто взять и уйти. Вы же только что пришли.

– Простите. Я должен идти.

– Значит, остаться вы не хотите?

– Хочу или не хочу, но я этого не сделаю.

Она подняла руки и провела пальцами по волосам. Это, вероятно, самый притягательный жест, который может сделать женщина. Если у нее соответствующие формы, да еще когда она смотрит на мужчину, как смотрела на меня Хелен, устоять очень трудно. Но я все же устоял.

– Я хочу, чтобы вы остались.

Я покачал головой:

– Мне действительно надо идти.

Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом, безо всякого выражения, затем пожала плечами, опустила руки и встала.

– Ну что же, раз вы так решили… – Она подошла к двери, открыла ее и шагнула в холл.

Я последовал за ней и взял шляпу, которую оставил там на стуле. Она открыла входную дверь, выглянула в коридор и отступила в сторону.

– Может, как-нибудь вечерком вы не откажетесь пообедать со мной или сходить в кино?

– Было бы очень мило, – вежливо ответила она. – Спокойной ночи.

Она одарила меня какой-то отрешенной улыбкой и закрыла дверь.

В последующие пять или шесть дней я думал о ней постоянно. Я не сказал Джине, что повстречал Хелен на вечеринке, но Джина обладает каким-то умением верно угадывать, о чем я думаю, и я несколько раз замечал, как она озадаченно и пытливо смотрит на меня. На шестой день я решил немного снять напряжение и, вернувшись к себе домой, позвонил ей.

Трубку не снимали. В течение вечера я звонил трижды. Сделал четвертую попытку часа в два ночи. Трубку наконец сняли.

– Алло?

– Это Эд Досон, – сказал я.

– Кто-кто?

Я улыбнулся в трубку. Это было уже слишком. Я понял, что она интересуется мною не меньше, чем я ею.

– Позвольте мне освежить вашу память. Я тот парень, который заправляет римским корпунктом «Вестерн телегрэм».

Тут она засмеялась:

– Привет, Эд.

Это уже было лучше.

– Мне одиноко, – сказал я. – Могу ли надеяться, что мы куда-нибудь сходим завтра вечером? Если у вас не намечается ничего лучшего, мы, наверное, могли бы пообедать у Альфредо.

– Подождите минуточку, ладно? Мне нужно заглянуть в свою записную книжку.

Я подождал, зная, что меня хотят проучить, но мне было все равно.

– Завтра вечером не могу. У меня свидание.

Мне бы следовало сказать, что это очень плохо, и положить трубку, но я уже слишком влюбился.

– В таком случае когда мы можем это устроить?

– Ну, я свободна в пятницу.

До пятницы было еще три дня.

– Хорошо, пусть будет в пятницу вечером.

– Я бы предпочла не ходить к Альфредо. Нет ли какого-нибудь более укромного уголка?

Я опешил. Если я не думал об опасности, что нас могут увидеть вместе, так она точно думала.

– Да, хорошо. Как насчет ресторанчика напротив фонтана Треви?

– С удовольствием. Это было бы мило.

– Жду вас там. В какое время?

– В половине девятого.

– Хорошо. Пока.

До пятницы я тянул время. Я видел, что Джина переживает из-за меня. Впервые за четыре года я был с нею резок. Я не мог сосредоточиться, не мог найти в себе силы заняться своими прямыми обязанностями. Я думал о Хелен.

Обед в ресторанчике был неплох, хоть я и не помню, что именно мы ели. Я обнаружил, что мне трудно говорить. Мне хотелось лишь смотреть на нее. Она была спокойна, холодна и одновременно соблазнительна. Пригласи она меня к себе, я бы плюнул на Чалмерса и пошел, но она этого не сделала. Она сказала, что поедет домой на такси, а когда я намекнул, что отправлюсь с ней, красиво отшила меня. Я стоял у ресторана, глядя, как такси лавирует среди машин по узкой улочке, потом потерял его из виду. Тогда я пошел домой. Мысли у меня путались. Встреча не помогла, стало только хуже.

Три дня спустя я позвонил ей снова.

– Я немного занята, – сообщила она, когда я пригласил ее сходить со мною в кино. – Думаю, ничего не получится.

– Я надеялся, что вы сможете. Через пару недель я уезжаю в отпуск. Тогда я не увижу вас целый месяц.

– Вы уезжаете на месяц?

Голос у нее стал резче, как будто я ее заинтересовал.

– Да. Еду в Венецию, а оттуда в Искию. Я планирую провести там недели три.

– С кем вы едете?

– Один. Но не будем об этом. Так как насчет кино?

– Не знаю. Может, и выберусь… Я перезвоню вам. Сейчас мне надо идти. Кто-то звонит в дверь. – И она положила трубку.

Она не звонила мне пять дней. Потом, как раз когда я уже собирался сделать это сам, она позвонила мне на квартиру.

– Все собиралась звякнуть, да не могла, – сказала она, как только я снял трубку. – Продохнуть некогда было. Вы сейчас не заняты?

Было двадцать минут первого ночи. Я собирался отойти ко сну.

– Вы хотите сказать, прямо сейчас?

– Да.

– Ну нет. Я собирался лечь спать.

– Вы приедете ко мне? Только не оставляйте машину у моего дома.

Я не колебался:

– Конечно. Сейчас буду.

Я вошел в ее квартиру, как воришка, приняв все меры к тому, чтобы остаться незамеченным. Входная дверь была приоткрыта заранее, и мне оставалось только, выйдя из лифта, пересечь коридор и оказаться в холле.

Я нашел ее в гостиной, она раскладывала стопку долгоиграющих пластинок. На ней была белая шелковая накидка, светлые волосы рассыпались по плечам. Она выглядела прекрасно и знала об этом.

– Нашли дорогу наверх? – спросила она, откладывая пластинки, и улыбнулась мне.

– Это оказалось не так уж трудно. – Я закрыл дверь. – Вы знаете, нам не следует этого делать, добром это не кончится.

Она пожала плечами:

– Вам не обязательно оставаться.

Я подошел к ней:

– А я и не намерен оставаться. Зачем вы меня пригласили?

– Ради Бога, Эд! – в нетерпении воскликнула она. – Да расслабьтесь вы хоть на минутку!

Теперь, когда я был с ней наедине, заявила о себе моя осторожность. Одно дело – представлять себя наедине с ней, другое – быть в действительности. Я уже жалел, что пришел.

– Это можно, – произнес я. – Послушайте, я вынужден думать о работе. Если ваш отец когда-нибудь узнает, что я забавлялся с его дочерью, мне конец. Я серьезно. Он позаботится о том, чтобы я, пока живу, не получил работы ни в одной газете.

– Вы забавляетесь со мной? – спросила она, удивленно вытаращив глаза.

– Вы понимаете, о чем я.

– Он не узнает, зачем это ему?

– Он может узнать. Если кто-то увидит, как я прихожу или ухожу, это может дойти до него.

– Значит, вам нужно быть осторожнее, а это нетрудно.

– Эта работа для меня все, Хелен. Это моя жизнь.

– Да, романтиком вас, пожалуй, не назовешь, а? – Она засмеялась. – Мои итальянские друзья не думают о работе, они думают обо мне.

– Я говорю не о ваших итальянских друзьях.

– Ах, Эд, да сядьте вы, пожалуйста, и расслабьтесь. Вы здесь, и совершенно незачем заводиться.

И я сел, сказав себе, что у меня не все в порядке с головой, раз я здесь.

Она подошла к горке.

– Вам виски или водки?

– Виски, пожалуй.

Я наблюдал за ней, гадая, зачем она пригласила меня в такое время ночи. Она вовсе не казалась обделенной вниманием.

– Ах да, Эд, пока не забыла: взгляните-ка на эту кинокамеру. Я купила ее вчера, а спуск что-то не работает. Вы разбираетесь в кинокамерах?

Она жестом указала туда, где на стуле висела дорогая кинокамера в кожаном футляре. Я встал, открыл футляр и извлек из него шестнадцатимиллиметровый «Пейяр болекс».

– Ого! Ничего себе, – воскликнул я. – Зачем это вам понадобилась такая штука, Хелен? Она, должно быть, дорогая.

Она засмеялась.

– Цена действительно немалая, но мне всегда хотелось иметь кинокамеру. У девушки должно быть хоть одно хобби, разве не так? – Она бросила лед в два стакана. – Буду на старости лет вспоминать, как жила в Риме.

Я повертел камеру в руках. Мне вдруг пришло в голову, что она, должно быть, живет не по средствам. Ее отец сказал мне, что выдает ей по шестьдесят долларов в неделю. Он заявил, что не хочет, чтобы у нее было больше денег. Я знал цены на квартиры в Риме. Эта обходилась долларов в сорок в неделю. Я взглянул на столик, заставленный всевозможными напитками. Как же она умудряется так жить? А тут еще эта дорогая кинокамера…

– Вам кто-нибудь оставил состояние?

Ее глаза забегали, и на мгновение она, казалось, смутилась, но лишь на мгновение.

– Если бы. А почему вы спросили?

– Это не мое дело, но все это, наверное, стоит немалых денег, да? – Я обвел рукой комнату.

Она пожала плечами:

– Наверное. Отец выдает мне щедрое пособие. Ему нравится, чтобы я так жила.

Говоря это, она не смотрела на меня. Даже не знай я, сколько именно дает ей отец, я все равно заметил бы ложь. Я был заинтригован, но решил, что это не мое дело, и переменил тему разговора:

– Так что с камерой?

– Не работает спуск.

Когда она указывала, ее палец коснулся тыльной стороны моей ладони.

– Он на предохранителе, – объяснил я. – Вы нажимаете вот на эту штучку, и тогда спуск работает. Предохранитель ставят, чтобы случайно не заработал мотор.

– Силы небесные! А я чуть не отнесла ее сегодня обратно в магазин. Надо бы прочесть инструкцию. – Она взяла у меня камеру. – Я никогда ничего не понимала в механизмах. Вы только посмотрите, сколько я накупила пленки. – Она указала на письменный стол, где стояло десять картонок с шестнадцатимиллиметровой пленкой.

– Уж не собираетесь ли вы всю ее истратить на Рим? – спросил я. – Тут на всю Италию хватит.

Она бросила на меня странный взгляд, в котором я уловил какое-то лукавство.

– Большую часть я приберегаю для Сорренто.

– Сорренто? – Я был озадачен. – Значит, вы собираетесь в Сорренто?

Она улыбнулась:

– Вы не единственный, кто едет в отпуск. Вы когда-нибудь были в Сорренто?

– Нет. Так далеко на юг я еще не забирался.

– Я сняла виллу совсем рядом с Сорренто. Она славная и очень уединенная. Пару дней назад я летала в Неаполь и обо всем договорилась. Я даже условилась с одной женщиной из близлежащей деревни, чтобы она приходила и убирала.

Я вдруг почувствовал, что рассказывает она мне все это неспроста. Я бросил на нее быстрый взгляд.

– Прекрасно. Когда вы едете?

– Тогда же, когда и вы в Искию. – Она положила камеру на стол, подошла и села рядом со мной на кушетку. – И, как и вы, я еду одна. – Она посмотрела на меня.

– Послушайте… – начал было я, но она подняла руку, останавливая меня.

– Я знаю, что вы чувствуете. Я не ребенок. Я чувствую то же самое по отношению к вам, – сказала она. – Поедемте со мной в Сорренто. Все устроено. Я знаю, как вы относитесь к отцу и работе, но я обещаю, что вы будете в полной безопасности. Я сняла виллу на имя господина и госпожи Дуглас Шеррард. Вы будете господином Шеррардом, американским бизнесменом в отпуске. Там нас никто не знает. Разве вы не хотите провести месяц со мной вдвоем?

– Но мы не можем этого сделать, – возразил я, понимая, что препятствий этому нет. – Нельзя же вот так, очертя голову…

– Не перестраховывайтесь, милый. Ничего страшного. Я все спланировала очень тщательно. Я поеду на виллу в своей машине. Вы приедете на следующий день поездом. Местечко славное. Оно стоит на высоком холме над морем. До ближайшей виллы не меньше четверти мили. – Она вскочила на ноги и принесла карту, лежавшую на столе. – Я покажу вам, где это. Смотрите, вилла отмечена на карте. Она называется «Белла виста». При ней есть сад – апельсиновые и лимонные деревья и виноград. Она стоит особняком и понравится вам.

– Еще бы, Хелен, – признал я. – Я действительно хотел бы съездить туда. Но что с нами будет, когда этот месяц закончится?

Она засмеялась:

– Если вы боитесь, что я стану ждать от вас предложения руки и сердца, то вам нечего опасаться. Замуж я не собираюсь еще несколько лет. Я даже не знаю, люблю ли я вас, Эд, но определенно знаю, что хочу побыть с вами месяц наедине.

– Но мы не можем, Хелен. Это было бы ошибкой.

Она коснулась пальцами моего лица.

– Сделайте милость и уйдите сейчас, хорошо? – Она похлопала меня по щеке и отстранилась от меня. – Я только что вернулась из Неаполя и очень устала. Говорить больше не о чем. Я обещаю вам полную безопасность. Теперь все зависит от того, хотите вы провести со мной месяц или нет. Я обещаю, что не буду ставить никаких условий. Подумайте. Давайте больше не встречаться до двадцать девятого. Я буду встречать на вокзале в Сорренто поезд из Неаполя, прибывающий в три тридцать. Если вас не будет в поезде, я все пойму.

Она прошла в холл и приоткрыла входную дверь.

Я подошел к ней:

– Погодите, Хелен…

– Пожалуйста, Эд, давайте больше ничего не будем говорить. Либо вы будете в том поезде, либо вас там не будет. Вот и все. – Ее губы коснулись моих. – Спокойной ночи, милый.

В коридор я вышел, уже зная, что поеду тем поездом.

Глава 2

До отъезда в Сорренто оставалось пять дней. За это время еще многое надо было сделать, но я обнаружил, что мне трудно сосредоточиться.

Я был похож на подростка, с нетерпением ожидающего первого свидания. В моменты отрезвления – а их было мало – я говорил себе, что я спятил, если иду на такое, но утешал себя тем, что на Хелен можно положиться. Раз она сказала, что мне ничего не грозит, значит, так оно и есть. Я убеждал себя, что буду последним дураком, если откажусь от того, что она мне предлагает.

За два дня до моего отъезда в Рим прибыл Джек Максуэлл, чтобы заменить меня на время моего отсутствия. Я работал с ним в Нью-Йорке, он был умелым газетчиком, но звезд с неба не хватал, ограничиваясь колонкой новостей, на которые у него был нюх. Мне он не очень нравился. Он был слишком красив, слишком обходителен, слишком хорошо одет, и вообще всего в нем было «слишком».

По-моему, я нравился ему не больше, чем он мне. После того как мы провели пару часов в редакции, обсуждая предстоящую работу, я предложил ему вместе пообедать.

– Отлично, – согласился он. – Поглядим, что может предложить нам этот древний город. Предупреждаю тебя, Эд, я жду, что все будет по высшему разряду.

Я повел его в ресторан Альфредо, одно из римских заведений, славящихся неплохой кухней, и угостил его молочным поросенком, зажаренным на вертеле и набитым ливером, колбасным фаршем и травами.

После того как мы принялись за третью бутылку вина, он стал вести себя непринужденно и дружелюбно.

– Ты счастливый парень, Эд, – сказал он, принимая предложенную мной сигарету. – Ты, возможно, этого и не знаешь, но дома ты у нас любимчик. Хэммерсток очень высокого мнения о материалах, которые ты поставляешь. Скажу тебе по секрету, только никому ни слова. Через пару месяцев Хэммерсток отзовет тебя. Идея такая: я сменяю тебя здесь, а тебе достается иностранный отдел.

– Что-то не верится, – отозвался я, уставившись на него. – Ты шутишь.

– Такими вещами я бы шутить не стал.

Я попытался не выказать радости. Но не думаю, что мне это очень уж удалось. Получить иностранный отдел в главной редакции было пределом моих мечтаний. Это означало не только огромную прибавку к зарплате – в «Вестерн телегрэм» лучшей должности не было.

– На днях об этом объявят официально, – сообщил Максуэлл. – Старик уже дал «добро». Ты счастливчик.

Я с ним согласился.

– Тебе не жаль будет уезжать из Рима?

– Ничего, привыкну. – Я улыбнулся. – Ради такой работы можно бросить и Рим.

Максуэлл пожал плечами:

– Не знаю. Лично я бы не согласился. Работать совсем рядом со стариком – это похоже на каторгу. Я бы не выдержал. – Он расслабился и откинулся на спинку стула. – Да, поросенок-то ничего оказался. Пожалуй, Рим мне понравился. С ним не сравнится ни один город в мире.

Он сунул сигарету в рот, чиркнул спичкой и пустил дым мне в лицо.

– Кстати, как тут поживает буйная Хелен?

– Кто-кто?

– Хелен Чалмерс. Ты ведь ее нянька или что-то в этом роде, нет?

Я встревожился. Максуэлл обладал нюхом на скандал. Если у него возникнет хоть малейшее подозрение, что между Хелен и мною что-то есть, он будет копать до конца.

– Я был ее нянькой ровно один день, – небрежно бросил я. – С тех пор я ее почти не видел. Старик попросил меня встретить ее в аэропорту и отвезти в отель. Я полагаю, она занимается в университете.

Брови у него подпрыгнули.

– Она… что?

– Занимается в университете, – повторил я. – Слушает там какой-то курс по архитектуре.

– Хелен?! – Он подался вперед, уставился на меня и рассмеялся. – Смешнее я еще сроду ничего не слыхал. Хелен слушает курс архитектуры! Ну и ну! – Он откинулся на спинку стула и заржал. Мне понадобилось все мое самообладание, чтобы не вскочить со стула и не двинуть его по смазливой роже.

Отсмеявшись, он поймал мой взгляд. Возможно, он понял, что мне вовсе не смешно, потому что постарался сдержать себя и, как бы извиняясь, махнул рукой.

– Прости, Эд. – Он вытащил носовой платок и приложил к глазам. – Если бы ты знал Хелен, как знаю ее я… – И снова засмеялся.

– Послушай, чему смеяться? – возмутился я, и в моем голосе послышалась резкость. – В чем дело?

– Это действительно смешно. Только не рассказывай мне, будто она и тебя провела. До сих пор из всего штата «Телегрэм» единственный, кто ее не раскусил, – это старик. Только не говори мне, что ты в ней до сих пор не разобрался.

– Я ничего не понимаю. О чем ты?

– Ну, значит, ты действительно мало с ней общался. Я полагал, она втрескалась в тебя: она падка на крупных, здоровых мужчин. Только не рассказывай мне, что она заявилась в Рим в очках, в туфлях на плоских каблуках и со стянутыми назад волосами.

– Я по-прежнему ничего не понимаю, Джек. Что все это значит?

– Все это? – Он улыбнулся. – Похоже, ты счастливее, чем я считал, или несчастнее – это смотря как судить. Там, дома, о ней знают все ребята. У нее плохая репутация. Когда мы прослышали о том, что она отправляется в Рим, а старик хочет, чтобы ты за ней присматривал, мы все подумали, что твоя песенка спета. Она бегает за любым, кто носит брюки. И она даже не пыталась к тебе приставать? Ну, не заливай!

Я почувствовал, как меня бросило в жар, потом в холод.

– Это для меня нечто новое, – небрежно бросил я.

– Ну-ну. Она гроза мужчин. Ладно, я признаю, у нее все при всем: глазки типа «иди сюда», внешность, формы, при виде которых ожил бы и труп, но беда в том, что она может втравить парня в историю. Не будь Чалмерс самой крупной силой в газетном деле, вся пресса Нью-Йорка по меньшей мере раз в неделю давала бы о ней подвалы. Она избегает огласки только потому, что ни одна газета не хочет ссориться со стариком. Она вляпывается в любое дерьмо, какое только есть на свете. И только потому, что она оказалась замешанной в убийстве Менотти, она смылась из Нью-Йорка и примотала сюда.

Я сидел очень тихо, уставившись на него. Менотти был известным нью-йоркским гангстером, невероятно богатым, влиятельным, в прошлом убийцей. Он занимался профсоюзами, публичными домами, и знакомства с ним лучше было не заводить.

– Какое она имела отношение к Менотти? – спросил я.

– По слухам, она была его любовницей, – ответил Максуэлл. – Ее везде видели с ним. Один тип сказал мне, что именно в квартире Хелен его и угрохали.

Около двух месяцев назад Менотти зверски убили в трехкомнатной квартире, снятой для любовных свиданий. Приходившая туда женщина скрылась, и полиция не могла отыскать ее. Убийца тоже сбежал. Все считали, что Менотти убит по приказу Фрэнка Сетти, соперничавшего с ним гангстера, которого выслали из США, как посредника в торговле наркотиками, и который, как полагали, жил теперь где-то в Италии.

– Какой тип? – спросил я.

– Эндрюс, который, как ты знаешь, всегда в курсе дела. Он обычно знает, что говорит. Возможно, на этот раз он ошибся. Одно я знаю наверное: она везде ходила с Менотти, а в Рим улетела вскоре после того, как его убили. Швейцар многоквартирного дома, где удавили Менотти, дал Эндрюсу довольно точное описание замешанной в этом деле женщины: оно полностью соответствует внешности Хелен Чалмерс. Наши люди заткнули этому швейцару рот, прежде чем до него добралась полиция, так что огласки удалось избежать.

– Ясно, – произнес я.

– Ну, если ты не можешь поделиться со мной смачными подробностями ее римской жизни, тогда, похоже, она перепугалась и взялась наконец за ум. – Он осклабился. – Честно говоря, я разочарован. По правде сказать, когда я услышал, что сменю тебя, то решил и сам попробовать к ней подкатиться. Она действительно стоящая баба. Поскольку тебе велели присматривать за ней, я рассчитывал услышать, что вы уже не старые друзья, а нечто гораздо большее.

– Неужели ты думаешь, я настолько глуп, чтобы путаться с дочерью Чалмерса? – разгорячился я.

– А почему бы и нет? С ней стоит позабавиться, а когда она берется за такое дело, то следит, чтобы старик никогда ничего не узнал. Она таскается по мужикам с шестнадцати лет, а Чалмерс до сих пор ничего не знает. Если ты не видел ее без этих очков и этой мерзкой прически, считай, что ты ничего не видел. Она потрясная деваха, более того, как я слышал, безмерно страстная.

Каким-то образом мне удалось увести его от темы Хелен и вернуться к делам. Побыв еще час в его обществе, я отвез его обратно в гостиницу. Он сказал, что наутро придет в корпункт, чтобы утрясти все дела, и поблагодарил меня за угощение.

– Ты и впрямь счастливчик, Эд, – сказал он при расставании. – Иностранный отдел, можно сказать, лучшее место в нашей газете. Есть ребята, которые руку бы отдали на отсечение, только бы заполучить его. Я-то нет, мне он не нужен. Очень уж он похож на каторгу, но для тебя… – Он оборвал себя на полуслове и улыбнулся. – Парень, который упускает таких девчонок, как Хелен… Да на что ты еще способен, кроме как заведовать иностранным отделом, черт возьми!

Довольный своей шуткой, он хлопнул меня по спине и направился, посмеиваясь, к лифту.

Я сел в машину и поехал домой по забитым транспортом улицам. Во время поездки я о многом передумал. В правдивости Максуэлла я нисколько не сомневался. Я знал, что Эндрюс отвечает за каждое свое слово. Значит, она путалась с Менотти. А с кем же она путается здесь? Если в Нью-Йорке ее тянуло к мафии, вполне возможно, что и тут дело обстоит так же. Неужели в этом и кроется объяснение ее шикарной жизни? Неужели кто-то содержит ее?

– Нет, – произнес я вслух. – Пусть едет в Сорренто одна. Я туда не поеду. Пусть ищет себе какого-нибудь другого дурака. Я поеду в Искию.

Однако через два дня я сидел в пригородном поезде Неаполь – Сорренто. Я все еще твердил себе, что я дурак и ненормальный, но это был напрасный труд. Я ехал, и мне казалось, что поезд идет слишком медленно.

Прежде чем сесть на поезд в Неаполь, я заглянул на службу, чтобы еще раз все проверить и посмотреть, нет ли мне каких личных писем. Это было часов в десять. Максуэлла не оказалось на месте, Джина разбирала кипу телеграмм.

– Есть что-нибудь для меня? – спросил я, усаживаясь на край ее стола.

– Никаких личных писем. Со всем этим может разобраться господин Максуэлл, – отозвалась она, перебирая телеграммы аккуратно наманикюренными пальцами. – Тебе вроде бы полагается быть в дороге. Я думала, ты хочешь выехать пораньше.

– У меня уйма времени.

Мой поезд отправлялся в Неаполь только в полдень. Джине я сказал, что еду в Венецию, и мне стоило трудов не позволить ей заказать для меня место на экспресс Рим – Венеция.

Тут зазвонил телефон, и Джина взяла трубку. Я наклонился и принялся праздно разглядывать телеграммы.

– Кто это? – спросила Джина. – Миссис… кто? Одну минуточку, пожалуйста. Я не уверена, что он на месте. – Джина хмуро посмотрела на меня, и я увидел по ее глазам, что она озадачена. – Тебя просит какая-то миссис Дуглас Шеррард.

Я уже было хотел сказать, что никогда о такой не слыхал и не хочу говорить с ней, когда вдруг это смутно знакомое имя зазвенело у меня в мозгу. Миссис Дуглас Шеррард! Это была фамилия, которой воспользовалась Хелен при найме виллы в Сорренто. Неужели на проводе Хелен? Неужто она до того безрассудна, что станет звонить мне сюда?

Я потянулся и взял у Джины трубку. Повернувшись к ней спиной, чтобы она не могла видеть моего лица, я тихо сказал:

– Алло? Кто это?

– Привет, Эд. – Да, это была Хелен. – Я знаю, что мне не следовало бы звонить тебе на работу, но я пыталась дозвониться на квартиру, а там никто не отвечает.

– Что такое? – резко спросил я.

– Нас слушают?

– Да.

В довершение ко всему дверь отворилась и в комнату влетел Максуэлл.

– Боже милостивый! Ты все еще здесь? – воскликнул он, увидев меня. – Я думал, ты давно уже катишь в Венецию.

Я сделал ему знак молчать и сказал в трубку:

– Я могу чем-нибудь помочь?

– Да, будь добр. Ты не мог бы привезти мне светофильтр для моей камеры? Оказывается, без него не обойтись, а в Сорренто я его найти не могу.

– Разумеется, – ответил я. – Будет сделано.

– Спасибо, милый. Мне так не терпится поскорее увидеть тебя. Тут такой великолепный пейзаж…

Я прервал ее:

– Я это устрою. Пока. – И положил трубку.

Максуэлл вопрошающе уставился на меня.

– Ты всегда так обращаешься с женщинами, которые звонят тебе? – спросил он, просматривая телеграммы на столе. – Это звучало резковато, ты не находишь?

Я постарался не выказать тревоги, но знал, что озадаченная Джина смотрит на меня. А когда отодвинулся от стола, Максуэлл тоже уставился на меня.

– Я забежал узнать, нет ли для меня каких личных писем, только и всего, – сказал я ему, закуривая сигарету, чтобы скрыть свой конфуз. – Пойду, пожалуй.

– Тебе надо научиться расслабляться, – посоветовал Максуэлл. – Не будь ты таким солидным, серьезным газетчиком, я бы, судя по выражению твоего лица, сказал, что ты замышляешь какую-то проделку. Это правда?

– А, не болтай чепухи! – отмахнулся я, не в состоянии подавить резкости в голосе.

– Э-э, да ты сегодня что-то не в духе, а? Я же пошутил.

Я промолчал, и он продолжал:

– Ты берешь с собой машину?

– Нет. Я путешествую поездом.

– Ты путешествуешь не один? – спросил он, проказливо глядя на меня. – Надеюсь, ты запасся какой-нибудь приятной блондинкой, которая будет утешать тебя, если пойдет дождь?

– Я путешествую один, – ответил я, стараясь казаться спокойнее, чем был.

– Ну еще бы! Уж я-то знаю, что бы сделал, если бы отправлялся в месячный отпуск.

– Вероятно, мы мыслим по-разному, – сказал я, подходя к Джине. – Присматривай за этим парнем. Не давай ему делать слишком много ошибок, да и сама особенно не утруждайся. До встречи двадцать девятого.

– Желаю приятного отдыха, Эд, – спокойно произнесла Джина. Она не улыбнулась, и это меня встревожило. Что-то ее расстроило. – О нас не беспокойся. С нами ничего не случится.

– Я в этом не сомневаюсь. – Я повернулся к Максуэллу: – Пока – и хорошей охоты.

– А тебе еще лучшей, – улыбнулся он, пожимая мне руку.

Я оставил их, спустился на лифте, подозвал такси и велел водителю отвезти меня в магазин. Там я купил светофильтр, о котором просила Хелен, взял другое такси и вернулся домой. Я кончил укладываться, удостоверился, что все заперто, и поехал в такси на вокзал.

Я купил билет до Неаполя, убедился, что поезда еще нет, и прошел к газетному киоску, где накупил целую кипу газет и журналов. Все это время я выискивал глазами какое-нибудь знакомое лицо.

Я остро сознавал, что в Риме у меня слишком много друзей, чтобы чувствовать себя спокойно. В любую минуту мог появиться кто-нибудь из знакомых. Мне не хотелось, чтобы до Максуэлла дошло, что вместо одиннадцатичасового поезда на Венецию я сел в полуденный поезд до Неаполя.

Поскольку надо было минут десять ждать, я прошел к одной из скамей подальше в углу и сел. Я читал газету, прячась за ее страницами. Эти десять минут стоили мне нервов, но до вагона я добрался, так и не встретив никого из знакомых. Я не без труда подыскал себе место и снова спрятался за газетой.

И только уж когда поезд выехал со станции, я испытал некоторое облегчение. Пока что все идет хорошо, сказал я сам себе. Теперь можно было считать, что я благополучно отбыл в отпуск.

Местный поезд прибыл на станцию Сорренто с двадцатиминутным опозданием. Народу набилось порядком, и прошло несколько минут, прежде чем я смог выйти с перрона на привокзальную площадь, где в ожидании клиентов стояла вереница такси и конных экипажей.

Я постоял на жарком солнце, выискивая глазами Хелен, но ее нигде не было видно. Я поставил на землю чемодан, отмахнулся от наглого попрошайки, который хотел проводить меня до такси, и закурил. Я удивился, что Хелен меня не встречает, но ведь поезд опоздал, и она могла пойти по магазинам, чтобы убить время. Я прислонился к стене вокзала и стал ждать.

Толпа, вылившаяся со станции, медленно рассасывалась. Одних встречали друзья, другие уходили пешком, третьи нанимали такси и экипажи. Наконец я остался один. Минут через пятнадцать, когда Хелен так и не появилась, я стал проявлять нетерпение.

Возможно, она сидит в каком-нибудь кафе, подумал я. Я подхватил чемодан, отнес его в камеру хранения и сдал. Затем, уже налегке, пошел по улице к центру городка. Я ходил, выискивая глазами Хелен, но нигде ее не видел. Я подошел к платной стоянке, но не увидел там ее машины. Тогда я прошел к одному из кафе, сел за столик и заказал кофе.

Оттуда я мог наблюдать за подъемом к станции, а также видеть все машины, въезжающие на площадь. Время приближалось к 16.30. Я выпил кофе, выкурил три сигареты, затем, когда мне уже наскучило ждать, спросил у официанта, могу ли я воспользоваться его телефоном. Беда в том, что я не знал номера виллы, но после некоторой задержки телефонистка нашла его, а еще через какое-то время сообщила, что никто не отвечает.

Значит, меня обманули. Возможно, Хелен перепутала время прибытия поезда, только что выехала с виллы и сейчас находится на пути к станции? Сдерживая нетерпение, я заказал еще кофе и сел ждать. Но к десяти минутам шестого я был не просто раздражен. Я чувствовал, что мне не по себе.

Что же с ней случилось? На вилле она уже поселилась, это я знал. Тогда почему она не пришла встречать меня, как мы договорились?

По карте, которую она мне показывала, я более или менее представлял себе, где находится вилла. По грубым подсчетам, она была в пяти милях от Сорренто, в предгорьях. Надо было что-то делать – не сидеть же сиднем в кафе. Я решил дойти до виллы пешком в надежде, что встречу ее по пути.

К вилле вела всего одна дорога, так что разминуться мы не могли. Надо было только идти, никуда не сворачивая. Рано или поздно мы должны встретиться. Я не спеша отправился на свою долгую прогулку к вилле.

Первую милю мне пришлось пробираться сквозь толпы туристов, которые глазели на витрины, ждали автобусов и вообще засоряли пейзаж, но, когда я выбрался из города и оказался на извивающейся, как змея, дороге, связывающей Сорренто с Амальфи, соперничали со мной лишь быстрые машины.

Протопав мили две, я добрался до проселка, на который мне нужно было свернуть и который уходил в горы. Уже двадцать минут седьмого, а Хелен и в помине нет. Я прибавил шагу и начал долгий, изнурительный подъем. Прошагав с милю и не встретив Хелен, я вспотел и уже не на шутку встревожился.

Виллу, примостившуюся на высоком холме с видом на залив Сорренто, я заметил за добрых полчаса до того, как добрался туда. Она была красивой, как и описывала ее Хелен, но сейчас мне было не до ее прелестей. Мною всецело владела одна мысль – найти Хелен.

Она не врала, когда говорила, что вилла стоит на отшибе. Впрочем, и на отшибе – еще мягко сказано. Виллу окружала усадьба, и вокруг, сколько хватало глаз, не было никакого другого жилья.

Я толкнул чугунные ворота и пошел по широкой подъездной аллее, по обеим сторонам которой росли георгины по два метра в высоту. Подъездная аллея выходила на бетонированную площадку, где стоял «линкольн» Хелен с откидным верхом. Во всяком случае, я не разминулся с нею по дороге, подумал я, увидев машину. Я поднялся по ступенькам крыльца. Передняя дверь была приоткрыта, и я толкнул ее.

– Хелен! Ты здесь?

Тишина подействовала на меня угнетающе. Я прошел в большой холл с мраморным полом.

– Хелен!

Я медленно обошел все комнаты. Там были большая гостиная, кухня и большой внутренний дворик, откуда открывался вид на море, метров на шестьдесят ниже. Наверху были три спальни и две ванные. Современная вилла, хорошо обставленная, – идеальное место для отдыха. Я был бы в полном восторге, встреть меня там Хелен. Но я лишь убедился, что ее там нет. Тогда я вышел искать ее в сад.

Мои многократные призывы остались без ответа, я уже начал трусить всерьез. В конце одной из садовых дорожек я обнаружил приоткрытую калитку. За калиткой была узкая тропинка, которая вела на вершину холма, возвышавшегося над виллой. Может, она пошла туда? Я решил не ждать ее возвращения. Похоже, кроме как по этой тропинке и по подъездной аллее с виллы не уйти. Либо Хелен, забыв о поезде, пошла гулять, либо с ней что-то стряслось.

Я поспешил обратно к дому, чтобы оставить записку на тот случай, если она все еще в Сорренто и мы каким-то образом разминулись. Мне не хотелось, чтобы она мчалась назад в Сорренто, не найдя меня на вилле.

Я нашел какие-то бланки в одном из выдвижных ящиков письменного стола и нацарапал короткую записку, которую оставил на столе в гостиной, затем вышел из дома и быстро зашагал по садовой дорожке к калитке.

Я прошел, вероятно, с четверть мили и уже начал сомневаться, что Хелен могла пойти этой дорогой, когда увидел внизу перед собой большую белую виллу, прилепившуюся к склону холма. Я еще ни разу не видел дома, построенного в таком недоступном месте. К вилле вела только крутая лестница с верхушки утеса. Добраться до этого места можно было практически только со стороны моря. Вилла меня не интересовала, и я даже не остановился, но все же оглядел ее, продолжая шагать по извилистой тропке. Я увидел широкую террасу со столом, шезлонгами и большим красным зонтом. Под лестницей была маленькая бухточка, где стояли на приколе две лодки с мощными моторами. «Интересно, какому толстосуму принадлежит этот дом?» – подумал я на ходу. Однако, прошагав еще метров триста, я напрочь позабыл о вилле. Прямо на тропинке валялся футляр от кинокамеры Хелен.

Я сразу же узнал его и остановился как вкопанный, сердце у меня замерло, Я долго его разглядывал, потом подошел и поднял. Футляр, несомненно, принадлежал Хелен. На новенькой крышке из свиной кожи были вытиснены золотом ее инициалы. Камеры в футляре не оказалось. Неся его в руке, я поспешил дальше. Еще через пятьдесят метров тропинка вдруг свернула под прямым углом и ушла в густой лесок, который покрывал последнюю четверть мили до вершины холма.

На повороте тропка шла под самым обрывом. Остановившись, я посмотрел вниз на море, плескавшееся меж тяжелых валунов метрах в шестидесяти от меня.

Я ахнул. Внизу торчал из воды какой-то белый предмет, похожий на разбитую куклу.

Я видел, как длинные светлые волосы легонько покачиваются на волнах. Надутый подол белого платья вздымался, когда море омывало разбитое тело. Гадать не было нужды. Наверняка это Хелен. И наверняка она мертва.

Глава 3

Наверняка мертва: рухнув с такой высоты, невозможно остаться в живых. Да и не станет живой человек лежать, подставив голову под набегавшие волны. И все же я не мог в это поверить.

– Хелен! – с надрывом крикнул я. – Хелен!

Голос эхом вернулся ко мне: какой-то потусторонний звук, от которого меня бросило в дрожь. Меня тошнило и трясло. Сколько же она там пролежала? Может, она мертва уже несколько часов?

Мне нужна была помощь. В доме есть телефон. Оттуда я мог позвонить в полицию. Если я поспешу, они приедут еще засветло. Я сделал два неуверенных шатких шага назад и резко остановился: «Полиция!»

До меня вдруг дошло, чем может обернуться полицейское расследование. Они легко узнают, что мы с Хелен планировали провести месяц на этой вилле. А еще чуть погодя эта весть дойдет до Чалмерса. Стоит мне позвонить в полицию, и вся эта скорбная мерзкая история выплывет наружу.

Пока я стоял, не зная, как быть, в бухточку подо мной вошла рыбацкая лодка. Я сразу понял, что меня прекрасно видно на фоне неба. До лодки было далеко, и моего лица им не разглядеть, но страх заставил меня быстро опуститься на четвереньки и спрятаться. Вот так-то. Влип я по-страшному. Подсознательно я давно понимал, что напрашиваюсь на неприятности. И вот я влип.

Сидя на корточках, я представил себе выражение, которое появится на жестком, тяжелом лице Шервина Чалмерса, когда он услышит о том, что его дочь и я договорились пожить на вилле в Сорренто и что его дочь сорвалась с утеса. Чалмерс наверняка решит, что мы были любовниками. Он еще, чего доброго, подумает, что она мне надоела и я столкнул ее с обрыва.

Существовала вероятность, что и полиция подумает то же самое. Насколько я знал, никто не видел ее падения. Мне нечем подтвердить время моего прибытия. Вдруг она упала всего за час до того, как я появился? Тогда мое дело – труба.

Единственным моим желанием было незаметно убраться отсюда, и как можно скорее. Повернувшись, чтобы двинуться по тропке в обратный путь, я споткнулся о футляр камеры, который уронил, когда увидел ее. Я поднял его, поколебался, потом размахнулся, чтобы бросить его с утеса, но вовремя опомнился.

Сейчас я не мог позволить себе ни одной ошибки. На футляре оставались отпечатки моих пальцев. Я достал носовой платок и старательно протер весь футляр. Пять или шесть раз, пока убедился, что все отпечатки уничтожены. И уж только потом швырнул футляр с утеса.

Повернувшись, я быстро пошел по тропинке. Уже смеркалось. Солнце, огромный огненный шар, пропитало море и небо красным сиянием. На одинокую белую виллу я едва взглянул, но успел заметить, что в трех окнах загорелся свет.

Паника постепенно проходила, и я знай себе поспешал по тропинке. Меня мучила совесть, что я бросил Хелен, но я был уверен, что она мертва, и я решил, что надо думать о себе.

К тому времени, как я добрался до садовой калитки, первое потрясение улеглось, и голова у меня снова заработала. Самым верным решением было бы позвонить в полицию. Если я чистосердечно признаюсь, что собирался месяц жить с девушкой, объясню, как я нашел ее тело, у них не будет причин не верить мне. Во всяком случае, меня не могли бы уличить во лжи. Если же я стану молчать, а они случайно выйдут на меня, то вполне справедливо заподозрят во мне виновника ее смерти.

Я бы так и сделал, кабы не предстоящее новое назначение. Больше всего на свете мне хотелось заведовать иностранным отделом. Я понимал, что этой должности мне не видать, если только Чалмерс узнает правду. Было бы сумасшествием с моей стороны отказаться от будущего, сообщив полиции правду. Если же я промолчу и мне немного повезет, есть шанс выйти сухим из воды.

«Ведь между нами ничего не было, – твердил я себе. – Я ее даже не любил, эту девушку. Она сама во всем виновата. Это она соблазнила меня, она же все устроила. По словам Максуэлла, она сирена с большим опытом. Я буду распоследним дураком, если даже не попытаюсь спастись».

Сбросив весь этот груз с души, я успокоился. «Ну что ж, – подумал я, – надо обеспечить себе алиби».

Я уже добрался до калитки, откуда дорожка вела через сад к дому. Там я задержался и взглянул на часы. Было половина девятого. Максуэлл и Джина думают, что я уже в Венеции. Надежды добраться отсюда до Венеции сегодня вечером не было никакой. Единственная возможность обеспечить себе алиби – это вернуться в Рим. Рано утром я пошел бы на работу и дал им понять, что решил не ездить в Венецию, а остался в Риме, чтобы закончить главу романа, над которым работал.

Алиби было не ахти какое, но ничего лучшего я в тот момент придумать не мог. Полиция легко докажет, что я не был в Венеции, но как доказать, что я провел весь день дома? В квартиру вела отдельная лестница, и никто никогда не видел, как я вхожу или выхожу. Я очень жалел, что не взял машину. Добраться на ней до Рима было бы проще простого. А взять «линкольн», который я видел на площадке перед домом, у меня не хватит духу.

Женщина из деревни, нанятая Хелен вести хозяйство на вилле, наверняка знала, что Хелен приехала на машине. Если машина исчезнет, полиция может прийти к поспешному заключению, что смерть Хелен не случайна.

Придется топать до Сорренто, а потом попытаться уехать на поезде в Неаполь. Я понятия не имел, когда отправлялся последний поезд из Сорренто, но я считал вполне вероятным, что могу на него опоздать, ведь мне предстояло пройти пять долгих миль. Я знал, что в 23.15 есть поезд из Неаполя в Рим, но ведь надо еще добраться до Неаполя. Я снова бросил взгляд на «линкольн». Я боролся с искушением взять его. Огибая машину на пути к подъездной аллее, я оглянулся на тихую, темную виллу, и меня чуть не хватил удар.

Неужели мне померещилась вспышка света в гостиной? Я проворно и бесшумно шмыгнул за машину и присел на корточки. Сердце у меня колотилось. Я долго смотрел на окна гостиной и вдруг снова увидел отблеск света, который тут же погас. Я подождал. Свет зажегся опять. На этот раз он горел дольше.

В гостиной был какой-то человек с фонариком. Кто это? Не женщина из деревни. Она бы включила свет – с какой стати ей таиться? Вот когда я по-настоящему испугался! Пригибаясь пониже, я отодвинулся от машины, пересек бетонированную площадку и отошел подальше от виллы, пока не оказался под прикрытием огромной гортензии. Я спрятался за нее и снова уставился на окна. Источник света передвигался по гостиной, как будто гость что-то искал. Мне хотелось узнать, кто же это. Меня так и подмывало подкрасться и напугать этого человека, кто бы он ни был, скорей всего какой-нибудь воришка. Но я знал, что показываться нельзя: никто не должен знать, что я побывал на вилле.

Минут через пять свет погас. Наступила долгая пауза, затем я различил высокую фигуру возникшего в дверном проеме человека. Он задержался на мгновение на верхней ступеньке. Было уже темно, и я смог разглядеть только его очертания.

Упругим шагом он спустился по ступенькам, подошел к машине и заглянул в нее, включив свой фонарик. Я был у него за спиной и разглядел, что на голове у него черная фетровая шляпа с мягкими опущенными полями. Широкие плечи его выглядели внушительно. Теперь я уже радовался, что не вошел в дом. Такой здоровяк мог не просто постоять за себя, но еще и поколотить.

Свет погас, и он отодвинулся от машины. Я припал к земле, ожидая, что он пойдет в моем направлении, к выходу в конце подъездной аллеи. Он, однако, быстро и тихо двинулся прямо через газон, и я, прежде чем его поглотила тьма, успел разглядеть, что он направляется к тропинке, ведущей к той дальней садовой калитке.

Озадаченный и обеспокоенный, я во все глаза глядел ему вслед, затем, вспомнив, что время уходит и мне еще надо вернуться в Рим, я вышел из своего укрытия и, торопливо пройдя по аллее, миновал ворота и оказался на дороге. Я никак не мог успокоиться и все размышлял об этом госте. Воришка он или каким-то образом связан с Хелен? Вопрос оставался без ответа. Единственным утешением в этой загадочной ситуации было то, что он меня не увидел.

До Сорренто я добрался в десять минут одиннадцатого. Я бежал, шел, снова пускался бегом и прибыл на вокзал вконец измотанный. Последний поезд на Неаполь ушел десятью минутами раньше.

В моем распоряжении оставалось час и пять минут, чтобы каким-то образом добраться до Неаполя. Я забрал чемодан из камеры хранения, стараясь не смотреть на служителя, чтобы не дать ему запомнить мое лицо, затем вышел на привокзальную площадь, где стояло одинокое такси. Водитель дремал и проснулся, когда я уже сел в машину.

– Я оплачу проезд в оба конца и дам вам пять тысяч лир чаевых, если вы доставите меня на неапольский поезд к четверти двенадцатого, – сказал я ему.

На всем белом свете не найдется более безрассудного, более сумасшедшего и более лихого водителя, чем водитель-итальянец. Стоит раззадорить его, как это сделал я, и вам остается лишь сидеть, зажмурив глаза, и молиться. Шофер даже не повернулся, чтобы взглянуть на меня. Он выпрямился, включил стартер, выжал сцепление и выскочил с привокзальной площади на двух колесах.

На протяжении двенадцати миль дорога из Сорренто похожа на извилистую змею. Тут есть крутые виражи, опасные участки и узкие места, где два автобуса могут разъехаться, только если один остановится и даст проехать другому. Мой шофер гнал по этой дороге, как по ровной и прямой линейке. Он держал руку на клаксоне, предупреждая о своем приближении миганием фар, и все же иногда я думал, что мой час настал. По счастливой случайности мы не повстречались с местным автобусом, который ходит каждый час, иначе не миновать бы нам аварии. Когда же мы оказались на неапольской автостраде, стало легче, и я смог немного расслабиться. В этот час движение было небольшое, и такси около получаса с ревом летело на скорости под сто сорок километров в час.

На окраину Неаполя мы въехали без пяти одиннадцать. Наступил самый трудный миг, так как общеизвестно, что в Неаполе круглые сутки полно машин и едут они медленно. Тут-то мой водитель и доказал мне, что он не только безрассудный псих, но и что жизнь человеческую он ни в грош не ставит.

Мы врезались в поток машин, как горячий нож врезается в масло. Ни один итальянский водитель никогда добровольно не уступит дорогу другому, но сейчас они, казалось, были рады поскорее шарахнуться в сторону. И весь наш путь до вокзала сопровождался скрипом шин резко тормозящих автомобилей, ревом гудков и злобными проклятиями.

Я удивился, что полиция не вмешивается. Вероятно, прежде чем полицейский успевал поднести свисток к губам, такси уже скрывалось из виду… Мы прибыли на вокзал в пять минут двенадцатого. Водитель резко нажал на тормоз, машину понесло юзом, и она остановилась. Он повернулся ко мне и улыбнулся.

Я предусмотрительно натянул шляпу на глаза, а в салоне было темно. Он меня ни за что не узнает, это уж точно.

– Ну как, синьор? – спросил он, явно довольный собой.

– Сила! – едва выдохнул я, сунув ему пригоршню грязных тысячелировых банкнотов. – Молодец, спасибо.

Я схватил чемодан, вышел из такси и бегом пересек тротуар. В здании вокзала я купил билет и побежал по платформе к стоявшему поезду. Четыре минуты спустя, сидя в одиночестве в грязном вагоне третьего класса, я смотрел, как исчезают вдали огни Неаполя. Я ехал в Рим.

Когда Джина увидела меня в дверях, ее большие синие глаза стали еще больше.

– Господи, Эд!

– Привет!

Я закрыл дверь, подошел и сел на край ее стола. Оказавшись на «своей территории», я испытывал громадное облегчение. Этот аккуратный и опрятный кабинет давал мне ощущение безопасности.

– Что-нибудь случилось? – резко спросил она.

Меня так и подмывало рассказать ей, как все плохо.

– Да нет, ничего не случилось, – ответил я. – Мне не удалось забронировать номер в Венеции. Тогда я подумал, что могу покорпеть над своим романом, и, попав в плен к собственной одаренности, не мог остановиться до трех часов ночи.

– Но ведь ты вроде бы в отпуске. – В ее глазах сквозили тревога и недоумение. – Куда же ты едешь, если не в Венецию?

– Ох, не изводи ты меня, – ответил я, обнаружив, что мне трудно дается шутливый тон. Вероятно, не следовало приходить к Джине сразу после смерти Хелен. Я уже говорил, что Джина обладала некоторой способностью узнавать, что у меня на уме. Она уставилась на меня, и по ее взгляду я понял, что она заподозрила неладное. – Я решил взять машину и смотать в Монте-Карло. Мой паспорт где-то тут у тебя, не так ли? Дома я его что-то не найду.

Тут дверь отворилась, и вошел Максуэлл. Он задержался в дверях и посмотрел на меня странным взглядом. В его глазах появилась враждебность.

– Ну, привет, – сказал он, входя и закрывая за собой дверь. – Ты что, не можешь жить без этого заведения или считаешь, что я без тебя не справлюсь?

Я был не в том настроении, чтобы что-то ему прощать.

– Если бы я считал, что ты не справишься, тебя бы здесь не было, – резко ответил я. – Я зашел за своим паспортом. В Венеции все отели забиты, не сунешься.

Он немного успокоился, но я видел, что мое присутствие ему не нравится.

– Долго же ты это выяснял. Надо быть поорганизованней. И чем ты вчера целый день занимался?

– Работал над романом, – объявил я, закуривая сигарету и улыбаясь ему.

Его лицо посуровело.

– Иди ты! Пишешь роман?

– Конечно. Считается, что каждый газетчик вынашивает замысел книги. Я надеюсь сделать на ней состояние. Попробуй сам, я конкуренции не боюсь.

– Я умею тратить время с большим толком, – отрезал он. – Ладно, мне работать надо. Ты нашел свой паспорт?

– Это все равно что заявить, будто я тебе мешаю и мне лучше убираться, – сказал я, улыбаясь ему.

– Мне надо продиктовать несколько писем.

Джина, отошедшая к шкафу для хранения документов, вернулась с моим паспортом.

– Я буду готов через пять минут, мисс Валетти, – бросил Максуэлл, направляясь к себе в кабинет. – Пока, Эд.

– Пока.

Когда дверь за ним закрылась, мы с Джиной обменялись взглядами. Я подмигнул ей:

– Ну, я пойду. Я позвоню тебе, когда найду гостиницу.

– Хорошо, Эд.

– Я побуду тут еще пару дней. До утра четверга я буду дома. Если что-нибудь стрясется, ты знаешь, где меня найти.

Она бросила на меня колючий взгляд:

– Но ты же в отпуске. Господин Максуэлл тут за всем присмотрит.

Я выдавил улыбку:

– Я знаю. Но все равно, если вдруг я вам понадоблюсь, я буду дома.

Я вернулся домой. Работать над романом не было настроения. Мысль о смерти Хелен не оставляла меня. Чем больше я о ней думал, тем лучше понимал, какой я дурак. Наверняка полиция заинтересуется загадочным Дугласом Шеррардом. Хелен сказала, что сняла виллу на это имя. Агент по продаже недвижимости обязательно сообщит полиции эту информацию. Станут задавать вопросы: кто такой Дуглас Шеррард? Где он? Возможно, полиция не проявит излишней дотошности. Они узнают, что Хелен не была миссис Дуглас Шеррард. Они догадаются, что она собиралась жить с каким-то мужчиной, а мужчина этот не объявился. Удовлетворятся ли они этим? Оставят ли эту линию расследования? Достаточно ли надежно замел я свои следы, чтобы остаться в тени, если они займутся поисками Шеррарда?

Я сидел в своей большой гостиной, выходившей на римский Форум, и думал, думал… Когда часов в десять раздался телефонный звонок, я с трудом заставил себя подняться с кресла, чтобы взять трубку.

– Алло? – сказал я, сознавая, что квакаю, как лягушка.

– Это ты, Эд?

Я узнал голос Максуэлла.

– Разумеется, я. Кто же, по-твоему, еще?

– Ты можешь немедленно приехать сюда? – Он казался взволнованным. – Бог мой! Такое дело свалилось на мою голову! Только что звонили из полиции. Они говорят, нашли Хелен Чалмерс… Она мертва.

– Мертва?! Как?!

– Приезжай, ладно? Они могут прибыть с минуты на минуту, и я хочу, чтобы ты был здесь.

– Еду, – сказал я и положил трубку.

Вон, значит, как. Завертелось даже несколько раньше, чем я ожидал. Я пересек комнату, налил себе виски и выпил. Я заметил, что руки у меня слегка дрожат, а когда взглянул на себя в зеркало над баром, то увидел, что лицо у меня бледное и одутловатое, в глазах – испуг.

Я вышел из квартиры и спустился к подземному гаражу. К тому времени, как я влился в густой поток машин, спиртное подействовало, и мне уже было не так страшно. Остановившись перед зданием, в котором располагался корпункт «Вестерн телегрэм», я наконец избавился от дрожи в руках.

Максуэлла и Джину я застал в приемной. Вид у Максуэлла был неважный. Лицо белое, как свежевыпавший снег. Джина тоже казалась встревоженной. Когда я вошел, она окинула меня долгим смущенным взглядом и отошла подальше, но я чувствовал, что она продолжает наблюдать за мной.

– Как хорошо, что ты пришел! – воскликнул Максуэлл. Его враждебности и самодовольства как не бывало. – Что скажет старик, когда услышит? Кто сообщит ему эту новость?

– Успокойся, – резко оборвал я. – Что случилось? Давай выкладывай.

– Подробностей не сообщили. Сказали лишь, что ее нашли мертвой. Она упала с какого-то утеса в Сорренто.

– Упала с утеса?! – Я уже заиграл по-настоящему. – А что она делала в Сорренто?

– Не знаю. – Максуэлл закурил сигарету. – Такой уж я невезучий, что это случилось в первый же мой наезд сюда. Послушай, Эд, придется тебе сообщить Чалмерсу. Он взбеленится.

– Не суетись, сообщу. Я одного не понимаю: зачем ее занесло в Сорренто?

– Вероятно, полиция знает. Боже мой! Надо же такому случиться именно со мной! – Он стукнул кулаком по ладони другой руки. – Ты должен заняться этим, Эд. Ты знаешь, что за человек Чалмерс. Он потребует расследования. Он непременно потребует расследования. Он будет требовать.

– А, заткнись! – отрезал я. – Перестань заводиться. Твоей вины тут нет. Пусть себе расследует, если хочет.

Он попытался взять себя в руки.

– Тебе легко говорить. Ты его любимчик. Я же для него – тьфу…

Тут отворилась дверь, и вошел лейтенант Карлотти из римского отдела по расследованию убийств.

Карлотти был черноволосый коротышка с загорелым морщинистым лицом и проницательными бледно-голубыми глазами. Ему было почти сорок пять, но выглядел он на тридцать. Мы были знакомы два или три года и хорошо ладили. Я знал его как умного, добросовестного полицейского, лишенного, однако, какого-либо таланта. Результатов он добивался благодаря старанию.

– Я думал, вы в отпуске, – произнес он, пожимая руку.

– Я уже собирался уезжать, когда все это началось, – отозвался я. – Вы знакомы с синьориной Валетти? Это синьор Максуэлл. Он замещает меня во время моего отъезда.

Карлотти пожал руку Максуэллу и поклонился Джине.

– Выкладывайте, – сказал я, усаживаясь на письменный стол Джины и приглашая его сесть на стул. – Вы уверены, что это Хелен Чалмерс?

– Полагаю, в этом нет никакого сомнения, – начал он, останавливаясь прямо передо мной и даже не собираясь занимать стул, на который я ему указал. – Три часа назад я получил сообщение из управления полиции Неаполя, что у подножия утеса в пяти милях от Сорренто обнаружено тело молодой женщины. Возможно, она свалилась с тропинки на утесе. Полчаса назад мне сказали, что ее личность установлена. Это синьорина Хелен Чалмерс. Очевидно, она сняла какую-то виллу недалеко от того места, где упала. Когда виллу обыскали, из содержимого багажа стало ясно, кто она. Я хочу, чтобы кто-нибудь из вашей редакции поехал со мной в Сорренто для опознания тела.

Этого я и ожидал. При мысли о том, чтобы идти в морг и опознать то, что осталось от красоты Хелен, меня чуть не вывернуло.

– Ты встречал ее, Эд, – поспешно проговорил Максуэлл. – Ехать придется тебе. Я ведь видел только ее фотографии.

– Я отправляюсь прямо сейчас, – сообщил Карлотти, глядя на меня. – Вы можете поехать со мной?

– Поехали, – согласился я и соскользнул со стола.

Повернувшись к Максуэллу, я продолжал:

– Ничего никому не сообщай, пока я не позвоню. Возможно, это не она. Сиди здесь и жди вестей от меня.

– А как быть с Чалмерсом?

– Его я беру на себя, – заявил я и, повернувшись к Карлотти, добавил: – Ладно, идемте.

Выходя за Карлотти из приемной, я похлопал Джину по плечу.

По дороге к римскому аэропорту я нарушил молчание:

– Вы имеете представление, как это случилось?

Он посмотрел на меня серьезным долгим взглядом:

– Я же сказал вам: она упала с утеса.

– Я слышал. А нет ли каких других сведений?

Он пожал плечами так, как это делают только итальянцы.

– Не знаю. Она сняла виллу на имя миссис Дуглас Шеррард. По-моему, она не была замужем, так?

– Насколько я знаю, нет.

Он курил мерзкую сигарету и выпускал дым в окно.

– Есть некоторые осложнения, – произнес он после продолжительного молчания. – Синьор Чалмерс – большой человек. Я не хочу нажить неприятности.

– Я тоже. Он не только большой человек, он еще и мой босс. – Я уселся поудобней. – Кроме того, что она назвалась миссис Дуглас Шеррард, какие еще осложнения?

– Вы о ней что-нибудь знаете? – Его холодные голубые глаза искали ответ в выражении моего лица. – Сейчас об этом деле известно только нам с вами и неаполитанской полиции, но долго замалчивать его нельзя. Похоже, у нее был любовник.

Я скорчил гримасу:

– Чалмерсу это не понравится. Будьте осторожны в разговоре с газетчиками, лейтенант.

Он кивнул:

– Я понимаю. Насколько я слышал, она сняла виллу на имя господина и госпожи Дуглас Шеррард. Как вы думаете, она не могла выйти замуж тайно?

– Все может быть, но я считаю это маловероятным.

– Я тоже. Я думаю, в Сорренто она отправилась на греховный медовый месяц. – И снова он выразительно передернул плечами. – Вы знаете, кто этот Дуглас Шеррард?

– Нет.

Он постучал по сигарете, стряхивая пепел.

– Гранди, который ведет это дело, похоже, склонен считать, что произошел несчастный случай. Меня он попросил подключиться к расследованию только потому, что синьор Чалмерс – большой человек. К несчастью, тут замешан любовник. Не будь любовника, все было бы куда проще.

– А о нем необязательно упоминать, – сказал я, глядя из окна машины.

– Возможно. Вы точно знаете, что у нее не было любовника?

– Я о ней практически ничего не знаю. – Я почувствовал, как у меня повлажнели ладони. – Мы не должны делать поспешных выводов. Пока не видели тела, мы вообще не знаем наверняка, что это она.

– Боюсь, что она. На всей одежде и на багаже стоит ее имя. Среди ее вещей нашли письма. На этот счет нет никаких сомнений.

Мы замолчали, и лишь в самолете на Неаполь он вдруг сказал:

– Вам придется объяснить положение синьору Чалмерсу. Тот факт, что она сняла виллу под чужим именем, обязательно всплывет на дознании у коронера1. Этого никак не избежать.

Я видел, что он боится сам связываться с Чалмерсом.

– Да, разумеется, – согласился я. – Это не ваше дело, да и не мое.

Он искоса посмотрел на меня:

– Синьор Чалмерс пользуется большим влиянием.

– Безусловно, но ему следовало бы хоть отчасти употребить его на дочь, пока она не угодила в такую передрягу.

Он снова закурил свою мерзкую сигарету, поглубже уселся в кресло и погрузился в размышления. Я тоже.

То, что он больше ничего не сказал о Дугласе Шеррарде, меня даже встревожило. Я знал Карлотти: он работал медленно, но на совесть.

Мы добрались до Неаполя около полудня. Нас поджидала полицейская машина. Рядом с ней стоял лейтенант Гранди из неаполитанской полиции.

Это был человек среднего роста, с продолговатым лицом, выступающими скулами и резко очерченным носом, темными серьезными глазами и оливковой кожей. Он пожал мне руку, глядя куда-то поверх моего правого плеча. У меня сложилось впечатление, что он не очень рад моему обществу. Он устроил так, чтобы Карлотти уселся на заднее сиденье, а я на переднее, рядом с шофером. Сам он уселся рядом с Карлотти.

Ехали мы долго и быстро. Я почти не слышал того, что тараторил Гранди, его голос был чуть громче шепота. Из-за шума ветра и рева двигателя я отказался от всяких попыток что-нибудь разобрать, закурил сигарету и стал глазеть в ветровое стекло на раскручивающуюся ленту дороги, стремительно несущейся нам навстречу, а сам вспоминал поездку предыдущей ночью, которая была гораздо быстрее и гораздо опаснее.

Мы добрались до Сорренто, и полицейский шофер повез нас по задворкам железнодорожной станции к небольшому кирпичному зданию, служившему городским моргом.

Карлотти обратился ко мне:

– Вам будет неприятно, но ничего не поделаешь. Ее надо опознать.

– Ничего страшного, – ответил я.

Но оказалось страшно. Меня бросило в пот, и я знал, что, наверное, побледнел. Хорошо, что не нужно было беспокоиться о том, как я выгляжу. В подобных обстоятельствах так бы выглядел любой.

Я прошел за ним в здание. Мы преодолели выложенный кафелем коридор и оказались в маленькой пустой комнате. Посреди комнаты – настил, на котором лежало тело, накрытое простыней. Мы подошли к настилу. Сердце у меня почти не билось, к горлу подкатывала тошнота, от которой я испытывал страшную слабость.

Я смотрел, как Карлотти потянулся и отогнул край простыни.

Да, это была Хелен, и, разумеется, она была мертва. Вид ее разбитого лица лишил меня мужества. Я отвернулся, мне стало плохо. Когда Карлотти вернул простыню на место, подошедший сзади Гранди положил свою руку на мою.

Я смахнул руку Гранди и вышел в коридор. Сквозняк, тянувший в открытую дверь, здорово мне помог.

Два сыщика молча вышли, и мы втроем неторопливо двинулись к машине.

– Да, это она, – произнес я. – Никакого сомнения.

Карлотти пожал плечами:

– А я надеялся на ошибку. Трудно нам придется. Шумиха будет большая.

Я видел, что он не на шутку тревожился из-за Чалмерса. Он знал, что Чалмерс достаточно влиятелен, чтобы лишить его места, стоит Карлотти сделать хоть один неверный шаг.

– Да уж, – кивнул я. Мне не было жаль его. Жалел я только самого себя.

– Сейчас мы поедем в управление. Вы можете позвонить оттуда, – сказал Карлотти, закуривая очередную вонючую сигарету и отшвыривая горящую спичку.

Мы сели в машину: Карлотти и Гранди сзади, я рядом с шофером. Пока мы ехали по перегруженной транспортом главной улице к управлению полиции, никто не проронил ни слова. Когда мы туда добрались, я немного пришел в себя, хотя шок еще давал о себе знать. Они оставили меня в какой-то комнате, а сами ушли в другую посовещаться.

Я позвонил Максуэллу.

– Никакого сомнения, – произнес я, когда нас соединили. – Это Хелен.

– Боже мой! Что будем делать?

– Я собираюсь послать телеграмму Чалмерсу. Дам ему три часа, чтобы прийти в себя, потом позвоню.

Я слышал, как он дышит, будто старый астматик.

– Пожалуй, это все, что ты сможешь сделать, – отозвался он после долгой паузы. – Ладно, если я могу чем-то помочь…

– Присматривай за работой, Джек, – ответил я. – Если дочь Чалмерса срывается с утеса, это вовсе не означает, что работа должна стоять.

– Об этом не беспокойся, ты только возьми на себя Чалмерса, – попросил он. – Мне ни к чему встревать в это дело, Эд. Лучше уж ты. Тебя он любит. Тебя он считает докой. А меня ни в грош не ставит. Я присмотрю здесь за работой, а ты займись Чалмерсом.

– Ладно, будь добр, передай трубочку мисс Валетти.

– Сейчас. Одну минуточку. – Облегчение в его голосе едва не рассмешило меня.

Немного погодя послышался спокойный голос Джины:

– Значит, она мертва, Эд?

– Да. Мертвее не бывает. Блокнот у тебя под рукой? Я хочу послать телеграмму Чалмерсу.

– Диктуй.

Вот чем я восхищался в Джине. Она не терялась ни в каких пиковых положениях.

Я продиктовал телеграмму Чалмерсу. Я сообщил ему, что с его дочерью произошел несчастный случай. Я скорбел о ее кончине. Я писал, что позвоню ему домой в 16.00 по европейскому времени и сообщу подробности. Таким образом я получил три часа, за которые предстояло раздобыть эти по-дробности и разузнать, много ли известно полиции. Кроме того, я запасся временем на подготовку собственной версии, если в том возникнет нужда.

Джина обещала послать телеграмму немедленно.

– Уж пожалуйста, – сказал я. – Не исключено, что Чалмерс позвонит мне раньше, чем я ему. В этом случае ты ничего не знаешь, поняла? Не впутывайся в это дело, Джина. Ты ничего не знаешь.

– Хорошо, Эд.

Было приятно слышать ее спокойный, будничный голос. Я опустил трубку на рычаг и отодвинул стул. Тут вошел Карлотти.

– Я собираюсь взглянуть на место ее гибели, – сообщил он. – Хотите поехать?

Я встал:

– Что за вопрос!

Глава 4

Полицейский катер обогнул высокий утес. Я сидел на корме рядом с Карлотти. Он курил. На нем были солнцезащитные очки с синими стеклами. Мне казалось странным, что полицейский носит темные очки. По моему мнению, он должен был презирать такую роскошь. Гранди и трое полицейских в форме сидели в средней части лодки. На Гранди темных очков не было: что бы он ни делал, он всегда остается официальным и корректным.

Как только мы повернули, я узнал крошечную бухточку и массивные валуны, на которые упала Хелен. Карлотти поднял голову и стал вглядываться в вершину утеса. Он поморщился. По-моему, он представил себе, каково это – грохнуться с такой высоты. Подняв глаза, я подумал о том же. Рядом с такой вершиной поневоле чувствуешь себя пигмеем.

Лодка, пыхтя, вошла в бухточку. Едва она прибилась к валунам, мы выскочили на берег.

– Мы ничего не трогали, – объявил Гранди Карлотти. – Я хотел, чтобы вы сначала все посмотрели. Мы только убрали тело.

Они принялись за тщательный осмотр, а я с двумя полицейскими уселся на один из валунов, чтобы не путаться у них под ногами, и стал наблюдать. Третий полицейский остался в лодке.

Вскоре Гранди нашел футляр от кинокамеры, который я бросил сверху. Он торчал из воды между двумя валунами. Гранди выудил футляр, и они принялись разглядывать его так, как парочка профессоров, наверное, изучала бы какой-нибудь сувенир с Марса. Я заметил, как бережно Карлотти обращается с футляром, и обрадовался, что у меня хватило ума стереть свои отпечатки. Наконец он взглянул на меня:

– Наверное, эта штука принадлежала ей. Она увлекалась фотографией?

Я чуть было не ответил утвердительно, но вовремя спохватился.

– Откуда мне знать? – отозвался я. – Большинство американцев, приезжающих в Италию, привозят с собой камеру.

Карлотти кивнул и протянул футляр одному из полицейских, который осторожно положил его в пластиковый мешок. Они продолжали поиски. Минут через десять, когда они удалились от меня, я увидел, что они сделали еще одно открытие. Гранди наклонился и поднял что-то, лежавшее между стеной утеса и каким-то камнем. Стоя спиной ко мне, они принялись изучать свою находку. Я курил и ждал, чувствуя, что сердце бешено колотится у меня в груди, а во рту пересохло. Кажется, прошла целая вечность, прежде чем Карлотти направился в мою сторону. Оттолкнувшись руками, я встал с камня и двинулся ему навстречу. Я увидел, что он держит в руках то, что осталось от камеры Хелен. Камера разбилась о камень, упав с утеса. Объектив отлетел, боковая панель была продавлена.

– Теперь ясно, как все произошло, – сказал Карлотти, показывая мне камеру. – Видимо, она снимала и держала камеру вот так. – Он поднял камеру и приложился к видоискателю. – Если она стояла на краю тропинки, то легко могла сделать неверный шаг, когда эта штуковина закрывала ей обзор.

Я взял у него камеру и взглянул на счетчик расхода пленки. Отснято было около четырех метров.

– Пленка еще есть, – заметил я. – Судя по всему, внутри нет воды. Проявите пленку – и вы узнаете наверняка, снимала она что-нибудь с вершины утеса или нет.

Эта мысль, похоже, ему понравилась.

Пока мы ехали к гавани, а потом плыли в лодке, направляясь к месту гибели Хелен, я отдавал себе отчет в том, что он в душе тревожится, как бы Чалмерс не доставил ему неприятностей.

– Если бы она не назвалась миссис Дуглас Шеррард, – произнес он, забирая у меня камеру, – дело было бы проще пареной репы. Сейчас мы поедем на виллу. Я хочу поговорить с этой женщиной из деревни.

Мы вернулись в гавань Сорренто, оставив двух полицейских продолжать поиски улик, что повергло их в глубокое уныние. Жара там была страшная, а тени – никакой. Добравшись до гавани, мы сели в полицейскую машину и поехали на виллу. Возвращение из бухточки и поездка на виллу заняли чуть больше полутора часов. Оставив машину у ворот, мы пошли по аллее. «Линкольн» с откидным верхом по-прежнему стоял на бетонированной площадке перед домом.

– Эта машина принадлежала ей? – спросил Карлотти.

Я ответил, что не знаю.

Гранди поспешил сообщить, что уже проверял номера. Хелен купила машину десять недель назад, вскоре после приезда в Рим. Я подивился, откуда у нее взялись деньги. Отец прислать ей не мог, ведь он хотел, чтобы она жила на выделенное ей пособие. Мы ввалились в гостиную. Карлотти вежливо попросил меня посидеть, пока он осмотрит виллу. Я сел и стал ждать.

Они потолкались в спальне. Вскоре Карлотти вышел, держа в руках небольшую кожаную шкатулку. Такие обычно привозят из Флоренции в подарок друзьям в Штатах.

– Это вам лучше забрать, – предложил он, ставя шкатулку на стол. – Драгоценности надо отдать синьору Чалмерсу. Может быть, вы напишете мне расписку?

Он поднял крышку. В шкатулке лежало несколько ювелирных изделий, в том числе два кольца: одно с большим сапфиром, другое – с тремя бриллиантами. Было там и бриллиантовое ожерелье, и пара сережек с бриллиантами. Я не особенно разбираюсь в драгоценностях, но даже мне было ясно, что побрякушки не из дешевых.

– Довольно милые вещицы, – заметил Карлотти. В голосе его сквозила задумчивость, как будто ему очень хотелось заполучить эти драгоценности. – Хорошо, что никто сюда не вломился, пока дом был без присмотра.

Я вспомнил высокого и широкоплечего незваного гостя.

– Где вы их нашли?

– Они лежали на туалетном столике, их мог украсть кто угодно.

– Они настоящие? Я хочу сказать, это не стразы?

– Разумеется, настоящие. – Он нахмурился, глядя на меня.

Пока он выписывал мне квитанцию, которую я должен был подписать, я глазел на шкатулку и ее содержимое. На туалетном столике. Их мог украсть кто угодно! Я почувствовал, как по спине у меня пробежал холодок. Значит, незваный гость, виденный мною, вряд ли был мелким воришкой. Тогда кто же он?.. Я вздрогнул, услышав телефонный звонок.

Трубку снял Карлотти.

– Да… Да… – говорил он. Он долго слушал, потом что-то пробормотал и положил трубку.

В комнату вошел Гранди. Лицо его выражало растерянность.

Карлотти закурил сигарету и сказал:

– Только что получены результаты вскрытия.

Я видел, что он чем-то расстроен. Во взгляде снова появилась тревога.

– Ну вы же знаете, как она умерла, – отозвался я.

– Это-то да…

– Что-нибудь новое?

Я сознавал, что мой голос звучит чересчур резко, и увидел, как Гранди повернулся и посмотрел на меня.

– Да, есть кое-что, – ответил Карлотти и поморщился. – Она была беременна.

Было почти половина четвертого, когда Карлотти закончил осмотр дома и допрос крестьянки, которую я так и не увидел. Я слышал их приглушенные голоса, доносившиеся из кухни. Сам я сидел в гостиной, куря одну сигарету за другой.

Итак, Хелен была беременна.

Это будет последний гвоздь в крышке моего гроба, если они когда-нибудь дознаются, кто такой Дуглас Шеррард. Сам-то я знал, что не повинен не только в ее смерти, но и в ее беременности, но кто мне поверит? Угораздило же меня с ней связаться! Безмозглый, законченный дурак!

Кто же был ее любовником? Я снова подумал о таинственном широкоплечем визитере, которого видел накануне вечером. Теперь ясно, что он не вор: ни один вор не оставил бы на туалетном столике драгоценности.

Я продолжал мысленно разбирать ситуацию и так и этак, поглядывая на часы на каминной доске и понимая, что через полчаса мне придется сообщить Чалмерсу подробности. И чем больше я раздумывал, тем острее сознавал, что один неверный шаг – и мне крышка.

Когда стрелки показывали 15.44, в гостиную вошел Карлотти.

– Есть осложнения, – мрачно сообщил он.

– Знаю. Вы и раньше это говорили.

– Как вы думаете, она была не из тех, кто может покончить жизнь самоубийством?

Этот вопрос меня напугал.

– Не знаю. Говорю вам: я с ней почти не знаком. – Я почувствовал необходимость втолковать это ему как следует и продолжал: – Чалмерс попросил меня встретить ее в аэропорту и отвезти в гостиницу. Это было четырнадцать недель назад. С тех пор я ее не видел. Я просто ничего о ней не знаю.

– Гранди думает, что ее, должно быть, покинул любовник, – продолжил Карлотти. Мою тираду он, похоже, пропустил мимо ушей. – Он полагает, что она в отчаянии бросилась с утеса.

– Американские девушки так не делают. Они слишком практичны. Будьте осторожны, преподнося эту версию Чалмерсу. Вряд ли она придется ему по нраву.

– А я преподношу ее не синьору Чалмерсу, а вам, – спокойно возразил Карлотти.

Вошел Гранди и сел. Он уставился на меня холодным, враждебным взглядом. Похоже, я ему чем-то не нравился.

– Мне можете говорить что угодно, – сказал я, не спуская глаз с Карлотти. – Это вам все равно не поможет. Но с Чалмерсом будьте осторожнее.

– Да, – согласился Карлотти. – Я понимаю. Я надеюсь на вашу помощь. Похоже, тут не обошлось без интрижки. Крестьянка говорит, что девушка приехала сюда два дня назад. Приехала одна. Она сказала женщине, что на следующий день должен прибыть муж. Стало быть, вчера. По словам крестьянки, она явно его ждала. Настроение у нее было прекрасное. – Он замолчал и уставился на меня. – Я повторяю вам то, что сказала женщина. В таких вопросах женщинам очень часто можно верить.

– Продолжайте, – попросил я. – Я с вами не спорю.

– Этот мужчина должен был прибыть в Сорренто из Неаполя в пятнадцать тридцать. Синьорина сказала, что поедет встречать поезд, а женщине велела прийти в девять вечера убрать после обеда. Женщина ушла с виллы в одиннадцать утра. Между одиннадцатью и тем временем, когда синьорине нужно было уезжать встречать поезд, произошло какое-то событие, которое либо помешало синьорине встретить поезд, либо отбило у нее охоту встречать его.

– Но какое?

Он передернул плечами.

– Звонить ей не звонили. Не знаю. Я думаю, она могла как-то узнать, что ее возлюбленный не приедет.

– Это только догадки, – возразил я. – Не увлекайтесь ими в присутствии Чалмерса.

– К тому времени у нас могут появиться кое-какие факты. Я просто проверяю версии. – Он беспокойно двигался по комнате. Я видел, что он сбит с толку и не доволен создавшимся положением. – В частности, версию Гранди о самоубийстве в припадке уныния.

– Какое это имеет значение? – спросил я. – Она мертва. Разве нельзя допустить, что это несчастный случай? Обязательно, что ли, трезвонить на весь свет, что она была беременна?

– Коронеру представят протокол вскрытия. Замять это невозможно.

– Ладно, – нетерпеливо бросил Гранди, – у меня дела. Надо искать этого Шеррарда.

Шея у меня похолодела, будто к ней приложили кусок льда.

– Я позвоню синьору Чалмерсу, – сказал я, стараясь придать как можно больше непринужденности. – Ему захочется знать, что происходит. Что ему сказать?

Они переглянулись.

– На данной стадии расследования лучше всего будет сказать ему как можно меньше, – ответил Карлотти. – Я полагаю, упоминать этого Шеррарда было бы неблагоразумно. Вы не могли бы просто сказать, что она сорвалась с утеса во время съемки, что будет дознание по всей форме, а пока…

Его прервал телефонный звонок. Гранди поднял трубку, послушал и посмотрел на меня:

– Это вас.

Я взял у него трубку:

– Алло?

Джина сказала:

– Десять минут назад звонил господин Чалмерс. Он сказал, что немедленно вылетает, а ты должен встретить его завтра в аэропорту Неаполя в 18.00.

Я медленно перевел дух. К такому я был совершенно не готов.

– Как он говорил?

– Очень кратко и резко, – ответила Джина. – А в остальном вроде нормально.

– Он задавал какие-нибудь вопросы?

– Нет. Только сообщил мне время прибытия и просил, чтобы ты его встретил.

– Хорошо, встречу.

– Я могу чем-нибудь помочь?

– Нет, иди домой, Джина. Пока ты мне не понадобишься.

– Если понадоблюсь – я весь вечер дома.

– Хорошо, но я тебя не побеспокою. Пока. – И я положил трубку.

Карлотти наблюдал за мной.

– Завтра в 18.00 в Неаполь прибудет Чалмерс, – сообщил я. – К этому времени вам лучше раздобыть какие-нибудь факты. О том, чтобы сказать ему как можно меньше, не может быть и речи. Придется выложить ему все, и подробно.

Карлотти, скорчив гримасу, поднялся на ноги.

– Завтра к вечеру мы, вероятно, отыщем этого Шеррарда. – Он посмотрел на Гранди. – Оставьте здесь своего человека. Пусть сидит, пока его не сменят. Вы можете отвезти нас в Сорренто. Не забудьте драгоценности, синьор Досон.

Я взял кожаную шкатулку и сунул в карман. Пока мы спускались по ступенькам и шли по аллее к полицейской машине, Карлотти сказал Гранди:

– Я оставлю вас в Сорренто. Попытайтесь разузнать, не знает ли кто Шеррарда и не видели ли его в Сорренто. Проверьте всех американских туристов, особенно приехавших в одиночку.

До меня дошло, что пот у меня на лице, несмотря на жару, холодный.

Я добрался до неапольского аэропорта без нескольких минут шесть. Мне сказали, что нью-йоркский самолет не опаздывает и вот-вот приземлится.

Встречающих было четверо: две пожилые дамы, толстый француз и «платиновая» блондинка с бюстом, какой можно увидеть только на рекламах. На ней был белый костюм из акульей кожи и черная шляпка с гроздью бриллиантов, которая обошлась кому-то кучу денег.

Я посмотрел на нее, и она обернулась. Наши взгляды встретились.

– Простите, вы не господин Досон? – спросила она.

– Верно, – удивленно ответил я и снял шляпу.

– Я миссис Шервин Чалмерс.

Я вытаращился на нее:

– Вы?! Разве господин Чалмерс уже прибыл?

– О нет. Я делала кое-какие покупки в Париже на прошлой неделе, – пояснила она, испытующе глядя на меня своими глубоко посаженными темно-фиолетовыми глазами. Она была красива, но слишком броска, как нью-йоркская театральная статистка. Вряд ли ей было больше двадцати трех – двадцати четырех лет, но в ней чувствовался некий светский лоск, делавший ее старше. – Мой муж телеграфировал мне, чтобы я его встречала. Ужасная весть.

– Да. – Я теребил шляпу.

– Страшное дело… Она была так молода.

– Да уж куда хуже, – поддержал я.

Мне стало неуютно под ее взглядом.

– Вы хорошо ее знали, господин Досон?

– Почти не знал.

– Не могу понять, как можно вот так взять и свалиться.

– Полиция считает, что она делала снимки и не смотрела под ноги.

Шум приближающегося самолета прервал нескладный разговор.

– По-моему, это наш, – предположил я.

Мы стояли рядом, наблюдая за посадкой. Через несколько минут появились пассажиры. Чалмерс сошел первым. Я отошел в сторонку и дал ему поздороваться с женой. Они о чем-то поговорили, потом он подошел и пожал мне руку, сказал, что они хотят как можно скорее добраться до гостиницы, что пока говорить о Хелен он не желает, а хочет, чтобы я устроил ему встречу с полицией него в номере в семь часов.

Они с женой сели на заднее сиденье «роллс-ройса», который я для них нанял, а я, поскольку присоединиться к ним меня не пригласили, сел рядом с шофером. В гостинице Чалмерс отпустил меня, бросив: «В семь, Досон», и лифт унес их на пятый этаж, а я остался внизу, пыхтя и отдуваясь.

Раньше я видел фотографии Чалмерса, но в жизни он казался еще крупнее. Он напомнил мне Муссолини в его лучшую пору. Лучше, пожалуй, и не опишешь. У него был такой же волевой подбородок, такое же круглое лицо и такие же колючие глаза. И это – отец Хелен, девушки, хрупкая красота которой привлекла и едва не погубила меня!

В семь часов, когда Карлотти, Гранди и я вошли в роскошный номер гостиницы «Везувий», Чалмерс уже переоделся, побрился и, видимо, принял душ. Он восседал во главе большого стола посреди комнаты, с сигарой в зубах и сердитым, мрачным лицом.

Джун, в небесно-голубом шелковом платье, обтягивавшем ее, как кожа, сидела у окна, закинув ногу на ногу. Выставленные напоказ красивые коленки сразу привлекли внимание Гранди, и на его угрюмом смуглом лице появилось более оживленное выражение.

Я представил его Карлотти, и мы сели. Чалмерс долго смотрел на Карлотти, потом бросил своим лающим голосом:

– Выкладывайте факты.

Последние три года я знал Карлотти довольно близко. Мое мнение о нем как о полицейском было не ахти какое. Я знал, что он дотошен и слывет человеком, распутывающим дела, за которые берется, но асом я его никогда не считал. Когда же в последующие двадцать минут я посмотрел, как он противостоял Чалмерсу, мое мнение о нем в корне изменилось.

– Факты, синьор Чалмерс, – спокойно начал он, – будут в высшей степени неприятны для вас, но, раз вы настаиваете, мы их вам выложим.

Чалмерс сидел неподвижно, толстые руки в веснушках сжаты на столе, в зубах дымится сигара. Взгляд его колючих глаз цвета дождя был устремлен на Карлотти.

– Что они неприятны, пусть вас не волнует, – отрезал он. – Я вас слушаю.

– Десять дней назад ваша дочь вылетела из Рима в Неаполь. Из Неаполя пригородным поездом она доехала до Сорренто, где нанесла визит агенту по продаже недвижимости, – заговорил Карлотти, как будто отрепетировал эту речь, выучив ее наизусть. – Агенту она представилась как госпожа Дуглас Шеррард, жена американского бизнесмена, прибывшего в Рим на отдых.

Я бросил быстрый взгляд на Чалмерса: лицо бесстрастное, сигара попыхивает, руки безвольно лежат на столе. Я перевел взгляд на его «платиновую» блондинку. Та смотрела в окно и виду не подавала, что слушает.

– Она хотела снять какую-нибудь виллу на месяц, – продолжал Карлотти на своем размеренном и безупречном английском. – Она просила домик, стоящий на отшибе, финансовая сторона роли не играла. Так уж вышло, что у агента оказалось одно такое местечко. Он свозил синьорину на виллу, и она согласилась ее снять. Она выразила желание, чтобы кто-нибудь присматривал за домом, пока они будут там жить. Агент договорился с женщиной из близлежащей деревни, чтобы та приходила и выполняла необходимую работу. Эта женщина, Мария Кандалло, сказала мне, что двадцать восьмого августа она пришла на виллу, где нашла синьорину, которая несколькими часами раньше приехала в «линкольне» с открывающимся верхом.

– Машина была зарегистрирована на ее имя? – спросил Чалмерс.

– Да, – ответил Карлотти.

Чалмерс стряхнул пепел с сигары, кивнул и сказал:

– Продолжайте.

– Синьора сообщила Марии, что на следующий день приезжает ее муж. По словам этой женщины, она нисколько не сомневалась, что синьорина очень любит этого мужчину, которого она называла Дугласом Шеррардом.

Тут впервые чувства Чалмерса заявили о себе: широкие плечи сгорбились, а веснушчатые руки сжались в кулаки.

– Двадцать девятого утром, – продолжал Карлотти, – Мария пришла на виллу в 8.45. Она помыла посуду после завтрака, протерла пыль, навела порядок. Синьорина сказала ей, что поедет в Сорренто встречать неаполитанский поезд, прибывающий в 15.30. Этим поездом, заявила она, приезжает из Рима ее муж. Около одиннадцати Мария ушла. Синьорина как раз расставляла цветы в гостиной. После этого, насколько нам известно, живой ее не видели.

Джун Чалмерс поменяла положение ног, снова закинув одну на другую, и, повернув красивую голову, пристально посмотрела на меня. Задумчивый взгляд этой привыкшей к земным благам женщины смутил меня, и я отвернулся.

– Что произошло между 11.00 и 20.15, остается только гадать, – говорил Карлотти. – Возможно, этого мы никогда не узнаем.

Глаза Чалмерса будто спрятались за веками. Он подался вперед.

– Почему 20.15? – спросил он.

– Это время, когда она умерла, – объяснил Карлотти. – Я полагаю, тут не может быть никаких сомнений. Ее наручные часы разбились при падении. Они показывали это время.

Я оцепенел. Ничего себе новость. Выходит, когда Хелен сорвалась, я искал ее на вилле. И если это станет известно, ни один человек, включая судью и присяжных, не поверит, что я не причастен к ее смерти.

– Я хотел бы утверждать, – продолжал Карлотти, – что смерть вашей дочери наступила в результате несчастного случая, но в данный момент я этого сделать не могу. Хотя все говорят о том, что это именно так. На вершину утеса она отправилась с кинокамерой, это несомненно. Вероятно, когда снимаешь, так увлекаешься, что не видишь, куда идешь.

Чалмерс вытащил сигару изо рта и положил в пепельницу. Он пристально смотрел на Карлотти.

– Вы хотите сказать, что это был не несчастный случай? – произнес он голосом, которым можно было бы разрезать черствую буханку.

Джун Чалмерс перестала разглядывать меня и склонила голову набок: она, казалось, впервые заинтересовалась тем, что происходит.

– Это решать коронеру, – ответил Карлотти. Он был совершенно невозмутим и встретил колючий взгляд Чалмерса не дрогнув. – Есть осложнения. Целый ряд подробностей нуждается в объяснении. Похоже, есть два варианта. Первый: ваша дочь случайно сорвалась с утеса, когда снимала. Второй: она покончила жизнь самоубийством.

Плечи Чалмерса сгорбились, лицо налилось кровью.

– У вас есть основания для подобных утверждений?

И Карлотти врезал ему без всякой жалости:

– Ваша дочь была на восьмой неделе беременности.

Наступило долгое, гнетущее молчание. Взглянуть на Чалмерса я не смел. Я уставился на свои потные руки, зажатые между колен.

Молчание нарушила Джун, сказав:

– Ах, Шервин, я не могу поверить, что…

Я украдкой взглянул на Чалмерса. Он жаждал крови: такое лицо можно увидеть на киноэкране у посредственного актера, играющего роль загнанного в угол гангстера.

– Придержи язык! – цыкнул он на Джун голосом, дрожавшим от ярости, а когда она отвернулась и снова стала смотреть в окно, спросил у Карлотти: – Это сказал доктор?

– Я прихватил с собой экземпляр протокола вскрытия, – ответил Карлотти. – Можете взглянуть, если хотите.

– Беременная? Хелен?!

Чалмерс оттолкнул стул и встал. Казалось, он по-прежнему крут и безжалостен, но я уже почему-то не чувствовал себя рядом с ним таким уж пигмеем – окружавший его ореол величия частично померк.

Он неторопливо заходил по гостиной. Карлотти, Гранди и я уставились себе под ноги, а Джун – в окно.

– Покончить жизнь самоубийством она не могла, – заявил он вдруг. – У нее был сильный характер.

Его слова показались пустыми – неожиданные слова в устах такого человека, как Чалмерс. Я поймал себя на том, что размышляю: а давал ли он себе труд разобраться, есть ли у Хелен характер вообще.

Никто ничего не сказал.

Он продолжал ходить по гостиной, руки в карманах, лицо сосредоточенное и хмурое. Всем было неловко. Потом он вдруг остановился и задал старый как мир вопрос:

– Кто он?

– Этого мы не знаем, – ответил Карлотти. – Ваша дочь, вероятно, намеренно ввела в заблуждение агента по продаже недвижимости и деревенскую женщину, сказав им, что он американец. Американца под такой фамилией в Италии нет. Мы навели справки в Сорренто. В поезде, прибывшем из Неаполя в 15.30, был какой-то американец, путешествовавший один.

Я почувствовал, как у меня сжалось сердце. Дышать стало трудно.

– Он оставил на вокзале чемодан, – продолжал Карлотти. – К сожалению, описывают его по-разному. Особого внимания на него никто не обратил. Один приезжавший автомобилист видел, как он шел пешком по дороге Сорренто – Амальфи. Все, правда, сходятся в том, что он был в светло-сером костюме. Служитель на станции сказал, что он высокий. Автомобилисту он показался среднего роста, а мальчику из близлежащей деревни – плотным коротышкой. Четкого его описания нет. Часов в десять вечера он забрал чемодан и уехал на такси в Неаполь. Он очень спешил. Он предложил водителю пять тысяч лир чаевых, если тот довезет его до вокзала, чтобы успеть на поезд до Рима в 23.15.

Чалмерс сидел, подавшись вперед и сосредоточенно глядя на Карлотти.

– Эта дорога на Амальфи ведет и на виллу?

– Да. Там есть поворот.

– Моя дочь умерла в 20.15?

– Да.

– А этот тип поспешно взял такси в двадцать два часа?

– Да.

– Сколько нужно, чтобы добраться до виллы в Сорренто?

– С полчаса на машине, а пешком около полутора часов.

Чалмерс задумался.

Я сидел, дыша открытым ртом и чувствуя себя довольно скверно. Я ожидал, что после всех этих вопросов он выдаст какое-нибудь ошеломляющее открытие, но ничего подобного не последовало. Он лишь сгорбился и сказал:

– Самоубийством она жизнь покончить не могла. Я уверен. Выкиньте эту версию из головы, лейтенант. Все ясно: она сорвалась с утеса, делая съемки камерой.

Карлотти промолчал. Гранди беспокойно заерзал и уставился на свои ноги.

– Вот заключение, которое я ожидаю услышать, – продолжал Чалмерс резким, неприятным голосом.

– Мое дело представить коронеру факты, синьор Чалмерс, – мягко возразил Карлотти. – Его дело – решать.

Чалмерс вытаращился на него:

– Да, понятно. Кто коронер?

– Синьор Джузеппе Малетти.

– Здесь, в Неаполе?

– Да.

Чалмерс кивнул:

– Где тело моей дочери?

– В морге в Сорренто.

– Я хочу взглянуть на нее.

– Разумеется. Только скажите когда – и я вас отвезу.

– Это необязательно. Я не люблю, когда за мной таскаются. Меня отвезет Досон.

– Как знаете, синьор.

– Только договоритесь там, чтобы меня допустили. – Чалмерс взял новую сигару и принялся сдирать обертку. Впервые с тех пор, как я вошел в комнату, он посмотрел на меня. – Итальянская пресса освещает это дело?

– Пока нет. Мы держали это в тайне, ждали вас.

Он испытующе смотрел на меня, потом кивнул:

– Правильно сделали. – И повернулся к Карлотти: – Спасибо за факты, лейтенант. Если мне еще что-нибудь понадобится, я свяжусь с вами.

Карлотти и Гранди встали.

– Я к вашим услугам, синьор, – сказал Карлотти.

После их ухода Чалмерс посидел немного, глядя на свои руки, потом тихо и со злостью проговорил:

– Чертовы макаронники!

Я решил, что самое время избавиться от шкатулки с драгоценностями, которую мне препоручил Карлотти, и выложил ее на стол перед Чалмерсом.

– Они принадлежали вашей дочери, – пояснил я. – Их нашли на вилле.

Он нахмурился, подался вперед, открыл шкатулку и уставился на ее содержимое. Потом перевернул шкатулку, и драгоценности высыпались на стол.

Джун встала, подошла и заглянула ему через плечо.

– Ты ведь их не дарил ей, а, Шервин? – спросила она.

– Разумеется, нет! – воскликнул он, ткнув толстым пальцем в бриллиантовое ожерелье. – Что я, дурак – дарить такое ребенку!

Потянувшись через его плечо, Джун хотела взять ожерелье, но он грубо оттолкнул ее руку.

– Оставь! – Резкость его голоса напугала меня.

Едва поведя плечами, она вернулась на свое место у окна. Чалмерс сгреб драгоценности в шкатулку и закрыл крышку. Обращался он со шкатулкой так, будто она сделана из яичной скорлупы.

Потом долго и неподвижно сидел, уставившись на шкатулку. Я смотрел на него, гадая, каким будет его следующий шаг. Он снова обретал уверенность в себе, окружавший его ореол величия снова возгорался. Его жена, глазевшая в окно, и я, разглядывавший собственные руки, опять превратились в пигмеев.

– Свяжитесь по телефону с этим Джузеппе, как там его, – бросил Чалмерс, не глядя на меня. – Ну, с этим коронером.

Я отыскал номер Малетти в телефонной книге. Пока я ждал, когда нас соединят, Чалмерс продолжал:

– Сообщите новость в прессу: Хелен находилась на отдыхе, сорвалась с утеса и разбилась насмерть. Никаких подробностей.

– Слушаюсь, – сказал я.

– Завтра в девять будьте здесь с машиной. Я хочу съездить в морг.

Голос на линии ответил, что это контора коронера. Я попросил соединить меня с Малетти. Когда он взял трубку, я сказал Чалмерсу:

– Коронер.

Он встал и подошел к телефону.

– Ну, за дело, Досон, – распорядился он, беря у меня трубку. – Имейте в виду: никаких подробностей.

Выходя из комнаты, я услышал, как он говорил:

– Говорит Шервин Чалмерс…

Глава 5

На следующее утро в девять я, как мне было приказано, ждал у «Везувия» в нанятом «роллс-ройсе».

Итальянская пресса уделила Хелен довольно много внимания. Почти все газеты поместили ее фотографию, на которой она была изображена в том виде, в каком я увидел ее впервые: очки в роговой оправе, волосы стянуты назад, лицо серьезное, интеллектуальное.

Накануне вечером, выйдя от Чалмерса, я сразу же позвонил Максуэллу и дал указание сообщить эту весть.

– Подай все как можно скромнее, – наставлял я. – Ничего из ряда вон выходящего. История такая: будучи на отдыхе в Сорренто и ведя съемку кинокамерой, она так увлеклась, что сорвалась с утеса.

– И ты думаешь, кто-нибудь на это клюнет? – спросил он возбужденным голосом. – Всем захочется узнать, чем это она там занималась одна на такой огромной вилле.

– Знаю, – отрезал я, – но это все, Джек, и тебе никуда не деться. Когда появится что-нибудь новое, сразу дадим. Так хочет старик, а если тебе дорога работа, делай, что тебе говорят. – Я бросил трубку, не дав ему больше препираться.

Увидев утренние газеты, я отдал ему должное. Он в точности последовал моим указаниям. В прессе появилась эта история и фотография, ничего другого. Ни один умник не выражал своего мнения. Газеты сообщали только эти факты, трезво и без истерики.

Минут в десять десятого Чалмерс вышел из отеля и сел на заднее сиденье «роллс-ройса». Под мышкой у него была куча газет, в зубах – сигара. Мне он даже не кивнул.

Я знал, куда ему нужно, поэтому не стал терять времени на расспросы, а, усевшись рядом с шофером, велел ехать в Сорренто, да поживей.

Меня несколько удивило, что Джун Чалмерс с нами не поехала. Со своего места я хорошо видел Чалмерса в зеркале заднего обзора. Он просматривал газеты быстро и внимательно, а прочитав то, что его интересовало, бросал их одну за другой на пол автомобиля.

К тому времени, как мы добрались до Сорренто, он просмотрел все газеты. Он сидел, курил сигару и смотрел в окно, общаясь с единственным богом, которого он когда-либо будет знать, – с самим собой.

Я направил шофера к моргу. Когда «роллс-ройс» остановился у знакомого мне небольшого здания, Чалмерс вышел из машины и, сделав мне знак оставаться на месте, прошел внутрь. Я закурил сигарету и попытался не думать о том, на что собирался смотреть он, но перед моим мысленным взором вставало разбитое, изуродованное лицо Хелен, оно являлось мне во сне накануне ночью и преследовало меня.

Он пробыл там двадцать минут. Вышел он так же бодро, как и вошел, в зубах сигара, уже почти догоревшая. Я решил, что смотреть на мертвую дочь с сигарой в зубах – значит до конца играть роль «железного» человека.

Не успел я выскочить из машины и придержать для него дверцу, как он уселся на заднее сиденье.

– Хорошо, Досон, теперь посмотрим на виллу. – За время поездки туда мы не обменялись ни единым словом. Я вышел из машины, отворил чугунные ворота и снова сел, а когда мы проползли по аллее, я увидел, что «линкольн» с открывающимся верхом все еще стоит на площадке перед парадной.

Чалмерс вылез из «роллс-ройса» и спросил:

– Это ее машина?

Я ответил утвердительно, что да. Он скользнул по ней взглядом, поднялся по ступенькам и вошел в дом. Я последовал за ним.

Шофер безо всякого интереса наблюдал за нами. Как только Чалмерс повернулся к нему спиной, он потянулся за сигаретой. Пока Чалмерс осматривал виллу, я оставался на заднем плане. Спальню он оставил напоследок и надолго там застрял. Сгорая от любопытства, чем он там занимается, я пододвинулся бочком к двери и заглянул. Он сидел на кровати рядом с одним из чемоданов Хелен, вороша своими толстыми пальцами ее нижнее белье, а сам он пристально смотрел в окно. На лице его было выражение, от которого меня бросило в дрожь, и я молча отодвинулся, чтобы не видеть его, прошел в гостиную, сел и закурил.

Последние два дня были худшими в моей жизни. Я чувствовал, что попал в западню, и теперь ждал, когда придет охотник и прикончит меня. Карлотти уже выследил меня от Сорренто до виллы, он знает, что я носил серый костюм, когда именно умерла Хелен. И я, загадочный человек в сером костюме, в это время был на вилле. От подобных мыслей меня мороз продирал по коже.

Чалмерс наконец вышел и неторопливо направился через гостиную к окну.

– Вы редко видели Хелен, когда она была в Риме?

Вопрос оказался неожиданным, и я почувствовал, как весь цепенею.

– Да. Я дважды заходил к ней, но она, похоже, не очень-то была мне рада, – ответил я. – По-моему, она смотрела на меня как на подчиненного своего отца.

Чалмерс кивнул:

– А вы не знаете, что у нее были за друзья?

– Боюсь, что нет.

– Она, очевидно, попала в очень дурную компанию.

Я промолчал.

– Драгоценности и машину ей, наверное, подарил этот Шеррард, – продолжал он, глядя на свои веснушчатые руки. – Похоже, я совершил ошибку, давая ей так мало денег. Надо было давать побольше и отправить с ней какую-нибудь женщину. Когда появляется красивый хлыщ, у которого денег куры не клюют и который не скупится на подарки, вряд ли даже самая порядочная девушка устоит перед ним. Мне ли не знать человеческую природу! Не следовало подвергать ее такому искушению. – Он вытащил сигару и принялся снимать с нее целлофановую обертку. – Она была глубоко порядочная девушка. Серьезная девушка, студентка. Хотела изучать архитектуру. Потому-то я и отпустил ее в Италию. Рим нужен архитекторам как воздух.

Вытащив носовой платок, я вытер лицо, но ничего не сказал.

– Я о вас весьма высокого мнения, – снова заговорил он. – Иначе я не поручил бы вам иностранный отдел. С коронером я уладил: он согласится на «смерть при случайных обстоятельствах». Разговоров о беременности не будет. С шефом полиции я тоже перемолвился. Он готов ничего не ворошить. Пресса будет играть по правилам: я сказал свое слово. Так что теперь у нас полная свобода действий. Я хочу поручить это дело вам. Послезавтра мне надо быть в Нью-Йорке. Раскручивать все самому у меня нет времени, а у вас есть. Отныне, Досон, вы будете заниматься только поисками Шеррарда.

Я сидел в оцепенении и смотрел на него.

– Заниматься поисками Шеррарда? – повторил я.

Чалмерс кивнул:

– Ну да. Шеррард соблазнил мою дочь, и теперь он, черт бы его побрал, за это заплатит. Но сначала надо найти его. В этом и будет заключаться ваша работа. Денег берите сколько хотите, помощников тоже. Можете нанять кучу частных сыщиков. Двух-трех я пришлю из Нью-Йорка, если здешние никуда не годятся. Это будет непросто. Ясно, что он действовал под чужим именем, но где-то он наверняка оставил улику, а найдя ее, вы найдете и другие улики, потом отыщете и его.

– Можете на меня положиться, господин Чалмерс, – каким-то образом сумел выдавить я.

– Дайте мне знать, как вы собираетесь взяться за эту работу. Я хочу быть постоянно в курсе дела. Если я сам что-нибудь придумаю, я вам сообщу. Главное – найти его, и найти как можно скорее.

– А что будет, когда мы его найдем?

Я просто вынужден был задать этот вопрос. Мне надо было знать.

– Я представляю все так, – заговорил он. – Хелен повстречала этого подонка вскоре после приезда в Рим. Ему недолго понадобилось, чтобы соблазнить ее. Если учесть, что она прибыла в Рим четырнадцать недель назад, он времени даром не терял. Она, вероятно, сообщила ему о своей беде, и, как и все подобные ему крысы, он стал потихоньку сматывать удочки. Я полагаю, Хелен сняла эту виллу в надежде вернуть его. – Он повернул голову и оглядел гостиную. – Довольно романтично, правда? Скорей всего, она надеялась, что здешнее окружение смягчит его сердце. По словам этого итальяшки, Шеррард, или как он там себя называет, приехал сюда, но не смягчился.

Я закинул ногу на ногу. Я просто не мог сидеть как истукан.

– Знаете, что я думаю? – продолжал Чалмерс. – Я думаю, смерть Хелен не была случайной. Я полагаю, либо она пыталась запугать его и заставить жениться на себе, угрожая самоубийством, а когда он сказал, ну, мол, давай прыгай, она и прыгнула. Либо же, дабы заткнуть ей рот, он сам столкнул ее с утеса.

– Не думаю, чтобы она прыгнула, – подытожил он, подаваясь вперед, лицо каменное, глаза страшные. – Скорей всего он ее убил! Он знал, что она моя дочь, что рано или поздно мне все станет известно. А он знал, что против меня у него никаких шансов. Вот он и подманил ее к краю пропасти и столкнул.

– Но это же убийство, – выдохнул я.

Он оскалился в безрадостной улыбке.

– Разумеется, убийство, но это уже не ваша проблема. От вас только требуется найти его, дальше за дело возьмусь я. Пусть все думают, что это несчастный случай. Меня это вполне устраивает. Зачем мне шумиха? А так никто не будет похихикивать у меня за спиной. Если этого типа арестуют и станут судить, вся грязная история непременно всплывет наружу, а я не хочу, чтобы она всплывала, но это вовсе не значит, что я не заставлю его заплатить сполна. Я могу убить его своим, особым способом, и именно это я и намерен сделать. – Его глаза уже свирепо сверкали. – Только не думайте, будто возьму и действительно убью его. Я еще не сошел с ума. Но я могу превратить его жизнь в ад. Для этого у меня есть и сила, и деньги, и именно так я и сделаю. Сначала я лишу его самого необходимого. Я могу устроить так, что его вышвырнут из дома, или из квартиры, или оттуда, где он живет. Могу устроить так, что он не зайдет ни в один приличный ресторан. Вы полагаете, это мелочь? Представляю, как бы вам это понравилось. Затем я займусь его деньгами и ценными бумагами. Я лишу его работы и приму меры к тому, чтобы никто и никуда его больше не взял. Могу нанять головорезов, чтобы они его время от времени попугивали и избивали, и он станет бояться показываться ночью на улице. Могу даже устроить так, что он потеряет паспорт. И вот тогда, когда он начнет думать, что жизнь плоха, тогда я возьмусь за него по-настоящему. – Он выпятил подбородок, лицо побагровело. – Я частенько сталкиваюсь с шизанутыми крутыми типами. Я знаю одного парня, который за пару сотен долларов ослепит этого мерзавца. Вырвет ему глазные яблоки, и хоть бы что. Уж я заставлю его заплатить сполна, будьте уверены, Досон. – Он похлопал меня по колену толстым пальцем. – Вы только найдите его, а уж я ему устрою.

В серванте в гостиной я обнаружил три бутылки виски и две – джина. Открыв бутылку виски, я взял на кухне стакан и налил себе выпить. Со стаканом в руке я вышел на балкон и сел на скамью. Я пил виски медленно, уставившись на великолепный пейзаж, но даже не замечая его. Меня трясло, а разум оцепенел от страха.

И только когда я допил все, что было в стакане, ко мне вернулась способность видеть. По извивающейся, как змея, дороге к Сорренто большой черный лимузин, легко одолевая повороты, увозил Чалмерса обратно в Неаполь.

– Оставляю все на вас, Досон, – сказал он, когда я проводил его до машины. – Держите со мной связь. Денег не жалейте. На письма времени не тратьте. Как только что-нибудь обнаружите, сразу звоните мне. Отныне мой секретарь постоянно будет в курсе, где я. Я буду ждать. Надо найти этого подонка как можно быстрей.

Это было все равно что протянуть мне бритву и велеть поскорей перерезать себе глотку. Далее он сказал, что не мешало бы осмотреть виллу как следует и поискать на месте гибели Хелен.

– Пользуйтесь ее машиной. Когда все раскрутите, машину продайте, а деньги пожертвуйте какому-нибудь благотворительному заведению. Продайте все ее вещи. Мне они не нужны. Я оставляю это на вас. Я договорился, чтобы ее тело отправили домой самолетом. – Он пожал мне руку. – Найдите этого парня, Досон.

– Я попытаюсь, – сказал я.

– Никаких «попытаюсь», слышите? Вы его найдите. – Он снова выпятил подбородок. – Я придержу для вас иностранный отдел, пока вы его ищете… Понимаете?

С таким же успехом он мог бы сказать мне, что, если я его не найду, иностранного отдела мне не видать…

От виски мне стало лучше. После второй порции я уже сумел избавиться от страха и стал думать. Я ни на мгновение не верил ни в то, что Хелен убили, ни в то, что она покончила жизнь самоубийством. Она умерла случайно – я в этом не сомневался.

Любовником ее я не был. Доказать это я не мог, но, по крайней мере, я это твердо знал. Чалмерс велел мне найти Шеррарда, которого он считал ее любовником. Шеррард – это я, но я не состоял в ее любовниках, следовательно, тут замешан какой-то другой мужчина. Если мне дорого мое будущее, я должен во что бы то ни стало найти этого парня и доказать, что он был ее возлюбленным.

Я закурил сигарету, а мой разум все бился и бился над этой проблемой. Возможно, это незваный гость, которого я видел на вилле? Если нет, в таком случае зачем он там появился? Что он искал? Только не шкатулку с драгоценностями. Она стояла на туалетном столике, а он просто не мог ее не заметить. Тогда что же? Поломав над этим голову минут пять и так ни до чего не додумавшись, я решил попробовать подойти к делу с какого-нибудь другого конца. Хелен прожила в Риме четырнадцать недель. За этот период она повстречала мужчину Икс, который вскоре стал ее любовником. Где она могла его встретить?

Тут до меня дошло, что я совершенно ничего не знаю о жизни Хелен в Риме. Я несколько раз выходил с ней в город, дважды побывал у нее на квартире и один раз встретил ее на вечеринке, но я и понятия не имел, как она проводит время и чем занимается.

Она жила в гостинице «Эксельсиор», затем сняла дорогую квартиру на виа Кавоур. Счет отеля, вероятно, оплатил Чалмерс, дав ей возможность пошиковать, пока она не обоснуется в Риме. Возможно, планировалось, что, пожив несколько дней в гостинице, она переберется в одно из университетских общежитий. А она переехала на квартиру, на оплату которой наверняка уходило все ее еженедельное пособие.

Значит ли это, что она повстречала Икса в «Эксельсиоре» и он убедил ее снять квартиру, возможно, оплатив ее?

Чем больше я над этим раздумывал, тем яснее становилось, что поиски Икса мне следует начинать в Риме. Я слышал об одной фирме частных детективов, имевшей неплохую репутацию. Самому мне до прошлого Хелен ни за что не докопаться. Прежде всего надо обратиться в фирму. Я встал и прошел в спальню Хелен. Прежде я только заглянул туда, но сейчас я тщательно все осмотрел.

И вдруг мне в голову пришла еще одна идея. Я вспомнил, что говорил о Хелен Максуэлл. Она бегает за любым, кто в брюках. Она может втравить парня в беду. А что, если Икс все еще любил ее, но надоел ей? Предположим, он узнал, что она сняла эту виллу и собралась жить здесь со мной. Он мог приехать сюда, чтобы свести счеты. Мог даже сбросить ее с утеса.

Хорошенькая версия, ничего не скажешь! Особенно если изложить ее Чалмерсу, который, очевидно, убежден, что Хелен была глубоко порядочная девушка. В любом случае я не мог выложить эту версию перед ним, не впутывая самого себя.

Эта идея блуждала на заднем плане моего сознания, пока я целый час перебирал три чемодана Хелен. Затея оказалась напрасной, поскольку я знал, что до меня их просмотрели Карлотти с Чалмерсом, но ничего не нашли. От ее одежды исходил легкий запах дорогих духов, пробуждая во мне воспоминания о ней. Когда я вновь уложил чемоданы, чтобы увезти их в Рим, я чувствовал себя подавленным.

Я осмотрел всю виллу, но не нашел ничего такого, что подсказало бы мне, чем же Хелен занималась после ухода крестьянки до того момента, когда она умерла.

Я спустился с чемоданами по ступенькам и погрузил их на заднее сиденье машины. Потом вернулся в дом и налил себе еще выпить. Я сказал себе, что, поскольку на вилле я ничего не обнаружил, поиски надо начинать в Риме. И тут меня снова осенило. Я постоял в раздумье, потом подошел к телефону и попросил соединить меня с управлением полиции Сорренто, где я спросил лейтенанта Гранди.

– Это Досон, – представился я. – Я забыл вас спросить: вы проявили пленку? Пленку из кинокамеры синьорины Чалмерс?

– Пленки в камере не было, – кратко ответил он.

– Не было?! Вы уверены?

– Уверен.

Я уставился на противоположную стену.

– Если в камере не было пленки, значит, когда Хелен умерла, она ничего не снимала, – произнес я, высказывая вслух свои мысли.

– Необязательно. Она ведь могла и забыть вставить пленку, разве нет?

Я вспомнил, что индикатор расхода пленки показывал около четырех метров.

– Вероятно, могла, – согласился я. – А что думает по этому поводу лейтенант Карлотти?

– А о чем тут думать? – отрезал Гранди.

– Ну, спасибо. Еще вот что: с виллы ведь ничего не взяли, так? Я хочу сказать, кроме драгоценностей?

– Мы ничего не брали.

– Вы уже закончили с камерой и футляром? Я как раз собираю вещи синьорины Чалмерс. Если я подскочу, могу я забрать камеру?

– Нам она больше не нужна.

– Ну что ж, тогда я подъеду. Пока, лейтенант. – И я положил трубку.

Индикатор показывал четыре метра пленки. Это означало, что пленка в камере была, но ее кто-то вытащил, причем человек этот не умел обращаться с камерами подобного типа. Пленку вырвали через кадровое окно, не сбрасывая предохранитель и не дав индикатору вернуться на нуль. Значит, пленка засветилась, из чего следовало, что взявший пленку, кто бы это ни был, не хотел, чтобы отснятые кадры сохранились. Пленку вытащили с единственной целью – избавиться от нее.

Почему?

Я налил себе еще. Неужели это и есть та самая улика, уцепившись за которую, как сказал Чалмерс, я отыщу и другие?

Хелен не выдернула бы пленку из камеры. Это точно. Тогда кто же? И тут меня осенила вторая догадка.

Я вспомнил, как Хелен, когда я зашел к ней на квартиру в Риме, показала мне десять картонок с кинопленкой. Я еще поддразнил ее, зачем, мол, она столько накупила, а она ответила, что собирается истратить большую часть пленки в Сорренто.

И однако ни одной картонки с пленкой ни на вилле, ни среди ее вещей не оказалось.

Пленки не оказалось даже в кинокамере. Полиция пленку не забирала. По словам Гранди, с виллы они ничего не взяли.

Неужто этим и объясняется появление незваного гостя, который, крадучись, рыскал по вилле? Неужели он нашел картонки и забрал их? Неужто он вырвал пленку из камеры, а затем швырнул камеру с утеса?

Чтобы окончательно удостовериться, я еще раз обошел всю виллу в поисках картонок с пленкой, но ничего не обнаружил. Удовлетворившись, я запер виллу, опустил ключи в карман и пошел по садовой дорожке, через калитку и дальше по тропинке к вершине холма.

Шел уже первый час, солнце нещадно палило. Я прошел мимо недоступной виллы внизу. На этот раз я задержался, чтобы посмотреть на нее повнимательней.

На террасе в тени зонта-«грибка» я увидел возлежавшую в шезлонге женщину в белом купальнике. Она, похоже, читала газету. Край зонта не давал мне разглядеть ее как следует. Я лишь увидел длинные и стройные загорелые ноги, часть купальника и загорелую руку, державшую газету.

Добравшись до места, где погибла Хелен, я методически обшарил тропинку, траву и камни в радиусе тридцати метров. Я не знал, что именно ищу, но почему-то полагал, что мои поиски могут увенчаться успехом.

Было жарко, но я не прекращал поисков и нашел одну вещицу. Ею оказалась наполовину выкуренная сигара. Пока я стоял на жарком солнце, разглядывая этот окурок, меня вдруг охватило неожиданное и безошибочное чувство, что за мной следят.

Я страшно перепугался, но проявил благоразумие и глаз не поднял. Я продолжал разглядывать окурок, сердце у меня бешено заколотилось. Жуткое это чувство – стоять на краю опасной тропы и знать, что кто-то прячется поблизости и наблюдает за тобой. Я сунул окурок в карман и выпрямился, отодвигаясь от края обрыва. Чувство, что за мной следят, не проходило. Небрежно поглядев по сторонам, я увидел заросли кустарника, а метрах в пятидесяти – густой лесок.

Я направился по тропинке обратно к вилле. Всю дорогу до садовой калитки я чувствовал, как чьи-то глаза прямо буравят мне спину. Понадобилась вся моя сила воли, чтобы не оглянуться через плечо.

И только когда я уже сидел в «линкольне» и быстро ехал по извивающейся, как змея, дороге в Сорренто, я почувствовал некоторое облегчение.

В Сорренто я первым делом вернул ключи от виллы агенту по продаже недвижимости. Я заплатил, сколько положено, за аренду и оставил ему свой римский адрес, на случай если на имя Хелен поступят какие-нибудь письма.

Я поехал в управление полиции, где забрал кинокамеру и футляр. Гранди промурыжил меня у кабинета с четверть часа. В конце концов оттуда вышел сержант с камерой и взял с меня расписку в получении.

Повесив камеру на плечо, я вышел из управления и направился к машине. Сев за руль, я медленно выехал на перегруженную транспортом главную улицу.

После пережитого на утесе я постоянно держался настороже и поэтому заметил, взглянув в зеркало заднего вида, как со стоянки выкатился темно-зеленый «рено» и поехал следом за мной. Не будь я уверен, что кто-то следил за мной на вершине холма, я бы не придал этому значения, но теперь я стал подозрительным. И тот факт, что темно-синий солнцезащитный козырек прикрывал ветровое стекло, лишая меня возможности разглядеть, кто сидит за баранкой, лишь усилил мою подозрительность.

Я неспешно поехал в Неаполь, то и дело поглядывая в зеркало. «Рено» держался на почтительном расстоянии метров в сто. Я держал шестьдесят километров в час. «Рено» не отставал.

Лишь выехав на трассу, решился проверить, действительно ли он сидит у меня на хвосте или просто случайно тащится следом. Я разогнал «линкольн» до девяноста. «Рено» по-прежнему держался на привязи. Я вдавил педаль газа в пол, и «линкольн» рванулся вперед. Скорость и приемистость у него были дай Бог, и через пару минут стрелка спидометра показывала уже сто тридцать километров в час.

«Рено» поотстал, но тоже прибавил ходу. Глядя в зеркало, я видел, что он снова сокращает разрыв. Теперь было ясно, что за мной следят.

Пытаться убежать от хвоста на прямой дороге – безнадежное дело. Вот доберемся до Неаполя – тогда, пожалуй, что-нибудь придумаем. Я сбавил скорость до ста километров и ехал так до конца автострады.

«Рено» по-прежнему соблюдал дистанцию, но, когда я притормозил у выезда с автострады, «рено», как будто его водитель понял, что на улицах города не упустить меня будет гораздо труднее, подъехал поближе и сократил разрыв между нами. Я воспользовался возможностью и запомнил номер автомашины. Когда я влился в густой поток транспорта на неапольских улицах, нас разделяло уже метров двадцать. Раз я попытался отделаться от «рено», но безуспешно. Его водитель лавировал среди машин куда лучше меня.

Подкатив к «Везувию», я поставил «линкольн» на единственный свободный пятачок перед отелем, наказав швейцару приглядывать за машиной, и быстро прошел в вестибюль. Там я задержался и посмотрел сквозь вращающуюся дверь, не появится ли «рено», но его не было видно. Пройдя в бар, я заказал шотландского с содовой и вытащил камеру из футляра. Ни катушки с пленкой, ни бобины для перемотки на месте не было.

Когда я отпустил затвор кадрового окна, мне в ладонь упал кусочек оторвавшейся пленки сантиметров пять длиной. Это подтверждало мою теорию: кто-то открыл камеру, вытащил обе катушки с намотанной на них пленкой и вырвал пленку из кадрового окна. Я положил кусочек пленки на место, убрал камеру в футляр, закурил сигарету и задумался.

Весьма вероятно, что пленку вырвал Икс: Хелен сняла нечто такое, что он хотел бы скрыть. Возможно, он натолкнулся на нее, когда она стояла на вершине утеса, приблизился, а она навела на него камеру. Он понял, что оставлять отснятую пленку в камере опасно. Разделавшись с Хелен, он вырвал пленку и уничтожил ее.

Не могу сказать, что это открытие доставило мне радость, но я не мог не признать, что дело было именно так. Дикая догадка Чалмерса оказалась верной: смерть Хелен не была случайной. И она не покончила с собой.

Мне стало жутко: перст указующий вот-вот будет направлен на меня…

Глава 6

– Господин Досон?

Я очнулся и поднял глаза, едва не выронив камеру. Передо мной стояла Джун Чалмерс в сером льняном платье, украшенном красным поясом и пуговицами, красных туфельках на шпильках и красной же шапочке с белым гусиным пером.

Я встал.

– Совершенно верно, миссис Чалмерс.

– Вы искали моего мужа?

– Я надеялся застать его до отлета.

– Он скоро выйдет.

Она опустилась в шезлонг рядом со мной, закинула ногу на ногу и позволила мне полюбоваться ее коленями.

– Пожалуйста, сядьте, господин Досон, я хочу поговорить с вами.

– Принести вам выпить?

Она покачала головой:

– Нет, спасибо. Я только что перекусила. Мы надеемся успеть на рейс в 15.40. Господин Чалмерс сейчас присматривает за упаковкой вещей. Он любит заниматься этим сам.

Я сел и посмотрел на нее.

– Господин Досон, у меня мало времени, – заговорила она. – Пожалуйста, не поймите меня превратно, если вдруг вам покажется, что я недолюбливала Хелен. Я хочу поговорить именно о ней. Мой муж – весьма суровый человек, но не лишен некоторой сентиментальности, свойственной многим суровым мужчинам. Хотите верьте, хотите нет, но он просто обожал дочь. Вся его любовь и нежность принадлежали ей без остатка.

Я беспокойно заерзал, не понимая, куда она клонит. Я вспомнил, что Хелен говорила об отце, вспомнил ее горечь и злость, когда она сказала, что он совсем не интересуется ею, а озабочен лишь поисками новых женщин для своих утех. Слова Джун Чалмерс как-то не вписывались в нарисованную картину.

– Я слышал другие мнения, – осторожно заметил я. – Большинство людей считает, что у него не оставалось для нее времени.

– Я знаю. О нем и впрямь создавалось такое впечатление, но в действительности он любил ее так, что доходило до смешного. Он очень беспокоился, что его будут считать отцом, во всем потакающим своему ребенку, и весьма благоразумно держал ее в черном теле по части денег. Он считал, что роскошь испортит ее, и выделял очень малые суммы на ее содержание.

Я уселся в кресле поглубже. Не могу сказать, чтобы все это меня особенно интересовало.

– Как я полагаю, вам очень хочет вернуться в Нью-Йорк и получить новую должность? – резко проговорила она.

Я сразу насторожился:

– Да, конечно…

– Мой муж очень высокого мнения о вас, – продолжала она. – Он рассказал мне о данном вам поручении. Я имею в виду Хелен. Он уверен, что ее убили. У него время от времени возникают подобные навязчивые идеи, и разубедить его невозможно. Полиция и коронер удовлетворились тем, что это несчастный случай. Я уверена, что и вы так думаете.

Она вопрошающе посмотрела на меня. Я почему-то вдруг почувствовал себя страшно неловко в ее присутствии. Уж не потому ли, что ее спокойствие и улыбчивость показались мне напускными? В ней чувствовалось какое-то сдерживаемое напряжение.

– Не знаю, – отвечал я. – Тут есть в чем покопаться.

– Да. Поэтому я и говорю с вами, господин Досон. Будьте осмотрительны и не копайте слишком глубоко. Мой муж был без ума от Хелен. Не люблю говорить плохо о тех, кто не в состоянии защититься, но сейчас у меня просто нет выбора. Он считал ее хорошей, порядочной, прилежной девушкой, но она такой не была. Ради денег она была готова на все. Она жила ради денег. Мой муж давал ей лишь шестьдесят долларов в неделю. Я точно знаю, что в Нью-Йорке она тратила впятеро больше. Ей было все равно, как добывать деньги, лишь бы добыть. Вероятно, она была самой меркантильной, строптивой и безнравственной бабой, какую я когда– либо встречала.

Раздражение в ее голосе шокировало меня.

– Я знаю, что говорю ужасные вещи, – продолжала она, – но это правда. Если вы копнете ее прошлое, сами все узнаете. Она совершенно разложилась. Беременеть ей не впервой: такой пустяк не расстроил бы ее. Она знала, что делать и к кому пойти. Мужчины, с которыми она путалась, были дегенератами и уголовниками. Если кого и надо было убить, так это ее!

Я глубоко вздохнул и спросил:

– И все же вы не думаете, что ее убили?

– Не знаю. – Она уставилась на меня. – Мне известно лишь, что полиция считает ее смерть случайностью. Почему же вы не можете этим удовлетвориться?

– Ваш муж велел мне провести расследование. Это приказ.

– Если вы будете расследовать ее смерть как убийство, вы наверняка раскопаете кучу гадостей о ней. Я уверена, что и в Риме она вела себя ничуть не лучше, чем в Нью-Йорке. Скрыть эти факты от моего мужа будет невозможно. Он абсолютно убежден, что Хелен была приличной девушкой, ведущей праведную жизнь. Факты, которые вам придется сообщить ему, потрясут его, вы разобьете его иллюзии, и он вам этого не простит. Теперь вы понимаете, почему я прошу вас не очень копаться в этом деле?

Я взял стакан и допил виски.

– А откуда вы столько знаете о Хелен Чалмерс?

– Я не слепа и не дура. Я знала ее несколько лет. Я видела мужчин, с которыми она общалась. Ее поведение было притчей во языцех.

Я почувствовал, что она темнит, но ничего не сказал.

– Это ставит меня в затруднительное положение. Господин Чалмерс сказал мне, что должность я получу только в том случае, если что-то найду. Теперь выясняется, что хрен редьки не слаще. Так что же мне делать?

– Тянуть время. Рано или поздно муж оправится после ее смерти. Сейчас он взбешен и жаждет мести, но стоит ему вернуться в Нью-Йорк и окунуться в работу, как он успокоится. Через пару недель вы совершенно спокойно можете докладывать о проделанной работе. Уверяю вас, он не будет возражать против прекращения дела. Могу пообещать вам, что, если вы не начнете расследование, иностранный отдел достанется вам. Но если начнете и если муж узнает правду о Хелен, он никогда не простит, в этом я уверена.

– Значит, вы предлагаете мне сидеть сложа руки?

На какое-то мгновение застывшая улыбка исчезла с ее лица, в глазах промелькнул страх.

– Разумеется, для мужа вы должны создать видимость самоотверженной работы, господин Досон. Вам придется посылать ему доклады, но если вы не обнаружите ничего интересного, никто не станет вменять вам это в вину. – Она наклонилась и накрыла мою руку своей ладонью. – Пожалуйста, не старайтесь установить, как Хелен жила в Риме. Это я убедила мужа отправить ее сюда, и он во всем обвинит меня, если узнает правду. Я прошу вас не делать этого. Не только ради вас, но и ради меня.

Я сидел лицом к конторке портье и увидел, как Чалмерс вышел из лифта и направился к окошечку. Я высвободил руку и встал:

– Пришел господин Чалмерс.

Она сжала губы, повернулась и помахала Чалмерсу, который подошел к нам, держа на согнутой руке легкое пальто. В другой он держал «дипломат».

– Привет, Досон, вы хотели меня видеть? – спросил он, поставив «дипломат». – У нас мало времени.

Я собирался рассказать ему о пропавшей пленке и об увязавшемся за мной «рено», но теперь, наслушавшись Джун, решил повременить и поразмышлять над тем, что она мне сообщила.

Джун не растерялась.

– Господин Досон принес мне камеру Хелен, – объявила она.

На мгновение я поразился, откуда она знает, что это камера Хелен, но, взглянув на футляр, понял, что она заметила на нем инициалы. И все равно эта демонстрация смекалки подсказала мне, что она гораздо умнее, чем я полагал.

Чалмерс хмуро посмотрел на камеру.

– Она мне не нужна. Мне не нужны никакие ее вещи, – отрезал он. – Выбросите ее.

Я обещал так и сделать.

– Нашли что-нибудь на вилле?

Я заметил встревоженный взгляд Джун и покачал головой:

– Ничего особенного.

Он хмыкнул:

– Ну, я жду результатов. Надо быстренько найти этого подонка. Направьте на поиски несколько человек. Надеюсь узнать что-нибудь сразу по возвращении в Нью-Йорк. Понятно?

Он вытащил ключ:

– Это мне дали в полиции. Ключ от римской квартиры. Устройте так, чтобы все ее вещи собрали и продали. Поручаю это вам. Посылать домой ничего не нужно.

Я взял ключ.

– Нам пора, Шервин, – сказала вдруг Джун.

Он бросил взгляд на часы:

– Да. Хорошо. Поручаю это вам, Досон. Вы только найдите этого подонка и сразу же дайте мне знать.

Он кивнул мне и, подхватив «дипломат», вышел из бара. Джун окинула меня пристальным взглядом и последовала за ним. Я проводил их до «роллс-ройса».

– Я хочу знать, что вы намерены делать, – сказал Чалмерс в открытое окно машины. – Не стесняйте себя в расходах. Наймите столько людей, сколько надо. Чем быстрее вы все раскрутите, тем скорее будете работать в иностранном отделе.

Когда «роллс-ройс» отъехал, Джун Чалмерс посмотрела на меня через заднее стекло. В ее глазах по-прежнему угадывалась тревога.

До Рима я добрался часов в шесть. Во время поездки я выискивал глазами «рено», но не увидел его. Оставив «линкольн» на стоянке, я поднялся по лестнице, которая вела прямо в мою квартиру, отпер входную дверь, отнес свой чемодан в спальню, вернулся в гостиную, налил себе виски с содовой, уселся у телефона и попросил соединить меня с Карлотти.

Вскоре он взял трубку.

– Это Досон, – сказал я. – Я только что вернулся.

– Да? Синьор Чалмерс возвратился в Нью-Йорк?

– Верно. Коронер, похоже, считает, что это был несчастный случай, и это его устраивает.

– Вот уж не знаю, – усомнился Карлотти. – Дознание только в понедельник.

– Чалмерс с ним говорил. Потолковал он и с вашим боссом, – произнес я, уставившись на противоположную стену.

– Этого я тоже не знал, – отозвался Карлотти.

Наступила пауза, но, поскольку он, похоже, намеревался осторожничать, я продолжал:

– При желании вы могли бы кое-что для меня сделать. Мне нужны сведения о регистрационном номере одной автомашины.

– Пожалуйста. Дайте мне номер, и я вам позвоню.

Я назвал ему номер «рено».

– Это не займет много времени.

Я положил трубку, устроился в кресле поудобнее и отключился от всяческих мыслей, глядя вниз на бурлящий поток автомашин. Телефон зазвонил минут через десять.

– Вы уверены, что не спутали номер? – осведомился Карлотти.

– Не думаю… А что?

– Такого номера не зарегистрировано.

Я провел пальцами по волосам.

– Ясно. – Мне не хотелось пробуждать в нем любопытство. – Простите, лейтенант. Скорее всего, я действительно ошибся.

– А почему вы спрашиваете? Может, это как-то связано с гибелью синьорины Чалмерс?

Я невольно усмехнулся:

– Да один парень чуть меня не зацепил. Я собирался подать на него жалобу.

Карлотти немного помолчал, потом произнес:

– Если нужна помощь, обращайтесь ко мне не раздумывая. Для этого я тут и сижу.

Я поблагодарил его и положил трубку. Потом закурил сигарету и принялся смотреть в окно. Дело усложнялось.

Хотя аргумент Джун Чалмерс, будто Чалмерс может ополчиться против меня, если я покажу ему, какой на самом деле была его дочь, которую он так слепо любил, казался резонным, я понимал, что, прося меня затянуть расследование, думала она не обо мне: она боялась, как бы не всплыло на свет Божий что-то такое, что могло отразиться на ее судьбе. Понимал я также, что, если я буду сидеть сложа руки, Чалмерс об этом непременно узнает. От меня он избавится, а место отдаст кому-нибудь другому.

Кроме того, если Карлотти подозревает, что Хелен убили, никто, тем более Чалмерс, не помешает ему заниматься поисками убийцы.

Я встал с кресла, прошел к телефону и позвонил Максуэллу. Телефонистка сообщила, что контора не отвечает, и я попросил ее соединить меня с гостиницей, где он жил. Дежурный сообщил, что Максуэлла нет.

Я снова закурил и стал думать, что делать дальше. Я считал, что должен продолжать расследование. Первым делом надо съездить на квартиру Хелен. Я запер камеру в выдвижном ящике письменного стола и спустился вниз. Не пожелав выгонять из гаража свою машину, я поехал на «линкольне» и через двадцать минут добрался до дома Хелен. Здесь я погрузил ее чемоданы в лифт и дотащил их до двери в квартиру.

Вытаскивая ключ, который дал мне Чалмерс, я взглянул на часы: без двадцати восемь. Я толкнул входную дверь и прошел в холл. Постоял в дверях гостиной, глядя на письменный стол, где в прошлый раз лежали десять картонок с пленкой. Сейчас их не было. Раньше я еще надеялся, что она забыла взять их в Сорренто. Их отсутствие только подчеркивало тот факт, что кто-то выкрал их с виллы.

Я прошел в комнату и огляделся. Поколебавшись, я уселся за письменный стол и принялся открывать ящики, набитые самыми обыкновенными вещами – бумагой, пузырьками с чернилами и тому подобной чепухой. Нигде ни одной личной бумаги, ни одного счета, ни одного письма или дневника. Я не сразу догадался, что кто-то побывал тут до меня и основательно обчистил стол. Интересно кто? Полиция или все тот же похититель кинопленки?

Встревоженный, я прошел в спальню. И только заглянув в различные шкафы и выдвижные ящики комода, увидел, какая масса дорогой одежды была у Хелен. Чалмерс велел мне избавиться от всех ее вещей, но, глядя на десятки платьев, пальто, пар туфель, на три ящика, набитых нижним бельем, и на ящик, полный бижутерии, я понял, что с этой работенкой мне одному не справиться. Я решил позвать на помощь Джину.

Вернувшись в гостиную, я позвонил ей по телефону. Мне повезло – она оказалась дома. Джина сказала, что как раз собиралась пойти куда-нибудь поужинать.

– Ты не могла бы подъехать сюда? – Я назвал ей адрес. – Тебя ждет адова работенка. Возьми такси. Когда мы закончим, я свожу тебя поужинать.

Она сказала, что сразу же приедет. Возвращая трубку на рычаг, я заметил на стене у телефона нацарапанный карандашом номер. Я наклонился и вгляделся повнимательней. Он был едва различим, и увидел-то я его только потому, что включил настольную лампу. Номер был римский.

Вряд ли Хелен стала бы записывать на стене какой попало номер, рассудил я. Причем она, вероятно, часто по нему звонила. Осматривая ее стол, я искал какой-нибудь список телефонов, но не нашел. Тот факт, что других номеров на стене не было, показался мне весьма примечательным.

Движимый каким-то порывом, я снял трубку и набрал этот номер. Едва заслышав гудки по линии, я пожалел о своей несдержанности. Как знать, может, это номер Икса? А мне не хотелось, чтобы он уже сейчас заподозрил, что я вышел на него. Я уже собирался положить трубку, когда вдруг раздался щелчок. Мои барабанные перепонки чуть не лопнули, когда я услышал, как чей-то голос заревел по-итальянски:

– Чего надо?

Такого грубого и вульгарного голоса я никогда по телефону не слыхал. Я чуть отвел трубку от уха и прислушался. Доносились слабые звуки музыки: хриплый тенор – вероятно по радио – пел какую-то арию.

– Алло? Кто это? – прокричала трубка каким-то нелюдским голосом.

Я постучал кончиками ногтей по микрофону, чтобы собеседник мой не повесил вдруг трубку, и тут раздался женский голос:

– Кто это, Карло? И неужели нельзя обойтись без крика? – Женщина говорила с сильным американским акцентом.

– Никто не отвечает, – сказал он по-английски, тоном ниже.

Послышался оглушительный щелчок – Карло бросил трубку.

Я осторожно опустил свою и выглянул в окно. Карло и американка. Возможно, это что-то и значило, а может, и ничего. За время пребывания в Риме у Хелен, должно быть, появилось много друзей. Карло мог оказаться всего-навсего приятелем, но телефон на стене озадачивал. Если это всего лишь дружок, зачем писать номер на стене? Карло, разумеется, мог сообщить его ей по телефону, и, не имея под рукой блокнота, она нацарапала его на стене. Объяснение вполне вероятное, но я почему-то так не считал. Если бы случилось именно так, она бы наверняка его стерла, после того как занесла бы его в свой список.

Я записал номер на обороте конверта, сунул его в бумажник, и тут у двери позвонили. Я открыл и впустил в квартиру Джину.

– Пойди взгляни на это барахло, – предложил я. – Разговоры потом. Чалмерс хочет, чтобы я избавился от этих тряпок. Он велел продать их, а деньги отдать какому-нибудь благотворительному заведению. Тут столько тряпья – хоть магазин открывай.

Я провел ее в спальню и, стоя в сторонке, смотрел, как она заглядывает в шкафы и выдвижные ящики.

– Избавиться от этого нетрудно, Эд, – произнесла она. – Я знаю одну женщину, которая продает добротную подержанную одежду. Она заберет все.

Я облегченно вздохнул.

– Отлично. Ты молодчина. В принципе мне все равно, какую цену она предложит, лишь бы забрала все, чтобы эта квартира уже не висела на нас.

– Синьорина Чалмерс, должно быть, истратила уйму денег, – заметила Джина, осматривая платья. – Некоторые из них она даже не обновила. Все куплено в самых дорогих римских магазинах.

– Деньги она получала не от Чалмерса, – сообщил я. – Наверное, ее кто-то содержал.

Джина пожала плечами и прикрыла дверцу шкафа.

– Она получила все эти вещи не просто так, – заключила она.

– Не завидую я ей.

– Идем в другую комнату. Нам надо поговорить.

Джина прошла в гостиную и опустилась в кресло.

– Эд, а почему она назвалась госпожой Дуглас Шеррард?

Если бы стены комнаты вдруг обрушились на меня, и то я не был бы так потрясен.

– Что? Что ты сказала? – спросил я, уставившись на нее.

Она посмотрела на меня:

– Я спросила, почему она назвалась миссис Дуглас Шеррард. Очевидно, мне не следовало об этом спрашивать. Прости.

– Откуда ты узнала, что она так назвалась?

– Я узнала ее по голосу, когда она звонила, как раз перед тем, как тебе уехать в отпуск.

Мне следовало бы помнить, что Джина может знать голос Хелен. Она дважды разговаривала с Хелен по телефону, когда та прибыла в Рим, а у Джины была необыкновенная память на голоса.

Я прошел к бару.

– Выпьешь, Джина? – спросил я, стараясь скрыть дрожь в голосе.

– «Кампари», пожалуйста.

Я взял бутылку «кампари» и бутылку шотландского виски. Себе налил чистого, а «кампари» для Джины разбавил содовой и подошел к ней со стаканами.

Я знал Джину четыре года. Было время, когда я воображал, что влюблен в нее. Поскольку мы вместе работали и виделись каждый день – большей частью наедине, – меня одолевал соблазн перевести наши отношения в более интимное русло. Однако именно поэтому я старался не нарушать их сугубо делового характера. Чем это может кончиться, я лишком часто видел на примере других газетчиков, работавших в Риме. Вольностей по отношению к Джине я себе никогда не позволял, и, однако, между нами установилась какая-то связь, не выражаемая словами и не афишируемая, которая тем не менее убедила меня, что в случае крайней необходимости я всегда могу на нее положиться.

Наполнив бокалы, я решил рассказать ей все без утайки. Я очень ценил ее мнение, и сейчас, когда я понимал, в какую переделку угодил, мне хотелось выслушать суждение человека, который смотрит на все это дело со стороны.

– Я хотел бы кое-чем поделиться с тобой, Джина, – заговорил я, садясь напротив нее. – Тебя не очень обременит роль матери-исповедницы?

– Если только я могу чем-нибудь помочь…

Ее оборвал дверной звонок. Мы долго смотрели друг на друга.

– Кто бы это мог быть? – произнес я, вставая.

– Может, привратник, который хочет посмотреть, кто здесь, – предположила Джина.

– Да, возможно.

Я пересек комнату и вышел в холл. Когда я потянулся к ручке, звонок повторился. Я открыл дверь.

На площадке стоял лейтенант Карлотти и с ним еще какой-то детектив.

– Добрый вечер, – сказал Карлотти. – Можно войти?

Увидев его, я впервые понял, какие, должно быть, чувства испытывает преступник, когда неожиданно сталкивается с полицией. Секунду-другую я стоял неподвижно, уставившись на него. Сердце у меня, казалось, замерло, а потом заколотилось так бешено, что стало трудно дышать. Неужели он пришел меня арестовать? Неужели он каким-то образом узнал, что я – Шеррард?

В дверях гостиной появилась Джина.

– Добрый вечер, лейтенант, – сказала она. Ее тихий голос вернул мне уверенность.

Карлотти поклонился ей. Я отступил в сторонку:

– Входите, лейтенант.

Карлотти прошел вперед.

– Сержант Анони, – кивнул он на своего спутника, который проследовал за ним в холл.

Я повел их в гостиную. Потрясение от встречи с Карлотти прошло, но я был еще крепко напуган.

– Какая неожиданность, лейтенант, – произнес я. – Вы знали, что я здесь?

– Я проезжал мимо, увидел свет и решил полюбопытствовать, кто тут. Мне повезло: я как раз хотел поговорить с вами.

Анони, невысокий, плотный, с плоским, невыразительным лицом, прислонился к стене у двери. Происходящее, казалось, его совершенно не интересует.

– Ну, присаживайтесь. – Я указал Карлотти на стул. – Мы как раз собирались выпить. Вы составите нам компанию?

– Нет, спасибо.

Он расхаживал по комнате, засунув руки в карманы пальто. Подойдя к окну, он выглянул на улицу, затем повернулся, подошел ко мне и сел. Джина устроилась на подлокотнике кушетки.

– Насколько я понимаю, утром вы забрали камеру синьорины Чалмерс у лейтенанта Гранди, – начал Карлотти.

Я удивился:

– Да, верно. Гранди сказал, что она вам больше не нужна.

– Я и сам так думал, но теперь чувствую, что поторопился. – Карлотти вытащил пачку сигарет и закурил, правильно рассудив, что такие сигареты лучше не предлагать ни Джине, ни мне. – Вы не будете возражать, если я попрошу вернуть ее мне?

– Ради Бога! Я привезу ее вам завтра утром. Идет?

– Она не здесь?

– Она у меня дома.

– Ничего, если мы заберем ее сегодня вечером?

– Ну что ж, пожалуйста. – Я закурил сигарету и отхлебнул из бокала. Мне надо было выпить. – Откуда этот неожиданный интерес к камере, лейтенант?

– По зрелом размышлении мне кажется странным, что в ней не оказалось пленки.

– Поздновато что-то вы до этого додумались, а?

Он пожал плечами:

– Сначала я думал, что синьорина, возможно, забыла вставить пленку в камеру, но потом побеседовал с экспертом. Памятуя о том, что индикатор израсходованной пленки показывал четыре метра, можно прийти к выводу, что какая-то пленка в камере была и что эту пленку вытащили. Сейчас я понимаю, что мне не следовало бы расставаться с камерой так быстро.

– Ну, ничего страшного. Вы получите ее сегодня вечером.

– Как вы думаете, кто бы мог вытащить пленку?

– Не знаю, разве что сама синьорина.

– Пленку, очевидно, вытащили, не открывая кадрового окна. Это означает, что пленка, когда ее вытаскивали, засветилась и испортилась. Синьорина вряд ли сделала бы это, правда?

– Пожалуй, да. – Я откинулся в кресле. – Я полагал, что дело закрыто, лейтенант. А теперь у вас, похоже, появились сомнения.

– Мне навязали эти сомнения, – произнес Карлотти. – Синьорина купила десять картонок пленки. Их нет. Нет и пленки в камере. Утром я осмотрел эту квартиру. В ней вообще не оказалось ни одной личной бумаги. Странно, что синьорина не получила никаких счетов или писем, не вела дневник и не записывала телефонных номеров. Ведь она прожила тут почти тридцать недель. Странно, если, конечно, кто-то не побывал здесь и не забрал все личные бумаги.

– Я и сам это заметил, – заметил я, ставя стакан на стол. – Разумеется, перед отъездом она могла навести порядок.

– Это возможно, но маловероятно. Вы пришли запереть квартиру?

– Да. Чалмерс велел мне избавиться от всех вещей дочери.

Карлотти изучал свои безупречные ногти, потом посмотрел прямо мне в глаза:

– Сожалею, что нарушаю ваши планы, но я вынужден просить вас оставить все как есть. До окончания дознания у коронера квартира будет опечатана.

Хотя я прекрасно понимал этот его ход, не возразить я не мог:

– Это еще зачем, лейтенант?

– Таков порядок, – тихо ответил Карлотти. – Вполне возможно, что после дознания у коронера начнется судебное расследование.

– Но, насколько я понял Чалмерса, коронер согласился вынести вердикт о несчастном случае.

Карлотти улыбнулся:

– Я полагаю, он руководствовался имеющимися уликами. А к понедельнику их может прибавиться, и положение изменится.

– Чалмерс будет недоволен.

– Весьма сожалею.

От трепетного страха перед Чалмерсом он явно избавился.

– А с шефом вы говорили? – спросил я. – По-моему, Чалмерс и с ним перемолвился словечком.

Карлотти стряхнул пепел себе на ладонь, после чего бросил его на ковер.

– Мой шеф согласен со мной. Несчастный случай по-прежнему не исключаем, но пропавшая пленка, американец, которого видели в Сорренто, и тот факт, что из квартиры исчезли все личные бумаги, вынуждают нас прийти к заключению, что основания для расследования есть. – Он пустил в мою сторону струю едкого дыма. – Есть и еще один пунктик, который меня озадачивает. Я узнал от управляющего банком, что синьорине выдавали шестьдесят долларов в неделю. В Рим она прибыла только с сундучком и чемоданом. Вы, вероятно, видели содержимое шкафа и ящиков в той комнате. Хотел бы я знать, откуда взялись деньги на покупку всех этих дорогих вещей.

Мне стало ясно, что Карлотти уже начал копаться в прошлом Хелен, и я вспомнил, как испуганно смотрела на меня Джун, когда умоляла не делать этого.

– Я вижу, проблем у вас хватает, – бросил я как можно небрежней.

– Ну что, поедем к вам за камерой? – предложил вдруг Карлотти и встал. – Тогда уж мне не придется снова беспокоить вас.

– Хорошо. – Я поднялся. – Едем с нами, Джина. Поужинаем после того, как я верну лейтенанту камеру.

– Будьте добры отдать мне ключ от этой квартиры, – попросилл Карлотти. – Я верну его вам через несколько дней.

Я дал ему ключ, который он протянул Анони. Мы двинулись в коридор. Анони с нами не вышел, он остался в квартире.

Когда мы втроем спускались в лифте, Карлотти спросил:

– Тот номер автомашины, о котором мы справлялись… Он не имел никакого отношения к синьорине?

– Я же сказал вам: этот тип чуть меня не зацепил и даже не остановился. Я полагал, что запомнил его номер, но, видимо, ошибся.

Я ощутил на себе его взгляд.

– Вы не назовете мне фамилий каких-нибудь друзей синьорины? – спросил он, когда мы сели в мою машину.

– К сожалению, не могу. По-моему, я вам уже говорил: я едва ее знал.

– Но вы разговаривали с ней?

Мягкость его тона насторожила меня.

– Разумеется, но она мне ничего не рассказывала о своей жизни в Риме. В конце концов, она была дочерью моего босса. Мне и в голову не приходило расспрашивать ее.

– Вы ходили с ней в ресторан у фонтана Треви с месяц назад?

Меня словно саданули под дых. Сколько же он про меня знает? Должно быть, кто-то видел нас там. Я понимал, что не дерзну солгать ему.

– Да, кажется, ходил. Помнится, случайно столкнулся с ней по дороге на обед. Ну и пригласил.

– И это был ваш единственный совместный выход?

Я испытал смятение. Дважды мы ходили в кино и по крайней мере два-три раза вместе обедали.

– Что-что? – переспросил я, стараясь выиграть время.

Я открыл дверцу и вышел. Он выбрался на тротуар следом за мной. Терпеливо и без особой надежды в голосе он повторил вопрос.

– Насколько я помню – да. – Я просунул голову в окно машины и сказал Джине: – Я сейчас, подожди.

Карлотти последовал за мной по винтовой лестнице. Он что-то напевал себе под нос, и я прямо чувствовал, как его глаза буравят мой затылок.

Я пошел по коридору, который вел к моей двери. На полпути я увидел, что дверь приоткрыта, и резко остановился.

– Ого! Странное дело, – произнес я.

– Вы заперли ее, когда уходили? – спросил Карлотти, обходя меня.

– Разумеется.

К двери мы подошли вместе.

– О, черт! Похоже, грабители. – Я указал на взломанный замок. Я хотел было пройти в холл, но Карлотти оттащил меня.

– Пожалуйста… позвольте сначала мне. – Двумя быстрыми шагами он пересек прихожую и распахнул дверь гостиной. Я следовал за ним по пятам.

Все лампы горели. Мы стояли в дверях и оглядывали комнату, по которой, казалось, пронесся ураган. Кругом царил разгром. Шкафы открыты, стулья перевернуты, все ящики письменного стола выдвинуты, мои бумаги разбросаны по полу. Карлотти быстро прошел в спальню. Затем я услышал, как он пробежал по коридору в ванную.

Я подошел к столу и заглянул в нижний ящик, в котором запер камеру. Замок сломали, и камеры, разумеется, не было.

Глава 7

От Карлотти и от толпы нагрянувших ко мне сыщиков я избавился только в десять минут двенадцатого. Они искали отпечатки пальцев, совали нос во все щели и углы, фотографировали сломанную дверь и вообще поднимали тарарам.

Я спустился к Джине, объяснил ситуацию и велел ей не ждать меня. Она хотела остаться, но я не позволил. Я был слишком заморочен полицией, чтобы заниматься еще и ею.

Карлотти выслушал мои объяснения касательно камеры. Я показал ему, куда ее положил, и он осмотрел сломанный замок ящика. Я не убежден, что он поверил моему рассказу. Его лицо сохраняло бесстрастное выражение, но мне показалось, что обычное вежливое спокойствие дается ему с трудом.

– Странное совпадение, синьор Досон, – произнес он. – Вы получаете камеру всего на несколько часов, и тут вламывается вор и уносит ее.

– Да? – саркастически парировал я. – И не только ее, а еще и мою одежду, черт побери, мои сигареты, спиртное и наличные. Ничего себе совпадение!

Один из людей Карлотти приблизился и вполголоса доложил, что не обнаружено никаких отпечатков пальцев, кроме моих собственных.

Карлотти задумчиво посмотрел на меня и пожал плечами.

– Мне придется доложить об этом шефу, – заявил он.

– Докладывайте хоть президенту, если хотите, – парировал я, – только верните мне мою одежду. Об остальном я не говорю.

– Камера – серьезная потеря, синьор.

– Плевать мне на камеру. Это ваше дело. Если вы только сейчас поняли, что она для вас важна, вряд ли вы можете винить меня в ее пропаже. Гранди отдал мне камеру, и я расписался в ее получении. Он заявил, что ни ему, ни вам она не нужна. Так что не смотрите на меня так, будто я подстроил этот грабеж, чтобы насолить вам.

Карлотти посоветовал мне не сердиться. Этим горю не поможешь.

– Ладно, я и не сержусь. Будьте добры отослать своих ребят, чтобы я мог хоть немного прибрать и поужинать.

Им понадобилось еще полчаса, чтобы убедиться, что грабитель не оставил ни одной улики, после чего они наконец ушли с величайшей неохотой.

Последним уходил Карлотти.

– Вот незадача, – сказал он, задерживаясь в дверях. – Не следовало давать вам эту камеру.

– Вижу. У меня сердце кровью обливается, глядя на вас, но мне выдали камеру, а у вас осталась моя расписка. Вы не можете корить меня за то, что тут произошло. Простите, но я не собираюсь из-за вас лишаться сна.

Он хотел было что-то сказать, но передумал, пожал плечами и ушел. Я не тешил себя иллюзиями. Я был совершенно уверен, что, несмотря на пропажу моей одежды, сигарет, трех бутылок шотландского и нескольких тысяч лир, вор вломился ко мне с одной-единственной целью – забрать камеру.

Я стал на скорую руку прибирать в спальне и в гостиной. На заднем плане моего сознания неотступно маячила фигура широкоплечего незваного гостя, которого я видел, когда он украдкой рыскал по вилле в Сорренто. Я готов был держать пари, что вломился ко мне и украл камеру именно он.

Я как раз кончил прибирать в гостиной, когда раздался звонок в дверь. Я прошел в холл, полагая, что вернулся Карлотти с целой кучей новых вопросов. Но в коридоре стоял Джек Максуэлл.

– Привет, – сказал он. – Я слышал, к тебе забрался вор.

– Да, – ответил я. – Проходи.

Он кисло посмотрел на сломанный замок и прошел за мной в гостиную.

– Много взяли?

– Да так, обычные вещи. Я застрахован, так что какая разница? – Я прошел к горке. – Выпьешь?

– Не откажусь. – Он опустился в кресло. – Старик остался доволен тем, как я подал материал о Хелен?

– Да вроде бы. Сложности были?

– Двое-трое ребят начали задавать умные вопросы, но я посоветовал им лучше потолковать с Чалмерсом. Они ответили, что предпочитают поцеловать прокаженного. Это ж надо уметь – будить такую пламенную страсть к себе у всего остального человечества. – Он взял протянутый мною бокал. – Он уже улетел или еще побудет?

– Улетел. – Я налил себе. – Погоди минутку. Я хочу чего– нибудь поесть. После ленча ни крошки во рту не было.

– Ну, давай выйдем. Я тебя чем-нибудь угощу.

– Поздно уже. – Я взял телефонную трубку, позвонил портье и попросил его срочно принести мне салат с курятиной.

– Ну-с, поделись с нами секретной информацией, – начал Максуэлл, когда я положил трубку. – Ты узнал, что она там делала одна-одинешенька? Как она погибла?

Я решил быть с ним поосторожней. Сказал, что, похоже, на заднем плане маячил какой-то мужчина, что полиция не совсем верит в несчастный случай и что Чалмерс велел мне оставаться тут и представлять его интересы. Я не делился с ним тем, что сказала мне Джун, умолчал и о беременности Хелен.

Он сидел и слушал, потягивая бренди.

– Значит, домой ты еще не уезжаешь?

– Пока нет.

– Я уже говорил тебе, что старый сукин сын потребует расследования, разве нет? Слава Богу, что я ни в чем не замешан.

Я согласился, что он счастливчик.

– А какая блоха укусила полицию? Их-то что не устраивает?

– Карлотти обожает тайны. Вечно он делает из мухи слона.

– А Чалмерс считает, что это был несчастный случай?

– Он и сам не знает, что и думать.

– А ты?

– Почем я знаю?

– Эта девочка была опытная. Ты не думаешь, что ее дружок столкнул ее с утеса, а?

– Надеюсь, нет. Представляю, как бы обрадовался Чалмерс, узнав, что это убийство.

– Без мужчины тут не обошлось, Эд. Она бы не сняла виллу в Сорренто, не будь у нее сожителя. Не догадываешься, кто бы это мог быть?

– Понятия не имею. Да и черт с ним, Джек, ты мне лучше расскажи, кто такая Джун Чалмерс.

Он удивленно взглянул на меня, потом расплылся в улыбке:

– Она прелесть, правда? Но если у тебя на нее виды, забудь об этом. Ничего не получится.

– Да нет. Я просто хочу знать, кто она, откуда. Ты что-нибудь знаешь о ней?

– Очень мало. Она была исполнительницей сентиментальных песенок о несчастной любви в одном из ночных заведений Менотти.

Я замер. Опять Менотти.

– Там они и встретились с Хелен?

– Возможно. А они встречались?

– Она сказала мне, что знала Хелен несколько лет.

– В самом деле? Это для меня новость. Я слышал, что Чалмерс повстречал ее на какой-то вечеринке, посмотрел на нее раз и, можно сказать, прямо там же на ней и женился. Ей повезло. Ночной клуб, в котором она работала, закрылся после убийства Менотти. Хотя формы у нее, безусловно, есть, петь она совершенно не умеет.

Нас прервал ночной портье, принесший мой салат с курятиной.

Максуэлл встал.

– Ну, вот и твоя еда. А я потопал. Когда дознание у коронера?

– В понедельник.

– Ты, вероятно, поедешь туда?

– Наверное.

– Лучше уже ты, чем я. Ну, пока. Заглянешь завтра в контору?

– Возможно. Там распоряжаешься ты. Официально я еще в отпуске.

– И шикарно проводишь время. – Он улыбнулся и ушел.

Я сидел, жевал и думал, думал… Ни списка телефонов, ни адресной книги, которые могли бы вывести меня на друзей Хелен, среди ее бумаг я не обнаружил. Значит, если Хелен и вела такую книгу, кто-то ее забрал. Единственная зацепка, которая у меня была, – это телефон Карло. Я знал одну девушку, работавшую на римской АТС. Однажды она вышла победительницей конкурса красоты, я написал о ней хвалебную статью, и пару месяцев мы были более чем друзьями. Затем она исчезла из поля моего зрения. Я решил, что утром разыщу ее и попытаюсь убедить разузнать для меня адрес Карло.

Кроме этого Карло, кто еще мог там быть?

Я порылся в памяти, стараясь вспомнить, не говорила ли Хелен во время наших встреч что-нибудь такое, что могло бы вывести меня на других ее друзей. И только когда я уже готов был сдаться и лечь спать, я вдруг вспомнил, что она однажды упоминала Джузеппе Френци, который вел политическую колонку в «Италиа дель пополо», моего хорошего друга.

В свободное от журналистики время Френци волочился за женщинами. Он утверждает, что единственный подлинный смысл жизни заключается в дружбе с красивой женщиной. Зная Френци, я был убежден, что они с Хелен не просто дружили. У Френци была своя методика, а Хелен, если верить Максуэллу, не принадлежала к разряду недотрог.

Я взглянул на часы. До полуночи оставалось двадцать минут: самое начало рабочего дня для Френци, который никогда не вставал до одиннадцати и не ложился раньше четырех.

Я снял трубку и позвонил ему домой – а вдруг еще застану?

Он сразу же снял трубку:

– Эд?! Телепатия, что ли? Я сам как раз собирался тебе позвонить. Я только что прочел о Хелен. Это правда? Она действительно умерла?

– Умерла, умерла… Я хочу поговорить с тобой, Джузеппе. Могу я подъехать?

– Конечно. Я жду.

– Еду, – сказал я и положил трубку.

Я вышел из квартиры и сбежал по лестнице к оставленному внизу «линкольну». Шел дождь. В Риме иногда начинает вдруг лить ни с того ни с сего. Я юркнул в машину, включил «дворники», завел мотор и выехал со стоянки.

Квартира Френци находилась на виа Клаудиа, под сенью Колизея. От моего дома до его было не больше шести минут езды. Транспорта почти не было, и, дав газ, я уголком глаза заметил, как от тротуара отъехала машина с включенными подфарниками и двинулась следом за мной.

Когда на нее упал яркий свет уличного фонаря, я увидел, что это тот самый «рено».

Я не часто выхожу из себя, но когда все же выхожу, это запоминается надолго. При виде «рено» кровь бросилась мне в голову.

Я твердо решил дознаться, кто сидит за рулем той машины и чего ему надо. Пока машина ехала за мной, я почти ничего не мог сделать. Надо как-то заставить его обогнать меня, тогда я сумею прижать «рено» к бордюру, вынудить остановиться и рассмотреть этого типа. А дойдет до грубостей, что ж: я как раз в таком настроении, что могу и в рожу двинуть.

Я поехал вокруг Колизея, «рено» двигался на расстоянии пятидесяти метров. Добравшись до темного отрезка дороги, я резко тормознул, подъехал к бордюру и остановился.

Застигнутый врасплох, водитель «рено» не смог затормозить. Машина пронеслась мимо. Было слишком темно, чтобы разобрать, кто за рулем – мужчина или женщина. Как только машина проскочила, я выжал сцепление и пустился вдогонку.

Водитель «рено», должно быть, догадался, что я задумал. Он оказался шустрее, чем я полагал. В свою очередь он дал полный газ, и «рено» рванулся вперед. Он пулей полетел по дороге.

На мгновение мне показалось, что я его догоню. Мой передний бампер был всего в полуметре от его заднего крыла, и я уже приготовился крутануть баранку и толкнуть его, когда он стал уходить.

Скорость – под сто тридцать. Я услышал, как где-то у меня за спиной взорвался пронзительный свисток возмущенного полицейского. Впереди показалась площадь с ее неторопливым транспортным потоком, и нервы у меня не выдержали. Я знал, что не смогу ворваться на площадь на такой скорости, не угробив кого-нибудь. Нога опустилась на тормозную педаль, и я сбавил скорость.

«Рено» ушел в отрыв. Дав долгий предупредительный гудок, он влетел на площадь, чуть не столкнувшись с двумя другими автомобилями и вынудив третий затормозить. Почти не сбавляя хода и пронзительно сигналя, «рено» проскочил площадь и скрылся в темноте.

Побег «рено» немного расстроил меня, но хорошо, что я хотя бы слегка припугнул его водителя.

У дома Френци – его квартира помещалась на первом этаже – я поставил машину и поднялся по ступенькам к двери. Я позвонил, и Френци сразу же открыл.

– Входи, – пригласил он. – Рад снова видеть тебя.

Я проследовал за ним в его мило обставленную гостиную.

– Выпьешь? – предложил он.

– Пожалуй, нет, благодарю.

Я сел на подлокотник кресла и посмотрел на Френци.

Он был человеком хрупкого телосложения, ниже среднего роста, темноволосый, симпатичный, с умными, проницательными глазами. Его обычно улыбчивое лицо сейчас было серьезным, он озабоченно хмурился.

– Ты должен что-нибудь выпить за компанию со мной, – произнес он.

– Ну что ж.

– Скверное дело, Эд, – продолжал он, готовя напитки. – В статье говорится только, будто она сорвалась с утеса. Ты не знаешь подробностей? Что она делала в Сорренто?

– Отдыхала.

Он сунул мне стакан и беспокойно заходил по комнате.

– Это действительно так? – спросил он, не глядя на меня. – Я хочу сказать, это и впрямь несчастный случай?

Такого вопроса я не ожидал.

– Между нами говоря, есть некоторые сомнения, – ответил я. – Чалмерс думает, что ее убили.

Его плечи поникли, а лицо стало еще сумрачнее.

– А полицейские, что они думают?

– Они мало-помалу склоняются к тому же. Дело ведет Карлотти. Сначала он был уверен, что это несчастный случай, сейчас его мнение изменилось.

Френци посмотрел на меня.

– Готов спорить, что это убийство, – тихо повторил он.

– Почему ты так говоришь, Джузеппе?

– Рано или поздно кто-то непременно должен был разделаться с нею. Она сама на это напрашивалась.

– В таком случае, что тебе о ней известно?

Он заколебался, потом подошел и сел напротив меня.

– Мы с тобой добрые друзья, Эд. Мне нужен твой совет. Я уже собирался позвонить тебе, когда ты сам позвонил мне. Могу я говорить с тобой откровенно?

– Разумеется. Я слушаю, выкладывай.

– Я встретил ее на вечеринке дней через пять после ее появления в Риме и сдуру заарканил на четыре-пять дней или, скорее, ночей. – Он посмотрел на меня и пожал плечами. – Ты меня знаешь. Я пришел от нее в восторг. Она показалась мне мечтой любого мужчины. Она тоже была одна… Я предложил, она согласилась, но… – Он умолк и поморщился.

– Что «но»?

– После того как мы провели вместе четыре ночи, она попросила у меня денег.

Я вытаращился на него:

– Ты хочешь сказать, хотела взять у тебя в долг?

– Да нет же. Она потребовала денег за оказанные услуги – причем довольно большую сумму. Вот ведь гнусность!

– Господи Боже мой! Она, должно быть, спятила! И что же ты сделал? Посмеялся над ней?

– Она не шутила. Мне стоило больших трудов убедить ее в том, что у меня нет таких денег. Была весьма неприятная сцена. Она заявила, что стоит ей пожаловаться отцу, и он меня погубит. Он добьется моего увольнения из газеты.

Я почувствовал, как по спине у меня побежали мурашки.

– Погоди-ка. Ты хочешь сказать, что она пыталась тебя шантажировать?

– По-моему, именно так это и называется.

– Ну и что дальше?

– Я пошел на компромисс. Подарил ей пару бриллиантовых сережек.

– Значит, ты поддался шантажу, Джузеппе?

Он пожал плечами:

– Тебе легко говорить, но я оказался в очень трудном положении. Чалмерс достаточно силен, чтобы убрать меня из моей газеты. Работа мне нравится, а больше я ничего толком и не умею. Среди женщин у меня не очень хорошая репутация. Я, разумеется, оказался не единственной жертвой. Был еще один газетчик, американец, которого она заманила подобным же образом. Кто он – неважно. Впоследствии мы сравнивали свои впечатления. Он распростился с бриллиантовым ожерельем, которое стоило ему большей части его сбережений. Видно, она специализировалась по газетчикам. В этой области влияние отца было сильнее всего.

Мне вдруг стало дурно. Если то, что говорит Френци, правда – а я в этом нисколько не сомневался, – значит, Хелен приготовила ловушку для меня, и, не сорвись она с утеса, меня сейчас тоже шантажировала бы.

Затем я понял, что, если бы рассказ Френци стал достоянием гласности, а полиция бы вдруг установила, что я и есть этот загадочный мистер Шеррард, вот вам и явный мотив для убийства. В полиции бы живо решили, что она пыталась шантажировать меня, я оказался не в состоянии заплатить и, не желая упустить новое свое назначение, столкнул ее с утеса.

Настала моя очередь вышагивать по комнате. К счастью, Френци на меня не смотрел. Он сидел в своем кресле, уставившись в потолок.

– Теперь ты понимаешь, почему я думаю, что ее могли убить, – продолжал он. – Вероятно, она проделывала этот номер чересчур часто. Я не могу поверить, что она поехала в Сорренто одна. С ней наверняка был какой-то мужчина. Если ее убили, полиции только и надо, что найти его.

Я промолчал.

– Что, по-твоему, мне следует сделать? С тех пор как я прочел о ее смерти, я все пытаюсь принять какое-то решение. Может, пойти в полицию и рассказать, как она пыталась меня шантажировать? Если они действительно думают, что ее убили, это поможет установить мотив.

Первый шок у меня прошел. Я снова сел на стул.

– Будь осторожнее, – предупредил я. – Если Карлотти передаст Чалмерсу то, что ты ему скажешь, не миновать беды.

– Это я понимаю. – Он допил бренди, встал и налил себе еще. – И все же ты считаешь, что мне следует это сделать?

Я покачал головой:

– Не думаю. Лучше подожди, пока полиция не установит, что это убийство. Спешка в таких делах ни к чему. Ты должен ждать и следить за развитием событий.

– А если они узнают, что мы с ней были любовниками? Вдруг они подумают, будто это я убил ее – ведь у меня был мотив?

– Да рассуждай ты здраво, Джузеппе! Ты ведь можешь доказать, что и близко к Сорренто не был, когда она умерла, разве нет?

– Да. Я был здесь, в Риме.

– Тогда не разыгрывай, ради Бога, мелодраму!

Он пожал плечами:

– Ты прав. Значит, ты считаешь, что мне не следует ничего сообщать полиции?

– Пока нет. Чалмерс подозревает, что тут замешан мужчина. Стоит тебе высунуться, и он тут же решит, что ты и есть тот самый мужчина. И расправится с тобой. Кстати, тебе не мешало бы знать, что Хелен была в положении.

Стакан выскользнул из пальцев Френци и упал на пол. На ковре образовалась лужица. Френци вытаращился на меня, глаза его вылезли из орбит.

– В положении?! Клянусь Богом, я тут ни при чем! Боже мой! Как я рад, что не пошел в полицию, не поговорив с тобой. – Он поднял стакан. – Смотри, что я наделал.

Он пошел на кухню за тряпкой, и я смог немного пораскинуть мозгами, воспользовавшись его отлучкой. Если Карлотти считает и может доказать, что Хелен убили, значит, он приложит все усилия, чтобы отыскать этого мифического Шеррарда. Достаточно ли хорошо я замел следы?

Френци вернулся, сел на корточки и принялся вытирать ковер. А когда заговорил, как будто выразил вслух мои мысли:

– Карлотти очень дотошный. Я еще не слышал, чтобы ему не удалось раскрыть убийство. Он может добраться до меня, Эд.

«Он и до меня может добраться», – подумал я.

– У тебя алиби, которое ему не опровергнуть, так что успокойся, – сказал я ему. – Чалмерс задал мне задачу: найти человека, который мог ее убить. Помоги мне, а? Мог это быть тот американский газетчик, о котором ты мне рассказывал?

Френци покачал головой:

– Ни в коем случае. Я беседовал с ним пополудни в тот день, когда она умерла.

– Тогда кто же еще? Не имеешь представления?

– Нет. Боюсь, что нет.

– У нее был один знакомый по имени Карло. Ты часом не знаешь, кто это такой?

Он подумал, потом покачал головой:

– Вроде бы нет.

– Ты когда-нибудь видел ее с мужчинами?

Он почесал челюсть, неотрывно глядя на меня:

– Я видел ее с тобой.

Я замер:

– В самом деле? Где именно?

– Вы вместе выходили из кино.

– Чалмерс просил поводить ее по городу, – объяснил я. – Я действительно гулял с ней раз или два. Кроме меня, ты никого не припоминаешь?

– Я видел ее однажды у Луиджи с каким-то здоровяком. Кто он, я не знаю.

– И очень здоровый, говоришь?

– Впечатляющая фигура. Сложен, как боксер-профессионал.

Мне вспомнился незваный гость на вилле. Тот тоже был здоровенный и плечи имел боксерские.

– Ты не мог бы его описать?

– Я почти уверен, что он итальянец. Лет ему двадцать пять – двадцать шесть, темноволосый, грубоватые черты лица, несколько по-животному красив, если ты понимаешь, что я имею в виду. На правой щеке у него был шрам: белая зигзагообразная отметина, вероятно, старая ножевая рана.

– И ты не имеешь представления, кто он?

– Абсолютно. Но его легко узнать, если увидишь когда-нибудь.

– Понятно. Никаких других идей?

Он пожал плечами:

– Это даже и не идея, Эд. Этот парень был единственным, кроме тебя, с кем я ее когда-либо видел, но можешь быть уверен, она постоянно таскалась с мужиками. Больше, увы, ничем помочь тебе не могу.

Я встал.

– Ты и так помог, – заверил я. – Теперь слушай. Успокойся, ничего не предпринимай и ничего никому не говори. Я постараюсь найти этого парня. Возможно, он как раз тот, кто нам нужен. Я буду держать тебя в курсе. Если Карлотти выйдет на тебя, у тебя железное алиби. Помни об этом и перестань тревожиться.

Френци улыбнулся:

– Да, ты прав. Я на тебя полагаюсь, Эд.

Возвращаясь к себе, я чувствовал, что потратил время не напрасно. Мне казалось, я установил причину гибели Хелен. Правда, представить ее Чалмерсу я не мог, зато у меня появился ключ к разгадке тайны: кто-то, как выразился Френци, не поддался шантажу, и Хелен умерла.

Теперь, само собой разумеется, надо было найти Карло.

Лишь часа в четыре на следующий день мне удалось связаться с моей бывшей подружкой с римской АТС.

Когда до нее дошло, что мне нужны фамилия и адрес абонента, она тут же заявила, что это против правил и что, оказав мне такую услугу, она рискует остаться без работы. После долгого бессмысленного разговора, от которого я чуть не сошел с ума, она наконец предложила обсудить это дело за обедом.

Я сказал, что буду ждать ее в восемь у Альфредо, и положил трубку. Я знал, что одним обедом тут не обойдешься, поэтому в качестве добавки к нему купил ей компактную пудру.

Я не видел девушку три года и даже не узнал, когда она вошла в ресторан Альфредо. Я удивился, как же она могла выйти победительницей в конкурсе красоты. Три года могут наложить заметный отпечаток на формы и внешность любой итальянской женщины, если она не следит за собой.

После долгих отговорок и после того, как я сунул ей пудру, она наконец согласилась узнать для меня фамилию и адрес абонента, номер которого я нашел нацарапанным на стене в гостиной Хелен.

Она обещала мне позвонить наутро. Ждать мне пришлось до половины двенадцатого. К тому времени я готов был задушить ее. В ее голосе зазвучала язвительная нотка, когда она сообщила мне, что абонент – женщина.

– Ладно, женщина так женщина, – ответил я. – И не надо заводиться. Это должен был оказаться либо мужчина, либо женщина, так ведь? Ты же не думала, что это окажется собака, верно?

– Не надо кричать на меня, – заявила она. – Я вовсе не обязана давать тебе эти сведения.

Я мысленно сосчитал до пяти, прежде чем смог довериться собственному голосу, потом сказал:

– Слушай, давай не будем, а? Это строго по делу. Сколько раз тебе говорить?

Она сказала, что абонент проживает на вилле Палестра, бульвар Паоло Веронезе, и его зовут Майра Сетти.

Я записал фамилию и адрес.

– Большущее спасибо, – произнес я, разглядывая записанное в блокноте. – Сетти? С-е-т-т-и? Так?

Она сказала, что да. И тут до меня дошло. Сетти?

Я вспомнил, что нью-йоркская полиция считала убийцей Менотти Фрэнка Сетти, гангстера, соперничавшего с Менотти. Неужто есть какая-то связь между Майрой Сетти, убийством Менотти, Фрэнком Сетти и Хелен?

Я опустил трубку на рычаг, сердце стучало от возбуждения. Я вспомнил, что Максуэлл говорил, будто Хелен замешана в убийстве Менотти и именно поэтому она приехала в Рим. Если Сетти действительно организовал это убийство…

Я решил, что неплохо бы взглянуть на виллу Палестра своими глазами.

Глава 8

Следующие два часа я провел в трудах. Я знал, что Чалмерс уже должен быть в Нью-Йорке, в своем офисе, и ждать вестей от меня. За этот день я должен как-то ухитриться подготовить для него доклад.

Я позвонил в сыскное агентство и попросил их прислать мне своего лучшего сотрудника. Они сказали, что пришлют синьора Сарти. Затем я позвонил Джиму Мэттьюсу из Ассошиэйтед Пресс. Джим работал в Риме пятнадцать лет и знал тут все ходы и выходы. Я сказал ему, что хочу встретиться и поговорить, если он свободен.

– Для тебя, Эд, я всегда свободен, – ответил он. – Что, если ты пригласишь меня на шикарный ленч? Вот и потолкуем.

Я взглянул на часы. Было за полдень.

– В час тридцать буду ждать тебя в баре у Гарри, – сказал я.

– Отлично. До встречи.

Я набросал кое-кто в блокноте, раздумывая, как много можно рассказать Чалмерсу. Из головы не шло предупреждение его жены – как бы не навредить самому себе. Мои размышления прервал звонок в дверь.

Открыв ее, я увидел маленького и толстого пожилого итальянца – Бруно Сарти, из агентства. С первого взгляда Бруно Сарти не производил особого впечатления. В то утро он не побрился, рубаха у него была грязная, а под правым глазом вскочил чирей. От Сарти разило чесноком, и весь дом пропитался этим запахом. Я пригласил его войти. Он снял потрепанную велюровую шляпу, обнажив лысеющую, покрытую перхотью голову.

Сел он на самый краешек стула с прямой спинкой.

– Мне нужна кое-какая информация, причем нужна быстро, – заговорил я. – Расходы не имеют значения. Я буду рад, если ваше агентство поставит на эту работу столько людей, сколько сочтет нужным.

Черные, налитые кровью глаза чуть расширились, зубы обнажились – он, очевидно, полагал, что улыбается, – и я увидел несколько золотых коронок. Мне эта улыбка показалась больше похожей на спазм на лице человека, у которого вдруг свело живот.

– Дело строго конфиденциальное, – продолжал я. – Могу вам сообщить, что полиция тоже им занимается, и вам придется действовать очень осторожно, чтобы не наступить ей на пятки.

Его так называемая улыбка исчезла, глаза сузились.

– С полицией мы в наилучших отношениях, – повторил он. – И никогда не досаждаем ей.

– Этого вам делать не придется, – заверил я его. – Вот что мне от вас нужно. Я хочу, чтобы вы узнали, с кем путалась молодая американка, жившая в Риме последние четырнадцать недель. Ее имя Хелен Чалмерс. Я могу дать вам ее фотографии. Она прожила четыре дня в «Эксельсиоре», затем сняла квартиру. – Я протянул ему несколько фотографий из наших архивов, присланных по моей просьбе Джиной, а также адрес квартиры Хелен. – У нее было несколько приятелей, и мне нужны их фамилии и адреса. Я также хочу знать, чем она занималась, пока жила в Риме.

– Кажется, с этой синьориной произошел несчастный случай в Сорренто? – спросил Сарти, глядя на меня. – Она дочь синьора Шервина Чалмерса, американского газетного магната?

При всей своей непритязательной внешности он по крайней мере следил за новостями.

– Да, – ответил я.

Сверкнуло золото зубов. Очевидно, он понял, что сможет неплохо заработать. Вытащив блокнот и огрызок карандаша, он что-то записал.

– Я немедленно берусь за это дело, синьор, – заявил он.

– Это – первое задание. Я также хочу знать, кому принадлежит темно-зеленый «рено» вот с этим регистрационным номером.

Я протянул ему бумажку с номером.

– В полиции мне говорят, что такой номер не зарегистрирован. Единственный шанс – наткнуться на эту машину случайно и проследить за ней либо взглянуть на водителя.

Записав что-то еще, он захлопнул блокнот, потом поднял глаза и спросил:

– Вероятно, смерть синьорины не была случайной, синьор?

– Мы этого не знаем. Не забивайте этим голову. Быстренько разузнайте то, что мне нужно, а остальное – дело полиции.

Он обещал сделать все, что в его силах, предложил мне внести обычный задаток в семнадцать тысяч лир, взял чек, заверил меня, что скоро что-нибудь разнюхает, и откланялся. Я открыл еще одно окно и пошел на встречу с Мэттьюсом.

Он сидел и пил шотландское со льдом в баре у Гарри: высокий, худой мужчина с суровым лицом, спокойными серыми глазами, крючковатым носом и выдающимся подбородком. Мы пропустили по паре рюмок, потом прошли в ресторан.

– Мне нужна кое-какая информация, Джим, – сказал я в конце обеда.

Он улыбнулся.

– Не настолько уж я глуп, чтобы думать, будто ты угостил меня таким обедом просто из любви ко мне, – ответил он. – Давай выкладывай – какая именно?

– Имя Майры Сетти тебе о чем-нибудь говорит?

Он мгновенно изменился в лице. Взгляд его из вялого стал сосредоточенным.

– Ну и ну! – произнес он. – Это уже интересно. Почему ты спрашиваешь?

– Прости, Джим, но об этом я умолчу. Так кто она?

– Дочь Фрэнка Сетти, разумеется. Тебе бы следовало это знать.

– Этого гангстера?

– Ты что, только вчера на свет народился?

– Не заносись. Кое-что я о Сетти знаю, но не так уж и много. Где он сейчас?

– Я бы и сам не прочь это знать. Он где-то в Италии, но точное место не известно ни мне, ни полиции. Приплыл он на пароходе в Неаполь, зарегистрировался в полиции, дав в качестве адреса гостиницу «Везувий». Потом как сквозь землю провалился, и с тех пор полиция не может напасть на его след. Известно только, что из Италии он не выехал, но куда забрался, никто не знает.

– Даже дочь?

– Знать-то она, вероятно, знает, да помалкивает. Я перемолвился с ней словечком. Она живет в Риме последние пять лет. Говорит, что отец даже не пишет ей.

– Расскажи мне о Сетти, Джим.

– Закажи еще бренди, а? Такой отменный обед надо завершить в подобающей манере.

Я подал знак официанту, заказав два больших бокала, а когда нам их подали, предложил Мэттьюсу сигару, которую приберег на этот случай.

Он подозрительно осмотрел ее, откусил конец и поднес к ней спичку. Мы оба с некоторым беспокойством смотрели, как она разгорается. Когда он удовлетворился, что я его не обманул, он заговорил:

– О Сетти я знаю не так уж много такого, чего бы не знал ты. Он был боссом профсоюзов пекарей и официантов. Он крутой и опасный головорез, который, чтобы добиться своего, ни перед чем не остановится. С Менотти они были заклятые враги, оба хотели быть первыми. Ты, возможно, знаешь, что Менотти специально подбросил Сетти на квартиру партию героина, а потом донес в отдел по борьбе с наркотиками. Ну, те явились, забрали наркотики и арестовали Сетти. Но все было шито белыми нитками, и адвокату Сетти не стоило никакого труда разнести в пух и прах обвинение окружного прокурора. Сетти признали невиновным, но пресса, которая давно охотилась за ним, подняла такой хай, что впоследствии его признали нежелательным иностранцем и выслали из страны. Он оставил себе итальянское гражданство, поэтому итальянские власти не могли воспрепятствовать ему высадиться здесь. Они как раз подыскивали какой-нибудь предлог, чтобы избавиться от него, когда он исчез.

– Я слышал, полиция считает, что это он организовал убийство Менотти.

– Это более или менее достоверно. Прежде чем уехать, он предупредил Менотти, что разделается с ним. Два месяца спустя Менотти убили. Можешь держать пари на последний доллар, что все подстроил Сетти.

– А как это произошло? Неужто Менотти не отнесся к угрозе серьезно?

– Конечно, отнесся. Он и шагу боялся сделать без сопровождения целой кучи вооруженных бандитов, но все равно убийца Сетти до него добрался. Менотти совершил одну ошибку. Он регулярно раз в неделю ходил на одну квартиру, где проводил ночь со своей подружкой. Там он считал себя в безопасности. Его ребята сопровождали его туда, обыскивали квартиру, дожидались прихода девушки, а когда Менотти запирался изнутри, уходили. Утром они появлялись у двери, называли себя и сопровождали Менотти домой. В ту роковую ночь они проделали все, как было заведено, но, явившись утром за Менотти, обнаружили, что дверь открыта, а Менотти мертв.

– А как же девушка? Кто она такая?

Мэттьюс пожал плечами:

– Никто, похоже, не знает. Когда нашли Менотти, ее и след простыл. С тех пор ее никто не видел. Она ведь там не жила, а пока они обыскивали квартиру, она обычно стояла, глядя в окно. Известно лишь, что она блондинка с хорошей фигурой. Выследить ее полиция не смогла. Они считали, что она скорее всего впустила убийцу, потому как дверь не была взломана. Я думаю, она почти наверняка продала Менотти.

Я немного помолчал и спросил:

– Ты не знаешь громадного широкоплечего итальянца с белым зигзагообразным шрамом на лице? Его зовут Карло.

Мэттьюс отрицательно покачал головой:

– Это для меня что-то новое. А какое он имеет к этому отношение?

– Не знаю, но хочу знать. Если ты когда-нибудь что-нибудь о нем прослышишь, сообщи мне, ладно?

– Ну разумеется. – Он стряхнул пепел с сигары. – Скажи, откуда этот неожиданный интерес к Сетти?

– Сейчас я не могу обсуждать этот вопрос, но, если откопаю что-нибудь полезное для тебя, непременно дам тебе знать. Прости, но пока больше ничего сказать не могу.

Он поморщился.

– Ненавижу, когда темнят, – брезгливо произнес он, пожимая плечами. – Ну что ж, ладно, ленч получился не такой уж и плохой. Если тебе сегодня пополудни делать нечего, то мне есть что. Желаешь еще что-нибудь узнать, прежде чем я вернусь к своей тягомотине?

– Да вроде нет, но, если что-нибудь надумаю, я тебе звякну.

– Вот именно. Мои мозги всегда к твоим услугам. – Он встал. – А ты сам часом не знаешь, где скрывается Сетти, а?

– Кабы знал, тебе бы первому сказал.

Он грустно покачал головой:

– Сказал бы, как же. Как я бы сказал жене, что у моей секретарши огромный бюст… Если не увижу тебя раньше, то уж на похороны твои непременно приду.

Я посмотрел ему вслед, а потом минут десять перебирал в памяти все сказанное им. Узнал я не так уж много, но оно стоило тех денег, что я заплатил за ленч.

Возвращаясь домой, я прикинул, что именно сказать Чалмерсу. Ни о какой правде пока не могло быть и речи. Я оставил «линкольн» у здания и поспешно поднялся по лестнице в свою квартиру. Когда я шел по коридору, я увидел, что у моей двери торчит какой-то человек. У меня замерло сердце, когда я узнал невысокую широкоплечую фигуру лейтенанта Карлотти.

Он обернулся на звук моих шагов и одарил меня долгим взглядом, призванным, очевидно, привести меня в замешательство. Это ему удалось.

– Привет, лейтенант, надеюсь, ждете вы недолго? – спросил я, стараясь говорить весело и беззаботно.

– Да, только что пришел, – ответил он. – Хотел вас кое о чем спросить.

Я вытащил ключ, открыл входную дверь и отступил в сторону:

– Входите.

Он прошел в гостиную, как гробовщик входит в комнату, где лежит тело. Он стал спиной к окну с тем, чтобы, если я повернусь к нему, меня можно было получше разглядеть. Но я не доставил ему такого удовольствия, а сел за письменный стол в углу, подальше от света, вынудив его самого повернуться ко мне.

– В чем дело, лейтенант? – спросил я, закуривая сигарету и стараясь держаться спокойно.

Он огляделся, нашел стул и сел.

– К сожалению, теперь уже никак нельзя рекомендовать неаполитанскому коронеру вынести вердикт о несчастном случае, – заговорил он. – Есть несколько подозрительных моментов. Мы намерены провести полное расследование.

Я постарался сохранить бесстрастное выражение лица.

– Ну и что? – произнес я, спокойно встречая его холодный пытливый взгляд.

– У синьорины было немало приятелей, – продолжал он. – Мы установили, что она была девицей свободных нравов.

– Весьма тактично с вашей стороны, лейтенант. Вы хотите сказать, что она вела аморальный образ жизни?

Он кивнул:

– Боюсь, что так.

– Представляю, как обрадуется господин Чалмерс. Вы уверены в фактах?

Он раздраженно взмахнул рукой:

– Конечно. Мы считаем более чем возможным, что один из ее дружков и убил ее. Теперь это уже расследование убийства. Я составил список нескольких ее знакомых мужчин. Вы тоже в их числе.

– Вы намекаете, что у меня были с ней интимные отношения? – спросил я, заставляя себя смотреть ему в глаза. – Если так, мне доставит огромное удовольствие привлечь вас к суду.

– Я ни на что не намекаю, синьор. Вы ее знали. Я пытаюсь прояснить ситуацию. Мы убеждены, что ее убил приятель. Будьте добры помочь мне. Скажите, пожалуйста, где вы были в день ее смерти?

Этого вопроса я ждал уже давно.

– Вы думаете, что ее убил я? – спросил я голосом, в котором едва узнал свой собственный.

– Нет, я так не думаю, Я составляю список всех мужчин, которые ее знали. Против каждой фамилии я пишу местонахождение этого человека в момент ее смерти. Таким образом я сберегу уйму времени.

– Понятно. – Я медленно перевел дух. – Вы хотите знать, где я был четыре дня назад?

– Будьте добры.

– Это нетрудно. Это был первый день моего отпуска. Прежде я намеревался поехать в Венецию. Я забыл забронировать номер и, обнаружив, что я слишком затянул с этим делом, остался здесь и работал над своим романом. На следующее утро…

– Меня не интересует, что случилось на следующее утро, – прервал меня Карлотти. – Я только хочу знать, что было двадцать девятого.

– Хорошо. Я был здесь и работал над романом. Я работал всю вторую половину дня и до трех часов ночи. Я не выходил отсюда.

Он посмотрел на свои начищенные туфли.

– Возможно, кто-нибудь заходил к вам? – с надеждой спросил он.

– Никто не приходил, так как считалось, что я в Венеции.

– Возможно, вам кто-нибудь звонил?

– Никто не звонил – по той же причине.

– Понятно.

Последовала долгая неловкая пауза, в продолжение которой он разглядывал свои туфли, потом он вдруг поднял глаза. Ощущение было такое, как будто мне к лицу поднесли паяльную лампу.

– Что ж, благодарю вас, синьор. – Он встал. – Запутанное дело. Только наводя справки и задавая вопросы, мы в конечном счете придем к истине. Простите, что отнял у вас столько времени.

– Ничего, – ответил я, чувствуя, что ладони у меня влажные, а во рту пересохло.

– Если я сочту, что вы сможете быть нам полезны, я снова обращусь к вам. – Он направился к двери, потом остановился и посмотрел на меня. – Может быть, вы хотите что-то добавить? Что-нибудь такое, что, возможно, выскочило у вас из головы и что могло бы помочь нам?

– Не такая уж у меня дырявая голова.

Он уставился на меня:

– Думаю, вам не следует относиться к этому делу чересчур легкомысленно, синьор. В конце концов, идет расследование убийства. Вам может прийти в голову какая-нибудь мысль.

– Разумеется. Если придет, я вам позвоню.

– Буду рад.

Он кивнул и, отворив дверь, вышел в холл. Я был до того потрясен, что побоялся даже проводить его до входной двери. Когда она за ним захлопнулась, я погасил окурок в пепельнице и, поднявшись на ноги, прошел к окну. Из-за голых очертаний Колизея ползли черные тучи – верный признак того, что ночь будет дождливая. Я видел, как Карлотти сел в машину и уехал.

Я встревожился. Следовало бы знать, что Карлотти не упустит из виду такое важное обстоятельство, как пропажа пленки. Этого мне от Чалмерса не утаить. Меня охватил страх – мне казалось, что я опаздываю. Надо немедленно отыскать этого загадочного Икса, прежде чем Карлотти найдет меня. А подобрался он ко мне уже слишком близко…

Телефонный звонок вывел меня из оцепенения. Я взял трубку. Это оказалась Джина.

– Ты обещал позвонить мне вчера, – упрекнула она. – Я ждала. Что происходит, Эд?

Я пошевелил мозгами. Теперь уже я не мог поверить ей свои беды, ведь Карлотти сказал, что речь идет об убийстве. Поскольку она знает, что Дуглас Шеррард – это я, ее могут привлечь как соучастницу.

– У меня сейчас дел по горло, – соврал я. – Собираюсь уходить. Через пару дней я с тобой свяжусь…

– Но, Эд, что ты мне собирался сказать? Мы не можем встретиться сегодня вечером?

– Прости, Джина, только не сегодня. Сейчас я просто не могу прервать работу. Я позвоню тебе через пару дней. Пока. – И я положил трубку.

Немного погодя я заказал Нью-Йорк.

– Что у вас? – спросил Чалмерс, когда нас соединили. В его голосе даже на таком расстоянии слышались стальные нотки.

– Ко мне только что заходил Карлотти, – сообщил я. – Теперь он считает, что это убийство.

Наступила пауза, потом Чалмерс спросил:

– Как он пришел к такому выводу?

Я рассказал ему о камере и пропавшей пленке. Рассказал, как я забрал камеру и обнаружил в ней кусочек пленки и как камеру украли, прежде чем я вернул ее полиции.

Эта новость, похоже, ошарашила его, он был в нерешительности.

– Что вы намерены делать, Досон?

– Собираюсь достать список дружков Хелен, – сказал я и сообщил ему, что прибег к услугам сыскного агентства. – Карлотти работает в том же направлении. Он, похоже, считает, что у вашей дочери была целая куча приятелей.

– Если он попытается ославить мою девочку, я его сломаю! – зарычал он. – Держите со мной связь. Я хочу знать, какие именно меры вы принимаете… Понятно?

Я сказал, что понятно.

– И потолкуйте с коронером. Он обещал мне утрясти это дело с беременностью. Я не хочу, чтобы оно всплыло. Покруче с ним, Досон. Припугните его!

– Если это окажется делом об убийстве, господин Чалмерс, – возразил я, – мы никак не сможем повлиять на вердикт.

– Не рассказывайте мне, что мы можем, а чего не можем! – гаркнул он. – Потолкуйте с этим подонком. Позвоните мне завтра в это время.

Сказав, что позвоню, я положил трубку.

Я заказал разговор с коронером Малетти. Когда он взял трубку, я сообщил ему, что Чалмерс хочет получить подтверждение тому, что договоренности, к которым они совместно пришли, останутся в силе. Малетти был сама любезность. Если не обнаружится никаких новых улик, заявил он, синьору Чалмерсу нет нужды волноваться насчет вердикта.

– Если вердикт будет не тот, волноваться придется вам, – заключил я и бросил трубку.

Было уже темно, на окнах появились капли дождя. Пора нанести визит на виллу Палестра, решил я и пошел в спальню за плащом.

Я оставил машину на стоянке и пошел по бульвару, пока не добрался до двустворчатых кованых железных ворот в каменной стене двухметровой высоты. Ею был обнесен сад, посреди сада и стояла вилла Палестра.

Шел сильный дождь, длинная улица была пустынна. Я толкнул створку ворот и прошел на темную аллею, по обеим сторонам которой росли кипарисы и цветущие кусты. Я тихо двинулся по аллее, сгорбившись под дождем. Через пятьдесят метров она поворачивала, и за поворотом я разглядел виллу, небольшое двухэтажное строение с флорентийской навесной крышей, белыми оштукатуренными стенами и большими окнами.

В одной из комнат нижнего этажа горел свет, остальная часть дома была погружена во тьму.

На аккуратных газонах, окружавших виллу, укрыться было негде. Я пошел по краю, держась поближе к кустам, пока не оказался напротив освещенного окна. Занавески не были задернуты, и я заглянул в комнату. Современная обстановка, просторная комната. У стола стояла девушка и разглядывала содержимое черной вечерней сумки.

Я решил, что это Майра Сетти, и пригляделся к ней повнимательней. А посмотреть на нее стоило. Лет двадцать пять – двадцать шесть, довольно высокая, с каштановыми волосами, доходившими ей до плеч, она была в вечернем платье, плотно ее облегавшем. Подол платья сверкал блестками и был украшен кружевами.

Уложив вещи в сумку, девушка взяла норковый палантин и небрежно накинула его на плечи. Потом закурила и погасила свет. В темном окне отразились быстро несущиеся по темному небу облака и остроконечные кипарисы.

Я ждал.

Примерно через минуту парадная дверь отворилась, и девушка вышла, раскрыв огромный зонт. Она быстро пробежала по дорожке к гаражу. Когда она толкнула двойные двери, вспыхнул свет. В гараже я увидел «кадиллак» бутылочно-зеленого цвета, здоровенный, как трамвай. Прислонив зонт к стене, она села в машину. Я услышал, как заработал двигатель, и она выехала. Машина прошла в десяти метрах от того места, где скорчился я. В свете фар дождевые капли, трава и кусты засверкали.

Я оставался на месте, пока машина не выехала за ворота. Вилла была погружена во тьму. Выждав несколько минут, я решил, что могу спокойно обследовать виллу. Подняв воротник, я обошел ее кругом. Ни в одной из комнат света не было. Я отыскал одно незапертое окно на первом этаже, отворил его, вытащил фонарик, который прихватил с собой, и увидел небольшую кухню. Бесшумно опустившись на кафельный пол, я закрыл окно и тихонечко пошел из кухни по коридору в холл.

Витая лестница слева от меня вела к верхним комнатам. Я поднялся по ней и осмотрел четыре двери, выходившие на площадку. Повернув ручку дальней двери справа, я толкнул ее и заглянул в комнату. Видимо, тут жила Майра. Диван-кровать был покрыт кроваво-красным пледом, стены были обшиты стеганым серым сатином. Серебристая мебель, пурпурный ковер. Ничего себе комнатка.

Ничего интересного я тут не нашел. На туалетном столике лежала шкатулка с драгоценностями. При виде ее содержимого у большинства взломщиков слюнки бы потекли, меня же оно совершенно не тронуло. Зато оно подсказало мне, что денег у хозяйки куры не клюют либо же у нее уйма поклонников, которые осыпают ее этими побрякушками.

И только добравшись до последней комнаты, которая, похоже, использовалась в качестве спальни для гостей, я нашел то, что, как я смутно представлял, я могу найти. У стены было два чемодана. Один лежал на боку, раскрытый. В нем оказалось три моих выходных костюма, три бутылки виски моей любимой марки и мой серебряный портсигар. Какое-то мгновение я стоял уставившись на чемоданы: фонарик у меня в руке дрожал. Затем я опустился на колени и открыл второй чемодан. Он тоже был набит вещами, украденными из моей квартиры: там было все, кроме камеры Хелен.

Не успел я еще как следует обдумать важность этого открытия, как снизу донесся звук, от которого я подскочил как ужаленный. Подобный звук, вероятно, слышит охотник, который охотится в диких джунглях Африки за безобидной дичью: этот звук предупреждает его, что на арену прибыл слон-отшельник.

Тихая, погруженная во тьму вилла заходила ходуном, как будто началось землетрясение. Сначала послышался страшный грохот: кто-то открыл входную дверь, и она стукнулась о стену.

Затем мужской голос прокричал:

– Майра!

От этого крика я оцепенел, волосы на голове стали дыбом, а сердце замерло. Снова послышался грохот – это мужчина внизу захлопнул парадную дверь. И вдруг этот страшный грубый голос заревел снова:

– Майра!

Я узнал его. Я слышал его по телефону – Карло.

Я бесшумно выскользнул из спальни. Свет в холле был включен. Я никого не увидел, но теперь свет горел и в гостиной.

И тут этот хриплый голос запел. Это был голос хулигана: немузыкальный, похабно-громкий и вульгарный. Назвать это песней было нельзя: это был какой-то звериный рык, от которого меня бросило в пот. Я ждал. Вой продолжался. Пока Карло здесь, лучше не высовываться. Наступила тишина, которая понравилась мне ничуть не больше предшествовавшего ей шума.

Я оставался в тени, примерно в полуметре от перил, где меня нельзя было увидеть. И хорошо, поскольку я вдруг заметил фигуру человека, стоявшего в освещенном проеме гостиной.

Я отодвинулся подальше в тень. Это была та же самая широкоплечая фигура, которую я видел крадущейся на вилле в Сорренто. Я был в этом уверен. Последовала долгая, томительно-жуткая пауза. Карло стоял склонив голову и, казалось, прислушивался.

Я затаил дыхание и ждал, сердце бешено стучало в груди. Он неторопливо прошел на середину холла. Потом остановился лицом к лестнице, широко расставив ноги и положив руки на бедра. Свет от лампы у него над головой хорошо его высветил. Он был в точности такой, каким его описал Френци: красивое животное с бычьей шеей и грубыми чертами лица. На нем была черная водолазка и черные брюки, заправленные в начищенные мексиканские сапожки. В мочке уха у него торчало золотое колечко. Он казался громадным и потным, как бык на корриде.

Он долго, неотрывно смотрел на то место, где стоял я. Я был уверен, что видеть меня он не может. Двинуться я не смел, чтобы не привлечь к себе его внимания.

И вдруг он заорал:

– А ну-ка живо спускайся, а то я сам тебя спущу!

Глава 9

Я стал спускаться. А что мне еще оставалось? Если бы дошло до драки, на площадке негде было развернуться, да и выбраться из дома можно было только по лестнице и через парадную или из окна первого этажа.

Спускался я медленно. Я не пигмей, но я не обманывал себя и знал, что против такого быка у меня почти никаких шансов. Судя по тому, как он переместился из гостиной к центру холла, я понял, что он быстр, как молния. Когда я дошел до половины лестницы, на меня упал свет от люстры в холле, и я остановился – вот он, мол, я, смотрите.

Карло расплылся в улыбке, показывая большие ровные белые зубы.

– Привет, – сказал он. – Только не думай, что это сюрприз. Я следовал за тобой по пятам от твоей хаты до этой. Спускайся. Я давно хочу потолковать с тобой.

Он отступил на четыре шага, чтобы не оказаться совсем рядом со мной. Я спустился, решив, что в случае чего попробую с ним справиться, но сам я ничего затевать не собирался, по крайней мере пока.

– Заходи вон туда и садись. – Он ткнул большим пальцем в сторону гостиной.

Я прошел и сел в удобное кресло лицом к двери. К тому времени я уже взял себя в руки. Я гадал, что он задумал. Полицию он вряд ли вызовет – мне стоит только показать им мои вещи наверху, как он окажется в гораздо худшей переделке, чем я. Он проследовал за мной в гостиную и уселся на подлокотник большого кожаного кресла, лицом ко мне. Он по-прежнему улыбался. На покрытой глубоким загаром коже лица резко белел зигзагообразный шрам.

– Видел свои шмотки? – спросил он, вытаскивая пачку американских сигарет. Он быстро выхватил одну, прилепил ее на толстую нижнюю губу и, чиркнув спичкой по ногтю большого пальца, прикурил. Ни дать ни взять, кадр из голливудского фильма о гангстерах.

– Видел, – ответил я. – А куда ты дел камеру?

Он выпустил дым в мою сторону.

– Вопросы задавать буду я, – отрезал он. – А ты слушай и отвечай. Как ты вышел на эту хибару?

– Одна девушка записала у себя на стене номер телефона. А узнать адрес – раз плюнуть, – отозвался я.

– Хелен?

– Верно.

Он скорчил рожу.

– Паскуда. – Он наклонился вперед. – А чего от тебя сегодня надо было фараону?

Я вдруг перестал его бояться. «Да пошел он к черту, – сказал я себе, – с какой стати я должен сидеть тут и отвечать на его вопросы».

– А чего б тебе не спросить у него? – отозвался я.

– Я же тебя спрашиваю. – Улыбка сошла с его лица, глаза налились злобой. – Давай все как следует уясним. Ты ведь не хочешь, чтобы я тебя отделал, а? – Он положил руки на колени – смотри, мол, – и сжал их в кулаки – огромные кулачищи, будто вырезанные из красного дерева, с крупными, резкими суставами. – Честно тебе скажу – люблю бить. А коль уж бью, так бью. В данный момент я хочу потолковать с тобой, не вынуждай меня бить тебя. Ну, что сказал фараон?

Я собрался с духом:

– Иди спроси его.

Я еще и встать не успел, а он меня уже достал. Я свалял дурака, усевшись в такое низкое кресло. Сядь я на подлокотник, как он, я бы получше приготовился к его наскоку. Он так быстро метнулся ко мне, что ловить мне уже было нечего. Левой он двинул мне в живот, я отразил этот удар, но он лишь открывал меня для удара с правой, которого я даже не заметил. Мелькнули в оскале белые зубы на загорелом лице, и тут же удар обрушился мне в челюсть. Комната взорвалась вспышкой ослепительно яркого света. Я смутно осознал, что падаю, после чего погрузился в беспросветную пучину.

На поверхность я всплыл минут через пять-шесть. Я обнаружил, что лежу в кресле, челюсть у меня разламывается, а в голове стучит. Карло сидел рядом. Он колотил кулаком правой руки по ладони левой, как будто ему страшно хотелось вмазать мне еще разок.

Я попробовал сесть и посмотрел на него, стараясь взять его в фокус. Удар отшиб у меня всякую охоту выпендриваться.

Я провел кончиком языка по зубам – вроде ни один не шатается. Меня знобило, во мне нарастала ярость, подталкивавшая меня схватиться с этим головорезом и изувечить его. Разум, однако, меня удержал. Что с того, что я здоров и довольно крепок, я ведь прекрасно понимаю, когда я классом ниже… Взять его можно было только врасплох, причем с помощью какой-нибудь дубинки.

– Ему нужны были фамилии дружков Хелен, – хрипло ответил я. Говорить оказалось трудно.

Карло почесал кончик носа.

– Зачем?

– Он ищет ее убийцу.

Я рассчитывал, что мое сообщение его ошарашит, ан нет. Он снова включил свою улыбку и перестал бить кулаком по ладони.

– Правда? Он считает, ее угрохали?

– Он в этом уверен.

– Ну-ну. – Он продолжал улыбаться. – Вот не думал, что он такой шустрый. – Он закурил сигарету. – Ну и видок у тебя! На, закуривай. Это тебе сейчас просто необходимо.

Я взял сигарету и коробок спичек, который он бросил мне на колени. Я закурил и глубоко затянулся.

– А почему он так уверен, что ее угрохали? – спросил он.

– Потому, что ты выдернул пленку из кинокамеры и украл всю запасную пленку. Это было очень глупо.

– Да? А по-моему, очень умно, корешок. А до тебя он еще не добрался?

Я невольно вздрогнул:

– О чем ты?

Карло заулыбался еще шире.

– Не гони мне му-му, сам знаешь о чем. Ты влип. Господи, я ведь даже не поленился перевести стрелки ее часов, пусть фараоны считают, что ты был там, когда она сиганула, – и, поверь мне, Мак,[24] добраться до нее было очень трудно. Я чуть не сломал шею.

Я вытаращился на него:

– Значит, ты и впрямь убил ее?

Он покачал головой:

– Да нет. Выходит, что ты. Ты был там, когда она упала. Ты фраер по имени Дуглас Шеррард. – Он подался вперед, ткнул в меня толстым пальцем и продолжал, подчеркивая каждое слово: – И это ты, дурашка, оставил ей записку с просьбой ждать тебя на вершине утеса. А сам, поди, и позабыл о таком пустячке, а? Я нашел ее на столе, и теперь она у меня.

Казалось, подо мной разверзлась земля. Только сейчас, услышав его слова, я вспомнил о записке, которую оставил Хелен на вилле.

– Вот она, – продолжал Карло, похлопав себя по набедренному карману. – Красотища-то какая! Записочка да часы – и тебе крышка. У тебя никаких шансов.

Он был прав. Как только записка попадет к Карлотти, мне конец. Она вдруг предстала перед моим мысленным взором, как будто лежала сейчас передо мной. «Хелен, – написал я, – если мы разминемся, жди меня на тропинке за калиткой. Эд».

Записку я написал на гербовой бумаге виллы и даже поставил время и дату. Шок при виде мертвой Хелен – вот почему я начисто позабыл о записке.

– А в твоих чемоданах фараоны найдут камеру и несколько пленок, – продолжал Карло. – А еще найдут письмо Хелен к тебе, которое решит дело, если возникнут сомнения. Она написала его перед тем, как сигануть.

С большим усилием я взял себя в руки. В худшей передряге я уже не мог оказаться, и именно поэтому я разозлился. Единственная возможность выкрутиться – это заполучить записку и уничтожить ее. Он сказал, что она при нем. Значит, надо застать его врасплох, вырубить его и забрать записку.

– Она никогда мне не писала, – возразил я.

– Ну да, рассказывай. Это я ей присоветовал. Такое письмецо. В нем говорится, как она сняла виллу и как вы с ней собираетесь жить там под именем Шеррард. Полный завал. Ничего не поделаешь, ты у меня в мешке.

Уж больно он разболтался. Я был уверен, что он привирает и никакого письма нет. Впрочем, особого значения это не имело. Чтобы мне загреметь, достаточно и записки, которую я написал Хелен.

– Ладно, я у тебя в мешке. Ну и что дальше?

Он встал и заходил по комнате, стараясь не приближаться ко мне.

– Я давно уже ищу фраера вроде тебя, – заговорил он. – Когда Хелен сказала мне, что хочет поиграть с тобой и кто ты такой, я сразу сообразил, что именно ты мне и нужен. У меня есть для тебя работенка – переправить через французскую границу одну посылочку. С тобой это будет верняк, ты запросто проскочишь. При твоем положении у тебя даже вещи проверять не станут, а уже машину шмонать – тем более. Я уже много месяцев подкапливаю товар в ожидании такого случая.

– Какой еще товар? – спросил я, не спуская с него глаз.

– Это тебе знать необязательно. Твое дело – смотать в Ниццу. Заночуешь в одной гостинице, а машину оставишь в гараже. Перед отъездом я спрячу посылочку в твоей машине, а мой напарник в Ницце ночью ее заберет. И все кино.

– А если я этого не сделаю, моя записка окажется у Карлотти – так, нет?

– Ты быстро соображаешь.

– Ну, предположим, я соглашусь, что дальше?

Он пожал плечами:

– Ты хорошо отдохнешь и вернешься. Затем, примерно через полгодика, ты, вероятно, обнаружишь, что тебе придется смотать в Ниццу еще разок. Газетчику ведь полагается ездить. Ты прямо как будто создан для этой работы. Вот почему я и выбрал тебя.

– Не знаю, – неуверенно произнес я. – А Хелен к этому выбору имела какое-то отношение?

– Ну еще бы, только она хотела играть по маленькой. Она хотела содрать с тебя тысчонку долларов, но я ее отговорил. Я убедил ее, что тебя гораздо выгодней использовать в качестве курьера.

До меня вдруг дошло, о чем идет речь.

– Значит, она была наркоманка? – воскликнул я. – Вот почему ей нужны были деньги, и ей было наплевать, как она их получит, лишь бы их получить. А в этой посылке, которую я должен отвезти в Ниццу, наркотики?

– Неужто ты думаешь, там пудра, Мак?

– И зелье ей поставлял ты?

– Верно, корешок. Я всегда готов помочь девушке, которая при деньгах.

– А чтобы мы поехали на виллу, ты придумал или она?

– Тебя это колышет?

– Значит, ты. Удобная вилла, подходящий утес, с которого можно упасть. Ты подстроил ловушку, сбросил ее с утеса, а меня подцепил на крючок.

Он засмеялся:

– Ну и воображение у тебя! Как бы там ни было, тебе никто не поверит, поверят мне.

– Она что, засняла тебя, пока вы были там вдвоем? Потому-то тебе так не терпелось избавиться от пленки?

– Ничего подобного, корешок. Пленка пусть тебя не волнует. С пленкой специально подстроено, чтобы полиция считала, будто это убийство. – Он снова закурил. – Перейдем к делу. Поедешь в Ниццу или я отправляю записку Карлотти?

– А что, у меня есть выбор?

Я праздно оглядывал комнату, выискивая что-нибудь, что могло бы послужить мне оружием, но ничего такого, чем бы можно его стукнуть, не увидел. Голыми руками мне с ним не справиться – это я отлично понимал.

У двери стоял стол, на столе – большая ваза с гвоздиками, рядом с вазой – большая фотография в серебряной рамке. На ней Майра Сетти в белом купальном костюме возлежала в тени большого зонта. Фотография показалась мне смутно знакомой, но я взглянул на нее лишь мельком. Взгляд мой переместился на лежавшее рядом с фотографией массивное пресс-папье, которое вполне может сослужить мне службу.

– Значит, сделаешь? – спросил он, наблюдая за мной.

– А куда я денусь?

– Молоток. – Он ухмыльнулся. – Я знал, что ты согласишься. Значит, так. В четверг оставь машину в гараже, а гараж не запирай. Ночью я спрячу в нее посылку. Выедешь в пятницу рано утром. Заночуй в Женеве, а в субботу кати в Ниццу. Подгадай так, чтобы пересечь границу в семь вечера. Они в это время думают об ужине и будут только рады пропустить тебя побыстрей. Остановишься в гостинице «Солей д'ор», это шикарное местечко на Английской набережной. Номер, пожалуй, не мешало бы забронировать заранее. Оставь машину в гараже гостиницы и забудь о ней. Все понял?

Я утвердительно кивнул.

– И не вздумай выкинуть какой-нибудь номер. У меня на этом зелье завязано целое состояние, и я тебя из-под земли достану, если ты попытаешься вести двойную игру. – Он жестко на меня посмотрел. – Помни: ты на крючке и будешь сидеть на нем всю жизнь.

– А вдруг Карлотти таки узнает, что я был на вилле, когда Хелен умерла?

– Пусть докажет, – ответил Карло. – А будет слишком напирать, я обеспечу тебе алиби. По части алиби я спец. Пока ты играешь со мной, можешь ни о чем не беспокоиться. Мы с тобой будем заниматься этим рэкетом не один год. Ты можешь взять на себя и швейцарскую линию.

– Похоже, мне уготована новая карьера.

– Ну! – Он погасил окурок. – Хорошо, у меня дела. Подготовься выехать в пятницу. Лады?

Я встал:

– А что делать?

Он обходил меня, держась подальше и не спуская с меня глаз.

Я задержался у стола и посмотрел на фотографию в рамке.

– Подружка? – спросил я.

Он подошел чуть ближе, но все равно я бы еще до него не достал.

– Неважно, кто она… Шлепай, у меня дела.

Я взял рамку в руки:

– Ничего, аппетитная. Тоже наркоманка?

Оскалившись, он сделал шаг ко мне и выхватил у меня рамку, заняв таким образом свою правую руку. Левой я мигом смахнул со стола вазу с гвоздиками, а правой схватил пресс-папье. Ваза с водой и цветами попала Карло по коленям, и он, выругавшись, опустил взор на долю секунды.

Я что было мочи врезал ему сбоку по голове зажатым в руке пресс-папье. Он грохнулся на колени, глаза у него закатились. Я ударил его по макушке, и он распластался у моих ног. Отбросив пресс-папье, я опустился на колени рядом с ним, что оказалось ошибкой. Он был невероятно крепкий. Его правая рванулась вслепую вперед, и он чуть не вцепился мне в глотку, но я успел отбить его руку в сторону. Глаза его ничего не видели. Фактически он был вырублен, но по-прежнему оставался опасным. Я принял стойку и, когда он поднял голову, так врезал ему по челюсти, что рука у меня задребезжала – от кулака до локтя. Его голова стукнулась об пол, и он обмяк.

Тяжело дыша, я перевернул его лицом вниз, сунул руку в задний карман его брюк и нащупал кожаный бумажник. Я уже его вытаскивал, когда дверь резко отворилась и вошла Майра Сетти. В руке она сжимала автоматический пистолет 38-го калибра, который направила на меня.

Мы долго смотрели друг на друга. Выражение ее глаз подсказывало мне, что она не замедлит выстрелить при малейшем поводе для этого с моей стороны, поэтому я так и застыл, не успев вытащить руку из кармана Карло.

– Убери руку! – приказала она.

Я неторопливо вытащил руку из чужого кармана. Карло зашевелился, полуповернулся и издал громкий гортанный звук.

– Отойди от него! – резко бросила она.

Я встал и попятился. Карло поднялся на четвереньки, потряс головой, потом с трудом встал. Он постоял, пошатываясь, будто на ватных ногах, затем обрел устойчивость, снова потряс головой и посмотрел на меня.

Я ожидал увидеть на его лице бешеную злобу, но он вдруг снова улыбнулся.

– Вот не думал, что ты такой смелый, – проговорил он и скорбно потрогал голову. – Давненько уже меня так не били. Неужто ты и вправду подумал, что я такой дурак, что стану таскать эту записку?

– Попытка не пытка, – ответил я.

– Что все это значит? – нетерпеливо спросила Майра. – Что еще за игры? Кто он?

– Это Досон, я тебе о нем рассказывал. В пятницу он повезет товар в Ниццу. – Карло снова потрогал голову и поморщился.

– Посмотрите, что вы, обезьяны, натворили. Убирайтесь отсюда! – закричала она. – Ну, выметайтесь оба!

– Ну хватит, – остановил ее Карло. – Вечно ты шумишь. Мне надо поговорить с тобой. – Он повернулся ко мне. – Давай отваливай. И не вздумай повторить этот номер. В следующий раз я тебе не спущу.

Я снова напустил на себя удрученный вид.

– Ухожу, – сказал я и понуро направился к двери.

Майра окинула меня презрительным взглядом и повернулась ко мне спиной. Проходя мимо, я выхватил у нее пистолет и так двинул ее плечом, что она отлетела на одно из кресел, а сам быстро развернулся и взял Карло на мушку.

– Отлично, – воскликнул я, – дай-ка сюда бумажник!

Он долго стоял как завороженный, а потом запрокинул голову и как захохочет, да так громко, что аж стекла задрожали.

– Ну и ну! Ну, умора! – проревел он, хлопая себя по ляжке. – Вот это наглость!

– Давай бумажник! – заорал я, и в моем голосе зазвенели нотки, от которых он оцепенел.

– Слушай, дурашка, записки здесь нет, – процедил он, и в его лице появилась жестокость.

– Не хочешь схлопотать пулю в ногу – бросай сюда бумажник.

Мы уставились друг на друга. Он понял, что я не шучу. Он вдруг ухмыльнулся, вытащил бумажник из заднего кармана и швырнул к моим ногам.

Держа Карло на мушке, я наклонился, поднял бумажник и, опершись о стену, просмотрел его содержимое. Он был набит банкнотами по десять тысяч лир, но других бумаг я не обнаружил. Майра с ненавистью смотрела на меня.

– Ничего парень, а? – бросил ей Карло. – Почти такой же крепкий, как я. Но мы подрезали ему крылышки, и ему придется сделать то, что ему велят. Правда, корешок?

Я швырнул ему бумажник.

– Похоже на то, – ответил я. – Но смотри: это будет не так легко.

Я положил пистолет на стол и вышел. Вслед мне донесся смех Карло.

Когда я спустился по ступенькам и оказался на аллее, все еще шел дождь. У парадного стоял темно-зеленый «рено», за ним – «кадиллак».

Я пустился бегом, добрался до улицы и продолжал бежать, пока не добежал до своей машины. Я быстро доехал до дома, оставил машину на улице, взбежал по лестнице и – в гостиную. Не снимая плаща, я позвонил в сыскное агентство и попросил Сарти. Застать его на месте я особенно не рассчитывал, так как было уже почти половина одиннадцатого, но он чуть ли не сразу же взял трубку.

– Тот «рено», о котором я говорил, стоит на подъездной аллее виллы Палестра на бульваре Паоло Веронезе, – сообщил я. – Немедленно приставьте к нему несколько человек. Я хочу узнать, куда поедет водитель. Поосторожней, он, вероятно, будет ожидать «хвост».

Сарти сказал, что немедленно этим займется. Я слышал, как он отдавал кому-то распоряжения послать людей к вилле Майры.

Когда он закончил, я спросил:

– У вас есть новости для меня?

– Завтра к утру кое-что будет, синьор.

– Я не хочу, чтобы вы приходили сюда. Моя квартира под наблюдением. – Иначе бы откуда Карло знать, что днем ко мне заглядывал Карлотти. Я велел Сарти прийти в десять утра в пресс– клуб. Он сказал, что придет.

Сбросив плащ, я отнес его в ванную, а сам вернулся в гостиную, налил себе приличную дозу виски и сел. Челюсть болела, мне было тошно от самого себя. Вытащить меня из переделки, в которую я попал, мог только я сам.

Завтра воскресенье, в понедельник предстоит лететь в Неаполь, чтобы присутствовать на дознании у коронера. А в пятницу мне придется отправляться в Ниццу, если только к тому времени я не смогу доказать, что Хелен убила Карло. Времени почти не оставалось.

Я был уверен, что убил ее он, но я не понимал почему. Безусловно, не ради того только, чтобы подцепить на крючок меня. Эта мысль пришла ему уже после убийства и, вероятно, после того, как он обнаружил оставленную мною записку.

Так почему же он ее убил?

Она приносила ему прибыль. Он помыкал ею, как хотел. Торговец наркотиками всегда помыкает своими жертвами… Если, разумеется, жертва случайно не узнает о торговце что-то такое, что дает ей большую власть над ним, нежели он имеет над ней.

Хелен была шантажисткой. Неужели она до того обезумела, что попыталась шантажировать Карло? Она бы не пошла на это, если бы не обнаружила то, что оказалось для Карло сущим динамитом; она была уверена, что Карло придется подчиниться ее требованиям. Неужели она обнаружила какую-то улику, которая действительно поставила Карло в опасное положение? Если так, она бы, прежде чем нажать на Карло, где-то надежно спрятала эту улику.

Тот факт, что он ее убил, доказывал, что либо он нашел эту улику и уничтожил ее, либо Хелен просто не успела сообщить ему, что улика у нее надежно спрятана. А он, как только она принялась угрожать ему, сбросил ее с утеса.

Неужто все именно так и произошло? Сомнительно, хотя и возможно. Заполучи я эту улику – и я бы обезвредил Карло. Если улика действительно существует, то где же Хелен ее спрятала? На квартире? В банке? В сейфе?

Насчет квартиры я ничего не мог поделать: там Карлотти выставил охрану. Узнать, был ли у нее сейф, тоже не так просто, но, прежде чем в понедельник улететь в Неаполь, я мог заглянуть в ее банк. Вероятно, я понапрасну тратил время, но мне нужно было обдумать все варианты. Этот казался многообещающим.

Я все еще продумывал его, когда зазвонил телефон. Снимая трубку, я глянул на часы у себя на столе: было 23.10.

– Я выследил «рено», синьор Досон, – сообщил Сарти. – Владелец – Карло Манкини. У него квартира на виа Брентини, над винным магазином.

– Он сейчас там?

– Он заходил переодеться. Уехал пять минут назад, в вечернем костюме.

– Оставайтесь на месте. Я сейчас приеду, – сказал я и положил трубку.

Натянув промокший плащ, я вышел, сел в машину и через двадцать минут добрался до виа Брентини. Оставив машину на углу, я быстро зашагал по улице, пока не увидел толстую фигуру Сарти, укрывшегося от дождя в темном проеме у входа в магазин. Я вышел из-под дождя и стал рядом с ним.

– Он не вернулся?

– Нет.

– Я зайду посмотрю.

Сарти скорчил гримасу.

– Это противозаконно, синьор, – сказал он без всякой надежды.

– Спасибо за информацию. Вы не знаете, как туда войти?

Винный магазин находился напротив. Там была боковая дверь, которая, очевидно, и вела к квартире наверху.

– Замок несложный, – заключил Сарти и, порывшись в кармане, сунул мне в руку связку отмычек.

– Это тоже противозаконно. – Я улыбнулся.

Вид у него был удрученный.

– Да, спасибо. За мою работу возьмется не каждый.

Я пересек пустынную улицу, глянул, задержавшись на мгновение, в оба ее конца, вытащил фонарик и осмотрел замок. Как и сказал Сарти, он оказался несложным. Механизм сработал с третьей или четвертой попытки. Я толкнул дверь и тут же закрыл ее за собой. Я снова включил фонарик и быстро поднялся по оказавшейся передо мной лестнице.

На площадке стоял запах вина и пота, а также сигарного дыма. Моему взору предстали три двери. Открыв одну, я увидел маленькую грязную кухню. В раковине были свалены грязные кастрюли и две сковороды, вокруг которых хлопотливо жужжали мухи. На столе на куске промасленной бумаги лежали остатки еды – хлеб и салями. Я прошел по коридору и заглянул в небольшую спальню: двуспальная кровать, незаправленная, с почерневшими простынями, засаленной подушкой, по полу разбросана одежда. Пол был усыпан табаком, а от вони в комнате я чуть не задохнулся.

Я попятился и прошел в гостиную. У нее тоже был такой вид, как будто в ней какое-то время жила свинья. Под окном стояла большая кушетка и у камина два кресла. Все три предмета мебели казались грязными и засаленными. На столике шесть винных бутылок, три из них пустые. На пыльной каминной доске ваза с увядшими гвоздиками. Стены заляпаны жирными пятнами, пол усыпан табачным пеплом.

На одном из подлокотников кресел примостилась большая пепельница с окурками от сигарет и тремя окурками от сигар. Я взял один окурок и осмотрел. Он показался мне в точности похожим на тот, что я нашел на вершине утеса. Я положил его в карман, оставив два других.

У одной стены притулился старенький письменный стол, заваленный пожелтевшими газетами, киношными журналами и фотографиями обнаженных девиц. Я принялся открывать ящики стола. Большинство из них были забиты всяким хламом, который скапливается у неряшливого мужчины, но в одном из нижних ящиков я обнаружил новенькую сумку, из тех, что авиакомпания «Трансуорлд эйрлайнс» выдает своим пассажирам для ручной клади. Я вытащил ее из ящика, расстегнул и заглянул внутрь.

В сумке ничего не оказалось, кроме скатанного в комок кусочка бумаги. Я разглядел его и увидел, что это дубликат обратного билета из Рима в Нью-Йорк, датированного четырьмя месяцами раньше и выписанного на имя Карло Манкини.

Несколько секунд я стоял и смотрел на билет, мой мозг лихорадочно работал. Вот доказательство того, что Карло был в Нью-Йорке до того, как Хелен улетела в Рим. Ну и что? А встречались ли они в Нью-Йорке? Сунув билет в свой бумажник, я положил сумку на место.

Хотя и провел в квартире еще полчаса, больше ничего интересного я не нашел, как не нашел и своей записки Хелен. Выйти снова под дождь, на свежий воздух оказалось облегчением.

Сарти был очень встревожен.

– Заставляете меня нервничать, – произнес он. – Вы пробыли там слишком долго.

Голова у меня была слишком забита всякими мыслями, чтобы еще переживать из-за его нервов. Сказав ему, что в десять утра буду в пресс-клубе, я ушел.

Вернувшись к себе, я послал телеграмму Джеку Мартину, репортеру судебной хроники нью-йоркской «Вестерн телегрэм»:

«Сообщи все, что сможешь найти, о Карло Манкини: темноволосый, грубоватые черты лица, широкоплечий, высокий, на подбородке белый зигзагообразный шрам. Позвоню в воскресенье. Срочно. Досон».

Мартин знал толк в своем деле. Если для визита Карло в Нью-Йорк и был какой-то повод, ему наверняка об этом известно.

Глава 10

На следующее утро в десять я вошел в пресс-клуб и спросил швейцара, не ждет ли кто меня.

Швейцар сказал, что в кофейном баре сидит какой-то джентльмен. По тону его голоса я понял, что слово «джентльмен» он употребил просто из вежливости.

Сарти сидел в углу и, уставившись в стену, вертел в руках шляпу. Я провел его к месту поудобней и усадил. В руках он сжимал кожаную папку, которую положил на свои толстые колени. Исходивший от него чесночный дух мог свалить быка.

– Ну, что у вас?

– Следуя вашим указаниям, синьор, – заговорил он, отстегивая застежки на папке, – десять моих лучших людей занимаются прошлым синьорины Чалмерс. Я все еще жду их донесений, но мне тем временем удалось получить довольно большую информацию из другого источника. При подобных расследованиях на свет Божий всегда всплывают неприятные факты. Чтобы подготовить вас к тому, что содержится в моем донесении, я хотел бы вкратце сообщить вам, что я обнаружил.

Поскольку я уже много знал о Хелен, я нисколько не удивился, что он и его люди сделали подобные открытия.

– Валяйте, – сказал я. – Мне более или менее известно, что вы мне скажете. Я предупреждал вас, что дело конфиденциальное. Синьорина была дочерью весьма влиятельного человека, и надо соблюдать осторожность.

– Я отдаю себе в этом отчет, синьор. – Вид у Сарти стал еще несчастней. – Я надеюсь, вы понимаете, что лейтенант Карлотти работает в том же направлении, что и мы, и очень скоро вот эта информация, – он похлопал по папке, – будет и у него. А точнее, через три дня.

Я вытаращился на него:

– Откуда вы знаете?

– Я полагаю, вам известно, что синьорина была наркоманкой? – продолжал Сарти. – Отец выплачивал ей очень маленькое пособие, а для наркотиков ей требовались значительные суммы. Я с сожалением вынужден сообщить вам, синьор, что, пытаясь достать деньги, она шантажировала целый ряд мужчин, с которыми вступала в близкие отношения.

Я вдруг подумал, а не прознал ли он о том, что очередной своей жертвой она наметила меня.

– Об этом я более или менее догадывался, – отозвался я. – Вы не ответили на мой вопрос. Откуда вам известно, что Карлотти…

– Простите, синьор, – перебил меня Сарти. – Сейчас я к этому подойду. В этой папке у меня список фамилий и адреса мужчин, от которых она получала деньги. Я оставлю список вам, чтобы вы его изучили. – Он посмотрел на меня долгим неторопливым взглядом, от которого меня вдруг бросило в пот. Теперь я уже не сомневался: в этом списке есть и моя фамилия.

– Как вы заполучили эту информацию? – спросил я, вытаскивая пачку сигарет и предлагая ему закурить.

– Нет, благодарствуйте. К американским сигаретам я равнодушен, – с поклоном отказался Сарти. – С вашего позволения…

Он выудил из кармана обычную итальянскую сигарету и закурил.

– Этот список я заполучил от синьора Верони, частного детектива, который когда-то работал на полицию. Он берется только за особо важные дела, и его услуги стоят очень дорого. Мне иногда удавалось ему помогать, ведь наша организация гораздо крупнее. Зная, что вам эта информация нужна срочно, я обратился к нему. И он тут же предоставил мне ее из своих архивов. Вот она.

– Как он ее раздобыл? – спросил я, подавшись вперед и уставившись на Сарти.

– Когда синьорина появилась в Риме, ему поручили понаблюдать за ней. И пока она жила в городе, он и еще двое людей вели за нею круглосуточное наблюдение.

Его сообщение меня потрясло.

– И они последовали за ней в Сорренто? – спросил я.

– Нет. Таких указаний они не получали. Верони было велено следить за ней, только пока она в Риме.

– А кто его нанял?

Сарти грустно улыбнулся:

– Этого я вам сказать не могу, синьор. Вы, разумеется, понимаете, что уже само сообщение строго конфиденциально. Верони – мой близкий друг и согласился помочь мне только потому, что я клятвенно обещал эту информацию никому не передавать.

– Раз уж вы нарушили свое обещание, – нетерпеливо повторил я, – что вам мешает сообщить мне, кто дал ему такие указания?

Сарти пожал плечами:

– Ничто не мешает, синьор, просто я этого не знаю.

Я откинулся назад:

– Вы сказали, что через три дня эта информация попадет к Карлотти. Откуда вам это известно?

– Верони сам передаст ее лейтенанту. Именно я убедил его не передавать ее, пока не истечет этот срок.

– Но с чего бы ему передать информацию Карлотти?

– Он подозревает, что синьору убили, – скорбно отозвался Сарти, – и считает своим долгом передать информацию лейтенанту. Ведь полиция помогает сыщикам только в том случае, если сыщики помогают ей.

– Почему же вы велели ему придержать информацию на три дня?

Он неловко заерзал:

– Вы поймете причину, синьор, если будете добры прочесть подготовленное мною донесение. Вы ведь мой клиент, и, вероятно, вам захочется что-нибудь предпринять. Считайте, что я выгадал для вас немного времени.

Я попытался встретиться с ним взглядом, но мне это не удалось. Я погасил окурок и закурил новую сигарету. Чувствовал я себя прескверно.

– Моя фамилия тоже в списке, так? – спросил я, стараясь, чтобы слова прозвучали как можно небрежней.

Сарти склонил голову:

– Да, синьор. Известно, что пополудни в день ее смерти вы ездили в Неаполь. Известно, что дважды вы заходили ночью к ней на квартиру. Известно также, что она звонила вам в офис и просила вас привезти какие-то материалы, когда вы присоединитесь к ней в Сорренто, и что в разговоре с вами она назвалась миссис Дуглас Шеррард. Верони позаботился о том, чтобы прослушивать вашу линию.

Я будто к месту прирос.

– И Верони собирается передать эту информацию Карлотти?

У Сарти был такой вид, как будто он сейчас расплачется.

– Он считает это своим долгом, синьор. К тому же он знает, что, утаивая улики в деле об убийстве, он может крупно подзалететь. Ему могут пришить соучастие.

– И тем не менее он по-прежнему готов дать мне три дня отсрочки?

– Это я его уговорил, синьор.

Я посмотрел на него, как кролик, увидевший у себя в норе хорька. Вон, значит, как. Тут уж одной ложью не отделаешься. Если Карлотти узнает, что я – Дуглас Шеррард, ему даже не понадобится записка, которую я оставил для Хелен. Он займется мною вплотную, и рано или поздно я расколюсь. Стоит только Карлотти получить донесение Верони, как мне крышка, – тут двух мнений быть не могло.

– Может, все же взглянете на донесение, синьор? – спросил Сарти. Смотреть на меня он избегал, и ему удалось напустить на себя скорбный вид, какой бывает у сочувствующего гробовщика. – Потом еще поговорим. У вас, вероятно, по-явятся какие-нибудь указания для меня.

В его последнем замечании, казалось, таится что-то зловещее, но я не понимал, что именно.

– Ну что ж, – протянул я. – Если не спешите, можете подождать здесь. Дайте мне полчаса, ладно?

– Что за вопрос, синьор, – воскликнул он и, вытащив из папки кипу бумаг, протянул мне. – Я не спешу.

Я взял бумаги и, оставив его, прошел по коридору в коктейль-бар. Я оказался там один – было воскресенье, да еще такой ранний час. Появился недовольный бармен, всем своим видом давая мне понять, что в такое время его лучше не беспокоить. Я заказал двойную порцию, прошел со стаканом к столику в углу и сел. Я выпил, не разбавляя виски водой. Оно несколько помогло, но не избавило меня от страха.

Я прочитал двадцать с лишним страниц аккуратно отпечатанного текста. Список насчитывал пятнадцать фамилий – большинство из них были мне знакомы. Возглавлял список Джузеппе Френци. Моя фамилия стояла где-то посередине. В донесении упоминались числа, когда Хелен проводила ночь с Френци, когда он заходил к ней на квартиру, когда она проводила ночь с другими мужчинами. Эти данные я пробежал быстро, а подробно остановился лишь на своих отношениях с Хелен. Сарти не лгал, говоря, что Верони и его люди не выпускали Хелен из поля зрения. Каждая моя встреча с ней была тщательно запротоколирована, зафиксированы все до единого слова, которые мы когда-либо сказали друг другу по телефону. Были там и подробности других телефонных переговоров между нею и другими мужчинами, и по прочтении донесения мне стало совершенно ясно, что я оказался всего лишь очередной жертвой, которую она собиралась шантажировать.

Три дня!

Удастся ли мне за этот срок доказать, что Хелен убил Карло? Не благоразумнее ли пойти к Карлотти, рассказать ему всю правду и напустить его на Карло? Но напустится ли он? Стоит ему только выслушать мою версию, как он убедится, что убийца – я…

Нет, надо придумать что-то другое.

И вдруг меня поразила одна мысль. В донесении Верони ни Карло, ни Майра Сетти почему-то ни разу не упоминались. Хелен наверняка хотя бы раз звонила либо ему, либо ей. Об этом свидетельствовал нацарапанный на стене в квартире Хелен номер Майры. Тогда почему же ни Карло, ни Майры в донесении нет? Возможно, Верони записывал только разговоры Хелен с намеченными ею жертвами, но ведь она наверняка хоть раз да сказала Карло или Майре по телефону что-то такое, что стоило занести в этот доклад?

Я просидел так несколько минут, ломая голову над этой проблемой, потом попросил у бармена телефонный справочник Рима. Он подал его мне, будто делая одолжение, и спросил, буду ли я еще пить. Я сказал, что пока нет.

Я принялся листать справочник, ища фамилию Верони, но ее там не оказалось. Это еще ничего не значило. Он мог держать агентство под вымышленной фамилией.

Тогда я прошел к телефонной будке у стойки бара и позвонил Джиму Мэттьюсу.

Прошло какое-то время, прежде чем мой звонок разбудил его и он встал.

– Господи Боже мой! – воскликнул он, взяв трубку. – Ты что, не знаешь, что сегодня воскресенье, идиот? Я лег спать в четыре часа утра.

– Перестань дуться, – ответил я. – Мне нужна кое-какая информация. Ты когда-нибудь слышал о Верони, частном детективе, который занимается только особо важными делами и услуги которого стоят страшно дорого?

– Нет, не слышал, – сразу же ответил Мэттьюс. – Ты неправильно записал фамилию. Я знаю в этом городе всех частных ищеек. Верони среди них нет.

– А может, ты его как-то упустил?

– Даю голову на отсечение, что нет. Тебе дали не ту фамилию.

– Спасибо, Джим. Прости, что вытащил тебя из постели. – Я повесил трубку, прежде чем он принялся клясть меня.

Я сказал бармену, что, пожалуй, выпью еще, вернулся со стаканом к своему столику и еще раз пробежал донесение.

Из пятнадцати человек, которых шантажировала Хелен, у меня единственного, согласно донесению, был не только мотив, но и возможность убить ее.

Я просидел там еще минут пять, обмозговывая создавшееся положение, затем допил виски и, чувствуя себя слегка навеселе, вернулся в кофейный бар.

Сарти так и сидел на том же самом месте, где я его оставил, и вертел шляпу. Вид у него был все такой же удрученный. Он встал, когда я направился к нему, и сел, когда я сел.

– Спасибо, что позволили ознакомиться с этим, – поблагодарил я, протягивая ему бумаги.

Он отпрянул от них, как будто я сунул ему под нос африканскую ядовитую змею.

– Они для вас, синьор. Мне они не нужны.

– Да, разумеется. Я и не подумал. – Я сложил бумаги и сунул их во внутренний карман. – У синьора Верони, вероятно, есть копии?

Уголки рта у Сарти скорбно поникли.

– К сожалению, да.

Я закурил сигарету и вытянул ноги. Я вдруг перестал бояться. Теперь я уже понимал, что за всем этим кроется.

– Синьор Верони богат? – спросил я.

Сарти поднял черные, налитые кровью глаза и вопрошающе посмотрел на меня.

– Частный детектив никогда не бывает богат, синьор, – ответил он. – Месяц работаешь, а потом три месяца ждешь. Нет, я бы не сказал, что синьор Верони богат.

– Вы полагаете, мы могли бы с ним договориться?

Сарти, казалось, раздумывал над моими словами. Он почесал покрытую перхотью макушку и нахмурился, глядя на стоявшую перед ним бронзовую пепельницу.

– Как это – договориться, синьор?

– Скажем, я бы предложил ему выкупить эти бумаги. Вы ведь их читали?

– Да, синьор, читал.

– Если они попадут к Карлотти, он может прийти к поспешному заключению, что в смерти синьорины повинен я.

У Сарти был такой вид, как будто он сейчас расплачется.

– Такое – увы! – у меня сложилось впечатление, синьор. Именно по этой причине я и упросил синьора Верони ничего не предпринимать три дня.

– Как вы думаете, высокое чувство долга не помешает Верони пойти на сделку со мной?

Сарти пожал толстыми плечами:

– В моей работе, синьор, приходится постоянно заглядывать вперед, чтобы быть готовым к любым неожиданностям. Я предусмотрел возможность того, что вам захочется утаить и эти сведения от лейтенанта Карлотти. Я упомянул об этом синьору Верони. Говорить с ним трудно: у него гипертрофированное чувство долга. Но мы с ним давние друзья, и я могу играть с ним в открытую. Мне известно о его честолюбивых планах купить виноградник в Тоскане. Вероятно, его удастся убедить.

– А вы не взяли бы на себя эту задачу?

Сарти, казалось, заколебался:

– Вы мой клиент, синьор. Когда у меня появляется клиент, я всячески ему помогаю. Так я строю свое дело. Это трудно и опасно. Меня могут привлечь к суду, и все же ради вас я готов рискнуть и удовлетворить ваше желание.

– Ваши мотивы столь же убедительны, как и мотивы синьора Верони, – заметил я.

Он грустно улыбнулся:

– Я здесь для того, чтобы служить вам, синьор.

– Как вы думаете, сколько может стоит виноградник в Тоскане? – спросил я, глядя ему в глаза. – Вы не догадались спросить его?

Он встретил мой взгляд совершенно спокойно.

– Я действительно коснулся этого вопроса. Кое-какие соображения у синьора Верони есть. Похоже, ему недостает половины требующейся суммы – десяти миллионов лир.

Десять миллионов лир!

Эта сделка выдоит меня вконец. Именно столько я сколотил за пятнадцать лет работы в газете.

– И за данную сумму он будет готов передать мне все копии этого донесения и ничего не сообщать в полицию?

– Не знаю, синьор, но я спрошу. По всей вероятности, мне удастся убедить его.

– А вас не придется подмазывать? Я хочу сказать: не потребуете ли вы комиссионные за свои услуги? – спросил я. – Честно говоря, уплатив десять миллионов лир, я останусь без гроша в кармане. Если хотите получить навар, придется вам брать его с Верони.

– Это можно устроить, синьор, – ответил Сарти. – В конце концов, за работу мне заплатит синьор Чалмерс. Вы, по-моему, упоминали, что гонорар будет приличный. Я хочу быть вам полезным. Довольный клиент – лучшая реклама.

– Мысль высокой пробы, – похвалил его я. – Значит, вы посмотрите, что можно сделать?

– Непременно, синьор. Думаю, часа через два-три у меня уже будут для вас новости. Вы будете дома в час дня?

Я сказал, что буду.

– Я позвоню и сообщу вам, удалось мне уговорить его или нет.

Он встал, скорбно отвесил мне поклон, проковылял к выходу и ушел. Я не сомневался, что никакого синьора Верони не существует и что кто-то нанимал Сарти следить за Хелен. Не сомневался я и в том, что, ежели я уплачу десять миллионов лир, они тут же осядут в кармане Сарти. Я не видел выхода. Но его еще можно бы найти, будь у меня хоть немного времени подумать. Все зависело от того, сумею ли я выиграть время. Я вернулся домой и стал ждать.

Сарти позвонил только в два, когда я, уже весь взмокший, ходил взад-вперед по комнате.

– Соглашение, о котором мы говорили, синьор, успешно заключено, – сообщил он, когда я снял трубку. – Вы готовы выполнить условия в среду утром?

– Раньше четверга ничего не получится, – заявил я. – Мне придется продавать…

– Это не телефонный разговор, синьор, – прервал меня Сарти, и в голосе зазвучала вдруг тревога. – Подобные вопросы неблагоразумно обсуждать по телефону. Хорошо, пусть будет четверг. Вести дело с вами наш партнер поручил мне. В четверг в полдень я зайду к вам.

Я сказал, что буду ждать его, и положил трубку.

Следующий час я провел, выкуривая сигарету за сигаретой и рассматривая сложившееся положение с разных точек зрения.

Начни я, что называется, специально искать приключений на свою голову, и то я не оказался бы в такой переделке. Дело не только шло к тому, что меня вот-вот могли арестовать по обвинению в убийстве, причем меня вполне могли признать виновным, поскольку улик против меня было предостаточно: меня же еще и шантажировали двое безжалостных головорезов.

Теперь, когда все эти угрозы неотвратимо нависли надо мной, я сделал одно открытие. Я обнаружил, что мне плевать, достанется мне иностранный отдел «Вестерн телегрэм» или нет, плевать мне было и на то, как отреагирует Чалмерс, если узнает, что я и есть тот самый человек, с которым его дочь собиралась провести месяц в Сорренто.

Раздумывая над этим делом, я понял, какой я дурак, что сразу же, когда обнаружил тело Хелен, не позвонил в полицию. Сделай я это – и Карло не успел бы подвести часы Хелен и подтасовать все остальные улики против меня. Вернись я на виллу, чтобы позвонить в полицию, и я бы нашел оставленную для Хелен записку раньше, чем туда попал Карло. Впутавшись в это дело, я показал свою дурь, теперь же мне надо было доказать, что я достаточно умен, чтобы побить двух головорезов в затеянной ими же самими игре.

Времени осталось в обрез. В четверг, если только я не найду какого-нибудь способа разделаться с Сарти, мне придется передать ему все свои сбережения. А в пятницу, если только я не сумею доказать, что Хелен убил Карло, мне придется вести в Ниццу партию наркотиков.

Улик против Карло у меня почти никаких, два окурка от сигар, один из которых я нашел на вершине утеса, другой – у него в комнате. А что еще? По телефонному номеру, нацарапанному на стене, я мог доказать, что Хелен знала Майру Сетти, и из этого могло следовать, что она также знала Карло, но вряд ли бы это прозвучало убедительно для присяжных. Френци присягнет, что видел Хелен с Карло, но, поскольку в Риме она таскалась с кучей других мужчин, это тоже ничего особенного не доказывало.

Я вытащил бумажник с авиабилетом компании «Транс-уорлд эйрлайнс», который нашел в письменном столе у Карло, и осмотрел билет. Какой мне от него прок? Карло был в Нью-Йорке за три дня до отлета Хелен в Рим. Максуэлл намекал, что Хелен улетела в Рим, потому что оказалась замешанной в убийстве Менотти.

Я вдруг резко выпрямился. И Максуэлл, и Мэттьюс – а уж они-то знают – оба заявили, что Менотти убили по приказу Сетти. Неужто Карло посылали в Нью-Йорк, чтобы исполнить эту работу? Неужто он и есть палач Сетти? Менотти убили ночью 19 мая. Согласно авиабилету, Карло прибыл в Нью-Йорк 16-го, а 20-го вылетел в Рим. Даты сходились. Более того, Хелен тоже вылетела 20-го, а за эти четыре дня она, очевидно, сдружилась с Карло. Меня еще озадачивало, как это она могла так быстро познакомиться с ним в Риме, если они не встречались в Нью-Йорке.

Если помнить о том, что Хелен шантажировала Карло, может, этим и объясняется та власть, которую она над ним имела? Максуэлл и Мэттьюс упоминали о какой-то загадочной женщине, которая якобы предала Менотти. По словам Максуэлла, этой женщиной была Хелен. Опять-таки все сходилось. Предположим, Карло знал, что Хелен наркоманка, и по прибытии в Нью-Йорк познакомился с ней. Возможно, в уплату за предательство Менотти он предложил ей какую-то сумму денег или наркотики бесплатно. Она могла впустить его в квартиру. А впоследствии, раздумывая над этим, она, вероятно, решила, что стоит только надавить на него, как он даст ей денег или наркотики. Лучшего крючка, чем угроза казнью на электрическом стуле, и не придумаешь.

Я встал и заходил по комнате. Я чувствовал, что наконец к чему– то прихожу.

Я прокрутил в голове наш разговор с Карло. Он признал, что во время смерти Хелен он находился в Сорренто. Зачем же он туда приезжал? Вряд ли с единственной целью убить Хелен. Убить ее он мог и в Риме, ради этого не стоило ехать в Сорренто.

Мозг у меня работал, как циркулярная пила, а я все ходил и ходил по комнате. Прошло несколько минут, прежде чем я вспомнил о фотографии в гостиной Майры, на которой она была в белом купальнике и которая показалась мне знакомой. В сознании вдруг всплыла недоступная вилла, на которую я обратил внимание, когда искал Хелен. Я еще увидел на террасе какую-то девушку, наполовину скрытую зонтом. Теперь я был уверен, что эта девушка – Майра Сетти.

Если вилла принадлежит Майре, Карло, вероятно, туда частенько наведывался, и этим-то, скорей всего, и объясняется тот факт, что он оказался там, когда прибыла Хелен. Я решил, что после дознания у коронера взгляну на эту виллу еще разок.

Я переключился на Сарти. Отделаться от него можно было, только как следует припугнув его, но я не обманывался на этот счет. Если кто и мог его припугнуть, так это Карло. При этой мысли я вдруг расплылся в улыбке: хорошая идея – сыграть с Карло против Сарти. В интересах Карло, чтобы полиция оставила меня в покое.

Не раздумывая, я набрал номер Майры. Трубку снял сам Карло.

– Это Досон, – представился я. – Мне нужно срочно с тобой поговорить. Где мы можем встретиться?

– А что такое? – подозрительно спросил он.

– Наш договор насчет пятницы может сорваться, – ответил я. – Это не телефонный разговор. У нас появились конкуренты.

– Да?! – В голосе Карло зазвенела злоба, и я пожалел, что его не слышит Сарти. – Хорошо. Через полчаса в «Паскуале-клубе».

Я выглянул из окна. Опять шел дождь. Натягивая плащ, я услышал, как зазвонил телефон.

– Вас вызывает Нью-Йорк, – сказала мне телефонистка. – Подождите, пожалуйста.

«Наверное, Чалмерс», – подумал я и оказался прав.

– Что там, черт побери, происходит? – спросил он, когда нас соединили. – Почему вы мне не звоните?

Я был не в том настроении, чтобы сносить от него оскорбления. Именно из-за того, что он не удосужился вовремя присмотреть за своей дочерью, черт бы ее побрал, я оказался теперь в таком дерьме.

– У меня нет времени перезваниваться с вами, – отрезал я. – Но, раз уж вы позвонили, могу сообщить вам, что нам грозит страшный скандал, который попадет на первые страницы всех газет, кроме разве что вашей собственной.

Он ахнул:

– Да вы понимаете, что говорите? Какого черта…

– Послушайте, у меня назначена встреча, и я спешу, – перебил я его. – У меня есть неопровержимые доказательства, что ваша дочь была наркоманкой и шантажисткой. Она таскалась с дегенератами и уголовниками и даже была любовницей Менотти. Все болтают, что она-то и навела на него убийцу, а убили ее, вероятно, потому, что она оказалась такой безмозглой, что пыталась шантажировать этого же убийцу.

– Боже мой! Вы еще об этом пожалеете! – заревел Чалмерс. – Вы, наверно, пьяны или сошли с ума, раз говорите со мной подобным образом! Как вы смеете лгать? Моя дочь была добропорядочной девушкой…

– Да, это я уже слышал, – нетерпеливо перебил я. – Но погодите, вот увидите доказательства. У меня список пятнадцати мужчин, с которыми она состояла в физической близости и которых шантажировала, чтобы добыть денег на покупку наркотиков. Я ничего не выдумываю. Об этом знает Карлотти. Есть один частный сыщик, который следил за ней со дня ее появления в Риме. У него несколько страниц с такими подробностями о ее свиданиях, от которых вам криком не отделаться.

На другом конце линии вдруг замолчали, и я даже подумал, что нас разъединили, но, прислушавшись повнимательней, услышал его учащенное дыхание.

– Пожалуй, мне лучше приехать туда, – уже помягче сказал он. – Простите, что накричал на вас, Досон. Для меня это страшный удар. Возможно, все не так скверно, как кажется.

– Сейчас не время обманываться, – сказал я. – Это беда, и нам надо встретить ее лицом к лицу.

– До четверга я завязан. – Теперь уже в его голосе совсем не осталось металла. – Я буду в Неаполе в пятницу. Вы меня встретите?

– Встречу, если смогу, но дела разворачиваются до того стремительно, что я просто не в состоянии заглядывать так далеко вперед.

– А вы не можете потолковать с Карлотти? Нельзя ли добиться отсрочки дознания? Мне нужно время, чтобы все как следует изучить.

– Речь идет об убийстве, – отрезал я. – Тут ни вы, ни я ничего сделать не можем.

– Ну все же попробуйте. Я полагаюсь на вас, Досон.

Я безрадостно улыбнулся. Интересно, сколько еще он будет на меня полагаться? А что бы он сказал, если бы я сообщил ему, что я один из тех пятнадцати мужчин?

– Я поговорю с ним, – пообещал я, – но вряд ли он станет меня слушать.

– Кто ее убил, Досон?

– Некто Карло Манкини. Пока я не могу это доказать, но хочу попробовать. Я ставлю на то, что он убил Менотти, а ваша дочь навела его на Менотти.

– Это фантастика. – Голос у него был такой, как будто его и впрямь пристукнули. – Здесь я могу что-нибудь сделать?

– Ну разве что попросить ребят покопаться в прошлом Менотти, – ответил я. – Может, и откопают что-нибудь полезное. Пусть поищут что-нибудь о Манкини и Сетти, нет ли между ними какой связи. Пусть разнюхают, ходила ли Хелен на квартиру Менотти и какие у нее были планы.

– Этого я не сделаю! – Голос его поднялся до крика. – Я не хочу, чтоб об этом знали. Дело надо как-то замять, Досон.

Я засмеялся.

– Замять его столько же шансов, как тихо взорвать водородную бомбу. – И я опустил трубку на рычаг.

Немного погодя я позвонил в управление полиции и спросил, на месте ли лейтенант Карлотти. Дежурный сержант ответил, что, кажется, он у себя в кабинете, и попросил меня не вешать трубку. Примерно через минуту на линии появился Карлотти.

– Да, синьор Досон? – Голос у него был совершенно спокойный. – Чем могу служить?

– Я только справиться насчет дознания. В 11.15, верно?

– Верно. Я вылетаю сегодня вечером. Хотите полететь со мной?

– Только не сегодня. Прилечу утренним рейсом. Как идет расследование?

– Нормально.

– Никого еще не арестовали?

– Пока нет, такие дела быстро не делаются.

– Это да. – Я подумал, не сказать ли ему, что Чалмерс требовал отсрочки дознания у коронера, но решил, что это ничего не изменит. – Как насчет квартиры синьорины Чалмерс, вы еще не закончили?

– Закончил. Я как раз собирался вам сказать. Ключ у портье. Охрану я снял утром.

– Ну что ж. Тогда я постараюсь поскорей ее освободить. Вы обратили внимание на телефонный номер, нацарапанный на стене в гостиной?

– Ну еще бы, – без особого интереса ответил Калотти. – Мы его проверили. Это номер синьорины Сетти, подруги синьорины Чалмерс.

– А вы знали, что Майра Сетти – дочь Фрэнка Сетти, которого вам, ребята, вроде бы полагается разыскивать?

Помолчав, он холодно произнес:

– Я это знал.

– А то я подумал, что вы могли упустить это из виду, – сказал я и положил трубку.

Карло ждал меня в «Паскуале-клубе». Он пил вино и курил сигару. Он помахал мне, и я направился к нему через пустой зал.

– Что тебя тревожит? – спросил он. – Выпьешь?

Я покачал головой.

– Ты сказал: если я буду играть с тобой, ты будешь играть со мной. Ну что ж, покажи себя.

Пока я рассказывал ему о Сарти, он сидел, откинувшись на спинку стула, прикрыв глаза и пуская дым к потолку.

– Старина Чалмерс велел мне нанять частного детектива, чтобы тот покопался в прошлом его дочери. Я не думал, что Сарти будет копать так глубоко. Он откопал меня.

Карло посмотрел на меня, на лице никакого выражения.

– Ну и что?

– А то, что он шантажирует меня. Если я не уплачу десять миллионов лир, он передаст собранную информацию полиции.

– Насколько опасна эта информация? – спросил Карло, еще дальше откидываясь назад вместе со стулом и почесывая подбородок грязным пальцем.

– Хуже некуда. Если она попадет в полицию, мне крышка. Десяти миллионов лир у меня нет. Хочешь, чтобы я смотал для тебя в Ниццу, немедленно сделай что-нибудь.

– Что, например?

– Это уж смотри сам. Ты же не отстегнешь десять миллионов лир, правда?

Он запрокинул голову и заржал.

– Шутишь? – Он встал со стула, и тот с грохотом, от которого содрогнулась вся комната, упал на пол. – Идем, корешок. Поглядим. Я живо приведу его в чувство.

– Его, вероятно, нет на месте. – Мне не очень хотелось встревать в это дело. – Загляни к нему в контору завтра, а? Я бы пошел с тобой, да завтра мне надо присутствовать на дознании в Неаполе.

Он взял меня своей лапищей под руку, пальцы больно стиснули мне мышцы.

– Он будет на месте. Сейчас время кормежки. Идем, корешок. В беду-то попал ты. Вместе его и проучим.

Он первым вышел из бара и пересек тротуар, направляясь к «рено». Мы уселись, и машина рванулась от бордюра.

– Контора наверняка закрыта, – произнес я, вздрогнув, когда Карло чуть не сшиб мужчину и женщину, которые переходили улицу.

Высунувшись из окна, Карло обложил их как следует, потом втянул голову назад и одарил меня своей звериной улыбкой.

– Я знаю, где живет этот ублюдок, – сообщил он. – Мы с ним обделывали вместе кое-какие дела. Он меня любит. Для меня он сделает что угодно.

Я сдался и больше до конца этой опасной поездки не сказал ни слова. Остановились мы у многоквартирного дома на улице Фламинна Нуова. Карло вышел из машины, пересек тротуар, толкнул входную дверь и поднялся по лестнице, перешагивая через три ступеньки сразу. Остановился он у двери с приколотой на ней визитной карточкой Сарти. Карло нажал большим пальцем кнопку звонка и не отпускал.

Секунд через пять дверь осторожно приоткрылась. Прежде чем Сарти попытался захлопнуть ее, я увидел его жирное, небритое лицо. Карло был готов к этому его маневру и стукнул коленом по филенке. Дверь ударилась о Сарти, он отлетел и упал, жалобно тявкнул от страха и боли и так и остался сидеть на полу. Карло вошел, пропустил меня и пинком захлопнул дверь.

Потянувшись, он схватил Сарти за галстук и поставил на ноги. Галстук туго натянулся на толстой шее, лицо у Сарти побагровело. Он вяло стукнул Карло по шее, но Карло даже не обратил внимания на его удар. Со стороны казалось, будто резиновым молотком стукнули по камню.

Карло вдруг отпустил галстук и с силой толкнул Сарти. Тот откатился кубарем назад, пролетел через дверь в маленькую гостиную, стукнулся о стол, накрытый к обеду, и оба – Сарти и стол – упали на пол.

Я стоял и смотрел. Сунув руки в брюки и насвистывая себе под нос, Карло прошел в комнату. Сарти сидел посреди остатков погубленного обеда, лицо у него было цвета сыра, налитые кровью глаза выскакивали из орбит.

Карло прошел к окну, сел на подоконник и улыбнулся Сарти.

– Слушай, толстяк, этот парень – мой кореш. – Он ткнул большим пальцем в мою сторону. – Если кто и будет вымогать у него деньги, так это я. Повторять я не собираюсь. Сечешь?

Сарти кивнул. Он облизал губы, хотел было что-то сказать, но слова не шли у него с языка.

– У тебя много чего на него понаписано, так? – продолжал Карло. – Принеси все завтра ко мне – до единой бумажки. Сечешь?

И снова Сарти кивнул.

– Если хоть что-то попадет в руки фараонов, тогда кто-то намекнет им о той работенке, что ты обтяпал во Флоренции. Усекаешь?

Сарти кивнул. По лицу у него заструился пот.

Карло посмотрел на меня:

– Все в порядке, корешок? Этот ублюдок тебя больше не побеспокоит. Фирма гарантирует.

Я сказал, что это меня вполне устраивает. Карло ухмыльнулся:

– Ну и лады. Ради друга я готов на все. Играй со мной, и я буду играть с тобой. Иди себе и веселись. А мы с толстяком немного посидим.

Сарти так вытаращил глаза, что, казалось, они вот-вот вылезут из орбит. Он замахал мне толстыми, грязными руками.

– Не оставляйте меня, синьор, – взмолился он голосом, от которого у меня мурашки побежали по спине. – Не оставляйте меня с ним одного.

Жалости к нему я не испытывал.

– Пока, – бросил я Карло. – До встречи.

Спускаясь по лестнице, я услышал звук, похожий на писк перепуганного кролика.

Глава 11

И только уже в машине, по дороге домой, до меня дошло, что я так и не узнал фамилии клиента Сарти, который подрядил его следить за Хелен. Я хотел было вернуться на квартиру к Сарти и заставить Карло вытрясти из него эти сведения, но, при зрелом размышлении, решил этого не делать – зачем давать Карло лишнюю информацию?

Проезжая мимо конторы сыскного агентства, я решил рискнуть и попытаться самостоятельно раздобыть эту информацию. По крайней мере в такое время – воскресенье, три часа пополудни – это было довольно безопасно.

Я остановил машину на боковой улочке, вытащил из багажника монтировку и отвертку и, спрятав их в кармане плаща, быстро направился к зданию, где размещалась контора. Парадная дверь оказалась запертой. Тогда я обошел здание и увидел, что дверь привратника открыта. В тамбуре, заставленном урнами для мусора и бутылками из-под молока, я прислушался и, ничего не услышав, тихонько направился по лестнице на второй этаж.

Сыскное агентство располагалось в конце коридора и занимало шесть комнат, света за матовыми стеклами дверей нигде не было. С дико стучащим сердцем я вытащил монтировку, вставил ее между одной дверью и дверным косяком и слегка надавил. Замок сломался без особого шума, и дверь открылась. Я вошел в пустой кабинет, закрыл за собой дверь и огляделся.

Кабинет принадлежал одному из руководящих работников. Через сообщающуюся дверь я прошел в следующий кабинет. И только в четвертом я нашел то, что искал. У стены стояли в ряд шкафы для хранения документов. Я выбрал ящик, помеченный буквой «Ч», и с помощью отвертки и монтировки сломал замок.

Минут десять я просматривал одну за другой лежавшие в ящике папки, но папки с фамилией Хелен в нем не нашел. Озадаченный, я сделал шаг назад. В выдвижных ящиках было столько папок, что просмотреть их все было бы просто невозможно. И тут мне пришло в голову, что Сарти, вероятно, держит папку Хелен отдельно от остальных. Я прошел в пятую комнату.

Там оказалось три стола, один из них был стол Сарти: я понял это по запискам в ящике для входящей корреспонденции, адресованным ему. Усевшись за стол, я принялся просматривать содержимое ящиков. Третий справа оказался запертым. Я быстро разделался с ним с помощью монтировки, и меня сразу же окатила волна облегчения. Единственной вещью в ящике оказалась та папка, которую я искал. Я выложил ее на стол и открыл. С минуту я разглядывал ее, затем оттолкнул стул, достал сигарету и закурил. Теперь я знал, кто нанял Сарти следить за Хелен, но я был совершенно сбит с толку.

Документ Сарти начинался так:

«В соответствии с указаниями синьоры Джун Чалмерс я сегодня договорился с Финетти и Молинари, что они будут вести круглосуточное наблюдение за синьориной Хелен Чалмерс…»

Джун Чалмерс!

Вот, значит, кто стоит за всем этим! Я пролистал донесения, пока не добрался до одного, на котором стояла моя фамилия. Моему общению с Хелен было уделено десять страниц. В верхней части первой страницы стояло: «Копия донесения отправлена синьоре Чалмерс, гостиница „Ритц“, Париж, 24 августа».

В донесении содержались все подробности плана Хелен снять виллу в Сорренто, о ее предложении мне жить там с ней под видом господина и госпожи Дуглас Шеррард, о том, что она прибудет в Сорренто 28-го, а я присоединюсь к ней 29-го.

Я откинулся на спинку стула. Сарти, чтобы узнать все эти подробности, наверняка установил в квартире Хелен микрофон. Очевидно было и то, что Джун Чалмерс, когда мы впервые встретились с ней в неапольском аэропорту, уже знала, что я ездил в Сорренто, намереваясь стать возлюбленным Хелен. В таком случае, почему же она ничего не сообщила Чалмерсу?

Я поспешно сложил бумаги и сунул в карман. Особенно задерживаться там я не мог. Швейцар в любую минуту мог начать обход здания и застать меня на месте преступления. Спрятав инструменты в карман и осторожно глянув вдоль длинного коридора, я быстро спустился по лестнице и вышел на улицу.

Вернувшись домой, я сбросил плащ, сел и еще раз просмотрел досье. Оно оказалось гораздо полнее, чем вручил мне Сарти. Там были записаны не только телефонные разговоры, но и мои разговоры с Хелен, когда я заходил к ней. Были там и разговоры с другими мужчинами, от чего волосы вставали дыбом: досье переполняли улики, которые, вне всякого сомнения, доказывали, какую аморальную жизнь вела Хелен. И каждое из этих донесений отправлялось Джун Чалмерс: либо в Нью-Йорк, либо в Париж.

Почему же она не пустила эту информацию в ход? – спрашивал я себя. Почему не выдала меня Чалмерсу? Почему утаила от него, какую жизнь ведет его дочь?

Ответа на эти вопросы я не находил и наконец запер папку в стол. Шел уже шестой час. Я заказал за свой счет разговор с Джеком Мартином, и мне сказали, что на Нью-Йорк получасовая очередь. Я прошел к окну и постоял, глядя на быстрое воскресное движение, пока меня не соединили.

– Это ты, Эд? – услышал я голос Мартина. – Господи Боже мой! Кто оплачивает эти переговоры?

– Неважно. Нашел что-нибудь для меня? Удалось раскопать что-нибудь о Манкини?

– Абсолютно ничего. Я никогда о нем не слышал, – ответил Мартин. – Ты уверен, что правильно записал фамилию? Может, ты имеешь в виду Тони Амандо?

– Мой величает себя Карло Манкини. При чем здесь Тони Амандо?

– Он подходит под твое описание. Здоровенный, крепкий, темноволосый, на подбородке зигзагообразный шрам.

– Очень похоже. У моего луженая глотка, в правом ухе золотая серьга.

– Точно! Он и есть! – возбужденно воскликнул Мартин. – Это Тони Амандо!

– Что тебе о нем известно, Джек?

– Рад тебе сообщить, что его здесь больше нет. Он страшный скандалист и опасен, как гремучая змея. По-моему, он где-то в ваших краях. Он уехал с Фрэнком Сетти, когда Сетти депортировали.

– Сетти?! – Голос у меня пулей взлетел вверх.

– Амандо был у Сетти палачом.

Палач Сетти! Наконец-то некоторые части этой картинки-загадки стали на свои места.

– Ты видел его в Италии? – снова заговорил Мартин.

– Да. По-моему, он занимается торговлей наркотиками. Я хотел навести о нем справки.

– Сетти здесь тоже занимался наркотиками, пока его не вышибли. Он ведь тоже в Италии, нет?

– Говорят. Слушай, Джек, я могу доказать, что Амандо летал из Рима в Нью-Йорк за два дня до расправы с Менотти, а через день вернулся в Рим.

– Ну, это уже кое-что. Я передам информацию капитану Кольеру. Возможно, она ему пригодится. Возможно, это как раз то, что он ищет. Он был уверен, что убил Менотти либо Сетти, либо Амандо, но у обоих оказалось железное алиби. У них нашлась куча свидетелей, которые в это время видели их в игорном доме в Неаполе.

– Амандо хвастает, что он спец по части алиби. Потолкуй с Кольером, Джек, и спасибо за информацию.

Я заходил по комнате, переваривая новости. Выходило, что моя версия насчет того, что Карло убил Менотти, а Хелен пыталась шантажировать его, верна. Но у меня еще не было ни одной улики, которая могла бы убедить присяжных. И, хотя это была всего лишь догадка, я все же был на верном пути.

Меня так и подмывало пойти и рассказать все Карлотти. Я, однако, воспротивился этому искушению: как только Карло узнает, что я побывал у Карлотти, он представит против меня массу улик, и мне крышка. Сначала надо раздобыть настоящие, конкретные улики.

Оставшуюся часть вечера я провел, снова и снова просматривая досье Сарти и ломая голову в поисках выхода. Надо сосредоточить усилия на Карло, решил я. Из Неаполя я съезжу на виллу Майры и погляжу.

В понедельник утром, прежде чем сесть на первый самолет на Неаполь, я позвонил Джине домой.

– Эд, я уже давно жду твоего звонка. Что происходит?

– Много чего. Сейчас я не могу говорить. Я страшно спешу. Через пять минут вылетаю в Неаполь, чтобы присутствовать на дознании. Встретимся, когда вернусь.

– Но ты мне все время так говоришь. Я волнуюсь за тебя, Эд. Почему ты меня избегаешь?

– Ничего подобного. Просто я занят. Оставим это, ладно? Мне вот что от тебя нужно. Полиция сняла охрану с квартиры Хелен. Ключ у портье. Ты избавишься от ее вещей?

– Да, разумеется.

– Я вернусь завтра, не знаю точно когда, и обещаю позвонить тебе. Ты не можешь заняться квартирой сегодня же?

– Попробую.

– Скажи Максуэллу, так хочет старик. Он не станет возражать.

– А ты позвонишь мне, когда вернешься?

– Да, конечно. Пока.

Чтобы успеть на самолет, мне пришлось бежать.

В Неаполе я оказался в 10.30. Я снял номер на сутки в «Везувии», умылся и на такси доехал до суда коронера.

Я удивился, обнаружив, что я единственный свидетель. Гранди и Карлотти уже были там. Гранди окинул меня долгим мрачным взглядом и отвернулся. Карлотти кивнул, но не подошел.

Коронер Джузеппе Малетти, лысый, невысокий, с острым, похожим на клюв носом, избегал встречаться со мной взглядом. Он то и дело поглядывал в мою сторону, но в самый последний момент фокусировал взгляд на какой-то воображаемой точке над самой моей головой.

Меня пригласили опознать тело Хелен и объяснить, почему она оказалась в Сорренто. Трех присутствовавших газетчиков явно тяготила эта процедура, и они еще больше помрачнели, когда я объяснил, что, насколько мне известно, Хелен сняла виллу, чтобы провести там месячный отпуск. О том, что она сняла виллу на имя Шеррардов, не упоминалось.

Малетти будто в растерянности спросил меня, не кружилась ли у Хелен голова от высоты. Меня так и подмывало ответить утвердительно, но, перехватив в этот миг взгляд Гранди, я решил, что лучше сказать «не знаю». Задав еще несколько шаблонных вопросов, которые ни к чему не обязывали, Малетти сделал мне знак, что я могу уйти, и вызвал Карлотти.

Показания Карлотти наэлектризовали трех газетчиков и зрителей, забредших, чтобы спрятаться на часок от жары. Он заявил, что согласен с тем, будто смерть Хелен была случайной. Он и неаполитанская полиция ведут расследование, которое будет закончено к следующему понедельнику и он хотел бы, чтобы дознание у коронера отложили до назначенного срока.

У Малетти был такой вид, как будто у него вдруг заболел зуб. После долгих колебаний Малетти даровал отсрочку и поспешно драпанул, точно боялся, как бы кто-нибудь не оспорил правомочность подобных действий.

Три газетчика прижали в углу Карлотти, но он ничего им не сказал. Когда они направились к выходу, я преградил им дорогу.

– Помните меня? – улыбаясь, спросил я.

– Ничего не получится, на этот раз вы нам рот не заткнете, – ответил репортер, представлявший «Италиа дель пополо». – Мы опубликуем эту новость.

– Публикуйте факты, но не мнения, – потребовал я. – Не говорите потом, что я вас не предупреждал.

Они протолкались мимо меня и побежали к своим машинам.

– Синьор Досон…

Я обернулся. Это оказался Гранди. В его глазах затаилась печальная улыбка.

– Синьор Досон, я рассчитываю на вашу помощь. Мы ищем американца, который был в Сорренто в день, когда погибла синьорина. Мы нашли человека, который соответствует описанию, составленному по показаниям свидетелей, и устраиваем опознание подозреваемого. Вы с ним одного роста. Вы не могли бы оказать нам любезность и принять участие в опознании?

– Мне нужно отправить телеграмму…

– Это займет всего несколько минут, синьор, – настаивал Гранди. – Идемте, пожалуйста, со мной.

Подошли, улыбаясь, двое полицейских в форме. Я пошел с ними.

Там уже выстроились в ряд несколько человек: двое американцев, один немец, остальные итальянцы, все разного роста и сложения. Оба американца были моего роста.

– Пустячок, который займет всего несколько секунд, – уверил Гранди с видом дантиста, который готовится вырвать коренной зуб.

Открылась какая-то дверь, вошел крепко сбитый итальянец. Он встал, глядя на нашу шеренгу с озадаченным выражением на лице. Я не узнал его, но по истрепанному пальто и кожаным перчаткам с крагами, которые он держал в руке, догадался, что это водитель такси, который в сумасшедшей спешке вез меня из Сорренто в Неаполь, чтобы я успел на римский поезд.

Наконец его глаза остановились на мне. Он смотрел на меня секунды три, показавшиеся мне вечностью, потом повернулся и вышел, хлопая перчатками по ляжке. Мне хотелось отереть лоб, но я не смел. Гранди не сводил с меня глаз и, когда я встретился с ним взглядом, кисло улыбнулся.

Вошел еще один итальянец. Его я сразу узнал: служитель камеры хранения на вокзале в Сорренто, куда я сдавал чемодан, прежде чем отправиться на виллу. Его глаза пробежали по шеренге, пока не остановились на мне. Мы посмотрели друг на друга, затем, взглянув на двух американцев, он вышел.

Входили еще двое мужчин и женщина. Кто они, я не имел представления. Они тоже скользнули взглядом вдоль шеренги, почти не задержавшись на мне. Их заинтересовал один американец в дальнем конце ряда. Они уставились на него, а он уставился на них, улыбаясь во весь рот. Я позавидовал тому, что его не мучает совесть, и обрадовался, что на меня они так и не смотрели. От меня не укрылось, что Гранди хмурится. Наконец они ушли.

Гранди сделал знак, что опознание окончено.

Десять человек разошлись.

– Спасибо, синьор, – произнес Гранди, когда я двинулся вслед за остальными. – Простите, что задержал вас.

– Ничего, не умру, – ответил я. Я видел, что он не слишком доволен, и догадался, что последние трое свидетелей, очевидно, разрушили его надежды. – Вы нашли человека, которого ищете?

Он смерил меня взглядом.

– В данный момент я еще не готов ответить на этот вопрос, – отозвался он и, коротко кивнув, ушел.

Выйдя из здания суда, я поехал обратно в гостиницу. Поднявшись к себе, я заказал разговор с редакцией в Риме. Джина сообщила мне, что женщина, специализирующаяся на торговле подержанной одеждой, осмотрит содержимое квартиры Хелен.

– К завтрашнему дню квартира будет очищена, – заверила она.

– Прекрасно. Максуэлл на месте?

– Да.

– Соедини меня с ним, ладно?

– Эд, имей в виду вот что: заходил лейтенант Карлотти и расспрашивал о тебе.

– О чем именно?

– Он спросил меня, знал ли ты Хелен Чалмерс. Его интересовало, говорит ли мне что-либо имя миссис Дуглас Шеррард.

– И что же ты ответила? – Я обнаружил, что чересчур крепко сжимаю трубку.

– Я сказала, что имя миссис Дуглас Шеррард мне ни о чем не говорит и что ты действительно знал Хелен Чалмерс.

– Спасибо, Джина.

Наступила неловкая пауза, затем она произнесла:

– Ему также хотелось знать, где ты был двадцать девятого. Я сказала, что ты сидел дома, работал над романом.

– Именно этим я и занимался.

– Да.

После еще одной паузы она сказала:

– Соединяю тебя с господином Максуэллом.

– Спасибо, Джина.

Я сообщил ему, что коронер отложил дознание до понедельника.

– И что же его не устраивает? – спросил Максуэлл.

– Полиция считает: это – убийство.

Он присвистнул:

– Ничего себе! И как же они пришли к такому выводу?

– Они не говорят. Телеграфируй в редакцию, передай факты и спроси, что делать. Пусть старик решает, печатать или нет. Другие газеты наверняка об этом сообщат.

– Ну, и каковы же факты?

– Дознание отложено до следующего понедельника, поскольку полиции нужно время, чтобы продолжить расследование. У них появились новые улики, свидетельствующие о грязной игре.

– Что еще?

– Все.

– Будет сделано. Кстати, Эд, а не ты ли случайно укокошил девочку?

Я почувствовал себя, как боксер, которого ударили ниже пояса.

– Не понял?

– Ну и ладно! Я просто дурачусь. Этот фараон с рысьими глазами расспрашивал меня о тебе и Хелен. Он, похоже, считает, что ты знал ее лучше остальных.

– Он чокнутый.

– Это точно. Я всегда считал фараонов чокнутыми. Ну, поскольку совесть у тебя чиста, тебе плевать.

– Вот именно. Отправь телеграмму, Джек.

Максуэлл заверил, что отправит ее немедленно.

– Пока, – бросил он. – Смотри там поосторожней.

Вскоре после девяти я вышел из «Везувия» и поехал на взятой напрокат машине в Сорренто. До гавани я добрался в половине десятого и, поставив машину под деревьями, спустился к причалу.

Там все еще околачивались три или четыре лодочника, и я подошел к ним. Я поинтересовался у одного из них, нельзя ли мне взять напрокат весельную лодку. Я сказал, что хотел бы пару часиков потренироваться, поработать веслами. Мы препирались с ним минут десять, и наконец за пять тысяч лир я заполучил лодку на три часа. Я отдал ему деньги, он подвел к лодке и оттолкнул от берега.

Стояла темная ночь с усыпанным звездами небом. Я греб, пока земля не скрылась из виду. Тогда я положил весла в лодку, стащил с себя одежду и оказался в плавках, которые натянул еще в отеле. Потом снова взялся за весла, направляясь к вилле Майры Сетти.

Я подогнал лодку к берегу, вытащил ее на мягкий песок и удостоверился, что ее не унесет приливом, а сам вошел в воду и поплыл в сторону виллы. Вода была теплая, и продвигался я быстро, стараясь не шуметь. Я заплыл в заливчик, держась подальше от круга красного света, отражавшегося на водной глади.

Там стояли на приколе две лодки с мощными моторами и одна весельная лодка. Я направлялся к ступенькам, которые вели вверх к вилле. Я плыл осторожно, оглядывая стену гавани, когда вдруг увидел, как красная точка описала полукруг в воздухе, упала в море и, шипя, погасла: кто-то невидимый мне выбросил окурок.

Я продолжал бесшумно плыть и уже был почти у самой стены. Над головой я разглядел кольцо для причаливания и, слегка потянувшись, ухватился за него и повис, глядя вверх, откуда прилетел окурок.

Приглядевшись, я различил фигуру человека, сидевшего на швартовой тумбе. Он, похоже, смотрел в сторону моря. Он был на противоположном от меня конце бухточки, примерно в тридцати метрах от того места, где находился я. Я терпеливо выжидал. Минут через пять он встал и неторопливо пошел вдоль изгиба залива к его дальнему концу.

Он вышел на красный свет, и я хорошо его разглядел: высокий, крепкого телосложения, белая майка, черные брюки и сдвинутая на затылок кепочка яхтсмена. Он лениво облокотился о стену, стоя спиной ко мне, и я увидел, что он закурил.

Я снова опустился в воду и осторожно поплыл брассом к ступенькам. Положив руку на первую, я глянул через плечо. Человек, стоя ко мне спиной, по-прежнему смотрел на огни Сорренто. Я подтянулся, вылез из воды и стал бесшумно подниматься по ступенькам, держась в тени нависающих деревьев. Я еще раз оглянулся, но человек так и остался неподвижным и смотрел в другую от меня сторону.

По ступенькам я добрался до террасы, откуда открывался вид на гавань. Я остановился и посмотрел на виллу в пятнадцати метрах надо мной. Я увидел большое, без занавесок, освещенное окно. Никаких признаков жизни, только тихая музыка: то ли радио, то ли пластинка.

Держась в тени, я не спеша одолел еще один пролет и оказался на второй террасе. Напротив освещенного окна апельсиновое дерево отбрасывало полоску тени. Я скользнул туда и, уверенный, что никто меня не видит, заглянул в большую гостиную.

За столом в центре комнаты сидели четверо мужчин и играли в покер. За ними лежала на кушетке Майра Сарти – она читала журнал и курила, рядом с ней стояла радиола, откуда доносились тихие звуки танцевальной музыки.

Я посмотрел на мужчин за столом. Трое из них были персонажами из боевиков: крикливая одежда, ослепительно яркие галстуки, обгоревшие на солнце лица, жесткие, худые и злобные. Мое внимание привлек четвертый, лет пятидесяти, огромный, безобразно толстый, смуглый. В прошлом я слишком часто видел его фотографии в газетах, чтобы не узнать его сейчас. Как же это я раньше не догадался, что эта труднодоступная вилла может послужить прибежищем для Фрэнка Сетти, но я почему-то даже не думал, что он здесь.

Мужчины были сосредоточены на игре. Кто выигрывает, сразу было видно: перед Сетти стояло шесть высоких столбиков фишек. Пока я наблюдал за ними, высокий, худой мужчина, похожий на крысу, с отвращением бросил окурок. Он что-то сказал Сетти, тот по-волчьи ощерился в ответной улыбке, отодвинул стул и встал. Двое других тоже побросали карты и с облегчением откинулись на спинки стульев.

Сетти бросил взгляд на Майру и что-то ей сказал. Она подняла взор – на ее лице отражалась смертная скука, – кивнула и снова занялась журналом.

Высокий подошел к окну и растворил его. Я пригнулся у низкой стены.

– Что-то Джерри опаздывает, – бросил высокий через плечо, обращаясь к Сетти.

Сетти вышел из-за стола, потянулся и подошел к окну.

– Ничего, приедет, – сказал он. – Джерри – славный мальчик. Да и дорога ему неблизкая.

Сетти и высокий стояли у окна, прислушиваясь. Я тоже прислушался. Мне показалось, я расслышал слабый звук лодочного мотора где-то далеко в море.

– Едет, – произнес высокий. – Гарри там?

– Куда он денется? – проворчал Сетти.

Он отодвинулся от окна, вышел из комнаты и мгновение спустя появился на веранде.

Меня прошиб пот. Я понимал, что, если меня обнаружат здесь, мне перережут глотку и похоронят в море. Укрытие мое оказалось не слишком надежным. Если один из них пройдется до апельсинового дерева, он наверняка меня заметит. Двигаться сейчас было уже слишком поздно. Я распластался на земле, прижимаясь к стене веранды и затаив дыхание.

Сетти уселся за один из столов, метрах в пятнадцати от меня. Высокий тоже вышел из посмотрел в сторону моря.

– Вон он идет, – кивнул он.

Вышла Майра и стала рядом с ним. Он показал в темноту:

– Видишь его?

– Вижу, – ответила она. Она оперлась руками о стену и подалась вперед. Она была так близко от меня, что я уловил запах ее духов. Красный огонек над бухточкой погас, потом загорелся снова. Наступило долгое молчание. Сетти закурил сигару. Майра и высокий продолжали глядеть в сторону бухточки. Я так притих, что ящерица, по ошибке приняв меня за часть рельефа, пробежала по моей голой спине.

И тут я услышал, как кто-то взбегает вверх по ступенькам. Появился мужчина в красной майке, черных брюках и туфлях на веревочной подошве. Он был довольно молод и недурен собой, а поднявшись на террасу, во весь рот улыбнулся Майре.

– Привет! – бросил он.

Скуки у Майры как не бывало. Она одарила его ослепительной улыбкой:

– Привет, Джерри!

Он подошел к Сетти и положил на стол завернутый в тонкую клеенку сверток.

– Привет, босс. Вот.

– Отлично. Присядь, малыш. Эй, Джейк, подай ему выпить.

Джейк ушел в гостиную. Подошла Майра, и Джерри взял ее за руку.

– Можно поцеловать твою дочь, босс? – спросил он, улыбнувшись Сетти.

– Валяй, – ответил Сетти, пожимая плечами. – Если она хочет, почему это должно волновать меня? Были какие-нибудь неприятности в дороге?

– Нет.

Джерри с Майрой поцеловались, он посадил ее к себе на колени и обнял.

– Этот маршрут неплохой, – продолжал он, – но как вы собираетесь переправлять зелье в Ниццу, босс?

– Карло обо всем договорился, – ответил Сетти. – Да, башковитый парень.

Лицо у Джерри посуровело. Он посмотрел на Майру:

– Ты его видела в последнее время, детка?

Глаза Майры расширились в невинном удивлении:

– Карло? Зачем мне такая обезьяна?

– И то правда, – хмуро согласился Джерри. Он, казалось, был не убежден. – Смотри, малышка. Близко к нему не подходи.

Сетти сидел откинувшись на спинку стула, слушал и улыбался.

– Ревнуешь, – упрекнула Майра, дотрагиваясь до лица Джерри. – А зря.

Джерри похлопал ее по боку, потом посмотрел на Сетти:

– И что же Карло устроил?

– В Ниццу зелье повезет один газетчик. Эд Досон из «Вестерн телегрэм», – сообщил он, улыбаясь во весь рот.

– Досон? – Джерри так и подался вперед. – Знаю такого! Видел его в Риме. Он берется?

– Ну да. Он у Карло в руках. С таким, как Досон в качестве курьера, промашки не будет. Самое умное дельце, которое когда-либо провернул Карло.

– Ну, черт меня дери! И впрямь здорово!

Вошел Джейк и подал стакан Джерри.

– Зайдем в дом, малыш. Деньги для тебя приготовлены, – объявил Сетти, вставая. – Побудешь немного?

– Меня ждут только завтра ночью.

Майра встала с его колен и взяла его под руку.

– Забудь о деньгах, милый, – улыбнулась она. – Пойдем ко мне в комнату. Мне надо поговорить с тобой.

Джерри посмотрел на Сетти:

– Ты разрешаешь, босс?

Сетти улыбнулся:

– Конечно. Майра уже взрослая. Она делает то, что ей нравится. Деньги для тебя приготовлены. Возьмешь, когда захочешь. Когда следующая ходка?

– Ровно через три недели. Все договорено.

Держа стакан в руке, Джерри последовал за Майрой в дом. Джейк, хмурясь, посмотрел им вслед.

– Карло вот-вот прирежет этого парня.

– Оставь, – засмеялся Сетти. – Пусть Майра повеселится. Нужно ей два дружка – пусть будет два. – Он отшвырнул окурок. – Положи зелье в сейф, Джейк. Карло оно до четверга не понадобится. В среду вечером отвезешь его в Рим.

Джейк что-то буркнул в ответ. Он подхватил клеенчатый пакет, и они вошли в дом. Как только они скрылись из виду, я стал спускаться по ступенькам к заливу, стараясь двигаться как можно тише. Оставалось еще несколько ступенек. Я видел красный огонек на стене гавани и притаился в тени, выискивая глазами парня, которого они называли Гарри. Его нигде не было видно. Где же он? Скользнуть в воду, не удостоверившись прежде, где он, я не смел. Мои глаза блуждали по темным теням. Я оглядел оба конца бухточки: его нигде не было.

И вдруг я почувствовал легкое дыхание у себя на затылке. Жуткий холодок пробежал у меня по спине. Не успел я обернуться, как мускулистая волосатая рука скользнула мне под подбородок и сдавила горло, а твердое колено уперлось в спину.

Глава 12

В ту долю секунды, прежде чем рука сомкнулась у меня на горле, отрезав воздух от легких, я понял, что этот человек, – вероятно, тот самый, которого они называли Гарри, – так же силен, как я, если не сильнее. Мне уже не хватало дыхания, легкие грозили лопнуть. Наброситься на него я не мог, так как он гнул меня назад, его колено врезалось мне в хребет. Из подобного захвата был только один выход – я обмяк. Ноги у меня подкосились, и я повалился на колени, сумев при этом выгнуть спину.

Послышалось приглушенное ругательство, тиски у меня на горле сошлись еще сильней. Я сделал отчаянную попытку бросить его через голову, но он оказался слишком тяжел. Тут мы оба потеряли равновесие, я поскользнулся на мокрых ступеньках, и мы вместе скатились в воду.

От неожиданности он ослабил захват, а я сжал его запястье и отвел руку от глотки, потом, изловчившись, вывернулся и, оказавшись с ним лицом к лицу, толкнул его снизу под подбородок, и он упал на спину. Я освободился от него и встал на ноги, жадно хватая ртом воздух.

Больше всего я боялся, как бы он не позвал на помощь. Что бы ни случилось, на вилле не должны знать, что я побывал там. Он всплыл на поверхность метрах в трех от меня. Я поднырнул под него, ухватил за ногу и потащил вниз.

Он так сильно меня лягнул, что мне пришлось отпустить его, и на этот раз мы всплыли одновременно. Я успел увидеть его вытаращенные глаза и оскалившийся рот. Он пошел на меня, подняв над водою правую руку, сверкнула сталь, и я резко бросился в сторону. Лезвие чуть меня не зацепило. Я нырнул, резко развернулся, заметил темные очертания его фигуры, обхватил его за пояс и потащил вниз, сжимая левой рукой его правое запястье.

Он бешено сопротивлялся, я тоже выбивался из сил. Я держал его под водой, сколько мог, а затем, когда легкие уже готовы были лопнуть, отпустил и всплыл на поверхность. Он появился секунд через пять после меня, и по вялым взмахам рук я понял, что он на последнем издыхании. Нож он потерял и, отчаянно пытаясь удрать от меня, издал сдавленный крик.

Я метнулся за ним и, положив руку между лопаток, снова толкнул его вниз, а сам нырнул за ним. Но он уже практически не оказывал сопротивления, и когда мы снова всплыли на поверхность, он был готов. Он бы утонул, если бы я не схватил его за майку и не поднял его. Голова у него перекатывалась на плечах, дыхания было не слышно.

Мы оказались в нескольких метрах от весельной лодки. Я отбуксировал его до лодки, перевалил через борт. Я тоже влез в лодку и склонился над ним, перевернул его на живот, чтобы из него вытекла вода, которой он наглотался, вставил весла в уключины и лихорадочно заработал ими, направляясь в Сорренто.

Наверное, где-то посредине пути – огни виллы уже скрылись из виду – Гарри зашевелился и что-то забормотал. Не хватало еще, чтобы он пришел в себя. О том, чтобы драться с ним в этой лодчонке, не могло быть и речи. Я поспешно перелез через сиденье для другого гребца и оказался рядом с Гарри, как раз когда он медленно принял сидячее положение. Он приподнял голову, подставил мне подбородок, и я так залепил ему правой, что содрал кожу на суставах. Он отлетел назад, как подстреленный, а когда голова стукнулась о днище, обмяк.

Я вернулся на место и снова заработал веслами. Он опять зашевелился, только когда я уже добрался до гавани.

Лодочник поджидал меня, у него глаза полезли из орбит, когда он увидел, что я не в его лодке. А когда я подхватил Гарри и вывалил его на песок, он чуть не сбежал от страха. Тут Гарри пришел в чувство и медленно выпрямился. Я сделал шаг к нему и, парировав слабый замах с левой, нанес страшный удар в челюсть, от которого он распластался у ног лодочника.

– Найдите полицейского! – скомандовал я. – Из-за лодки не переживайте. Найдите полицейского, живо!

Тут же подошел полицейский, который, очевидно, скрывался в тени автостоянки. Мне повезло, что он не стал препираться, как это у них водится, а спокойно меня выслушал. Вероятно, имя Фрэнка Сетти что-то для него да значило. Он повернулся к лодочнику, велел ему держать язык за зубами, надел наручники на Гарри и отвез нас с Гарри в полицию.

Повезло мне и в том, что Гранди еще не ушел домой. Он отупело уставился на меня, когда я, голый, в одних плавках, ввалился к нему в кабинет. При моем сообщении, что я нашел Сетти и забрал одного из его людей, он ожил. На вилле партия наркотиков, сообщил я, и, если он поторопится, у него будут все улики для ареста. Он связался с управлением полиции в Риме и побеседовал с начальником отдела по борьбе с наркотиками. Ему приказали устроить на вилле облаву.

Когда он направился к двери, я предупредил:

– Осторожней. Там пятеро мужчин, и все они круты и опасны.

Его лицо скривилось в улыбке:

– Я тоже могу быть крут и опасен.

Он вышел, и я услышал, как он громко отдает распоряжения. Немного погодя вошел полицейский и показал мне, где я могу принять горячий душ. Он также дал мне широкие фланелевые брюки и свитер.

Когда я оделся, Гранди уже уехал на берег, где он должен был ждать подкрепление из Неаполя. Я решил, что до начала облавы успею позвонить Максуэллу. Когда он взял трубку, я сказал, что в пределах получаса будет арестован Сетти, и пре-дупредил, чтобы он никуда не уходил и ждал подробностей. Я сказал, что отправлюсь на берег, где полиция готовится к налету на виллу Сетти.

Максуэлл сказал, что сообщит в Нью-Йорк о предстоящих событиях и будет ждать моего звонка.

Я взял такси и добрался до гавани.

Гранди с тридцатью вооруженными до зубов карабинерами рассаживались в три моторные лодки. Когда я попросился поехать с ними, Гранди от меня отмахнулся. Они с ревом умчались в темноту, оставив меня с моим лодочником, который к тому времени чуть ли не рвал на себе волосы, требуя обратно свою лодку. Я сказал, что покажу, где я ее оставил, если он найдет моторку, которая отвезла бы нас туда. После некоторых препирательств он уговорил одного из друзей отвезти нас, и мы отправились.

Пока мы забирали оставленную мною лодку, Гранди со своими людьми уже высадился у виллы Сетти. Я навострил уши, ожидая в любую минуту услышать пальбу, но ничего не услышал.

Мне удалось уговорить лодочника поторчать напротив бухточки Сетти. Уже взошла луна, и я разглядел там три полицейские лодки. Минут через двадцать вдоль стены пристани проследовала кучка людей, которые расселись по лодкам. С ними была девушка, и я догадался, что это Майра Сетти.

Я велел лодочнику возвращаться в Сорренто, и когда Гранди со своими людьми и арестованными высаживался, я уже ждал на берегу. Он взял их всех. Пока их заталкивали в поджидавший полицейский фургон, я подошел к Гранди.

– Наркотики взяли?

– А как же.

– Шума не было?

Он покачал головой:

– Я все предусмотрел.

– Я в этом деле фигурировать не должен. Мне надо немедленно вернуться в Рим. Я вам не понадоблюсь?

– Нет. Но вы ведь приедете на дознание в понедельник?

– Приеду.

Оставив его, я сел в свою машину и вернулся в гостиницу. Я позвонил Максуэллу и сообщил ему подробности ареста Сетти, велел ему позволить Мэттьюсу из Ассошиэйтед Пресс тоже использовать этот материал. Он сказал, что сразу же телеграфирует в Нью-Йорк, после чего позвонит Мэттьюсу.

– Я возвращаюсь сегодня же ночью, – сказал я. – Увидимся утром.

Он спросил, а не лучше ли мне остаться в Неаполе, чтобы освещать это дело, когда Сетти предъявят обвинение.

Он, разумеется, был прав, но я думал о Карло. Я не знал, как отреагирует Карло, узнав, что Сетти арестован, а партия наркотиков, которую он поджидает, захвачена. Мне надо было доказать ему, что я к этому делу совершенно непричастен, иначе он со мной расправится.

– Раньше чем через три дня, обвинение ему не предъявят, а у меня дела в Риме. До встречи.

– Ну что ж, смотри сам. Пока.

Я попрощался с ним.

Уже в Риме, часов в девять утра и все еще в постели, я снова позвонил Максуэллу. Он сказал, что Нью-Йорк просит поподробней осветить жизнь Сетти в Италии, и спросил, не могу ли я чем помочь. А почему бы ему самому не поехать в Неаполь, предложил я.

– Я-то не прочь, – заявил он, – только Джины сегодня нет. Она занимается тряпками на квартире Хелен. Как же я уйду из офиса, тут ведь даже на звонки отвечать некому.

– Разве она не на работе?

– Она отпросилась на день. Часов в десять она будет на квартире Хелен. Она сказала, старик хочет, чтобы квартиру поскорее освободили.

– Да, такие он дал указания. Ну что ж. Я съезжу туда и пришлю ее. Тогда ты сможешь уехать.

– А я думал, тебе самому захочется вести этот материал, – проговорил Максуэлл. – Такой сенсации уж сколько лет не было.

– Раз ты сменяешь меня в римском корпункте, теперь это твой материал. Джину я привезу к половине двенадцатого, а в два есть рейс на Неаполь. Забронируй-ка себе билет.

Он сказал, что так и сделает.

Я вылез из постели, принял душ, побрился и оделся. Потом спустился к гаражу, добрался до квартиры Хелен и позвонил. Дверь открыла Джина.

– Ба! Привет, Эд. – Она улыбнулась какой-то неуверенной улыбкой.

– Привет, – ответил я и, проходя за нею в гостиную, продолжал: – Ну, как тут дела?

– Я укладываюсь. Тут еще на полчаса работы.

– Все забирают?

– Да. – Она села на подлокотник кресла и посмотрела на меня. – Что происходит, Эд?

Я опустился в кресло.

– Много чего. – Я рассказал ей о захвате Сетти. – Максуэлл хочет поехать в Неаполь. Он ждет тебя, чтобы ты его сменила. Ты, пожалуй, иди, Джина. Я тут сам управлюсь.

– Ему придется лететь двухчасовым, так что время еще есть, – твердо заявила Джина. – Эд, откуда ты узнал, что Сетти на этой вилле?

Я посмотрел на нее.

– Зачем тебе это?

– Я тебя спрашиваю, Эд, – сказала она. – Просто невероятно. Сетти ищет вся полиция, а находишь его ты. Как ты узнал, что он там? Не я, так кто-то другой непременно тебя спросит.

Ее довод был не лишен смысла. Сейчас, когда она задала этот вопрос, я удивился, что его мне не задал Гранди.

– Пожалуй, ты права, – признался я. – Это долгая история.

– Я хочу ее выслушать. Ты намеренно чурался меня. Пожалуйста, не надо отрицать. Ты избегал меня. Ты ведь тоже втянут в это дело, правда? Ты знал, что она назвалась миссис Шеррард. Где-то что-то не так. Ты должен рассказать мне.

– Тебе совсем необязательно впутываться в это дело, – возразил я. – Не задавай мне вопросов. Хелен убили. Не я ее убил, но полиция считает, что я. Ты должна понимать, что я не могу ничего тебе рассказывать, не впутывая и тебя.

Ее ручки сжались в кулаки.

– А мне все равно! – воскликнула она. – Я хочу знать. Ну пожалуйста, Эд! В какую ты попал беду?

– В страшную беду. Но я не могу рассказать тебе подробностей. Не лезь ты в это дело, Джина.

– Эта девушка что-нибудь для тебя значила?

Я заколебался:

– Одно время я думал, что да. Пока не узнал, какая она на самом деле… Наверное, я вел себя, как…

– Не надо. Я все понимаю. Расскажи мне, что произошло, Эд.

– Забудь об этом, ладно? – Я встал и прошел к окну. – Я сам подставил себя под удар, а теперь будь что будет.

– Ты боишься, что узнает синьор Чалмерс?

– Страх я уже преодолел. Он предложил мне иностранный отдел. А когда он узнает, что я замышлял, отдела мне не видать.

– Ты уедешь из Рима?

– Была такая мысль, но теперь, похоже, я вообще останусь без работы.

Она молчала, и я повернулся и посмотрел на нее. Она побледнела, глаза наполнились непролившимися слезами.

– Не надо, Джина. Не конец же света.

– Для тебя-то, может, и нет.

За все время, что я ее знал, до меня впервые дошло, что она для меня значит. Я подошел к ней и, обхватив за талию, притянул к себе.

– Да, я попал в страшную переделку. И все по глупости. Но ты не должна лезть в это дело. Будешь слишком много знать – тебе могут пришить соучастие.

– Ради Бога, Эд, – сказала она, уже плача. – Неужели ты думаешь, меня это волнует? Меня волнуешь ты.

Я прижал ее к себе. Так мы простояли довольно долго, потом я оттолкнул ее.

– Нет, так нельзя, – произнес я. – Я, вероятно, потерял голову, иначе бы не стал бегать за этой вертихвосткой. Теперь придется за все расплачиваться. Оставь меня, Джина, прошу тебя.

Она взъерошила мне волосы.

– Я ведь могу помочь тебе, я в этом уверена. Ты хочешь, чтобы я тебе помогла?

– Я хочу, чтобы ты не лезла в это дело.

– Эд, ты любишь меня хоть немного? Неужели я для тебя ничего не значу?

– Еще как значишь. Долго мне понадобилось, чтобы узнать это, правда? Но это к делу не относится. Только если мне крупно повезет, я сумею избежать наказания. Карлотти, можно сказать, убежден, что я и есть тот парень, которого он ищет.

– Неужели ты не расскажешь мне, что же на самом деле произошло? С самого начала?

И я сел и все ей рассказал от начала до конца, ничего не скрывая. Она сидела и слушала с полуоткрытым ртом.

– Ах, милый, сколько же ты настрадался!

– Да уж куда больше, но ведь я сам напросился. Если бы мне только удалось доказать, что Хелен убил Карло, я был бы чист. Только я не вижу, как это сделать.

– Расскажи все Карлотти, как только что рассказал мне. Он поймет. Расскажи ему все.

Я покачал головой:

– Слишком уж много улик против меня. Раньше надо было рассказывать. Он просто решит, что у меня не выдержали нервы и я пытаюсь выпутаться. Он меня арестует, и тогда мне не добраться до Карло. Если возможно, мне надо разделаться с Карло самому.

– Нет, Эд, прошу тебя. Ты должен рассказать все Карлотти. Я уверена, это единственное, что нужно сделать.

– Я подумаю. Но пока не собираюсь ничего ему говорить.

– Эд! – вскакивая на ноги, воскликнула Джина. – Я вдруг вспомнила. Вчера, пока я тут работала, почтальон принес картонку с кинопленкой, адресованную Хелен.

Я уставился на нее:

– Картонка с пленкой?!

– Да. Она, должно быть, отправляла ее проявить.

Я осознал, что сердце у меня больно забилось.

– Она у тебя?

Джина открыла сумочку и вытащила желтую картонку.

– Возможно, это пленка, отснятая в Сорренто, – предположила Джина, протягивая мне картонку.

Я протянул за ней руку, и тут дверь резко отворилась. Мы оба быстро повернулись.

В дверях стоял Карло, полураскрыв толстые губы в улыбке.

– Дай-ка ее сюда, – потребовал он. – Я уж сколько дней жду, когда появится эта хреновина. Дай ее сюда.

Реакция у Джины сработала гораздо быстрее, чем у меня. Увидев Карло, она, вероятно, сразу же узнала его по моему описанию. Она швырнула картонку в сумочку и была уже на ногах, когда Карло добрался только до середины гостиной. Потом повернулась на каблуках и метнулась к двери спальни.

Оскалившись, Карло прыгнул и хотел ухватить ее своими толстыми пальцами. Я мгновенно подставил ему ногу, и он растянулся на полу, успев, однако, вцепиться Джине в блузку. Джина резко дернулась, тонкая материя порвалась на плече, и Джина, даже не попытавшись побежать более длинным путем к выходу, влетела в спальню и хлопнула дверью. Я слышал, как повернулся ключ в замке.

Квартира находилась на пятом этаже. Убежать из спальни было невозможно, но дверь по крайней мере была прочная – попробуй сломай. Эта мысль пронеслась у меня в голове, когда я встал с кресла, в котором сидел.

Карло, ругаясь, все еще лежал на полу. Я не совершил ошибки и не сцепился с ним, а метнулся к камину и схватил увесистую кочергу. Когда я повернулся, он уже был на ногах.

Мы стояли лицом друг к другу.

Он пригнулся и вытянул ручищи со скрюченными пальцами: ни дать ни взять выходец из джунглей.

– Ну, падла двурушная, – тихо процедил он, – сейчас ты у меня получишь.

Я ждал. Он медленно пошел вперед, беря чуть влево от меня, злобные черные глаза были сосредоточенно-внимательны. Я слегка повернулся, держа кочергу наготове. Я знал, что остановить его можно только хорошим ударом по голове.

Но я недооценил его резвости. Я знал, что он проворен, но насколько именно, я понял, только когда он резко бросился мне в ноги. Он врезался мне плечом в бедро, а кочерга, не попав по голове, опустилась ему на лопатки. Мне показалось, на меня обрушился дом. Мы с таким грохотом повалились на пол, что задрожала вся комната.

Я бросил кочергу и заехал ему кулаком по морде. Особой силы вложить в этот удар мне не удалось, и голова его откинулась назад. Я нанес еще один удар, метя в горло, но он резко дернулся, и удар своей цели не достиг. Зато он оглушил меня страшным ударом в шею. Упершись ему в подбородок, я оттолкнул его от себя, а он нанес удар по голове, но я его парировал и пнул его ногой в грудь. Он ударился о кушетку, и та поехала по полу, сдвинув столик и торшер.

Я успел встать и подготовиться к его наскоку. Мы столкнулись, как пара дерущихся быков. Я врезал ему правой по челюсти, он ткнул меня под ребра.

Он попятился, лицо исказилось от ярости, зубы обнажились в страшном оскале. Я принял стойку и ждал.

Когда он пошел в атаку, я двинул левой ему в лицо, а сам отпрыгнул, и его ответный удар прошел у виска, а сам он проскочил вперед. Я нанес ему удар сбоку по голове, но попал слишком высоко, и он двинулся на меня, нанеся четыре коротких удара по груди, отчего у меня отшибло дух. Я оторвался от него, заскочил за кресло, а когда он снова пошел на меня, двинул кресло на него.

Я понимал, что, обмениваясь с ним ударами, я ничего не добьюсь, – он гораздо сильнее меня. Он бил, как паровой молот, и каждый раз, когда удар достигал цели, я становился все слабее.

Я попятился. Он снова пошел на меня, из разбитой губы стекала на подбородок струйка крови. Я двинул левой и попал ему по носу, но это его не остановило, и он нанес удар сбоку, кулак прошел у меня над плечом и врезался в ухо. Удар вышел страшный, и я почувствовал, что у меня подкашиваются ноги. Я вскинул руки, чтобы прикрыть челюсть, получил еще один удар по корпусу и упал. Я приготовился к тому, что он прикончит меня, но ему не терпелось поскорее добраться до Джины. Он метнулся через комнату и с лету пнул в дверь спальни ногой… Удар пришелся на замок. Дверь треснула, но замок устоял.

Из комнаты донесся звон разбитого стекла, и Джина что было мочи закричала в окно. Уж и не знаю как, но я встал на ноги. Они у меня были будто ватные. Пошатываясь и спотыкаясь, я пошел к нему и, как раз когда он изготовился снова ударить по замку, обхватил его за шею и потащил назад. Но это было все равно что пытаться удержать дикую кошку, ведь он был гораздо сильнее меня. Он отвел мою руку, ткнул меня локтем, повернулся, и его пальцы сомкнулись у меня на горле. Я сунул руку ему под подбородок и стал давить. Мы долго оставались в равновесии: его пальцы впивались мне в глотку, а моя рука гнула его голову назад. Ему было больнее, чем мне, и он сдался, откинулся назад и уже встал на ноги, а я еще стоял на коленях.

Он размахнулся и нанес удар. Я видел его, этот удар, но увернуться от него уже не мог. У меня искры посыпались из глаз, и я упал.

Пришел я в себя секунды через три-четыре. В чувство меня привел треск открывавшейся двери спальни. Я услышал дикий крик и понял, что Карло добрался до Джины. Я с трудом встал. На полу рядом со мной валялась кочерга. Мои пальцы сжали ее ручку. Я проковылял в спальню.

Джина лежала поперек кровати, а Карло стоял над ней на коленях, душа ее своей лапищей за горло, и кричал:

– Где она? Отдай ее мне!

Я взмахнул кочергой. Он полуповернулся, но опоздал на какую-то долю секунды. Удар пришелся по макушке. Рука соскользнула с горла Джины, он сполз набок. Я ударил его снова. Он растянулся на полу. Отбросив кочергу, я переступил через него и склонился над Джиной:

– Тебе не больно?

Лицо у нее было белое, она подняла глаза и попыталась улыбнуться.

– Картонка у меня, Эд, – сказала она и, повернув голову, заплакала.

– Что тут происходит? – спросил чей-то голос от двери.

Я бросил взгляд через плечо. В дверях стояли двое полицейских, один с пистолетом в руке.

– В данный момент ничего особенного, – ответил я, стараясь держаться прямо. – Этот парень вломился сюда и устроил драку. Я – Эд Досон из «Вестерн телегрэм». Лейтенант Карлотти меня знает.

При упоминании Карлотти лица полисменов просветлели.

– Вы хотите предъявить этому человеку обвинение?

– Да еще какое. А пока уберите его отсюда, ладно? Я наведу тут порядок и приду в управление.

Один из полицейских склонился над Карло, схватил его за воротник и поднял.

Я уже усвоил, как опасно подходить к Карло слишком близко, и уже хотел было крикнуть и предупредить полицейского, но не успел. Карло ожил. Его правая дернулась, и полицейский получил удар по челюсти, от которого он налетел на другого полисмена. Карло встал на ноги, дал мне наотмашь по лицу, и я распластался на кровати, а сам он бросился вон из комнаты.

Полицейский с пистолетом в руке обрел устойчивость, развернулся, поднял пистолет и выстрелил. Я видел, как Карло пошатнулся, но он уже добрался до входной двери, когда полицейский выстрелил снова. Карло упал на четвереньки и повернул голову. Его лицо являло собой дикую маску боли и ярости. Каким-то образом он заставил себя подняться, сделал три неуверенных шага на лестничную площадку и остановился, пошатываясь, у перил.

Полицейский не спеша направился к нему. Карло глянул мимо него на меня. Его лицо исказилось уродливым подобием улыбки, затем глаза закатились, а колени подкосились. Он опрокинулся назад и приземлился этажом ниже.

Минут сорок спустя я уже был дома, занимаясь синяками и шишками. Джину я отвез на ее квартиру и позвонил Максуэллу, чтобы он все отложил, пока я снова с ним не свяжусь. В полиции сказали, что Карло еще жив, но надежды для него нет никакой, в пределах часа он умрет. Его срочно отвезли в больницу.

Я как раз наклеивал пластырь на порез над глазом, когда в дверь позвонили. Это оказался Карлотти.

– Манкини просит вас, – заявил он. – Он вот-вот отойдет. У меня машина. Поедете?

Я последовал за ним к полицейской машине. По дороге в больницу Карлотти сказал:

– Вы, похоже, здорово проводите время. Гранди сообщил мне, что это вы навели его на Сетти.

– Так здорово, что дальше некуда.

Он посмотрел на меня задумчивым взглядом:

– После того как повидаетесь с Манкини, я хочу поговорить с вами.

Ну вот, начинается, подумал я и ответил, что я к его услугам. Мы долго молчали, а у самой больницы Карлотти сказал:

– Надеюсь, он еще жив. Когда я его оставил, он едва дышал.

Нас сразу же провели в отдельную палату, где под охраной двух детективов лежал Карло. Он был еще жив и, когда мы вошли, открыл глаза и одарил меня кривой улыбкой.

– Привет, корешок, – хрипло прошептал он. – Я ждал тебя.

– Я тебя слушаю, – произнес я, возвышаясь над ним.

– Пусть фараоны уйдут. Я хочу поговорить с тобой наедине.

– Будете говорить только в моем присутствии, – отрезал Карлотти.

Карло посмотрел на него:

– Не будь падлой. Если хочешь узнать, как умерла Хелен Чалмерс, ты уберешься отсюда и прихватишь с собой этих двух. Сначала я хочу потолковать со своим корешком. Потом будет кое-что и для тебя.

Карлотти заколебался и пожал плечами.

– Даю вам пять минут, – бросил он и, кивнув двум детективам, вышел. Они последовали за ним и закрыли дверь.

Карло поднял глаза на меня:

– Ты смелый, кореш. Мне нравится, как ты дерешься. Я сниму с тебя все обвинения. Я скажу, что это я убил Хелен. Теперь уж им все равно со мной ничего не сделать. Мне недолго осталось на этом свете. Если я возьму все на себя, ты сделаешь мне одно одолжение?

– Если это в моих силах.

– Уничтожь эту пленку, корешок. – По его телу пробежал спазм боли, и он закрыл глаза. Затем открыл их, улыбнулся страшной улыбкой. – Я совсем раскисаю, правда? Ты дашь мне слово, что никому не покажешь эту пленку? Для меня это важно, корешок.

– Вряд ли это зависит от меня, – отозвался я. – Если пленка имеет какое-то отношение к смерти Хелен, ее должна посмотреть полиция.

– Я скажу, что ее убил я. Дело закроют. – Каждое слово давалось Карло с трудом. – Посмотри пленку сам. Посмотришь – сразу поймешь, что я имею в виду. А когда посмотришь, уничтожь ее. Ты сделаешь это?

– Ну что ж. Если я удостоверюсь, что это не улика, я ее уничтожу.

– Ты даешь мне слово?

– Да, но я должен удостовериться, что это не улика.

Ему удалось улыбнуться:

– Тогда путь заходят. Я сделаю заявление на всю катушку.

– Пока, Карло. – Я сжал его руку.

– Пока, корешок. Я и не думал, что ты такой шустрый. Пусть заходят, да поскорей.

Я вышел и сказал Карлотти, что Манкини зовет его. Карлотти с двумя детективами зашел в палату и притворил за собой дверь. Я прошел по коридору к выходу и подождал Карлотти там.

Двадцать минут спустя он вышел.

– Умер, – сдержанно произнес он. – Что, если мы поедем к вам домой? Я хочу поговорить с вами.

Ну, по крайней мере он не вез меня в управление. Мы молча добрались до моего дома.

– Может, выпьете? – предложил я, как только мы оказались у меня в гостиной.

– Не откажусь, – кивнул Карлотти.

Поскольку мне было известно, что при исполнении он никогда не пьет, у меня сразу отлегло от сердца. Я налил вина ему, а себе виски, и мы сели.

– Ну вот, – заговорил он. – Манкини дал нам подписанное заявление, что это он убил синьорину Чалмерс. У меня есть основания полагать, что во время ее смерти вы тоже были на вилле. Вас опознали два свидетеля. Я бы хотел послушать ваше объяснение.

Я не колеблясь рассказал ему всю историю, ничего не утаивая. Я только не сказал, что это Джун Чалмерс наняла Сарти следить за Хелен. Я сказал, что, по-моему, клиентом Сарти был сам Чалмерс.

Карлотти слушал не прерывая. Когда я наконец закончил, он долго смотрел на меня, прежде чем сказать:

– По-моему, вы вели себя очень глупо, синьор.

– Вероятно, да, но на моем месте вы, я думаю, поступили бы точно так же. А теперь я, можно сказать, потерял новую работу. Ведь на дознании у коронера все это обязательно всплывет.

Карлотти почесал нос.

– Необязательно. Манкини заявил, что именно с ним синьорина собиралась провести месяц на вилле. Меня вполне устраивает эта версия. В конце концов, вы ведь сообщили нам информацию о Сетти, да и в прошлом всегда помогали. Я убежден, что вы рассказали мне правду, и я не понимаю, с какой стати вас наказывать. Манкини заявил, что застал синьорину, когда она снимала на пленку виллу Сетти. Очевидно, Сетти находился на веранде. Манкини понял, что пленка может быть использована для шантажа Сетти. Он отобрал у синьорины камеру и вырвал пленку. А чтобы проучить ее, он, по его словам, залепил ей пощечину. Она отскочила назад и сорвалась с утеса. Это объяснение устроит коронера, если я заявлю, что нас оно вполне удовлетворяет. Чего ради вы должны страдать из-за такой женщины? Постарайтесь только не настроить против себя синьора Чалмерса.

– Это не так просто, – произнес я. – Манкини мертв, и Сарти запросто может приняться шантажировать меня снова. Он ведь может сообщить Чалмерсу.

Карлотти улыбнулся ледяной улыбкой:

– Сарти пусть вас не волнует. Манкини сообщил нам достаточно улик, чтобы упрятать Сарти на несколько лет. Он уже арестован.

До меня вдруг дошло, что я вне подозрений. Я таки выбрался из переделки, из которой, как я полагал, нет выхода.

– Спасибо, лейтенант, – поблагодарил я. – Ну что ж, Чалмерсу я ничего не скажу. А вам уже недолго буду докучать. Если повезет, скоро уеду в Нью-Йорк.

Он встал:

– Вы мне не докучаете, синьор. Бывают времена, когда приятно сознавать, что ты в состоянии помочь своим друзьям.

После его ухода я вытащил из кармана картонку с пленкой и повертел в руках. Что же на ней такое? Почему Карло так хотелось заключить со мной сделку? Постоял и подумал, потом, вспомнив, что у Джузеппе Френци есть шестнадцати-миллиметровый проектор, позвонил ему и спросил, не одолжит ли он его мне на часок.

– Он установлен у меня на квартире, Эд, – ответил он. – Поезжай туда и пользуйся им на здоровье. Портье тебя впустит. Я по горло занят и освобожусь только поздно вечером, а то бы приехал и показал тебе, как он работает.

– Ничего, справлюсь. Спасибо, Джузеппе.

Полчаса спустя я уже вставил пленку Хелен в проектор на квартире у Френци. Я выключил свет и запустил фильм.

Снимать она, безусловно, умела. Виды Сорренто, появлявшиеся на экране, были первоклассные. После людной площади появилась вилла, затем вид с вершины утеса. Я так и подался вперед, жадно пожирая глазами экран, сердце у меня бешено колотилось. Затем вдруг пошли кадры с виллой Сетти, я едва различал двух человек на веранде. И вдруг возник крупный план. Сетти, легко узнаваемый, разговаривал с Карло, а мгновение спустя к ним подошла Майра. Значит, Карло сказал Карлотти правду. Он, вероятно, увидел Хелен на утесе, когда она снимала эти кадры, подкрался к ней сзади, выхватил камеру и наотмашь ударил ее по лицу, отчего она полетела вниз. Тогда почему же ему так хотелось, чтобы я никому не показывал эту пленку, раз уже сам все рассказал?

Ответом мне послужил следующий кадр. С веранды вид снова переместился к вершине утеса. Карло стоял спиной к камере, глядя в море. Вдруг он обернулся, и его смуглое, грубоватое лицо озарилось улыбкой. Камера переместилась в том направлении, куда он смотрел.

По тропинке шла какая-то девушка. Она помахала Карло. Он пошел ей навстречу, притянул к себе и поцеловал.

Этот кадр длился секунд двадцать. Я встал, вытаращившись на экран, не веря своим глазам.

В объятиях Карло была Джун Чалмерс.

Шервин Чалмерс прибыл в «Везувий» в пятницу перед дознанием. Мы с ним просовещались два часа. Я рассказал ему о Хелен и о ее жизни в Риме. Я дал ему прочитать некоторые донесения Сарти, изъяв из досье все, касающееся меня. Я сказал ему, что Карло Манкини и был человеком, известным как Дуглас Шеррард.

С сигарой в зубах и с совершенно бесстрастным лицом Чалмерс читал донесения. Когда закончил, то швырнул досье Сарти на стол, встал и прошел к окну.

– Вы хорошо поработали, Досон, – произнес он. – Можете представить, как меня это шокировало. Я и думать не думал, что у меня дочь, которая может себя так вести. Она получила по заслугам. Главное сейчас – попытаться сделать так, чтобы ничего не попало в газеты.

Я знал, что это тщетно, но промолчал.

– Я съезжу и потолкую с этим коронером, – продолжал Чалмерс. – Он должен все замять. Потолкую и с начальником полиции. Донесения сожгите. Ваша работа здесь закончена. Вы будете готовы вылететь со мной в Нью-Йорк после следствия?

– Мне придется сначала доделать кое-какие дела, господин Чалмерс, – сказал я. – Я могу быть в Нью-Йорке через неделю, в понедельник.

– Ну что ж. – Он отошел от окна. – Я доволен вами, Досон. Ублюдку повезло, что он умер. А сейчас я еду к коронеру.

Я не предложил сопровождать его. Я спустился с ним к «роллс-ройсу» и посмотрел, как он отъехал, а сам вернулся и попросил дежурного назвать госпоже Чалмерс мою фамилию. Он позвонил и сказал, что меня ждут.

Джун Чалмерс сидела у окна, глядя на залив. Когда я вошел в небольшую гостиную, она повернула голову и испытующе посмотрела на меня.

– Господин Чалмерс только что сообщил мне, что он мной доволен, – заговорил я, закрыв дверь и направляясь к ней. – Он хочет, чтобы я как можно скорее вернулся в Нью-Йорк и принял иностранный отдел.

– Поздравляю, господин Досон, – отозвалась она. – Но зачем сообщать об этом мне?

– Потому что мне нужно ваше одобрение.

Она подняла брови:

– Зачем это еще?

– По той очевидной причине, что, если вы не одобряете мое назначение, вы можете помешать мне получить его.

Она отвернулась, открыла сумочку, вытащила сигарету и, не успел я еще вытащить зажигалку, прикурила от своей.

– Я вас не понимаю. К служебным делам мужа я не имею никакого отношения.

– Поскольку вам известно, что я человек, которого называют Дугласом Шеррардом, мне страстно хочется узнать, не намерены ли вы сообщить об этом ему.

Я увидел, как ее руки сжались в кулаки.

– Я занимаюсь своими делами, господин Досон. Хелен для меня ничего не значила. Ее любовники меня не интересуют.

– Я не был ее любовником. Означает ли это, что вы ничего не собираетесь говорить мужу?

– Да.

Я вытащил из кармана картонку с пленкой:

– Уничтожьте это сами.

Она быстро повернулась, лицо у нее побледнело.

– Что вы имеете в виду? С какой стати я должна что-то уничтожать?

– Если не хотите, тогда я сделаю это сам. Карло просил меня избавиться от этой пленки, но я полагал, что для вас будет гораздо убедительней, если вы сделаете это собственноручно.

Она глубоко вздохнула.

– Значит, эта чертовка отсняла-таки еще одну пленку. – Она встала и заходила по комнате. – Вы видели, что там?

– Да. Карло велел мне просмотреть ее.

Она повернулась: лицо у нее было цвета старой слоновой кости, но она сумела улыбнуться.

– Выходит, теперь мы кое-что знаем друг о друге, господин Досон. Я вас выдавать не собираюсь. А вы меня?

Я снова предложил ей пленку:

– Уничтожить ее довольно трудно. Она почти не горит. Я бы разрезал ее на куски и спустил в унитаз.

Она взяла картонку.

– Спасибо. Весьма вам признательна. – Она села. – Муж говорит, Карло признался, что убил Хелен.

– Совершенно верно.

– Никто ее не убивал. Он заявил так, чтобы полиция прекратила расследование. Я полагаю, вы догадались, что мы были возлюбленными? – Она посмотрела на меня. – Я, по-моему, была единственным человеком на свете, с кем Карло обращался хорошо. Мы познакомились в Нью-Йорке, когда я пела в клубе. Я знала его задолго до того, как повстречала своего мужа. Я знала, что он груб, жесток и опасен, но в нем было и хорошее. Я сходила по нему с ума, писала ему письма, которые он хранил. Помните, Сетти избавился от Менотти? Карло сказал мне, что ему придется вернуться в Рим вместе с Сетти. Я думала, что больше никогда его не увижу. А тут Шервин Чалмерс влюбился в меня. Я вышла за него, потому что мне опротивело петь в дешевом ночном клубе и постоянно нуждаться. Я до сих пор об этом жалею, но это моя проблема, и она к делу не относится. – Она горько улыбнулась. – Как говорится, работа дерьмовая, зато зарплата высокая. Я одна из тех слабых и несчастных, которые не могут быть счастливы, когда у них мало денег, так что в данный момент я очень дорожу своим мужем. – Она помолчала, потом спросила: – Надеюсь, вам не тошно от всего этого? Мне самой иногда тошно.

Я промолчал.

– Вы знаете, что Хелен была возлюбленной Менотти, – продолжала она. – Карло узнал, что она наркоманка. Он сказал Сетти, что может добраться до Менотти с помощью Хелен. Сетти послал его обратно в Нью-Йорк. Я, как последняя дура, не могла удержаться от того, чтобы не повидать его, и Хелен увидела нас вместе. Когда Карло предложил ей продать Менотти, она согласилась. Пока они торговались о цене, она ходила к Карло на квартиру. Уж не знаю каким образом, но у нее в руках оказались четыре моих письма ему. Обнаружили мы это гораздо позже. За две тысячи долларов она впустила Карло в квартиру Менотти. Я хочу, чтобы вы поверили мне, что узнала я об этом только много недель спустя, когда повстречалась с Карло на вершине утеса, где умерла Хелен. Именно она мне и сказала.

– Вам необязательно все рассказывать, – произнес я. – Я только хочу узнать, как Хелен умерла.

– Без грязных подробностей все покажется бессмысленным, – возразила она. – Хелен принялась меня шантажировать. Она заявила, что у нее есть четыре моих письма к Карло и что, если я не буду выдавать ей по сто долларов в неделю, она передаст их отцу. Сто долларов в неделю я могла себе позволить и стала выплачивать ей. Я была уверена, что Хелен совершенно разложилась, и мне пришло в голову, что заставить ее вернуть мои письма Карло можно, только раздобыв что-нибудь компрометирующее ее. Когда она отправилась в Рим, я дала указание одному сыскному агентству следить за ней и посылать донесения мне. Узнав, что она сняла виллу на имя господина Шеррарда и собирается жить там с каким-то мужчиной, я решила: вот он, мой шанс. Я собиралась поехать туда, предстать перед ней и пригрозить, что расскажу все отцу, если она не отдаст мои письма. Мужу я сказала, что хочу сделать кое-какие покупки в Париже. Он ненавидит делать покупки, к тому же он был слишком занят. Он сказал, что потом присоединится ко мне. Из Парижа я поехала в Сорренто. Я отправилась на виллу, но Хелен там не оказалось. Ожидая ее, я пошла прогуляться у обрыва и столкнулась с Карло. Хелен, вероятно, тоже находилась где-то поблизости, невидимая нам, со своей камерой. Она, должно быть засняла нашу встречу. Это она на пленке?

– Здесь двадцатисекундный кадр вашей встречи, – пояснил я. – И этот кадр на последнем метре пленки. Скорее всего, Хелен вернулась на виллу, поставила новую пленку, опустила отснятую в почтовый ящик, что у въезда на виллу, а сама вернулась к вершине утеса в надежде отснять новые кадры.

– Да, вероятно, именно так все и произошло. Карло услышал стрекот камеры. Он догнал Хелен. Последовала ужасная сцена. Она сказала мне, что это Карло убил Менотти, грозилась сообщить в полицию. Она заявила, что засняла Сетти на веранде виллы, и если он не хочет, чтобы она передала пленку в полицию, ему придется заплатить за нее. Она прямо рвала и метала, как будто спятила. Карло залепил ей пощечину, хотел, чтобы она перестала визжать. Она выронила камеру, повернулась и побежала, и бежала до тех пор, пока не сорвалась с обрыва. Прямо жуть какая-то. Нет, это было не самоубийство, просто она не видела, куда идет. Она была как полоумная. Карло ее не убивал. Вы должны верить этому.

– Я верю. Карло вытащил пленку из камеры, но не догадался заглянуть в почтовый ящик?

– Мы о нем и не думали. Вернувшись в Неаполь, я никак не могла избавиться от мысли, что у нее где-нибудь могут оказаться и другие пленки, на которые она засняла нас. Когда Карло позвонил вечером, я велела ему сходить на виллу и уничтожить, от греха подальше, всю пленку, какую найдет. Наверное, в это время вы и были там. Он также сходил к ней на квартиру, нашел четыре письма, которые она украла, и уничтожил их. Я хочу, чтобы вы верили мне, господин Досон: я и понятия не имела, что он пытался инкриминировать ее смерть вам. Я хочу, чтобы вы верили этому. Он всегда был добр ко мне, но я знаю и то, что в нем была гнильца. Тут я ничего не могла поделать. Я его, к несчастью, полюбила.

Она замолчала, глядя в окно. Пауза вышла долгая.

– Спасибо вам за откровенность, – заговорил я. – Могу представить, в какой вы оказались переделке. – Я встал. – Избавьтесь от этой пленки. Не знаю, что выйдет с дознанием. Ваш муж пытается все замять, и ему, скорей всего, это удастся. Ну а за меня можете не волноваться.

И Чалмерс действительно все уладил. Вердикт вынесли такой: предумышленное убийство со стороны Тони Амандо, известного под именем Карло Манкини. Журналистам порекомендовали умерить пыл и особенно не усердствовать. Карлотти был вежлив и отвечал уклончиво. Все дело испарилось как дым.

Джун Чалмерс в Неаполе я больше не видел. Они с мужем улетели сразу же после дознания, а я вернулся в Рим.

Я сразу же пошел в редакцию и застал Джину одну.

– Все кончено, и мне ничего не грозит. В воскресенье я вылетаю в Нью-Йорк.

Она попыталась улыбнуться:

– Именно этого ты и хотел, правда?

– Да, но при условии, что полечу не один, – ответил я.

Ее глаза засверкали.

– Полетишь со мной?

Она вскочила:

– О да, милый! Да, да, да!

Я поцеловал ее, когда вошел Максуэлл.

Я махнул ему, чтобы он проходил в свой кабинет.

– Не видишь, что ли, мы заняты, – бросил я и еще крепче обнял Джину.

1

Барбакан — оборонительное сооружение в виде ловушки между наружными и внутренними стенами крепости или замка. Подобные сооружения встречаются в русских северных монастырях и кремлях и называются захаб или кожух. (Здесь и далее прим. пер.)

2

Имеются в виду призы, стоящие на нижней полке в тире.

3

Янус — древнее италийское божество, бог света и солнца, открывающий небесные ворота и выпускающий на землю день. Изображался с двумя лицами, одно — обращено в прошлое, другое — в будущее.

4

Облатка — лепешка для причащения, согласно протестантскому и католическому обряду.

5

А к с в и т — норвежская водка.

6

День конституции, национальный праздник Норвегии

7

Ф е н р и с у д в в е н — персонаж скандинавской мифологии, сын злого бога Локи. Является символом всепоглощающего неумолимого времени.

8

Область на юго–западе Норвегии

9

Западная Норвегия.

10

Историю Хагбарта из Норвегии (англ.).

11

П. Фюрюботн — один из лидеров Коммунистической партии Норвегии в 20 — 40–е годы.

12

Ульвен — от норв. ulven — волк.

13

Имеются в виду события в небольшом городке Коффевилле, когда банда грабителей захватила здания двух местных банков. В перестрелке с полицией эти четверо бандитов были убиты.

14

Ежедневная газета, выходящая в Бергене.

15

Женский фронт — женская организация в Норвегии, существует с 1972 года.

16

Монтгомери Клифт — американский киноактер (1921–1966).

17

Hesten — лошадь (норв.).

18

Рудольф Нильсен — норвежский поэт (1901 — 1929).

19

Хопалонг Кассиди — герой «ковбойских» романов телевизионной серии и мультфильмов.

20

Рой Роджерс — популярный герой американской литературы.

21

Шетландский Ларсен — псевдоним, настоящее имя — Ларсен Лейф Андреас — морской офицер, герой норвежского Сопротивления в годы второй мировой войны.

22

Рудольф Валентино — американский киноактер итальянского происхождения, создатель популярного в 20–е годы образа романтического возлюбленного.

23

«Время уходит» (англ.).

24

Фамильярное обращение к незнакомцу, употребляемое в США.

Content

Зарубежный детектив (1989)

Анна Бауэрова Смерть и семь немых свидетелей

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Гуннар Столесен Ночью все волки серы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

29

30

31

33

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

Джеймс Хэдли Чейз «Ты только отыщи его...»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

1